Кровь Серебряного Народа [Алексей Викторович Вязовский] (fb2) читать онлайн

Кровь Серебряного Народа

Глава 1

Сознание всплыло медленно, с трудом, словно кто-то вытягивал меня из глубины, цепляя за волосы.

Первое, что я почувствовал, — это покачивание. Хоть и плавное, но слишком резкое для повозки или лодки и слишком мягкое для седла. Меня несут. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым ударом, а голова будто висела на последней жилке. Бам, бам — кровь в венах билась словно набатный колокол.

Я открыл глаза.

Небо над мной было неправильным. Не солнечным и ясным, а какой-то тусклый, выцветший диск болтался в жёлто-серой дымке. Светило… мало похожее на привычное солнце. Оно еле грело, как неисправная лампочка перед тем, как окончательно погаснуть.

Ресницы дрогнули, и перед моими глазами всё поплыло.

Сбоку мелькнуло движение. Стройная фигура в зелёном плаще с капюшоном, длинный лук за плечами, и шаг — такой лёгкий и пружинистый. На миг я увидел заострённое ухо. Эльфийское? Ухо было настолько чётким, что в голове что-то неприятно зазвенело.

Что за… где я вообще?..

Меня резко опустили вниз. Я охнул от боли, носилки глухо ударились о землю. На мгновение мир перестал двигаться, и это было почти счастье.

Изо рта вырвался хрип:

— Воды…

Звук получился какой-то чужой. Глубокий и низкий — и точно не мой. Я даже не был уверен, что губы сложили то слово, которое я пытался сказать. «Нен»?

Надо мной склонилось лицо. Морщинистое, как резьба по дереву. Всё в каких-то татуировках, чем-то напоминающих рунную вязь. Светлые волосы, перехваченные ремешком. И те же заострённые уши с тонкими волосками на кончиках. Зубы белые, губы тонкие, сжатые словно в каком-то нервном спазме… Вроде не совсем старое лицо, но волосы седые. За спиной виднеется «рог» лука. Ничего непонятно.

Воин — странный сплав молодого и старика — заговорил со мной короткими рублеными фразами, от которых у меня в голове оседали только отдельные звуки. Ни одного знакомого слова, какая-то тарабарщина.

Я попробовал поднять руку. Получилось. Удивлённо посмотрел на свои пальцы. Длинные и тонкие, и… чужие! Кисть, которую я точно никогда в жизни не видел. Перевернул руку. Странные мозоли. Картинка опять раздвоилась и «поплыла».

«Не моя рука», — успел подумать я, когда боль рванула в голову. Я инстинктивно коснулся лба. Под пальцами оказалась влажная тёплая ткань. Повязка? Пропитанная чем-то липким. Кровью?

И тут меня вывернуло.

Старик успел подставить тряпку и придержал меня сильной рукой за плечо. Меня рвало долго и мучительно, до судорог. Сначала ничтожными остатками пищи из желудка, потом пустотой. Когда отпустило, у меня дрожали руки, будто после лихорадки. «Старик» ловко отодвинул загрязнённую тряпку и бросил её кому-то. А потом откинул край повязки на моём лбу.

Я почувствовал, как что-то липкое тянется за тканью, как свежая кровь сочится наружу. Жжёт! «Старик» прищурился и осмотрел рану. Я видел только обрывки его движений, смазанные, как в плохом сне.

Ушастый взял в руки миску с водой, и в воздухе запахло травами. Мягкая влажная ткань осторожно коснулась кожи. Похоже, у меня на лбу смывали кровь. Я стиснул зубы, не давая себе заорать от боли.

Кто-то, наконец-то, подал воду. Мне прижали к губам кружку, и я пил жадно, захлёбываясь, потому что горло, несмотря на блевотину, будто высохло до состояния камня.

— Достаточно, молодой господин, — сказал старик. Потом тяжело вздохнул, будто сожалея о чём-то.

Молодой господин?

Слова ударили по сознанию. Я их почему-то понял не ушами, а где-то глубже, всем своим нутром. Будто внутри кто-то дёрнулся, удивившись не меньше моего.

Я скосил глаза. Такие же ушастые фигуры с татуированными лицами вокруг уже разжигали костры в неглубоких земляных ямах. Видимо, чтобы не было видно света издалека. Дым уходил по канавкам, словно его уводили специально. Вокруг одни уставшие, раненые в окровавленных повязках. Стояло несколько носилок с телами. Позы у всех странные — как будто не верили, что дошли живыми.

Я снова закрыл глаза. И тут же провалился куда-то в другое место.

* * *

Я еду по давно проторенному маршруту. Подо мной вороной конь со знакомой поступью копыт. Шаг, как всегда, мягкий и уверенный. Сзади цепочка туристов, смеются, щёлкают камерами-зеркалками. Кто-то по-русски говорит:

— … говорю же, тема козырная. Если американцы приедут, им главное дать «почувствовать дух степи». А мы им тут и юрты, и костёр, и ночёвку под звёздами…

— Ага, и тайные тропы Чингисхана, как изюминку тура.

— Кстати, вот здесь, за гребнем, как раз и проходил отряд Субэдэя… Говорят, закопали огромный клад. Золото, алмазы…

Позади меня все дружно рассмеялись.

Я оглядываюсь. Всё кругом такое родное. Монголия. Маршрут, который я водил десятки раз — знакомые переломы холмов, выгоревшая трава, тянущаяся до горизонта, сизые полосы далёких гор. Ветер несёт сухой запах полыни, и мой конь, чуя его, переступает мягко и уверенно, ведь он действительно знает здесь каждую тропу.

Один из сопровождающих джипов, старенький «Патрол», неторопливо ехал позади колонны всадников, поднимая лёгкое облако пыли. Вроде бы всё шло, как всегда.

И вдруг, как это обычно бывает в степи, внезапно без всякого предупреждения движение колонны сломалось.

Сначала это был звук, едва заметный. Потом послышалось короткое «хрррк» — и мотор «Патрола» заглох. Машина, потеряв скорость, качнулась вперёд и осторожно остановилась боком у подножия каменистого уступа.

— Да что там опять? — пробормотал я, разворачивая коня. — Мы же только вчера ему форсунки чистили…

Пока туристы недоумённо переглядывались, второй джип уже останавливался рядом. Двое водителей быстро обсуждали что-то, жестикулируя, потом один из них вытащил буксировочный трос.

Всё выглядело настолько рутинным, что даже раздражения не вызывало.

Обычная степная работа: достать трос, зацепить, натянуть, дёрнуть машину — и поехали дальше.

Я подъехал ближе, собираясь помочь или хотя бы контролировать процесс. Конь подо мной вскинул голову, почуяв, что впереди что-то происходит, но тревоги я в этом движении не увидел.

Парни тем временем уже закрепили трос между машинами. Один махнул другому, чтобы тот начинал тянуть. Я поморщился, наблюдая эту картину. Угол был не самый удачный, и, если трос пойдёт рывком, его лучше бы поправить, но… ну сколько раз мы делали это раньше? Десятки раз.

Второй джип дал газу, колёса слегка пробуксовали на камнях, корпус дрогнул, будто собирался рвануть вперёд…

Трос натянулся.

И всё сорвалось в долю секунды. Раздался резкий хлопок, короткий и злой, словно хлыст рассёк воздух. Я не успел даже понять, откуда звук. Только увидел, как кусок троса, разорвавшись, летит обратно, описывая широкую, смертоносную дугу.

В следующий миг он ударил меня в лицо, и мир взорвался белым светом.

Я почувствовал удар как внезапное исчезновение всего: дыхания, зрения, равновесия. Будто меня кто-то выключил одним движением. Конь подо мной шарахнулся в сторону, земля ушла из-под ног, и я, не чувствуя собственного тела, падал куда-то вниз, в густую, вязкую пустоту.

Последнее, что мелькнуло в сознании, — сухой вкус пыли на языке и мысль, странно спокойная среди хаоса: «Не так уж и плохо… если это конец».

И затем — тьма. Глубокая, как бездонный колодец.

* * *

Я снова открыл глаза. И даже не удивился. Я в лесном лагере. Запах крови. Дым в канавках. Тусклое светило. Странные эльфы с татуировками.

Точно! Военный лагерь — вот что это такое! Вон уже начали еду в котлах готовить, ходит по периметру стража.

«Старик» стоит надо мной и постоянно повторяет что-то на своём языке.

Я попытался с трудом сосредоточиться на его голосе и тембре. Так легче цепляться за реальность. Вдох. Выдох. Липкий привкус желудочного сока во рту и горечь слегка прояснили мне сознание.

Я открыл рот и сам не знаю, на каком языке сейчас прозвучу.

— Я… жив? — спросил я по-русски.

Эльф застыл. В глазах мелькнула растерянность. Он повторил слово, которое я не понимал. И вдруг… внутри меня будто открыли кран, и кто-то сказал на его языке чужим уверенным голосом. И я понял каждое слово:

— Эригон, что с вами⁈

— Кто⁈ — уже на языке эльфа ответил я.

— Эригон. Сын Илидора.

Эльф на автомате бросил взгляд на соседние носилки. Закрытые плащом. И под ним явно кто-то лежал.

— Боритесь! Вы не должны умирать сейчас.

Я выдохнул медленно, чувствуя, как две памяти, два сознания — моя и… его, Эригона? — сталкиваются, пытаясь понять, кому теперь принадлежит это тело.

Всё-таки я жив⁈

И у меня, похоже, есть какие-то дела в этом странном мире. И странное яростное чувство жажды мести, которое я почему-то ощущаю так же остро, как боль от раны на лбу.

* * *

Я какое-то время просто лежал, глядя в тусклый свет над собой, пока мир не перестал кружиться. Но кружиться он перестал только снаружи — внутри всё продолжало вращаться, сталкиваться и ломаться.

Я — я?

Или… кто-то другой?

Стоило мне закрыть глаза, как в голове вспыхивали то обрывки старого туристического маршрута и крик туристов, то резкий запах горелой древесной смолы… и вдруг — влажный, сладковатый аромат плодов Элларии, которых я никогда в жизни не пробовал, но точно знал, какой у них вкус. Такое знание не может взяться из воздуха. Оно принадлежало не мне.

Эригон. Что-то греческое тут слышится…

Я дёрнулся, словно от удара. Тошнота ухнула обратно, выступил холодный пот.

— Да что у меня с головой?.. — прошептал я, чувствуя, как шрам на лбу будто оживает, пульсирует.

Чужие воспоминания обрушивались, будто кто-то медленно переворачивал страницы книги. Я видел себя будто со стороны. Высокие двери большого зала, мрачный король Серебролесья в родовых доспехах, холодный взгляд серых глаз. Мы с отцом стояли перед ним на коленях. Я. Но не я.

И всё знание этого тела говорило: этот король презирал нас.

Пока нас вели к трону, снаружи, за воротами замка, оставалось наше войско. Нет… то, что раньше называли войском. Уставшие и измождённые лица эльфов, чьи доспехи потеряли блеск, как и глаза. Они шли туда, куда мы их привели. За едой. За шансом не умереть по весне.

Голод.

Сердце — моё? его? — болезненно сжалось.

Я чувствовал не просто воспоминания. Я чувствовал эмоции — стыд и унижение.

Вспышка. Тронный зал повелителя Серебролесья. Мы с отцом стоим, как просители.

А этот высокомерный ублюдок улыбался так, словно смаковал каждую секунду нашего позора. «Передадите мне Сердце Леса и получите зерно. Или умрёте».

Я почувствовал, как щёки горят от унижения. А я — я человек — понимал, что этот эльф никогда никому не кланялся. И теперь приходится. Ради своих.

Священная реликвия Митриима. Сердце Леса.

Что-то древнее. Что-то, что не должно было покидать города предков. Но отец Эригона отдал её. Потому что иначе его народ просто бы умер. Я вскрикнул, даже не заметив, как сорвался на звук. Несколько эльфов обернулись. «Старик» тут же оказался рядом, его тень закрыла мне свет.

Я поднял на него взгляд — и только теперь заметил, как смотрят на меня окружающие.

Не просто тревожно. Не просто с жалостью к раненому. Они явно ждали от меня решения. Хотя я вообще пока не помнил их имён, их лиц. Я сглотнул тугой комок в горле. Надо же что-то сказать?

— Я… — начал было, но язык споткнулся.

Как объяснить им, что я не тот, кого они несли домой? Что я понятия не имею, какие приказы они ждут? Что я не знаю ни традиций их народа, ни правил их войны? С кем она хоть?

«Старик» что-то сказал тихо, мягко — словно уговаривая не вставать. Но в его голосе я уловил другое. Он боялся за меня. Но ещё больше он боялся того, что будет, если я сейчас умру.

И тут по мне ударила следующая волна воспоминаний. Возвращение. Обоз.

Тяжёлые мешки, туго перевязанные верёвками. Зерно, сушёное мясо, целебные коренья, жизнь для тех, кто ждал нас в Митрииме. Мы шли через перевал медленно, слишком медленно — нас тормозили мулы. Эльфы знали, что гномы могут появиться внезапно. На этом перевале никто никогда не чувствовал себя в безопасности.

Рана на лбу опять вспыхнула огнём.

* * *

Воздух на перевале Павших Звёзд был колким, будто тут весна и не думала начинаться. Он обжигал лёгкие, пробирал до самых костей. Я шёл по краю колонны; поножи из лунного серебра тихо позвякивали о камни тропы. Под ногами скрипел щебень, перемешанный со снегом. Обоз с зерном — последний шанс Митриима. Символ надежды и… лёгкая добыча.

Беспокойство, тошнотворное и липкое, разливалось в разреженном воздухе. Я поправил лук за плечом, сплюнул вязкую слюну. Мне было страшно. Первый дальний выход, да ещё такой важный. Я поискал взглядом отца.

Илидор Светозарный шёл в центре колонны; его открытый шлем с перьями зимнего ястреба мелькал между повозками. Он был живым стержнем нашего отряда — неполной сотни лучников и мечников. Наша сила всегда была в скорости, меткости и изящном смертоносном танце клинков. Тонкие, как жалящие иглы, мечи-паризеи находили щель в любом доспехе, стрелы били глаз мухи на лету. Но здесь, на этой чёртовой круче, мы тянулись узкой нитью, готовой лопнуть. Это меня тревожило. И его тоже — судя по тому, что отец всё чаще посылал разведчиков во все стороны.

Я поднял голову. Над нами кружил белый орёл-карган, уже час или два, следуя за колонной. Говорили, что они не брезгуют падалью… Не хотелось бы стать его ужином. Я лишь успел опустить взгляд, когда резкий скрежет рассёк воздух.

По обе стороны от центра каравана, там, где стена ущелья казалась монолитной, каменные глыбы размером с повозку рухнули внутрь, обнажив чёрные зияющие пасти. Из них, как из развороченного муравейника, хлынули они.

Гномы.

Слабое здесь, на высоте, свечение Стяга вспыхнуло на их ростовых щитах, сбитых в сплошную стену, на кирасах, отлитых под бугристую мускулатуру каменных троллей, на глухих безликих шлемах с узкими прорезями.

Удар пришёлся в самое сердце колонны. Полсотни наших, включая Илидора, оказались мгновенно прижаты к скале.

— Бронебойные стрелы! — крикнул кто-то, и вопль подхватили те, кто был в голове и арьергарде, включая меня. Мы отбежали от основной свалки; лук ожил в моих руках. Тетива запела, и дождь чёрных стрел обрушился на железные фигуры.

И — ничего. Ни-че-го.

Стрелы отскакивали от щитов с сухим издевательским лязгом. На доспехах вспыхивали руны, одна за другой. Наконечники, впиваясь на полпальца в металл, замирали, дрожа древками.

А в каменной ловушке уже начиналась бойня.

До нас долетали только короткие команды Илидора и звон паризеев о щиты. Затем раздались чавкающие удары металла, входящего в плоть. И первый по-настоящему эльфийский крик — высокий, чистый, пронзительный, оборвавшийся на полувздохе. Секира гнома нашла свою первую жертву.

Я целился. Руки ходили ходуном от ужаса происходящего. Я видел, как десятник Лэриан, с которым мы росли, сделал безупречный выпад. Его клинок блеснул, нашёл стык между кирасой и наплечником. Но прежде, чем он вложил в удар остаток силы, огромный щит хлестнул его в бок. Раздался хруст. Лэриан отлетел к скале и остался лежать с вывернутой под неестественным углом шеей. Его красивое лицо, всегда готовое расплыться в улыбке, теперь смотрело на небо стеклянными глазами.

Ещё один. И ещё. Наши лёгкие воины метались в ловушке, как птицы в клетке, по которой методично бьют тяжёлым молотом. Их изящные финты были беспомощны перед сокрушительной мощью. Секира гнома, описав короткую дугу, срезала руку лучника вместе с луком. Молот обрушился на шлем — и голова под ним исчезла, расплющенная в кровавую кашу, брызнувшую на серые камни.

А я бешено вращал головой во все стороны и стрелял. Стрелял, пока пальцы не онемели, пока тетива не стала резать кожу перчатки.

Я видел отца. Он был в самом пекле. Его паризей мелькал, как молния, находя слабые места в защите. Один гном рухнул, получив клинок в щель забрала. Но вместо него пришли ещё двое. Илидор дрался как загнанный зверь с холодной яростью, которой я в нём раньше никогда не видел.

Но это лишь ненадолго отложило неизбежное. Железное кольцо сжималось. Тела моих сородичей, ещё недавно стройные, сильные, в изящных кольчугах, превращались в окровавленный мусор под тяжёлыми сапогами гномов. Воздух густел от запаха крови.

Отец отбил удар секиры, но его паризей не выдержал, и клинок лопнул у гарды. Он отскочил назад, спиной к холодной скале. Перед ним вырос гном, огромный даже для своего рода, со светящимися рунами на доспехах. В руках у него была двойная секира, тускло поблескивающая в сером свете Стяга.

Всё произошло в одно мгновение, растянувшееся для меня в вечность.

Гном сделал тяжёлый шаг, и его секира взметнулась для мощного горизонтального выпада. Отец, безоружный, попытался уклониться, но камень позади не оставил ему ни шанса.

Лезвие вошло в плоть с мягким хрустом. Оно прошло над рёбрами под серебряными чешуйками кольчуги и вышло сбоку, разрезав всё на своём пути.

Я забыл, как дышать. В этот миг все звуки исчезли.

Гном рывком выдернул секиру. И тогда… живот моего отца распахнулся. Кольчуга и поддоспешная рубаха разошлись, как занавес. Он поднял руки, подхватывая вываливающиеся внутренности — дымящиеся, синевато-розовые, блестящие слизью и кровью, свёрнутые в тугие кольца. Он смотрел на них с каким-то совершенно детским непониманием.

Лук выстрелил сам. Я не помню момента прицеливания. Стрела, словно ведомая ненавистью, нашла единственное уязвимое место — узкую щель в сочленении лат на шее гнома. Наконечник прошёл под горжетку, угодив глубоко.

Гном издал утробный звук, и его тело дрогнуло. Секира выскользнула из пальцев, звонко ударилась о камни. Он осел сперва на колени, а потом рухнул навзничь.

Но это уже не имело значения.

Илидор, всё ещё держа в руках собственные внутренности, медленно начал крениться на бок. В его взгляде не осталось ничего — только пустота уходящей жизни. Когда он рухнул на камни, он упал в лужу собственной крови.

В этот момент из меня вырвался крик. Это был явно не мой голос, а какой-то вой раненого зверя.

И тут я очнулся.

* * *

* * *

Глава 2

И сразу я чуть не задохнулся, хватая ртом воздух. Это была не просто память. Это была боль, от которой любой человек сошёл бы с ума.

Отец мёртв!

Я прижал руку к повязке, словно мог удержать там ту чужую, но теперь уже мою, боль. Постепенно в голове, если не всё, то многое устаканилось, я начал слышать, что происходит вокруг.

Сквозь шорохи листвы и звуки леса я прислушался к голосам.

Рядом беседовали двое.

Говорили негромко, так, как треплются у костра, когда рядом спят раненые. Я какое-то время лежал, не шевелясь, пока слова не начали складываться в смысл.

— Рилдар, ну ты же понимаешь, что, если бы Илидор не оттянул на себя главные силы гномов, нас бы здесь просто не было, — глухо сказал молодой голос. — Я видел, что у подгорных были арбалетчики.

— Мы их положили первыми, — отозвался Рилдар. Его тембр я уже узнавал безошибочно. — Но да, Илидор всех нас спас. Только ценой собственных кишок, вывернутых наружу. Видел?

Я хотел сказать, что тоже видел, но язык не послушался. Лежал тихо, только чуть приоткрыв веки. Надо мной ещё была ночь, серая, плотная, с редкими просветами между ветвями. Где-то в стороне тлели ямы-костры, дымили в землю.

— Если бы первый десяток не связал гномов боем, — напористо продолжил молодой, — мы бы не вытащили ни его, ни Эригона. И зачем он только кинулся на их строй?

Это же моё имя! Я вздрогнул, но, кажется, никто ничего не заметил.

— Молодой ещё, горячий, — вздохнул Рилдар. — Я сам его тащил сначала по камням, по крови. Он уже не дышал, а я всё равно думал: вдруг ещё успеем… Элларийским эликсиром залить, жгуты наложить. Думал, у него ещё какие-нибудь раны есть.

Он осёкся, и какое-то время слышно было только потрескивание углей.

— Эликсира всё равно не осталось, — тихо напомнил молодой. — Мы последние фиалы ещё на перевале выпили. Тем, кто уже на ногах не мог держаться. Жаль, они бы нам сейчас очень пригодились.

— А дойдут не все, — Рилдар чуть шевельнулся, по-стариковски крякнув. — Нас осталось четыре десятка. Из девятерых раненых, может, двух-трёх донесём до Митриима живыми. Остальные сгинут от горячки по дороге. Надо было целителя брать с собой. Но что уж теперь…

Я сжал пальцы в кулак, насколько позволяла слабость. Больше полусотни остались лежать на камнях перевала.

— И зерна почти не осталось, — глухо добавил молодой. — Из двадцати повозок вытащили три. Остальное гномы уволокли. Или в пропасть ушло вместе с мулами.

Повисла пауза.

— А в Митрииме, — сказал Рилдар, — считай, каждое зёрнышко по имени знают. Видел детей с северной стороны? Глаза как у стариков. Щёки впалые, кожа да кости. Они уже ели кору с деревьев в Элларийской роще, пока она ещё дышала. А теперь и рощи нет. Сердце из неё вырвали… ради этих самых мешков с зерном.

Перед глазами сами собой всплыли картинки, которых я вроде бы не видел, но помнил: город на склонах, ступени террас, по которым стекает вода; стены из плотной живой древесины, узкие улицы, по которым едва протиснутся двое плечом к плечу. И мёртвый оскал Элларийской рощи. Когда-то она светилась мягким зелёным светом, а теперь — чёрные кости ветвей, торчащие на фоне угасающего Стяга.

По этим улицам идут эльфы — худые, плечи опущены. Старики, прижимая к себе внуков, считают в ладони горсть сушёного корня. Женщины растирают в ступках последние семена, подмешивая к ним размолотую кору.

Илидор кланяется чужому королю. Вид этого поклона до сих пор мучил меня… Он отдаёт Сердце Леса — сияющий кристалл. Артефакт уже не мог оживить деревья Элларии, он давно перестал пульсировать и магии в нём почти не осталось, но он по-прежнему был символом вольного города. И он отдаёт его, ибо иначе дети в Митрииме не доживут до лета. Реликвия уходит в чужие руки, в Серебролесье. Взамен — обоз с зерном и провиантом. Шанс выжить.

Шанс, который гномы разрубили своими секирами.

Я лежал на спине и смотрел на тусклое местное небо. Звёздные скопления и какие-то спирали из целых созвездий совсем не походили на то ночное небо, к которому я давно привык, ночуя в степях Монголии. Вдали от городов небо всегда было красиво раскрашено тысячами звёзд, и я часто так лежал на стоянках, уставившись на мерцающие огоньки, и представлял, что где-то там, наверняка, есть и другие. И вот теперь я оказался среди этих других. И звёзды тут тоже были совсем другими.

Над кронами деревьев слева я даже увидел небольшую хвостатую комету, которая будто в стоп-кадре замерла, почти коснувшись края неба. Маленькую, почти игрушечную, с коротким, искрящимся хвостом. Она не летела — она просто стояла, словно её кто-то подвесил за невидимую нить. Я всматривался долго, ожидая движения, но комета будто решила подождать вместе со мной, зависнув на краю мира.

Небо. Звёзды. Другие, но всё равно не менее притягательные. Они завораживают и успокаивают. И всё это висело надо мной так тихо, так уверенно, что захотелось растаять в этом спокойствии.

Вот только разговор, который я по-прежнему слышал, покоя мне совсем не обещал.

— На Совете нас разорвут, — сказал десятник после долгой паузы. — Патриархи родов, Арваэлы… все. Придём без Сердца и без зерна. Без вождя. Они скажут, что мы во всём виноваты.

— Да, не должны!

— Ты недавно в десятниках, Силиас, не знаешь всего. Они всегда ищут, на кого свалить. Стражей рощи вон почти всех вырезали, обвинив в её гибели. А тут понятно, кто виноват. Илидор. Но он заплатил жизнью. Значит, и спроса нет.

— Они не посмеют говорить так про Илидора, — горячо выдохнул Силиас. — Он… он умер за них.

— Как раз потому и посмеют, — старик усмехнулся, но без радости. — Мёртвые не отвечают. Отвечать придётся живым. Эригону, — он чуть повернул голову в мою сторону, — и нам с тобой. Мы выжили, значит, мы и останемся крайними.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет. Это было похоже на ту самую панику, когда видишь, что гроза идёт к твоему лагерю, и понимаешь, что спрятаться негде. Гром гремит, молнии сверкают уже рядом.

— Вернуться в город для нас сейчас — это не просто прийти домой, — продолжил Рилдар. — Это пройти под сводами магистрата, где на тебя сверху посмотрят сотни глаз. Осиротевшие жёны воинов, голодные матери, дети, остатки тех самых жителей, что ещё недавно стояли в тени стволов Элларии и пели древние песни. И всем им нужен будет ответ: где зерно? где реликвия? почему их вождь лежит, накрытый с головой в походной плащ-накидке, а не идёт впереди отряда?

— Думаешь, нас не впустят в город? — спросил десятник, но в голосе его уже не было юношеской уверенности, только усталость.

— Впустят, — Рилдар чуть передвинулся, устраиваясь удобнее. — Некому больше стены защищать. Но встреча тёплой не будет. Кто-то захочет крови. Кто-то — власти. Я даже знаю, кто.

Он замолчал. Потом, словно бы вспомнив, добавил:

— Или мы вернём себе то, что у нас отняли, или Митрииму конец. Плодов Элларии больше не будет, роща умерла. Торговли из-за гномов и степняков тоже нет. Без зерна и без реликвии город долго не протянет.

Я лежал, глядя в темноту. Всё, что было до перевала, — чужая жизнь. Там я был проводником для туристов в Монголии, здесь — раненый эльф, за спиной которого покойный отец и полумёртвый город, а впереди — совет, голод и гномьи шахты, где сейчас из нашего зерна пекут хлеб.

Возвращение домой обещало быть куда страшнее любого перевала.

И я снова погрузился в сон.

* * *

Очередной раз я проснулся от того, что лес замолчал. Не сразу понял, что именно не так — ночь была вязкой, густой, и только угольки в земляных ямах тлели красными точками, почти не давая света. Никто не разговаривал. Не храпел. Не стонал. Слишком тихо!

Я уже хотел позвать Рилдара, когда чья-то ладонь легла мне на рот. Пахло дымом, травами и старой кожей.

— Тише, молодой господин, — шепнул он мне в самое ухо. — Они близко.

Я дёрнулся, но он держал крепко. Другой рукой старик уже стягивал с меня одеяло, ловко подхватывая тело с носилок.

— Гномы? — выдохнул я, когда его пальцы отпустили мой рот.

— Кто же ещё, — так же тихо ответил Рилдар. — Подгорные ублюдки. Ну ничего, теперь посчитаемся. Держитесь за меня. Хотя бы одной рукой.

Он потащил меня в сторону от лагеря. Земля под нами шуршала сырой подстилкой из прелых листьев, где-то треснула ветка, выдала трель ночная птица. Я пытался помочь «старику», но получалось плохо. Еле переставлял ноги.

Мы остановились только тогда, когда лагерь остался позади. Рилдар мягко опустил меня в густые кусты и нагнулся ко мне так близко, что я увидел каждую морщину на его лице.

— Не двигайтесь, молодой господин, — сказал он, уже не шёпотом, но всё равно глухо. — Что бы ни услышали. Понятно?

— Да я и не могу…

— Ох, как мы сейчас с кем-то посчитаемся, — «старик» хищно улыбнулся.

Он разжал кулак. На его ладони лежала небольшая шишка, с серебристыми чешуйками.

— Что это? — спросил я, приваливаясь к стволу дерева.

— Подарок старых войн, — Рилдар погладил шишку большим пальцем. — Последний. Больше таких нет. Так что пусть Стяг будет свидетелем: мы не зря его потратим. Жаль, на камнях он бы не сработал. А то бы использовал на перевале.

В какой-то момент, когда лунный свет пробился сквозь рваные облака, я увидел их. Сначала тени, затем тяжёлые, коренастые фигуры, выплывающие из чащи. Их доспехи, казалось, поглощали свет, делая их ещё более зловещими. Сотня. Может, чуть меньше. Они двигались бесшумно для своих размеров, но земля под их сапогами всё равно слегка гудела. Впереди рвался с поводка рыжий пёс. Он водил носом, скулил.

Передовой отряд гномов, увидев угли костров, издал клич «Кхаз-ан-гард!», ворвался в лагерь. Я видел, как они налетели на брошенные носилки, но те были пусты. Лишь мешки, набитые листьями, придавали им объём. Один из гномов с рыком сбросил плащ с ближайшего «тела», и в тусклом свете обнажился холм сухой листвы.

Послышалось рычание, затем другой гном — судя по рогам на его шлеме, командир — поднял свой топор.

— Искать! — крикнул он. Гномы засуетились, беспорядочно осматривая лагерь.

И в этот момент Рилдар начал действовать. Он кинул «шишку» прямо в центр нападавших.

Она приземлилась в центре лагеря, между мечущимися гномами. Секунда тишины, затем — ослепительная вспышка. Свет был таким ярким, таким внезапным, что даже я, находясь на расстоянии, на мгновение зажмурился, а в глазах поплыли белые пятна. Через закрытые веки я всё ещё ощущал остаточную боль в сетчатке.

Громогласный рёв боли прокатился по поляне. Гномы, застигнутые врасплох, зашатались. Некоторые упали на колени, прикрывая лица руками в латных рукавицах. Другие метались вслепую, налетая друг на друга, беспорядочно размахивая оружием. Они все превратились в хаотичную толпу.

И тут заговорил лес.

Справа, слева, из-за деревьев, из-за каждого куста, откуда только что не было ни звука, вырвался град стрел. Воздух наполнился свистом и лязгом.

Я видел, как большинство стрел с сухим треском ломались о стальные доспехи, отскакивая, не причинив вреда. То тут, то там вспыхивали руны, отражая удары. Но некоторые стрелы находили цель. Они впивались в незащищённые суставы, в щели забрал, в горжеты. Отряд гномов начал таять — они были живыми мишенями в звёздном свете.

Гномы начали беспорядочно пятиться, прикрываясь прямоугольными щитами. Они сформировали что-то вроде «черепахи», пытаясь отступить к спасительной темноте леса. Быстрые и ловкие эльфы, словно тени, перемещались по периметру, продолжая обстрел.

Наконец, с полсотни гномов, прикрывая друг друга, двинулись назад, таща за собой раненых и убитых. Земля хлюпала кровью под их сапогами. Некоторых товарищей они бросили. Не специально — скорее всего, не заметили в темноте. Оставили на поляне под сорок мёртвых тел и троих тяжелораненых, которые уже не могли двигаться.

Первым из-за деревьев появился Рилдар. За ним — Силиас. Короткие команды. Кто-то подошёл к упавшим гномам. Два коротких, глухих удара — и хрипы стихли.

Через несколько минут ко мне подошёл молодой лучник с перевязанной рукой.

— Молодой господин Эригон, — коротко кивнул он мне, словно и не было того, что я лежу беспомощно. — Нападение отбили.

— Потери? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается заранее.

Он отвёл взгляд.

— Трое, — тихо сказал лучник. — Двое самых тяжёлых были. Один… против троих не выстоял.

Я кивнул.

Он развернулся и исчез в листве.

Рилдар вернулся ко мне буквально через пару минут, поднял, осторожно переложил на носилки. Двое молодых эльфов взяли их. Мы двинулись прочь от поляны по ночному лесу.

«Надо отсюда быстрее уходить!» — пронеслось в моей голове, переплетаясь с чужим ликованием. Эта небольшая победа могла воодушевить воинов, но Рилдар торопился уйти как можно дальше, чтобы избежать ещё одного нападения.

* * *

Шли почти до самого рассвета, пока не нашли подходящее место для нового лагеря. Это была небольшая лощина, окружённая скалами, что позволяло выставить лишь пару дозоров и обеспечивало неплохую защиту. Разожгли костёр, поставили вариться кашу.

Меня осторожно опустили на сухой мох, укрыли плащом. Я чувствовал, как остатки адреналина уходят из тела, оставляя за собой лишь тягучую слабость.

Рядом, в небольшом углублении, которое скрывали камни, раздались глухие звуки. Я приподнял голову. Рилдар, Силиас и ещё пара эльфов склонились над фигурой, привязанной к дереву. Оказывается, эльфы взяли пленного. Косматого, с длинной бородой, завязанной в несколько кос, разбитым носом, из которого лилась кровь.

С него содрали доспехи, оставив лишь серое исподнее. Он что-то пробурчал на своём гортанном языке.

— Говори на общем! А не на своей тарабарщине, — Рилдар воткнул гному в глаз кинжал, поковырял там. Пленный заорал как безумный, попытался вырваться. Но его держали крепко. Я увидел, как по щеке, на бороду соскальзывает склизкое и окровавленное глазное яблоко.

— Имя! И род!

Гном плюнул в Рилдара.

— У тебя есть ещё один глаз и два яйца. Сейчас ими займусь.

— Ульрих, сын Улькара, из рода Железного Молота, — прохрипел гном. — Будьте вы прокляты, лесные черви!

— Сколько вас, куда шли?

Молчание.

Рилдар лишь усмехнулся. Кинжал скользнул глубже в глазнице. Ульрих закричал. Крик был долгим, мучительным, раздирающим ночь.

— Сотня гвардейцев, — прохрипел гном, когда Рилдар чуть ослабил давление. Его тело судорожно подрагивало. — Подгорного короля Гунбара. Мы шли за вами. У нас была собака-нюхач… но вы убили её в начале боя.

Силиас радостно заулыбался.

— Зачем вы на нас напали на перевале? — спросил Рилдар.

— Мы голодны! Все голодны! В Подгорном королевстве три тысячи гномов. И полторы уже умерло. Негде хоронить трупы. Все старые штольни завалены телами.

— Сколько воинов у Гунбара? Насколько велико его войско?

— Осталось всего четыре сотни! — выкрикнул Ульрих из последних сил. — Можно набрать из ополчения ещё столько же. Большего я не знаю, клянусь! Я же простой топорник из второго десятка.

Его голос оборвался на полуслове, когда он закашлялся кровью. Информация, которую он выдал, была любопытна. Гномов оказалось немного, их армия не так велика, как я думал. Плюс они, как и эльфы, страдают от голода.

Рилдар молча кивнул. Он вытащил кинжал из глазницы Ульриха и, без колебаний, быстрым, точным движением вонзил его гному в сердце. Ульрих дёрнулся, коротко всхлипнул и обмяк. Его голова упала на грудь. Всё было кончено.

«Так просто», — подумал я, наблюдая за мёртвым гномом. Только холодная, расчётливая необходимость. Ну и правда, не тащить же его с собой в Митриим…

Глава 3

Заснуть я так и не смог. Слишком много впечатлений.

Контуженная голова всё ещё гудела, словно в неё забили деревянный клин, и какое-то время я просто сидел, опершись на дерево, пытаясь принять, что лежу здесь, среди сказочных, но таких реальных эльфов. Вполне себе кровавых. Никаких мифов и легенд — всё настоящее, с выкалыванием глаз и прочими ужасами.

Меня подняли на ноги к полудню.

Голова всё ещё ныла, в горле стоял ком и в висках стучало, но мир перестал расплываться. Рилдар, оценив, как я держусь, только кивнул и не стал усаживать обратно. Лишь поправил повязку и буркнул:

— На ногах стоите — значит, живой, уже не умрёте. А живые должны прощаться с павшими.

Троих эльфов, сложенных рядом под низкими кустами, уже обмыли — кровь стёрли, волосы расчёсывали, как перед праздником. Только глаза у всех были плотно закрыты, и в складках губ застыла та странная расслабленность, которая бывает только после смерти.

Тело Илидора лежало отдельно на носилках, накрытое плащом до подбородка. Его, похоже, не трогали. Вокруг горели маленькие чаши с благовониями. Дым поднимался узкими струйками и тут же тянулся к вершинам деревьев. Вот такая маскировка! Считай, размахивают флагом: дорогие гномы, мы тут.

— Разведчики нашли усыпальницы, — сказал десятник, которого старик называл Силиасом, когда я подковылял ближе. — Неподалёку, за ручьём. Деревья ещё не уснули окончательно. Успеем.

Слово «усыпальницы» прозвучало странно. Пока мы топали, я представлял себе что-то вроде курганов или пещер. В реальности всё оказалось… более страшным.

Мы шли цепочкой. Впереди шли воины, несущие носилки с мёртвыми, следом — Рилдар, слегка согнувшийся, будто к чему-то принюхивающийся. Я брёл рядом, держась за плечо десятника, чтобы не потерять равновесие при ходьбе. И меня вновь начало мотылять.

Когда отряд перешагивал ручей, я наклонился к воде, пытаясь зачерпнуть ладонью, и вдруг застыл. В тусклом отражении я наконец увидел своё новое лицо. Рыжеватые длинные волосы, пряди которых ложились на острые скулы, глаза, похоже, какие-то холодно-голубые, непривычно впалые и глубокие; на лбу из-под повязки проступает кровь и виден кусок раны ближе к носу. Уши вытянутые, заострённые, как у остальных эльфов вокруг, с такими же тонкими волосками на кончиках. На щеках — рунные татуировки. Я дотронулся до собственного лица — отражение повторило движение. Не красавец, но и уродом меня назвать было нельзя. Хотя кто их знает, эти местные стандарты красоты, может, я и урод по эльфийским меркам. Вон, рыжий почему-то, хотя все кругом со светлыми волосами. Но пока это меня не сильно волновало.

«Усыпальницы» ждали нас в низине, где лес вдруг менялся. Хвойные деревья уступали место странным широким растениям с гладкой, как воск, корой. Стволы у них были толстые, набухшие, у основания — причудливые наплывы, напоминающие переплетение человеческих тел. Ветви начинались высоко, под самой серой пеленой Стяга, и в них не пели птицы.

— Мы к ним идём? — поинтересовался я у десятника.

— Да, — коротко ответил тот.

Пять деревьев стояли чуть в стороне от остальных. Их кора была светлее, с желтоватым отливом, и в местах, где её когда-то надрезали, просвечивали старые, втянутые внутрь шрамы.

— Эти ещё принимают, — тихо сказал Рилдар. — Дальше уже мёртвые стволы, только оболочка осталась.

Он дал знак остановиться. Носилки опустили на землю. Воины молчали. Кто-то снял шлем, кто-то сжал рукоять оружия так, что побелели костяшки пальцев.

Рилдар достал из сумки тонкий нож с костяной рукоятью и небольшую чашу, сплетённую из корней. Подошёл к первому дереву, встал перед ним, как перед старшим.

— Древо памяти, — заговорил он негромко, без напускной торжественности. — Ты уже вобрало в себя многих. Прими ещё одного. Он пролил кровь за лес и за город. Отдай ему место в своих кольцах.

Он слегка надрезал кору. Не глубоко, двумя-тремя движениями. Дерево ответило не сразу. Сначала из раны показалось что-то вроде прозрачной смолы, густой и тягучей. Потом под корой будто бы шевельнулось. Поверхность ствола на глазах стала мягче.

Двое воинов подняли первого мёртвого. Тело уложили прямо к стволу, прижав спиной к свежему надрезу. Казалось, что сейчас оно просто сползёт обратно на землю, но кора вдруг подалась вперёд, как плотная, тёплая глина. Труп слегка вдавился в неё. Дерево издало тихий, глухой звук — что-то среднее между стоном и вздохом. Края разреза поползли в стороны, а затем вверх и вниз, обнимая погибшего.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Кора, ещё секунду назад гладкая, пузырём выдвинулась, расползлась, закрывая грудь, плечи, лицо. Под ней виднелись тёмные пятна, контуры тела, но они быстро исчезали. С каждым сантиметром движения дерево наливалось светом — тусклым, как старое масло в пузырьке. В одном месте что-то чавкнуло, воздух наполнился влажным, тяжёлым запахом, не то древесным, не то мясным.

Когда от тела не осталось и тени, ствол чуть расправился. На месте, где ещё миг назад была грудь воина, проступил едва заметный рисунок — как годовые кольца, но более плотные. Внутрь ушёл ещё один.

— Помнит, — тихо сказал кто-то за моей спиной.

Остальных двоих приняли соседние стволы. Каждый раз всё повторялось: надрез, лёгкое подрагивание, медленное втягивание. Вторая усыпальница светилась уже ярче, её корни под ногами чуть вибрировали. Третья, напротив, долго не отзывалась, кора затягивалась под ножом, и только когда Рилдар, склонив голову, прошептал какие-то слова, на которые отзывался сам лес, дерево нехотя распахнулось. Впитывая последнего, оно застонало глухо, и от этого звука холод пробежал у меня по спине.

Пока деревья «хоронили», эльфы пели и делали какие-то круговые движения руками возле груди, которые я пытался повторять. Без музыки, без плясок. Глухой, низкий напев, больше похожий на разговор, растянутый на одну мелодию. Слова я понимал лишь частично: про путь под корой, про соки, несущие память, про корни, уходящие к подземным рекам. В голосах не было ни истерики, ни всхлипов — только усталое, упрямое принятие. Умирать — значит становиться частью леса, становиться кольцом в стволе.

* * *

Когда мы возвращались, солнце-Стяг уже поднялся выше, тускло проникая сквозь корявые кроны. Я шёл уже увереннее, головокружение стало терпимым. Периодически меня тащили на носилках, особенно под вечер. Хоть какое-то облегчение.

Улучив момент на привале, я подошёл к носилкам отца. Тело Илидора лежало закутанное в плащ, будто он просто уснул после долгого боя. Я открыл капюшон. Кожа под скулами стала землистой, а губы чуть посинели. Поколебавшись, я откинул край плаща, открывая плечи, грудь, живот… Рана, разорвавшая его пополам, была перевязана и скрыта под слоями ткани; видимых следов почти не осталось, если не считать бледности.

Воспоминания ворвались в сознание резко и внезапно.

Маленький Эригон — тогда ещё едва доставал отцу до груди — стоит на самой опушке Элларийской рощи. Ветки там переплетены так густо, что внутри всегда полумрак. Детей туда не пускают одних. И Эригон делает шаг назад, потому что из тени дохнуло прохладой, и в ней послышался шорох, очень похожий на чьё-то дыхание.

— Боишься? — голос Илидора звучал мягко, без насмешки.

Я, шмыгнув носом, упрямо молчал.

Отец присел рядом, положил ладонь мне на затылок.

— Бояться — это нормально, — сказал он. — Ненормально делать вид, что не боишься, и лезть вперёд с закрытыми глазами. Лес не любит лишней храбрости. Он любит тех, кто смотрит и слушает.

Он поднял с земли веточку, сломал её пополам. Потом сорвал целую горсть ростков, дал её мне. Я попытался сломать и не смог.

— Ты понял? — продолжал он. — Поодиночке — мы никто. Вместе — мы сила!

Я стоял, прижавшись к его колену, и слушал. Шелест травы и листьев, далёкий стук древесного душегуба… Мир, который живёт по своим правилам и не знает, кто ты — сын вождя или последний нищий.

— Запомни, — сказал Илидор. — Быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие. Даже если ноги дрожат.

Я моргнул, возвращаясь в настоящее. Передо мной лежал тот самый эльф, который тогда держал меня за плечи и учил слушать рощу. Теперь он сам шёл в темноту, куда я его уже не мог проводить.

Своего отца из прошлой земной жизни я никогда не знал. И этот эльф был для меня теперь тем единственным.

— Ноги дрожат, отец, — тихо признался я, не стесняясь этого слова. — Но дорогу теперь искать придётся мне.

Никто не услышал. Воины спорили о маршруте, кто-то проверял ремни доспехов. Лес вокруг что-то шептал, но я пока не понимал его языка.

