Силы Земные (fb2)

- Силы Земные (пер. Александр Пинский) 3.99 Мб, 1200с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Энтони Берджесс

Настройки текста:



Энтони Берджесс Силы земные

Лиане.


I

Было уже за полдень в мой восемьдесят первый день рождения, и я был в постели с любовником, когда Али объявил, что архиепископ прибыл и желает меня видеть.

— Очень хорошо, Али, — ответил я на скверном испанском сквозь запертую дверь спальни. — Проводи его в бар. Предложи ему выпить.

— Hay dos. Su capellan tambien.[1]

— Прекрасно, Али. Предложи выпить и капеллану.

Двенадцать лет назад я ушел на покой, оставив писание романов. Тем не менее, если вы, вообще, знакомы с моим творчеством и возьмете на себя труд перечесть первое предложение, вам придется признать, что я не утратил дара сочинять то, что называется интригующей завязкой. Впрочем, большой выдумки для этого не требуется. Действительность иногда играет на руку искусству. В том, что мне исполнился восемьдесят один год, сомневаться не приходилось: поздравительные телеграммы приходили весь день. Джеффри, мой Ганимед, любовник и по совместительству секретарь, уже натягивал летние брюки. Испанское слово arzobispo несомненно означает “архиепископ”. Времени где-то около четырех пополудни июньского дня на Мальте, точнее — двадцать третье, чтобы избавить заинтересованных от труда рыться в биографическом справочнике.

Джеффри слишком потел и был жирен. Я полагаю, жизнь у него была чересчур легкой для тридцатипятилетнего молодого человека. Ну что ж, само собой, откладывать разлуку с ним придется недолго. Ему явно не по нраву пришлось мое завещание. “Старая сука, и я ведь столько для него сделал”. Ну, ему тоже от меня кое-что перепадет, но только посмертно, посмертно.

Я еще полежал немного, голый, бледно-желтый, тощий, докуривая сигарету, которая должна бы следовать за соитием, но не следовала. Джеффри, пыхтя и согнувшись, надевал сандалии, при этом живот его сложился в три жирных валика, затем натянул цветастую рубаху. Наконец, он упрятал глаза под темными очками с зеркальными выпуклыми стеклами, вызывающе отражающими окружающий мир. Мои восьмидесятилетние лицо и шея отражались в них довольно четко: знаменитая суровость древнего много пережившего лица, жилы, как веревки, вся анатомия челюстей, сигарета в мундштуке из той эпохи, когда курить полагалось элегантно. Я с отвращением глядел на это двойное отражение, слушая, как Джеффри говорит:

— Чего понадобилось этому архиепископу? Может быть, он принес буллу об отлучении? В безвкусной подарочной обертке, разумеется.

— Опоздал на шестьдесят лет, — ответил я, протягивая Джеффри наполовину выкуренную сигарету с тем, чтобы он потушил ее в ониксовой пепельнице. Я заметил, что даже эта ничтожная услуга была ему в тягость. Я поднялся с постели, голый, бледно-желтый, тощий. Летние брюки болтались на мне, как на вешалке. Рубашка, расцвеченная бегониями и орхидеями, выглядела смехотворно на человеке моих лет, но я предупредил насмешки Джеффри словами: “Мой мальчик, мне пора приучать себя к цветистой почтительности.”

Фраза датировалась 1915 годом. Я услышал ее впервые в Лэмб Хаус, Рай, но она принадлежала не столько самому Генри Джеймсу[2], сколько Генри Джеймсу, пародирующему Мередита[3]. Он вспоминал 1909 год, когда одна из поклонниц послала Мередиту слишком много цветов. “Цветистая почитательница, ха-ха-ха” — заходился в притворном веселье Джеймс.

— Ну, значит, поздравления верных почитателей.

Мне было наплевать на придыхание, с которым Джеффри произнес эту фразу. В ней явно содержался намек на секс и его собственную постыдную неверность; это слово я как-то, сквозь слезы, употребил в разговоре с ним; для меня оно несло традиционно серьезный моральный смысл, для людей поколения Джеффри, оно было употребимо разве только в шутку.

— Верные, — ответил я, тоже с придыханием — не должны читать мои книги. Не здесь, на острове святого Павла. Тут я аморальный агностик, анархист и рационалист. Кажется, я догадываюсь, чего хочет архиепископ. И хочет он этого потому, что я именно таков.

— Хитер, старик, а? — в его очках отразился золотой камень главной улицы за растворенным окном.

— В так называемом оффисе лежит куча неразобранных писем. Меня уже тошнит от твоей лености, так что я сам распечатал пару свежедоставленых писем. На одном из них была ватиканская марка.

— Ах, черт тебя побери, — ртом улыбнулся Джеффри. Глаз его я, конечно, видеть не мог. Потом он передразнил мой слегка шепелявый акцент: “Таснит от твоей леношти, черт тебя побери”, — на сей раз уже хмуро повторил он.

— Я полагаю, — сказал я, с ненавистью ощущая старческую дрожь в голосе, — мне следует, пожалуй, спать одному. В моем возрасте это куда приличнее.

— Наконец-то, мы решили посмотреть правде в глаза, дорогой мой?

— Почему — с дрожью в голосе отвечал я, стоя перед большим голубым настенным зеркалом и расчесывая редкие пряди — почему в твоих устах все обращается в грязь и зло? Тепло. Уют. Любовь. Это что — все грязные слова? Любовь, любовь. Неужели это грязно?

— Дела сердечные, — с усмешкой отвечал Джеффри. — Взыграло старое ретивое, а? Очень хорошо. Отныне мы спим порознь, каждый в своей одинокой койке. А если ты закричишь ночью, кто тебя услышит?

Wer, wenn ich schrie[4]… Кто сказал это или написал? Ну конечно, бедный великий покойный Рильке. Он плакал у меня на глазах в дешевой пивной в Триесте, недалеко от аквариума. Слезы текли у него носом и он все время утирался рукавом.

— Ты всегда спал как убитый рядом со мной, даже на тычки пальцем не откликался, — и затем с постыдной дрожью в голосе, — верность, верность. — Я готов был снова разрыдаться, так много значило для меня это слово. Я вспомнил бедного Уинстона Черчилля, который будучи примерно одних со мной лет, рыдал при слове “величие”. Эмоциональная лабильность, обычная старческая немощь.

Джеффри уже не улыбался и не выпячивал челюсть в слабой попытке изобразить язвительность. Нижняя часть его лица изображала некое подобие сострадания, верхняя же удвоенно отражала в зеркальных очках мое горестное лицо.

— Бедняга, — наверное говорил он сам себе, а позже какому-нибудь дружку или прихлебателю в баре отеля “Коринфия”, — бедный дряхлый одинокий престарелый импотент. А вслух мне бодренько: “Ладно, милый. Ширинку застегнул? Вот и славно”.

— Все равно незаметно. При моей-то цветистости.

— Чудесно. Тогда давай напялим маску выдающегося аморального автора. Его архиепископство ждут.

Он распахнул тяжелую дверь, ведущую в просторную верхнюю гостиную. В моем возрасте я переношу любое, даже чрезмерное количество света и тепла, и оба этих южных свойства бурно, подобно россиниевскому финалу встретили меня на лестнице с раскрытыми окнами. Справа виднелись крыши домов, яркие краски Лиджи, проезжающий мимо автобус, слышались детские голоса; слева, за хрусталем и статуэтками верхней террасы, слышался шум насосов, поливавших лимонные и апельсинные деревья в моем саду. В общем, жизнь продолжалась и это успокаивало. Мы прошли по прохладному мраморному полу, затем по тяжелой белой медвежьей шкуре, потом опять по мрамору. В гостиной стоял клавесин работы Уильяма Фостера, который я купил для моего бывшего неверного друга и секретаря Ральфа и в котором Джеффри порвал несколько струн во время пьяного дебоша. На стенах висели картины моих великих современников, сейчас безумно дорогие, но купленные дешево еще во времена моей бурной молодости. В шкафах стояли безделушки и поделки из нефрита, слоновой кости, стекла и металла, objets d'art.[5] Французский термин, признавая их никчемность, все же придавал им достоинство. Осязаемые плоды успеха. Невыигранное сражение с формой и выражением. О Боже мой, — настоящее сражение? Я все еще думал как автор, а не как просто старик. Как будто лингвистические успехи что-то значат.

Как будто, существует, в конце концов, что-то более существенное, чем словесные штампы. Верность. Ты не смог быть верным. Ты впал в неверность. Я верю в то, что человек должен сохранять верность убеждениям. Приидите ко мне, о верные! Эти слова еще способны будить слезы в Рождество.

Репродукция на стене отцовского хирургического кабинета, изображающая пресловутый ужас — а может не ужас вовсе, откуда мне было знать? — римский воин с вытаращенными глазами, взирающий на рушащиеся Помпеи. Верен долгу до конца. “Верен до последнего” — называлась картина. Мир гомосексуалистов говорит на сложном языке, хрупком, но порою до боли точном, составленном из словесных штампов другого мира. Итак, дорогой мэтр, вот они, осязаемые плоды успеха.

Джеффри шаркал рядом со мной, насмешливо передразнивая мою старческую походку, подчеркивая свою роль адъютанта при литературном генерале. Шаг за шагом, с комичной аккуратностью мы одолели первый лестничный марш. Он оканчивался широкой площадкой, где стоял сервант с коллекцией тончайшего стекла — не для красоты, мой милый, а именно для питья — и шахматный столик восемнадцатого века с фигурами из мексиканского обсидиана (только для красоты, не для игры), и наконец, последний мраморный порог.

Я взглянул на позолоченные мальтийские стенные часы на лестнице. Они показывали около трех.

— Никто не пришел их починить, — сказал я раздраженно. — Три дня уж жду. Впрочем, неважно.

Осталось преодолеть последние три ступени. Джеффри постучал по циферблату часов, точно это был барометр, затем изобразил страшный удар по нему.

— Чертова дыра, — вымолвил он. — Ненавижу, глаза б мои не видели этой чертовой дыры.

— Погоди, Джеффри, со временем привыкнешь.

— Мы могли бы поехать куда-нибудь в другое место. Есть же другие острова, если уж ты непременно хочешь на проклятый остров.

— После поговорим, — ответил я. — Сейчас у нас гости.

— Могли бы, черт побери, и остаться в Танжере. Мы могли бы и получить кое-что с тех ублюдков.

— Мы? Это ты попал в переделку, а не я.

— Ты мог бы что-нибудь сделать. Верность. Не смей произносить это чертово слово при мне.

— Я и сделал кое-что. Увез тебя из Танжера.

— Но почему привез в эту гнусную дыру? Тут мерзкие попы и полиция заодно, рука руку моет.

— Два мерзких попа как раз дожидаются меня за дверью. Сбавь тон.

— Если ты хочешь тут и околеть, я не этого хочу.

— Человек где-нибудь да должен умереть. Мальта вполне по мне.

— Почему, черт возьми, ты не можешь сдохнуть в Лондоне?

— Налоги, Джеффри. Налог на наследство. Климат.

— Боже, разрази и прокляни эту вонючую дыру!