* * *

Мы углублялись в лес, и привычные хвойники, чьего названия я не знал, сменялись более причудливыми формами. Здесь росли деревья с двухцветнойлиствой: одна сторона листа была тёмно-зелёной, другая — почти белой. При малейшем ветре кроны переливались, как волны. Между стволами тянулись полупрозрачные лианы, в которых мерцали слабые огоньки — то ли насекомые, то ли какой-то местный гриб. Прямо фильм «Аватар» Кэмерона…

Птицы тоже были не такими, к каким я привык. Какие-то серые, с раздвоенными хвостами, сидели на самых верхних ветвях и издавали звуки, схожие с коротким смехом. Другие, с широкими крыльями и полосатым оперением, бесшумно скользили между стволами, будто тени.

Иногда тропа шла по огромным корням, вздувшимся над землёй в целые тропы. Рилдар ругался, остальные молчали, ловко перескакивая с одного сочленения на другой.

К вечеру лес начал редеть. Между деревьями стали мелькать просветы, куда проникал тусклый, мутный свет. Воздух изменился: запах сырости и хвои уступил место желтоватой пыли, сухой и слегка горькой.

И уже в лучах заходящего Стяга мы вышли в предместья города. Тропы превратились в узкие грунтовки, из кустов внезапно появился патруль — двое эльфов в странных плащах в стиле «хамелеон». Они практически сливались с окружающей растительностью и, если бы сами не вышли нам навстречу, я бы их даже не заметил. Поставил себе галочку в уме: спросить Рилдара, почему у нас нет таких плащей.

Там, где лес окончательно отступил, над склонами холмов вырос Митриим. Судя по тому, что я видел, это был не просто город, выстроенный на лоне природы, а сама природа, принявшая форму города. Исполинские, вековые деревья служили стенами, их корни толщиной с башни уходили в землю, а кроны образовывали естественные своды над улицами. Здания, судя по всему, здесь не строили, а «выращивали», придавая стволам и ветвям нужные очертания. Улицы из странной блестящей древесины, мосты, сплетённые из живых лиан, башни, состоявшие из гигантских деревьев, чью крону едва было видно в вышине. А какой тут был воздух! Смесь цветущих трав, цветов, растений…

Ещё на подходе к городу я заметил первые тревожные знаки. Некоторые рощи вдоль тракта, ведущего к внешним воротам, стояли мёртвыми. Их кора потрескалась и почернела, листья опали, оставив лишь сухие, ломкие ветви, царапающие тусклое небо. Там, где когда-то зеленела молодая поросль, теперь виднелись уродливые наросты, похожие на чёрную плесень. Она покрывала стволы, оплетала лианы, проникала даже в землю, делая её бугристой и зловещей. Казалось, эта зараза дышит, медленно разрастаясь, поглощая жизнь.

Миновав высокие ворота, сделанные из чёрных гладких стволов, мы поприветствовали стражу. На входе в город дежурило уже с десяток эльфов во главе с лысым гигантом, за спиной которого висел двуручный меч. Он настолько не вписывался в окружающий антураж, что я даже рот открыл от удивления. Впрочем, уши у него были вполне эльфийские, да и общался он со всеми на всеобщем языке. Обменявшись парой фраз и сообщив о нашей беде — лысый даже выругался, — мы двинулись дальше. И почти сразу попали в очередную рощу с умершими деревьями. Их кора была испещрена той же чёрной плесенью, что мы видели на подходе к городу. Она не просто покрывала поверхность — она въелась в древесину, превратив когда-то сияющие, наполненные жизнью стены в нечто отвратительное, похожее на гниющий труп. Из некоторых трещин сочилась мутная, желтоватая слизь, издававшая приторный, гнилостный запах. Будто некая злая воля, не способная полностью уничтожить Митриим, решила медленно вытянуть из него жизнь, заразить его самой сутью. Сердце Леса… оно покинуло город. А без него Митриим терял защиту.

— Гниение ускоряется, — тяжело вздохнул Рилдар. — Одна беда за другой. Единый лишил нас покровительства!

Что за Единый я не знал — память на этот счёт молчала. Наверное, какой-то местный бог.

Наши эльфы осторожно обходили лужи и ручейки «гнили», опять делая эти странные круговые движения руками, будто отгоняя от себя злую магию.

Постепенно, по мере нашего продвижения, нас окружила толпа. Сначала это были редкие тени, выскальзывающие из проходов между деревьями-зданиями, затем их становилось всё больше, пока улица не заполнилась до отказа. Они молча стояли, неотрывно глядя на наш отряд.

Это были эльфы, но такие, которых и представить было трудно, глядя на идущих рядом воинов. Они казались почти прозрачными, как выцветшие фрески. Кожа их была восково-бледной, обтягивающей острые скулы и подбородки. Глаза, огромные и запавшие, выражали смесь голода и страха. Их одежды, некогда яркие, теперь висели на них лохмотьями, обрисовывая худые, иссохшие фигуры. Несколько детей держались за подолы матерей, их лица были бледны, а животы вздуты.

Постепенно тишина сменилась ропотом, который быстро перерос в плач. Сначала это были одиночные всхлипы, затем — целые хоры надрывных рыданий, когда эльфы узнавали своих погибших. Женщины рвались к отряду, пытаясь дотянуться до покрытых плащами тел. Старики хватались за головы, я увидел, как один из жителей, сгорбившийся от горя, вдруг рухнул вперёд, уткнувшись лицом в землю, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это был не просто плач по ушедшим воинам; это был плач по умирающему городу, по уходящей надежде, по всему, что они потеряли.

— Рилдар, — мой голос прозвучал хрипло. — Что… что теперь будет?

Старик, стоявший у носилок Илидора, выпрямился.

— Вашего отца нужно передать жрецам Оракула. Они подготовят его к погребению в родовой роще Мирэйнов.

Я кивнул, не зная, что ещё сказать. В голове пронеслись воспоминания об усыпальницах в лесу. Здесь явно всё будет иначе.

Толпа расступилась, пропуская группу эльфов. Из бокового прохода, где стены ещё сохраняли остатки зелёной листвы, выступили жрецы. Их было трое. Они не носили доспехов, только длинные, ниспадающие одежды тёмного цвета, украшенные замысловатыми узорами из серебряных нитей, похожими на ветви деревьев. Их лица были закрыты высокими капюшонами, отбрасывающими глубокие тени, но я чувствовал их взгляды — проницательные, внимательные.

Рилдар подошёл к ним, склонился к одному из жрецов. О чём-то тихо переговорил.

Потом он вытащил с края носилок что-то длинное и тонкое, покрытое запёкшейся кровью. Это была стрела. Моя стрела, та самая. С чёрным древком и наконечником, измазанным тем, что осталось от гнома, убившего Илидора. И Рилдар протянул её мне.

— Это ваше, господин Эригон, — сказал он; его голос был едва слышен сквозь общий плач. — Помните.

Я неуверенно взял стрелу. Она была тяжёлой, липкой. Это был не просто кусок дерева и металла, это было бремя, клеймо, обещание. Кровь на древке казалась ещё не застывшей. Она испачкала мне пальцы.

— Куда мне теперь идти? — спросил я, глядя на стрелу.

Рилдар, наконец, передал Илидора жрецам, которые тут же приняли его с достойным, молчаливым уважением, отнеся тело в сторону, где начинался отдельный, увитый лианами проход. Жрецы исчезли в тени.

Рилдар повернулся ко мне.

— Сейчас — в Дом целителей, — твёрдо сказал он, указывая на здание чуть в стороне, чьи стены были сплетены из светло-зелёной древесины. — Вам нужно лечиться. Пойдёмте за мной.

Он повёл меня и других раненых по узким проходам, протоптанным между живыми стенами. Толпа снова ожила. Некоторые бросали на нас сочувствующие взгляды, другие — полные осуждения. Кто-то что-то шептал, указывая пальцами.

— Ни слова, молодой господин, — прошипел Рилдар, не поворачиваясь. — Заклинаю, молчите!

Мы пробирались сквозь плотные ряды худых, почти призрачных эльфов. Их взгляды скользили по нам, цеплялись за окровавленные повязки, за пустые носилки.

И тут меня прямо ожёг чей-то взгляд. Я повернул голову: среди измождённых лиц было одно, выделяющееся своими резкими чертами. Возле одного из домов стоял высокий и мощно сложенный эльф с неестественно широкими для этого умирающего города плечами. Его рыжие волосы были собраны на затылке в жёсткий узел, на лице — почти скульптурная линия скул. Но глаза… Глаза были холодного стального оттенка, почти бесцветные, и они смотрели на меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе.

Одежда у рыжего была богатая — расшитый золотом кафтан, блестящая перевязь под меч. Зелёная металлическая пластина поверх тёмного плотного плаща, золотые нити родового узора, тяжёлая застёжка с клеймом Арваэлов — сплетённый лист Элларии и молот — тоже говорили о высоком статусе.

В памяти само собой всплыло имя. Келир Арваэл.

Его взгляд прожигал меня, и в этот момент, в этой толпе, полной страданий, я почувствовал что-то новое, чуждое, но столь же острое, как боль от раны на лбу. Моё собственное недоумение смешалось с внезапной, иррациональной вспышкой гнева, пришедшей из памяти Эригона. Что-то давнее, глубоко укоренившееся, связывало нас. Я пока не знал, что именно, но эта ненависть была давней.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как пульсирует шрам на лбу. Этот эльф не оплакивал погибших, не голодал, не испытывал страха. Он смотрел на меня, Эригона, как на врага.

До Дома Целителей было ещё далеко, и каждый шаг давался с трудом, но теперь к физической боли прибавилась новая тревога. Мой новый чужой мир был полон не только горя и мести, но и глубоко скрытых, ещё непонятных мне опасностей.

* * *

* * *

Глава 4

Дом целителей выделялся на фоне остального Митриима почти неприличной целостностью. Пока остатки отряда тащились по улице, а я разглядывал мёртвые стволы деревьев вокруг, торчавшие как гнилые зубы, мы вышли на широкую площадь. И здесь над серо-зелёной массой города поднимался живой, ярко-изумрудный купол. Деревья, сплетённые корнями и ветвями, образовывали стены. Кроны ещё держали слабую зелень, хотя листья почти все осыпались. Между стволами тянулись гладкие лианы, образуя арки. В переплетениях мерцал тусклый свет мха — когда-то, наверное, яркий, теперь выцветший, как старая ткань.

У входа в лазарет воздух отдавал травами, ароматным дымом от жаровен и чем-то свежим. Я глубоко вдохнул этот сладковатый запах — и голова тут же отозвалась болью под повязкой, будто кто-то стянул череп железным обручем. Моя контузия никуда не пропала — просто затаилась внутри.

Перед дверной аркой суетились целители и их ученики — молодые парни и девушки в серых накидках, нарукавниках. На низком плетёном столике стояла глиняная чаша с какой-то густой мазью, светящейся болотным светом. Эльфийки и двое юношей работали быстро. Костяными палочками они проводили по лбам раненых короткие линии — одну, две или три, — которые тут же вспыхивали цветным оттенком. Тех, у кого метка на лбу ярко вспыхивала, сразу уносили влево, туда, где слышались сдавленные стоны. Операционная? С одной тусклой меткой несли вправо, в ряды легкораненых. Меня «отсортировать» не смогли. Конопатая девчуля с множеством косичек поводила над головой руками, подняла повязку, изучила рану. Парень сунулся было с палочкой и мазью — его тут же развернули:

— Не надо, ведите его сразу к госпоже Мириэль. Черепные травмы она лечит.

Рука по привычке потянулась к повязке — поправить её обратно, — и я тут же пожалел об этом. Под пальцами вздрогнула мокрая ткань, и голова снова вспыхнула болью.

— Я сам дойду, — выдохнул я. — Только скажите, куда.

— По центральному коридору до конца. Зал глубоких корней. Она к вам выйдет. Но сперва давайте переоденемся и смоем грязь.

Мне помогли снять доспехи, протёрли влажными тряпками, смоченными какой-то пахучей жидкостью, и переодели в чистую больничную тунику. Из потайных карманов в доспехе мне помогли вытащить их содержимое: горсть каких-то монет и походное огниво. После чего я сжал в руке полученную от Рилдара стрелу и пошёл в указанном направлении — в зал каких-то глубоких корней.

Внутри этот лазарет был полутёмным. Свет исходил не от огня, а от стен: в древесине и корнях шли тонкие светящиеся прожилки. Стволы будто фосфоресцировали, наполняя пространство вокруг мягкими бликами. Пол под ногами слегка пружинил, сплетённый из живых корней, и вот по нему местами уже расползались серые пятна плесени. Из боковых ниш тянуло запахом крови, трав и кислого пота. На низких ложах лежали раненые воины. Кто-то стонал, кто-то просто смотрел в потолок пустым взглядом. Несколько раз меня окликнули по имени — я кивал, но не останавливался. Если начать разговаривать с каждым, я так точно никуда не дойду. Голова кружилась всё сильнее. Видимо, организм, мобилизовавший последние резервы в походе, чтобы дойти до дома, наконец решил пуститься во все тяжкие, поняв, что тут уже обо мне есть кому нормально позаботиться. Только до этого «тут» кого-то надо ещё успеть дойти.

Зал глубоких корней узнать было трудно — он был последним. Потолок растворялся в сплетении толстых лиан, спускавшихся почти до пола. На их концах висели прозрачные капли с бледным золотистым свечением. От них тянулся тихий шелест, будто по листьям шёл мелкий дождь. По полу вперемешку с мешочками трав и глиняными бутылочками стояли низкие лежанки.

— Садитесь, господин Эригон, — раздался у самого уха негромкий голос.

Меня мягко подхватили под руки, подвели к ближайшей лежанке. У неё даже было подголовье. Я опустился, чувствуя, как подо мной шевельнулись корни. Поднял глаза — и на секунду забыл, что собирался сказать: боль как-то сразу ушла куда-то в сторону.

Высокая, но хрупкая. Лицо бледное — наверное, даже слишком. На скулах голубели тени, под глазами пролегли фиолетовые круги. Губы сухие, чуть потрескавшиеся. Светлые волосы собраны в хвост, тонкие пряди спереди выбиваются и ложатся на уши. Волоски на кончиках ушей слегка подрагивают в такт дыханию. Балахон целительницы висит как на вешалке, подчёркивая острые ключицы и слишком узкие плечи. Но при этом грудь видна! По земным меркам — вот так крепкая трёшка. Тут я даже сам себе удивился… Неужели всё работает? Гормоны и прочее… Запястья, похоже, можно перехватить двумя пальцами. И при этом во всём её облике и особенно в выражении глаз было чувство собранности, какая-то тихая упрямая сила. От неё приятно пахло сушёными травами и благовониями — из последнего я опознал какой-то цветочный аромат.

— Я Мириэль, дочь Тарэнна, — просто сказала она, мило улыбнувшись. — Мы когда-то давно встречались в приёмной Совета.

Она грустно улыбнулась, видимо вспоминая тот эпизод прошлой жизни, о котором я нынешний ничего не помнил.

— Давайте снимем повязку. Кто вас зашивал?

— Один из наших воинов, — осторожно ответил я. — В походе выбирать особо не приходится.

— Вижу, — она наклонилась ближе и вздохнула, осматривая мою рану. — Почему не использовали эликсир?

— Закончился.

— Понятно.

Её пальцы коснулись края раны. Жест был почти невесомым, но мне всё равно будто ножом прошлись по черепу. Я всё-таки не удержался и тихо зашипел, сжав руки в кулаки. Мириэль дёрнула за лиану, через минуту прибежал совсем молодой парень — подросток. Худой мальчишка подставил под мой подбородок деревянную миску.

— Если вдруг станет плохо, — буднично сказала она, — смотрите не на меня, а вниз.

Это она так намекает, куда блевать?

Я не послушался. Пока она медленно протирала мне края раны, я вглядывался в её лицо: тонкая морщинка между бровями, еле заметное дрожание ресниц, прикушенная нижняя губа, когда она отрывала сильно прилипшие к моей ране остатки повязки. Когда она полностью очистила мой лоб от грязи и засохшей крови, я едва не выругался. Рана пульсировала — горячая и липкая. Из неё по лицу потекла кровь.

— Шил вас коновал, — тихо протянула Мириэль.

— В следующий раз предложу ему потренироваться на гномах, — выдавил я неуклюжую шутку.

Она не улыбнулась, но уголок губ чуть дрогнул.

— Лежите, — приказала она коротко. — Если попытаетесь вставать и ходить, я прикажу вас привязать. Наследник рода вы или нет — мне всё равно.

Её ладонь легла мне на грудь, прижимая к лежанке. С потолка опустилась толстая лиана. Под тонкой корой медленно текли светлые потоки. Мириэль провела по ней пальцами, что-то шепнув. Лиана шевельнулась и выпустила тонкий отросток, похожий на трубку, на конце которой сразу же выросла крупная капля с тусклым золотистым светом.

— Элларийская эссенция, — сказала она. — Осталось немного, но вам хватит.

— Тратить на легкораненых⁈ — тихо пробормотал ученик.

— Тебя забыла спросить, — устало ответила Мириэль. — Внеси метку в журнал.

Она приложила конец отростка к коже у меня на шее, чуть ниже уха. И я почувствовал, как лиана мягко впилась мне в кожу, будто поцеловала. Сначала был лёгкий холод — видимо, эта живая капельница вспрыснула мне какой-то анестетик. Потом по шее и плечу растеклось тепло, которое вскоре добралось до груди. В висках стук чуть притих, дыхание стало глубже. Я почувствовал, как отпускает то напряжение, которое я таскал на себе с перевала.

— Вы отдаёте мне последнее? — спросил я, когда смог снова соображать.

— Последнее — это когда уже ничего не остаётся, — ответила она. — У нас есть ещё запас. Но вам сейчас нужнее. Не спорьте.

Она на мгновение прикрыла глаза, будто считала в уме, кому сколько уже досталось, затем снова взглянула на меня.

— Что произошло на перевале? — тихо спросила она. — Можете рассказать? А то эти слухи…

Я вздохнул. Говорить не хотелось, но молчать было тяжелее. Да и выговориться надо.

— Мы шли с обозом, — начал я. — Почти сто телег с зерном для города. Всё, что удалось получить в обмен на Сердце Леса. Разведка была уверена, что перевал чист. Но гномы оказались хитрыми, сделали тайные проходы в скалах. Нас ждали. Пропустили в горло перевала и ударили по середине колонны. Удачная засада, снимаю шляпу.

— Шляпу? — удивилась Мириэль.

— Ну такое выражение… Вроде почтение.

— К врагам? Которые обрекли нас на голодную смерть?

Я смешался. Как назло, в голове опять застучало, появились картинки — летящая вниз телега, мул с вывернутой шеей, отец в центре колонны с кишками в руках. Я замолчал, сглатывая ком в горле. А он всё никак не сглатывался.

— Илидор с гвардейцами держал центр, оттягивая на себя основные силы гномов, — продолжил я. — Пока мог. Потом один всё-таки достал его. Ну и… отец пал смертью храбрых.

— Как ты сказал? — Мириэль опять на меня удивлённо посмотрела. — Очень поэтически вышло. Ты же никогда не увлекался стихосложением? Мечи, луки, кинжалы…

Как-то незаметно она перешла со мной на «ты». Видимо, от волнения. Но я даже поправлять её не стал.

— Мне дальше рассказывать?

— Да, конечно, продолжай. Извини, ты какой-то странный.

— По голове секирой ударили. Вскользь.

Девушка кивнула, сделала круг перед грудью.

— Мы прорвались, — продолжил я. — Половина воинов осталась лежать на перевале, прикрывая наш отход. Тело отца удалось вытащить. Мы потеряли почти всё зерно.

Слово «зерно» прозвучало в зале слишком громко. Я почувствовал, как несколько эльфов в соседних нишах перестали шептаться, прикрыл глаза, понизил голос. Не будем возбуждать раненых.

— Мы остались без еды, — так же тихо констатировала эльфийка.

Я открыл глаза. Её лицо было совсем близко, взгляд — не обвиняющий, а какой-то грустный.

— Часть обоза сорвало в пропасть. Остальное захватили гномы.

Я старался не смотреть на Мириэль. Мне было… стыдно? Она, вон, какая прозрачная. Странное чувство.

Пока я болтал, девушка почистила мою рану, смазала какой-то мазью, зашила заново. Всё очень ловко — явно чувствуется опыт. В конце её движения стали более медленными, веки начали подрагивать. И острые ушки тоже!

Собрав нитки, иголки, окровавленные тряпки, она отослала с ними ученика прочь, перевязала. На финальных витках я увидел, что её покачивает. Она смотрела мне в глаза ещё пару ударов сердца, потом пальцы разжались. Я почувствовал, как её ладонь тяжелеет у меня на груди. Губы шевельнулись, но сказать ничего не получилось. Глаза закатились — Мириэль медленно осела на пол.

— Эй! — я рванулся, забыв про рану. Зал качнулся, в висках вспыхнул огонь.

Ученик не успел ещё уйти: бросил кюветку, успел подхватить её под локти. Подбежала ещё одна целительница, они быстро уложили Мириэль на соседнюю лежанку. Кто-то приложил к её губам плоскую дощечку с блестящей крошкой — вдохнули в рот. Местное средство от голодных обмороков? Худое лицо порозовело, девушка начала моргать.

— Что с ней? — спросил я.

— Голод, — просто ответил ученик. — Последний раз ели вчера.

Лиана у шеи дёрнулась, напоминая о себе. Я выдохнул и снова лёг. В зале стало шумнее: шёпот, тихие стоны, шелест корней. Появилось ещё несколько целителей, которые занимались ранеными. В какой-то момент я начал проваливаться в дремоту.

* * *

— Жив, — прозвучал над головой новый женский голос. — Слава Единому!

Я открыл глаза. В памяти опять колыхнулось какое-то старое воспоминание. Надо мной стояла Лаэль Аринэль. Последняя из рода Хранителей Элларийской рощи. Рыжие волосы — признак принадлежности к старому роду — отсвечивали медью. Лицо бледное, но не измождённое. Скулы не выпирают, губы полные, насыщенные жизнью. Платье богатое по крою, удачно облегает пышное тело. Фигура — «песочные часы»: тяжёлые бёдра, груди… Но талия есть. На фоне исхудавших раненых и служащих Дома целителей она казалась чужой, как гостья из другого, более сытого времени. Я повернул голову вправо. На соседней лежанке было пусто — Мириэль уже очнулась и ушла.

Ещё раз присмотрелся к Лаэли. Вокруг глаз — необычные татуировки в форме листьев. Сначала я их не заметил: они были тёмными, а в зале корней тоже не сказать, чтобы было светло. Но потом девушка наклонилась ко мне, татуировки слегка вспыхнули, проявились. Это было необычно. Будто тебе в лицо посветили фонариком.

— Эригон! — эльфийка меня потормошила. — Что с тобой⁈ Ты ранен в голову? Где Илидор? Я обошла все залы, его нет.

— Лаэль… — ответил я, приподнимаясь. — Отец погиб.

Татуировки на глазах мигом погасли, девушка побледнела.

— Как погиб⁈ Нет, нет, он не мог погибнуть! Он лучший боец города.

— Его тело забрали жрецы.

Лаэль села на лежанку, заплакала. Закрыла лицо руками, начала раскачиваться. Я, пережив приступ головокружения, тоже сел. Попытался приобнять эльфийку. Та резким движением плеча скинула мою руку. Потом отняла руки от лица, уставилась на меня злым взглядом:

— Как… как это произошло⁈

Я коротко опять рассказал про засаду на перевале, про бой.

— Как ты мог бросить своего отца, Эригон? — хлестнула меня резким вопросом девушка.

Я сжал пальцы, чувствуя знакомую гладкость древка стрелы, которую мне передал Рилдар. Что ей ответить? Что мы сделали всё возможное?

— Гномы сильно давили. У них были рунные доспехи, которые не брали наши бронебойные стрелы, и… — тут я понял, что неправильно себя веду.

Почему я оправдываюсь?

— Ты права, — неожиданно спокойно сказал я. — Я должен был умереть вместе с ним. Но не умер. Я отомстил за него, и теперь я должен сделать так, чтобы его смерть не была напрасной.

Я попытался встать на ноги, игнорируя протестующее дёрганье лианы у шеи. В руках я держал стрелу. Её с силой вложил в руку шокированной Лаэли. Массивное железное жало, запёкшаяся тёмная кровь на оперении, трещина на древке…

Лаэль замерла. В глазах мелькнул ужас понимания.

— Это… — прошептала она.

— Та стрела, — сказал я, — которой я достал его убийцу.

Я не стал рассказывать подробностей. Да они и ни к чему были сейчас.

Её пальцы сомкнулись вокруг древка. Взгляд метнулся от стрелы ко мне. На миг исчезли и гордость, и ярость — осталась только голая боль.

— Ты… — начала она, но слова застряли.

Стрела дрогнула в её руке. Бросит? Нет. Оставила. Татуировки опять вспыхнули, губы девушки побелели. Она развернулась так, что коса хлестнула меня по плечу, и почти бегом пошла к выходу.

Это прикосновение её волос пробудило во мне новые воспоминания Эригона.

* * *

Мы тогда были почти детьми. Нас подвели друг к другу под сенью Великой Элларии — первого дерева, матери всей рощи. Её ветви, покрытые серебристыми цветами, покачивались так мягко, будто старались не спугнуть само дыхание будущего. Наши отцы стояли рядом с нами, держась ровно, словно воины на церемонии, но я помню, как мой незаметно улыбнулся мне краем губ. Он не умел скрывать радость, когда речь заходила о продолжении рода. Отец Лаэль был строже, будто сам корень Элларии пророс через его сердце, но и в его взгляде теплилось нечто доброе, едва уловимое.

Мать деревьев наклонила к нам ветви — так тогда говорили старшие. На самом деле лёгкий ветер тронул крону, но в то время я верил, что это она сама спустилась, чтобы разглядеть нас поближе. С цветов сорвались крошечные светящиеся семена и, словно искры, опустились нам на плечи. А один лепесток, серебристый по краю, лёг мне на ладонь, словно признавая, что я буду произносить обет не напрасно.

Ещё одно благословение Единого мы получили, когда две белые птицы-квилланы спустились к Лаэль и уселись ей на плечи, покачивая хвостами. Она смеялась тихо, стесняясь внимания, а я, кажется, впервые заметил, как мягко тень ложится на линию её скулы. Роща пела — не словами, а шелестом, похожим на дыхание огромного организма, проснувшегося от долгой дремоты.

И только один неприятный взгляд нарушал ту светлую гармонию. Келир Арваэл стоял в стороне — уже взрослый подросток, с той своей хищной прищуренной усмешкой. Он смотрел на нас так, будто кто-то украл у него то, что он считал своим по праву. В его глазах искрилась зависть. Я тогда не очень понял значения этого взгляда. Сейчас — понимаю слишком хорошо.

Лаэль стояла передо мной, одетая в простую белую накидку, подпоясанную красным поясом — по древнему обычаю родов, хранящих память о рощах. Никаких украшений, только тонкая нить на виске, обозначавшая принадлежность к линии хранителей. Она тогда и не пыталась скрыть дрожь в пальцах.

Я поднял её ладонь и коснулся губами — так велел ритуал.

— Лаэль Аринэль, — сказал старший жрец. Его голос звучал так, будто он старался удержать от распада саму ткань обряда. — Дом Мирэйнов подтверждает древний союз. Дом Аринэлей отвечает согласием. Клятва заключена!

Лаэль посмотрела на меня всё тем же тихим, беззащитным взглядом.

Я выдохнул, чувствуя, как слова сами поднимаются из глубины памяти:

— Я признаю союз и принимаю обет.

Она повторила — тихо, с лёгкой хрипотцой, будто каждая фраза давалась трудно:

— Я признаю союз… и принимаю обет.

Цветы Элларии, лежащие у брачного ковчега, вспыхнули слабым светом. Секунда — и всё угасло. Несколько членов Великого Совета обменялись короткими взглядами, каждый читая на лицах других расчёт, страх, надежду — всё смешанное в одно горькое чувство. И только Келир смотрел тогда так, будто у него действительно только что украли победу.

Я сделал тогда шаг к Лаэль, и она чуть наклонила голову, принимая жест. Тонкая прядь её волос коснулась моего запястья. Внутри что-то странно сжалось, словно обрывок воспоминания наконец встал на своё место. Касание её волос, поцелуй…

Теперь понятно, почему она так себя ведёт.

Она же моя невеста.

* * *

Глава 5

Я проснулся от того, что в нашей «палате» стало непривычно тихо. Странным образом в голове исчезли все звуки: стоны, шёпот, шаги целителей. На уши давила какая-то ненормальная для этого места пауза. Я долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь, и только потом понял, что голова не болит так, как болела раньше. В черепушке что-то тихо гудело, но она уже не пыталась расколоться надвое. В боку не тянуло при каждом вдохе. Тело как будто перестало быть мешком с костями и снова превратилось во что-то, чем можно пользоваться.

Я открыл глаза — и звуки вновь вернулись, тут же наполнив мою голову ощущением жизни. Надо мной были знакомые переплетения ветвей, подмигивавшие тусклым светом. Дом целителей дышал как живое существо: где-то шевельнулись лианы, где-то хрустнула кора, в глубине зала кто-то тихо застонал и тут же стих.

Что-то тянуло шею. Я нащупал пальцами тонкий стебель лианы, впившейся в кожу под ухом. От неё шёл слабый, сладковатый запах элларийской эссенции.

— Хватит, — пробормотал я сам себе.

Аккуратно поддел лиану ногтем и потянул. Она нехотя вышла, чуть дёрнувшись. В месте прокола кольнуло, и по шее скатилась тёплая капля. Пальцы остались липкими и пахнущими травой.

Я сел. Зал вокруг слегка поплыл, но через пару вздохов всё встало на место. Повязка на лбу тянула кожу, рана еле чувствовалась. Лезть к ней руками не стал — даже стало интересно, а есть в этом мире бактерии и вирусы? Должны быть…

Сосед справа спал, отвернувшись лицом к стене. Слева кто-то вполголоса ругался, не попадая ложкой в рот. Я попытался вспомнить, чем всё закончилось. Голодный обморок Мириэль, потом пришла Лаэль, рыжий хвост, дрожащие пальцы, железный голос. Стрела в моей руке, потом в её, воспоминания о помолвке… Видимо, в этой жидкости, которая текла мне в шею, было ещё какое-то успокоительное или снотворное, потому как отрубился я очень быстро.

Настроения валяться не было — спустил ноги на тёплые корни, обложенные мхом, осторожно встал. Мир снова качнулся, но уже без попытки завалить меня обратно. Сделав пару пробных шагов вдоль ниши, я понял, что ходить могу. Значит, хватит с меня мять бока.

Раненых из моего отряда я нашёл методом «тыка». Просто шёл, заглядывал в каждую нишу, высматривая знакомые лица из остатков гвардии своего рода, которые уцелели и вернулись со мной в город.

Харэн, один из тяжелораненых десятников из гвардии Мирэйнов, лежал у самого входа в зал. Его тащили на носилках всю дорогу рядом со мной, и на привалах, когда он приходил в себя, мне даже удалось с ним как-то перекинуться парой слов. Его донесли живым, в отличие от четверых наших товарищей, которым так не повезло.

В этой части Дома лежали все тяжёлые. Стены зала тут светились слабее, а стоны звучали чаще. У Харэна вся грудь была в бинтах, поверх которых угадывался жёсткий каркас. Из-за поломанных рёбер, куда угодил удар гномьего щита, каждый вдох давался ему с трудом, но глаза были ясными и живыми.

— Господин Эригон, — хрипло сказал он, увидев меня. — Я думал, уже не увидимся.

— Не дождёшься, — я сел на край его лежанки. — Как дышится?

— Будто на грудь посадили гнома, — честно ответил он. — Не самого толстого, но упёртого. Прыгает ещё на мне, стараясь в землю втоптать. — Он усмехнулся, с трудом вдохнув очередной глоток воздуха. — Но уже лучше, чем вчера. Целители говорят, что жить буду.

Он кивнул на миску.

— Кормят, правда, так себе. Но я не жалуюсь: понимаю, что последнее отдают. — Глаза у него стали грустными, и он их слегка прикрыл, чтобы скрыть боль от очередного спазма в груди.

В миске на небольшом столике рядом с лежанкой плавала жидкая каша с кусочками каких-то корней. Я пожал плечами.

— Ешь. Теперь и это — роскошь. А ты мне ещё будешь нужен здоровым и сильным.

Он хотел усмехнуться, но передумал.

— А остальные как? — спросил он уже тише.

— Четверых не донесли, — вздохнул я. — Остальные живы. Сейчас вот хочу как раз пройти и проверить всех, кого смогу.

Харэн закрыл глаза и чуть откинул голову. Плакать об ушедших за кромку своих боевых товарищах воины Митриима не привыкли. Это часть их жизни. Но горечь утраты всё равно отразилась у него на лице.

Я аккуратно, ободряюще похлопал его по плечу и пошёл дальше, разыскивая глазами знакомые черты среди десятков больных.

Люнэр, один из наших разведчиков, который глупо подставился в последнем ночном бою на привале, оказался дальше, у стены. Его я заметил по провалу одеяла. Там, где должна была бы лежать левая нога, ткань лежала на кровати. Я откинул покрывало — культя под повязкой была аккуратной, свежей.

Возле его лежанки валялись остатки иссохших лиан-капельниц, немного непохожие на те, через которые мне вводили элларийскую эссенцию. Я так понял, что в связи со страшным дефицитом она могла всем и не достаться. Тогда почему её вливали мне, а не вот таким более тяжёлым больным? Из-за моего статуса наследника рода? Мажорам тут больше преференций? Впрочем, это не мне решать.

Я вспомнил цветущий вид Лаэль, которая явно сильно не голодала. Выходит, рыжий цвет волос местной элиты даёт им не только право на участие в местном Совете старших родов, но и заметную прибавку к рациону?

Я потрогал рукой свои волосы. Рыжие. Ясно. А ещё — это упоминание того, что отец приходится Лаэль дядей. Выходит, в местной верхушке есть и мои родственники? Потом мои мысли перескочили на излишне эмоциональную реакцию Лаэль на смерть моего отца. Это было странно. Уж не влюблена ли она была в Илидора? Так иногда бывает.

Я оборвал свои размышления об особенностях власти и чувств и присел на край лежанки разведчика.

Он лежал, уставившись в узор коры.

— Люн, — позвал я.

Разведчик повернул голову. Взгляд такой тяжёлый, взрослый — совсем не по его возрасту. А ведь он сильно моложе меня.

— Командир, — спокойно сказал он. Голос с хрипотцой. — Пришли посчитать, сколько от меня осталось?

— Пришёл убедиться, что то, что осталось, ещё с нами, — ответил я. — Как ты?

Он взглядом показал вниз, на пустой край лежанки.

— Говорят, повезло, — сказал он. — Жить буду. Нога… — он замолчал и сглотнул, подбирая слово, — лишняя была, наверное.

Я не стал изображать радостный оптимизм.

— Страшно? — спросил прямо.

Он сжал пальцы в кулак поверх одеяла.

— Я боюсь, что меня оставят тут, — выговорил он наконец. — Скажут: сиди, сторожи стены. А я хотел в отряд не для этого.

— Пока ты дышишь — ты в отряде, — сказал я. — А если кто-то захочет сделать из тебя стражника на стене, то ему сначала придётся поговорить со мной.

Он моргнул, будто не сразу поверил.

— А нога? — спросил он. — Вы правда верите, что можно… что-то придумать?

— Я видел таких, кто на деревянных ногах бегал быстрее двуногих, — соврал я. — Вот поправишься — и сделаем из тебя отличного бегуна. В крайнем случае придумаем другое занятие. Можно руководить обозом, заниматься снабжением. Много навоюют стрелки, если у них не будет еды? Вот то-то же…

Он медленно выдохнул.

— Тогда я не буду отчаиваться. Обещаю, — тихо сказал он.

— Вот этим и займись, — ответил я и тоже похлопал его по плечу. — Всё остальное — потом.

Ещё один наш разведчик, Оруэл, сидел недалеко, почти прямо, прислонившись спиной к стене. Правая рука в лубке до плеча, пальцы выглядывают наружу, опухшие — «сардельки». На коленях лежит миска с той же жидкой кашей, ложка пляшет в его левой руке.

— Осторожно, господин Эригон, — предупредил он, заметив меня. — Тут ложка какая-то дикая. Бешеная, наверное.

Ложка как раз опять выскользнула и плюхнулась обратно в миску.

— Вижу, страшное оружие! — с усмешкой сказал я. — Что говорят про руку?

— Говорят, кость обратно сложили, — поморщился он. — Если не буду дёргаться, то скоро срастётся. Может, даже часть силы вернётся. Только кому нужен лучник, который держит лук словно пьяный?

— Мне нужен, — уверенно, но без лишнего пафоса ответил я. — Будем вместе опять учиться метко стрелять. А то у меня всё ещё в глазах двоится.

Он фыркнул.

— А в городе уже шепчутся, что половина отряда вернулась полумёртвая, скоро будем их хоронить, — сказал он. — И удобно: меньше едоков.

— Пусть сначала сами сходят на перевал и вернутся целыми, — спокойно сказал я. — Тогда и поговорим.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, медленно кивнул.

— Мне нужны все, кто стоял со мной плечом к плечу там, на перевале, и выжил, — я твёрдо посмотрел ему в глаза. — И не слушай тех, кто обвиняет нас в трусости. Я был там. Трусов там не было.

— Тогда буду упражняться, как снимут лубок, назло, — буркнул он и, сделав усилие, дрожащей левой рукой всё-таки поднёс ложку ко рту.

Пока я обходил воинов, Дом продолжал жить своей жизнью. Где-то меняли повязки, где-то кто-то тихо стонал, думая, что его никто не слышит. Кормёжка у всех одинаковая, скудная, но на лицах больше было усталости, чем отчаяния.

Я уже собирался возвращаться к себе, когда в коридоре столкнулся с «утренним обходом». В наш зал шли целители.

Впереди раздавала указания Мириэль, по-прежнему бледная и со стянутыми в узел светлыми волосами. Она двигалась уверенно, хотя выглядела всё такой же хрупкой. В руках держала дощечку для пометок, на поясе — маленькие фляги со всякими эликсирами.

— Этому сменить повязку, — коротко бросила она шагающим рядом ученикам. — Видите, нагнаивается. Здесь подложите ещё мха хонти. Утром должны были привезти его с северной плантации.

Она раздавала распоряжения, и зал оживал. В какой-то момент мы встретились глазами.

— Ну конечно, — громко, на весь зал, произнесла девушка. — И почему я не удивлена?

Она подошла ко мне вплотную и, не спрашивая разрешения, взяла меня за подбородок, повернув голову.

— Лиану сами выдрали? — констатировала она, не ожидая ответа. — Ну разумеется.

Презрения в её голосе по отношению к рыжим мажорам я не уловил, но для неё такое поведение родовитых больных было явно не в новинку. Им же никто не указ — делают что хотят.

Я вот только сделал это вовсе не из-за аристократической спеси: мне нужно было обойти раненых, поддержать их…

Её еле тёплые пальцы осторожно коснулись моей шеи, потом — повязки на лбу. Она сдвинула её.

— Жара нет, — пробормотала. — Ткани затягиваются быстро. Элларийская эссенция помогла. Ну, и наследственность. Ваш отец всегда говорил, что все Мирэйны быстро восстанавливались от ран.

— Отец много чего говорил, — отвернулся я.

Она на миг замерла, потом убрала руку.

— Жрецы Оракула уже начали подготовку к слиянию, — сказала она спокойно. — Они помоют тело, нанесут знаки рода. К закату Илидора перенесут к Усыпальной роще Мирэйнов. Там Совет проведёт обряд прощания.

Я тяжело вздохнул. Вот ещё один сложный квест.

— Меня там ждут, — произнёс я, не спрашивая.

— Да, — ответила она. — Вас там ждут. Но чтобы туда дойти, нужно для начала не упасть здесь. А вы уже ходите по Дому, как в казарме. Раненый!

— Я должен был увидеть своих, — упрямо сказал я.

— Вы это сделали, — отрезала она. — Теперь моя очередь делать то, что я должна. То есть лечить. Дайте мне делать мою работу!

Я хотел возразить, но она опередила:

— И ещё…

Целительница отослала учеников с заданиями и села ко мне на кровать.

— Я должна спросить. Лаэль Аринэль вчера ушла отсюда вся в слезах. Что вы ей сказали?

— То, что она бы и так узнала, — ответил я. — Что обоз мы потеряли. Как умер отец. И… я отдал ей стрелу. Ту самую, которой отомстил за него.

Мириэль вздохнула.

— Она и без того держится на одном упрямстве, — сказала она. — На ней после смерти отца теперь висят все рощи. В городе и окрестностях. А тут ещё смерть свёкра… Её, конечно, кормят лучше, чем остальных, но и ответственность выше. Ей сейчас очень тяжело. Постарайтесь не ссориться с ней… У нас и так мало тех, кто ещё может и хочет заботиться о нашем будущем.

Я кивнул. Но сам факт того, что явно голодная целительница решила заступиться передо мной за эту рыжую, меня сильно впечатлил. Лаэль думает о будущем? Эта зазнайка?

— А вы? — спросил я. — Вас кто кормит? Вы вчера падали от голода.

Девушка чуть смутилась, но тут же спрятала это за привычной сухостью.

— Целитель ест после всех, — сказала она. — Моя мать Тэнна так жила, так и умерла. Я… стараюсь быть не хуже. Пока в Доме есть лежащие, у меня есть работа. Сон и еда — всё потом.

— Мой отец умер в бою, ваша мать — от голода, на своём посту, — тихо сказал я. — Кажется, у нас много общего…

— Что же это?

— Ответственные родственники.

Целительница покачала головой, вздохнула:

— Ладно, мне надо закончить обход.

— Договорились, — ответил я. — Но я должен быть на похоронах отца. В любом случае я туда пойду.

Она кивнула и встала:

— А теперь давайте вернём лиану на место.

* * *

К закату в Доме целителей стало совсем тихо.

Свет в стенах и потолке померк, словно растения устали его поддерживать. В коридорах притихли стоны, слышалось только редкое покашливание больных да шаги врачей.

Я лежал, уставившись в блеклые прожилки на потолке, пока наконец не понял: если сейчас не встану, то потом уже и не смогу. Не физически — так морально. Надо заканчивать с этой шизофренией, воспоминаниями от Эригона, который, похоже, погиб там, на перевале.

Я сел и прислушался к себе. Голова вроде не болит, рана на лбу не дёргает. Я опять вытащил лиану из шеи, откинул одеяло, опустил ноги на корни. Пол оказался тёплым и чуть шевелящимся. Вдох, выдох. Ноги слушаются. Значит, я иду. Надел штаны, рубаху. Разобрался с портянками и сапогами. Надо бы всё постирать, да и самому помыться. Ученики целителей обтирали раненых какой-то странно пахнущей жидкостью — похоже, дезинфицирующей, — но до меня ещё ход не дошёл.

У выхода меня перехватил ученик — тот самый, что приходил с Мириэль.

— Господин Эригон… — в руках он держал тонкую зелёную веточку с увядшими листиками. — Пережёвывайте по дороге, — смущённо сказал он. — От головокружения.

Я кивнул, поблагодарил. Вышел из Дома и сразу окунулся в вечернюю суету города. Мимо в одном направлении шла толпа эльфов. В неё вливались и некоторые раненые. Я увидел пару лучников из отряда, что ковыляли на костылях.

На головах у почти всех были траурные косы. Тонкие, тугие, заплетённые у виска или вдоль шеи, с вплетённой белой ленточкой. Пока мы шли, я попытался изобразить нечто подобное, но не преуспел. Ухаживать за волосами пока так и не научился.

Я встретился взглядом с какой-то немолодой эльфийкой — кожа на лице тонкая, почти прозрачная, скулы острые. Она посмотрела на мои волосы, на перевязанный лоб, на плащ с пятнами засохшей крови и молча подала белую ленточку. Я её вплёл, как сумел.

Город в лучах закатного Стяга выглядел как-то иначе.

Плесень, чёрная и матовая, как сгоревшая ткань, расползалась пятнами по низу стволов, по корням, по мосткам.

Её обходили стороной, словно она могла укусить. Некоторые переходы были просто перекрыты. Тёмные двери затянуты лианами, из-под которых тянуло сладковатым смрадом.

На одной из боковых улиц я впервые увидел их.

Бригаду сборщиков.

Семеро эльфов в одинаковых тёмных накидках двигались почти беззвучно, как тени. На лицах у всех — чёрные повязки, закрывающие рот и нос. Повязки явно были не просто тряпкой: ткань пропитана чем-то, от чего шёл резкий запах трав. В руках — широкие носилки, грубо сплетённые из тонких стволов. На носилках лежало два тела. Худые как палки. Рёбра проступают через ткань, лица заострённые, щёки впали, глаза закрыты. У одной эльфийки почти выпали все волосы, рот раскрыт в страшном оскале.

Не воины.

Обычные горожане.

Один изсборщиков остановился, опустился на колени рядом с фигурой, полулежащей у стены. Эльф средних лет, смотрит в одну точку, губы потрескались. Живой или уже нет? Сборщик приложил два пальца к шее, задержался на миг. Потом молча покачал головой другим — и уже другие руки бережно подняли тело, уложили на носилки, как спящего ребёнка.

Толпа чуть отхлынула, давая им дорогу. Никто не вскрикнул, не заплакал. Все почти равнодушно на это всё смотрели. И никто не спрашивал, куда относят этих мёртвых. Ответ был и так понятен — к деревьям-усыпальницам.

Я поймал себя на том, что зажал веточку между зубами так сильно, что чуть не перекусил её пополам. Трава была горькой и чуть мятной, в голове действительно стало яснее.

Чем ближе к родовой роще Мирэйнов, тем плотнее становилась толпа. Поток эльфов тянулся вниз по улице, а потом снова вверх — в сторону монолитного, по-своему ещё живого массива деревьев, выросших на отдельном, чуть приподнятом плато.

Корни там сплетались гуще, образуя что-то вроде естественного вала. Над ним поднимались сквозные, кольцеобразные стволы — как рёбра огромного существа.

Между ними я видел знакомый серо-зелёный отлив коры. Усыпальная роща нашего рода.

Где-то внутри неё меня уже ждали.

* * *

Глава 6

Своего отца в прошлой жизни я не хоронил — оба родителя были живы. Здесь у меня был отец, образ которого я помнил чужими подростковыми глазами. И я шёл прощаться с ним, ещё не до конца понимая, кого именно потерял.

У нижнего яруса рощи стояли стражи Магистрата. Те самые, которых я видел ещё при входе в город. Высокие фигуры в тяжёлых доспехах. Плащи цвета увядшей листвы, ремни — с металлическими кольцами. Мечи у них были не эльфийские — не изящные паризеи, а широкие клинки с тяжёлой гардой. Как бы они пригодились нам там, на перевале! На лицах — закрытые шлемы, только уши торчат наружу.

Я пошевелил своими. Да… слух у меня стал заметно лучше. Теперь можно было фокусироваться на конкретных звуках, «настраиваться» на них. Впрочем, никаких других дополнительных бонусов не было.

Толпа держалась от стражей на некоторой дистанции. Эльфы скапливались полукругом, оставляя перед входом в рощу широкое пространство. Оно и было тем самым священным местом, куда простым жителям ходу не было.

У тех, кто стоял ближе к оцеплению, косы были заплетены особенно аккуратно. Белые ленты раскачивались в один такт, как трава на ветру.

Чуть ближе к стволам, на естественном выступе земли, стояло что-то вроде трибуны — уступ, намеренно выровненный и утрамбованный. Его края оплетали тонкие белёсые корни, словно пальцы, удерживающие крошечный островок в центре моря. Там уже собирались те, кому по статусу положено быть ближе к покойному. И по цвету волос их от остальных отличить было проще простого.

Русых и светлых волос там не было — сплошной рыжий цвет. Тяжёлые косы, уложенные сложными узорами, и завитки, выбивающиеся из-под капюшонов. В каждом таком огненном локоне слышался голос крови старых родов.

Я узнавал эти лица. Память Эригона услужливо подсказывала мне их.

Вон, чуть в стороне от центра, стоит высокий старик в тяжёлой мантии цвета тёмного мха. Воротник, расшитый серебряной нитью, почти скрывает подбородок. Рыжие волосы, хоть и с сильной проседью, заплетены в две толстые косы. Это Мерайн Ветвистый, глава древнего рода купцов, когда-то торговавших элларийским маслом и плодами по всем четырём сторонам света. Сейчас от их богатства остались только воспоминания да дом на верхнем ярусе, где ещё не успела поселиться плесень.

Рядом ещё один старик — в шапочке а-ля тюбетейка, в круглых очочках. Длинный балахон с прорезями для рук, серого цвета. Посох со странным навершием в виде летящей птицы. Верховный маг Фаэдор Прямой. Он пришлый, бежал из Серебролесья, и за ним не стоит никакой род. Его так сначала и звали — Безродный.

Рядом с ним — главный алхимик Ромуэль Зелёный. Пожалуй, единственный из всех, кто смотрел на меня с искренним сочувствием.

Чуть левее от него — невысокая эльфийка с хищными чертами лица и пронзительным взглядом. Рыжие волосы стянуты в гладкий узел, из которого спускается тонкая, но очень длинная коса, оплетённая белой траурной лентой почти по всей длине. Это Таллира Листопад, представительница рода, чьи поля когда-то простирались по всей низине за городом. Теперь поля — мёртвые, а она сидит в Совете и, говорят, голосует так, как выгодно Арваэлам.

А в самом центре трибуны, чуть впереди остальных, стоит начальник гвардии Келир Светозарный, глава дома Арваэлов. Именно он тогда пялился на меня из толпы горожан, будто старался прицелиться в меня из чего-то жутко убойного. Ему лет сорок: высокий, плотный, с широкими плечами. Рыжие волосы, стянутые назад в жёсткий хвост, блестели медью в тусклом свете. И никаких траурных лент! Лицо правильное, почти красивое, но в этой правильности было что-то резкое — как в рубленых линиях статуй. На виске — узкий, едва заметный шрам.

Глаза светлые, стальные, и сейчас они были прищурены.

На нём был парадный доспех, отполированный до матового блеска, с золотой окантовкой по краям. На груди — эмблема Арваэлов: скрученный лист Элларии и молот. Плащ висел, как тяжёлое крыло, застёгнутый на груди массивной застёжкой.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Память Эригона откликнулась неприятным холодком. У нас с этим эльфом были старые счёты. И даже не зная деталей, моё «второе я» знало, что доверять ему нельзя.

Перед трибуной стояли жрецы Оракула. Трое. В длинных, до земли, одеждах цвета воды. На ткань были выведены серебряные узоры — ветви, потоки, круги. На головах — капюшоны, закрывающие лбы и оставляющие открытыми только нижнюю часть лица. Их так и зовут — Безымянные. Став жрецом, они отказывались от своего рода, от прошлого. Лица бледные, усталые. Они, как и целители, последнее время работали на пределе. Слишком много трупов.

По центру, между жрецами, на плетёных носилках лежало тело моего отца.

Его уже подготовили: помыли, волосы аккуратно расчесали, заплели в простую, без украшений, косу. На нём была не боевая кольчуга, а древний, хранящийся до особого случая, плащ рода — тяжёлый, с вышитым по краю узором в виде переплетающихся ветвей. Грудь прикрывал знак Мирэйнов — перекрещенные ветви и тонкий круг. Глаза были закрыты. Лицо стало спокойным, как у того, кто наконец-то погрузился в свой последний сон.

— Господин Эригон Мирэйн, наследник рода, — меня узнал один из стражей. — Проходите.

Толпа вокруг чуть раздвинулась. Я шагнул вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов. Внутри всё ныло. Впереди лежал мёртвый отец, и стояли члены Совета Магистрата, который, возможно, уже решил, что с нами всеми делать.

Я поднялся по корням, превращённым в ступени, и вышел на площадку перед трибуной. Земля под ногами здесь была другой — плотной, тяжёлой, чуть вибрирующей. Будто роща знала, кто поднимается к ней.

Когда я сделал ещё шаг вперёд, один из стволов, ближайший к трибуне, тихонько отозвался. Кора на нём стала чуть светлее, а по корням пробежала слабая дрожь. Не так, как у усыпальниц в лесу, но похоже. Я остановился, положил ладонь на шершавую поверхность.

Под пальцами ощутил едва заметное тепло. Древо помнило кровь моего рода.

— Не задерживайтесь, — раздался сбоку сухой голос жреца. — Роща не любит ждать.

— Пусть вообще проваливает!

Я обернулся. Келир шагнул мне навстречу, чуть отделившись от остальных членов Совета. Мы оказались почти на одном уровне, лицом к лицу.

— Нечего ему тут делать.

— Хоронят моего отца! — тихо ответил я.

Он посмотрел на мою повязку и на больничную тунику.

— Тебе место в Доме целителей, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали ближайшие ряды. — Среди больных и увечных. Кто тебя отпустил оттуда?

Пара голов в толпе дёрнулась. Жрецы сделали вид, что не слышат.

Я выдержал его взгляд.

— Пришёл попрощаться с отцом, — спокойно ответил я. — Думаю, на это у меня пока ещё есть право.

— Право? — тон Келира стал чуть насмешливым. — Право сперва надо заслужить. Тем, кто возвращается без зерна и без вождя, не место рядом с членами Совета и жрецами Оракула. Им место в тюрьме!

Все ахнули.

Арваэл подошёл ещё ближе, почти вплотную.

— Как ты позволил ему умереть? Как допустил, чтобы военный вождь Митриима лежал сейчас вот так, под траурным плащом?

Вопрос был рассчитан не на меня. На толпу. На тех, кто и так мучительно думал об этом всё последнее время.

Я почувствовал, как в груди разгорается пламя гнева.

На секунду мне захотелось просто ударить его. Врезать слева, а потом справа — по его наглой, самодовольной роже. Но слишком разные у нас веса…

— Он умер, потому что мы попали в засаду, — сказал я. — И если бы он отступил, мы бы сейчас не стояли тут. Он умер героем, умер за Митриим!

Я говорил негромко, но роща умела подхватывать слова и передавать их дальше.

— Я был рядом, — продолжил я. — Видел, как он убил с полдюжины гномов. И я отомстил его убийце!

Сделал паузу, набрал воздуха в лёгкие:

— А где был ты, Келир⁈

Как говорится, не в бровь, а в глаз. Келир залился краской, заорал в ответ:

— Я защищал город!

— От кого⁈

— Господа, — вмешался один из жрецов, тот, что посередине. Голос у него был хриплый и какой-то шипящий. — Народ ждёт. А роща не любит долгих споров. Прошу придержать ваши споры для Совета.

Он слегка наклонил голову, глядя на меня.

— Эригон Мирэйн, — добавил уже спокойней, — вам предстоит сказать слова от лица рода. Келир Арваэл, вам — от имени Совета. Всё остальное — потом.

Келир задержал на мне взгляд. В нём было что-то вроде обещания. Потом он отступил на шаг назад, вставая на своё место в центре.

Меня провели к краю трибуны, чуть левее тела отца. Я встал так, чтобы видеть и его лицо, и рощу, и толпу.

Тишина вокруг сгущалась. Ропот стих, шорохи растворились. Осталось только приглушённое дыхание многих тысяч эльфов, собравшихся под мрачными кронами.

Жрец поднял руки. На ладонях у него поблёскивали тонкие нити — белёсая смола, собранная с самых древних стволов.

— Эл, вода под корнями, — начал он старой формулой. — Лес, что помнит имена. Прими в себя того, кто держал меч за нас. Тот, кто отдал жизнь свою ради города. Илидор Мирэйн, сын твоих ветвей, возвращается к тебе.

Он сделал рукой круг перед грудью и шагнул к носилкам. Протянул руку вперёд и капнул смолой на лоб отца. Смола вспыхнула слабым светом, быстро угаснув. Жрец коснулся ладонью груди, живота — там, где была смертельная рана.

Вздох прошёл по толпе, как лёгкая волна.

Потом он отступил и кивнул мне.

— Да будет сказано слово рода! — произнёс он. — И помните: у нас сейчас не времена для длинных речей.

Я шагнул вперёд. Ноги стали деревянными, но удержали.

На секунду я просто посмотрел на лицо отца. В горле стоял ком, голос куда-то делся. Я не был оратором. Никогда не был политиком и не привык говорить для большого скопления народа.

— Я не буду говорить, каким он был вождём, — наконец громко сказал я. — Вы все это знаете лучше меня. Он не любил громких слов и не терпел пустых обещаний.

Я перевёл взгляд на толпу.

— Он говорил мне… — я почувствовал, как в груди шевельнулась та самая детская память, — что быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что там темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие.

Где-то в первых рядах кто-то коротко всхлипнул. Я сжал кулаки.

— Сегодня здесь темно, — продолжил я. — Эллария умирает, плодов нет. Зерна нет. Город голодает. Мы хороним тех, кто отдал свою жизнь, пытаясь дать нам всем хоть какой-то шанс. Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не знаю, будет ли. И не буду обещать, что завтра мы вдруг станем сытыми и сильными.

Я сделал вдох. В голове мелькнуло лицо Лаэль, лицо Мириэль, лица Рилдара, Харэна, Люнэра, Оруэла.

— Но я знаю одно, — сказал я. — Если мы сейчас начнём искать, кто виноват, — город умрёт вместе с моим отцом. И все, кто полёг на перевале, на ночных засадах, на улицах, где вас собирают с носилками, — все умерли зря.

Моё собственное сердце в этот момент билось так громко, что, казалось, его слышит вся роща.

— Я сын Илидора. И я принимаю на себя то, что он нёс до этого дня, ответственность за судьбу города. За тех, кто ещё жив. За тех, кто больше не может говорить за себя.

Я ощутил, как под ногами дрогнули корни. Негромко, но ощутимо. Словно роща сделала вдох.

Слова кончились. Всё остальное было бы уже враньём.

В тишине, которая накрыла трибуну, я услышал, как кто-то резко втянул воздух. Это был Келир. Его лицо, обычно контролируемое до последнего мускула, сейчас чуть дрогнуло.

Говорить от имени Совета он не стал, просто кивнув жрецу Оракула, чтобы тот продолжал церемонию. Таллира прищурилась. Мерайн нахмурился, словно прикидывая, что это значит для его и без того пустых складов.

В толпе что-то сдвинулось. Тысячи пар глаз смотрели только на меня. Пустых, голодных, но всё ещё живых.

— Свидетельствую, — произнёс жрец и сделал новый круг рукой перед грудью. — Роща услышала. Совет тоже.

Он повернулся к деревьям.

— Эл, вода под корнями, — повторил он формулу. — Прими Илидора. Его ноша передана.

Когда жрецы подняли носилки с телом отца и понесли их вглубь рощи, к главной усыпальнице, корни под ногами дрогнули ещё раз. Ветви над нами чуть качнулись, хотя ветра не было. Я проводил отца взглядом до тех пор, пока его плащ не исчез в тени стволов.

Где-то за спиной зашуршала одежда. Я обернулся.

Келир смотрел на меня с ненавистью. А ещё в его взгляде был холодный расчёт, как будто он прикидывал способы, как со мной расправиться.

— Ты не имеешь права… — начал он тихо.

— Имею, — так же тихо перебил я. — Родовая роща подтвердила.

Где-то в глубине Мирэйновой рощи застонало дерево-усыпальница, принимая очередного мёртвого патриарха рода. Звук этот прошёл по корням, как глухой удар. Я почувствовал его у себя в ногах, когда падал без чувств на землю. Ослабленный организм всё-таки не выдержал такого напряжения, и я отключился.

* * *

Рилдар ушёл так же внезапно, как и появился. Посидел рядом со мной почти полчаса, но стоило мне лишь закрыть глаза, как он исчез, даже не попрощавшись. Может, подумал, что я вдруг уснул? В зале опять остались только приглушённые голоса целителей, шорохи, тяжёлое дыхание раненых и вязкий запах травяных настоев.

На столике возле койки лежала моя свежая одежда и «подарки» от воинов, которые для меня прихватил Рилдар. Ни яблок, ни апельсинов там, само собой, не было. Тут в больницу герою приносят не еду. На столике лежали наконечники стрел, которые они вырезали из трупов убитых ими гномов. Выглядело очень ободряюще и обнадёживающе, хотя и не очень стерильно для больницы.

Я лежал, глядя в светящийся потолок, и по памяти разбирал его слова. А наговорил он мне тут много всего.

— Ну вы и выступили на похоронах, молодой господин… — Рилдар улыбался, глядя на меня. Будто я был его младший брат, а не сын военного вождя. — Весь город бурлит. С одной стороны — вы даже в Совет не входите. С другой — вы же последний Мирэйн.

Рилдар мне много чего порассказывал. Власть в городе, считай, олигархическая: несколько крупных родов, различные цеха… Но случившийся голод сильно проредил властные ряды. Теперь вакантна и должность военного вождя — именно на неё претендует Келир. Возглавить армию города — что может быть лучше? Увы, перевал забрал не только отца, но и слишком многих из рода Мирэйн. Мы слабы, в Совете никто нас защитить от притязаний Арваэлов не может.

Впрочем, по ним тоже прошёлся косой и голод, и гниль. Их род потерял большие деньги на погибших плантациях, ростовщики требуют возврата займов — Келиру сейчас не до меня. А вот когда он разберётся со своими делами… защитить меня некому.

Я и раньше уже это понял, но до конца как-то не осознавал. Мать Эригона умерла при родах, и его память никаких подсказок мне на этот счёт не выдавала. Для эльфиек беременность всегда была почти подвигом, а роды — испытанием, к которому готовились, как к войне. Слишком много было тех, кто не возвращался живой из этой «кампании». В городе любые живые дети были наполовину чудом, а уж рыжеволосые дети старых родов — тем более. Поэтому о детях так и заботились. Слишком много случалось выкидышей, которые так и оставались в траурных косичках, вплетённых в волосы женщин рода.

Братьев и сестёр тоже не было. Как и дядьев. Фактически надо начинать с нуля. Точнее, даже с минуса: от воинов рода остались раненые да калеки. Рилдар тоже входил в клан Мирэйнов — по умершей жене. Был правой рукой отца, можно сказать, сотником. Опытный воин, надёжный, но старый. Нужна молодёжь. Но откуда её взять? В городе мор, глад — и четыре всадника Апокалипсиса катаются по улицам.

Может, кого со стороны привлечь? Рилдар упоминал другие эльфийские города. Но на какие шиши?

Тяжела ты, шапка Мономаха…

* * *

* * *

Глава 7

Разговор с Рилдаром всё никак не шёл из головы. Весь следующий день я ворочался в койке, переваривал информацию. Вольный город Митриим, который когда-то жил по уставам и договорам, давно превратился в странное подобие самого себя. Формально здесь по-прежнему был Совет Магистрата. Когда-то в нём сидели представители старых родов и цехов: главы мастеровых гильдий, алхимиков и магов, купцы, хранители рощи, жрецы Оракула, военный вождь. Город держался на договорённостях и взаимной торговле с соседями. Ни в какие союзы не входил, воевал только с гномами — да и то изредка.

Потом начали слабеть ветры эфира. Сначала это казалось просто капризом богов. Магические кристаллы — те самые, что питали светильники в верхних кварталах и усиливали рунные плетения в кузницах, — стали заряжаться медленнее, теряя силу и постепенно умирая. Потом ветры исчезли практически совсем.

Небесное светило, Стяг, давно не было ярким, но его тусклость раньше казалась просто особенностью мира, частью привычного пейзажа. Теперь же оно будто провалилось в серый туман. Дни стали короче, ночи — длиннее и холоднее. Урожаи падали. Главный артефакт города, Сердце Леса, тоже начал угасать, и Элларийская роща, когда-то дававшая городу больше половины еды и многие полезные эликсиры — благодаря своим волшебным цветам и плодам, — начала сохнуть, покрываться гнилью.

Хранители рощи волновались, жрецы читали молитвы Единому, маги и жрецы пытались провести обряды — но без ветров эфира всё это было похоже на попытку раздуть потухший костёр сырой травой. В городе начался голод. Торговцы перестали приезжать в Митриим, оборвались связи с Серебролесьем и Звёздным Чертогом — главными королевствами эльфов на севере. Жители Митриима вплетали в волосы белые ленты, дети перестали смеяться на улицах. Городские амбары пустели. Начались первые случаи голодных обмороков на площадях. Потом — первые погибшие.

Смерть от голода у эльфов наступает не сразу. Сначала появляется какая-то вязкая усталость, ощущение, что двигаться нет смысла. Они садились на ступеньки домиков и долго смотрели в одну точку, словно внутри у них всё уже выключилось. Потом начинали умирать старики. Потом — те, кто был слабее: дети, раненые, больные.

Городские власти в лице Совета пытались спасти ситуацию. Издали приказ о распределении запасов, ввели урезанные пайки. Появились бандиты, начались грабежи в зажиточных кварталах. Искали в первую очередь еду.

Совет усилил патрули, но помогало слабо. Кого-то повесили на воротах за то, что спрятал мешок зерна. Кого-то разорвали толпой у Нижних причалов — там, где когда-то разгружали караваны, а теперь только раз в несколько недель приходила почти пустая лодчонка с товарами от степняков. Кто-то умер от голода. Кто-то сбежал. Кто-то, наоборот, решил сделать ставку на новый порядок — странный и кривой, но всё же порядок, в центре которого оказался Келир Арваэл.

Рилдар, криво усмехаясь, описал это так, словно рассказывал анекдот, от которого почему-то мне было не смешно. Сын старого рода, хозяин большей части зерновых складов и портовых доков, Келир умудрился за последний год подмять под себя и часть стражи, и часть членов Совета. Все, кто ему противостоял, — это Первый целитель города, отец Мириэли, и Илидор. Теперь же обоих уже нет в живых.

— Вольный город, — усмехнулся тогда Рилдар, заканчивая рассказ. — Свободный от аристократов и королевских налогов. Но вот от кого мы теперь свободны, а от кого зависим, попробуй разберись.

Пока лишь жрецы Оракула держались особняком и не легли под Келира. Тот контролировал распределение остатков продовольствия, городскую стражу, мастерские. Совет пытался соблюдать старые законы, про которые уже мало кто вспоминал. Дружина, которую возглавлял мой отец и которая охраняла границу города от внешних врагов, почти вся погибла. Союзников у города нет.

— После похорон, — сказал Рилдар, — многие вспомнили, что род Мирэйнов когда-то не только вёл войска, но и задавал тон в Совете. И что теперь у рода остался один живой наследник. Тот самый, который посмел на площади у усыпальницы сказать вслух, что город вымирает, и никто не знает, что делать.

Я поморщился, вспоминая собственную речь. В тот момент я говорил не как наследник старого эльфийского рода, а как простой житель Митриима. Но городу было всё равно, из каких побуждений я говорил. Ему была нужна надежда.

А ещё Рилдар сказал про богов. Для большинства все беды, постигшие город, выглядели не как цепочка причин и следствий, а как цепь наказаний. «Они шепчутся, — сказал Рилдар, — что старые боги и Единый прогневались на нас за гордыню. За то, что мы слишком много взяли у эфира и у земли. Что слишком полагались на магию. Что мы перестали уважать старые договоры, стали торговцами, а не хранителями леса. У нас больше нет истинных вождей, а лишь воры и ростовщики».

Он посмотрел на меня тогда с таким выражением, что мне захотелось сделать вид, будто я не понимаю такого толстого намёка.

Я отшутился, но сейчас уже не мог так легко отмахнуться. Слишком отчётливо было видно, как всё летит в преисподнюю. Даже если её нет в местном пантеоне.

Шаги в коридоре прервали этот поток мыслей. Дверь приоткрылась, и в проёме появился знакомый силуэт с подносом. Мириэль тихо вошла в зал и подошла к моей койке.

Целители падали с ног, ночевали прямо в палатах, но продолжали спасать раненых.

Мириэль поставила поднос на маленький столик рядом с койкой и только после этого посмотрела на меня. Её лицо было усталым, под глазами залегли тени, волосы собраны в тугую косу… и всё равно в её движениях чувствовалась какая-то аккуратная собранность, от которой в зале становилось чуть спокойнее. А ещё девушка оделась сегодня… посвободнее. Балахон целителей поменяла на приталенное платье с откровенным декольте. Только белый передник и косынка напоминали о её тяжёлом труде. Зато на шее были бусы красного цвета. Крупные.

— Пора менять повязку, — сказала она, подходя ближе. — Как лоб?

— Уже не чувствую, — ответил я. — Значит, почти здоров. Можно отправлять обратно к гномам.

Она чуть-чуть улыбнулась уголком губ.

Пока девушка раскладывала на табурете чистые бинты и пахнущие горечью тряпочки, я покосился на поднос. Там стояла миска с жидкой похлёбкой, кусок серого хлеба и тонкий ломтик чего-то, похожего на вяленое мясо. Порция для раненого воина — пусть и маленькая, но всё же порция.

Ещё утром, когда приносили еду, я половину отложил в сторону. Оставил только пару ложек похлёбки и кусочек хлеба, остальное пересыпал и переложил в глиняную миску, которую спрятал под койкой. Не то чтобы я не был голоден. Просто, глядя на то, как Мириэль ходит по палатам, я всё время ловил себя на мысли, что сама она ест меньше, чем мы. Когда она нагнулась над моей раной и осторожно стала разворачивать старую повязку, я осторожно отстранил её, наклонился, дотянулся до миски и вытащил её из-под кровати.

— Это… тебе, — сказал я, ставя миску на край столика.

Мириэль вздрогнула от неожиданности, подняла голову и посмотрела сначала на миску, потом на меня.

— Я не могу, — машинально выдохнула она. И сильно покраснела. Я видел, как её глаза неотрывно смотрят на еду. Наверное, уже и слюна выделилась. Я и сам хотел постоянно есть, но Мириэль была важнее.

— Возьми, — перебил я. — Это всё равно останется здесь, если не съешь. Я не голоден. Аппетита нет.

Она молча смотрела на миску, и я видел, как у неё задрожали ушки. Она буквально начала ими «стричь» воздух.

— Мириэль, — сказал я мягче. — Это не подачка. Это… обмен. Ты меня лечишь — я делюсь тем, что мне и так не впрок. Честная сделка.

Она опустила взгляд, медленно выдохнула и наконец кивнула. Пальцы, державшие край старой повязки, на секунду задержались; потом она аккуратно уложила её в миску для отходов и отступила на полшага.

— Хорошо, — сдалась она. — Но я буду есть, только когда закончу с повязкой. И будем считать, что ты меня шантажируешь.

— Договорились, — согласился я.

Она работала ловко и аккуратно, не дёргая, не причиняя лишней боли. Я стискивал зубы, когда лекарства обжигали рану, но виду старался не подавать. Краем глаза видел, как на соседней койке кто-то в полудрёме ворчал и пытался перевернуться, как худой парень через проход молча смотрит на нашу миску с едой и тут же отворачивается, будто стыдясь собственного взгляда.

— В городе опять много голодных смертей? — спросил я, когда она перешла к чистым бинтам.

— Сегодня утром трупная бригада проходила от Нижней пристани, — коротко ответила Мириэль. — Собирали тех, кто не встал. Семеро.

Я тоже их видел. Те самые, в одинаковых плащах, с закрытыми лицами, напомнившие мне средневековых чумных докторов. Они проходили по улицам, как молчаливые тени, складывая тела на носилки.

— А…

— Не хочу об этом говорить!

— О чём же тогда хочешь говорить?

— Вот о чём. Молодые воины в соседней палате глупости болтают. Что, дескать, надо отомстить гномам — собрать новую дружину и идти на них войной. Мстить.

— Правильно говорят, — одобрил я эти инициативы.

— Ещё с полсотни трупов хотите оставить на перевале⁈ — возмутилась целительница.

— Ты пойми… парням нужна уверенность. Унижение от эльфов Серебролесья, засада гномов, смерть вождя… Нельзя им сейчас подрезать крылья!

— Как ты сказал⁇

— Ну если птице подрезать крылья, — смутился я, — она не сможет летать.

— А ты, стало быть, хочешь дальше летать?

— Парить! — усмехнулся я.

Когда повязка на лбу была наконец закреплена, Мириэль выпрямилась, вытерла руки о чистую тряпку и только тогда снова посмотрела на миску.

— Ешь, — сказал я.

Она села прямо на край табурета, взяла ложку, помедлила ещё мгновение, как будто всё ещё боролась с внутренним запретом, и наконец зачерпнула первую порцию.

Это было почти физически больно — смотреть, как девушка, которая весь день стоит на ногах, ест больничную похлёбку так, будто это торжественное блюдо с праздника. Она старалась не торопиться, но глаза выдавали. Где-то на третьей ложке она перестала делать вид, что ест «ради приличия», и просто стала закидывать всё подряд в рот. Как бы заворота кишок не случилось…

Я случайно коснулся её руки, когда она отставляла миску. Кожа у неё была тёплой, сухой, чуть шершавой от постоянного контакта с бинтами и настойками. Коснулись — и будто искра проскочила. Как в старых сказках, когда встречаются двое и сразу понимают всё. Я отдёрнул руку чуть позже, чем следовало, и увидел, что она тоже заметила эту задержку.

— Спасибо, — сказала она коротко. — За еду. Я пойду.

— А тебе спасибо за перевязку, — ответил я.

Мы оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Она поднялась, забрала пустую миску, поправила край одеяла на соседней койке, сказала пару тихих слов раненым на другом конце зала. Уже у двери оглянулась, кивнула мне ещё раз и исчезла в коридоре.

* * *

И почти тут же в арке проёма возникла Лаэль, будто специально ждала, когда целительница выйдет. Прямая спина, чуть приподнятый подбородок, аккуратно заплетённые волосы. Траурная лента, вплетённая в её рыжие пряди, была модной — расшитой золотой нитью.

На ней на этот раз было дорогое платье, теперь чуть заношенное на складках. На груди — какой-то странный амулет в виде светящихся листьев.

Лаэль подошла к моей койке и остановилась так, чтобы свет из проёма падал ей на плечо, а не в глаза. Она молча разглядывала меня несколько мгновений, будто проверяла, действительно ли я жив.

— Ну что, герой перевала, — наконец сказала она, и в голосе её прозвучала усталость, спрятанная под привычной иронией, — как твой лоб?

Она присела на край кровати, там, где только что сидела Мириэль, поправила подол платья. Я, уже наученный, смотрел на её уши. Если ходят ходуном — волнуется. Нет: ушки были прижаты к голове, только волоски подрагивали.

— Что у тебя за амулет на груди? — не отвечая на её вопрос, спросил я.

— Не узнаёшь? Это знак Хранителя рощи. Я теперь отвечаю за все оставшиеся в живых деревья Элларии. В городе и за городом.

— Растёшь, — хмыкнул я. — Глядишь, возьмут главной в Совет.

— Ходят слухи, что Келир после твоего вчерашнего выступления потребовал избрания военного вождя.

— Так срочно?

— Я тебе принесла гостинцы, — уклонилась от разговора про политику Лаэль. — Смотри: плоды Элларии! Их так мало осталось.

Девушка начала выкладывать на кровать из сумки плоды, больше похожие на красное манго. Продолговатые, тяжёлые. Небольшим ножиком она ловко вскрыла верхушку, протянула мне. Я укусил. М-м… это божественно! Странный, насыщенный вкус: одновременно пшеничный хлеб, присыпанный чем-то пряным и сладким. Но не слишком. Я впился зубами в плод, начал есть. А внутри поднимался стыд перед Мириэль. Ей сплавил объедки, а сам…

— Так что там Совет? — прохрумкал я, пытаясь избавиться от этой мысли. — Келир требует избрать себя?

— Он, конечно, изображал заботу о городе, — пожала плечами Лаэль. — Говорил о том, что смерть Илидора — удар по обороне, что нужно быстрее назначить нового военного вождя, пока враги не почувствовали слабость.

— И предлагал, конечно, себя? — предположил я.

— Не настолько прямо, — усмехнулась она. — Келир умеет ждать, пока другие сами озвучат нужные ему мысли. Но его люди уже открыто говорят о том, что Совет должен дать ему больше полномочий и выбрать главой Совета. «Временно», разумеется.

Лаэль рассказывала, что часть старых членов Совета молчали. Кто-то — потому что боялся. Кто-то — потому что уже был связан обязательствами с Арваэлами. У кого-то просто не осталось сил спорить. Вольный город постепенно превращался в город, зависящий от одной фамилии и её зерновых складов.

— Жрецы Оракула, правда, не спешат сказать своё мнение, — продолжала Лаэль. — У них теперь своя забота.

Она подняла на меня глаза, и я по выражению её лица понял, что сейчас прозвучит нечто, чего я ещё не знаю.

— Дерево-усыпальница, — тихо сказала она. — Твоего отца.

— Что с ним? — спросил я.

— После похорон, — сказала Лаэль, — дерево ночью дало Слезу.

Память Эригона услужливо подтолкнула мне новую порцию информации. Иногда у родовых деревьев старых кланов после великих потрясений — побед, тяжёлых потерь, вмешательства богов — появлялись особые изумрудные капли. Их называют Слёзы эфира. Они могли лечить, могли изменять тело, могли усиливать магию… иногда просто сводили с ума. Свойства каждой Слезы были уникальны, и узнать предназначение было не просто.

— И что дальше? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Жрецы Оракула провели обряд. Собрали выступившую Слезу в фиал, запечатали, как положено. Отдали Фаэдору — узнать свойства. Тот на Совете сказал, что это знак.

— Верховный маг сказал, какое предназначение у Слезы?

— Ещё нет. Он работает над этим. В городе уже шепчутся, что это — милость старых богов роду Мирэйнов. От нас отвернулся Единый, но…

Дальше Лаэль начала путанно рассказывать о взаимоотношении эльфийских богов, а я задумался. Отрицать наличие высших сил в этом мире невозможно. Я, моё сознание, — живое тому доказательство. Но тут надо очень внимательно всё изучать, проверять.

— … Келир считает, что, если в городе и есть что-то ценное, его нужно использовать немедленно, пока мы все не умерли, — я очнулся на имени Арваэла. — Можно, наверное, попробовать обменять Слезу на весенней ярмарке степных кланов на зерно. Маги империи Данцин скупают все магические артефакты, которые находят. Это поможет нам дотянуть до урожая плодов Элларии.

— Один раз уже реликвию обменяли… — буркнул я.

— А какой у нас выход? — пожала плечами Лаэль.

— А он будет? Урожай? — прямо спросил я девушку. — Деревья продолжают гнить.

Лаэль вспыхнула:

— Занимайся своими делами! И дай нам делать нашу работу, в которой ты ничего не смыслишь…

Она резко встала, хлестнула подолом платья по кровати. Белая траурная нитка в её волосах мелькнула в свете окна, словно тонкий след дыма. Она прошла через зал быстрым шагом, не глядя ни на кого. У арки на секунду остановилась — возможно, чтобы взять себя в руки, — потом вышла в коридор и исчезла.

Интересно, а со стороны я сильно похож на идиота, которым сейчас себя ощущаю?

Глава 8

Проснулся рывком на койке в Доме целителей поздно ночью. Кругом все спали, но у меня внутри что-то крутило, появилось плохое предчувствие. Местные запахи больницы, казалось, уже въелись мне в кожу, и я решил проветрить голову. Тихонько вышел подышать свежим воздухом, поглазеть на незнакомые звёзды. Может, успокоят. Интересно, как здесь называются созвездия? Одно было точно похоже на пирамиду.

В городе была тишина, изредка нарушаемая шумом от реки и какими-то редкими голосами. Сначала мне показалось, что это просто ветер шумит по пустым улицам. Но звук был другой. Не шелест, а удары тетивы по перчатке и металлический звон. Потом послышался чей-то сдавленный крик.

Я пошёл вверх по улице, ведущей от площади. Появились новые запахи — гнили и дыма. На стенах домов темнели наросты плесени, похожие на ожоги, и от них тянуло сыростью, будто город медленно разлагался заживо. Ночь была серой, и только звёзды ярко светили на безлунном небе. Комета по-прежнему висела на краю небосвода и не думала никуда улетать. Как прибитая.

Потом раздался второй крик, громче, ближе, и в нём уже ясно слышалась боль.

Я ускорился, слабо понимая, зачем мне это надо. Но за поворотом на центральную площадь перед Магистратом я почти наткнулся на какую-то тёмную толпу. Она двигалась по улице плотным порядком, спотыкаясь и крича. В центре пинками толкали вперёд какого-то эльфа. Лицо я увидел не сразу: только явно слипшиеся от крови волосы и рука, болтающаяся слишком свободно, как у куклы. Потом толпа качнулась, и отблеск скользнул по знакомой линии подбородка.

Мерайн Ветвистый. Член Совета, богатый торговец.

Его плащ был разорван, мокрый от крови и чего-то ещё. Его тянули за плечи, за ворот, за пояс, пинали ногами. В толпе кричали, захлёбываясь словами:

— Жрёте наш хлеб!

— Сытые крысы!

— Отдай хлеб, Ветвистый! Отдай, что спрятал!

Когда он упал, его вновь поставили на ноги и сильно пнули вперёд. Кто-то смеялся, и этот смех звучал страшнее криков, потому что был почти радостным. Это издевательство служило кому-то поводом для веселья.

Я прижался к стене, натянул капюшон ниже и смотрел, стараясь не дышать. Вмешиваться и пытаться как-то повлиять на ситуацию было бы чистым безумием. Особенно в моём текущем состоянии. Мне бы следовало вернуться назад, пока меня не заметили, пока не решили по цвету моих волос, что я тоже «из этих».

Но в толпе мелькнула женская фигура, и всё во мне сразу похолодело. Она шла чуть сбоку, но толпа будто сама подстраивалась под её шаг. Лицо закрыто тёмной повязкой, волосы убраны под капюшон, на плечах простая накидка, словно она одна из голодных, одна из тех, кто потерял всё. Только выбивающаяся прядь медного цвета выдавала её. Я узнал Таллиру Листопад — по фигуре, по рыжим волосам…

Она не кричала, не суетилась — показывала рукой, куда повернуть, кому поднять факел выше. И ей подчинялись.

Значит, это не просто погром отчаянной от голода толпы горожан. Не стихийная ярость, не отчаянная попытка найти еду. Это чья-то сознательная работа по устранению неугодных в Совете Магистрата. Тут есть дирижёр.

Келир? У него вполне хватало причин убрать Мерайна — и хватало эльфов, чтобы сделать это чужими руками. Собственно, Таллира была одна из них.

Толпа свернула в боковую улочку, туда, где дома стояли плотнее. Я двинулся следом, держась в тени и стараясь не привлекать к себе ненужного внимания. Сердце било в груди, напряжение зашкаливало.

Толпа остановилась возле чьего-то роскошного дома. Там, под мёртвым деревом, которое ещё держалось корнями за почву, Ветвистого бросили на землю. Кто-то нагнулся, схватил его за волосы и поднял голову.

— Скажи, где спрятал зерно, — прохрипел голос. — Где хлеб, магистратская падаль? Будешь жить!

Ветвистый попытался что-то сказать. Изо рта у него пошла кровь.

Таллира подошла ближе, оглянулась по сторонам и откинула повязку со своего лица. И на мгновение мне показалось, что она смотрит прямо на меня, хотя я стоял в темноте. Она наклонилась к Мерайну — тот увидел её, засучил ногами. Потом протянул вперёд руки, будто молится. Но эльфийка только покачала головой, будто хотела услышать ответ, а потом выпрямилась и коротко кивнула.

И всё закончилось быстро, без лишней суеты. Верёвка через сук, всунуть голову в петлю, резко потянуть. Тело дёрнулось раз, другой — и затихло.

Толпа загудела, но уже иначе, будто получила своё и теперь торопилась уйти, пока стража не пришла или пока соседи не подняли шум. Кто-то схватил факел, кто-то плюнул на землю рядом с мёртвым телом, кто-то изобразил перед собой руками круг, на эльфийский лад, как будто пытался загладить то, что сделал.

Боль в голове вспыхнула так, будто мне снова врубили секирой по лбу. Я стиснул зубы, упёрся ладонью в стену и заставил себя дышать медленно, как учили целители.

Если я сейчас упаду, меня просто не заметят — или заметят слишком поздно. Найдут тело утром, вместе с висящим Ветвистым, и никто не станет разбираться, кто я и почему лежу здесь.

Я отступил назад, шаг за шагом, пока шум в голове не стал тише. Потом развернулся и пошёл обратно, держась стен, шатаясь и пытаясь устоять на ногах. Ноги были ватными, пальцы дрожали, а перед глазами стояло лицо Таллиры, её спокойный кивок и то, как легко толпа приняла её жест, будто ждала именно этого.

Когда двери Дома целителей закрылись за мной, я прислонился к стволу в стене и вытер о него руки, мокрые от пота.

Кто следующий?

Остальные члены Совета? Те, кто мешает Келиру? Или те, кто может помешать ему завтра.

Или я?

* * *

Утром воспоминания об увиденной мной ночной казни казались сном. Поверить сейчас в реальность всего произошедшего было сложно.

В соседних залах негромко переговаривались раненые, кто-то стонал, кто-то ругался сквозь зубы — это был успокаивающий шум.

Возле бокового выхода я почувствовал странный сладковатый аромат. Какое-то очередное лекарство из местных трав? За полупрозрачной занавесью из подвязанных лиан угадывались силуэты нескольких эльфов, сидящих полукругом. Послышались такие непривычные в Доме смех, хрипловатый кашель, негромкое перешёптывание.

Курилка тут, что ли? Так вроде не замечал я, чтобы тут смолили что-то. Или это только в лечебных целях прописывают?

Пахло так, будто туда свалили целую охапку сушёных цветов, растёрли их в пыль и подмешали что-то вязкое, тягучее.

Я заглянул внутрь.

— Господин Эригон! — один из раненых, с перебинтованным плечом, расплылся в улыбке. — А мы думали, вы ещё спите.

— Ещё не вечер. Решил пока погулять, — сказал я. — Что тут у вас?

Эльфы, шестеро, сидели на корнях, как на скамейках. Тут был калека Люнэр и Харэн с Оруэлом. У каждого в руках — небольшая зелёная бутылочка с какой-то, судя по всему, густой и тягучей жидкостью. Как-то они отпивали из них по маленькому глотку.

— Элларийский бальзам, — сообщил светловолосый лучник, который в нашем последнем ночном бою едва не лишился правого уха. — Только не обычный, а переработанный. Целители дали. Одного маленького глотка хватает, чтобы унять боль. Он ещё слух усиливает и зрение тоже. И настроение поднимает. А то вчера некоторые тут чуть не выли — больно уж тяжело.

Другой хмыкнул:

— Целители говорят, что бальзам тканям помогает заживать. Но мы и так бы его пили, даже если б запрещали. Как-то легче с ним.

— Пахнет… необычно, — сказал я.

— А вы попробуйте, — предложили мне сразу несколько голосов.

Я взял бутылочку — чисто чтобы не выглядеть чужаком среди своих. Она была чуть тёплой и пахла чем-то из рощи, той самой, которую я видел умирающей.

Отпил глоток действительно вязкой и тягучей субстанции и медленно её проглотил, стараясь уловить изменения в организме. На вкус напоминало ту траву, которую я употреблял недавно, когда шёл на похороны отца. Но эффект был намного сильнее. Неожиданно воздух вокруг наполнился ароматами и яркими красками. Шуршание листвы над головой стало почти музыкальным. Улыбки сидящих напротив эльфов обрели яркость и чёткость. Я даже заметил, как у них шевелятся эти тонкие волоски на кончиках ушей. Даже вспомнил их земное название — вибриссы.

Я улыбнулся и благодарно кивнул тому, кто первым поделился со мной этим бальзамом. За вещества с похожим действием в моём мире можно было и срок схлопотать. А тут его прямо больным прописывают? Не привыкнуть бы…

— Вот, другое дело! — сказал лучник, тоже улыбнувшись в ответ. — А то ходите таким печальным — у всех настроение сразу ещё хуже делается.

— Слышали, что в городе происходит? — поинтересовался я.

— Слышали, — за всех ответил Харэн. — Но что мы можем сделать? Ничего. А значит, и беспокоиться не о чем.

Я присел у стены. Ещё пара минут медленного движения челюстями — и лёгкое тепло разошлось по груди. Гул в голове стал почти неощутимым. Зрение стало каким-то орлиным: глаз одновременно замечал множество мелочей — трещинку на коре, светлую прожилку на собственном пальце, муху, медленно машущую крылышками возле потолочной лианы.

— Господин Эригон, — тихо позвал слева незнакомый молодой эльф. — Мы все… если нужно… мы с вами. Пойдём куда скажете. Хоть в рощу, хоть в Совет, хоть на гномов. А за отца вашего посчитаться с ними мы все готовы — мы долг не забыли.

— Только вы скажите, что делать, — сказал другой, с рукой на повязке. — Город-то погибает. Зерна нет. А эти вМагистрате… только и знают, что власть делить…

Я посмотрел на них. Лица у всех бледные, но глаза живые. И ждут от меня каких-то слов.

Я вдохнул аромат бальзама — он слегка щекотал горло, но делал мысли удивительно чистыми.

— Я вас услышал, — тихо сказал я. — Пока сам не знаю, что делать. Но одно знаю точно: мы не дадим Митрииму умереть.

Эльфы кивнули почти одновременно. Не знаю, результат ли это воздействия бальзама или реальная решимость воинов, но мне было приятно это слышать. И я постарался запомнить их лица.