Я вошел в холл, и он за мной, чертыхаясь уже шепотом. В трех шагах от меня на серебряном подносе рядом с китайской вазой полной цветов лежала новая стопка поздравительных телеграмм. Бар находился по другую сторону холла, справа, между оффисом, где Джеффри забросил всю секретарскую работу, и моим личным уютным кабинетом. На стене между баром и кабинетом висел рисунок Жоржа Руо[6] — безобразная балерина, нарисованная нетерпеливыми жирными черными штрихами. В свое время в Париже Мэйнард Кейнс[7] горячо настаивал на том, чтобы я его купил. Он про рынки знал все.

II

Их преосвященство чувствовали себя в баре вполне комфортно. Я ожидал, что он будет нетерпеливо ерзать, сидя за столом перед нетронутым стаканом оранжада, однако он уселся у стойки бара на обитом желтой кожей табурете, маленькой ножкой опираясь на перекладину стойки, держа в пухлой ручке стакан скотча. Он громко и дружелюбно беседовал с одетым в белый пиджак Али, расположившимся за стойкой в роли бармена, к моему крайнему изумлению — на родном языке последнего. Неужели на него снизошел дар пятидесятницы? Но тут я вспомнил, что мальтийский диалект и магрибский арабский — языки близкородственные. При моем появлении его преосвященство слезли с табурета и с улыбкой приветствовали меня по-английски:

— Наконец-то, я имею честь и удовольствие видеть вас, мистер Туми. Я уверен, что говорю от лица всей общины и желаю вам еще многих и счастливых лет.

Смуглый молодой человек в более скромном священническом облачении прокричал из угла:

— С днем рождения, сэр, да. Это большая честь — поздравить вас лично.

Бар был небольшим, и совсем не было нужды кричать, но некоторые мальтийцы даже шепотом говорят на удивительно высоких нотах.

Он рассматривал фотографии в рамках, развешанные на стенах, на которых я был запечатлен в компании различных знаменитостей — с Чаплиным в Лос-Анджелесе, с Томасом Манном в Принстоне, с Гертрудой Лоренс[8] в конце одной из моих долгих остановок в Лондоне, с Г. Дж. Уэллсом (конечно вместе с Одеттой Кюн[9]) в Лу Пиду, с Эрнестом Хемингуэем на его яхте “Пилар” недалеко от Ки Уэст. Кроме того, на стенах висели старые афиши моих пьес, имевших успех — “Он заплатил за все”, “Боги в саду”, “Эдип Хиггинс”, “Удар, удар еще удар” и другие. Оба священника подняли бокалы в мою честь.

Затем его преосвященство поставили свой бокал на стойку и приблизились ко мне несколько вкрадчивой походкой, вытянув правую руку с тем, чтобы я облобызал архиепископский перстень. Однако я эту протянутую руку пожал.

— Это мой капеллан отец Аццопарди.

— А это мой секретарь Джеффри Энрайт.

Архиепископ был младше меня на несколько лет, очень бодр хотя и весьма толст; его пухлое лицо было почти лишено морщин и складок. Мы разглядывали друг друга с дружелюбной осторожностью, нас разделяли профессии, но роднила принадлежность к одному поколению. Я довольно фривольно пошутил, что все мы, не считая Али, составили бы неплохую комбинацию в покере — две пары.

Я обратился к Али по-испански: “Джин с тоником. И можешь быть свободен”.

Его преосвященство присели за один из трех столиков, допили содержимое своего бокала и шутливо покачивали пустой бокал на ладони. Они чувствовали себя как дома. В конце концов, это же их архиепископство.

— Сейчас, наверно, еще слишком раннее время для выпивки. Не желаете ли чаю? — спросил я.

— О да, — откликнулся капеллан, оторвавшись от фотографии, на которой я был запечатлен вместе с Мэй Уэст[10] возле китайского театра Граумана[11], — чай — это замечательно.

— А мне чего-нибудь покрепче, — заявил архиепископ, обращаясь к Али на мальтийско-магрибском, — пожалуй, снова того же, а потом можешь идти.

Прекрасный дом, — продолжил он. — Чудесный сад. Я ведь здесь часто бывал. Еще в те времена, когда дом принадлежал сэру Эдварду Хьюберту Каннингу. И еще раньше, когда он принадлежал покойной госпоже Тальяферро. Я полагаю, отец Аццопарди был бы очень рад, если бы мистер… ваш молодой друг с зеркалами на глазах показал бы ему дом. Молодежь, не так ли мистер Туми? Ох уж, эта молодежь. Этот дом, возможно, вам это известно, а может быть и нет, был построен в 1798 году, в год вторжения Буонапарте. Он изгнал рыцарей. Он пытался ограничить власть церкви, даже совсем удушить ее, — его преосвященство хмуро усмехнулся. — Но ничего у него не получилось. Мальтийцы были против. Были стычки, доходило и до смертоубийства.

Я взял у Али свой джин с тоником и присел к столу напротив архиепископа, которому уже была подана солидная порция виски.

— Ну что ж, — обратился я к Джеффри, — инструкции тебе даны. Покажи дом его преподобию, предложи ему чаю.

Отец Аццопарди торопливо допил содержимое своего бокала и закашлялся, поперхнувшись. Джеффри принялся лупить его по спине, приговаривая при каждом ударе: “Мой грех, мой грех, мой тягчайший грех”.

— Джеффри, — прервал я его, — это не смешно.

Джеффри показал мне язык и увел прочь кашляющего отца Аццопарди. Его преосвященство выдал очередной анекдот по-арабски, адресованный Али, который, смеясь, также удалился.

— Славный малый, — заметил ему вслед его преосвященство, — это сразу видно. Ох уж, эта молодежь, — добавил он, кивая в ту сторону, откуда доносился голос Джеффри, направляющегося в сад. И затем, мне: “Вы, наверное, тут играете в бридж. Очень подходящая комната для игры в бридж, — глаза его скользили по уставленным бутылками полкам, — вполне невинное и культурное времяпрепровождение.” Он поднял пухлую ручку, как бы благословляя игру и, в тоже время, выражая сожаление в том, что он сам никогда бы не смог принять приглашения к игре.

— Я раньше играл, но более не играю. Слишком много работы. Покойный его святейшество тоже играл. Но потом и у него стало слишком много работы. Уж вам-то это известно.

Его застенчивая улыбка, как я понял, призвана была сгладить сравнение между ним и покойным. Итак, как и следовало из ватиканского письма, визит был связан с личностью покойного его святейшества.

— К тому времени, когда Карло достиг столь высоко положения, он уже не играл. Слишком много у него было дел, как вы сами заметили. Но в свое время он был выдающимся игроком, очень хитрым и энергичным. Прямо как миссис Бэттл, знаете ли.

Его преосвященство ничего про упомянутую даму не слыхал.

— О да, я охотно верю вам. Хитрым и энергичным. Но и очень человечным, правда ведь. И еще и святым.

Он смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением: я назвал покойного Карло.

Я уже собирался, было пошутить насчет того, что не бывает святых игроков в бридж, но передумал, сочтя такую шутку дешевой.

— Мне, разумеется, известно о предложении, — сказал я. — Я думаю, это немалый труд.

Его преосвященство помахал рукой: “Разумеется, речь идет всего лишь, всего лишь…”

— О предварительной договоренности?

— Вы — подлинный мастер языка, мистер Туми. А для меня, боюсь, английский навсегда останется чужим языком. Язык протестантов, прошу прощения. Всем известно, что вы мастер. У меня мало времени остается для чтения. Но мне много раз говорили, что вы — мастер английской прозы.

— Большинство мальтийцев, — заметил я, — вполне удовлетворится вашей аттестацией. Я имею в виду тех, кто интересуется. Самим же им доступ к моим книгам запрещен.

— О, одна или две из ваших книг разрешены. Мне это известно. Но наш народ нуждается в охранении, мистер Туми. Хотя, я думаю, что в скором времени цензура будет слегка ослаблена. Новый дух и за границей, и здесь, да. Уже сейчас книги атеиста мосье Вольтера есть в свободной продаже. По-французски, разумеется.

— Он был деистом, а не атеистом. — Я знал о причине его визита, но решил изобразить неведение, чтобы он сам мне все выложил. — Архиепископ, — спросил я, — я полагаю, вы здесь находитесь не в качестве, как бы это сказать… миссионера? Вам, наверное, известно, что я родился в религиозной семье, в лоне римско-католической церкви. Но я предполагаю умереть вне ее лона. Я слишком долго жил вне его. Я должен это сказать, чтобы между нами была полная ясность касательно вопроса о моей вере, — последнее слово я произнес, все-таки, с комом в горле.

— Вы предполагаете, — весело заметил он. — Человек предполагает, — и затем — Нет, нет, нет, о нет. Я понял одно, мы все это понимаем, покойный его святейшество, ага, очень умно и энергично учил на всех тому, что пути к спасению неисчислимы. Но позвольте мне, мистер Туми, сказать следующее: вы знаете Церковь. Кем бы вы теперь ни были, вы — не протестант. Определенные доктрины, слова, термины для вас — не бессмыслица. Я думаю, что я прав.

— Позвольте предложить вам еще немного виски, — взяв его пустой стакан, я встал, с трудом разгибая негнущуюся спину. — Не желаете ли сигару или сигарету?

— Курение — смертоносная привычка, — насмешливо ответил он, — укорачивает жизнь. Совсем капельку, достаточно.

Я достал себе сигарету из кожаного флорентийского ящика на стойке. Рядом с ним стояла огромная африканская деревянная чаша, наполненная бумажными спичками из отелей и авиакомпаний всего мира. Мне однажды пришла идея написать книгу путешествий, наугад доставая спичечные буклетики из этой чаши, примерно также, как грязная автобиография Нормана Дугласа[12] была написана на основе случайно выбранных визитных карточек. Ничего из этого замысла не получилось. Однако некоторый смысл в коллекции подобных трофеев был: на них имелись адреса и телефонные номера тех мест, где я побывал, неплохое подспорье для стариковской памяти. Я прикурил сигарету от спички из ресторана “Большая сцена”, находившегося в центре имени Кеннеди в Вашингтоне, номер телефона 833-8870. Убей меня бог, не помню, когда я там был. Я затянулся, укорачивая свою жизнь. Затем я подал его преосвященству его виски. Он принял стакан молча. Когда я снова сел, он продолжил:

— Вот, например, слово “чудо”, — он посмотрел на меня острым и ясным взором.

— Ах, это, Ну да, я получил письмо, вернее, записку, от моего старого партнера по бриджу монсиньора О'Шонесси.

— Любопытно, а и не знал, что он играет в бридж.

— Он говорил, что неплохо бы встретиться и поговорить. Я его понимаю. Некоторые вещи теряются при попытке запечатлеть их на бумаге.

Тем не менее, похоже, что у них набирается солидное досье доказательств святости. Еще одно доказательство из уст отступника и самозваного рационалиста и агностика представляет куда большую ценность, чем свидетельство какой-нибудь суеверной деревенской старухи в черном платье. Похоже, именно на это намекал монсиньор О'Шонесси в своей записке.

Его святешейство довольно грациозно покачался на стуле, сверкая перстнями.

— Со мной он говорил, — сказал он, — когда я был в Риме. Это странно, мистер Туми, я бы даже сказал — причудливо, я имею в виду вас.

Человек, отвергнувший Бога, как говаривали в старину, теперь мы стали осторожнее в выражениях — и, в то же время, были в такой близкой связи — я хотел сказать, вы ведь могли бы написать книгу, не правда ли?