* * *

Вскоре я опять выбрался в город. Никто меня не останавливал, хотя попадавшиеся по дороге целители смотрели косо и покачивали головами. Тепло от бальзама ещё держалось в груди, и мир казался мне чуть более ясным, хоть мрачнее от этого он не становился.

Город просыпался медленно.

Вверх по улице тянулся тонкий дымок: в кухне Дома целителей готовили лечебные взвары. На корнях между домами сидели дети — сухие, как тростники. Женщина раздавала им по кусочку лепёшек из высушенной коры, смешанной с мукой. Остатки от завтрака тех, кто не пережил эту ночь.

Я шёл вниз к центру, туда, где, по словам Рилдара, стояла башня магов и алхимиков. Волшебство было, похоже, неотъемлемой частью этого мира и оказывало огромное влияние на жизнь города и его жителей. И я должен был понять, насколько с этим сейчас всё плохо.

Башня оказалась вовсе не башней, а огромным светлым деревом с обширной кроной. Внутри этот «баобаб» был превращён в жилое строение — крыльцо, окна, комнаты. Были даже арки, сплетённые из лиан, и балконы. По коре местами шли те же чёрные наросты, которые я видел в роще.

У входа меня встретил пожилой патлатый главный алхимик Ромуэль Зелёный в старом потускневшем плаще. Острые кончики его ушей вылезали из-под шляпы, которые тут носили только жрецы Оракула, алхимики и маги. Он хоть и состоял в Совете Магистрата, но одевался просто, без лишнего пафоса.

— Господин Эригон? — он моргнул, будто не сразу узнав. — Мои соболезнования… да, да. Илидор был… — он кашлянул. — Великим.

— Вы сами-то ещё как? Держитесь? — спросил я.

Алхимик развёл руками.

— Ветры эфира ушли и пока не думают возвращаться. Кристаллы уже почти все пусты. Руны тусклые: половина испаряется, как только нанесёшь.

— Я видел у гномов яркие руны на щитах. Их доспехи не могли пробить наши бронебойные стрелы.

— У гномов они ещё работают, — пожал плечами алхимик. — У них там склады набиты кристаллами — причём разными. Целые копи: и красные — кровь земли, и голубые — звёзды, встречаются и прозрачные линзы. А нам откуда теперь их брать? Эллария умирает, а без неё торговли нет.

Мы прошли внутрь здания, и я удивлённо рассматривал огромное количество сложенных стопками книг и стойки со старыми свитками. Ящики с какими-то травами, большие сундуки, набитые минералами, и стеллажи с разными разноцветными пузырьками.

Я понятливо покивал и спросил:

— Магия уже совсем не работает?

— Почти. Что-то ещё осталось, совсем крохи… — он наклонился и вытащил из корзины стеклянную пробирку. — Вот. Масло сонного дерева. Магам совсем туго. Руны-то не работают без кристаллов. Заклинания тоже. Это мы, алхимики, ещё туда-сюда. Вот, — он махнул рукой на всё это богатство, сваленное сейчас внутри как на каком-нибудь складе вторсырья, — пытаемся во всём этом найти решение и выход из ситуации.

Ромуэль подошёл к большому ящику и снял крышку. Внутри темнели нарезанные листья и стебли, ставшие бурой массой.

— Некоторые растения ещё содержат остатки магии. Даже из таких простых, как вот эта трава «тхи», мы пытаемся получить её крупицы или использовать как-то ещё на благо города.

— Тхи? Какое смешное название.

— Сама по себе — обычная трава. Горькая, едкая, растёт в сырости. У эльфов от неё язык немеет, поэтому её особо не трогают. Гномы обходят её ещё дальше: у них ведь нюх как у шахтных собак. Но это от свежей «тхи». А вот после ферментации… — он перемешал сухую смесь рукой и выпустил из ладони струйку порошка обратно в ящик. — Мы выжимаем сок, хорошо высушиваем, смешиваем с золой медного дерева и маслом из семян лиан. Получается паста. Ею обрабатывают наконечники для стрел и копий. Рана не убивает сразу — паралич, а потом смерть, если не дать противоядие.

Я внимательно слушал, мотая на ус. Тут было что-то важное. Но я пока не понимал, что.

* * *

Городской рынок, ранее шумный и яркий, теперь блистал пустыми прилавками. У лавок с продуктами народу почти не было. Цены на них настолько кусались, что средний горожанин, даже продав всё до последнего, мог позволить себе купить только горсть зерна.

Я порылся в карманах и выудил десяток небольших серебряных монет с профилем разлапистого дерева и номиналом на обратной стороне, которые каким-то чудесным образом завалялись за подкладкой и периодически позвякивали при ходьбе. Что бы купить?

Больничного рациона явно было недостаточно, чтобы почувствовать себя сытым.

Я вспомнил худое, измождённое лицо Мириэль и вздохнул. Вот кому еда точно нужнее. Она и так последние силы на больных тратит, а сама как призрак — уже полупрозрачная ходит.

И я решительно шагнул к прилавку. Цены были заоблачными. Мешок муки — два золотых дракона. Я уточнил курс у рыночного менялы. За одного дракона сейчас давали пять серебряных монет или сто медных. На вес «дракон» весил примерно граммов двадцать, может, меньше.

Единственный торговый ряд, который был более-менее жив, — там, где сидели мастера. Оружейники, кузнецы, кожевники, ювелиры, суконщики и башмачники… Кого тут только не было. Но покупателей — шаром покати, всё выглядело очень грустно. В итоге ушёл, так ничего и не купив.

* * *

Следующей точкой моего маршрута стали казармы и городской арсенал.

Они стояли чуть выше по склону и были построены буквой «П» из камня, увитого плющом. На входе — ворота с будкой. Окна малюсенькие, чтобы отстреливаться из лука: не пролезешь. Фактически такой форт внутри города. Перед казармами располагалось стрельбище, где инструктор с седой косой, подобранной в сложный узел, гонял четверых худых подростков с составными эльфийскими луками.

— Локоть выше! — зло кричал он на них. — Вы что, гномий молот держите? Это лук! Если ещё раз провалишь стойку, я тебя заставлю три круга вокруг поля бегать!

Подросток что-то пробормотал, но стрелу всё-таки выпустил. Она хлипко чиркнула по краю мишени.

— В лес тебя с таким пускать — себя не уважать, — проворчал наставник.

Он заметил меня — кивнул уважительно:

— Господин Эригон. С возвращением.

Караульный меня тоже узнал, пустил внутрь. Дальше я заколебался — куда идти. Во дворе было пусто, возвращаться к воротам и расспрашивать охранника не хотелось. Подозрительно.

Я ткнулся в первую попавшуюся дверь. И это был арсенал. В стойках были закреплены сотни эльфийских луков с тугими, роговыми дугами и с тусклыми рунами на плечах. Тут же стояли бочки со стрелами и тетивами. Я пересчитал тару. Под сотню бочонков, в каждом больше тысячи стрел. Да тут на целую военную кампанию запасов.

Свет в проходе кто-то заслонил, я обернулся. Это был наставник, что гонял молодых на стрельбище.

— Голова болит? — прямо спросил он, разглядывая меня.

— Болит.

— Натяните-ка.

Воин протянул свой лук. Я встал в стойку. Ноги помнят, руки тоже — в прошлой жизни я много упражнялся с оружием. Стрельба из лука была одним из основных элементов экскурсий для туристов «по дорогам Орды». Я попробовал натянуть тетиву. До половины шло гладко, потом в голове взорвалась «граната» — чуть не упал. Пришлось даже опереться на стену. Из носа тут же полилась кровь. Пока вытирался, увидел, что оперение стрел — трёх видов: синие, зелёные и красные. В отдельной бочке лежали жёлтые. И она была закрыта сверху сеткой.

— Нда… Не боец, — констатировал наставник. Как же его зовут всё-таки? Память молчала.

Я на автомате приподнял сетку, и сразу последовал окрик:

— Осторожнее! Забыли, что они ядовитые?

Ясно… Жёлтое оперение — отравленные стрелы. Залез в соседнюю бочку. Синие оказались с острыми наконечниками, почти игловидными. Причём, похоже, чем-то вощёными. Бронебойные. Красные были шипастыми, с полой ажурной ёмкостью и остриём спереди. Похоже, это зажигательные: в ёмкость, скорее всего, кладут что-то горячее — например, паклю, — и привет пироманам. Зелёные были в форме срезня. Видимо, для охоты.

— Насмотрелись? — иронично спросил наставник. — Может, сходим в дальний конец, проверим остроту паризей или крепость доспехов?

Кровь продолжала капать из носа, идти ковыряться в кольчугах и кирасах не хотелось. Я покачал головой, спросил:

— Как молодёжь? Выйдет толк?

— От этих задохликов⁇ Вот эти четверо — всё, что осталось из полусотни учеников за месяц. Через год они, может, и станут лучниками. Если с голоду раньше не помрут, как другие. А сейчас… — он махнул рукой.

Когда я уже собирался уходить, безымянный наставник окликнул меня:

— Эригон!

Я обернулся.

— Если вы что-то задумаете, — сказал он, — знайте: я стар, но ещё двумя руками тетиву тяну. И пока жив — я с вами.

Я кивнул.

— Благодарю!

Он кивнул и вернулся к ученикам, снова ругаясь, как старый лесоруб.

* * *

Глава 9

От арсенала дорога спускалась вниз к реке — голубая полоска воды виднелась между деревьев на берегу. Воздух вокруг стал влажным, пахнущим тиной и прохладой. По ощущениям вокруг царила ранняя весна: ещё немного прохладно, но постепенно теплеет. Хотя Стяг наверху и правда был каким-то тусклым, периодически надолго прятался среди густой облачности.

Горный Клык был широким — куда шире, чем я думал, глядя с городских холмов. Вода неслась плотным, упругим потоком, разбиваясь о валуны и корни гигантских деревьев.

Память Эригона выдавала мне большое количество корабликов и лодок, которые он видел на этой реке с самого раннего детства. Теперь река была пуста. Ни паруса, ни вёсел. После того как городу нечем стало торговать с внешним миром, купцы перестали заходить сюда, и если и показывался какой-то парус, то, скорее всего, кто-то просто проплывал мимо, не причаливая к городским пристаням. Торговать с Митриимом стало невыгодно, и припасами тут у нас всё равно негде было разжиться. Но сейчас река была пуста. Только на пристанях иногда появлялись фигурки эльфов, выполнявших какую-то малопонятную мне работу.

Пристани вытягивались вдоль берега, но вид у них был печальный: перевёрнутые бочки, брёвна, поросшие серо-зелёным мхом.

Зато у складов всё было иначе.

Два огромных амбара стояли запертыми тяжёлыми засовами, перед которыми дежурили вооружённые гвардейцы. Среди них я заметил того самого лысого эльфа, что дежурил у ворот в момент моего первого появления в Митрииме. У входов висели знаки старых родов: Арваэлы, Модринель и ещё какой-то узор, который память Эригона распознала как принадлежащий неким Вельдисам. Вот странно! Знаки я вспомнил, а имя наставника — нет…

Я остановился у кромки воды. Рыба плеснула у самого берега — крупная, серебристая, метнулась к глубине. За ней другая. Затем третья. Такое чувство, что река кипела от этого живого движения.

Я пригляделся к воде и замер от увиденного. Казалось, в ней просто кишела рыба. Отдельные особи были длиной с руку, и они упорно двигались против течения, натужно работая всем телом и расталкивая в стороны менее расторопных собратьев. Я видел когда-то похожее явление на Камчатке, куда ездил в отпуск вместе с сослуживцами. Меня и тогда поразила эта природная аномалия, когда бесчисленное количество лосося рвалось вверх через пороги и стремнины, следуя какому-то непонятному инстинкту размножения — именно в тех горных реках, где когда-то само появилось на свет из икринок.

— Это что, нерест⁇ — пробормотал я вслух, медленно офигевая.

— Давно идёт, — отозвался кто-то за спиной.

Вздрогнув, я обернулся. На камне сидел худой старик-эльф. Кожа у него была желтовато-полупрозрачная, глаза — тусклые. Седые волосы торчали во все стороны, часть уже выпала — на голове были проплешины. Он держал в руках пустую корзину.

— А почему никто не ловит? — спросил я. — Рыбы же полно. На весь город бы хватило.

Старик медленно моргнул, удивлённо посмотрел на меня, будто я спросил нечто невозможное.

— Ловить? Речную рыбу? — он осёкся. — Молодой господин… но нам нельзя.

— Нельзя? — я прищурился. — Заболеть можно? Она ядовитая?

— Нет… — он нахмурился, будто подбирая правильные слова. — Просто… нельзя.

— Почему?

Эльф пожал плечами:

— Я не знаю. Так заведено нашими предками. Вроде бы Оракул в первых заветах запретил!

Я опять офигел.

— А ты сам эти заветы читал?

— Да кто ж мне их даст? У жрецов Оракула всё.

Похоже, старик и сам не знает, откуда это пошло.

Жить рядом с рекой и умирать с голоду? Может, я чего-то не так понял и рыба тут и правда какая-то несъедобная? Может, биология тут у народа несовместима с таким питанием?

Хотя вон старик говорит, что дело тут исключительно в каком-то древнем запрете жрецов.

Я уселся на камень и посмотрел на реку совсем другими глазами. То есть рыба идёт на нерест мимо города и поднимается выше по течению. А кто у нас выше по течению? Я напряг память, но на ум ничего не шло.

— Звать тебя как?

— Тауриль. А вы, стало быть, молодой господин Эригон? Из Мирэйнов?

— Да. Куда рыба поднимается?

— Известно куда. К Камнеграду.

— А там живут…

— Известно кто… Подгорные черви, будь они прокляты!

Мне даже стало любопытно… Есть ли у гномов тоже похожее табу на рыбную ловлю? А если и правда рыба ядовитая — так ведь это можно проверить!

— Жди здесь, — велел я Таурилю и пошёл обратно в арсенал и там забрал одну тетиву. После чего завернул в торговые ряды. Первый же кузнец быстро сделал мне всего за один медяк крючок из железной проволоки. Поплавок соорудили мастера по дереву, что сидели следом за кузнецами. Удилище я уже сам сломал в мёртвой роще. Спустя час примитивная удочка была готова. Дело оставалось за приманкой. Она тоже легко нашлась: раскопал возле берега пару ям, нашёл кого-то вроде червяков. Страшных, чёрного цвета, с жвалами… Но вроде не кусаются — нацепил на крючок.

Когда я подошёл обратно к причалу, рядом с Таурилем стояло несколько эльфов. Он им что-то рассказывал.

— Да вот он, сейчас сами всё увидите, — старик махнул в мою сторону рукой.

На Камчатке мы на удочку лосося не ловили. Идущая на нерест рыба там не реагировала ни на какие приманки, в попытке достижения единственной цели — размножения. И тут, если честно, я тоже не был уверен, что на мою суковатую удочку хоть кто-то клюнет. Но вариантов у меня всё равно больше не было. Можно было бы, наверное, попробовать насадить рыбу на острогу, но в моём состоянии проще было бы просто утопиться сразу в реке и не смешить стоящих на пирсе эльфов своими неуклюжими попытками попасть в рыбу с берега.

Первый заброс — и, о чудо, сразу поклёвка. Я дёрнул удилище, вытащил на берег рыбину в две ладони. Не самая крупная, но я и этому был безумно рад. Вид необычный — зеркальная чешуя, отражающая свет Стяга, четыре пары глаз, много «усов». Их я зачем-то сразу оборвал рукой, а уже потом задумался, что с ней делать. Потрошить!

— У кого есть нож?

Я повернулся к эльфам и вопросительно посмотрел на них.

Мне протянули сразу три ножа, а один из владельцев спросил:

— Что, молодой господин Мирэйн, будете с ней делать?

— Съем, — ответил я, потроша рыбу. Чешуя у неё была вполне обычная и неплохо сдиралась острым ножом. Внутри она оказалась тоже вполне стандартной — пузырь, жабры…

Тем временем на удочку клюнула новая жертва. Её я тоже вытащил и кинул на землю ждать своей очереди.

— Есть тут поблизости глина?

— Как не быть, — покивал Тауриль. — Дальше по берегу мастерская горшечников.

— Держи, — я кинул эльфу медяк. — Сбегай за комом глины. А лучше — двумя.

Тауриль ушёл, а я походным огнивом разжёг костёр. Народу вокруг прибавилось, появилось даже несколько худющих собак. Они принюхивались к потрохам, но дисциплинированно терпели — не трогали. Тауриль принёс глину, я обмазал ею двух рыбин. Сдвинул костёр палкой, неглубоко закопал получившиеся блюда, вернул угли на место. Теперь ждём.

Ага, как бы не так. Народ хотел объяснений:

— Неужто будете есть⁇ — начал один.

Другой подхватил:

— Нельзя ведь…

— Откуда знаешь?

— В заветах Оракула так сказано?

— Точно сказано?

Эльфы начали переглядываться. Не уверены. Пока шло обсуждение, пошёл вкусный запах, и я понял: рыба готова. Опять сдвинул костёр, достал запёкшиеся куски глины. Разбил. Достал «стейк». Рыба выглядела вполне съедобной, пахла бесподобно. Но решил перестраховаться. Подозвал одну из собак, кинул ей кусок. Съела моментально и сразу попросила добавки. Голодная! Вон как рёбра торчат… Теперь ждём.

Десятки глаз были прикованы к псу, который бодро ходил по берегу, вылизывал себя. И ничего не происходило!

— А, была не была… — махнул я рукой, запихнул в себя кусок рыбы. Боже… как же вкусно! Эльфы ахнули, уставились на меня будто на мертвеца. Я же спокойно доел рыбу, достал и завернул вторую в большой лист со дна корзины Тауриля.

— Как видите, жив, — сказал я толпе. — И даже меня не постигло проклятие Оракула.

— Может, позже? — неуверенно произнёс кто-то из эльфов и изобразил перед собой руками священный круг.

— Может, позже, — согласился я. — Скоро мы об этом узнаем. Тауриль! Пойдём, прогуляемся со мной до Магистрата.

* * *

Здание Магистрата стояло чуть выше по склону. Цитадель-донжон был выстроен вокруг шести гигантских, давно умерших стволов, связанных корневыми арками. Крыша была выточена из массива светлой древесины, а по бокам торчали сторожевые башни, как птичьи гнёзда.

Перед входом стояли два десятка стражников в цветах рода Арваэлов. Тауриля попытались задержать, но я лишь бросил:

— Он со мной.

Поплутав внутри, я наконец нашёл нужный зал. Там было прохладно, тусклый зелёный свет стекал по стенам, словно капли по мху. На круглой площадке под высоким куполом уже сидели старшие родов. Четырнадцать кресел заняты, семь пусты.

Моё появление вызвало оживление среди присутствующих: кто-то опустил взгляд, кто-то, наоборот, уставился во все глаза.

И только один смотрел так, будто хотел вышвырнуть меня прямо через стену.

Келир Арваэл.

Он сидел чуть в стороне от остальных. Зелёные рунные узоры на его доспехе были яркими, волосы собраны в жёсткий пучок, лицо мрачное — так и зыркает.

— Что здесь делает этот мальчишка? — процедил он холодно. — Кто его пустил? И что за бездомный вместе с ним?

Тауриль попятился назад, но я не дал ему уйти. Схватил за рукав, сделал шаг вперёд и громко произнёс:

— Я пришёл спасти наш город!

Немного пафосно получилось, но мне надо было сразу захватить их внимание, а не заниматься глупыми препирательствами и взаимными оскорблениями. Это всё можно и позже.

Гул прокатился по залу.

— Спасти? — Келир усмехнулся. — Ты едва стоишь на ногах. Ты потерял обоз с зерном. Потерял Илидора. И теперь собираешься нас всех спасти?

— Да, — ответил я. — И начну с простого вопроса.

Все взгляды обратились ко мне.

— Почему вы не ловите рыбу?

Тишина. Потом тихое перешёптывание. Потом — негодующие вздохи.

— Таков древний обычай… — начал Верховный маг.

Но его перебили:

— Господин Эригон Мирэйн не член Совета и задавать нам вопросы не имеет права. Тем более в таком тоне! — раздался стервозный голос Таллиры. Так бы и придушил, тварь.

— Как старший в роду я имею такое право, — отрезал я, даже не глядя в её сторону. — Покажите место в летописях города, где этот обычай закреплён законом.

Один из жрецов Оракула поднялся, подошёл к дальней полке со свитками. Достал один, другой, третий. Разворачивал, читал. Минуты тянулись — и ничего!

Патриархи родов уже начали нервно переглядываться, когда жрец вернулся к столу:

— Прямого запрета нет, — сказал он. — О табу говорится лишь косвенно в преданиях: «Не брать от реки ничего, что принадлежит Оракулу». Но это… — он слегка запнулся, — скорее поэтический образ. Конкретно про рыбу там ничего не сказано.

Зал загудел громче.

— Тауриль, доставай! — кивнул я старику.

Тот выложил на стол лист с рыбой, распахнул его. Я молча отломил кусок, откусил, прожевал, проглотил.

— Зеркальный пестун, — узнал кто-то рыбу по форме.

— Вполне вкусный. Тауриль не даст соврать, — я вытолкнул старика вперёд. — Я ел её недавно, давал бродячему псу. Он тоже жив.

Члены Совета начали переглядываться.

— Но Оракул… — неуверенно произнесла Таллира.

— То есть, — сказал я, делая шаг вперёд, — Оракул предпочтёт, чтобы Митриим вымер от голода⁈

Келир резко поднялся.

— Ты хочешь оскорбить Оракула! Эти слова…

— Нет. Я хочу накормить город, — сказал я. — Рыба идёт на нерест. Её столько, что она сама выпрыгивает из воды. А вы… вы предпочитаете умирать, потому что кто-то однажды неправильно понял поэтический образ?

Несколько старейшин опустили головы. Другие уставились на меня с удивлением.

А Келир побледнел. Но быстро взял себя в руки.

— Даже если ты прав, — сказал он, — нарушать традиции в дни траура — безумие.

— Вы сами можете продолжать умирать, — тихо произнёс я. — Хотя, судя по сытым лицам, вам смерть пока не грозит. Но вы не имеете права убивать жителей Митриима! Я молчать не стану. Сделать удочки несложно, сети тоже можно быстро сплести. Через сутки люди будут накормлены.

— Ты не посмеешь! — Келир шагнул мне навстречу, положил руку на рукоять меча на поясе.

— Посмею. Чтобы остановить меня, тебе придётся меня убить. Ты готов к этому?

Пауза была длинной. Я видел, как Келир напряжённо размышляет. И тут поднялся Фаэдор Прямой, переглянулся с Ромуэлем. Тот кивнул на его невысказанный вопрос.

— Предлагаю всем не горячиться. Город только выиграет, если история с рыбой окажется правдой. Пусть Эригон попробует. Мы же ничего не теряем…

Келир скривился, потом произнёс:

— Совет… должен подумать. Мы дадим тебе знать. А пока… покиньте зал заседаний.

Я кивнул Таурилю, пошёл на выход. Тот подхватил со стола рыбу и прямо на ходу, давясь, начал её есть.

* * *

В Доме целителей на меня сходу накинулась Мириэль.

— Опять уходил! Я же велела тебе лежать. А ты сбежал. Ты хоть понимаешь, что творится в городе?

Мириэль продолжала меня отчитывать, не давая мне вставить ни слова. Она злилась не как лекарь, отвечающий за чужую жизнь, а как женщина, которой не послушались, и в этом было куда больше обиды, чем претензий врача к пациенту.

В гневе она почему-то показалась мне ещё красивее, и я просто любовался её лицом, пропуская половину слов мимо ушей. Потом просто взял её ладонь и поцеловал.

— Спасибо за всё, что ты для меня делаешь!

Эльфийка вспыхнула до кончиков ушей. Они, кстати, прямо задрожали!

— Что… что ты делаешь⁇ — она отпрянула, зачем-то поправила подол платья.

— Проявляю свои чувства. Нельзя?

— Наверное… можно, — Мириэль глубоко вздохнула, отведя глаза, произнесла: — Мне пришло приглашение вступить в Совет. Временно, пока не будет выбран верховный целитель.

— Тогда тебе надо кое-что знать…

Я быстро рассказал девушке про рыбу и конфликт с Келиром.

— Вот же негодяи! — задохнулась от гнева эльфийка, потом задумалась. — За твою идею уже ясно: будут Фаэдор Прямой, Ромуэль… и я. А ещё, наверное, Лаэль.

— Она-то как?

— Её тоже временно вызвали в Совет. Как Хранительницу Рощи.

Политический расклад становился всё сложнее — я его обдумывал. Мириэль ещё что-то говорила мне, но я пропускал мимо ушей.

— Эригон, ты меня слышишь? Тебе надо поесть!

Она поднесла к моему лицу миску со стандартной больничной жидкой похлёбкой, в которой было больше горячей воды и соли, чем того, что можно назвать едой, и маленький кусок сухого хлеба — ломкий, как старая кора. Одной рыбиной я не наелся, поэтому взял в руки ложку.

Девушка смотрела на меня, пока я ел, взглядом со смесью жалости и грусти.

— Говорят, ты ходил на стрельбище? — решила она поменять тему. — Тебе надо пока забыть про лук.

— Надолго?

Мириэль чуть сжала губы.

— Пока не перестанет тошнить. И даже потом надо быть крайне осторожным. Голова может сильно кружиться от любого усилия.

А вот тут уже интонация была точно личной. Я посмотрел на её смущённое лицо и улыбнулся.

* * *

Раздалось вежливое покашливание, и в проём дверной арки протиснулся Силиас. Он почтительно поклонился Мириэль, потом посмотрел на меня с улыбкой:

— После вашей речи в Совете, молодой господин… Совет снял табу на ловлю рыбы в реке. Старые правила отменены.

Я подскочил на месте, опрокинув тарелку на пол:

— Так быстро⁈

— Да! Глашатаи уже объявляют на центральной площади. Там я и услышал. О вас очень много пересудов идёт…

— Разрешена любая ловля?

— Любая. Приказали всем мастерским срочно плести сети и делать удочки. Народ побежал на пристани, попытался забрать лодки у Арваэлов, но те выставили стражу из своих гвардейцев.

— А дружина? — спросил я.

Силиас дёрнул уголком рта. Это могло быть улыбкой, если бы у него оставались силы на улыбки.

— Воины злые, как псы на цепи, — сказал он. — У каждого есть голодные родственники. Умерших тоже полно.

Нет, гражданской войны нам не нужно. Обойдёмся и без лодок Арваэлов. В конце концов, ловить можно с берега, с пирсов…

— Собирай наших, кто на ногах и может ходить. Пойдём на рыбалку.

* * *

Глава 10

Собирались долго. Сначала возмутилась Мириэль: раненые собираются свалить из госпиталя. Пришлось её долго убеждать, объяснять, что прогулки на свежем воздухе нужны, важны… Потом наступило время перевязок и обеда. Целительница ушла, а я смог поговорить с Силиасом приватно. Надо было выяснить, какими ресурсами мы располагаем.

— Кто у нас в дружине отвечает за разведку? — поинтересовался тихо я.

Эльф внимательно на меня посмотрел.

— Главный разведчик у нас сейчас Бариадор Тёмный. Привести?

— А почему Тёмный? — вопросом на вопрос ответил я.

— Не знаю. Он у нас пришлый, из Звёздного Чертога сбежал лет восемь назад. Служил там в гвардии. Какая-то тёмная история. Но твой отец его принял, поверил. Вроде бы до истории с перевалом не подводил.

— Ладно, приводи, — сказал я. — Нужно знать, сколько гномов, где основные и тайные входы в их подземный город, чем вооружены. Сюрпризов с рунными доспехами быть не должно. Я хочу понять полную диспозицию.

Силиас кивнул, тяжело вздохнул.

— Только бесполезно это всё. Гномы ведь у себя в Эхо Гор, в катакомбах подземных сидят. Запрутся в галереях, и мы их оттуда никак не достанем. Ни разу эльфам не удавалось ворваться в их города. Там такие лабиринты… Если что, они и обвалы устроить могут.

Если нельзя ворваться внутрь… в голове забрезжила какая-то пока ещё неясная мысль.

— В катакомбах — это хорошо! — и я ухмыльнулся под удивлённым взглядом гвардейца. — Но ты этого Бариадора всё-таки ко мне позови. Надо всё разузнать.

— Сделаю, — сказал он и ушёл.

* * *

Главный маг Фаэдор Прямой появился в больничном зале ненадолго — высокий и сухой, с неизменной шапочкой на голове. Покрутил головой, обнаружил меня, сел на кровать. Прямо пора заводить уже кресла для посетителей. Он не говорил много. Только дал понять, что Совет принял решение и теперь волшебники обязаны помогать с ловлей рыбы. Вот только без кристаллов магии ветра и воды руки у них связаны. После исчезновения ветров эфира ученики Фаэдора, да и он сам стали, если не совсем бесполезны, то точно потеряли былое влияние. Редкие магические растения, разовая анималистика — вот и всё, что осталось.

Я покивал сочувственно головой, задал разных вопросов про Совет, на которые Прямой отвечал весьма криво, уклоняясь и «петляя». Он явно боялся Келира. А вот я его опасаться уже устал, поэтому объяснил магу, чем он может быть полезен городу: солением пойманной рыбы, вялением и копчением.

— Ты так легко даришь мне эти секреты, Эригон? — удивился Фаэдор. — Откуда они, кстати, у тебя?

— Отец рассказывал, — спокойно ответил я. — Как вы знаете, он много путешествовал по свету, знался и с эльфами, и с другими народами…

Тут я шёл по тонкому льду, но Фаэдор «проглотил» легенду. Сам-то он был не из Митриима, пришлый. Прошлого моего отца знать не мог. Пообещал сходу держать происхождение секретов в тайне, всё организовать. Что ж… одной проблемой меньше.

Ещё были двое из старших домов: один, почти седой, с тонкими пальцами, похожими на корни, — Финорд; другой — молчаливый, с бегающими глазками, которые избегали встречаться с моими, — Эленар. Они говорили о спокойствии, о порядке, о древних родах, что имеют законные права. Бла-бла-бла. Стелили соломку, чтобы я вдруг потом, если (когда) стану в этом городе кем-то, не забыл проявленную ими заботу о моём драгоценном здоровье в трудное для меня время.

А потом пришёл главный алхимик Ромуэль Зелёный.

Он вошёл тихо, будто боялся меня разбудить — хотя точно видел, что я вовсе не спал. Да и остальные больные в зале тоже бодрствовали, прислушиваясь к нашим беседам с гостями.

Одежда на нём была пропитана запахами алхимической мастерской: чем-то терпким, металлическим, с примесью кислоты и копоти. Рыжие волосы убраны просто, без украшений, но на пальцах виднелись въевшиеся в кожу чёрные следы, ожоги. Вот его точно нельзя было назвать аристократом. Трудовая лошадка.

Он не стал долго говорить, чуть наклонился ко мне и смотрел так, словно пытался рассмотреть не бинты, а то, что под ними.

— Вы сильно изменились, господин Эригон Мирэйн! — наконец произнёс он. — Я не знаю, виновата ли в этом рана или вы просто повзрослели, но то, что вы говорите и делаете в последнее время, может привести вас или на вершину власти, или в родовое дерево-усыпальницу.

Я не знал, что именно он во мне заметил, но меня проняло. Он первый начал о чём-то догадываться.

— Раньше бы после всего, что вы устроили, вас бы сразу отправили на Камень Истины. Допросили под магической присягой. Но сейчас… — Зелёный пожал плечами. — И тайной стражи уже в городе нет, да и камень не работает, раз ветры эфира закончились.

— А куда тайная стража делась?

— Вы разве не помните? Её прежний глава Совета — Мелиан Могучий — распустил. Как получил власть, так сразу: денег в казне нет, перевести всех в гвардию да в дружину. А ведь не все согласились.

Я, слегка ёжась под внимательным взглядом Зелёного, поставил себе ещё одну зарубку в памяти. Надо разыскать этих эльфов. Могут пригодиться.

Алхимик встал, поправил плащ. Сказал — спокойно, почти буднично:

— Я чего зашёл-то… Сказать, чтобы вы были очень осторожны! У реки со стороны причалов старейшины родов выставили часовых из своих людей и гвардейцев Магистрата, чтобы не дать толпе сорваться в давку. Но весь берег не оцепишь: уже нашлись умники, что начали ловить рыбу тайком. И уже пятеро утонуло!

— Меня могут обвинить в их смерти?

— Думаю, нет. Но лучше проявить разумную осторожность!

* * *

Ближе к вечеру нам всё-таки удалось собраться и выйти всем вместе на рыбалку. Пошёл Оруэл, Силиас и, к моему удивлению, Харэн. У последнего был надет жёсткий корсет на груди, но он довольно шустро уже передвигался, и взгляд у него был весьма бодрый.

— Разве ему можно? — спросил я Мириэль, которая увязалась с нами. — Я видел Харэна два дня назад. У него рёбра ходили ходуном, и он дышал с трудом. Вы на нём какую-то магию использовали?

Девушка усмехнулась.

— Мы не маги. Я влила ему остатки Элларийской эссенции из позапрошлогодней партии. Она получилась самой сильной.

Она достала из маленькой кожаной сумки плоскую колбочку. Свет скользнул по стеклу, и на дне я увидел густую тёмно-золотую жидкость.

— Последние капли, — сказала Мириэль.

Я кивнул. Похоже на природный антибиотик, который ускоряет регенерацию.

— Берегли, как могли. Может, есть ещё запасы у кого-то из старых родов, но делиться уже никто не хочет. После того как роща начала умирать, выдержанную эссенцию ни за какие деньги теперь не продают.

На улице было прохладно, я накинул целительнице на плечи свой плащ поверх туники. Мириэль удивлённо посмотрела на меня, но возражать не стала. По её едва мелькнувшей улыбке было видно, что такой знак внимания ей приятен, и я поставил себе ещё один плюсик в карму. Или что тут у эльфов есть вместо неё? Аура?

На улицах было полно народу — эльфы толпой двигались к реке. У многих в руках были самодельные удочки, сети… Некоторые явно передвигались из последних сил, но упорно шли к воде.

У причалов шум стоял такой, что гулом отдавался в досках под ногами. Я увидел большую сеть ещё издалека: мокрая, тяжёлая, натянутая на грубых канатах. Воины и мастеровые тянули её рывками, упираясь пятками в землю. Я даже не понял сперва, как они умудрились закинуть её почти на середину реки, пока не увидел стоящую у причала лодку. Всё-таки отвоевали одну у Арваэлов или поделился кто-то из других родов? А ещё я удивился тому, что удалось так быстро сделать такую большую сеть. Видимо, в городе всё-таки был кто-то знакомый с рыбной ловлей. Впрочем, уже после похода на рынок я понял, что в Митрииме живёт много талантливых мастеров: видел и стеклодувов, и швей, что вышивали удивительные рисунки на полотне, дымили трубы кузниц…

Рыба билась в ячейках — тёмная, мощная, с серебристой полосой по боку. Совсем не та, что я поймал на удочку. Чем-то похожа на лосося. Чешуя крупнее, голова чуть другая, но линия тела, плавник… Одной такой можно накормить пятерых, если не ставить себе целью обожраться до смерти.

Судя по большому мокрому пятачку рядом с пирсом, сюда уже успели выгрузить несколько сеток — рыбу из которых народ расхватал почти сразу. И почти тут же готовил на кострах. Её варили в больших котлах, жарили. Тут же на месте ели.

Стражи Магистрата пытались навести хоть какой-то порядок, но голодному народу на это было глубоко плевать. В какой-то момент воинам удалось выставить второй круг оцепления, огородить место, куда сваливали рыбу, и толпа наконец-то стала успокаиваться.

Я уловил движение слева и, скосив глаза, увидел, что это Лаэль. Девушка заметила мой плащ на плечах Мириэль и обожгла меня гневным взглядом. Вот же залёт! Я резко потащил удивлённую целительницу налево, в толпу, а после — к Фаэдору. Тот с учениками и парой кузнецов прямо на берегу собирал коптильню: большой железный ящик, куда на крючьях вешалась выпотрошенная рыба. Под ним выкопали яму, туда уже складывали дрова. Рядом лежала куча странно пахнущей щепы. Я понюхал… очень похоже на ольху.

Мы переговорили с магом, я объяснил, что открытого огня быть не должно: лучше всего сначала дрова пережечь на уголь. Даже вспомнил, что, если обрабатывать дымом на совсем маленьком огне долго, получится холодное копчение. Такая рыба хранится гораздо дольше.

Всё время, пока я разговаривал с Фаэдором, меня преследовал взгляд Лаэль. Она прошла вслед за нами через толпу, встала недалеко, скрестив руки на груди. Отлично. Просто замечательно… Девушку заметила и целительница. Что-то поняла, тайком отдала мне свёрнутый плащ.

Спас меня Силиас: подвёл к коптильне Бариадора. Это был высокий, худой эльф с длинной косой, с запавшими щеками и сразу с двумя шрамами на лице. Один шёл, как у меня, через лоб. Второй надвое рассекал губу. Выглядело это отвратительно.

— Что надо? — грубо, без приветствий, спросил Бариадор, разглядывая меня.

Я тяжело вздохнул. Да, с этим будет сложно.

— Переговорить. Но не при всех. Давай отойдём.

— Тут говори. Мне некогда пустые разговоры вести — вон, всю рыбу разберут.

— Не разберут, её в реке много. Есть даже с икрой, — сказал я и заметил, как митриимцы потрошат рыбу, складывая икру в чаны, промывая её и засыпая солью. И этого я им тоже не рассказывал! Опять кто-то опытный?

Тут я увидел кое-что любопытное. В дальнем конце порта были складированы толстые стволы деревьев, у которых центр почему-то был выпилен. Фактически это были трубы. Ноги невольно понесли меня к ним. И вся компания двинулась следом. Включая Бариадора.

— Откуда это здесь? — поинтересовался я у Силиаса.

Вместо него ответила Мириэль:

— Это стволы медного дерева. Оно растёт на севере, возле Малой реки. Не гниёт, не тонет в воде, очень лёгкое.

Девушка одной рукой приподняла целый ствол. Я попробовал тоже. Действительно лёгкое, с красноватым оттенком. Теперь понятно, почему медное. Идея, как добраться до гномов, обрела вполне конкретные очертания.

— Говорят, в Железной Империи из него делают в городах водопровод, — Мириэль пожала плечами. — Не знаю, правда или нет. Полгода назад один умелец, человек, приехал в Митриим. Убедил Совет выделить деньги на самотёчный водопровод. Даже схему показывал на заседании. Получил деньги, купил деревья, а потом пропал с оставшимися деньгами. Его искали, но так и не нашли.

Я поставил себе ещё одну зарубку в памяти: найти местные карты и узнать, что за Железная Империя, кто вообще в соседях у Митриима, кроме гномов и Серебролесья.

— Так что, Эригон, — вперёд вышел Бариадор. — Будет разговор или я пошёл? Мне некогда слушать басни про водопровод. Одно воровство везде.

— Будет, будет. Расскажи мне про Эхо Гор. Как нам добраться до гномов?

* * *

Я стоял на берегу, вдыхая запах реки и рыбы. Разговор с Бариадором сложился в итоге вполне конструктивный. Достаточно было лишь подобрать к нему ключик. И он оказался не таким уж сложным — с «одной бороздкой». Разведчик ненавидел любых представителей власти, не ждал от них ничего хорошего. Стоило лишь поругать воров в Совете, пройтись по Келиру — и он подобрел. Дал весь расклад по Эхо Гор: подходы, укрепления… Пару лет назад эльфы устроили рейд к гномам; внутрь города ворваться не смогли — да и такая задача не ставилась, — зато по окрестностям прошлись жёстко. Разрушили бастионы, что были выстроены перед главными воротами Эхо Гор. И у меня наконец-то сложился план, который я теперь вертел так и сяк.

Додумать мне не дало восклицание за спиной.

— Эригон! — раздался скрипучий голос. Я резко повернулся.

В мою сторону шёл невысокий эльф, почти карлик по местным меркам. В руках он держал короткий посох с навершием в виде пятиконечной звезды. На поясе у него висели кожаные мешочки и какие-то железные крючья, инструменты вроде молотка, щипцов, несколько видов разных ножей. Кривой, прямой, с зубцами… Глядя на его звезду на посохе, мне почему-то вспомнились слова песни «Интернационала»: «…Кипит наш разум возмущённый…».

— Ты опять устраиваешь тут переполох? — спросил он, не здороваясь.

— Мастер Тарвэн… — начала Мириэль, но он отмахнулся.

— Я знаю, кто я такой, — огрызнулся он. — Я уже давно Тарвэн Гром, главный мастер гильдий и член Совета. А ты… — он прищурился. — Ты сын Илидора, который ушёл в Серебролесье с Сердцем Леса за продовольствием, а вернулся без всего. И без отца, и без половины отряда.

Слова были произнесены спокойно, даже буднично. Именно поэтому они ударили больнее. Его не было вчера, когда я толкал свою речь на Совете. И на похоронах отца я его тоже не видел. Что ж я тебе такого сделал, Тарвэн? Или это ещё один приспешник Арваэлов?

Я сжал зубы.

— Мы вернулись с зерном, — как можно спокойнее сказал я. — И с выжившими. Вынесли тело отца.

— Ты вернулся с пустыми руками! — отрезал он. — Три телеги с зерном в обмен на Сердце Леса, половину отряда вместе с Илидором. От гильдии кузнецов в Серебролесье пошли шесть лучников! И они все мертвы. И это я, не ты, ходил к их матерям объявлять о смерти. Их тела вы даже не смогли вынести. И мы даже не можем их упокоить по обычаям нашего народа.

Я почувствовал, как краснею от стыда. Всё так и есть.

— Без Сердца Леса мы не можем заряжать наши кристаллы. Руны эльфов мертвы!

— Они мертвы, потому что перестали дуть Ветры Эфира, — пришла мне на помощь Мириэль.

— Помолчи! — оборвал её Тарвэн. — Я разговариваю с Эригоном.

К нам стали прислушиваться окружающие, вокруг собралась уже целая толпа. Надо что-то отвечать, нельзя молчать.

— Если магия ушла, то нам надо научиться жить без неё, — я кивнул в сторону реки, где на берег в очередной раз вытаскивали сеть, набитую шевелящейся рыбой. — А вам, мастер Тарвэн, я могу пообещать одно: я рассчитаюсь с гномами Эхо Гор и с негодяями из Серебролесья. С такой переплатой, что мало им не покажется.

— И поклянёшься перед Оракулом?

— Поклянусь!

Слово было сказано при свидетелях, и деваться мне было уже некуда — надо топать к Оракулу. Я слабо себе представлял, под чем только что подписался, но на всех, кто был поблизости, эти слова произвели сильное впечатление.

Главный жрец Оракула Саэн уже спустя пару минут вынырнул будто из ниоткуда. Настучали! Сурово посмотрел на меня и Тарвэна из-под капюшона. Потом развернулся, махнув нам рукой, чтобы следовали за ним, и пошагал вперёд.

* * *

Глава 11

Главный храм эльфов стоял недалеко — прямо на речной набережной. Видимо, в память о том, что Оракул вышел к эльфам именно из реки.

Саэн остановился у входа. Высокий, худой, в коричневом балахоне, который на нём смотрелся почти как кора на дереве. Руки он держал скрытыми в рукавах и смотрел не на меня, а как бы сквозь меня, видимо изображая некий религиозный транс. А может, он и в самом деле уже вошёл в изменённое сознание.

— Эригон Мирэйн, — произнёс он тихо, но так, что толпа у ступеней сама собой притихла. — Ты дал слово при свидетелях. Если хочешь, чтобы оно стало кровной клятвой Серебряного Народа, заходи. Здесь не спорят и не торгуются.

Мириэль шагнула рядом, но Саэн поднял руку, не глядя на неё.

— Свидетели могут быть. Спутники — нет. Ты готова стать свидетелем? Это обязывает.

Я обернулся, покачал головой. Не надо ей такого: чем бы это ни было, лишняя ответственность ей точно была ни к чему… Мириэль сжала губы и всё же осталась на пороге, а Тарвэн, хмурый, с тем самым коротким посохом и пятиконечной звездой наверху, протиснулся вперёд, встал так, чтобы видеть и меня, и жреца. Его ножи и крючья на поясе тихо звякнули.

— Я буду свидетелем, — буркнул он. — Чтобы потом никто не говорил, что я не слышал.

Саэн кивнул, и мы вошли.

Внутри храм был не тёмным, как я ожидал, а искрящимся. Свет сочился отовсюду: из узких щелей под самым сводом, из прозрачных вставок в стенах. Он тут же преломлялся и рассыпался в странных голубых кристаллах. Я даже встряхнул головой.

Пол был из гладкого тёмного камня, похожего на древесину. Или это было окаменелое дерево? По нему шли прожилки, похожие на годичные кольца. И повсюду — резьба. Не ради красоты, а явно какзапись каких-то пророчеств или молитв.

Мы прошли по центральному проходу зала, вдоль лавок, стоящих друг за другом, и я увидел Лик.

Это действительно было дерево — только окаменевшее и одновременно живое. Ствол поднялся из каменного основания и разворачивался вверх странной конфигурацией. Там, где должны были быть сучья, торчали изломанные выступы, похожие то на руки, то на крылья. А в центре всей этой экспозиции — лицо.

Не мужское и не женское. «Плывущее». Скулы то проявлялись резче, то расплывались. Губы то становились узкими, то мягкими, припухлыми, почти детскими. Порой я ловил на мгновение знакомый наклон бровей и тут же терял его, будто дерево вспоминало разные лица и не могло выбрать ни одного. Похоже на какую-то оптическую иллюзию — или калейдоскоп.

Саэн остановился у невысокого алтаря перед Ликом и развернулся ко мне.

— Клятва здесь проста, — сказал он. — Ты не просишь награды и не требуешь чудес. Ты называешь цену и готовность платить. Оракул слышит не слова, а то, что стоит за ними.

Я сглотнул. Резко запульсировала рана на лбу. Я понятия не имел, во что ввязался, но раз уж прыгнул… Буду говорить «гоп».

— Подойди, — велел Саэн.

Я шагнул к алтарю. Камень на нём был светлее пола и вытерт до зеркального блеска, будто по нему веками водили ладонью. В углублении у края лежала тонкая пластина, похожая на лезвие, но без рукояти. Саэн поднял её и протянул мне.

— Капля крови. Этого достаточно.

Я прижал пластину к подушечке большого пальца. Кровь выступила сразу — тяжёлой тёмной каплей.

Я наклонился и дал капле упасть на алтарь. Она впиталась будто в сухую древесину: мгновение — и след стал матовым, расползся тонкой прожилкой. Я поднял голову, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна — не злость даже, а какая-то голая решимость, без красивых слов.

— Теперь клятва. Говори от сердца.

— Я, Эригон Мирэйн, — произнёс я и услышал, что голос у меня сорвался на хрип. Я прочистил горло, заставил себя говорить ровнее. — Клянусь перед Ликом Оракула: я найду и покараю гномов Эхо Гор, ответственных за смерть Илидора Мирэйна и гибель моего отряда. Я верну то, что было отнято, и воздам подгорному королю Гунбару за это злодеяние. Пока это не сделано, не будет мне покоя. И если я отступлю, пусть моё имя станет пустым звуком для моего рода.

Слова вышли сухими, почти будничными. Но когда я договорил, в храме стало так тихо, что я услышал, как где-то вдалеке капает вода.

Лик изменился.

Сначала едва заметно: будто под каменной корой прошёлся ветер. Потом в глубине того, что было глазами, вспыхнул свет. Не яркий — словно уголёк, который только что раздули.

И в этот же миг у меня задёргалась щека. Я потрогал её. Какие-то бугорки потянулись в разные стороны. Начало припекать. Так это же татуировка!

В голове вдруг всплыл мой давнишний разговор с Рилдаром.

«Раньше, молодой господин, эти знаки работали — давали лучникам силу, точность… Потом Ветры Эфира стали слабеть, и руны на лицах воинов остались как память. Как простые шрамы. Носишь — и всё».

Я тогда только пожал плечами. А сейчас стоял перед Ликом, и руна на лице отвечала теплом так, будто кто-то внутри меня наконец проснулся. Интересно, какой она формы? Я ещё раз потрогал. Овальная, с треугольником, вписанным внутрь.

Саэн смотрел на моё лицо внимательно, но без удивления, словно видел подобное не раз в жизни.

— Клятва принята, — сказал он. — С руной «Брас» ты можешь рассчитывать на помощь любого эльфа Митриима. И вот тебе первое подспорье Оракула — ищи траву «тхи».

— Что за трава? — обалдел я.

Жрец развёл руками.

— Этого я не знаю. Мне было короткое видение — и больше ничего. Можешь идти. И помни! Если не исполнишь клятву, твоё посмертие будет ужасно!

За спиной скрипнул посох Тарвэна. Я обернулся.

Мастер стоял, покачивая головой, но злости на его лице уже не было. Он смотрел не на меня — на мою щёку. Потом коротко кивнул.

— Ладно, — произнёс он наконец, и голос у него стал ниже. — Если Оракул принял, значит, это не мальчишеский трёп. Я помогу, чем смогу. Говори, что нужно.

Я вдохнул. Внутри ещё держалось то самое тепло, и вместе с ним пришла ясность: мстить — это одно, а идти побеждать, выполнять клятву — другое. Идти надо так, чтобы не повторить поражение. С гарантией.

Мы вышли из храма и теперь прогуливались обратно к пристани — в компании новых рыбаков.

— Тогда начнём с простого, мастер Тарвэн, — сказал я. — Мне нужны большие кузнечные меха. Такие, чтобы можно было гнать воздух долго и ровно, без остановки.

— Ты собрался тащить меха на войну? Сдуешь гномов в подземное пекло?

— Это ещё не всё, — тяжело вздохнул я. — Вы видели стволы медного дерева на берегу?

Дождавшись кивка, продолжил:

— Нужно их соединить. Резьбой или ещё как. Так, чтобы можно было быстро собрать и разобрать. Пропилить отверстие для мехов.

— Это будет трудно, — покачал головой эльф. — Они очень твёрдые. Но сделаем. У меня одного в городе есть алмазное сверло!

— И это ещё не всё. Нужны повозки, на которых можно увезти эти стволы. Две или три.

— Тоже завтра к вечеру будет. Но объясни: зачем?

— Не могу, — отказался я тихо. Просто не был уверен, что в Митрииме нет шпионов гномов. Или кто-то на них не работает. Но говорить Тарвэну об этом я не стал.

* * *

Как и все последние дни, серый утренний свет Стяга просочился внутрь Дома целителей и лёг на пол тонкой полосой. Я проснулся от шагов в коридоре и оттого, что голова снова ныла, а рана дёргала болью. Когда же ты уже наконец перестанешь меня изводить?

Я ещё лежал, пытаясь заставить себя дышать ровно, когда во входной арке раздался чужой голос. Кто-то разговаривал на входе в палату с больными — повелительным тоном. Я поднялся, натянул плащ, ощущая под тканью слабость в плечах и какую-то пустоту в груди. Видимо, вчера перенапрягся.

— Эригон из рода Мирэйнов? — в палату зашёл молодой эльф со свитком в руках. Он был одет в серую накидку Совета, что я видел у служащих. На груди у него висела металлическая пластина со знаком Магистрата.

— Да, это я.

— Вас вызывают на Совет. В полдень.

— Зачем?

— Состоятся выборы главы Совета и военного вождя. Должны присутствовать все главы родов или наследники. Вот указ.

Свиток перекочевал мне в руки. Я его развернул. Клиновая письменность… Чёрт, ничего не понятно. В глазах зарябило, проклюнулась память, но… снова пустота. Я не умел читать! Отлично, просто замечательно!

Пожилая целительница, стоявшая у входа, покачала головой:

— Ему не стоит покидать Дом.

— Совет Магистрата призывает, — пожал плечами вестник. — Он должен явиться.

— Я буду!

Эльф ушёл, а я начал одеваться. Хорошо бы помыться перед визитом в Магистрат.

* * *

Дорога до Магистрата заняла больше времени: я шёл по улице, наслаждался весенним солнышком, улыбками горожан. Настроения в Митрииме кардинально поменялись. Если ещё позавчера все были унылые, то сегодня, отведав ушицы, жареной рыбы, народ подобрел, обрёл уверенность в завтрашнем дне. Встречные эльфы кланялись мне, и мне даже стало неловко от того, что, возможно, я просто отсрочил их конец, дав всего лишь временное решение проблемы. Закончится нерест — и что дальше?

Двери Магистрата были распахнуты, у входа толпились стражи в одеждах цветов старых родов и гвардейцы. Встречать меня вышел тот самый мощный, лысый эльф, которого я встретил у ворот города по возвращении из похода.

— Эригон, род Мирэйнов? — сверился он со списками.

— Да, это я.

— А где родовой знак?

Я растерялся. Лысый смотрел мне в лицо — значит, у меня должен быть какой-то знак.

— Ах, тебя же ещё не посвятили официально, — эльф сложил список, махнул мне рукой: проходи.

Ну вот… Ещё какая-то инициация впереди.

Внутри было прохладно. Но, кинув взгляд на ряды занятых кресел, мне почему-то показалось, что многие присутствующие готовы вспыхнуть от напряжения. Лица застывшие или злые, взгляды агрессивные.

— … Ты называешь это «порядком»? — громко, с хрипотцой, кричал кто-то из патриархов. — Вчера в городе умерло двадцать жителей от желудочных колик и отравлений!

— Целители предупреждали о том, что нельзя набрасываться на еду, — отвечали ему сразу двое.

Я вошёл в зал, и разговоры и крики на миг прекратились. Меня всего оглядели с ног до головы, взвесили и просканировали — и уже через секунду споры и ругань разразились с новой силой.

Парадный зал Совета был круглым. Высокие арки, резные колонны, когда-то светлые, теперь потемнели. По стенам тянулись знаки родов, но в полумраке они выглядели как выцветшие пятна. Ещё по стенам висели гобелены со сценами из истории Митриима, но там тоже что-либо разглядеть было трудно.

Патриархи родов сидели позади членов Совета, и их было ровно двенадцать. Никого из них я не знал, разве что видел на улицах мельком. Все пожилые, одни мужчины — ни одной женщины. И у всех на груди серебряная цепь с символом рода и рунные родовые татуировки на щеках.

В креслах членов Совета сидели все знакомые лица — Келир, Ромуэль, Фаэдор, Саэн, Таллира и Тарвэн. И сюрприз! Позади Тарвэна, сразу мной не замеченные, я увидел двух знакомых дам, которые к тому же ещё и мило общались. Мириэль и… Лаэль! И как это понимать⁈ Я мигом выпал в осадок, тихо присел рядом с одним из патриархов рода с Элларийским деревом на бляхе. Он не обращал на меня внимания, о чём-то перешёптывался с соседом.

Внезапно раздался удар колокола — все замолчали. Встал Келир, поправил накидку, положил руку на рукоять меча. Прямо памятник самому себе…

— Уважаемые члены Совета и патриархи! Вы все знаете наши беды, я не буду их подробно описывать и перечислять. Болезнь Рощи, голод, потеря городской дружины… Но сегодня мы здесь собрались, чтобы выбрать главу Совета и новых членов. Восемь — священное число. Мы не можем работать и голосовать вшестером. Это противно воле Оракула и Единого! Нужно ещё минимум двое членов.

Келир сел.

— Предлагаю начать с главы Совета! — тут же поднялась Таллира. — Нам нужен сильный лидер, который сможет спасти город, вернуть жителям Митриима веру в будущее. Вы все знаете Келира Арваэла. Ему подчиняется гвардия, за ним стоит сильный род. Я знаю, Арваэлы заключили контракты на поставку зерна со Звёздным Чертогом — скоро голод отступит. Предлагаю Келира на должность главы Совета!

Что тут началось… Патриархи опять начали кричать, размахивать руками.

— … Мы уже пытались купить зерно у Серебролесья — знаем, чем это кончилось…

— … Арваэлы опять на нас наживутся…

Стало ясно, что кандидатура «непроходная». Не будут главы родов голосовать за Келира. Да и в Совете, судя по взглядам членов, его позиции — так себе…

А может, Ветвистого убрали и не просто так? Может, его двигали на должность главы Совета?

Таллира принялась отвечать патриархам; её поддерживали Фаэдор и Тарвэн. Но так… вяло. Остальные просто молчали.

Руку поднял Саэн — все мигом заткнулись. Жрец вставать не стал, произнёс со своего места:

— По Закону города, — проскрипел главный жрец Оракула, — пост главы Совета и военного вождя может быть наследуем, если Совет не возражает.

Тут все принялись пялиться на меня. Я поёжился.

— Но Совет неполный: он не может одобрить наследование. Тем более Эригон не посвящён в патриархи Мирэйнов. Надо начинать с выборов членов Совета, — Саэн повернулся к девушкам, что сидели позади Тарвэна. — Встаньте!

Лаэль и Мириэль поднялись со своих мест. Последняя сильно покраснела, явно смутилась. А вот моя невестушка была абсолютно спокойна. И даже не смотрела в мою сторону. Обиделась на меня из ревности?

— Как вы помните, — снова проскрипел Саэн, — в Совет всегда входили Хранитель Рощи и верховный целитель. Мы не должны нарушать священную традицию. Без этого в городе не будет порядка и достатка. И выбора у нас нет. Мириэль отвечает сейчас за Дом целителей. Лаэль уже две седьмицы занимается Рощей. И там даже есть подвижки — удалось подобрать лекарства, гниль начала отступать. Предлагаю их выбрать побыстрее в Совет и перейти к вопросу главы. Голосуем.

На сей раз никакого гвалта не случилось. Авторитет Саэна был непререкаем. Патриархи послушно вставали со своих мест, шли к столику, где стояла ваза. Рядом с ней лежали белые и чёрные шары. Каждый, включая членов Совета, выбирал один и кидал в вазу. Открытое голосование! Вот что происходит… Кинул белый шар и я. Саэн тут же, «не отходя от кассы», пересчитал голоса.

— Выбор сделан. Единогласно! Пересядьте за стол членов Совета, — распорядился жрец.

Девушки послушно сели справа и слева от него.

— Священное число вновь с нами. А значит, благословение Единого и Оракула. Есть ещё желающие стать главой Совета?

Жрец обвёл взглядом членов Совета. Желающих не нашлось.

— Голосуем!

* * *

* * *

Глава 12

«Голосовали — веселились, посчитали — прослезились.»

Голоса членов Совета разделились ровно поровну. Патриархи не голосовали — только члены Совета. За Келира положили белые камни — он сам, Фаэдор, Таллира и Тарвэн. Против — Мириэль, Ромуэль, Саэн и Лаэль. Когда голосовала Хранительница, она смотрела не на Келира, а на меня, держа и взвешивая в руках чёрный и белый камень, как бы раздумывая… Потом всё-таки кинула чёрный.

Саэн хмуро пересчитал камни, хотя там и так было всё видно, и произнёс:

— Значит, будет решать Судья. Да прибудет с нами воля Единого и направит нас рука Оракула.

Он произнёс это так, будто делает вывод из всем известной формулы. Но я видел, как на секунду напряглась Мириэль, и как Ромуэль Зелёный скривил губы.

— Я предлагаю следовать закону, — спокойно подвёл итог Верховный маг Фаэдор. Патриархи начали перешёптываться, но публичных споров не возникло.

Я нашёл глазами Мириэль — она выглядела такой подавленной, явно не в своей тарелке. Только выбрали в Совет, да ещё и сразу голосовать заставили по такому важному вопросу. Я посмотрел на неё и сочувственно кивнул головой, изобразив на лице некое подобие улыбки. Мы оба были тут явно лишними, и это нас объединяло. А вот Лаэль, кажется, наслаждалась моментом. Раздавала улыбки, шепталась с Ромуэлем.

— Надо провести ещё одно голосование, — Келир мрачно посмотрел на целительницу. — Может, кто-то передумает… Новички не должны раскалывать сразу Совет!

— Но и по твоей указке, Арваэл, мы голосовать тоже не будем, — не осталась в долгу Лаэль.

— За судьёй уже послали, — примирительно произнёс жрец.

Спустя минут десять двери зала распахнулись, и внутрь вошли двое служащих Магистрата, поддерживая под руки очень старую эльфийку. Такую древнюю я ещё не видел и сильно удивился. То, что бессмертных и вечномолодых эльфов тут не бывает, мне уже было ясно. Все стареют. Но чтобы так долго…

Верховная судья была слепа. Глаза её были закрыты мутной плёнкой, кожа — тонкая, как высохший жёлтый лист, волосы седые, заплетённые в косу. Но голову она держала прямо, словно смотрела на всех сверху вниз. И в этом было больше силы, чем во всех членах Совета вместе взятых. Её подвели к пустому креслу за столом, и она села, даже не ощупывая пространство, словно знала зал лучше, чем все, кто тут находился.

Все притихли, ожидая начала нового акта в этом спектакле. Жрец подошёл к ней, наклонился и начал что-то тихо шептать на ухо. Все мои попытки «настроиться на волну», подвигать ушами в нужном направлении не увенчались успехом. Я ничего не услышал.

— Наследник Мирэйнов здесь? — спросила она вдруг сильным, звонким голосом.

— Здесь, — сказал я, поднимаясь. На меня уставились слепые глаза. Жуткое зрелище.

— Подойди, — приказала она, не повышая тона.

Я сделал один шаг вперёд, другой. Сердце застучало в рёбра. В голове снова шевельнулась боль, но пока терпимая.

Когда я подошёл, она повернулась слепыми глазами в сторону Главного жреца Оракула.

— Дай мне Слезу Мирэйнов.

По залу прошёлся звук удивлённого вздоха. Главный жрец не ответил сразу. На секунду у него дрогнули пальцы, будто он хотел отступить.

— Ты уверена? — тихо произнёс он. — Ты же помнишь, что было в прошлый раз. Ты едва не умерла. Стоит ли так рисковать?

— Я помню, — сказала судья. — Поэтому и прошу.

Жрец медленно кивнул Ромуэлю, тот вытащил из-под плаща небольшой стеклянный сосуд. Внутри мерцала серебристая капля. Слеза. Светлая, густая, с блестящим отливом. Едва алхимик подошёл к нам с судьёй, я почувствовал, как кожа на руках стянулась, сердце ещё громче застучало, активно разгоняя кровь. Моё тело явно отреагировало на это вещество, и между нами будто протянулась незримая нить.

— Она сильнее, чем всё, что мы видели раньше, — сказал жрец, глядя на меня.

— Тем лучше, — холодно ответила старуха. — Пусть молодой Мирэйн возьмёт её в руки.

— Мы вообще-то тебя позвали рассудить…

— Я знаю, зачем вы меня позвали. Пусть возьмёт!

Деваться было некуда. Я взял.

Алхимик передал мне слезу, и в этот момент слепая судья ухватила меня за руку. И как она так точно угадала⁈

И сразу всё изменилось.

Её плечи дёрнулись, затем ещё раз. Между нами прошёл странный разряд, меня тоже тряхнуло. Слеза внутри фиала загорелась, потом вспыхнула так ярко, что стало больно глазам. Судья вдохнула резко, почти судорожно. Старушка явно впала в транс и откинулась на спинку кресла.

— Вижу… — прошептала она, и слово прозвучало как металлический скрежет. — Вижу… ветви… сухие ветви… и… — она закашлялась, изо рта вырвался хриплый звук, — крик… они так кричат… степь… шепчет… кровь, много крови. Люди, орки, маги, всех сметёт серебряный вихрь. Остановите его! Сейчас!

Её затрясло сильнее. Саэн отступил от неё на шаг, побледнев.

Судья попыталась сказать ещё что-то, но затем она резко вскинулась, и её тело обмякло в кресле, словно из неё вынули стержень. Мы разжали руки, я отдал фиал трясущемуся Ромуэлю.

Жрец подошёл к судье, потрогал шею:

— Жива, слава Единому.

Я стоял рядом, ошеломлённо глядя на всю эту сцену, и ничего не понимал. Прислушался к себе. Я не испытывал абсолютно никаких неприятных ощущений. Ну, тряхнуло слегка… Всё произошло слишком быстро. Казалось, моё сознание на секунду раздвоилось: часть понеслась в сторону старухи, а часть наблюдала за всем этим со стороны. А теперь вот она лежит без чувств, и все удивлённо смотрят на нас обоих.

Шрам на лбу сильно зачесался.

— Она… — кто-то начал, но не договорил.

— Ушла глубоко, — покачал головой жрец, дал знак служителям. Они осторожно подняли судью, вынесли прочь из зала.

Все тут же вскочили на ноги и шумно начали обсуждать услышанное. Разумеется, от меня потребовали объяснения про кровь и степь, кого надо остановить, но я, как говорится, был ни сном ни духом. Саэну надоело слушать этот импровизированный допрос — он стукнул ладонью по столу.

— Значит, пока окончательного решения нет, — глухо озвучил понятную для всех мысль.

Келир повернулся к патриархам.

— Тогда мы остаёмся в прежнем положении, — согласился он. — Без главы Совета и военного вождя. Мне больно за Митриим!

Судя по лицам, вместе с ним скорбели верховный маг и Таллира. Даже Тарвэн меня разглядывал с любопытством.

— Нет, наше положение стало лучше, — не согласился жрец. — У нас теперь есть Совет. Рано или поздно он выберет вождя и главу.

— И пусть лучше это будет рано! — с угрозой произнёс Келир.

* * *

На крыльце Магистрата я задержался, ожидая Мириэль. Её по каким-то вопросам задержал жрец, но это было даже к лучшему. Надо было продышаться, привести мозги в порядок. Стяг был затянут тяжёлыми тёмными облаками, поднялся сильный ветер. Похоже, к нам шла гроза. Где-то вдалеке уже громыхало.

— А я знаю, кого Судья просила остановить! — позади меня раздался насмешливый голос Лаэль. Я обернулся. Девушка стояла возле выхода, скрестив руки на груди.

— Кого?

— Тебя!

— Это почему же?

— После возвращения с перевала ты стал совсем другой. Какой-то чужой, опасный. Непредсказуемый. Эта рыба, клятва Оракулу…

— Уже слышала?

— Да половина города собирается с тобой в поход — мстить гномам! Слухи распространяются быстрее этого ветра, — Лаэль распахнула руки, полы её туники подхватил вихрь.

Я увидел длинные ноги, с трудом отвёл взгляд.

— Ждёшь свою целительницу?

— Она не моя!

— Я видела твой плащ на её плечах! Эригон… Если ты хочешь расторгнуть помолвку — только скажи. Наших родителей уже нет в живых, договор подписывали они, когда мы ещё были детьми.

Такие серьёзные решения вот так быстро, на крыльце, я принимать был не готов.

— Мы это обсудим, когда я вернусь из похода.

Лаэль на это только хмыкнула. Крутанувшись так, что полы туники опять взлетели в порывах ветра, она легко сбежала со ступеней, заспешила вниз по улице.

* * *

В Дом целителей я вернулся вместе с Мириэль. Всю дорогу мы шли молча, переваривая произошедшее. И хотя вопросов у меня было очень много, я не стал сейчас дёргать девушку, которая ушла куда-то далеко в своих мыслях и просто механически следовала за мной. В приёмный зал мы уже входили под первые вспышки молнии. Тут же хлынул мощный ливень.

Судью уже успели подключить к какой-то лиане, и я, проходя мимо к своей койке, успел заметить это бледное лицо с тонкими губами, сжатыми будто в сильном спазме. От вида её ссохшегося тела у меня внутри что-то неприятно кольнуло: старуха так и не сказала им того, что они хотели услышать, зато заплатила за это своим здоровьем.

Я сел на край своей койки, прислушался к голове и поймал себя на том, что боль ушла. Ещё утром рана на лбу напоминала о себе постоянным жжением, а сейчас остался только небольшой зуд. Рана ещё тянула, шрам зудел, однако тело больше не чувствовалось разбитым мешком. Наоборот, я чувствовал себя бодрым и полным сил. Как-то не вполне уместно после такого начала дня. Словно я зарядился энергией и теперь не мог отделаться от ощущения, что могу летать.

Я закрыл глаза и опять увидел серебристую каплю. Слезу. И ту тонкую нить, что протянулась между ней и мной, как только жрец приблизил сосуд. Тогда это ощущение было почти осязаемым — будто кто-то резко дёрнул за оголённый нерв. Будто Судья нас тогда познакомила и закрепила союз навеки.

Слезы рядом уже не было, но мне казалось, что эта нить не оборвалась. Теперь наша связь стала ровной и спокойной, как мой пульс в запястье. Похоже, источник своей бодрости я определил весьма точно!

Мириэль появилась в зале, по моим ощущениям, минут через пятнадцать.

— Судья ещё в бессознании, и мне надо тебя осмотреть, — сказала она, ставя на столик коробку с перевязочными материалами.

— Я ухожу, — ответил я и сам удивился, насколько ровно прозвучал голос.

Она остановилась, будто не расслышала.

— Куда?

— Домой. Всё, лечение закончилось. Голова не болит, рана почти зажила.

— Домой? — в её тоне прорезалась злость, но не сердитая, а бессильная. — Ты два дня назад падал в обморок, у тебя трещина в черепе, ты ходишь, держась за стены. А сейчас решил отправиться «домой».

— Сейчас я хожу сам, — сказал я. — И голова… мне гораздо лучше.

Целительница сжала губы, посмотрела на меня так, будто решала, стоит ли звать стражу. Прямо под прицел пулемёта попал. Сейчас вдарит.

— Я не буду против, если ты как-нибудь зайдёшь ко мне сделать перевязку или просто узнать о моём здоровье, — сказал я. — Но мне действительно надо идти. Слишком много времени ты на меня тут тратишь, а мне ещё надо разобраться с наследством отца и остатками нашей дружины.

Мириэль взглянула на меня коротко и устало.

— Ты упрямый, как твой отец, — сказала она.

— Время уходит — я это кожей чувствую!

Мириэль помолчала, затем кивнула.

— Хорошо. Но ты пойдёшь не один.

— Я справлюсь.

Она изобразила некое подобие улыбки.

— Это не из-за твоего здоровья, — сказала она и посмотрела мне прямо в глаза. — Я пошлю ученика проводить тебя до ворот твоего дома. Дальше — как хочешь. И, Эригон… — она запнулась на мгновение, будто выбирала слова. — Слухи про то, что сегодня произошло на заседании Совета, уже, скорее всего, распространились по городу. Не приближайся больше к Слезе. Это не игрушка. Она опасна. На месте судьи мог бы оказаться ты.

Похоже, она знает об этом гораздо больше, чем говорит. Но я не стал её сейчас расспрашивать про Слезу. Ещё будет на это время. Сейчас мне надо было идти. Я вдруг подумал, что, возможно, вся эта история со Слезой, судьёй толкала меня к тому, чтобы быстрее оказаться дома. Так и представляю — старушка очнулась, увидела меня, позвала стражу. Нет уж, дома и стены помогают.

Мириэль ушла, нежно дотронувшись до моей руки и кивнув на прощание.

Я натянул плащ, поправил повязку на голове. Пальцы дрожали меньше, чем утром. Я даже смог застегнуть пряжку с первого раза — мелочь, но почему-то именно она окончательно убедила меня в правильном выборе.

* * *

Город выглядел иначе. На улицах прибавилось народу, на лицах эльфов — улыбок и румянца. Ушица явно пошла на пользу…

Меня узнавали. Кланялись. Кто-то отводил глаза. Кто-то, наоборот, задерживал взгляд, будто пытался понять, кто я и что от меня ждать.

Я шёл в сопровождении молоденького ученика целителей с пафосным именем Летрантил Яркая Звезда. Именно так, из трёх слов. И ученик сразу попросил называть его полным именем. После чего я вообще потерял интерес общаться с ним — велел идти вперёд и не отрывать меня от важных мыслей. И это стало удачным решением — ведь я банально не знал, где мой дом. А Летрантил доставил меня туда быстро и не задавая лишних вопросов.

Спустя четверть часа небыстрого шага я уже мог лицезреть дом Мирэйнов. Его не строили — его выращивали, как часть рощи, что находилась за ним. Стены были сплетены из живых стволов, гладких и светлых, с узорами коры, похожими на резьбу. Арки держались на толстых лианах, которые за сотни лет стали плотнее верёвки. Крышей была раскидистая крона нескольких деревьев. Балконы же выглядели как широкие ветви, подпертые каменными рёбрами.

Только теперь половина этой красоты была больна.

На углах дома древесина потемнела, пошла сухими трещинами, а кое-где проступала та самая чёрная «плесень», листья в этих местах висели как бумажные и от одного ветра осыпались.

У ворот стояли эльфы. Пару дюжин, может больше. Молчали, смотрели. Когда я подошёл, кто-то сделал шаг вперёд, но остановился, будто наткнулся на невидимую линию.

— Зачем вы тут? — громко поинтересовался я.

— В род пришли проситься, — тихо произнёс за них Летрантил. — Знают вашу ситуацию, что погибла почти вся дружина.

— Так они безродные?

— Некоторые — и вовсе бывшие преступники, — хмыкнул Звезда. — Так я пошёл?

— Да, иди. А вы, — так же громко обратился я к эльфам, — приходите завтра! Всех приму, переговорю. Кто воин — пусть будет с оружием, покажет, что может. Мастеровые — приносите свои поделки.

— А если я чтец? — поинтересовался пожилой эльф в очках и в острой шапочке, которую я видел в доме алхимиков.

— Тогда неси книгу, будешь мне читать.

Махнув рукой, я прошёл внутрь.

Во дворе было тихо.

Резко нахлынули воспоминания Эригона. Как в детстве он бегал по корням-ступеням, цеплялся за лианы, получал от отца по затылку за то, что лезет куда не надо. Вспомнил деревянную площадку у боковой галереи, где он вставал в боевую стойку с учебным мечом.

Тогда отец казался огромным. Просто небожителем. Он никогда не кричал, даже когда был недоволен. Просто смотрел, и от этого хотелось исправиться быстрее, чем от любого наказания.

Я встряхнул головой, и детские воспоминания Эригона начали таять. Передо мной стоял сморщенный старик.

Я не сразу его узнал. Ну же… Про меч и стойку всё вспомнилось, а тут…

— Молодой господин, — сказал он и наклонил голову. — Вы вернулись.

Его имя само всплыло из памяти.

— Лиор, — выдохнул я.

Старик едва заметно смягчился.

— Как ваша голова…? Я приходил в Дом целителей. Но первый раз вы были без сознания, второй раз спали, и Мириэль не разрешила будить. Я лишь забрал ваши доспехи, чтобы почистить и привести их в порядок.

— Спасибо. Голова уже в порядке. Как дом?

Он посмотрел на потемневшие углы, и в этом взгляде была искренняя боль.

— Держится. Пока держится. Я закрыл больные проходы, где мог, но… — он пожал плечами. — Говорят, у Хранителей рощи появилось какое-то лекарство против гнили. Если дадите записку — схожу к вашей невесте.

— Давай, показывай всё. С запиской позже решим.

Я ведь нынешний не умел писать! И это внезапно стало проблемой!

* * *

Глава 13

Дом Мирэйнов встретил меня звенящей в ушах тишиной. Я вошёл и, пока глаза привыкали к полумраку, поймал себя на странном ощущении — будто я уже знаю этот запах: старого дерева, воска и давней золы из камина. Словно фотография на фотобумаге, из памяти начали проявляться картины и образы.

На стенах — потускневшие гобелены с охотничьими сценами, где зелень когда-то была живой, а теперь стала серо-бурой, будто краску вымыло голодом вместе с соками из деревьев в городе. Это подарок отцу от патриархов дружественных родов. Память Эригона подсовывала мне, как эти гобелены развешивали к праздникам, как в доме пахло травяными настоями и горячим хлебом — и от этой картинки во рту появились слюни. Я понял, что хочу есть.

Главная зала, куда я вошёл, держалась на двух резных колоннах, сделанных так, будто их вырастили, а не выточили: древесный рисунок шёл по камню, переходя в узоры листьев и птиц. Пол здесь был из тёмных досок, местами протёртых до светлых полос.

Я подошёл к стене, где на цепях висели родовые гербы — треугольный щит с выцветшим знаком и перекрещённые клинки в ножнах. Пальцы сами нашли знакомую выемку на рукояти, но вынимать меч я не стал. Под гербами стояли шкафы, раньше, судя по воспоминаниям, полные книг и свитков. Теперь дверцы были приоткрыты, внутри — лишь пустые полки.

— Ваш отец… — услышал я за спиной голос старого слуги.

Я обернулся и перебил его:

— Лиор! Отца больше нет.

Я не хотел опять тратить время на ненужные сейчас воспоминания.

— Но дело его живо! — Лиор нахмурился. — Так вот… Он хотел восстановить военную мощь Митриима.

— Хорошая цель, — пожал плечами я.

Мы прошли в следующий зал. Судя по камину, длинному столу со множеством стульев, — пиршественный. Тут же был массивный буфет, наполненный различной посудой. Я подошёл к камину, размерами два на три метра, поворошил кочергой угли. Внутри очага был устроен массивный вертел. Жарить быков? Ну, взрослый не войдёт, но телёнок — вполне. Эльфы Митриима не были веганами. Ели и мясо птицы, и мясо животных. Но нельзя сказать, чтобы много: добавят в кашу кусочки, отварят в суп, но жаркого я тут пока не видел. Может просто потому, что мясо — редкость?

— Вам нужно знать, что господин Илидор кое-что скрывал ото всех в подвале. Я был его доверенным лицом, помогал.

Старик помолчал, словно проверяя, не подслушивает ли кто-то, подвигал густыми бровями, раздумывая. Потом сказал тихо:

— Ваш отец хотел, чтобы вы узнали тайну рода после посвящения. После вашей первой битвы. Не потому, что вы были ещё подростком, а потому, что это древняя тайна рода, которую мог постичь только истинный воин.

— Теперь выбора нет. Рассказывай.

— Это надо показывать, — кивком согласился старик.

Он повернулся и пошёл внутрь. Я последовал за ним.

В доме было прохладнее, чем снаружи. Живые стены держали воздух, как лес держит тень.

У лестницы вниз Лиор остановился, вытащил из-за пояса связку ключей. Дверь в подвал была железной, тяжёлой — не живой, как весь дом.

Ключ повернулся с хрустом, будто замок давно не открывали. Дверь с трудом поддалась.

Снизу дыхнуло запахом смолы и холодом. Мы спустились по ступеням, и вокруг сразу стало темнее. Свет сверху оставался узкой полосой, а дальше начинался длинный подвал: стены из грубо обработанного камня, рунные метки на углах, следы древних креплений.

Лиор шёл уверенно, будто прожил тут всю жизнь.

Мы молча прошли коридор, и он остановился у второй двери — широкой, с врезанными в камень полосами металла. Лиор приложил ладонь к круглому отпечатку в центре, и руны едва заметно вспыхнули, как угольки под пеплом.

— Пока ещё держатся, — пробормотал он скорее себе.

Дверь открылась тяжело, но без скрипа. И я увидел их.

В огромном зале сидело на корточках с десяток гигантских застывших фигур. Три, четыре метра в высоту, коричневые, сучковатые… Они были как исполинские корни, вырванные из земли и поставленные на ноги.

— Древолюды Мирэйнов! — с гордостью произнёс Лиор. — Девять особей, все из Элларийской рощи.

Они были похожи на деревья, которым придали форму тела: широкие плечи, массивные торсы, руки, как толстые ветви. Кора на них была не мягкой, а плотной, как панцирь, с прожилками, похожими на жилы металла. Головы как таковой не было — тело просто заканчивалось глазами и чем-то, похожим на рот. Носа не было, волос и бровей тоже.

На груди у каждого — углубление с пустой оправой. Я, поборов страх, подошёл ближе, потрогал кору. Всё ждал того момента, когда распахнутся веки, жуткие глаза уставятся на меня. Но нет — древолюды спали.

— Военная гордость рода. Да и всего Митриима. Когда-то, — сказал Лиор, и в его голосе прозвучала грусть, — как Ветры Эфира перестали дуть, древолюдам понадобились кристаллы-накопители. Не ниже пятого ранга.

— А сколько их всего, рангов?

Старик задумался.

— Кажется, двенадцать. Вы бы, господин Эригон, уточнили в башне магов и алхимиков. Я слышал, что и тринадцатый находили.

Я ещё раз коснулся рукой ближайшего древолюда. Под пальцами — холодная кора, гладкая, почти полированная на выступах. Не мёртвая.

— Так они живые? — спросил я.

— Живые, — ответил старик. — Просто спят. Пробудить можно, но нужны заряженные кристаллы. А их сначала стало мало, а потом они и вовсе исчезли. Не купить, не достать…

Он подошёл к одному из лежащих древолюдов и постучал по его плечу костяшками пальцев. Звук был глухой, плотный.

— В старые времена, когда гномы шли хирдами, со щитами, с рунами на металле, ваши предки выпускали их. Они ломали любой строй, шли первыми на штурм крепостей. Древолюды не чувствовали боли так, как чувствуем её мы; их не убить стрелами — разве что катапультой…

— И почему отец хранил всё в тайне? — спросил я, хотя уже догадывался.

Лиор развёл руками.

— Арваэлы считали, что древолюдов надо держать в специальном арсенале. Их владелец — город, а не род. В Совете шли споры на этот счёт, патриархи склонялись к мнению Келира. Вот и решили спрятать от греха подальше.

Я медленно обошёл зал, рассмотрел каждого. У одного — трещина по боку, будто его когда-то раскололи топором, и трещину потом стянули металлическими скобами. У другого — обломаны сучковатые пальцы, но на их месте начали расти новые, да так и не выросли.

— Это последняя надежда рода, — тяжело вздохнул Лиор.

— Нет! — не согласился я. — Это просто оружие. Эльфы рода — вот последняя надежда.

Старик помолчал.

Я посмотрел на древолюдов ещё раз и вдруг понял, что чувствую к ним не восторг, а злость. Если эти спящие гиганты — «последняя надежда», значит, всё действительно плохо.

— И ты думаешь, мы сможем их разбудить? — спросил я.

— Думаю, что вы обязаны попробовать. Когда придёт время. А придёт оно быстрее, чем всем хотелось бы.

Я кивнул, и мы пошли обратно наверх.

Проходя мимо оружейной комнаты, я заглянул внутрь, увидел стойки с мечами, луками… Разумеется, меня потянуло всё это потрогать, пощупать.

Лиор зажёг факелы, и их неровный рыжий свет выхватил из темноты бесконечные ряды стоек — мощь, накопленная поколениями.

Вдоль стен на деревянных кронштейнах покоились сотни составных луков. Их плечи, склеенные из слоёв кости и гибкого тёмного дерева, были стянуты жилами, а по всей длине древков змеились тонкие, как паутина, рунные знаки. Я провёл пальцем по одному из изгибов — руна едва заметно отозвалась под кожей знакомым покалыванием. Это были тяжёлые боевые луки, способные когда-то на дистанции в триста шагов пробивать гномью сталь. Сейчас руны не светились. Ветры Эфира их больше не заряжали.

Ниже, в огромных кованых ларях, штабелями лежали тысячи стрел. Идеально прямые древки, ровные ряды оперения — серого, как крылья горного ястреба, и антрацитово-чёрного. Гранёные наконечники, густо смазанные маслом для защиты от ржавчины, хищно поблёскивали в свете огня, ожидая своего часа. Нечто подобное я видел в городском арсенале.

Рядом возвышались стойки с доспехами. Кольчуги из тысяч мелких стальных колец, сплетённых в гибкую, почти невесомую броню, отливали холодным серебром. Тяжёлые шлемы с длинными наносниками и глубокими нащёчниками смотрели на меня пустыми глазницами. Прямые длинные мечи-паризеи висели в ряд, точно застывшие молнии.

Отец не просто берег эти вещи — он поддерживал арсенал в идеальном состоянии, словно знал, что однажды дипломатия закончится и единственным товаром в Митрииме останется смерть. Теперь это оружие принадлежало мне.

В тусклом свете из отверстий в потолке я разглядывал родовые доспехи и оружие, развешанное и разложенное тут повсюду. Руны, некогда светившиеся на поверхности зелёного металла, теперь напоминали просто рисунки какого-то безумного художника: тусклые и рваные штрихи некогда былого величия рода.

Среди этих раритетов я разглядел и свою кольчугу, шлем, поножи, которые Лиор забрал из Дома целителей и бережно почистил, и натёр до блеска. По сравнению с доспехами предков Эригона эти латы выглядели намного чище, но менее величественно.

Меч-паризей, слегка изогнутый, в красивых красных ножнах, казалось, позвал меня к себе, маня блеском рукояти. Я не удержался и взял его в руку. Никакой магии не произошло. Я не почувствовал какого-то единения с оружием, голоса клинка или ещё какой-то сказочной чепухи. Это был боевой меч, который уже не раз пил кровь врагов Мирэйнов. И я просто ощутил тяжесть клинка, желание всадить его во врага. Или это просто эффект от любого смертоносного оружия, которое производит на любого нормального мужчину?

Я медленно вложил меч в ножны и положил его на полку. Мы ещё обязательно встретимся.

Затем я попросил Лиора сходить со мной в кабинет отца. И эта просьба не показалась ему странной.

— Это правильно! — покивал старик. — Если принимать дела, то там.

В кабинете отца воздух был другим — суше, чище. Здесь пахло бумагой, древесной пылью. Обстановка была аскетичной: рабочий стол, кресло, два стула; на стене висела карта окрестностей, потемневшая по краям. Я подошёл ближе, нашёл Эхо Гор, злосчастный перевал… Дальше мой палец упёрся в Серебролесье, поднялся выше к Звёздному Чертогу. Потом я «вернулся» в Митриим, поразглядывал Горный Клык, степь, что раскинулась на юге. Дальше карта заканчивалась.

Подошёл к книжным полкам. Они, как и шкафы внизу, были пустые, пыльные.

— Где книги? — спросил я старика.

— Забрали, — ответил Лиор коротко. — По распоряжению Магистрата. Сказали: «для описи в башне магов». Теперь у многих изымают семейные библиотеки. Маги и алхимики якобы ищут в них ответы, как вернуть Ветры Эфира. Я пытался спорить. Честно! Но меня не слушали.

Я сжал зубы. Опись, конечно. Когда в городе голод — самое время изучать магию.

Я обошёл стол, открыл ящики. Там были мелочи: старые перчатки, нож для писем, несколько сухих печатей с изображением натянутого лука — символа рода, пустой футляр с углублениями.

— Это для кристаллов, — пояснил Лиор. — Судя по размеру, первого и второго ранга.

Никаких записок. Никаких посланий и «ответов», которые я так надеялся найти.

И только в углу кабинета стояло маленькое толстое дерево.

Бонсай — слово всплыло из моей прошлой жизни само собой, хотя тут никто так не говорил бы. Невысокий ствол, слегка изогнутый, листья мелкие, плотные. Оно выглядело живым и здоровым — слишком живым для дома, который начинал сохнуть.

Я наклонился ниже. Земля в чаше была тёмной и влажной. На поверхности — тонкий слой серебристого песка, словно пудра. И корни… Они сквозь чашу проросли в пол. Я попытался подвинуть дерево. Бесполезно. Намертво вмурованное.

— Это разве было здесь? — спросил я.

— Да, — сказал Лиор. — Это родовое хранилище. Ваш отец сам его принёс. Никому не давал трогать. Даже мне.

Такой вот «сейф»? Я протянул руку и коснулся ствола двумя пальцами.

Дерево отозвалось сразу.

Листья дрогнули, по коре пробежала тонкая, почти невидимая сеть линий — как трещинки, но слишком ровные, слишком «рисованные», чтобы быть случайностью. На мгновение мне показалось, что под корой вспыхнул слабый серебряный свет — и тут же погас.

В голове снова шевельнулась та самая нить, что осталась после Слезы.

Я убрал руку, затем снова коснулся — уже увереннее.

Дерево будто потянулось ко мне. Похоже, меня узнали.

Я сглотнул.

— И как его можно… открыть? Там ведь что-то внутри?

Старик посмотрел на меня так, будто этот вопрос он ждал много лет и теперь ему не нравилось, что задают его так буднично.

— Вам должно быть виднее, господин. Вы теперь новый патриарх рода.

Так меня ещё не называли. Я задумался.

С помощью крови, что ли, попробовать? Я посмотрел на свои руки, потом взял со стола маленький нож для писем и слегка надрезал кожу на подушечке пальца. Капля выступила быстро — тёмная, густая.

Я коснулся этой каплей коры.

Дерево вздрогнуло сильнее. Линии на коре проступили отчётливей, складываясь в узор, похожий на руну, но я не успел его разглядеть: свет тут же ушёл внутрь ствола, а капля крови будто исчезла, впиталась без следа.

Ничего не открылось. «Сейф» был заперт.

Зато у меня в голове на секунду стало очень тихо. Настолько, что я услышал собственное дыхание — так слышат его в полной темноте.

— Оно приняло кровь, — сказал Лиор шёпотом.

Я убрал руку. На пальце разрез затянулся быстрее, чем должен был, и это я заметил слишком отчётливо, чтобы списать на случайность.

— Значит, оно живое, — сказал я. — И оно меня «считало», но почему-то не пустило.

Лиор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Я посмотрел на маленькое дерево. Оно стояло спокойно, как ни в чём не бывало, листья больше не дрожали. Только теперь у меня уже появился «зуд» внутри. Очень уж хотелось разгадать эту загадку.

Я вернулся в отцовское кресло — осторожно, чтобы не закружилась голова. Пальцы сами легли на подлокотники, как будто память тела знала это место.

Ответов в кабинете не было. Зато были следы того, что отец их прятал. И, судя по всему, прятал не от меня одного.

Я поднял взгляд на Лиора.

— Скажи честно, где деньги рода? В хранилище? Оно жеслишком маленькое.