— О Карло? Ах, ваше преосвященство, а откуда вам известно, что я ее еще не написал? В любом случае, ее никогда не разрешат на Мальте, не так ли — книгу Кеннета Маршала Туми о покойном папе. Это будет ведь вовсе не житие святого.

— Монсиньор О'Шонесси упомянул в нашей беседе, что вы написали маленький очерк еще при его жизни. Еще до того, как он стал тем, кем он стал.

— Я написал рассказ, — ответил я, — о священнике, впрочем, мой государь архиепископ, вы можете прочесть его сами. Он есть в трехтомнике моего избранного. Мой секретарь может раздобыть экземпляр для вас.

Он поглядел на меня. Была ли в его взгляде горечь или это был стыд? Никогда не следует признаваться в том, что на чтение не остается времени. В его случае подразумевалось, что у него нет времени на нечестивое чтиво, вышедшее из-под моего пера. Но бывают случаи, когда даже великим клирикам приходится учить уроки.

— Монсиньор О'Шонесси, — пробормотал он, — позвонил мне вчера и сказал, что вычитал где-то, что сегодня ваш день рождения. Что лучшего повода для визита не найти. Он сказал, что о вас была статья в английской газете.

— Это был последний воскресный “Обсервер”. Статья, говоря строго официально, никем на Мальте не читалась. Страница на обороте статьи была избыточно иллюстрирована рекламой дамских купальников. Цензоры в аэропорту Лука вырезали ее. Вот так и пропала маленькая заметка о моем дне рождения. Но я получил нецензурованный экземпляр из британского посольства. В запечатанном пакете.

— Да-да, я понимаю. Но наш народ нуждается в охранении. Да и эти люди с ножницами в аэропорту не слишком образованные. Так уж получилось.

— Уж коль мы коснулись этой темы, могу сказать вам, что центральный почтамт Валетты после некоторых трений милостиво разрешил мне получить бандероль с книгой стихов Томаса Кэмпиона[13], редкое и довольно ценное издание. Мне сказали на почтамте, что они, наконец, выяснили, что Томас Кэмпион был великим английским мучеником за веру, так что все в порядке.

— Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается.

— Нет, не хорошо. Великомучеником был Эдмунд[14], а не Томас. А Томас сочинял довольно неприличные песенки. Ничего особенного, но некоторые довольно эротичны.

Он кивал и кивал, не выражая неудовольствия. Я лишь подтверждал его убежденность в моей безбожности и испорченности. Сам же он ничуть не стыдился своего невежества по части английских великомучеников.

— Ну что ж, это любопытно, но нас сейчас заботит иное. — Он был прав, исповедники в отличие от писателей стараются не тратить лишних слов и избегают лирических отступлений. — И, конечно, еще раз, с днем рождения вас и многих счастливых лет.

Улыбаясь, он выпил за мое здоровье. Я рассеянно сделал то же.

— Монсиньор О'Шонесси говорит, что в каком-то интервью или беседе вы говорили, что никаких сомнений в чуде нет. Что вы видели его своими глазами. Итак, я предлагаю вам любую помощь с тем, чтобы вы записали, чтобы сделали небольшое…

— Письменное показание?

Он поиграл пальцами. — Ваше мастерство. Канонизация. Чудо. Обычное дело. Ваш Томас Мор, человек на все времена. Жанна Д'Арк.

— Каким образом вы можете мне помочь? У меня есть перо и бумага, какая-никакая, но память. А-а, я, кажется, понял, что имеется в виду. Я не должен откладывать это на потом. Меня нужно подгонять. Канонизация — дело неотложное.

— Нет, нет, нет, нет, торопиться не надо.

Я улыбнулся ему, довольно мрачно, как успел заметить, глядя в зеркало над стойкой бара, настоящий антик с рекламой виски “Салливэн”.

— Итак, я, не верующий в святость, буду участвовать в создании очередного святого. Очень пикантно. Причудливо, как вы сами изволили выразиться.

— Речь идет только о констатации факта. Вам даже нет необходимости называть это чудом. Важно лишь, чтобы вы сказали, что видели нечто, что не может быть объяснено обычным путем.

Похоже было, что ему уже стала надоедать его миссия, но внезапно в его насмешливых карих глазах мелькнула искра профессиональной озабоченности.

— Однако, чудо — единственное слово, для описания того, что видишь и не можешь объяснить ничем кроме, кроме…

— Вмешательства некоей силы неизвестной науке и здравому смыслу?

— Да, да, вы ведь признаете это?

— Не вполне. Когда-то весь мир был чудом. Потом всему стали находиться объяснения. Со временем все будет объяснено. Это — вопрос времени.

— Но это… Это ведь случилось в какой-то больнице, не так ли? И врачи уже отчаялись в борьбе за жизнь этого, ну не важно кого именно. Так?

— Это случилось давно, — ответил я. — Я не уверен, что вы поймете, ваше преосвященство, но у писателей есть обыкновение путать действительно происшедшее с плодом своего воображения. Поэтому, люди моей несчастной профессии не отличаются искренней верой и благочестивостью. Мы ведь зарабатываем на жизнь враньем. Мы, поэтому, легко верим чужим выдумкам, но ведь это не имеет ничего общего с религиозной верой. — Я замолк, снова почувствовав дрожь в голосе при этом слове.

— А-ах, — он вздохнул, — но ведь найдутся и другие свидетели, кроме вас. Люди, которые не зарабатывают на жизнь враньем.

Простое, как эхо, повторение моих слов в его устах звучало как легкомысленный грех. — Если вы сумеете найти других свидетелей, будет еще лучше. Лучше всего, если это будут люди суровые и не заинтересованные в канонизации. Что называется, адвокаты дьявола.

Это, тоже, звучало ужасно.

— Свидетели? — отозвался я. Но, боже, это было так давно. Я, правда, думаю, что вам лучше обратиться к старухе крестьянке в черном платье.

— Спешить не надо, — он допил содержимое своего стакана и поднялся. Я тоже. — Вас никто не принуждает. Вам лишь предлагается рассмотреть такую возможность, по крайней мере, рассмотреть. И все.

Он указал своим архиепископским перстнем на мою фотогалерею с знаменитостями на стене.

— Его на этих снимках нет, — заметил он. Видимо, изучал их, как школьник, на бегу, перед классом, пока не успел войти учитель, выискивая среди безбожных художников и актрис улыбающегося Христа в обнимку с Вольтером.

— Это, — с подчеркнутой осмотрительностью заметил я, — светская портретная галерея. Хотя тут есть и Олдос Хаксли.

Я указал на снимок, где моя угрюмая физиономия была запечатлена рядом со смеющимся святым с остекленевшими от мескалина глазами.

— Да, да. — Похоже, он никогда о нем не слыхал. Он широко улыбнулся, глядя в окно, выходившее в сад: отец Аццопарди и Джеффри пили чай, сидя за маленьким зеленым столиком под белым зонтиком, при этом Джеффри говорил и оживленно жестикулировал, а отец Аццопарди кивал в ответ.

— Ох уж, эта молодежь, — сказал его преосвященство. И затем, фамильярно ткнув меня пальцем в бок:

— Никакой спешки, говорю я вам. Однако прошу вас считать это дело срочным.

Такие противоречия легко уживаются в религиозном сознании, Бог ведь велик, как Уолт Уитмен.

III

Садовники приложились к перстню, служанки приложились к перстню, повар Джой Грима приложился к нему. Али не стал его лобызать, но обменялся с архиепископом очень сердечным рукопожатием и в награду услышал очередную шутку по-арабски. После чего мы с Джеффри проводили его преосвященство к его “даймлеру”, запаркованному у гаража Персия, поскольку улочка Трик Ил-Кбира была слишком узкой, а в моем доме стоянки для машин не было. Многие жители деревни прибежали, чтобы приложиться к архиепископскому перстню: обе сестры Борг из продуктовой лавки на углу, весь личный состав полицейского участка, какой-то древний коротышка в кепке, известный безбожник, весь в пыли, похожий на ископаемого мальтийского палеолитического человека, смущенные ребятишки, подталкиваемые матерями, даже водители и кондуктора трех автобусов, которым “даймлер” перекрыл путь. Теперь обо мне пройдет благоприятный слух не только по всей Лидже, но дойдет и до соседних деревень Аттарда и Бальцана. Такой чести, визита самого архиепископа не удостаивался даже отставной бригадный генерал, живший на этой же улице, и который, по словам Джеффри, презирал меня за то, что я разбогател, сочиняя грязные небылицы. Джеффри чересчур громко говорил, обращаясь к отцу Аццопарди:

— Мы можем организовать частный просмотр для вас лично. У нас имеется для этого все необходимое оборудование. В кинотеатрах вы такого никогда не увидите. Но только, ради бога, не говорите архиепископу.

Отец Аццопарди в ответ разразился дружеским хохотом.

Его преосвященство обратился ко мне:

— Рад буду видеть ваше письменное свидетельство. Вы — мастер английской прозы. Еще раз желаю вам многих счастливых лет. И, пожалуйста, передайте вашему юному другу, чтобы он вел себя осмотрительно.

Не дурак, нет. Почти ничего не ускользнуло от его внимания. Отец Аццопарди уселся впереди, рядом с шофером. Его преосвященство помахал рукой и благословил присутствующих, сидя сзади, после чего машина беззвучно унеслась в сторону, кажется, Биркиркары.

— Бедный поросенок, — обронил Джеффри, когда мы вошли в дом. — Я ему рассказывал про то, как попы и монахини трахаются в Штатах. А сам он локоть от задницы отличить не может. Что все это значило?

— Как я и предполагал, речь идет о моей помощи в канонизации покойного папы.

— О господи, о господи, о господи боже, ты? Боже, сохрани всех нас!

— Перестань дурачиться, Джеффри. Ты забываешь некоторые факты моей биографии, если они, вообще, тебе известны, в чем я склонен сомневаться.

— А-а, мы надулись гордыней, да?

— Его преосвященство также просил мне передать тебе, чтобы ты был осмотрительнее.

— В самом деле? Понятно. Высокая честь. Уже послал своих ищеек вынюхивать на Стрейт-стрит, так ведь? О, господи-иисусе-люцифере-вельзевуле, как же я ненавижу эту гнусную дыру!

— Я полагаю, ты имеешь в виду, что здесь нет достославной традиции исламской педерастии. Весь остров посвящен доброй католической семейственности. Слишком много сисек и ляжек и совсем нет стройненьких развратных мальчиков, тебе это не по вкусу.

— Ах, ты, старый ханжа. — Он вымолвил это с некоторой злобой и продолжил с ухмылкой. — Ты должен как-нибудь пойти со мною в Чрево, милый.

— В Чрево?

— Так матросы именуют Стрейт-стрит.

— Понятно, понятно. — Мы вышли в сад, окруженный толстыми и высокими стенами, построенными людьми привычными к осадам. — Я думаю, архиепископ был прав в своей просьбе о том, чтобы ты вел себя осторожнее, — заметил я.

— Чертова помойка.

— Знаешь что, Джеффри, если тебе, в самом деле, здесь так плохо… — заметил я, глядя на трех резвящихся в саду кошек.