Старик вздрогнул.

— Не-ет.

— Тогда где? Забрали Арваэлы?

— Я… я успел спасти векселя.

Лиор залез в напоясную сумку, достал оттуда пачку документов. Протянул мне. Я быстро её проглядел, пролистал. Ничего непонятно, но ладно…

— Сколько тут?

— На шесть тысяч золотых драконов. В серебре это будет…

Старик зашлёпал губами, пытаясь быстро умножить сумму на пять.

— Не надо, — остановил я его. — А где золото, серебро рода?

— Этого я не знаю, — пожал плечами Лиор.

Я ещё раз полистал пачку. Интересно, от кого векселя? Наверное, какие-то торговцы. Может быть, и от патриархов. Забавно будет, если тут есть векселя Келира. Я огляделся по сторонам. Из памяти вновь всплыли образы из детства Эригона.

— А почему ты один, Лиор? Где остальные слуги? — спросил я, хотя ответ, скорее всего, был мне уже очевиден.

Старик пожал плечами.

— Двое умерли от голода. Ещё пятеро ушли после вашего возвращения из Серебролесья, когда сюда ворвались Арваэлы…

Я постоял, глядя на пепел в очаге. Похоже, найти верных слуг будет той ещё задачкой…

— Там за воротами стоят несколько десятков эльфов, — проговорил я задумчиво. — Желающие попасть в род.

— Там… — старик помедлил, осторожно подбирая слова, — как раз есть и те, кто раньше служил тут, но сбежали. Теперь вернулись. Говорят: «Ошиблись». Просят простить и взять обратно на службу.

Я покачал головой:

— Назад таких не брать. Если тебя предали первый раз — виноват тот, кто предал. Если второй — виноват уже ты сам.

— В чём же⁇ — вырвалось у Лиора.

— В глупости!

Лиор кивнул сразу, без колебаний — будто ждал именно такого ответа.

— Понимаю, господин. Тогда придётся набрать новых. Полдюжины: повариха, ваш личный слуга, кладовщик, прачка, два охранника…

Я глянул на стены, на потускневшие гобелены и на широкие ступени лестницы. Дом был слишком большим для двоих и слишком молчаливым, чтобы в нём долго оставаться одному.

— Набирай, — сказал я. — Денег я выдам.

Лиор уже собирался уйти, но я остановил его жестом.

— И ещё. Тебе полагается награда. За верность и за то, что ты спас векселя.

Я вытащил из пачки одну из долговых расписок, подал её Лиору.

— Держи, это тебе.

У старика в глазах появились слёзы, уши начали ходить ходуном, он бросился целовать руку. Я отдёрнул её, выдал ещё два векселя:

— Сходи на рынок, — продолжил я. — Найди менялу, того, с кем ты раньше работал. Поменяй вексель на триста драконов серебром и золотом. Купи запас крупы, соли, масла — всё, что найдёшь, и за любые деньги. Сделай запас на неделю-другую для тебя и новых слуг. Пока я буду в походе, в доме не должно быть голода.

Лиор выпрямился, поклонился.

— Всё сделаю, господин Эригон, — сказал он.

И, судя по его взгляду, он бы, наверное, и в поход на гномов со мной сорвался, если бы не забота о доме.

У меня внутри снова поднялось то странное чувство силы — холодное и ясное. Как будто кто-то вытер грязное стекло, через которое я до этого смотрел на город, и теперь мне всё стало видно без иллюзий.

Странная и загадочная Слеза Мирэйнов, древолюды, хранилище рода, смерть отца, Сердце Леса, Элларийская роща, моя клятва Оракулу — всё начало складываться у меня в голове в какой-то гигантский пазл, и мне надо будет сильно постараться, чтобы его собрать.

Я снова посмотрел на бонсай и осторожно коснулся листа кончиком пальца — уже без крови.

Лист был холодный, как металл.

— Ладно, — тихо сказал я сам себе. — Я во всём разберусь. Награжу кого попало и накажу кого придётся.

* * *

* * *

Глава 14

Свой военный совет я собрал не в поместье Мирэйнов, а у площадки возле Дома целителей, где пытались выжить два элларийских дерева. Их листья висели поникшими, но они были зелёными — упрямо, назло всему вокруг. Собраться тут я решил из-за Люнэра. Ему на костылях ковылять в другой конец города было проблематично. А на площади — вышел, сел на травку вокруг деревьев и можно совещаться. Плюс обзор — никто тайком не подслушает. Пришли мои ближайшие соратники: Рилдар, Силиас, Харэн, Оруэл, несколько оставшихся в живых десятников из гвардии моего отца. Позвал я и Бариадора Тёмного, мастера Тарвэна и Ромуэля.

— Дело такое, — сказал я, когда все расселись. — У гномов наше зерно. Надо его забрать. И отомстить за смерть отца и дружинников. У меня есть идея, как их выкурить из под земли. В буквальном смысле.

Кто-то хмыкнул: слово было странным, чужим. Но мысль всем была понятна.

— Ромуэль Зелёный, расскажите про «тхи».

Алхимик, потерев лоб, изложил все про ядовитую траву. Как делают, каков эффект… Я уточнил запасы, попросил поджечь пару брикетов — проверить действие.

— Как мы подведём к гномам ядовитый дым? — спросил Рилдар.

— Трубы, — ответил я. — Полые стволы медного дерева. Те заготовки, из которых хотели делать водопровод. Берём стволы, стыкуем. На одном конце — костер с «тхи», на другом — воздушная шахта гномов. Не может быть, чтобы у них на входе не было вентиляции.

Все посмотрели на Бариадора, тот кивнул:

— Есть там дыры, сам видел.

— Так вот, — продолжил я. — Мехами будем гнать дым вперёд, соблюдая все меры предосторожности.

— Стыки будут пропускать дым, — задумался Тарвэн. — И он уйдёт в стороны.

— Поэтому вы и нужны, — сказал я. — Сделайте хомуты, обмотки, что угодно.

Тарвэн покрутил в руке связку ключей.

— Ладно, это можно попробовать. Придется еще стропы на повозки прикрутить, чтобы стволы тащить. А вообще, идея удивительная. И как тебе только в голову пришла?

Теперь уже все с интересом пялились на меня.

— И пустите слух по городу, — проигнорировал я его. — Кто готов идти посчитаться с гномами, пусть подходят к воротам завтра на рассвете. Рилдар, на тебе погрузка стволов медного дерева и ящиков с «тхи». Мастер Тарвэн, нам нужны запасы еды. Я видел, что на берегу работает несколько ваших коптилен…

— Ладно, будет вам рыба, — тяжело вздохнул эльф.

— Благодарю! Поход должен быть стремительным. Если удастся быстро дойти до гномов, без стычек и засад — у нас все получится.

— А как же я? — замялся Люнэр. — Если посадить меня в обоз, я справлюсь! Клянусь, вы не пожалеете!

О, как всех проняло… Если калека готов идти в поход, то остальным сам Единый велел. Отказывать Люнэру ни в коем случае нельзя!

— Покажи культю.

Эльф размотал повязку на остатке ноги, я посмотрел на рану и поразился скорости заживления. Культя уже полностью сформировалась, была видна розовая кожа. Можно было уже делать протез из какой-нибудь деревяшки.

— Точно выдержишь поход?

— Даже не сомневайтесь. Возьму с собой запас бальзама.

— Тогда идешь с нами. Поможешь в обозе.

Глаза у парня загорелись. Он ударил себя в грудь кулаком и провёл рукой ритуальный круг.

— Я не подведу, мой господин!

* * *

Почти сразу после совещания по городу пошли слухи. Озлобленные жители Митриима давно ждали настоящего дела. Вернуть чувство гордости, отомстить.

У мастеров Тарвэна мы забрали шесть телег, он же привел мулов — тощих, с тусклыми глазами и торчащими рёбрами…

— Последние, — сказал он. — Если вы их угробите, дальше будем впрягать в телеги самих себя.

Мы грузили полые стволы медного дерева, обматывали тканью, привязывали. Тарвэн ходил вдоль телег, проверял все, покрикивал на нас. Меха укладывали отдельно и прикрывали мешковиной. Ученики Ромуэля принесли несколько ящиков с «тхи», промазанные смолой — не отсыреет в дороге.

— Не открывать, — сухо предупредил алхимик. — Если кто-то решит «понюхать», я лично откачивать не буду. Я вам не целитель.

* * *

Утром у ворот желающих пойти с нами оказалось неожиданно много. Пришли не только воины из разных родов, но и простые горожане — молодые, злые. В основном лучники, но было несколько десятков мечников в доспехах, со щитами. Всего под пять сотен.

Рилдар тихо сказал мне:

— Если всех возьмём, продовольствия не хватит. Триста, ну может четыре сотни. И то вряд ли.

— Не возьмём, — ответил я. — Отбери тех, кто уже ходил в походы, умеет слушаться приказов.

— Какой-то живности можно будет настрелять по дороге, — к нашей беседе присоединился Бариадор. — Я знаю водопой, куда приходят олени.

— Мы не можем полагаться на случайность. А если они откочевали?

Рилдар начал выбирать бойцов, профессионально распределяя их по десяткам и сотням. Всего в поход вышло триста пятьдесят эльфов. Полусотня мечников, триста лучников.

* * *

У ворот нас вполне ожидаемо встретили Арваэлы. Тёмно-зелёные доспехи с золотой окантовкой, щит к щиту, копьё к копью. Впереди — лично Келир. Он стоял с таким видом, будто ворота города принадлежали ему одному.

— Мирэйн, — сказал он. — Ты ведёшь отряд на войну без решения Совета?

— Я веду их за зерном, — ответил я. — И веду тех, кто вызвался сам, без принуждения. Тут все добровольцы.

Отряд за моей спиной согласно загудел.

Келир покачал головой:

— Ты подрываешь порядок! Только Совет может посылать армию на гномов.

— Твой порядок народ не накормит, — вмешался Ромуэль Зелёный. Он стоял чуть в стороне, но голос его прозвучал отчётливо.

— Вы идёте с ними? — удивился Келир.

— Иду. И никто меня не остановит!

Келир удивленно глянул на алхимика. У Ромуэля в городе пока оставалась реальная власть.

— Всё равно вы не выйдете, — сказал он упрямо. — Я не позволю угробить три сотни лучников в этом твоём бессмысленном походе за местью.

В этот момент к воротам подошёл главный жрец Оракула Саэн. Он опять был в своем бесформенном балахоне с капюшоном. Лица не было видно, и это пугало. Эльфы моментально расступились перед ним сами.

— Келир, — сказал Саэн спокойно, — ты знаешь, какую клятву дал Мирэйн.

— Потому и говорю: это его личное дело и не имеет права подвергать опасности других…

— Ты хочешь, чтобы клятва Оракулу стала пустым звуком? — перебил его Саэн

Келир поперхнулся. И, наконец, заткнулся.

Саэн посмотрел на меня:

— Ты понимаешь, какая ответственность на тебе? — тихо проговорил он мне.

— Я все понимаю, — также тихо произнес я. — У меня есть план. И вам даже было видение насчет травы…

— Ну раз так, идите, — просто сказал Саэн. — И пребудет с вами милость Оракула и Единого!

Он повернулся к Келиру:

— Крови у ворот не будет! Отойдите.

Келир, выбирая между упрямством и расчётом, махнул рукой. Строй Арваэлов разомкнулся, створки ворот начали медленно расходиться. Я почувствовал, как напряжение спадает — как натянутая тетива, которую отпустили без выстрела.

* * *

Отряд бодро продвигался вперёд по едва заметной дороге, углубляясь в лес и постепенно поднимаясь в горы всё выше и выше. Маршрут был знакомый, шли бодро, с передовым охранением и арьергардом.

Разведчики периодически появлялись в поле зрения и жестами подтверждали, что путь дальше пока свободен, после чего снова исчезали среди стволов и кустарников. Я шёл впереди рядом с Рилдаром. Ромуэль держался возле телег и время от времени проверял крышки ящиков, много суетился. Пришлось его даже одернуть, чтобы не лез не в свои дела.

Лоб почти не болел, чувствовал себя на все сто. И даже по дурости попытался вновь натянуть лук. Вот тут-то меня снова и накрыло. Звёздочки в глазах, тошнота… Еле продышался. Похоже, лучника из меня уже не получится — травма на всю жизнь. Разве что целители что-нибудь придумают…

На небольшом привале, устроенном в первую очередь из-за мулов, которым надо было напиться и немного отдохнуть, я провёл второй военный совет. Моё старшинство в нём под сомнение никто не ставил, и мне не пришлось тратить драгоценное время на дополнительные убеждения и объяснения дальнейшей тактики.

Клятва Оракулу, подтверждённая бледно светящейся рунной татуировкой на моей щеке, снимала возможные вопросы на мой счёт. С точки зрения этих эльфов, я был не только избранным Оракулом, чтобы вести их в бой, но и обладал всей полнотой ответственности за результат похода. А следовательно, спорить тут не о чем.

Меня такая фанатичная мотивация устраивала: по сути, я и сам пока не был уверен, получится ли у нас задуманное. Но то, что эти эльфы будут выполнять мои приказы, невзирая на юный возраст командира, добавляло уверенности.

Плюс Рилдар. Он полностью доверял мне, неплохо разбирался в военном деле, да и в командный костяк вошли опытные эльфы, которые уже давно и не понаслышке знали, как бить гномов.

— Никаких мелких стычек или засад, — сказал я им. — Ночью обходим все внешние бастионы. Разведчики сообщили, что они брошены. Наша цель — ворота Эха Гор. После того как подойдем к крепости — построим укрытие. И начнем собирать трубы.

Бариадор сделал нам рисунок входных ворот и окружающей местности — он часто бывал возле Эха Гор на разведке, знал все подходы. Дорога там была широкая, ровная, позволяла выйти к городу без каких-либо трудностей.

* * *

Погода постепенно менялась. В предгорьях стало прохладнее, подул неприятный, колючий ветер. На стоянках мы грелись у костров, пили горячее разбавленное водой вино — что-то вроде глинтвейна со специями

На третий день, мы разбили лагерь почти в прямой видимости гномьей горы. Местность тут была каменистая и неровная. Лес давно остался позади, и эльфы стали чаще озираться по сторонам. В чаще они чувствовали себя спокойнее: там даже мёртвые деревья внушали уверенность. А тут за каждым камнем мерещилась засада.

Я прошёлся по периметру и увидел неплохую организацию лагеря: каждый знал своё место, были выставлены секреты со всех сторон, Рилдар придумал пароли для связи. И это — вообще без боевого слаживания. У эльфов война, похоже, давно перестала быть чем-то необычным. Воинов тут растили с детства. В голове всплыл образ римского каструма — прямые линии палаток, ров с частоколом… Здесь всего этого не было, но нам важна была скрытность и скорость, и с этим эльфы справились отлично.

— Телеги с мулами загнали вон в тот овраг, — показал Рилдар, когда я спросил про животных. — Там их уже напоили, ночью отведут попастись вниз. Все всё знают, не переживайте, господин Эригон.

Ночью мы слышали камнепад вдалеке — грохотало будь здоров. Один из разведчиков вернулся и сказал, что видел на склоне следы. Но прямого контакта так и не произошло, и понять, знают ли о нас гномы, было невозможно. Я всё ещё надеялся на удачу. Без неё будет сложно.

Мысли путались, и я снова попытался привести их в порядок.

Придётся всё-таки дать гномам бой на поверхности? Или они предпочтут отсидеться в своем подземном городе, как делали это ранее? Сил у нас немного, всего триста лучников. Что они смогут сделать с хирдом в рунных доспехах? С другой стороны и гномы нас догнать не смогут, бросим обоз и отойдем в лес. Увы, возвращаться в Митриим «на щите» мне совершенно не хотелось.

Перед рассветом Ромуэль раздал «химической» команде плотные повязки на лица, с пропиткой из каких-то трав. Выглядели эльфы прямо как какие-то налётчики с дикого Запада, собравшиеся грабить почтовый дилижанс. На нервах у меня, видимо, полезли странные ассоциации.

— Поможет не задохнуться тем, кто будет у мехов, — пояснил алхимик.

Возле ворот гномы вырубили почти абсолютно плоскую и ровную поверхность. Прямо площадь. Ворота представляли собой две огромные железные плиты высотой с дом, тёмные, гладкие, с рунами, которые слегка светились в темноте. По краям — желоба, куда ворота уходили при открытии. Никаким тараном это точно не пробить. Да и тарана у нас не было.

— Снаружи никого, — сказал Рилдар. — Но на сторожевых башнях вижу арбалетчиков. Надо делать щиты.

К этому мы были готовы — в телегах ехали доски, весь необходимый инструмент.

— Ждут, — ответил я, рассматривая башни и тоже отмечая стрелков. Зрение у меня, как и у остальных эльфов, было прекрасным. Как и слух.

Двести шагов — расстояние, с которого болт с крыши сторожевой башни ещё может попасть в цель.

Я мысленно отсчитал его и обернулся к Рилдару.

Тот махнул десятникам.

Мелькнули тени с двух сторон, и через пару минут почти синхронно в сторону башен беззвучно ушли дымные стрелы, оставляя тонкий след — не от огня, а от едкой смеси на намотке. Башни мы решили «гасить» в первую очередь. Возможно, и щиты делать не понадобится.

Сигнала тревоги мы не услышали, но шевеление в башнях началось почти сразу. Для надёжности залп повторили, и заряды из «тхи» начали работать в полную силу, заволакивая едким дымом казематы.

Тем временем, эльфы уже разгрузили стволы медного дерева и начали скручивать первые секции. Работа шла споро, скоро можно будет разжигать костры и вставлять в стволы меха.

Стрельба из окутанных дымом башен прекратилась, можно было подойти ближе к воротам. Рывок и мы уже в «мертвой зоне». Ага, есть воздуходувы! Размером с мою ладонь, целых четыре штуки. Все примерно на уровне груди. Это значит, что придется трубы слегка приподнять. Не беда, сделаем небольшую насыпь или подпорки.

Я смотрел, как слаженно работают мои триста бойцов, и снова поймал себя на дурацкой ассоциации со спартанцами. Только там, в кино, они умирали красиво и под героическую музыку. А здесь, если что-то пойдёт не так, они будут кашлять, падать в пыль и тихо хрипеть, хватаясь за горло. Дым для них хоть и не так опасен, как для гномов, но приятного явно будет мало.

Я потрогал левые воздуходувы. Потом правые. Ага, слева воздух идет внутрь, справа тянул тёплый поток наружу. Прямо как из печной трубы. Затыкать её или нет? Если заткнуть, не будет тяги.

Лучники тем временем сделали еще один залп по бойницам башен. Там вновь начался дымный апокалипсис.

— Начали, — крикнул я Рилдару.

Эльфы принялись подтаскивать трубы к воздуховодам. Рядом с воротами выстроились мечники. На случай, если начнётся вылазка. Я прислонился к створкам, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. Но, увы, шум наших «трубников» перекрывал все.

Стоило им только закончить всю подготовительную работу, как я тут же велел мечникам отходить прочь. Всё-таки эльфам рубиться с гномами в прямом столкновении было нереально сложно — перевал продемонстрировал это весьма наглядно.

Возле дальнего конца труб уже горел жаркий костер, Ромуэль — в маске — кидал в него брикеты с «тхи». На мехах стояли бойцы в полной готовности. Только пошёл дым с желтоватым оттенком, как по команде начали качать.

Я пригляделся к обрезу труб возле ворот. Есть тяга! Вентиляция Эха Гор засасывала дым — «будьте нате!».

Надо отдать должное гномам — сообразили они быстро. Не прошло и десяти минут, как ворота начали открываться и оттуда повалила их тяжёлая пехота. С ростовыми щитами и под звук рогов.

* * *

* * *

Глава 15

Спасло нас одно. Гномы промедлили и успели надышаться отравленного дыма. Их шатало, выстроить хирд они так и не смогли. И вместо того, чтобы порубить трубы, после чего отойти обратно, они бросились на нас. Точнее попытались. Последние, кто пытался выйти из ворот, просто упали возле них на камни.

— Лучники! Бьём передних! — коротко бросил я.

Нельзя сказать, что наш первый залп был убийственным. Но первую линию гномов мы гарантированно подстрелили — в них попало сразу несколько стрел. Руны щитов, доспехов вспыхивали, но часть стрел попали в сочленения, в щели шлемов… Гномы повалились на камни, о них споткнулись следующие шеренги. Попадали, как кегли в боулинге.

Никакого порядка уже и рядом не было: они шатались на ходу, цеплялись друг за друга, ползали из последних сил по камням — из ворот уже валил дым «тхи».

Эльфы бросились добивать ненавистных врагов:

— Всем стоять! — рявкнул я, сам не узнавая свой голос.

Не хватало нам еще надышаться этим газом… На площадке перед воротами шевелилось с полсотни гномов. Еще пятьдесят-шестьдесят мы посекли стрелами насмерть.

И продолжили качать «тхи». В ход пошел пятый ящик с травой, дыма становилось все больше. Начали кашлять эльфы, я велел отойти еще дальше. Ворота скрылись в дыму.

Мехи работали, как легкие: вдох — выдох, вдох — выдох. И вместе с этим из глубины подгорного города начали доноситься крики — сиплые, ломкие, будто у того, кто кричит, уже не хватает дыхания.

Потом я различил слова на общем:

— Хватит!.. Пощады!.. Мы сдаёмся!..

Кричали с башен наверху ворот. Там же начали размахивать каким-то полотнищем. Я даже не мог сквозь дым различить его цвет.

— Заканчивать? — спросил Рилдар, глядя на меня.

Я колебался всего секунду.

— Хватит. Но костер не гасим. Ждём, пока проветрится.

К нашему счастью, с гор потянуло ветром, дым начало сносить прочь. Гномы не успели закрыть ворота — оттуда тоже выдувало остатки «тхи».

— Слушайте, а если они нас сейчас просто заманивают? — высказал Рилдар общую для всех мысль, с опасением глядя на открытые ворота. — Орут про пощаду, а сами…

Прошел где-то час. Дым рассеялся, травой уже даже не пахло. Я кивнул Бариадору, посылая вперёд группу разведчиков с мокрыми масками на лицах.

Минуты тянулись, как вечность. Мы аккуратно выглядывали из-за камней, но никто из лежащих на площадке перед воротами гномов даже не пошевелился. Перестали стонать и раненые.

Разведчики вернулись быстро. И по глазам мы все поняли: внутри случилось что-то страшное.

— Там… — начал Бариадор и замолчал, будто подбирал слова. — Все лежат вповалку. Похоже, что действительно весь гарнизон был собран у ворот. Где-то сотен пять или шесть. И не только гарнизон. Там много обычных гномов, без доспехов.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы, и сжал их в кулак. Знал, на что шел.

— Король Гунбар с ними? — спросил я.

— Да, он тоже там, — кивнул Бариадор. — Лежит у самого прохода. Узнать легко по золотым доспехам и шлему. Труп, уже окоченел. Я проверил.

Рилдар тихо выругался.

— Мечники вперед, — приказал я — Заходим осторожно, если что, в бой не вступаем, отходим обратно к воротам.

* * *

Эхо Гор встретил нас сводом, уходящим в темноту, и гулким эхом. Камень здесь был обработан так ровно, что казался не вырубленным, а отлитым. По стенам — рунные полосы, потускневшие, но живые, как тлеющие угли. Где-то в глубине журчала вода — подземная река.

Но сейчас весь этот подгорный антураж и красота волновали меня в самую последнюю очередь.

У входа лежали гномы. Плотно, рядами, будто их положили так нарочно. У кого-то тела ещё дёргались, у кого-то изо рта шла пена…. А у большинства открытые глаза смотрели в потолок, не мигая.

Среди них был и король Гунбар. Корона из золота — тяжелый обруч с вплавленными кристаллами — сидела поверх боевого шлема. Я открыл забрало. Лицо у короля было синеватым, губы приоткрыты, и тоже все в пене. Рядом валялся большой обоюдоострый топор, изумительно украшенный чеканкой.

Я стоял над ним и медленно впитывал весь этот ужас. Ведь то, что мы сделали, было войной без правил. И без героев. С очень простым итогом — кто-то жив, кто-то нет. Переживать было некогда — я сорвал с головы короля корону и пошел дальше вдоль трупов.

— Есть живые?

— Есть, — ответил Бариадор. — Несколько еле-еле дышат.

— Кладите на бок.

— Зачем?

— Чтобы язык не запал, и они не задохнулись.

Рунгвара Заику, единственного сына и наследника теперь уже мёртвого подгорного короля, нашли дальше, в боковом проходе. Его опознал Рилдар, который был однажды у гномов с посольством — пытались бестолку согласовать мир между народами.

Он был без шлема, лицо серое, с большим носом, длинной черной бородой. На шее — серебряная цепь крупной вязки с подковой. Рядом — двое молодых гномов, по одежде видно: не рядовые. Они дышали, но каждый вдох им давался тяжело.

— Жив, Заика, — Бариадор поднес ко рту наследника клинок, поверхность запотела.

— Дать бальзам? — спросил Люнэр, который всё-таки дошёл сюда, держась за стену — уж очень ему было любопытно, что внутри гномьего города.

— Как он его глотать будет? — усмехнулся Рилдар, оттаскивая прочь ближников Заики.

Я задумался. Тратить бальзам на этого гнома не хотелось. Да и как он на него подействует? С другой стороны, если он выживет, то мы сможем привести в Митриим высокопоставленного пленника. Даже если его придется везти.

— Дайте фляжку.

Я забрал у одного из разведчиков емкость с водой, развел внутри немного густого элларийского снадобья. Была не была. Осторожно влил Рунгвару в рот, приподняв его голову. Пришлось снять шлем, цепь стянул Рилдар.

— Вроде розовеет, — сделал заключение Бариадор.

Ромуэль посмотрел на него, потом на меня. Я подумал и кивнул:

— Оставьте с ним охрану из первой сотни. Как ему полегчает, вытаскивайте наверх.

Мы прошли дальше под расходящиеся в стороны своды, и я понял, почему эльфы сравнивали это место с легендами. Здесь были залы, как в старых сказаниях: огромные, с каменными колоннами, уходящими ввысь. Световые шахты превращали ночь в день. Через один из чертогов тянулась река: чёрная вода, с блеском кристаллической крошки по берегам. Два моста через нее были — низкими, прочными, правда, почему-то без перил.

По дороге нам встречались лежащие без движения или еле шевелящиеся тела. Но мы проходили мимо. Помогать всем у нас возможности не было. Да и нас они на перевале не жалели.

Постепенно дошли до мастерских. Огромные печи, сейчас потухшие, стояли разинув свои пасти. Рядом — меха, цепи, формы для литья, лотки для шлака. Я видел штабеля чушек — ровные бруски металла, сложенные в пирамиды. Серебро, медь, что-то ещё, более тёмное и тяжёлое.

Жилые чертоги тоже обнаружили быстро. И сюда судя по всему, дым просто не дошел. Внутри прятались гномьи жёны и дети. Они выли, многие упали на колени, протягивая к нам руки. Эльфы натянули луки, но я опять остановил стрелков:

— Мы с детьми не воюем!

Зерно нашли в огромном хранилище — в глубине, за двумя створками и решёткой. На длинных стеллажах аккуратными рядами стояли мешки — будто их только вчера сюда свезли. Я подошёл, развязал один, сунул пальцы внутрь. Зёрна были сухие, чистые, без гнили. Я посмотрел клейма на мешках. Тут были разлапистые эльфийские деревья, но я обнаружил и кораблик с парусом, колоски с волнистой линией. Явно, не только наше зерно…

А еще рядом было все забито бочками. Я поднял крышку одной. Грибы. Круглые, белые, без ножек. Принюхался. Пахло вроде приятно. Ага, вот для чего эти темные галереи, мимо которых мы проходили. Оттуда пахло также. Гномы выращивают плантации грибов. Умно.

— Ого! Да тут пиво… — Рилдар дошел до середины хранилища, нашел еще несколько исполинских бочек. В одной из них торчал кран. Пахло от него вполне определенно.

— Грузить, — распорядился я. — Сначала зерно. Всё. Сколько увезем. Если надо — придем сюда еще раз.

— А пиво? — расстроился сотник.

— Ты в своем уме? Как мы его утащим?

Королевское хранилище оказалось рядом. Перед массивными железными воротами не было никакой охраны. Все ушли на фронт. Зато ключи нашли быстро в роскошных покоях самого подгорного короля. В комфорте Гунбар себе не отказывал. Золотых украшений и камней у него в покоях было столько, что с непривычки и после тёмных переходов подземелий у меня аж в глазах зарябило. А когда вскрыли хранилище, то мы увидели там то, чего я не ожидал даже после рассказов Рилдара. Золото в слитках и монетах, серебро, драгоценные камни. Но главное — кристаллы Эфира. Чистые, как лёд, только внутри у каждого — собственный свет, едва заметный, будто они помнили солнце, которого здесь никогда не было. Всего я насчитал двадцать шесть кристаллов, уложенных в специальный ящик с ячейками.

Ромуэль подошёл ближе и долго смотрел на них, не касаясь.

— Они могли на них купить себе продовольствия. Много. Но они сидели на этом сокровище и предпочитали просто нас грабить, — сказал он наконец.

— Какой ранг у этих кристаллов? — поинтересовался я у алхимика.

— Навскидку второй и третий, нужно будет посмотреть ближе.

Я разочарованно вздохнул. Древолюдов ими не оживить. Хотя может Ромуэль что-нибудь придумает?

Мы грузили телеги долго. Тишину нарушали только скрип колёс, шорох мешков, редкие короткие команды. Эльфы старались не смотреть на лежащих гномов, но взгляд всё равно возвращался: то на чужую руку без перчатки, то на тонкое лицо подростка-гнома, то на женщину без доспехов, с заплетёнными волосами, которая так и осталась лежать у стены, будто ждала кого-то.

Когда мы уже почти закончили, двое подростков прикатили на кресле с колесиками старого седого гнома с очками, круглой шапочкой на голове. Он внимательно меня поразглядывал, прошамкал:

— Вот ты каков, наследник Илидора…

Я понял, что он опознал меня по рыжим волосам.

— Кто вы? Представьтесь.

— Я Унгрим Сильный. Хранитель дальних чертогов.

Мне это ничего не говорило, но я покивал.

— Не слишком ты сильный, — хмыкнул рядом стоящий Бариадор — Даже встать не можешь, поприветствовать нашего вождя!

— Мне сто двадцать лет, — покачал головой гном. — Посмотрю на тебя в этом возрасте. Если доживешь, конечно…

— Что вам надо? — поинтересовался я

— Прошу пощадить женщин и детей! Умоляю…

— Никто их не тронет. Мы даже оставим вам часть запасов зерна…

Просто потому, что мы не можем их вывести. Хотя, кто знает Келира и Ко? Эти могут сюда регулярно отправлять обозы — выгребут все.

— Вы отомстили Гунбару, убили почти всех наших воинов, Эхо Гор осталось без защиты. Наша участь ужасна — через месяц тут будут орки или тролли. Они захотят наш город себе… Наши золотые шахты, рудники!

— Мы не будем ломать ваши ворота. Они… — я посмотрел на гигантские створки — Впечатляют! Ни один таран их не возьмет… Закроетесь и пересидите.

— Если нас не начнут опять травить! Вы убили лучших гномов Эха! Цвет нашего народа… Даже не попытались поговорить…

Из глаз гнома потекли слезы. Он снял очки, заморгал. Подростки тоже засопели, начали вытирать лица рукавами. Послышались сдавленные рыдания.

— Вы все это заслужили! — я обвел руками горы трупов. На душе было мерзко, но я твердо помнил отца, который держал в руках свои кишки. Нет, мы все сделали правильно. — Вас никто не будет травить — ядовитой травы в Митрииме больше нет. Пока нет! Помните об этом уроке.

— Твари, лесные чудовища! Будьте вы прокляты, — один из подростков, выхватив нож, бросился на меня и тут же получил по лбу рукоятью меча от Рилдара. Упал на камни, скорчился, закрывая голову руками. Сотник отбросил ногой клинок, наклонился к старику в инвалидном кресле:

— Мы забрали зерно. Кристаллы и золото с камнями. С нами пойдет ваш принц — Рунгвар Заика. Он будет заложником. Ты понял, Унгрим? Передай в Камнеград и Подгорный Чертог! Если они дёрнутся, мы упокоим его в наших деревьях. Ведь знаешь, что это означает для гномов?

Старик мрачно кивнул:

— Он лишится посмертия.

— Не переродится в старшем роде, будет рабом или хуже.

Я стиснул зубы — Рилдар продолжал воевать с гномами! Как же он их ненавидит…

— Женщины и дети не смогут похоронить столько трупов, — Унгрим даже привстал в кресле, но потом со стоном рухнул обратно. — Помогите нам достойно попрощаться с ними! Даже враги заслуживают очистительного огня!

Я даже не успел ответить, как снова вмешался сотник:

— Ничего… Будет вам урок. Сделаете волокуши, покидаете ублюдков в шахты. Поди у вас есть глубокие? До самого подгорного пламени? Там и успокоите. Радуйся, Унгрим, что я не забрал голову вашего короля — так бы сгнила на стене Митриима в назидание всем.

Старик ничего не ответил, лишь мрачно смотрел в землю. Рилдар пнул лежащего гнома, велел грузить на телегу принца. И цеплять постромки — мулы явно все не утянут, придется тащить самим.

* * *

Обратно шли медленно, делая частые привалы. Стяга на небе видно не было, усилился ветер. По ощущениям не весна — осень. Только мокрого снега не хватает.

На душе было мерзко и пусто. Когда месть наконец-то свершается, наверное, так оно и бывает. Никакого облегчения, душевного подъема…

Мы возвращались домой с победой, продовольствием, золотом и даже кристаллами Эфира, но было ощущение, что в чём-то мы всё же проиграли. Даже запачкались. Достойно бывает победить врага в битве. Открыто и на поле боя. А вот так, потравить газом… Эльфы отводили взгляды, не смотрели на меня. Победных песен тоже не пели.

В голове крутилось одно и то же: теперь назад дороги нет… И дело не в клятве Оракулу. Дело в том, что город получит зерно. И спросит: какой ценой мы его добыли?

— Совесть мучает, господин Эригон? — поинтересовался Рилдар, когда мы спустились с предгорьев и вошли в лес.

— Мучает, — согласился я. — Месть почему-то не принесла успокоения. Есть в этом всём что-то неправильное.

— Вы собрали нас всех, придумали удивительный план, о котором и помыслить никто не мог. Мы захватили Эхо Гор, то чего раньше ещё никому никогда не удавалось за всю известную мне историю. И не потеряли при этом ни одного воина даже легко-ранеными. Это подвиг, достойный быть вписанным в хроники рода Мирэйнов и вырезаным на стене в храме Оракула. Наша дружина готова за вами теперь хоть в пекло к гномам, хоть к проклятым магам Дайцина. Вам не надо горевать о содеянном. О вас теперь будут слагать легенды!

Речь Рилдара, наверное, должна была меня как-то воодушевить, но вместо этого я впал в ещё большую задумчивость. Гномий «доктор Менгеле»…

Сотни мёртвых гномов, женщин и детей, всё ещё стояли у меня перед глазами. И безжизненный взгляд короля Гунбара… нет, сниться он мне не будет. Для этого есть отец.

Пока дорога шла под горку, ехали заметно легче, но скоро, как только рельеф стал более пологим, начались мелкие остановки и хлопоты вокруг обоза. Все не спали уже больше полутора суток. Усталость и стресс постепенно начинали давить на психику, и кто-то срывался на бедных животных. Но к вечеру открылось «второе дыхание», пошли чуть побыстрее. Стяг появился в небе, висел низко и тускло, и это явно не прибавляло настроения уставшим воинам.

Позади в окружении группы мечников шел Рунгвар. Как только он более-менее пришел в себя, я велел ему освободить место на повозке. Она и так еле ехала, на каждом ручье приходилось ее вытаскивать.

Заика сейчас двигался заметно лучше, чем утром. В свои тридцать лет он был чуть выше среднего гнома, с глубоко посаженными тёмными глазами и густой бородой. От дыма «тхи» у него ещё оставались сухой кашель и некоторая пьяная вялость в движениях — будто тело не успевало за мыслью. Но с каждым шагом он все больше оживал. И я видел в гноме какую-то внутреннюю силу и большой запас жизненной энергии. Таких простыми испытаниями не сломить…

Я вынул из сумки узкий флакончик с притёртой пробкой. Элларийский бальзам внутри тянулся густо, медленно, как смола. Запах у него был сложным и волнующим — горькие травы, эллария, хвоя, что-то терпкое, от чего щиплет нос.

— Пей, — протянул я ему флакон.

Рунгвар поднял на меня мутные глаза. В них было всё сразу: злость, стыд и упрямство.

— Я… н-не… — начал он, но дальше не пошло.

— Это не одолжение, — сказал я ровно. — Мне нужно, чтобы ты дошёл, а не сдох по дороге. Мы уже вливали в тебя это в привратном чертоге, когда откачивали. Так что, пей и не зли меня.

Он помолчал, потом взял флакон обеими руками и сделал глоток. Бальзам шёл туго, пришлось ему глотать дважды. На секунду он зажмурился, двигая горлом и прислушиваясь к своим ощущениям.

— Г-гадость, — выдавил он наконец. — Но г-греет… внутри. Словно костер зажгли.

Мы прошли ещё с четверть часа, прежде чем Рунгвар спросил об отце. Врать я не стал:

— Погиб вместе со всей гвардией. Его остался хоронить ваш старейшина, Унгрим.

Заика закрыл ладонями лицо. Его плечи начали вздрагивать.

Еще спустя полчаса, Рунгвар поинтересовался судьбой матери и сестер.

— Женщины и дети выжили, мы никого не тронули — пожал плечами я. — Дым до дальних чертогов не дошел. Теперь моя очередь спрашивать.

Мне нужно было узнать все про Эхо Гор — сведения Рилдара были слишком расплывчатыми. В гномьем городе все было устроено иначе, чем в Митрииме.

— Р-род — это не только кровь… — начал рассказывать Заика и запнулся, потом поправился: — Это р-ремесло и место. Один род держит проходы, другой — кузни, третий — склады. Если дисамор потеряет своё — его сожрут… не враги, так свои. Потому что камень кормит только тех, кто полезен.

— Дисаморы? — удивился я.

— Это как ваши гильдии, — сказал он, и в этот раз почти без заикания. — Когда несколько родов связаны общим делом. Плавка, торговля, караваны.

— А с кем вы торговали до войны? — спросил я.

Рунгвар пожал плечом, будто вопрос был слишком простой и я сам должен знать ответ:

— Со степью. С севером — оттуда приезжали люди. С городами юга, покупали мясо, зерно и шкуры. Соль еще… С эльфами тоже торгуем. У них покупали смолу, кору, ткань, лечебные травы… А мы отдавали железо, стекло, инструменты. Иногда торговали за золото и камни.

Он замолчал. Я спокойно ждал продолжения. Дорога расширилась, уже пошли знакомые рощи Митриима.

— Как же т-теперь выжить Эху⁇ — внезапно сам себя спросил Заика. — Ведь погибли все воины!

— Слушай, Рунгвар! На наш обоз напали ваши. Из засады, подло. Там погиб мой отец. Но я видел, что у вас и без нашего зерна в хранилищах было его полно. А ещё были кристаллы Эфира, которые вы могли спокойно обменять на продовольствие у кого угодно. Вот объясни мне, какой резон королю Гунбару был нападать на наш обоз, рискуя своими воинами? Он был так жаден?

Он не сразу поднял голову. Видно было, что ему хочется огрызнуться и Заика сдерживал себя.

— Отец… — сказал он наконец. И снова закашлялся, долго, до слёз. Я подождал. — Отец не хотел… так.

— Почему тогда? — спросил я.

Он посмотрел в землю и ответил тихо:

— То зерно и кристаллы появились у нас совсем недавно. До этого наш народ сильно голодал. И отец вряд ли бы решился на нападение, но его просто прижали. Пообещали заряженные кристаллы. Каждый месяц! Ваше зерно было лишь дополнительной платой.

— Вот как? — удивился я — И кто же?

— Король Серебролесья, — просто ответил Заика. — От него пришли двое эльфов, сказали, что Митриим отдает им Сердце Леса. И на нём можно заряжать кристаллы. Наша доля, если нападём на вашу дружину, шесть штук в месяц.

Вот твари… Ушастые родственнички…

— Откуда ты это узнал?

Гном покраснел.

— Я подслушал разговор. Отец был в малой приёмной зале дал согласие на план эльфов Серебролесья.

Я шёл дальше молча, говорить уже как-то не хотелось. В голове уже складывалась крайне неприятная картинка. Да чего уж там… Просто гнилая!

* * *

* * *

Глава 16

Скрип тяжелых, кованых медью колес по утоптанной до состояния камня дороге к Митрииму казался всем в отряде сейчас самым сладким звуком в мире. Обоз двигался медленно, точно сытая змея, вползающая в нору. Пятнадцать телег, доверху нагруженных мешками с тяжелым, пахнущим солнцем и пылью зерном, и три трофейных крытых фургона, медленно двигающихся под тяжестью сундуков. Золото Эхо Гор, казалось, не звенело, а глухо ворчало на ухабах, словно недовольное тем, что его вытащили из вечной темноты подземелий.

У главных ворот города бурлило живое море. Тысячи остроухих сородичей заполнили площадь и прилегающие террасы. Здесь не было праздного любопытства — только изможденные лица, лихорадочный блеск в глазах и тяжелое, нависшее над толпой ожидание.

Это было немного странно, ведь я не посылал в город вестника с информацией о нашем возвращении. И мы никак не ожидали подобной встречи.

Когда первая повозка пересекла черту города, по толпе пронесся вздох, похожий на шелест листвы перед бурей.

— Они вернулись! — выдохнул кто-то в первых рядах. — Зерно! Смотрите, это настоящее зерно!

Я шёл во главе отряда и не улыбался в ответ на робкие улыбки горожан. Мой доспех был покрыт серой пылью и казался почти чёрным. Мы молча проходили мимо толпы эльфов, провожавших нас радостными выкриками.

На площади возле здания Магистрата выстроилась целая делегация для торжественной встречи нашего отряда. Но это были не только члены Совета в своих традиционных коричневых одеждах. Рядом с ними, сияя безупречной белизной шелка и тончайшим серебряным шитьем, замерли чужаки.

Я пригляделся к вышивке. Три молнии над кроной дерева. Такой знак фигурировал в моих воспоминаниях — он был на стене во время аудиенции с королем Серебролесья. Вот, оказывается, кто почтил нас своим визитом…

Их плащи, расшитые узорами Изначальной Рощи, казались неуместным ярким пятном на фоне серого, голодающего города. Десять воинов с мечами и высокий статный эльф с коротким жезлом в руках — посол короля Нориана Златокудрого. Серые глаза посла внимательно меня осмотрели, я увидел, как дернулась правая щека в тике.

— Эти что здесь забыли? — не оборачиваясь, тихо спросил я у идущего рядом Ромуэля.

Лицо старого алхимика было мрачнее тучи.

— Принесли «дары», — процедил Ромуэль, кивнув на стоящие в стороне, под охраной чужих гвардейцев, фургоны. — Перед самым нашим уходом в Совет прибыл гонец от короля Нориана. Якобы, как только его разведчики донесли о разгроме нашего обоза гномами, король Сребролесья внезапно воспылал любовью к «братскому народу Митриима». Обещал прислать помощь. Вот, похоже, они только что перед нами и прибыли. Их толпа и собралась встречать, не нас.

Ромуэль уже был в курсе того, кто именно был инициатором нападения на наш обоз на перевале, и изъявления королём Норианом «нежных братских чувств» его вовсе не впечатлили.

— Какая трогательная забота. И наверняка потребуют за эту «помощь» всё, что ещё есть в городе ценного. После того, как они обобрали нас до нитки, забрав наше последнее золото и Сердце Леса, и натравив гномов на наш обоз!

Я не таясь, сплюнул на землю. Лица воинов и посла Сребролесье перекосились. Лучники Рилдара тоже откинули плащи, сняли с плеч луки.

— Не забывайте, что у нас нет на это никаких доказательств, кроме слов наследника подгорного короля, — я попытался немного сгладить ситуацию. — Вступать в прямой конфликт с Серебролесьем вот так сходу нам сейчас было бы крайне опрометчиво. Сперва надо всё разузнать получше.

— Посмотрите на их посла, Эригон, — Ромуэль прищурился. — Лорд Таэлин! Он же выглядит, как победитель, прибывший получить с поверженного врага свою контрибуцию. А разоделся как! Это мы вон все в пыли с дороги, а он, похоже, специально перед входом в город переоделся во всё свежее и нарядное. Надутый и спесивый, как горный баран. Глаза бы мои их не видели…

Нашобоз, наконец, остановился. Члены Совета двинулись навстречу отряду, но посол Серебролесья, Лорд Таэлин, опередил их. Его голос, высокий и певучий, разнесся над площадью, перекрывая шум толпы.