— Да, да, милый. Перси ждет не дождется меня на Багамах, да и Фрэнк в Лозанне трепещет от дружеских чувств ко мне. Вот она, жизнь Джеффри Энрайта при знаменитых литературных изгнанниках — с постели на почту. — Он пнул ногою срезанную ветку. — Признаю, я слегка пренебрегал своими обязанностями. Почта накапливается, я знаю. Наверное, среди мусора там и пара чеков с гонорарами. Но завтра же рано утром, ровно в десять я за нее возьмусь. — Прекрасно понимая, разумеется, что недолго старому хрену осталось мучиться, так что, милый, можно, черт побери, и потерпеть до конца. — Потому что, видишь ли, Кеннет, — он произнес мое имя с смешным придыханием, присущим гомосексуалистам, — несмотря на все мои обычные раскаяния в невольных прегрешениях, ты слишком часто обвинял меня в неверности. — При этом слове у меня опять навернулись слезы. — Я имею в виду не физическую, а духовную неверность. Физическая неверность ведь не имеет значения, не так ли? Ты ведь сам буквально проповеди мне читал про это, так ведь? И поправь меня, пожалуйста, если мне показалось, но ведь ты сам только сегодня заявил, что между нами все кончено. Ты сам. Все, все, ах, кончено.

Мы подошли к массивной крепостной стене, заросшей плющом и повернули назад, глядя на резвящихся кошек. Двое садовников, мистер Борг и мистер Грима, других фамилий, судя по всему, в деревне не было, по-прежнему безмятежно поливали деревья.

— Почему бы нам не разобрать хотя бы самые важные письма после обеда, — спросил я. — Я ведь всегда, ты знаешь, старался быть…

… педантичным джентльменом, да, милый. Но мы сегодня обедаем в гостях. Там уже и праздничный торт приготовлен, сомневаюсь, правда, что на нем уместится восемьдесят одна свеча.

— А я и не знал. Не пойду я никуда. Не расположен.

— Но ты должен быть расположен, милый, да. Это же большая шишка в британском совете — Ральф Овингтон, да и поэт-лауреат, никак не менее, удостоит визитом.

— О господи, и кто же кому должен оказывать почтение?

— Тонкое дело, верно? Ну, ты, конечно, старше. Но ведь он — кавалер ордена “За заслуги”[15].

Ну да, Доусон Уигналл, действительно, имел орден. Я глядел на свое двойное отражение в очках Джеффри — выражение лица было холодным, но горечи в нем заметно не было. Старина Уилли Моэм[16] всегда говорил, что орден “За заслуги” на самом деле есть орден “За нравственность”. Тремя годами ранее я сам был награжден орденом Почета[17], и после этого двери в королевские парадные залы навсегда для меня закрылись. Решили, ясно, что ордена Почета для старого хрена достаточно. Ну а что касается Нобеля, для него я писал слишком элегантно и не слишком тенденциозно. В отличие от Бориса Дингиждата[18] я не жил в цепях политической диктатуры, которые, как мне казалось, последний легко мог бы разорвать в самом скором времени, как только накопится достаточное количество долларовых гонораров. В отличие от Хаима Манона[19] или Й. Раха Яатинена[20] я не принадлежал к маленькой гордой нации, лишенной стратегических ресурсов и, по этой причине, заслуживающей награды в виде великого писателя. Я был, как всегда утверждалось, циником, не склонным к глубоким чувствам и возвышенным мыслям. Но книги мои, по-прежнему, имели широкий спрос. Оффис Джеффри был завален неотвеченными письмами почитателей; мой день рождения не был предан забвению. Я потакал читательским вкусам, и это, почему-то, считалось дурным тоном.

Я хмуро ответил. — Мне про это ничего неизвестно. Никто мне не говорил.

— Ты же держал записку от Ральфа Овингтона в своих руках, милый, ты говорил, что это очень мило с его стороны, очень мило, и все такое. Забывчив стал, знаешь ли, забывчив.

— В моем возрасте это простительно.

— Послушай, милый, — сказал Джеффри, — это же просто классический образец повседневной психочуши, нет? Это же Ральф, не так ли, имя Ральф тебе ничего не говорит?

Я посмотрел на него. Странно, но это было правдой. Странно потому, что мне казалось, что я уже перерос все эти фрейдистские штучки. Я даже мечтал о фрейдистской интерпретации снов, которые только недавно видел. И вот я начисто вычеркнул из своей памяти имя Овингтона и его пригласительную записку только по причине совпадения имен.

— Черный выродок, — беззлобно бросил Джеффри, — сука черная. Милый, тебе, правда, следует выходить в свет как можно чаще в твоем преклонном возрасте. О, нам-то с тобой известно, что ты еще жив и в добром здравии, но, пожалуй, стоит показать это и поэту-лауреату, который, как известно, страшный сплетник. Если ты не придешь, он всем раззвонит, что старый развратник уже на пути в мир иной, и все газетчики примутся строчить некрологи. Это же ужасно будет.

Я глубоко вздохнул. — Ладно, пойду. Дай только мне немножко передохнуть перед одеванием. Я буду у себя в кабинете. Попроси Али принести мне крепкого чаю с печеньем.

— Разумно ли это, милый?

— Конечно, нет. Я впредь ничего разумного делать не собираюсь.

IV

На стенах моего кабинета были развешаны рисунок Виллема де Кунинга[21] красным карандашом, изображавший женщину, один из первых набросков Пикассо к “Авиньонским девушкам”, акварель Эгона Шиле[22], изображавшая безобразных любовников, и абстрактная композиция Ханса Хартунга[23]. В кабинете стояли два обитых кожей стула и старомодный громоздкий кожаный диван. В застекленных шкафах стояли книги, в основном легкое чтиво: основная библиотека помещалась в верхней гостиной. Рядом с первым изданием Куиллер-Кауча[24] стоял Оксфордский сборник английской поэзии под редакцией, черт бы его побрал, Вэла Ригли. Я взял его с полки и лег на диван, выискивая в нем подборку стихов Доусона Уигналла. Я ничего особенного в них не находил — обычные типично английские формально традиционные стихи, продукт ограниченного ума. Тематика стихов Уигналла вращалась вокруг англиканских церковных служб, рождественских праздников его детства, школьных лет юности, торговых пригородных улиц; иногда в них попадались извращенные вздохи фетишистского рода, хотя его слюноотделение по поводу дамских велосипедов, спортивных трико и черных шерстяных чулок и было искусно замаскировано причудливо-изобретательным подбором слов. Вот за это он и удостоился монаршей награды:

Колена пред святыней преклонив,
Вкушая Слово в тоненькой просфоре,
Я верил в то, что буду вечно жив
И знать не буду ни страстей, ни горя.
И, вдруг, тебя увидел у креста,
Причастие приявшую в уста.
О, счастье этих юношеских мук…
Ночь, Рождество… и почтальона стук!

Я вернул сборник на полку и взял толстенный биографический справочник, почти сгибаясь под тяжестью этого увесистого фолианта. Я дотащил его до секретера и раскрыл на искомом имени. Вот он: Уигналл, Персиваль Доусон, правда, еще не кавалер ордена “За заслуги”, но уже лауреат многих премий. Список его литературных достижений был довольно скуден, малая плодовитость считалась признаком благородства автора, но одна только его автобиографическая сага под заголовком “Лежа в траве” по объему равнялась примерно десяти романам моего авторства. Я раскрыл справочник на странице с моим собственным именем и с угрюмой гордостью уставился в столбец, где перечислялись многочисленные переиздания моих книг. Уигналл был выпускником Хэрроу[25] и Колледжа Троицы[26], я же окончил школу имени Томаса Мора — и только. Постучался в дверь Али и я ответил по-испански “adelante”[27]. Пока Али ставил поднос с чаем на кофейный столик, я дотащил справочник на плече до книжного шкафа. Кабинет наполнился ароматом моего любимого чая “Туайнинг”. Пока я наливал себе чай, Али стоял, задумавшись о чем-то.

— Si?[28]

Он явно был чем-то озабочен, но не мог этого выразить словами. Это была какая-то метафизическая проблема, а не вопрос о жаловании, женщинах или жизненных удобствах. Наконец, он вымолвил: “Аллах”.

— Аллах, Али?

— Este pais, — сказал он, — es catolico, pero se dice Allah.[29]

— Да, Али. — Печенья были фирмы “Кунзель”, в изящных пакетиках по шесть штук в каждом. Они напоминали о доброй старой Англии. — Они называют бога также как ты, но они молятся христианскому богу, а не мусульманскому.

Именно это его и беспокоило. Он стал возбужденно говорить, что нет бога, кроме Аллаха, но Аллаху положено молится в мечетях, а не в церквях, и что Аллах не имеет никакого касательства к архиепископам. В Танжере, добавил он, все было понятно. Христиане называли бога Dios. Он знал, что в церквях они называли его Deus, почти также. Однако, здесь, в церквях называют бога Аллахом — сам архиепископ сказал ему об этом, когда пил тут алкоголь, как все христиане. Этого он понять не мог. Не то, чтобы он был очень религиозен, но такое положение вещей казалось ему странным. Его еще в детстве учили, что нет бога, кроме Аллаха, а танжерские христиане говорили, что нет бога, кроме Dios или Deus. Но мальтийские христиане, прямо как мусульмане говорят, что нет бога кроме Аллаха. В церквях. Это очень странно. Это плохо. Чтобы я лучше понял, Али перечислил все известные ему синонимы этого слова: mala — malvada — maligna — aciaga.[30]

Доев третье по счету печенье и решив, что этого довольно, я ответил ему:

— Когда-то, Али, в католических церквах всего мира бога называли Deus, по-латински. Но теперь люди молятся на своих родных национальных языках, поскольку большинство простых людей латыни не знает. Вот в мечетях во всем мире бога называют Аллах, а в католических церквях — в каждой стране по-своему. На сербско-хорватском “Бог”, на финском, кажется, “Юмала”, на суахили “Мунгу”. А тут на Мальте местный язык является разновидностью арабского, хотя они тут пользуются латинским алфавитом. А на арабском и на мальтийском бог называется одинаково — Аллах. Понятно?

Он ответил, что это понятно, но, все равно, это плохо. Конечно, большим людям, таким как архиепископ, лучше знать, но все-таки, это неправильно, чтобы католики в своих церквях призывали имя Аллаха. Но тут он решил сменить тему разговора, достал из кармана своего белого пиджака маленькую коробочку в обертке и застенчиво протянул ее мне. Это — маленький подарок мне ко дню рождения. Я постарался не дать воли старческой чувствительности и спросил его, почему же он не подарил мне его раньше. Потому что, он хотел вручить мне его наедине, опасаясь, что Джеффри начнет над ним смеяться. А раньше случая не было.

— Спасибо, Али, спасибо большое, — сказал я, разворачивая коробочку. Это был довольно хороший повод для насмешников всего мира — зажигалка из дешевого металла украшенная мальтийским крестом. — Красивая. — Али явно ожидал большего. Я чиркнул ею, появилось пламя. Али, по-прежнему, ждал.

Я достал сигарету и прикурил от зажигалки. — Замечательно, — сказал я, глубоко затягиваясь. — Придает особый вкус табаку.

Именно столь явно неискреннего комплимента требовало мусульманское воспитание Али. Он удовлетворенно кивнул и вышел, бормоча что-то, содержавшее слово “Аллах”, возможно, имевшее отношение к моему дню рождения. Итак, похоже, все сегодня напоминает о покойном папе Григории XVII, он же — толстенький маленький дон Карло Кампанати. Его реформы расстроили даже моего Али.