— Приветствуем храбрых воинов Митриима! Мы скорбим о павших в стычках с подгорным народом и радуемся вашему возвращению. Король Нориан Златокудрый, узнав о вероломстве гномов, не мог остаться в стороне, и прислал нас с зерном для жителей города.

— Как это благородно, — так же громко ответил я, игнорируя протянутую для приветствия руку посла. — Но, как видите, мы и сами неплохо справились с поисками провианта.

Я помахал золотой короной Гунбара, по толпе прошел дружный «ах». Уже больно отличительной она была — молоты, наковальни… Я прошел мимо застывшего Таэлина и направился прямо к членам Совета, которые теперь стояли возле ступеней Магистрата.

Оглядел их без малейшего чувства удовлетворения победой. Лицо Лаэль было бледным и сосредоточенным, а глаза Мириэль хоть и выражали радость от возвращения моего отряда, но в них проскальзывала и озабоченность. Она даже тайком мне покачала головой, как бы о чем-то предупреждая.

Келир сверлил меня злобным взглядом, но отвечать ему тем же у меня сейчас не было ни сил, ни желания.

— Господа члены Совета Магистрата вольного города Митриим! — обратился я к ним, стараясь чтобы мой голос звучал громко и уверенно. За мной наблюдало почти полгорода, столпившись на площади за нашими спинами и, затаив дыхание, вслушиваясь в мои слова. — Я исполнил клятву Оракулу. Месть свершилась. Подгорный город Эхо Гор захвачен. Мы разбили гномов и вернули утраченное зерно. Король Гунбар мёртв. В обозе мы привели заложником наследника подгорного короля — Рунгвара.

Я повернулся к обозу, Рилдар вытолкнул Заику вперед. Тот подошел к нам, сам встал на колени, произнес ритуальную фразу:

— Отдаю свою жизнь в ваши руки. И прошу о милости.

В наступившей за этим тишине раздался голос Главного жреца Оракула Саэна:

— Мы проведём обряд очищения в храме Оракула после того, как закончим погребение погибших в походе воинов Митриима.

Я повернулся на выкрики воинов моего отряда, который раздался у меня за спиной после этих слов жреца.

— Обряд погребения не понадобится, — проговорил я, вновь повернувшись к членам совета, после того как мои воины, наконец-то, затихли, повинуясь взмаху моей руки. — Город не потерял ни одного воина павшим. Не было даже лёгких ранений. Всё обошлось только гибелью гномов.

А вот тут их проняло.

Даже посол Таэлин выпучил глаза и начал хватать ртом воздух. А у Келира, похоже, чуть инсульт не случился. У него покраснело не только лицо, но даже кончики ушей ярко пылали от возмущения.

— Как такое возможно? — Верховный маг Фаэдор Прямой даже сделал шаг вперёд, в попытке сосчитать воинов моей дружины, которые вышли на площадь. Но за мулами, телегами и фургонами было видно не всех. Да и эльфы-горожане перекрывали часть обзора, закрывая воинов и мешая их сосчитать.

Отвечать мне совсем не хотелось, тем более в присутствии гостей из «дружественного» Серебролесья.

Я повернулся к Саэну.

— Пока будут принимать зерно и трофеи, мы можем пойти в храм и побыстрее закончить начатое? Мы все очень устали и хотели бы отдохнуть с дороги.

— Конечно, — пробормотал он, пытаясь ещё прийти в себя от непонятных известий. — Пойдемте прямо сейчас. Первый раз такое случается на моей памяти… Чтобы совсем без погибших и раненых.

Я кивнул членам Совета и последовал за жрецом в храм. Мастер Тарвэн тоже присоединился к нам. Его присутствие в храме как свидетеля клятвы было желательным.

Когда мы отошли к тенистой арке, подальше от ушей серебролесых гостей, я тихо поинтересовался у Саэна:

— Зачем действительно прибыл посол Таэлин? Не верю я в благотворительность короля Нориана.

— Нориан просто в ярости, — прошептал Саэн с усмешкой, когда мы оказались вне зоны слышимости. — Сердце Леса, которое они у нас выторговали… они не смогли его оживить.

Я резко остановился:

— Сердце Леса можно было оживить? Зачем тогда отец его отдал?

Жрец покачал головой.

— Они пытались вдохнуть жизнь в Сердце Леса и возродить у себя в Серебролесье рощу Элларии. И у них ничего не вышло, — Саэн опять криво усмехнулся, хотя в его глазах читалась тревога. — Они думали, что достаточно просто положить Сердце на землю в том месте, где должна вырасти Роща, спеть торжественный гимн. Но артефакт молчит. Он не признаёт их. Серебролесье сейчас тоже на грани катастрофы: их леса тоже сохнут, а наше Сердце Леса, на которое они возлагали свои последние надежды, в их руках — просто красивый булыжник.

— И что им теперь от нас нужно? — вновь спросил я.

— Теперь им нужна она, Лаэль, — тяжело вздохнул Саэн. — Последняя Хранительница рощи. Только она знает Песнь Пробуждения. Только ее кровь, связанная с этим городом и этой землей, может заставить Сердце биться. Ритуал Слияния Душ — вот зачем они здесь. Мы на это не пошли, опасаясь вызвать гнев Оракула. Но им наш Оракул не указ — у них своя ясновидица есть. Им не нужно наше золото и им плевать на наш голод. Им нужна Лаэль, чтобы она отправилась в Серебролесье и провела ритуал, который, скорее всего, выпьет ее досуха.

Я обернулся и посмотрел издалека на посла Таэлина. Тот стоял, натянутый как струна, и о чем-то вкрадчиво говорил с Келиром Арваэлом. И Келир одобрительно кивал, слушая слова почётного гостя города.

— Они хотят предложить нам союз, — продолжал Саэн, не сбавляя шага. — Дадут несколько десятков телег с зерном. Взамен на «небольшую услугу» со стороны Хранительницы. А нам то зерно… Капля в море.

Я это понимал. И четко осознавал, что даже «гномье» зерно заткнет дыру в дефиците еды на пару-тройку дней. Ладно, на неделю. А дальше что? Без плодов Элларии нам не выжить.

— Она не пойдет, — отрезал я.

— Она пойдет, если Совет прикажет, — возразил старый эльф. — Посмотри на этих людей на площади. Они едят кору с высохших деревьев. Келир продаст Лаэль за десять караванов с зерном, не моргнув глазом. И ритуал… Таэлин заикался о «Великом Проращивании». Но я-то знаю древние свитки. Чтобы пробудить Сердце в чужой земле, Хранительница должна отдать свою искру Эфира. Она станет частью дерева. Живым изваянием.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость.

— Значит, мы ходили к гномам зря? — спросил я.

— Возможно, это зерно поможет нам выжить до нового урожая. Обещают, что одна роща на востоке начнет скоро давать плоды. Да и на золото можно попробовать купить продовольствие в степи, у морских торговцев на западе. Но оно не защитит нас от «дружбы» Серебролесья. Они не уйдут без нее, Эригон. Они боятся смерти своего леса больше, чем войны с нами. И у них дружина под две тысячи стрелков.

— Кажется, битва за Эхо Гор была лишь разминкой, — проговорил идущий рядом мастер Тарвэн, который внимательно прислушивался к нашему разговору. — Настоящие крысы пришли не из-под земли, а из золотых лесов.

Я вытер ладонь о пыльный плащ и поднялся на крыльцо храма Оракула. Похоже, теперь меня, действительно, ждёт новая битва. Битва за Лаэль.

* * *

Тяжелые двери храма Оракула захлопнулись за нашими спинами, отсекая шум ликующей толпы. Здесь, под высокими сводами, Оракул — древнее изваяние, черты которого казались размытыми, словно само время пыталось стереть его из реальности — возвышался в центре зала. Его пустые глазницы смотрели в никуда, но я чувствовал на себе этот взгляд каждой клеткой тела.

Саэн жестом велел мне подойти ближе к алтарю. Его лицо в полумраке храма казалось маской, вырезанной из сухого дерева.

— Клятва была дана на крови, Эригон, — негромко произнес жрец. Голос его странно вибрировал под сводами. — Ты принес кровь врагов и хлеб для своего народа. Город Эхо Гор пал, и справедливость восторжествовала. Мастер Тарвэн, подтверждаешь ли ты его слова?

Тарвэн выступил вперед, его тяжелые сапоги гулко бухали по плитам пола.

— Подтверждаю, — голос эльфа был тверд. — Я видел наследника Гунбара на коленях у Магистрата. Я видел золото и зерно гномов. Клятва исполнена честно и до конца.

Саэн поднял руки, и я увидел, как воздух вокруг его пальцев начал едва заметно дрожать. Он коснулся ладонями алтаря. Тишина в храме стала абсолютной, давящей на уши. А затем… вспышка.

Лик Оракула будто расплылся в воздухе и глаза изваяния вспыхнули ровным, холодным светом, заливая зал призрачным сиянием. В тот же миг мою щеку обожгло. Я стиснул зубы, сдерживая резкий выдох. Ритуальная татуировка запульсировала, словно под кожей проснулось живое насекомое. Жар нарастал, становясь почти невыносимым, а затем резко сменился приятной прохладой.

— Клятва исполнена, — прошептал Саэн.

Я подошел к начищенному до блеска медному щиту, висевшему на одной из колонн. В отражении я увидел, что руна на моей щеке больше не была тускло-серой. Теперь она светилась мягким, изумрудно-зеленым цветом — знаком того, что Оракул принял мою жертву и признал долг погашенным.

— Теперь ты свободен от клятвы, Эригон, — Саэн опустил руки, его глаза закатились, он что-то забормотал невнятное, закрыл лицо ладонями. Мы с Тарвэном переглянулись. Что теперь делать?

Наконец, жрец отнял руки от лица, произнес:

— Оракул признал тебя главой рода Мирэйнов. Отныне ты посвящен в патриархи, со всеми правами и обязанностями.

Вот это номер… Это такая благодарность?

Тарвэн кивнул мне тайком на золотую корону Гунбара. Потом на алтарь. Туда я ее и положил со словами:

— Жертвую этот военный трофей Оракулу и Единому! Да свершится их воля.

Свет в глазах Оракула еще раз резко вспыхнул, а потом медленно угас.

— Дар принят! — подтвердил Саэн.

Вот так просто. Пришёл, отчитался, получил новую метку на щёку, пожертвовал золота и свободен.

Теперь можно пойти и поспать. Завтра буду думать уже, что делать дальше. Сейчас мне нужен только сон.

Мы вышли из храма через боковой предел. Стяг уже клонился к закату, окрашивая здания Митриима в тревожные багровые тона. У лестницы нас ждал молодой эльф в перепачканной чешуёй тунике, и его лицо выражало крайнюю степень растерянности.

— Мастер! — он подошел к нам. — Река… рыба ушла.

Мы с Тарвэном переглянулись. Похоже, неприятные сюрпризы на сегодня не закончились.

— Что ты несешь? Сейчас самый разгар нереста серебрянки.

— Она ушла, мастер! — в голосе рыбака сорвалась нота отчаяния. — Сети пусты. Рыба просто перестала подниматься вверх по течению. Те немногие, что попались утром, были мелкими и какими-то… вялыми.

Тарвэн остановился и тяжело вздохнул, глядя в сторону реки, блестевшей внизу, в долине.

— Ты ведь об этом говорил, — он обернулся ко мне.

Я кивнул.

— Нерест не мог длиться вечно.

Сзади тихо подошёл Саэн.

— Я уже тебе говорил, что привезенное вами зерно спасет нас от голодной смерти прямо сейчас, но на одном хлебе город долго не протянет. Без рыбы и дичи нам не хватит припасов и на месяц.

Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи свинцовым грузом. Победа в Эхо Гор, которая казалась такой окончательной, начала таять на глазах.

— Сколько у вас золота? — поинтересовался Жрец

Я посчитал в уме сундуки, озвучил цифру. Саэн сказал, что надо вешать слитки и монеты. Но по первым прикидкам, золота хватит, чтобы купить достаточно еды в степи, чтобы дождаться нового урожая.

— У вольных кочевников всегда есть бараны и коровы на продажу.

— Многие эльфы не будут есть мяса, — отреагировал Тарвэн.

— Они и рыбу сначала не жаловали, — отрезал Жрец. — Пусть совет решает, что теперь делать.

— В Эхо Гор есть запасы железа, — вспомнил я. — Можно его забрать. Для торговли со степью.

— Ладно, — махнул рукой Саэн. — Иди домой, парень. Тебе нужно поспать, пока ты не свалился прямо здесь.

Я кивнул, хотя знал, что уснуть теперь вряд ли получится.

К нам подошли Рилдар с Силиасом. Отпускать меня одного гулять по городу они точно не собирались. Я поклонился на прощание жрецу и мастеру Тарвэну, и мы втроём, наконец-то, устало пошли ко мне домой.

— Ого! Это же знак патриарха рода! — к моему лицу наклонился Рилдар, всмотрелся в татуировку.

— Оракул? — тихо спросил Силиас. Я только кивнул. Оба воина сразу сделали круг перед грудью, поклонились.

— Давайте без церемоний, — я так устал, что мне было не до расшаркиваний.

Когда мы уже свернули к дому, я сразу понял, что что-то не так. У ворот замерла небольшая процессия. Десяток вооруженных эльфов, чьи доспехи были воронеными, а плащи имели глубокий темно-синий цвет с серебряной каймой. На головах открытые шлемы с железными стрелками вдоль переносицы.

Этот цвет Эригон не видел много лет, но в его памяти он засел очень плотно, и я узнал бы его из тысячи. Цвета дома матери. Род Дианэлей — Звездного Ветра.

Воины расступились, и вперед вышел высокий эльф с ярко рыжими волосами, собранными в тугой хвост. Его лицо, покрытое морщинами, казалось высеченным из гранита. Густые брови, голубые глаза, зелёная татуировка на левой щеке… Галатион. Мой дед.

Эригон с ним никогда раньше не разговаривал. Старик винил Илидора в смерти своей дочери, утверждая, что жизнь в Митрииме, вдали от лесных святынь их рода, иссушила её душу. Отца он ненавидел, а меня — просто игнорировал, словно я был живым напоминанием о его утрате.

Я остановился в десяти шагах, рука непроизвольно легла на эфес меча. Рилдар с Силиасом, шедшие следом, тоже напряглись.

— Дед, — коротко произнес я, изобразил поклон. — Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Эригон, да пребудет с тобой Единый! — Галатион снял шлем, подшлемник, отдал доспехи оруженосцу. — Слышал о твоей утрате. Засада на перевале?

Я кивнул.

Дед окинул меня коротким, оценивающим взглядом. Его глаза, холодные и пронзительные, задержались на зеленой руне на моей щеке. В них на мгновение промелькнуло нечто, похожее на одобрение, даже уважение.

— У тебя в двадцать лет уже знак патриарха⁇

Я глубоко вздохнул, ответил уклончиво:

— Такова воля Оракула и Единого. Давно в Митрииме?

— Только приехал. Твой отец повел себя глупо, и дал убить этим копателям грязи! — голос деда звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Но я не хочу, чтобы его глупость окончательно погубила остатки моей крови.

Он подошел ближе, игнорируя направленные на него злые взгляды моих гвардейцев. Всё-таки дед позволил себе прилюдно отзываться плохо о моём отце!

— Нам надо поговорить, — сказал он, понизив голос так, что его слышал только я.

Похоже, моим мечтам о сладком сне не суждено опять сбыться.

Лиор уже открыл ворота и вопросительно смотрел на меня.

Ну не гнать же их, в самом деле…

— Проходите в дом, — кивнул я деду. — Сперва поедим, а потом поговорим.

Хотя мысли у меня сейчас были вовсе не о еде, но законы гостеприимства нарушать не хотелось.

* * *

* * *

Глава 17

Утро встретило меня не пением птиц, которых в умирающем Митрииме почти не осталось, а гомоном эльфов, которые вчера заполнили мой дом. Тусклые лучи света от местного светила, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, были болезненно-жёлтыми, наполненными танцующими пылинками. Я лежал на своей старой кровати, и тело, привыкшее за поход к жёсткой земле, теперь тихо радовалось мягкому тюфяку с душистой, набитой травами подушкой. Каждая мышца ныла, напоминая о переходе к городу гномов, но сильнее всего донимала щека.

Зелёная руна Оракула пульсировала. Это не была боль, скорее странное чувство присутствия чего-то инородного и живого под кожей. Словно глубоко внутри пророс крошечный корень, тянущий энергию из самого воздуха. Я коснулся метки пальцами — кожа была прохладной, но в месте татуировки ощущалось отчётливое покалывание и вздутие. Интересно, что это всё значит?

— Патриарх… — прошептал я сам себе, и это слово прозвучало чуждо.

Я сел, свесив ноги с кровати.

Смутно вспоминалось, как вчера вечером я встретил у ворот дома Галатиона и его людей, как прошли в дом, и я вроде бы даже предложил им выпить старого вина из подвалов. Но потом, похоже, вырубился сразу после первого тоста — «За победу». Всё-таки усталость и несколько суток без сна дали о себе знать, едва организм почувствовал себя дома и в безопасности.

На полу грудой лежали мои доспехи. Вчера они казались мне символом триумфа, сегодня же — просто кусками металла и кожи, пропитанными пылью Эхо Гор и запахом пота. Видимо, Лиор не стал их убирать, боясь потревожить мой сон. А значит, мне надо самому чистить свой меч, кирасу со шлемом, поножи…

Вчерашний день в памяти распадался на фрагменты: крики толпы, холодные глаза посла Таэлина, бледное лицо Лаэль и, наконец, дед. Галатион. Эльф, который был для меня легендой из обрывков воспоминаний Эригона, теперь сидел в моей гостиной.

— Лиор! — крикнул я, и голос мой прозвучал неожиданно хрипло.

Дверь приоткрылась мгновенно. Старый слуга выглядел так, будто не спал всю ночь. Его глаза покраснели, но в них светилось лихорадочное торжество.

— Я здесь, господин Эригон. То есть… господин патриарх.

— Оставь это, Лиор. Дай воды. И слушай меня внимательно.

Я выудил из-под кровати кошель с золотом — тяжёлый, набитый чеканом подгорного короля.

— Иди на рынок. Скупай всё. Лучшее мясо, которое сможешь найти, вино из старых запасов, муку, если найдёшь. Сегодня у нас будет пир. Мы празднуем победу над Эхом Гор.

Лиор замялся, его пальцы нервно теребили край туники.

— Господин, на рынке… там почти ничего нет. После того как вчера разнеслась весть, что рыба ушла из реки, торговцы закрыли лавки. Зерно, которое вы привезли из Эхо Гор, — забрал Совет: говорят, будут раздавать детям и сиротам.

— А что с гномом?

— По слухам, его отвели в тюрьму. Будет ждать там решения Совета.

— Еды надо купить, — я тяжело вздохнул. — Хоть из-под полы. Покажи торговцам золото. Скажи, что это деньги Мирэйнов: они победили гномов из Эхо Гор. Если откажутся продавать — найди тех, кто не боится Совета. Нам нужно накормить моих людей и людей Галатиона. И сделай это быстро.

Когда Лиор ушёл, я долго стоял перед медным зеркалом. Руна на щеке светилась мягким изумрудом. Она не просто признавала моё право на род — она меняла мой статус в глазах каждого эльфа в этом городе. Ведь наверняка весть из храма Оракула уже облетела в Митрииме всех и каждого.

К полудню дом наполнился ароматами, которых дом Мирэйнов не знал уже долгие месяцы. Запах жареного барана, чеснока и терпких трав пропитал даже стены. Рилдар и Силиас пришли первыми. Они выглядели странно в чистых одеждах, без привычных доспехов. Было видно, как их руки всё равно по привычке тянулись к местам, где обычно висели ножны. Стоило появиться сотнику и десятникам, повалили и рядовые воины. Всех оповестили о пире, позвали и Ромуэля — его вклад в победу над гномами был не меньше других.

За дружинниками потянулись воины Галатиона. Это были эльфы иного толка — их движения были скупыми, а взгляды — холодными и оценивающими. Тёмно-синие плащи с серебряной каймой рода Звёздного Ветра казались здесь, в моём скромном доме, признаком высокого двора, случайно занесённым в приграничную глушь.

Дед пришёл последним. Без шлема, с ярко-рыжими волосами, схваченными серебряным обручем, он казался воплощением древней мощи нашего народа. Он прошёл в обеденную залу, не дожидаясь приглашения, и сел во главе стола.

— Садись, внук, — буркнул он, кивнув на стул напротив. — Нам нужно многое обсудить, пока вино не затуманило разум твоим молодцам.

Пир начался в странном, почти гнетущем молчании. Мои гвардейцы косились на «синеплащников», те отвечали тем же. Но когда Лиор выставил на стол кувшины с крепким южным вином, лёд начал таять. Мы подняли первый тост — опять за победу, второй — за вождя, то есть за меня. Рилдар, всегда склонный к историям, начал рассказывать о том, как мы обыскивали хранилища и палаты подгорного короля в Эхо Гор, и даже суровые воины деда начали прислушиваться.

Галатион же почти не ел. Он медленно цедил вино, не сводя с меня пронзительных голубых глаз.

— Ты изменился, Эригон, — наконец произнёс он, наклонившись ко мне. — В твоём отце было слишком много… человеческого. Это его и погубило. Он верил в законы, в договоры, в честное слово. Но здесь, в Митрииме, честное слово стоит меньше, чем горсть гнилой пшеницы. Особенно теперь.

— Оракул признал меня, — я коснулся щеки. — Теперь Совету придётся со мной считаться.

— Считаться? — дед коротко, сухо рассмеялся. — Они уже считаются. Именно поэтому ты ещё жив. Но Оракул — это только половина дела. У Мирэйнов появилась своя Слеза! Ты ведь знаешь, что делает Слеза с патриархом?

Я замер, поднеся кубок к губам.

— Я видел её в Магистрате. У меня даже возникло странное ощущение какой-то близости с ней.

— Потому что ты ещё не был тогда патриархом, — отрезал Галатион. — До появления признанного главы рода Слеза Мирэйнов хранится в башне магов и алхимиков под печатями пяти старейших родов. Это артефакт большой силы, Эригон. Но она одноразовая. Она — как искра, которая может разжечь костёр или сжечь дом дотла.

Он подался вперёд, понизив голос. Вокруг нас шумели голоса воинов, звенела посуда, но здесь, в нашем углу, словно образовался вакуум.

— Слеза — это кристаллизованный Эфир, дар Единого первым родам. Реакция Слезы всегда уникальна. Твой прадед, приняв её, обрёл способность видеть сквозь камень — он чувствовал жилы руды на два полёта стрелы вокруг, именно так наш род когда-то разбогател. Предок Лаэль, получив Слезу Аринэлей, стал первым Хранителем Элларийской рощи — он смог не просто слышать лес, он подчинил себе Сердце Леса. Кто-то обретает невероятную силу, кто-то — дар предвидения, кто-то — власть над стихиями. Но ты можешь взять её силу только один раз. И только став патриархом.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— И Келир Арваэл… он знает об этом?

— Келир спит и видит, как бы уничтожить Мирэйнов до того, как ты дотронешься до Слезы, — усмехнулся дед. — Он долго убеждал Совет, что Слезу нужно «перераспределить», раз род угасает. Представь, что будет, если Слеза Мирэйнов попадёт в руки Арваэлов? Келир станет фактически единоличным правителем Митриима.

— Но теперь я здесь, — возразил я. — И Оракул подтвердил мои права.

— Именно поэтому они в ярости, — Галатион тяжело вздохнул. — Келир надеялся, что ты сгинешь в Эхо Гор. Или что тебя прирежет какой-нибудь гном в сутолоке боя.

Я вспомнил подозрительные взгляды Келира вчера на площади. Его гнев был почти осязаемым.

— Значит, Слеза — это ключ к власти в городе. Но почему мне просто не пойти и не забрать её?

— Потому что процедура требует согласия большинства членов Совета. И Келир сделает всё, чтобы затянуть процесс. Он использует слова Судьи против тебя, обвинения в гибели отца… Да, ты исполнил клятву, но он скажет, что патриарх должен быть чист перед законом. А судья, которая могла бы снять с тебя подозрения, всё ещё в беспамятстве. Удобно, не правда ли?

А дед-то информированный! Вон как всё разложил по полочкам. Похоже, у него в совете есть свой человек. А то и несколько. Интересно, кто? Маг? Ромуэль? Я посмотрел на то, как алхимик быстро накачивается вином, размахивает руками, рассказывая про нашу дымную атаку. Галатион перехватил мой взгляд. Его лицо стало серьёзным, почти торжественным.

— Есть ещё одна вещь, Эригон. Легенда о самом Оракуле. Говорят, когда-то он был эльфом, чей род получил Слезу самого Единого. Он пожертвовал своей плотью, чтобы стать вечным стражем города. Слёзы — это не просто источники с силой. Это часть нашей души, которую мы возвращаем миру. И Келир боится не просто твоей силы. Он боится того, что ты станешь «правильным» патриархом. Тем, кто сможет объединить народ Митриима вокруг себя, а не вокруг его амбаров с зерном.

Пир продолжался до вечера, но для меня еда потеряла вкус. Уже почти на закате Стяга я смотрел на своих гвардейцев — они были счастливы, они верили, что война окончена. Но настоящая война только начиналась.

— Рыба ушла из реки, — тихо сказал я деду, глядя в свой кубок. — Мастер Тарвэн говорит, что без рыбы и плодов Элларии нам, с имеющимися запасами зерна, долго не протянуть. И Совет склонен принять помощь Серебролесья.

— Сердце Леса в руках этих отступников, — Галатион поморщился. — Баланс нарушен. Лес чувствует, что артефакт находится не там, где должен быть. И Нориан Златокудрый это понимает лучше всех. Его леса сохнут. Ему плевать на наш голод, ему плевать на твои трофеи. Ему нужна Лаэль.

Я вспомнил слова жреца Саэна о «Ритуале Слияния Душ». О том, как Хранительница должна стать частью дерева, живым изваянием.

— Но Совет может обменять её на еду, — я почувствовал, как ярость закипает в груди. — И Келир просто продаст её Нориану, чтобы удержать власть.

— Именно, — дед резко встал; его движение было настолько внезапным, что разговоры за столом снова смолкли. — И вот тут мы подходим к самому важному, Эригон. Пойдём прогуляемся.

Мы вышли из-за стола, вышли во внутренний двор.

— Тебе нужно срочно уезжать из города, — сказал Галатион, и в его голосе я услышал не приказ, а искреннюю, неприкрытую тревогу. — Арваэлы отдадут Лаэль в Серебролесье и поставят своего Хранителя на возрождённую Элларийскую рощу Митриима. И если она и правда начала уже давать первые плоды — они станут победителями голода. Не ты — они!

Я вскинул голову:

— Уезжать? После всего, что я сделал? После того, как я вернул зерно и привёз золото?

— Ты не понимаешь, — дед схватил меня за плечо, его пальцы впились в плоть. — Посол Таэлин приехал не договариваться. Он приехал забрать добычу. Келир и Таллира уже согласились отдать Лаэль. Рано или поздно уговорят и остальных. Но Серебролесью нужны гарантии. Они знают, что девчонка может заупрямиться или попытаться сбежать. Им нужен кто-то, кто имеет на неё влияние. Кто-то, ради кого она пойдёт на этот ритуал добровольно.

Я похолодел.

— Они хотят использовать меня?

— Я слышал от своих людей: Келир вчера уже предложил твою кандидатуру в качестве главы «почётного конвоя», — Галатион почти выплёвывал слова. — Ты — её наречённый жених. Ты — герой, вернувшийся с победой. Кто лучше тебя подойдёт для того, чтобы «сопроводить» Хранительницу в её новый дом? Это идеальная ловушка. Тебя выманивают из города, подальше от Слезы Мирэйнов, под предлогом защиты Лаэль. А по дороге… Таэлин не зря привёз две сотни стрелков. Они стоят лагерем в двух переходах от города. Стоит вам выйти за ворота — и ты станешь заложником. Либо ты заставишь её провести ритуал, либо… либо тебя прирежут «случайные разбойники».

— Я не конвоир, — я вырвал плечо из его хватки. — И я не позволю им тронуть её.

— Тогда беги! — Галатион почти кричал шёпотом. — Забирай своих людей, хватай девчонку и уходи в степь. У тебя есть золото гномов. Спрячешься в степи у кочевников… Мои воины прикроют ваш отход, мы задержим стражу Келира. Решайся!

— Я не верю, что Совет меня сдаст. А уж тем более Лаэль. Она проголосует против, Мириэль тоже. Алхимик за нас, жрец тоже, мастер гильдий Тарвэн… ну не знаю. Думаю, после клятвы он ко мне стал лучше относиться. Кто там у Келира остаётся? Маг, да его комнатная собачка Теллира.

— Ему и не нужен Совет. Достаточно, если договорится с патриархами родов. Напрямую.

Я задумался.

— Сколько у меня времени?

— Единый знает! — пожал плечами дед. — Как долго Келир будет уламывать патриархов? День, два?

Я задумался. Был в этом какой-то подвох. Наверняка ведь не так-то просто мне было взять и уйти в степь.

— Есть ещё что-то, что я должен знать?

— Господин! — из-за колонны появился Лиор. — Извините, что прерываю ваш разговор. Прибыла Главная целительница.

Мириэль!

— Не стоит девушку вести на пир воинов, — дед покачал головой. — Я предупрежу твоих гвардейцев. Иди!

Я кивнул и повернулся к Лиору.

— Проводи её в кабинет. И ещё кувшин вина из подвала принеси.

Слуга поклонился и скрылся в темноте коридора.

Дед с усмешкой посмотрел на меня.

— Война войной, а жизнь на месте не стоит?

Я смущённо улыбнулся.

— Она обещала зайти снять швы.

— Да ладно, мне можешь не объяснять. Дело молодое, — он махнул рукой. Потом вздохнул и уже тише добавил: — Тем более, когда теперь ещё у тебя время-то на это будет?

Он повернулся и пошёл в зал к гвардейцам, оставив меня в размышлении. Пир во время чумы? Кругом война, голод, смерть. А я тут о девушке думаю. Которая мне даже не невеста. Впрочем, о Лаэль я тоже думаю.

Встряхнув головой, я решительно направился в кабинет.

Тихо приоткрыв дверь, негромко кашлянул в кулак, чтобы привлечь её внимание. Мириэль вздрогнула, резко обернулась. Лиор уже зажёг в кабинете свечи, и в их слегка дрожащем свечении её лицо казалось мне ещё прекраснее. Тонкие брови были искусно подведены, на губах помада… Волосы уложены в сложную причёску, открывающую точёную шею. Я с трудом сглотнул и произнёс:

— Добрый вечер, спасибо, что зашла, но, правда, не стоило из-за меня самой сюда идти.

Подняв голову, она посмотрела на меня и коротко улыбнулась в ответ.

— Ну, я же всё равно была неподалёку, поэтому решила сама зайти к тебе. Ну что, давай я посмотрю на твои швы? А то ведь ты в поход ушёл, так их и не сняв. Ого, и правда говорят, что у тебя появился знак патриарха.

Целительница потрогала мою татуировку, и меня словно током ударило.

— Сядь. И сними повязку со лба.

Я кивнул и сел в кресло напротив подсвечника, чтобы ей было удобнее.

— Да, всё вроде и зажило давно. Зачем было тебя беспокоить лишний раз?

— А я подумала, ты со мной видеться больше не хочешь.

Она поставила кожаную сумку на столик рядом, достала инструменты и чуть наклонилась ко мне, чтобы удобнее было осмотреть лоб.

А у меня сердце прямо подскочило от такой близости — в вырезе её туники я видел обе груди с большими тёмными сосками. Гормоны в крови устроили натуральный танец. Едва ощутив аромат её волос, я уже готов был завыть. На какой-то миг забылись все проблемы, вся эта суета вокруг Совета, толпы голодных горожан, угрозы Арваэлов и вообще всё.

— Да, выглядит неплохо, заживает быстро.

Оторвав взгляд от раны, она посмотрела мне в глаза и мягко добавила:

— Но быть осторожнее всё-таки не помешало бы.

Глядя, как заворожённый, в её голубые глаза, я немного грустно и виновато проговорил:

— Я стараюсь.

— Знаю. Поход на гномов без единого раненого? Ты точно попал в летописи Митриима.

— Арваэлы сотрут меня оттуда.

Девушка нахмурилась, покачала головой. Достала из сумки небольшой нож для хирургических процедур. Я немного сглотнул, но старался не выдать паники: со «скальпелем» она выглядела слишком угрожающе.

— Будет немного неприятно.

Осторожно поддевая нитки кончиком лезвия, она сняла швы. Я старался не дёргаться, чтобы не мешать ей, и весь процесс проходил в тишине. У меня почему-то сложилось ощущение, что дед там уже выпроводил всех гвардейцев из дома, чтобы нам тут никто не помешал.

— Так… почти готово. Осталось только обработать рану. У тебя есть, чем промыть?

В этот момент в кабинет постучали, и вошёл Лиор с подносом, заставленным закусками и кувшином с вином.

— Господин, всё сделал, как вы приказали. Что-нибудь ещё?

— Да, принеси воды, чтоб рану промыть. Кипячёной.

— Почему кипячёной? — удивилась девушка.

— Я заметил, что в походе те, кто пьют варёную воду, — меньше болеют. Может быть, огонь уничтожает какие-то миазмы в ней?

— Надо же… Об этом определённо стоит подумать.

Мириэль задумчиво проследила взглядом, как слуга ставит поднос с едой на столик и разливает вино по бокалам. Очень соблазнительно поджала губы и посмотрела на меня.

— Еда и вино? Празднуешь победу?

— Получается так, — я развёл руками. — Но всё это для тебя, в знак благодарности. Я принёс тебе достаточно хлопот в последнее время.

Она уселась в кресло напротив и бережно взяла бокал вина из моей руки. Слегка пригубила его. Глаза её чуть загорелись от тепла напитка.

Я тоже попробовал вино на вкус. Похоже, Лиор действительно сильно постарался и где-то раздобыл весьма достойный напиток.

— Ты… слишком добр ко мне.

Посмотрев на меня поверх бокала, она улыбнулась и добавила:

— Но, если честно, я очень рада, что ты вернулся в город целым и невредимым…

Она сделала ещё один глоток и легонько поставила бокал на столик, после чего её взгляд вернулся к еде, и она чуть растерянно, неуверенно спросила:

— Можно?

— Конечно, это всё для тебя!

В кабинет опять постучали, и Лиор занёс кувшин с водой, таз и несколько чистых полотенец. Уходя, плотно закрыл дверь.

— Нет, нет! — тут же погасил я порыв целительницы заняться шрамом. — Сначала поедим.

Я поднял тост за девушку, за её дар. Она в ответ поздравила с победой. Рассказала подробности обсуждения нашего похода на Совете. Келир в ярости, моя популярность в городе резко выросла. Он зачем-то собирает патриархов, идут какие-то тайные переговоры. Ну, понятно какие… Дед всё верно разложил.

После третьего тоста Мириэль всё же отложила еду, которую откусывала мелкими кусочками и тщательно пережёвывала. Запила вином и потянулась к полотенцам, чтобы закончить с промыванием моей раны.

Она вновь наклонилась надо мной, и вот тут я уже не удержался. Алкоголь окончательно снёс мне все тормоза, и я не хотел уже думать ни о чём другом.

Я нежно обнял её за плечи и потянул к себе.

— Ты очень красивая, — почти прошептал ей в губы, чтобы она чувствовала мой жар и горячее дыхание.

Её грудь начала тяжело вздыматься. И тут я понял, что мой голос стал почти гипнотическим, таким, что самому не узнать…

У меня сердце чуть не вырвалось из груди, когда я притянул её к себе. Её щёки загорелись румянцем, а глаза сперва вспыхнули от удивления, но уже через миг их затянуло поволокой, и она прикусила губу, стараясь совладать с собственными эмоциями, но… вино делало своё дело. Она задышала чуть чаще, даже не думая от меня отстраниться.

— Спасибо… ты очень добр… и заботлив.

Но я, похоже, уже ничего не слышал. Рука сама заплелась ей в волосы, сжалась на затылке, и я буквально впился в её губы горячим и тягучим поцелуем.

А потом я почувствовал, как её руки сжались на моих плечах, и она ответила так же жадно и страстно. Через минуту затянувшейся внезапной ласки я почти прорычал ей в губы между поцелуями:

— Я не остановлюсь!

— Всё так быстро…

Я встал с кресла и, подхватив на руки её нежное хрупкое тело, понёс её в сторону двери, ведущей из кабинета в спальню, продолжая страстно её целовать. Её губы были слишком заняты, чтобы мне возразить. Она отвечала на каждое прикосновение, позволяя раздеть себя.

— Эригон, подожди… подожди…

Но её руки, казалось, её уже не слушались, и она сама продолжала всё расстёгивать на мне… И вот уже я голый: раздвигаю ей ноги, резко вхожу. Всё, как у людей! Мириэль подалась вперёд, вскрикнула. Потом ещё раз и ещё…

Завершилось всё очень быстро — взрыв сверхновой, финальный крик. Минуты не прошло… Она лежала подо мной, тяжело дыша, стараясь прийти в себя. Я повернулся к девушке, погладил её грудь. Посмотрев мне в глаза, она прикусила губу.

— Это было так необычно! Я так долго этого ждала, и всё так быстро закончилось…

— Ещё ничего не закончилось!

И я впился в её губы жадным поцелуем уже без церемоний.

* * *

Глава 18

Их было трое. Все в чёрном, лица в масках, лоб и веки испачканы сажей… Уже почти под утро, когда сон у всех в доме был особенно крепок после вчерашнего пира, их появление рядом со стеной, окружавшей поместье Мирэйнов, никто не заметил. Даже яркая комета на краю небосклона не помогла бы охране различить крадущихся по стене убийц. Но на них никто и не смотрел.

Незнакомцы ловко забросили обмотанную тряпками кошку за зубцы стены дома и начали быстро подниматься по верёвке, цепляясь ногами за узлы на ней. Ветер раскачивал верёвку, но зато его завывания заглушали любой шум.

По очереди быстро взобравшись на крышу, тени замерли — мимо поместья по улице Митриима как раз проходил городской патруль с факелами в руках. Позвякивали доспехи стражей Магистрата.

Дождавшись, когда они скроются в конце улицы, «невидимки» бесшумно скользнули во внутренний двор дома. Вот здесь их ждала первая встреча с постояльцами.

Один из гвардейцев рода Звёздного Ветра вышел в уборную.

Чуткий слух эльфа в эту ночь его явно подвёл. Шум ветра за стенами дома заглушал звуки и даже слегка убаюкивал воина. Он зевнул, открыл дверь.

Неслышно прокравшись по широкому коридору, один из убийц быстрым движением ловко накинул удавку ему на шею и резко её затянул. Пальцы гвардейца попытались схватить и оттянуть петлю, но скоро он начал задыхаться. Пара мгновений — и он умер.

«Невидимки» подхватили бездыханное тело и аккуратно занесли его за угол, спрятав в корнях одного из деревьев, которые поддерживали стены.

Поднявшись по лестнице, две тени остались за колоннами прикрывать, а третья одним рывком пересекла пустой пиршественный зал, направляясь к хозяйским спальням. Эти визитёры явно знали планировку дома, уверенно продвигаясь в нужном им направлении.

Убийца без колебаний выбрал правую внутреннюю дверь, сделанную из дерева и укреплённую полосами кованого железа. В его руку скользнула короткая трубка, в которую уже была вставлена метательная стрелка, пропитанная смертоносным ядом змеи Куфии из империи Дайцин.

Дверь слегка приоткрылась, и тень, всё так же беззвучно, переместилась внутрь комнаты.

На большой кровати спал эльф. Его длинные рыжие волосы, выдававшие его отношение к одному из старых родов, выбивались из-под белого одеяла и служили для убийцы прекрасным ориентиром в темноте.

Резкий звук выдыхаемого через трубку воздуха через секунду смешался с хрипами жертвы. Ядовитая стрелка угодила спящему эльфу прямо в щёку, где нападавший даже успел заметить мелькнувшую татуировку патриарха рода.

Буквально пять секунд понадобилось яду, чтобы тело жертвы перестало дёргаться в конвульсиях и замерло окончательно. Труп уже не шевелился.

Сделав дело, убийца подошёл к своей жертве и откинул одеяло.

— Это не тот! — почти выдохнул он в пустоту.

И в это мгновение послышался крик из пиршественного зала, в котором его остались прикрывать два подельника.

* * *

Ночью меня разбудил грохот и лязг оружия за дверью. Мириэль тоже проснулась и, прикрывая одеялом голую грудь, в испуге посмотрела на меня.

— Что… Что происходит?

— Сейчас узнаем.

Я подорвался, быстро накинул штаны, рубашку, вытащил паризею из ножен. На левую руку намотал плащ, который лежал на спинке стула.

В этот миг двери в спальню резко распахнулись, и в коридоре показалась фигура Рилдара. Его бледное лицо в темноте показалось мне сплошь залитым кровью.

— Господин! Тревога!

— Жди меня здесь и запрись! — крикнул я целительнице, подбегая к сотнику. — Ты ранен?

— Не моя кровь — одного из наших. Скорее!

— Буди всех!

Рилдар схватил древний рог, что висел как декор на стене спальни, и затрубил в него. Я, как тот боевой конь, встрепенулся и выбежал в коридор.

Когда мы с Рилдаром вбежали в зал, один из нападавших уже лежал без движений возле давно погасшего камина; вокруг лежало с полдюжины трупов. Трое гвардейцев из рода деда зажали в углу второго. Этот ещё как-то умудрялся сопротивляться и ловко отбивал их удары коротким мечом с рукоятью в виде трезубца, прижимая левую руку к своему окровавленному боку. Сейчас его дожмут! Я слышал, как после сигнала боевого рога по всему дому бегут эльфы деда.

Незнакомец в этот момент нанёс удар одному из гвардейцев — его узкий клинок взметнулся вверх и вонзился в горло чуть ниже подбородка. Тут же выскользнул из раны и молниеносно парировал удар правого воина, зажав его меч в трезубце. Рывком вырвал его, тут же уколол в живот. Он двигался слишком быстро, даже будучи раненым. Не прошло и двух секунд, как упал и третий гвардеец.

Рилдар взревел, кинул в лазутчика кинжал и тут же сделал выпад мечом. Мимо! Тот ловко уклонился, «мячиком» перекатился вправо. И тут включился я. Конец плаща висел на левой руке, я на автомате накинул его на голову убийце. Тут же неловко ударил клинком. Попал. Рилдар добавил. Лазутчик вскрикнул, сорвал плащ, отмахнулся своим мечом. Но уже так вяло, без огонька. Выпад, взмах… Вдвоём с сотником мы добили «чёрного». Последним ударом Рилдар отрубил ему голову. Та отделилась от туловища и покатилась в угол зала, разбрызгивая вокруг себя густую тёмную кровь.

В наступившей внезапно тишине я скорее почувствовал, чем услышал, странный выдох, будто кто-то дунул в трубку. Нервы у меня были уже настолько на взводе, что я почти рефлекторно дёрнулся в сторону и краем глаза заметил, как в стену рядом с моей головой воткнулась небольшая оперённая стрела.

В зале появился третий. Он уже обнажил свой меч. Я поднял паризею, понимая, что фехтовальщик из меня — как из говна пуля.

Рилдар начал мелкими шажками приближаться к лазутчику в чёрном.

— Господин, бегите! Я его задержу.

Зачем бежать, когда у нас полный дом гвардейцев деда? Кстати, где он? Не может быть, чтобы рог его не разбудил. Воины уже приближались, и в коридор забежала первая троица. «Чёрный» резко обернулся, вскинул левую руку, дунул в неё. В гвардейцев полетело облако какой-то взвеси. И судя по тому, что они сразу начали кашлять, схватились за горло, — ядовитой.

Лазутчик резко прыгнул к Рилдару, ударил мечом. Это был такой же клинок, как у его подельника, — с трезубцем на рукояти. Сотник парировал, сделал ответный выпад. Слишком медленно! Я понимал, что ещё мгновение — и «чёрный» убьёт Рилдара.

Татуировка на щеке вдруг внезапно вспыхнула зелёным огнём, осветив на мгновение весь зал. Лазутчик отшатнулся, закрыл рукой глаза. Я тоже почти ослеп. И Рилдар не упустил свой шанс. Воспользовался заминкой «чёрного» и вогнал ему клинок под рёбра. Но даже в таком состоянии тот сумел кинуть в меня свой короткий меч. Вращаясь, он летел прямо мне в голову. Время замедлилось, я даже успел подумать, что клинок войдёт мне в левый глаз. Татуировка опять полыхнула зелёным, голову резко мотнуло вправо. И меч с тихим шелестом пролетел мимо.

Рилдар с воплем навалился на рукоять и впечатал лазутчика в стену, пришпилив того, словно бабочку булавкой.