Я лежал на диване, укорачивая свою жизнь, сжимая в руке подарок Али как какой-то символ веры, что было отчасти правдой, учитывая мальтийский крест. Я думал о своем брате Томе, выкурившем за всю жизнь не более трех сигарет, и тем не менее, умершем от рака легких сорока четырех лет от роду. Томми Туми. С таким именем на роду было написано стать профессиональным комиком, и он имел успех, особенно на Британском радио в 1930-х. Но потом кашель стал все более мешать его выступлениям. Другие комики старой школы, такие как Джордж Фромби-старший начали острить по адресу умирающего (“кашляет лучше сегодня, ребята” и т. д.), но и Том был мастером острых импровизаций. Его специальностью были сюрреалистические словесные карикатуры на темы английской истории, что предполагало наличие достаточно образованной аудитории. Но такая аудитория стала исчезать, когда приступы кашля на сцене или в радиостудии стали неудержимыми. К моменту смерти пик его популярности был уже пройден, и он знал это. Он умер, причастившись и исповедавшись напоследок в больнице под Хендоном, шутя перед смертью об особом месте в чистилище, отведенном для британских комиков римско-католической веры. Он умер, сжимая что-то в руках, наверное, четки. Я положил подарок Али в брючный карман и подумал о том, что выход из чистилища может оказаться довольно прост для Тома, если, конечно, церковь все еще верила в существование чистилища после эсхатологических реформ толстяка Карло, если в семье окажется святой, хотя бы и не прямой родственник, а всего лишь брат мужа сестры. Затем, загасив укорачивающую жизнь сигарету, я забылся старческой дремотой.

V

Резиденция представителя Британского Совета[31] находилась в тихом, и, пожалуй, более аристократическом районе Лиджи, чем мой дом. Джеффри в вечернем официальном костюме, сидевший рядом с Али, который вел машину, вслух отметил это, добавив, однако, что весь этот проклятый остров — одна большая помойка, и он его терпеть не может. Прибыв на место, мы велели Али вернуться за нами через два часа. Позвонив у дверей, Джеффри постарался придать своему хмурому лицу, на котором уже не было зеркальных очков, пустое и нейтральное выражение. Представитель Британского Совета вышел нам навстречу вместе с супругой, пышнотелой блондинкой с загорелым морщинистым лицом, одетой в длинное платье в полоску. Загар и морщины свидетельствовали о долгих годах службы в странах с солнечным климатом. Года два они находились в Варшаве и поговаривали о возможном назначении в Париж, но обычно их командировали в такие места как Бейрут или Багдад. Морщины могли появиться и вследствие давней привычки неискренне улыбаться. Овингтон с выгоревшей на солнце челкой на лбу тоже улыбался одним ртом, зажав трубку в неровных пожелтевших зубах. Они, громко смеясь, приветствовали меня: “наконец-то, выбрались к нам, прекрасно!”, хотя с моей стороны ответного радушия выказано не было. Я был знаком с ними ранее. Они председательствовали на неделе писателей, куда и я был приглашен в качестве почетного гостя, в Сиднее лет двенадцать тому назад. Сидней считался завидным местом для дипломата, но Овингтон не сумел найти взаимопонимания с австралийцами. Они также навестили меня, когда я только поселился на Мальте, и тогда выказав шумное радушие и подарив банку лимонно-апельсинного джема с коньяком собственного изготовления. Джем был очень хорош, хотя я его до сих пор не доел. В общем, славные люди.

Энн Овингтон внезапно стерла с лица улыбку и потащила меня во двор.

— Очень неловко вышло, — быстро промолвила она, — но вы поймете, а он — нет. Я имею в виду местного поэта Сиберраса. Мы его пригласили вместе с Доусоном, а он заблудился, выходя из туалета, забрел в кухню и увидел этот чертов торт. Ну и решил, что это предназначается ему и стал рассыпаться в благодарностях. Оказалось, что у него сегодня тоже день рождения, а о вашем ему ничего неизвестно, кстати, примите мои поздравления. Такая вот неувязка вышла. Я уже всех предупредила, кроме вашего Джеффри, разумеется, но я и ему скажу, ибо, если поручить это Ральфу, на объяснения уйдет весь вечер. Я уверена, что вы сочтете это скорее забавным. Прямо, сюжет для небольшого рассказа.

— Вы правы, — ответил я. С некоторой грустью я про себя отметил, что из этого, и вправду, можно было сочинить рассказ. Если бы я, все еще, писал, мне просто не терпелось бы поскорее смыться домой, унося с собой сюжет, из которого я мог бы сделать куда более забавную и даже более правдоподобную, чем в реальности, историю. — Этот мистер, э-э…

— Сиберрас.

— Он со мною знаком? Я имею в виду, с моим творчеством.

— Не думаю. Вы же знаете, какова здешняя публика.

— Нелегка служба в Британском Совете.

— Как вы правы. Кстати, дам среди гостей не будет. Не считая подружки Джона. Я надеюсь, вам так по нраву.

— Нет, отчего же…

— Ваш Джеффри сказал что-то вроде того, что это будет встреча литературных гигантов, и что не надо никакой светской чепухи с симметричным представительством обоих полов.

— Но это нелепо. И даже наглость с его стороны. Я сам никогда бы не выдвинул подобного требования, вы это знаете.

— Я склонна согласиться с вашим Джеффри. Вы все — холостяки. Я обнаружила в справочнике миссис Сиберрас, но она оказалась матерью поэта. Она говорит только по-мальтийски и предпочитает смотреть телевизор. Так что, все в порядке.

— Нет, я все-таки проучу этого мерзавца Джеффри.

— О, не стоит портить ваш праздничный вечер. — Она снова расплылась в улыбке, взяла меня за руку и повела внутрь. В пахнущей плесенью нижней гостиной двое писателей пили стоя. Доусон Уигналл решил, что мы уже где-то встречались, чего, на самом деле, не было, и шагнул мне навстречу с рукой вытянутой на уровне плеча, в другой руке держа стакан виски со льдом. Льдинки в стакане дрожали, приветствуя меня нежным звоном. (Динь-ди-лень, динь-ди лень, это твой счастливый день).

— Ну, как вы? — приветствовал он меня, смеясь. На такие вопросы в британском высшем обществе не ожидают получить ответ. Я ответил ему столь же сердечным поздравлением, не уточняя, с чем именно, и он ответил с напускной серьезностью: “Ну, вы же понимаете…” Затем он снова засмеялся и стал похож на добродушного гуманоида с иллюстрации к детской книжке с втянутой в плечи круглой головой и торчащими, как у хомяка, зубами. И этот субъект ныне занимал место, некогда принадлежавшее Джону Драйдену[32]. Меня представили мальтийскому поэту Сиберрасу, или наоборот, его представили мне. Мне была выдана солидная порция джина с тоником в таком тяжелом стакане, что я его с трудом удержал. Я первым поздравил Сиберраса и пожелал ему многих счастливых лет и извинился за незнакомство с его творчеством в силу пока еще слабого знания мальтийского языка.

— Ах, но я ведь пишу и по-итальянски, — воскликнул он, — придется вам заодно и итальянский выучить.

— Тогда он смог бы прочесть не только вас, но Данте в подлиннике, — не без яду заметил поэт-лауреат, за что я его почти полюбил.

— Я немного знаю итальянский, — ответил я. — В самом деле, у нас были родственники итальянцы.

— Я знаю, — несколько раздраженно произнес Доусон Уигналл, — разумеется, мне это известно. — Имелось в виду, что у великих нет секретов друг от друга.

— Это я ему говорил, — ответил я, — мистеру Скриббле…ах.

— А я тоже ему это говорил, — сказал Доусон Уигналл.

— Да-да, я понял, это была шутка, — ответил я, произнося слово шутка по-французски — mot.

Сиберрас смотрел то на меня, то на Уигналла и прихлебывал свой холодный напиток с таким видом, словно это был кипяток.

— Mot, — повторил я, обращаясь к нему, — словечко по-французски. Вы, случайно, по-французски не пишете?

— По-мальтийски и по-итальянски, — еще громче ответил Сиберрас, как будто я не понял его с первого раза. — По-французски мы, мальтийцы, говорим только “спокойной ночи”. Французы здесь недолго пробыли. Мальтийцы их выгнали.

— Ну да, — сказал я, — архиепископ мне об этом говорил. Мальтийский народ изгнал французов. Один из предков моей матери чисто случайно чуть было не оказался в числе этих изгнанных французов. Но с ним еще раньше успели разделаться мамлюки весьма жестоким образом. В Египте. В ходе той самой экспедиции.

Я увидел, как Джеффри подмигнул мне, поглощая виски. Я холодно посмотрел на него в ответ. Одному богу известно, сколько он успел принять на грудь еще дома. Вот что значит отсутствие дам.

— Но вы ведь — британец, — заметил Сиберрас.

— Мать моя была француженка.

— Мальтийцы изгнали французов! — возопил Сиберрас.

— Когда вы их выгнали, — вопросил Уигналл, — вы, хотя бы, совершили это ночью? Чтобы сказать им на прощанье bon soir?[33]

Уигналл мне все больше нравился.

— Мы говорим bonne nuit[34]. А днем buon giorno[35]. По-итальянски.

— Спать ложитесь по-французски, а просыпаетесь по-итальянски. Взяли лучшее из обоих языков. А в промежутке живете по-мальтийски. Красота.

Энн Овингтон подошла к нам, добродушная, улыбаясь всеми морщинками. Встреча литературных гигантов.

— Ну, как у нас идут дела? — спросила она.

— Я жду — не дождусь моего торта! — воскликнул Сиберрас так, будто остальные блюда его не интересовали.

— Прекрасно, — ответила она, снова покидая нас.

— Он ждет не дождется своего торта, — с серьезным видом сказал Уигналл. — Кстати, коль уж речь зашла о вашей семье, миссис Кампанейти передает вам горячий привет.

— Это имя произносится не так, — объявил Сиберрас. Не “нейти”, а “нати”. Мне знакомо это имя, оно итальянское.

— Разумеется, вам знакомо это имя, но в Америке его произносят именно так.

— Ортенс? — удивился я. — Вы виделись с Ортенс? — Я произнес это имя на французский манер, как его произносила мать.

— Там они зовут ее Хортенс, в рифму с “пенс”. Была, помнится, когда-то песенка про мою любимую Хортенс. У которой не было ни гроша, ни извилин. Разумеется, к вашей сестре это не имеет отношения. Она прекрасно выглядит, если вам это интересно. Она выглядит очень современно, очень умна, подтянута и тому подобное. Она шлет вам самый горячий привет и так далее.

— Что вы делали в Бронксвилле?

— Читал стихи, в том числе и собственного сочинения. У Сары Лоренс. Потом была маленькая вечеринка. Впрочем, не столь уж и маленькая. Довольно затянувшаяся. У меня сложилось впечатление, что у нее все в порядке. — Но тут он чуть горестно кивнул.

— Не пьет без просыпу? — спросил я с стариковской прямотой, — не сидит на наркотиках? не ослепла?

— Мне показалось, что она в прекрасной форме. Ну, выпила немножко. Но весьма хороша. Я ей сказал, что собираюсь на Мальту. Она просила меня передать вам поздравления с днем рождения и так далее. Ну, когда придет время.

Уигналл поднял свой стакан и выпил за мое здоровье. Нет, он был вполне симпатичный. Поэт, конечно, но мне ли его судить?

Джеффри беседовал у столика с напитками с Овингтоном, поглощая третью порцию виски.

— Она, наверное, мне писала, — подумал я вслух. — Джеффри, у нас ведь не было времени разобрать последнюю почту?

В ответ он изобразил себя поверженным на канаты, довольно вульгарно. Я представил его Уигналлу и Сиберрасу, они ответили дружелюбными репликами. Затем Уигналл, медленно и тщательно артикулируя, обратился к Сиберрасу:

— Мистер Туми — не только один из самих выдающихся ныне живущих писателей Британского содружества, он еще и родственник покойного его святейшества папы Григория XVII.

Да уж, это был, воистину, день толстяка Карло.

— Я этого не знал, — ответил Сиберрас.

Большинство людей такое открытие приводило в благоговейный восторг, но Сиберрас умел сдерживать чувства.

— Я написал сонет о нем. Это — странная история и чудесная история. Он мне приснился и велел мне во сне написать сонет. И я его написал. — Он принялся его декламировать:

Sempre ch'io veda nel bel cielo azzurro
levarsi bianca vetta scintillante
quel radioso di Sua bont gigante
al cuore mi rammenta in pio sussurro…[36]

Мы с Уигналлом смущенно внимали, глазами изучая содержимое наших стаканов. Уигналл не намерен был спустить ему это: в конце концов, это он — поэт-лауреат.

— Очень глубоко, — вымолвил он, — это надо читать, я полагаю, внимательно изучая каждую строчку. Жаль, что вы его так быстро выпалили. Очень хороший сонет, правда.

— Да еще ведь, — воскликнул Сиберрас, — и чудо явления его во сне!

— Да, я понимаю. Это, в самом деле, замечательно.

Юный Овингтон и его подружка с нами не поздоровались. На ней был замызганный балахон до пят в стиле мамаши Хаббард[37], прямые распущенные соломенные волосы до плеч. Волосы же Джона Овингтона были перехвачены ремешком, украшенным цветными стекляшками.

Одет он был в нечто напоминающее наряд героя Фенимора Купера Натти Бампо[38], хотя мокасин на его длинных грязных ногах не имелось.

Наверное, вернулись домой на каникулы. Молодые люди уселись по-турецки на пол в дальнем углу и закурили один косяк на двоих. Джеффри начал строить глазки молодому человеку, но тот не проявил интереса. Джеффри обратился к Ральфу Овингтону:

— Не понимаю, как вы выносите это проклятое место. У меня от него просто мороз по коже.

В отсутствие дам он чувствовал себя раскованно.

— Есть места и похуже, — улыбнулся Овингтон, пыхнув трубкой. — Ко всякому месту можно при необходимости привыкнуть. Если уж никуда оттуда не деться, поневоле находишь там что-то хорошее. Наверное, проблемы начинаются тогда, когда появляется свобода выбора.

Он с улыбкой оглянулся на молодых людей, шептавшихся друг с другом, замкнутых в своем юношеском мирке. — Со свободой является неудовлетворенность. Я же никогда не был свободен.

— О, черт побери. Сейчас вы начнете плести тут про чувство долга и прочую чушь.

При слове “долг” глаза мои сразу же оказались на мокром месте, также как при слове “верность” и всех производных от него словах.

— У Уолта Уитмена[39], — заметил я Уигналлу, — есть строки, при которых у меня всякий раз набегают слезы. Что-то про неустрашимых капитанов и матросов, ушедших на дно, исполняя свой долг.

Как бы в подтверждение моих слов глаза мои увлажнились.

— Банальная реакция, — ответил Уигналл. — Эта фраза изобретена в Кембридже и носит характер насмешки. И напрасно, ибо без банальных реакций литература невозможна.

— Ушедшие на дно, — хихикнул Джеффри по моему адресу. — Старине Уолту все было известно про дно.

— Заткнись, Джеффри, — одернул я его, как школьный директор зарвавшегося мальчишку. — Понял? Заткнись.

— Извини, милый. Но признай — это несколько смешно: про дно и про исполнение долга. Брат милосердия Уолт. Чудесненько провел время в войну.

— Над этим нельзя смеяться! — воскликнул Сиберрас. — Мы исполнили свой долг. Мы не пошли ко дну. Мы не прятались от врагов, разве только в бомбоубежища во время налетов.

— Да, да, да, — сказал поэт-лауреат довольно печально, хотя я чувствовал себя куда хуже. — Мы все гордимся вами. Георгиевский крест и тому подобное. Мальтийцы — бравый народ.

— Что за тип этот… Джордж Кросс? — вопросил Джеффри.

— Это не тип, а орден! — закричал Сиберрас. — Орден за храбрость во второй мировой войне, которым награжден весь остров. Я про это написал сонет…

— Тоже по-итальянски? — полюбопытствовал Уигналл. — Чертовски мило с вашей стороны.

— Значит, к Дубль Кроссу[40] это не имеет отношения, — пробормотал Джеффри, наливая себе пятую или шестую порцию виски, — ну, к тому типу, что всегда кончал дважды? И уж коли мы заговорили о знаменитостях, не доводилось ли вам встречаться с Джо Плашем, человеком с бархатной…

— Я сказал, прекрати, Джеффри, — проскрежетал я, — прекрати немедленно.

— А как насчет Чанки, у которого яйца размером с ананасы?

— Никогда про такого не слышал, забавно, — соврал Уигналл.

— Мне эти имена ничего не говорят, — провозгласил Сиберрас.

— О Иисусе-велиале-вельзевуле, повелитель расстегнутых ширинок, где ваше чувство юмора, черт побери?!

Овингтон все улыбался, сжимая в зубах трубку. Жена его подошла к нам, лучась всеми морщинками: “Жрать подано, ребята”.

— Возьми это с собой, — сказал Овингтон Джеффри, указывая на недопитый стакан виски.

— Не стоит того, старина, — ответил Джеффри, приканчивая содержимое стакана. —  А теперь ведите меня к дорогим винам.

— Сегодня у нас мальтийские вина, — заметил Овингтон. — Вы говорили, что хотели бы попробовать их, Доусон. Они в последнее время стали намного лучше.

VI

Когда подали первую закуску — филе трески, Джеффри притих, увлеченный мальтийским вином. Во время второй закуски — авокадо, он успел нахамить каждому из сидящих за столом, но все, кроме меня и Сиберраса отнеслись к этому с юмором. Сперва он наехал на молодого Джона Овингтона по поводу его жизненной философии:

— Ну, мы же не можем все быть паразитами, черт возьми? Должен же быть кто-то, кто кормит паразитов, верно? Значит, это не для всех, значит должна быть паразитическая элита, и мир, черт побери, остается почти таким же, как и был, ничего не меняется, верно? То-то же!

Затем он обратился к подружке Джона в балахоне мамаши Хаббард, которую звали, кажется, Джейни:

— Вот эта тряпка, этот грязный засаленный муслин, неизбежно становится частью тебя, ей богу так, хотя такой девчонке как ты все прощается, даже если одна сиська больше другой.

Затем он стал разыгрывать пародию на знатока мальтийских вин:

— О, я точно могу сказать, что эта лоза со двора Гримы, а не Фенека, с северной стороны, оттуда, где обычно писает кот, страдающий диабетом. Не желаете ли отведать?

Сиберрасу он заявил, что мальтийский язык звучит так, как будто кого-то тошнит, и не удивительно, приятель. Он даже попытался изобразить это, что было неосмотрительно с его стороны. Поэту-лауреату он заявил, что тому следовало бы устроить для местных жителей и приезжих, если конечно найдутся желающие слушать, в чем он, черт побери, сомневается, публичное чтение Великих Непристойных Стихов вместо той чуши про обнюхивание девчачьих трусиков, которую он, наверняка, собирался бубнить.

Но тут он внезапно спал с лица. Все это заметили, но только Сиберрас отметил вслух:

— Да ты, что-то, позеленел, приятель! — воскликнул он. Он был не дурак, несмотря на свои сонеты и нежелание идти ко дну.

Присмиревший Джеффри молча встал и вышел из-за стола поспешно, но с достоинством.

— Ну, ты знаешь, куда идти, — сказал ему Овингтон вдогонку. — Затем, мне, хотя я не проронил не слова. — Ничего страшного, не беспокойтесь. Он — славный малый. Перетрудился, перевозбудился. Со всяким случается.

— Он нас ненавидит, — провозгласил Сиберрас, прожевывая кусок трески. — Мне это ясно. Он ненавидит Мальту и мальтийцев. Он считает, что мы — низшая раса, живущая на маленьком острове.

— Ну, насчет размеров острова он прав, — заметил Уигналл. — От этого факта никуда не денешься.

— Это не повод для презрения и ненависти. Наш остров — драгоценная жемчужина Средиземного моря.

— Прекрасно, замечательная цитата, — Уигналл доел свою порцию рыбы, затем внезапно обратился ко мне. — Когда же вы возвращаетесь домой?

Домой. Еще одно из этих проклятых берущих за душу слов. Пора тебе прекратить выходы в свет, подумал я про себя, с трудом сдерживая слезы. Пора старому хрену плакаться лишь в подушку. От жалости к самому себе.

— Сомневаюсь, что я вернусь когда-либо в Англию, — ответил я. — Разве только в гробу, прямо в крематорий. Хотя, возможно, я предпочту для этого Францию. Не знаю. Наверное, пора уж на что-то решиться.

— Вы прекрасно выглядите, — возразила мне Энн Овингтон, — кстати, о кремации. Как бы там наши свиные котлеты не сгорели.

Но тут пожилая служанка-мальтийка с усиками внесла блюдо с котлетами. Каждая котлета была украшена ломтиком ананаса. Энн находила это, наверное, бестактным.

— Чанки, а? — кивнул, улыбаясь мне Уигналл. — Не слыхал про такого.

— Похоже на каннибальское пиршество, — едва улыбнулся я.

Уигналл был в восторге. — Да, да, да. Это важно, ибо Великое Присутствие превращается на наших глазах в Великое Отсутствие. За исключением немногих, вроде меня. Это все потому, что наступает эра светского каннибализма.

Сиберрас смотрел, недоумевая, жуя котлету.

— Я имею в виду демографический взрыв и тому подобное. Скоро, наверное, на полках супермаркетов появятся консервы из человечины с этикеткой “Менш.”

Сиберрас, по-прежнему, недоумевал.

— Кошерно для всех желающих. Ничего ведь в книгах Левит и Второзаконие про это не сказано, не так ли? Можно назвать и “Манч”, или “Менч”. Но это звучит как “консервированные манчестерцы”. — Он явно демонстрировал талант играть словами, хотя и скрывал его раньше под маской благородства. — Или даже целый отдел мясных блюд с гарниром. С Энн Тропп за прилавком. Ну, как Сара Ли, — обратился он к Сиберрасу, который не мог понять, о чем речь.

Я заметил, что двое молодых людей ели только овощи. Не потому, что Уигналл отбил у них аппетит к мясу, а потому, что таков был их стиль жизни.

Сидевшая слева от меня Джейни вдруг спросила, обращаясь ко мне. — Вы — великий писатель, не так ли? Что вы пишете?

— Я не пишу более, ушел на покой по причине преклонных лет, как видите.

— Ну, а что вы раньше писали? — Ногти у нее были чистые, а глаза слегка косили, как у… Нет. Не сейчас.