* * *

Зал тонул в тяжёлом, липком запахе крови и пережжённого воска. Сотник медленно отступил от стены, его меч со скрежетом вышел из груди последнего лазутчика. Тело «чёрного» сползло вниз, оставляя на светлом дереве тёмный след. Рилдар тяжело дышал, его лицо было всё в испарине.

— Ещё бы чуть-чуть… —прохрипел он, вытирая окровавленный клинок о плащ убитого. — Уже попрощался с жизнью.

Я не ответил. Сердце колотилось в рёбра так, что, казалось, выбьет их. Татуировка на щеке медленно остывала, но я всё ещё видел перед глазами зелёные всполохи. Если бы не этот странный проблеск, спасший меня от летящего меча…

Из бокового коридора выбежала группа гвардейцев в тёмно-синих плащах. Возглавлял их одноглазый сотник по имени Варион. Он держал в руках сразу два меча — длинный, слегка изогнутый, и короткий, почти кинжал. Сотник мгновенно оценил обстановку: трупы в чёрном — и мы с Рилдаром, стоящие посреди побоища.

— Проверить всю усадьбу, — приказал он своим гвардейцам. — Живо!

Он подошёл к одному из убитых лазутчиков, перевернул его на спину и наклонился, рассматривая рукоять меча — трезубец, оплетённый серебряной нитью. Потом сорвал маску с лица. Обычный эльф, только с очень бледной кожей — видны все прожилки, вены…

— Клан «Изумрудной Тени», — тихо произнёс Варион. — Клан убийц. Работают по всему Великому лесу. Видите, какие бледные? Живут в пещерах возле Лунной реки.

Я потрогал татуировку на щеке, вдруг меня кольнуло чувство тревоги.

— Где дед? — резко охрип я. — Варион, где Галатион⁈

Сотник не ответил, но его взгляд метнулся к правой внутренней двери. Туда, где должен был спать патриарх рода Звёздного Ветра.

Я рванулся с места. Дверь была приоткрыта. Внутри царила тишина, которая была страшнее любого шума битвы.

Галатион лежал на огромной кровати. Его ярко-рыжие волосы, так похожие на мои, разметались по подушке. Одеяло было отброшено. Он не успел даже схватиться за меч — яд убил его за секунды, пока он спал. Маленькая оперённая стрелка торчала из его щеки, прямо над тем местом, где у него была родовая метка.

Я замер. Мир вокруг схлопнулся до размеров этой кровати и застывшего лица старика, которое буквально иссохло — вытянулись скулы, запали щёки…

За мной в комнату вбежали Варион с гвардейцами. Потом появился Лиор:

— Единый и всемогущий!

Слуга несколько раз сделал круг у груди.

Убийцы искали меня — рыжеволосого главу рода — в его собственной спальне. Но я уступил эту комнату деду из уважения, а сам был в отцовской спальне вместе с Мириэль.

Я подошёл и медленно закрыл Галатиону глаза. В этот момент я почувствовал, как зелёная руна на моей щеке вспыхнула с новой силой. Но это была не прохлада Оракула. Это была обжигающая, ледяная ярость Мирэйнов.

— Они убили патриарха рода Звёздного Ветра, — я обернулся к Вариону. Мой голос был тихим, но воины непроизвольно вытянулись во фрунт. — В моём доме. Под моей защитой.

Я вышел в зал. Воины «синеплащники» стояли, опустив головы. Без Галатиона они были потеряны.

Что же… Такое нельзя прощать и спускать. Я схватил голову лазутчика за волосы, вытащил меч:

— Мы идём в Магистрат. Прямо сейчас! Если это сделали Арваэлы, они ответят! Кто со мной?

Пошли все.

* * *

По пути один за другим к нам присоединялись мои гвардейцы — первым появился Силиас, за ним Харэн, Оруэл… Пришёл даже Бириадор. Всего сорок с лишним эльфийских лучников, все при оружии. На улице предрассветные сумерки постепенно отступали перед первыми лучами Стяга.

Город уже гудел. Звук боевого рога разбудил квартал. Соседи выглядывали из окон, на улицах начали собираться митриимцы.

Я шёл впереди. В руках — голова лазутчика, за спиной развевался плащ, забрызганный кровью убийц. За нами молчаливой стеной двигались два десятка озлобленных ветеранов Звёздного Ветра.

— Глядите! Это Эригон! — зашумели в толпе. — Который зерно у гномов отбил.

— Галатиона убили! Деда Эригона. Патриарх мёртв! — раздался чей-то истеричный выкрик позади.

Ярость передавалась по цепочке. К нам пристраивались горожане, мастеровые, измождённые голодом эльфы. Для них убийство высокого гостя в доме героя стало последней каплей.

На центральной площади уже выстроилась стража плюс эльфы Арваэла — я узнал лысого высокого эльфа с двуручным мечом. Сам Келир стоял на высоком крыльце Магистрата вместе с Верховным магом Фаэдором. Они выглядели растерянными и напуганными.

Я остановился у подножия лестницы, с силой швырнул голову на ступени. Она упала прямо у сапог Келира, обдав их кровью.

— Это один из тех, кто убил моего деда три часа назад, — мой голос разнёсся над площадью, усиленный тишиной толпы. — Клан «Изумрудной Тени». Келир, это ты их подослал⁈ Убит мой дед, и я требую возмездия! И мы его получим!

— Это… это невозможно! — выкрикнул Келир, бледнея. — Галатион не был моим врагом.

— Его убили по ошибке. Охотились за мной!

Келир не побрезговал поднять голову, вытер кровь с лица. Даже зачем-то оттянул веко, заглядывая внутрь.

— Это и правда «Изумрудные Тени». Я вижу татуировку десятника. Это серебролесцы, Единым клянусь! Этот клан обитает на границе их королевства.

— Посол Таэлин уверял нас в мирных намерениях! — буркнул маг, забирая голову и тоже её разглядывая.

— Твой посол — убийца! — я сделал шаг по ступеням, и услышал гул за спиной. Толпа горожан была настроена крайне воинственно, и это давало мне шанс оказать нужное давление на членов Совета без применения особой силы. — И, если ты, Келир, не хочешь, чтобы эта толпа разорвала тебя прямо здесь, ты пойдёшь со мной в храм. Сейчас! Ты поклянёшься, что не знал об этом.

— В храм! Поклянись! — взревела площадь. Тысячи глоток подхватили этот клич. Келир понял, что выбора нет.

В храме Оракула было холодно и темно. Нас встретили открытые нараспашку двери и пронизывающий ветер внутри храма. Мрачный Саэн уже ждал нас.

— Не дело так врываться в святое место!

Текущее лицо Оракула тоже выглядело жутко. Из глаз текли кровавые слёзы. Толпа испугалась, подалась назад. Я же продолжал кипеть от возмущения и, ничуть не сомневаясь, вытолкнул Келира вперёд.

— В городе тайные лазутчики, убит во сне мой дед!

Глаза Оракула полыхнули, свист ветра в храме усилился. Нас буквально выдавливало наружу.

— Быстрее! — я ещё раз подтолкнул Келира.

Тот дрожащими руками коснулся алтаря. Что-то сказал, но никто ничего не услышал из-за ветра.

— Громче!

— Я, Келир Арваэл, клянусь перед Оракулом! Я не заказывал это убийство и не знал о планах клана «Изумрудной Тени»! — выкрикнул он.

Внезапно ветер спал, мы даже пошатнулись. В храме повисла гнетущая тишина, лицо Оракула застыло.

— Клятва правдива, — неуверенно произнёс Саэн, прислушиваясь к себе.

— Тогда идём к послу! — я развернулся, первым вышел из храма. За мной на автомате потопали все остальные. Уже на крыльце меня поймала Мириэль.

— Ты здесь⁈ — удивился я.

— Умоляю! — повисла на руке целительница. — Без крови. Серебролесье нам не простит смерти посла! Начнётся война!

Разгневанная толпа уже пёрла вниз по улице без меня. Кто-то насадил на пику голову лазутчика, размахивал ею во все стороны…

— Сделаю, что смогу, — буркнул я. — Иди домой!

* * *

В посольстве Серебролесья было пусто. Когда мы ворвались внутрь, в доме никого не было. Двери распахнуты, я увидел опрокинутые сундуки — собирались в спешке. Видимо, лорд Таэлин и его свита не стали дожидаться рассвета. Поняв, что убийство сорвалось, и услышав крики толпы — они бежали.

— Ушли через северные ворота! — крикнул прибежавший стражник с разбитой головой. По лбу текла кровь. — Смяли охрану и скрылись в лесу! Пробовали их догнать, но они уже далеко ушли.

Я стоял в пустом кабинете посла. На столе валялись обрывки документов. Зачем серебролесцам была нужна моя смерть? Они приехали за Лаэль и готовы были заключить сделку… Им только нужно было дождаться, пока Келир доломает патриархов. Я вышел на балкон посольства. Внизу стояла толпа. Тысячи глаз смотрели на меня с надеждой, а некоторые и с восторгом. Келир и остальные члены Совета сгрудились на площади и выглядели жалко.

— Слушайте меня! — мой голос гремел над городом. — Серебролесье предало нас! Они хотели купить нашу Хранительницу за еду, а для надёжности решили прислать своих убийц! Больше с ними переговоров не будет! Кровь за кровь! Я клянусь, что отомщу за деда!

Эльфы возбуждённо загудели.

— Но как нам выжить? — выкрикнул кто-то из толпы. — Зерна гномов хватит лишь на пару недель! Да и то нам не выдаёт Совет. Мы умрём с голоду!

Я посмотрел на Келира. Тот молчал, понурив голову.

— Завтра же начнёте выдавать хлеб горожанам. Слышите⁈

Члены Совета явно слышали. Некоторые даже попятились. Я же вернулся в кабинет, сел в кресло посла. Что же мне теперь делать?

* * *

* * *

Глава 19

На похороны собралась почти половина города. Галатиона в Митрииме знали очень хорошо, и род Дианель вызывал у многих искреннее уважение. Дерево-усыпальница словно почувствовало, что сейчас начнётся что-то важное — склонило свои ветви к телу деда, обёрнутому в саван. Я почему-то взял с собой рог, в который трубил при нападении на поместье. Для меня он был важнее меча и лука. В нём было что-то величественное, с длинной историей, что запечатлела гравировка.

Тело Галатиона, обёрнутое в тончайший шёлк из империи Дайцин траурного белого цвета, положили в естественную нишу между корнями, которые должны были оплести его, делая частью древа. Эльфы пропели заунывные поминальные гимны.

Я стоял возле усыпальницы, разглядывая толпу. Рилдар, гвардейцы и десятники, эльфы рода Дианель… Пришла Мириэль. И теперь тихо переговаривалась о чём-то с алхимиком. И никого больше от Совета! Видимо, у них нашлись на это время дела поважнее.

Выбрать местом погребения родовую рощу Мирэйнов предложил я. Везти тело деда в поместье Дианэлей было и долго, и опасно. Мало ли что случится по дороге.

— Тяжёлые времена наступают, — вздохнул Саэн. Он закончил петь гимн с плакальщиками, подошёл ко мне утешить. — Можешь считать, что он погиб в бою, сохранив честь. Его кровь теперь — сок этой ивы.

Когда последние корни коснулись савана и тело полностью погрузилось в древесину, я почувствовал странную тяжесть в груди. Словно незримая нить, тянувшаяся от Галатиона ко мне, натянулась до предела и лопнула, оставив после себя пустоту… Сколько ещё таких похорон мне предстоит?

— Пойдёмте, — произнёс Саэн. — Мёртвые спят. Но род должен жить.

Храм опять встретил нас ледяным сквозняком. Будто ветер тут и не затихал никогда. Толпа, шедшая за мной от рощи с усыпальницей, осталась снаружи, у подножия лестницы. Внутри были только я, Саэн и гвардейцы рода Дианэль — те самые воины в синих плащах, что ещё вчера подчинялись Галатиону.

Варион, одноглазый сотник, стоял впереди. Его лучники выглядели потерянными. Оно и понятно — убили вождя, семь гвардейцев… Всё это потеря чести, да и уважения воинского сословия тоже.

— Эригон Мирэйн, — Саэн повысил голос. — Ты пришёл сюда как наследник крови. Твой род по отцу — Мирэйны, Светозарные. Твой род по матери — Дианэль, Звёздный Ветер. Галатион не оставил других наследников. Его память и его кровь взывают к тебе.

Я подошёл к алтарю. Зелёная руна на моей щеке, полученная от Оракула, начала мелко вибрировать.

— Готов ли ты принять бремя двух родов? — спросил жрец. — Готов ли ты нести ответственность за тех, кто тебе готов довериться?

— У меня нет выбора, — ответил я, глядя в пустые глазницы статуи Оракула. Я уже привычным жестом рассёк себе палец, и кровь капнула на древесину.

Саэн протянул руку и возложил её на алтарь рядом с моей.

В левой щеке боль была не резкой, а холодной, словно к лицу прижали кусок льда. Я почувствовал, как под кожей что-то задвигалось, прорастая тонкими нитями. Перед глазами на миг вспыхнуло ночное небо, полное звёзд, которые падали, превращаясь в стрелы.

Когда жрец отнял руку от алтаря, Варион выдохнул, и этот звук эхом разнёсся под сводами храма.

На моей левой щеке, симметрично зелёной руне Оракула, теперь горела лазурная руна Звёздного Ветра. Сложная, сплетённая из острых синих линий, она казалась живой.

— Патриарх Эригон Дианэль-Мирэйн, — провозгласил Саэн.

Варион первым опустился на одно колено. За ним, с тяжёлым лязгом доспехов, преклонили колени все сорок два гвардейца. Теперь у меня есть сила!

— Кровь Звёздного Ветра признаёт тебя, — голос Вариона был хриплым. — Мы — твои мечи. Мы твои стрелы! До последнего вздоха.

— Требуй клятвы на крови возле алтаря, — шепнул мне жрец. — Если случится предательство — Оракул их покарает!

Я посмотрел на Саэна, на воинов, вздохнул: я уже чувствовал тяжесть ответственности, что легла на мои плечи.

* * *

Караван гномов пришёл ровно в полдень. Стражники потребовали прийти почему-то меня — пришлось сразу после храма топать к воротам. Гномы из Эха Гор поддались давлению Совета и отдали железо. Видимо, вид их задохнувшихся сородичей в чертогах города и Заика в наших руках послужили действенной мотивацией.

Двенадцать тяжёлых повозок, запряжённых мохнатыми горными быками, медленно вкатились на центральную площадь Митриима. Подковы на копытах зверей выбивали искры из потемневшего камня. Сопровождали караван всего десяток гномов — угрюмых, закованных в чешуйчатую броню, с топорами на плечах.

Горожане высыпали на улицы. Они смотрели на повозки не с радостью, а с жадным, болезненным любопытством. Но в повозках не было еды. Там было железо. Слитки холодного металла, который был нужен городу для торговли.

Старший каравана, высокий, грузный гном с бородой, заплетённой в четыре тугие косы, подошёл ко мне. Он пах потом и какой-то выпивкой.

— Мы привезли то, что вы требовали в письме, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Принимайте.

Я кивнул Рилдару. Мой сотник начал проверку груза.

— Железо — это хорошо, — произнёс я, обращаясь к гному. — Но лучше бы вы привезли ещё зерна.

Гном криво усмехнулся:

— Зерно у нас на вес золота. Горы не рожают хлеб. Вы выгребли всё, что могли. И мы бы хотели вернуть Рунгвара.

— Его судьбу решаю не я, а Совет. И нам нужно зерно. Конечно, если вы хотите получить обратно сына вашего короля.

Гном мрачно на меня зыркнул.

— Откуда я возьму зерно⁈

— Вы торгуете с другими родами. И не думаю, что мы выгребли всё ваше золото… Небось, припрятали ещё немало. Подумай об этом по пути домой.

Гном промолчал, лишь крепче сжал топорище. Они ушли быстро, не задерживаясь в городе, где каждый второй взгляд обещал им нож в спину.

* * *

Вечером, когда я вернулся в поместье Мирэйнов, тут уже было убрано всё. Трупы лазутчиков унесли и зарыли, синих плащей тоже похоронили. А в кабинете меня ждала Мириэль. И она выглядела встревоженной — быстро складывала и раскладывала расписной платок. Целительница сменила своё платье на юбку с жакетом, бледность её лица выдавала крайнее переутомление. Опять, что ли, не ест? Надо ей собрать еды.

— Твоё выступление перед толпой сильно напугало членов Совета. А ещё больше — патриархов. Раньше требовалось их одобрение при вступлении в должность главы рода. А теперь всё решилось в Храме. И почти сразу — второй род… И опять без них.

— Деда убили! — выпалил я. — Ты думаешь, я хотел так стать главой Дианэлей⁈

— Это серьёзный род, у которого есть много старых тайн. Они не городские — живут на том берегу Горного Клыка, недалеко от Камнеграда. Их около трёх сотен — женщины, дети… И у них никогда не было голода! Торговля с Камнеградом, своя роща Эллайрийских деревьев… Теперь Келир не успокоится. Этот страх делает его очень опасным.

— Что он затевает?

— Он распускает слухи среди горожан, что зерно, которое ты привёз, отравлено подгорной гнилушкой. Паразит такой. И что именно поэтому Галатион умер так быстро — якобы он первым отведал этого хлеба. Мол, не было никаких лазутчиков Серебролесья. И ещё… он ведёт тайные переговоры с теми, кто остался от посольства. С теми, кто не успел сбежать с Таэлином.

Я сел в кресло, чувствуя, как дерево под руками едва заметно вибрирует.

— Вот, значит, как… — мой взгляд упал на «бансай» в углу кабинета. Может, Мириэль знает, как его открыть?

— В Совете и среди патриархов есть те, кто считает, что лучше стать провинцией Серебролесья, чем умереть здесь от голода. Сегодня в городе было ещё восемь голодных смертей…

В этот момент в дверь постучали. Вошла Лаэль Аринэль. Она изменилась. Исчезла та капризная надменность, с которой она бросалась на меня в Доме Целителей. Короткая туника, на лбу синяя лента с прозрачным камнем.

В руках она держала небольшую корзинку, накрытую влажной тканью.

Она холодно кивнула Мириэль и поставила мне на стол корзинку.

— Я принесла это тебе, — сказала она, даже не поздоровавшись.

Я откинул ткань. В корзинке лежали три плода Элларийского дерева, от которых исходило едва заметное сияние. Запах был невероятным — смесь летнего дождя и цветущего луга.

— Это уже первые плоды от выздоровевших деревьев, — тихо произнесла Лаэль. — Роща начала дышать. Тот эликсир, что я приготовила… он сработал.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел затаённую обиду за Мириэль.

— Нам нужно продержаться всего два месяца до нового урожая, Эригон, слышишь⁈ Всего два месяца! За это время я смогу восстановить три рощи вокруг города. Может быть, четыре. Этого хватит, чтобы голод ушёл. Если у нас будет еда и защита… Митриим снова станет Великим Городом.

Я взял один плод. Он был прохладным и тяжёлым.

— Келир говорит, что мы все умрём через две недели, — тихо сказала целительница.

Лаэль даже не посмотрела на неё. Хранительница обращалась исключительно ко мне:

— Келир хочет войны. Он собирает сторонников в форте… Велел мне держать новость про плоды за зубами. Иначе…

Лаэль упрямо тряхнула рыжими волосами.

— Я не поеду в Серебролесье, слышишь! Тут мой дом.

Я позвонил в колокольчик, сказал Лиору позвать сотника «синих плащей». Когда пришёл Варион, показал ему на эльфийку:

— С этого момента, Лаэль, самая охраняемая персона в этом городе. Варион, выдели десять лучших гвардейцев. Они должны следовать за ней тенью. Серебролесцы знают, кто восстанавливает Рощу. Они попытаются похитить её — с помощью Келира или без, чтобы Митриим пал к их ногам.

Лаэль открыла рот, чтобы возразить, но, встретив мой взгляд, лишь молча кивнула. Потом повернулась и, не прощаясь, вышла.

Мы же остались сидеть в кабинете в полном молчании. Которое первым нарушила Мириэль:

— Она красивая?

— Лаэль? — я почувствовал неловкость. Такие разговоры до добра не доведут…

— Да. Она красивая⁈

— Я выбрал тебя, — дипломатичный ответ — он всегда самый лучший.

— Но помолвку расторгать не собираешься?

Целительница раскраснелась, пристально на меня смотрела, не отводя взгляд.

— Если расторгну, тебе станет от этого лучше?

Мириэль отвернулась, я тоже сделал вид, что пытаюсь вскрыть сейф в углу. Какой неудобняк-то…

— Да капни на него просто кровью. Ты же теперь патриарх — буркнула девушка

И действительно… Чего я торможу? Это я раньше патриархом не был. Быстро наколол палец и о чудо! Дерево раскрылось, распахнув свой толстый ствол. Внутри была небольшая рукописная книжка… и перстень! На перстне был изображён родовой символ Мирэйнов: переплетающиеся ветви в тонком круге. Такой же символ был и на обложке книжки. Я пролистал ее, любопытная целительница даже привстала, заглядывая в нее через стол. Мнда… Читать-то я не умею. Надо как-то решать задачку. И ведь не попросишь Мириэль обучить алфавиту…

— Это книга рода — произнесла девушка, усаживаясь обратно. — Тебе тоже надо будет ее вести. Записывать самые важные события Мирэйнов, новые заклинания. Хотя они сейчас не работают уже.

Целительница тяжело вздохнула:

— Насколько раньше было проще лечить…

Я задумчиво примерил перстень на безымянный палец правой руки. Сел, как влитой.

* * *

Тюрьма Митриима располагалась глубоко в подземелье под Магистратом. Там всегда было сыро и пахло плесенью. Рунгвар Заика, единственный наследник подгорного короля Гунбара, гном-заложник, которого мы взяли в Эхо Гор, сидел в одиночной камере. И выглядел он откровенно паршиво. Борода свалялась, глаза покраснели от дыма факелов. Похудел.

Когда я вошёл туда уже поздно вечером, он даже не поднял головы.

— Пришёл позлорадствовать, эльф? — хрипло спросил он.

— Пришёл предложить сделку. У тебя в Камнеграде есть родственники. Влиятельные?

Гном сплюнул на солому.

— Есть. Д…двоюродный брат, глава дисаморы Воды. Из рода Кхарум-Нор.

— Даст за тебя выкуп? Едой. Нам не нужно золото, нам нужно зерно. Большой караван. На две, три сотни повозок.

Рунгвар горько расхохотался. Смех перешёл в тяжёлый кашель.

— Ты не знаешь моих сородичей. Они жадные. Брат скорее закажет по мне поминальную чашу, чем отдаст мешок пшеницы за мою шкуру.

— Но ты ведь фактически подгорный царь. Хоть и не коронованный пока. За тебя должны предложить хороший выкуп.

— Ты издеваешься? Камнеграду выгодно, что я здесь. Глядишь, подберут для Эха нового короля.

Я обернулся к стражнику у двери:

— Почему он в таком состоянии? Его кормят?

Стражник замялся, отводя глаза.

— Приказ господина Келира, патриарх. Велено не давать ему ни крошки, пока он не напишет письмо в Камнеград с мольбой о помощи.

Я почувствовал, как ярость, уже ставшая моей постоянной спутницей, снова зашевелилась в груди.

— Накормить его, — приказал я. Хотя формально я не мог отдавать приказания стражникам Магистрата, но события последних дней заразили меня уверенностью в своих силах. — Если он умрёт от голода, вы отправитесь на его место.

— Эльфы голодают и умирают, — пробормотал охранник. — Ещё этого подгорного ублюдка кормить…

— Что ты сказал⁈

И по лицу стражника было видно, что приказ мой он всё-таки выполнит. Меня, похоже, тут начали уже бояться больше Арваэлов.

* * *

Я вышел из камеры и сразу направился в башню магов и алхимиков, где меня уже ждал Ромуэль, которого я предупредил о визите заранее.

— Выяснил насчёт Слезы?

— Да. Но…

— Я теперь патриарх рода! Мне положено знать такие вещи. Или не так?

— Так, — алхимик облизнул сухие губы, — вот только в Совете до сих пор спорят насчёт тебя! Келир говорит…

— Меня не интересует, какие слухи он распускает. Мне нужно знать, в чём сила Слезы!

Алхимик опять замялся и вздохнул.

— Ты ведь знаешь, что Слеза рода может дать некую особую способность, которая не передаётся по наследству. Это, как правило, что-то очень сильное, но требующее от владельца определённой платы. Судья, например, получила от Слезы своего рода способность видеть правду. Ноэль Аринэль, дед нашей нынешней Хранительницы рощи, когда-то смог подчинить себе Сердце Леса и с его помощью в Митрииме из одного ростка Элларии появилась целая роща. Но есть и цена. Судья впадает в длительное беспамятство каждый раз, когда пытается воспользоваться своим даром. Ноэль Аринэль растворился в роще, проведя обряд. Даже Оракул, который, по легенде, был когда-то патриархом старого эльфийского рода и получил Первую Слезу от Единого, превратил своё тело в то, что ты видел в его храме, за способность в защите всех эльфов, которые к нему обратятся. Всё имеет свою цену.

— Ты хочешь сказать, что я могу пострадать, воспользовавшись этим артефактом?

— Нет, Эригон, не так. Ты обязательно пострадаешь. Только пока непонятно как. Что Слеза потребует от тебя в обмен на полученную способность, не может сейчас сказать ни один эльф. Хотя, когда судья выйдет из беспамятства, возможно, она приоткроет нам тайну своего видения.

Нет, вот этого я знать совсем не хотел. Там вряд ли меня ожидает что-то хорошее…

— Так что там эта Слеза позволит мне делать?

Ромуэль опять вздохнул и покачал головой.

— Белая Слеза Мирэйнов…

— Подожди… Она же была прозрачной!

— Поменяла цвет после наших… ритуалов. Проявила свою сущность. Так вот… она даст способность тотального подчинения, Эригон. Тот, кто выпьет её… он навсегда перестанет принадлежать себе. Его воля растворяется. Он станет рабом того, кто использует Слезу. Никакая магия, никакое внушение не смогут это снять.

— И это не обязательно должен быть патриарх рода Мирэйнов?

— Любой, кто использует Слезу, приобретёт себе раба на всю жизнь.

— И что она потребует взамен — никто не знает? — задумчиво проговорил я.

Ромуэль покачал головой.

— Это очень опасная Слеза. Я легко могу представить, как Слезу тайком вливают ночью тому же Келиру в рот…

Алхимика аж передёрнуло.

— Он знает?

— Разумеется. Весь Совет знает. Фаэдор предложил продать её колдунам Дайцина. За неё дадут столько зерна, что хватит до конца года.

Опять двадцать пять!

— А как… практически выглядит подчинение? И проклятие?

— Для принявшего Слезу ты станешь Богом. Главным человеком в жизни. Он превратится в твой живой инструмент. Будет выполнять любой приказ, даже если это потребует убить собственных детей. Для тебя… — алхимик замолчал, внимательно разглядывая мои руны на щеках. — Я не знаю. Ты теперь патриарх двух родов. Такое бывало в нашей истории крайне редко. Возможно, это поможет тебе как-то справиться с проклятием Слезы.

Я подошёл к окну. Город за стенами башни магов и алхимиков погружался в беспокойный сон. Начнётся ли завтра выдача хлеба гномов? Келир понимает, что его время истекает. Голод уйдёт, митриимцы потребуют выбора главы Совета. А ещё может очнуться судья, которая своими чёртовыми пророчествами может подвигнуть членов Совета к безрассудным поступкам в отношении меня.

Времени у меня почти не осталось.

* * *

* * *

Глава 20

Во дворце «Небесный трон» время словно замедляло свой бег, подчиняясь строгому ритму ритуалов. Здесь даже воздух казался густым от ароматов сандала, драгоценных смол и страха, который веками впитывался в красные лакированные колонны.

По бесконечному зеркальному коридору «Тысячи Мудрецов» быстро шли три человека. Их шёлковые одежды — пурпурные, расшитые золотыми нитями — шуршали в такт поспешным шагам. Это были три столпа империи Дайцин, старшие министры-евнухи, чья власть внутри этих стен была почти абсолютной, а за их пределами — безграничной.

Первым шёл старый Чу, отвечавший за военное ведомство и дипломатию. Его лицо, гладкое и желтоватое, напоминало маску; волосы были уложены в сложную причёску с косой; слуга подвёл ему глаза чёрными тенями. Он носил звание «Старший министр правой руки». За ним поспевал тучный Ван, ведающий торговлей и налогами, чьи многочисленные подбородки мелко подрагивали. У него была точно такая же сложная причёска, в руках — золотые чётки, которые, впрочем, охрана перед высочайшей аудиенцией попросит сдать. Назывался он «Младший министр левой руки». Третьим семенил низенький, лысый Сю — главный церемониймейстер, в чьём ведении была тайная разведка Дайцин.

Сзади, на почтительном расстоянии, следовал почётный караул стражников в чешуйчатых доспехах, покрытых чёрным лаком. Их шлемы украшали длинные перья фениксов, а за спинами бежали мальчики-слуги с огромными опахалами из павлиньих перьев.

— Вы слышали, что говорят в «Палате Утренней Росы»? — едва слышно прошептал Ван, не оборачиваясь. — На востоке эпидемия «чёрной гнили» выкосила уже три провинции. Погребальные костры не гаснут неделю. Не за этим ли нас позвали?

— Если бы дело было только в эпидемии, император вызвал бы первого целителя гильдии, — сухо отозвался Чу, едва шевеля губами. — У меня сведения хуже. Железная империя высадила два легиона в предгорьях озера «Две сестры». Они ищут наследие Единого, какие-то древние хранилища Эфира.

— Там же тролли! — тут же отреагировал Сю. — Выбить из предгорьев пытались не раз… И всё впустую.

— Наверное, поэтому и два легиона, — пожал плечами Ван. — Большие силы.

— Степь зашевелилась… — Чу остановился возле одного из зеркал, потрогал косу. — Пограничные заставы доносят, что кланы зашевелились. Они уводят стада вглубь. Это плохой знак. Обычно они так делают перед большим набегом…

— То не наша беда, — отмахнулся главный церемониймейстер. — Пусть в Мазар-И-Соле волнуются. Если будет набег — это даже хорошо. Серединные города не платили дань нам уже два года. Отговариваются скудостью торговли, засухой… Но я знаю, что это ложь!

Троица подошла к массивным воротам Главного императорского зала, отлитым из чистой бронзы и украшенным барельефами, изображающими сотворение мира Единым. Здесь они замолчали и опустились на колени. Как только тяжёлые створки начали медленно, без единого скрипа, расходиться в стороны, три высших чиновника империи, не поднимаясь, начали синхронно ползти внутрь, не поднимая голов.

Зал был огромен. Золотые колонны, поддерживающие свод, уходили в полумрак, где под потолком вились струйки благовонного дыма. В дальнем конце, на возвышении из девяти ступеней, стоял «Трон Лазурного Дракона».

Евнухи ползли, быстро перебирая руками и ногами. Это было испытание: нужно было двигаться плечом к плечу. Если кто-то вырывался вперёд — это могло быть расценено как попытка выслужиться. Если кто-то отставал — значит, он замышлял недоброе.

На троне восседал молодой император Лун Вэй. Ему едва исполнилось двадцать шесть, но тяжесть империи уже пролегла тонкими тенями в уголках его губ. Его шёлковое одеяние переливалось от тёмно-синего до ярко-золотого, а вышитые драконы казались живыми в неверном свете масляных ламп.

На его голове возвышался Иксонгван — традиционный головной убор императора. Двенадцать подвесок-рю, нанизанных на золотые нити драгоценных бусин, свисали перед его лицом, закрывая глаза правителя от суетного мира. При каждом мизерном движении Лун Вэя бусины издавали едва слышный хрустальный звон. Этот барьер напоминал всем: император — это небо, а небо не должно смотреть на грязь под собой.

По бокам от трона, за полупрозрачными шёлковыми ширмами, сидели две старшие жены. Евнухи видели лишь их неподвижные тени, напоминающие изящные статуэтки.

— Ничтожные приветствуют Сына Неба. Да продлится его жизнь сто тысяч благословенных лет! — первым ритуальную фразу произнёс Ван.

Император тут же ответил гневным голосом:

— Как моя жизнь может продлиться сто тысяч лет, если вы никак не найдёте эликсир бессмертия⁈ Может, мне нужны новые министры? Более расторопные?

Евнухи вжали головы в пол.

— Поднимите головы на половину локтя, — распорядился Лун Вэй. — Говори ты, Сю!

— Наши шпионы посланы во все окрестные царства, к эльфам, оркам, людям Железной империи… Каждую неделю я получаю от них тайные послания голубиной почтой.

— И что толку от них⁇ Мой отец, мой дед… Все искали секрет бессмертия. И каждый из них умер от старости! Слышите?

— Есть обнадёживающие сведения, — заявил Сю, скосив глаза на Вана. Тот незаметно кивнул церемониймейстеру: императора надо было чем-то отвлечь. — У эльфов Митриима впервые за десятилетие появилась Слеза Рода. Её цвет ещё не определился; возможно, она станет Красной.

— Карту мне! — распорядился император и почти сразу получил её. Развернул, начал изучать, водя пальцем.

— Маг Сяо Лунь возглавляет миссию к степнякам, — тем временем продолжал Сю. — Я пошлю ему курьера с заданием всё разузнать про Слезу и попробовать её получить.

— Когда в последний раз в этом умирающем мире появлялись артефакты Единого? — Лун Вэй резко подался вперёд. Бусины рю задрожали, на мгновение открыв его пылающие гневом глаза. — Орки… двадцать три года назад их дикий пророк получил «Костяной Молот». Вы клялись мне, что достанете его, но вы его упустили! Магия умирает! Наши кристаллы Эфира тускнеют, превращаясь в обычные камни! Бессмертный мудрец проводит в медитации месяцы, но он не в силах вымолить у Единого даже искру! Когда! Скажи, когда Слеза будет у меня⁈

— О Великий… — Сю ударился лбом об пол. — Попасть в запретные леса эльфов трудно. Но в Митрииме голод. Возможно, они согласятся продать Слезу за зерно и мясо.

— Дурак! — император ударил ладонью по золотому подлокотнику трона. Звук был подобен грому. — Ты думаешь категориями мешков с мукой! Тот, кто владеет артефактом Единого, владеет чистым воплощением Эфира. Со Слезой мы сможем, наконец, создать эликсир бессмертия. Я хочу её! Слышите? Не получится купить — пусть её украдут. Или получат силой. Приказываю повысить готовность северной армии!

— Летом степь трудно пройти, — тихо произнёс Ван. — Митриим охраняется Оракулом. Мы не знаем его сил.

— Мы знаем, что они стали меньше, — усмехнулся император. — Магия умирает у всех, не только у нас. Даю вам два месяца. Слеза должна быть получена, или каждый из вас сядет на кол!

Евнухи, не смея подняться, начали быстро пятиться к выходу. Это было жалкое зрелище: три высших сановника империи, словно напуганные крабы, ползли по полу — их тяжёлые наряды мешали им. Ван едва не запутался в собственных полах, но страх придал ему неожиданную ловкость.

Как только массивные бронзовые двери закрылись перед ними, отрезая священное пространство зала, евнухи мгновенно вскочили на ноги. Лицо Правого министра было мокрым от пота, Левый тяжело дышал, сжимая кулаки.

Они быстро пошли по коридору, подальше от ушей стражи и слуг.

— Сю, мы должны действовать быстро, — Правый и Левый уставились на церемониймейстера. — У нас мало времени. Император молод, и его нетерпение острее меча. Если через месяц Слеза не будет на пути к Небесному трону, вы знаете, что будет. Мы все станем лишь пустой строчкой в печальной хронике империи.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — Сю поклонился министрам.

* * *

* * *

Утро пахло прохладой, которую ветер гнал на город с реки и с гор. Когда в дверь поместья Мирэйнов забарабанил посыльный, я уже не спал — сидел у окна, глядя, как тусклое местное светило пытается пробиться сквозь предрассветную мглу Митриима, и перебирал пальцами страницы «книги рода». Пытался «вспомнить» буквы, разглядывал картинки. В книге явно записывали заклинания, были нарисованы какие непонятные схемы. Бумага шуршала, руна на левой щеке тянула кожу холодком, а правая, подергивалась в такт сердцебиению. Интересно, я так и буду ходить в татуировках до конца жизни? Или они исчезнут?

— Совет собирается в полдень, — сообщил мне посыльный. — Вам велено быть.

Вот как… «Велено быть». Не вежливое приглашение, а приказ. Который еще был подтвержден свитком с печатью.

— Раз велено, значит буду.

— Совет потребовал официальный ответ.

Отлично! Я этого ждал…

— Кто конкретно потребовал?

— Келир Арваэл.

— Передай ему, как станет главой Совета — так сразу начну исполнять его приказы. А теперь — покинь дом.

— Значит, ответа не будет? — с угрозой переспросил посыльный. Кажется, он был из людей Арваэлов.

Я позвонил в колокольчик, в дверях появился Лиор:

— Проводи этого наглеца. Если будет дальше себя вести так, пусть охрана его выкинет прочь.

Но этого и не потребовалось. Посыльный молча испарился. А я принялся осматривать свой гардероб. На Совет надо было явиться при параде.

* * *

Город встретил нас суетой вокруг рыночной площади. Там начали всё-таки раздавать «хлеб гномов». Очередь растянулась на три квартала. Эльфы стояли молча, прижимая к груди мешки и корзинки. Никакой радости на лицах — голод выпил из них всё, оставив только инстинкт выживания.

— Гляди, — шепнула Мириэль, кивнув в сторону патруля.

Шесть стражников Магистрата в коричневых доспехах стояли у ворот дома в две шеренги по трое, и у каждого в руках был тяжёлый эльфийский лук. Но что важнее — их взгляды. Они больше не смотрели на меня, как на героя, привёзшего зерно. Они смотрели на меня как на угрозу. Я обернулся к Вариону, который вместе с тремя «синими плащами» сопровождал нас:

— Если через час я не выйду из магистрата — собирайте с Рилдаром горожан. Начните с нашего квартала, потом уже толпой обратно.

— Все сделаем, господин, не сомневайтесь!

Мой новый сотник вытянулся в струну, ударив кулаком по доспеху. Лязг металла прозвучал на крыльце Магистрата очень вызывающе.

Мы поднялись в зал заседаний и обнаружили всю ту же картину — члены совета за столом, патриархи родов позади. Келир Арваэл стоял у окна, заложив руки за спину.

— Ну что же… Все в сборе, можно начинать, — произнес он, не глядя на меня и усаживаясь в главе стола. — Как вы знаете, зерна хватит только на сегодня. А завтра толпа будет брать штурмом склады — ведь никто не поверит, что все так быстро закончится. Что будем делать?

Келир впервые пристально посмотрел на меня. Отвечать? Или ждать, что другие скажут? Я решил взять паузу и правильно сделал. Началось бурное обсуждение, что теперь делать. Сначала между членами совета, потом подключились патриархи. И даже новость от Лаэль о том, что деревья рощи начали давать плоды, не угомонила эльфов, а вызывала еще большие споры. Каким родам в первую очередь получат урожай? Речь шла о том, кто выживет, а кто умрет.

— Чтобы нам протянуть два месяца, нужно ехать на степной торг, — резюмировал Келир, опять посмотрев в мою сторону. — За железо гномов мы купим…

— Еще пару дней раздач зерна городу, — проскрипел маг Фаэдор — Потом голод вернется. И мы точно получим восстание митриимцев.

— Надо продать Слезу, — впервые взяла слово Талисса. Эта явно говорила как по сценарию. — На степной торг приезжают маги Дайцина. Они с удовольствием купят слезу задорого. Можно смело просить десяток караванов с зерном — у империи большие запасы. Так мы легко протянем два месяца.

— Да, нужно продать Слезу, — тут же наперебой начали соглашаться патриархи. — Жизнь города важнее!

— Давайте послушаем Эригона, — хищно улыбнулся Келир. — Это ведь родовая Слеза Мирэйнов, она появилась после похорон его отца!

Вот подстава… Откажусь? На меня ополчится весь совет — вон как выжидательно все смотрят. Даже жрец с Мириэль. Соглашусь? Теряю Слезу. Впрочем, она и так в башне магов хранится…

— Давайте продавать. Но зерно должно поступить на склады города, а не Арваэлов, — я отзеркалил улыбку Келира. — И раздавать его будут мои люди!

Совет зашумел, патриархи так и вовсе повскакали на ноги.

— Ставлю на голосование! — перекричал всех Келир. — Мирэйны идут нам навстречу, давайте ценить это!

Разумеется, все были «за». Единогласно.

— Отличный пример нашего единства! — порадовался Келир — Теперь остается решить, кто поедет с железом и Слезой на торг. Предлагаю Эригона. С гномами новый патриарх проявил себя просто отлично. Кто, если не он?

И опять на меня все глазеют. И тут тоже пахнет какой-то подставой. За версту! Я посмотрел на Мириэль, а потом на Хранительницу. Лаэль незаметно покачала головой. Надо отказываться?

— Я подумаю. Позже дам ответ.

— Он нужен сейчас! — нажал на меня Келир. — Город голодает!

— Вечером отвечу. Пока готовьте отряд для похода в степь. Повозки, железо…

На этом все и закончилось. Больше давить на меня Келир не решился, совет и патриархи, недовольно бурча, разошлись.

* * *

Уже дома на меня набросилась Мириэль:

— Тебе нельзя идти! Келир не просто так предложил твою кандидатуру.

— Я это понимаю.

— Арваэлы давно торгуют со степными кланами, ему ничего не стоит подговорить один, чтобы на вас напали. Умоляю, Эригон, откажись! Слезу они все-равно тебе не отдадут! Я слышала с ней Ромуэль поедет.

Договорить нам не дали. За целительницей прибежал ее молодой помощник.

— Судья очнулась!

— Так быстро? — Мириэль начала стремительно собираться. — Уже говорит?

— Нет, пока только моргает.

Вот то послание, что мне шлет мироздание. Или местные боги? Надо ехать.

Как только Мириэль ушла, я собрал Рилдара с Варионом:

— Собирайтесь! Отправляемся на степную ярмарку.

* * *

Спустя час южные ворота Митриима распахнулись, открывая нам путь в серую мглу лесного тракта.

Ромуэль пришёл сам, кивнул мне, подтверждая, что Слеза при нём, и встал в середине нашей колонны. Совет принял мои условия, и теперь уже ничего не могло меня остановить.

Я оглянулся ещё раз на город.

Мы так и не попрощались с Мириэль. Но после сегодняшней ночи нам двоим уже и не нужны были слова. Да и вряд ли они могли бы что-то принести, кроме лишних слёз и ненужных переживаний. Она и так всё понимала.

Я поднял руку и дал старт колонне, первым шагнув за ворота на лесной тракт.

Вдруг позади нас раздался шум и лязг железа. К воротам быстрым шагом приближался отряд стражников Магистрата. Толпа провожавших нас эльфов расступилась, пропуская два десятка вооружённых до зубов и закованных в эльфийскую броню мечников.

— Эригон Мирэйн! — прокричал тот же посыльный, который уже был у меня утром. — Совет призывает тебя в Дом Целителей. Судья требует тебя к ответу.

Похоже, уходить всё-таки придётся с боем. Идти к этой судье у меня не было абсолютно никакого желания. От неё можно уже и не вернуться.

— Двигаемся дальше! Совет и судья подождут моего возвращения!

— Остановите его!

Перед нами выбежали привратные стражники во главе с тем самым лысым массивным эльфом из Арваэлов, что встречал наш отряд после возвращения с перевала.

— Приказ Совета! — проревел он, хватаясь за двуручный меч. Мои стрелки скинули с плеч луки, вперёд вышел Варион.

— Пропусти!

— Стойте! — крикнул я эльфийским лучникам с обеих сторон, которые уже наложили стрелы. — Не начинайте братоубийственную войну!

Но тут лысый начал доставать меч, и я прокричал сотнику: «Убей его!»

И вот тут выяснилось достоинство лёгкого паризея. Варион вытащил его одним слитным движением и тут же ударил в открытое лицо стражника. Рассёк лоб, нос, провёл вниз до подбородка. Лысый всё-таки смог вытащить свой меч, но брызнувшая кровь уже заливала ему глаза. Он смог отшатнуться, замахнуться и тут же получил новый укол. Уже в горло. Упал на колено, бросив меч и зажимая кадык.

Варион отточенным движением стряхнул с клинка кровь соперника и, вложив его в ножны, пнул того ногой. Лысый упал в пыль, подрагивая всем телом и разбрызгивая кровь вокруг.

В этот миг мне показалось, что звуки вновь вернулись в мир, и все вокруг выдохнули.

Стража Магистрата так и не решилась стрелять в нас, мои лучники также дисциплинированно ждали.

— Идём дальше! Вперёд, вперёд!

Я первым перешагнул тело лысого и ускорил шаг.

* * *

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Пожертвовать