— Романы, пьесы, рассказы. Некоторые из них экранизированы. Вам не доводилось видеть “Судорожную лихорадку” или “Черный дрозд”? или “Дуэт”, или “Терцет”? — Ничего из этого она не видела, да я и не обижался на нее за это. — А читать вы любите?

— Я люблю Германа Гессе[41].

— Боже праведный, — удивился я, — так вы не безнадежны. А я ведь был с ним знаком.

— Вы были с ним знакомы?! — у нее отвалилась челюсть, являя недожеваные овощи всеобщему обозрению. Она вытаращила глаза и закричала через весь стол: — Джонни, он знал лично Германа Гессе!

— Кто? — откликнулся Джонни, запивая овощи кока-колой из огромной бутыли.

— Вот он, мистер, э-э…

Я, конечно, не всякого могу приятно удивить, но многих: католиков — родством с потенциальным святым, молодежь — знакомством с сильно переоцененным немецким писателем. Ну и, разумеется, плодами собственного творчества — тех, кому оно интересно.

— Гессе велик, — провозгласил Джон Овингтон.

— Вы его читали по-немецки? — не без ехидства вопросил Уигналл.

— Он выше любого языка, — провозгласил Джон Овингтон.

— Ну, тут уж позвольте с вами не согласиться, — заметил Уигналл. — Никакой писатель не может быть выше языка. Писатель — это и есть язык. И у каждого писателя он свой. — Он произнес это с легкой дрожью в голосе, настолько он был в этом убежден.

— Главное — идеи, — возразил ему юноша. — Идеи важны, а не слова.

— Ну а какие идеи есть у Шекспира? Да у него, черт возьми, и идей-то никаких не было. — Голос его дрожал все заметнее.

— Наверное, поэтому мы его и не читаем, — ответил юноша, хлебнув из горла своей огромной бутыли.

— Ты его раньше называл ископаемым, милый, — улыбнулась его мать.

— Как и завещал покойный бард, — добавил отец:

Мой добрый друг, молю в слезах:
Не потревожь мой бедный прах.[42]

Он поглядел на всех нас в поисках одобрения, я едва улыбнулся ему в ответ. Сиберрас переводил пустой взгляд с одного лица на другое, с аппетитом уплетая котлету.

— Это все — мертвечина, — заявил юноша, передавая бутыль Джейни, но она, помахав лохмами, ее не взяла.

— Мертвая шекспириана, — улыбнулся отец. Уигналл возмущенно затряс брыльями щек, но я, чтобы удержать его от громких разгневанных тирад, тут же вмешался в разговор, из вежливости обратившись к Сиберрасу:

— Он был приятным и довольно несчастным стариком, когда я видел его в последний раз. С тех пор прошло, наверное, лет пятнадцать. Это было в Лозанне или в Женеве, точно не помню. Ему тогда было столько же лет, сколько мне сейчас. Его творчество ему опостылело. Он сомневался в том, насколько верными шагами была его эмиграция из Германии и увлечение псевдоориентализмом и абстрактными играми.

— Какими абстрактными играми? — спросила Джейни, а Джон в один голос с нею заявил: — Я уверен, что он не говорил “псевдо”.

— “Игра в бисер”, — ответил я, — за которую ему дали Нобеля. Да, он не сказал “псевдо”, он сказал “эрзац”.

— Этого не может быть, — заявил Сиберрас. Он, понятное дело, думал, что речь шла о Шекспире.

— Восток, восток, — нараспев произнес Уигналл, и я уж испугался, что он сейчас начнет декламировать стихи. Но он тут же вернулся к прозе.

— Вы полагаете, дети мои, что Запад уже выжат вами досуха.

— Это мы им выжаты досуха, — с довольной усмешкой ответил Джон.

— А что вы знаете о Востоке? — озлобленный его усмешкой выпалил я, чувствуя изжогу от кисло-сладкого вина и тошноту от безобразного поведения Джеффри, предвидя жалкое окончание собственного дня рождения. Тут я с запозданием вспомнил, что юный Овингтон родился в Куала-Лумпуре, и наверняка, его подружка Джейни…

— Я родилась в Нью-Дели, — с усмешкой сказала она.

— О, конечно, Восток они видели только глазами сахибов[43], — признал Овингтон. — Я забыл сказать, что отец Джейни — помощник верховного комиссара. Этот новый ориентализм не имеет никакого отношения к родству с чиновниками колониальной службы. Я полагаю, они отчасти правы, они разочаровались…

— О господи! — воскликнул Уигналл, — да кто же не разочаровался? Но причинами разочарования не являются ни система, ни культура, ни государство, ни даже частное лицо. Причиной разочарования является наша надежда. Это начинается еще в теплой материнской утробе с открытия того факта, что вне ее, во внешнем мире холодно. Но холод не виноват в том, что он холодный.

Я был почти уверен, что у него есть стихи про это. Даже наверное, все его творчество крутится вокруг этой темы. Во мне начал закипать гнев. Я уже готов был яростно выпалить, что мы сами предали свое прошлое, свою культуру, свою веру, и наверняка разрыдался бы при всех, но Сиберрас спас меня от позора. Оторвавшись от тарелки, он сказал очень спокойно:

— Вот что я вам скажу: нам всем следует искать желаемого там, где мы есть, а не где-то еще.

Я просто остолбенел от такого присутствия здравого смысла в смешном мальтийце, превратившемся в оракула. Я даже увидел в нем некий мощный символ, который непременно использовал бы, продолжай я писать. Вот он — живое воплощение средиземноморской культуры — финикиец, говорящий по-арабски, наследник греческой философии, римского стоицизма, исповедующий провинциальную веру на арамейском, построивший свою собственную империю. — Да, еще: мы не смеемся над чувством долга, родиной и верой наших предков.

О, эти три слова! Конечно, эмоциональное воздействие их смягчалось смешным средиземноморским акцентом, иначе слезы у меня закапали бы прямо в тарелку с застывшей подливкой.

И тут всех нас, кроме детей, которых спасти уже было нельзя, спас торт, который Энн Овингтон внесла самолично: торт был в форме раскрытой книги и украшен тремя свечами из уважения, я думаю, к моей старческой одышке. Сиберрас, весь сияющий, никакой одышкой не страдал. Дети запели “С днем рожденья вас!”, причем Джон аккомпанировал, стуча ножом по бутылке. Сияющий Сиберрас задул свечи и принялся нарезать торт.

— А где же наш друг? — спросил он. — Наверное, очухался уже?

— Я думаю, — сказал я, вставая, — мне пора…

— Предоставьте это мне, — опередил меня Овингтон. Уигналл все кивал и кивал, запихивая в рот крошки торта, улыбаясь, возможно, вспоминая праздник своего золотого детства в Хэмпстеде. Я снова сел и, желая доставить ему удовольствие, процитировал его стихи, прочитанные мною несколькими часами ранее:

И вдруг тебя увидел у креста,
Причастие приявшую в уста…

— Замолчите! — закричал он. — Замолчите, замолчите! Для вас эти строки ничего не значат, кроме… — глаза его наполнились слезами. — Ничего, ничего, все прошло. Извините меня.

Он шмыгнул носом и посмотрел на сострадательно улыбавшуюся, но неозадаченную хозяйку. Она привыкла развлекать многих писателей.

— Извините, — повторил он, обращаясь ко мне, — годы берут свое, — добавил он громко, обращаясь к детям, смущенно уписывающим торт. Он был младше меня на шестнадцать лет.

— Все оплевано, все.

И тут появился Джеффри в сопровождении Овингтона, все еще бледный, с мокрым от замытой блевотины пятном на пиджаке. Овингтон старался направить его в гостиную, предлагая кофе.

— Вообще-то, время, я понимаю. Но спасибо, не надо. Еще только рюмочку этого дерьмового местного виноградного сока, и все. — Он вернулся на место, покинутое им во время закуски.

— Разумно ли это? — с сомнением спросила его хозяйка.

— Или — или. Или окончательно успокоит желудок, или уж до конца его очистит, — ответил Джеффри, явно передразнивая меня. Он сам налил себе вина. — Ну, как тут мой хмурый мальчик поживает? — улыбнулся он Джону Овингтону, затем выпил.

— Прекрати, Джеффри, — сказал я устало. Вдруг я почувствовал зубную боль. Наверное, от торта, хотя я к нему почти и не притронулся. Ну и денек, чем дальше, тем хуже.

— Да, милый, конечно, милый. Я себя скверно вел, правда? — отозвался Джеффри. — А все это чертова дыра, этот говенный островишко. Ну, все равно, это же твой день рожденья, как-никак. — О, господи. — Мне следовало бы вести себя приличнее в день рождения Великого Старика, черт возьми.

Сиберрас был в шоке. — Вы ошибаетесь. Это — мой день рождения. Но похоже, вы вообще ничего не понимаете. У вас с головой не в порядке.

— Полагаешь, крыша съехала, — бросил Джеффри. — Думаешь, только у тебя одного, подонка, у одного во всем мире или даже на этом говенном острове день рожденья? Если бы ты хоть о чем-то имел представление, ты бы знал, черт возьми, у кого сегодня, действительно день рожденья! — Он поднял вновь наполненный бокал. — Многих счастливых лет, дорогой мэтр, и все прочее дерьмо. — Он осклабился мне в лицо. Сиберраса пришлось долго убеждать, что это была лишь скверная шутка.

— Скверная шутка, — сказал Уигналл собрату поэту, — но всего лишь, шутка. Это — ваш день рождения, — сказал он хлопая Сиберраса по плечу. — Правда ведь, Туми? Его и только его.

Я от много в жизни отрекался, но никогда еще не доводилось отрекаться от основного факта биографии.

— Уж точно не мой, — ответил я. И тут, слава богу, послышался звук подъезжающей машины.

VII

Мне бы следовало сразу лечь спать и впредь спать одному, но я имел глупость затеять долгое и опасное выяснение отношений с Джеффри. Он сидел в верхней гостиной за расстроенным клавесином, извлекая из него фальшивые аккорды, в то время как я пытался обратиться к нему в спокойном тоне, стараясь относиться к нему как к какому-нибудь заблудшему персонажу из моих собственных сочинений.

Однако, я был слишком возбужден и не мог присесть. Я шатался из угла в угол по накрытому медвежьей шкурой мраморному полу гостиной, держа в дрожащей руке стакан разбавленного виски.

— Ты ведь это нарочно устроил, верно? Очень удачная попытка выставить меня всем на посмешище. Я только хочу знать, за что мне такое. Но я, кажется, догадываюсь за что. Это — наказание мне за то, что я тебя увез из Танжера. Что кстати, было сделано ради твоей безопасности. Но уж коли речь зашла об этом, ты напрасно думаешь, что опасность для тебя миновала. Но я, все равно, заслужил наказание.

— О, дьявольщина! — выпалил он, подобрав аккорд из оперы-буфф. На глазах у него снова красовались зеркальные очки, хотя в гостиной царил полумрак. Похоже, желудок его успокоился и язык больше не заплетался.

— Прекрати это. Прекрати эту идиотскую какофонию.

Он выдал еще одно фальшивое фортиссимо и встал. Прошаркав к кожаному дивану, и, перед тем, как рухнуть на него, сказал:

— Ну, немножко переборщил. — Он лежал на диване, хмуро уставившись на потушенную люстру. — Общая атмосфера была мне не по душе. Враждебная. И это мудацкий поэт. Испоганил тебе день рожденья. Ведь это же в твою честь устраивалось. Вот я и вышел из себя.

— Ну, очевидно, дальше так продолжаться не может. Я просто не могу этого допустить.

— Имеешь в виду, что хочешь дожить остаток дней мирно, спокойненько, удовлетворенный тем, чего достиг и все такое прочее… дерьмо. Что бы все было честь по чести, достойненько. То есть, мне пора убираться.

— Тебе же здесь не нравится, — резонно заметил я. — И я не собираюсь более идти тебе навстречу. С меня довольно сегодняшнего.

— Это ты мне говоришь, что с тебя довольно сегодняшнего, черт возьми? То есть, я должен убираться.

— Не то, чтоб я хотел от тебя избавиться, надеюсь, ты это понимаешь. Но тут уже речь идет о…, о самосохранении.

— Очень вы стали холодны, сэр, и несмотря на все прошлые горячие клятвы. Да-да-да. Значит, убираться. Собрать свои жалкие пожитки и — пока. Сперва, наверное, в Лондон, а там уж видно будет: либо к Перси на Багамы, либо к этому гундосому эпилептику в Лозанну. Так-так-так. Мне ведь деньги понадобятся.

— Жалованье за три месяца. По-моему, разумно и справедливо.

— Да, — тихо ответил он, снял очки и холодно оглядел меня, — разумный и справедливый ублюдок, вот ты кто. Ну, теперь мой черед быть разумным и справедливым. Десять тысяч фунтов — вот сколько мне требуется, милый.

— Ты шутишь.

— Ничуть не бывало. Между прочим, ты ведь предвидел это. Ты же сам все это описал в своем идиотском сентиментальном говенном романе “Дела человеческие”, что за претенциозное заглавие, черт возьми. Там ведь у тебя выведен справедливый и разумный стареющий ублюдок-писатель, кавалер ордена “За заслуги” и нобелевский лауреат, чьи записки попадают к его лучшему другу и тот находит письма, которые можно использовать в целях шантажа. А дальше идет вся эта пустая болтовня про то, что мертвому все равно, что совершенно наплевать теперь, что о нем будут писать, так что, пошли все в задницу, можно публиковать. Затем он воображает себя великим писателем, которому не хочется войти в историю в качестве негодяя, и тогда он дает торжественное письменное обещание не писать никаких, ха-ха, биографических заметок после смерти своего друга. И самое пикантное во всем этом то, что писатель-то понимает, что захоти его дружок выволочить все это грязное белье на всеобщее обозрение после его смерти, ничто и никто его не остановит. Но по крайней мере, он сойдет в могилу в Вестминстерском аббатстве[44], утешаясь мыслью, что это было бы бесчестно.

Содержимое моего стакана выплеснулось. Я присел на краешек кресла и попытался допить остаток, но не смог. Я видел как Джеффри ухмылялся ленивой улыбкой гангстера из фильма, глядя как мои зубы стучат о край стакана. Я медленно и с трудом поставил стакан на столик.

— Ублюдок, — сдавленным голосом произнес я, — ублюдок, ублюдок.

— Ублюдок, читавший твои книги, — заметил он. — Старомодная ханжеская чушь, черт побери ее. Времена изменились, мой милый. Теперь все принято говорить прямо в лоб, а не прибегать к элегантным парафразам, как вы изволите выражаться. Все, все про грязного старикашку, у которого больше не стоит, и он поэтому поводу слезами исходит. И гундосящего: “Милый мальчик, это такое наслаждение”. Это ведь — ты, ты и никто иной, справедливый и разумный… ублюдок.

— Вон отсюда, — сказал я, вставая. — Вон отсюда сейчас же. Пока я тебя не вышвырнул.

— Ты? Меня? А где же твоя гребаная армия?

— Я приказываю тебе, Джеффри: убирайся. Можешь переночевать в гостинице и прислать счет сюда. Вещи свои заберешь завтра. Меня дома не будет. Чек будет лежать на столе в прихожей. Жалование за три месяца и на билет до Лондона. А сейчас — вон. — Мне пришлось снова сесть.

— Десять тысяч монет здесь и сейчас — и ноги моей здесь не будет. Не ты ли написал эту дерьмовую пьеску “Скатертью дорожка”, или это был этот чертов прохвост Беверли? Впрочем, неважно. — Он сморщился и болезненно рыгнул. — Господи, эта проклятая бурда, квасцы с кошачьей мочой. Вонючие ублюдки.

— Вон из моего дома.

— Я ведь уже кое-что написал, дорогой. Ты ведь сам говорил, что я умею, когда стараюсь. Про это дело в Рабате особенно хорошо вышло — ну помнишь, когда этот рябой мальчишка Махмуд буквально обосрал тебя.

— Вон отсюда, вон, — я не выдержал и захныкал. — И это после всего, что я для тебя сделал — верил в тебя, верил…

— О, опять это — вера, долг и прочее пропахшее нафталином дерьмо. Ха-ха-ха. Пустые слезы. Ну, поплачь, поплачь — за Англию, за родину, за долг, за Христа на гребаном кресте. У-уууууу.

— Вон из моего дома, — я снова поднялся, руками ища, на что бы опереться. Он по-прежнему лежал на диване с любопытством разглядывая мою трясущуюся жалкую сморщенную фигуру. — Полицейский участок находится напротив. Я могу позвонить им, чтобы они вышвырнули тебя вон.

— Я ведь буду орать, милый. Я им скажу, что ты пытался меня трахнуть. Здесь ведь за это, по-моему, смертная казнь полагается.

Мне уже было не до того, чтобы выяснять его истинные намерения. Я был слишком разгневан и чувствовал, что вот-вот свалюсь.

— Ты моей смерти хочешь, — задыхаясь произнес я. — Именно. Так тебе проще.

— Очень ловко — умереть в собственный день рожденья. Прямо, как Шекспир, если это правда. А потом этот мальтийский ублюдок сможет про это написать сонет. Про щедрого человека, отдавшего ему свой день рожденья вместе с тортом.

— Перестань. Не могу.

— Возьми себя в руки, милый. У тебя даже вон губы посинели. — И затем, нарочито отвратительно пародируя мою манеру диктовки, — Джеффри спокойно лежал на диване в то время как у его пожилого друга на глазах развивались симптомы а-ах, сердечного, а-а-ах приступа.

Затем, на безупречном кокни. — У ва-аас гу-ууубы посинеее… — Затем, вставая, уже и вправду, встревоженно. — О боже, нет.

— Дай мне… не могу… это… — Отвратительная тошнота присоединилась к зубной боли, а затем страшная боль пронзила левую руку от ключицы до запястья, правая же рука ничего не чувствовала. Я опустился на ковер почти как на сцене, но сознания не потерял.

— Ничего милый, потерпи, белые таблетки, я знаю, — он побежал в спальню, затем в ванную, я слышал, как звякнула дверца аптечки. Тут я потерял сознание. Казалось, я пришел в себя тут же, но когда это случилось, я уже лежал в постели одетый в пижаму, а доктор Борг, или Грима? не тот, так другой — проверял мой пульс. Джеффри стоял рядом и мило мне улыбался. Доктор Борг или Грима тоже был в пижаме, но поверх нее был накинут запачканный яичным желтком домашний халат. Он был сильно небрит и курил сигарету. Однажды в Андалусии я видел небритого священника с сигаретой во время погребальной церемонии. Это выглядело как-то несерьезно. Он выпустил из рук мое запястье и опустил руку с часами, затем сказал:

— Никаких волнений. Восемьдесят один — почтенный возраст, но моему отцу девяносто пять. Я ему тоже советую избегать волнений, но телепередачи иногда его возбуждают. Итальянские, не мальтийские. Молоденькие дикторши его возбуждают. Я ему даю простые успокоительные, — сказал он, гася сигарету — знак того, что осмотр окончен.

— Он был очень возбужден, — сказал Джеффри, — прямо скажем, буквально, вне себя. Но я уж постараюсь, чтобы больше такого не было.

— Да, и в другой раз, пожалуйста, звоните мне по телефону. Вы всю семью разбудили стуком.

— Я не могу позвонить, — с угрожающей любезностью произнес Джеффри, — у нас нет телефона. У вас тут длинная очередь на то, чтобы провели телефон. Говорят, нужно ждать не менее полутора лет. Днем, если мне надо позвонить, я иду в лавку на углу, они разрешают пользоваться их телефоном. Но когда лавка закрыта, мне неоткуда позвонить. Поэтому я и не позвонил.

— Ну, есть же полицейский участок.

— Да, — ответил Джеффри, — но там такие мерзкие типы.

Я почувствовал, что не могу говорить.

— Ну, что тут поделаешь, — сказал доктор, — это — Мальта.

— Это вы мне, черт подери, говорите, что это, черт подери, Мальта?!

Я вновь обрел дар речи.

— Пожалуйста, Джеффри, не надо.

— Никаких волнений, — сказал доктор.

— Я присмотрю за ним, — ответил Джеффри.

VIII

Обещания присмотреть за мной он так и не выполнил, хотя и я не сдержал данного самому себе обещания отныне спать одному. Я, если уж на то пошло, вообще почти не спал в ту ночь. Вернее, уснул и через час проснулся странно посвежевшим и, как бы, от всего очистившимся; мальтийская ночь также не способствовала сну. Жужжали и щелкали вентиляторы, били почти в унисон часы на городских и сельских башнях всего острова каждые четвертьчаса. Получилось, что не Джеффри присматривал за мной, а я за ним. Он неровно храпел, повернувшись ко мне жирной спиной, периодически дыхание его прерывалось, и он судорожно вздрагивал во сне, сотрясая кровать. Потом он задышал ровнее и вдруг пробормотал что-то во сне по-латыни. Что-то вроде “Solitam… Minotauro… pro caris corpus…”[45] Я осторожно и удивленно прислушивался к его бормотанию, ибо предполагал, что он учился в какой-нибудь захудалой школе, где вместо классических языков преподают элементарную антропологическую лингвистику.

Я достал сигарету из серебряной коробки (подарок султана Келантана[46]), стоявшей на ночном столике и сиявшей в лунном свете, и прикурил от зажигалки, подарка Али, крайне удивившись тому, что она лежала рядом. Мне казалось, что я ее оставил у себя в кабинете, внизу. Яркое пламя потревожило спящего Джеффри, он замахал руками во сне и перевернулся на другой бок лицом ко мне. После короткой паузы он снова захрапел, обдав меня жутким смрадом своего дыхания; от него несло даже не блевотиной или винным перегаром, а какой-то гнилью с примесью ржавчины. Этот запах скорее озадачил, чем ужаснул меня; он мне даже что-то смутно напомнил. В лунном свете близость его покрытого испариной голого тела была невыносима. При первом пробуждении я почувствовал легкий голод, который теперь усилился. Я встал, чувствуя себя уверенно на ногах, нашарил шлепанцы и халат. Кровать теперь была полностью во владении Джеффри. Я не чувствовал в себе горечи или ненависти к нему, хотя и полагалось бы чувствовать нечто подобное, даже несмотря на то, что в последний момент он и выполнил свой долг, возможно, из страха.

Я испытывал лишь некоторую жалость, какую невольно ощущаешь при виде спящего, чувствуя его беззащитность. Никому не хочется видеть во сне кошмары, никому не хочется видеть себя злодеем. Никто не желает быть своевольным. Если это и звучит противоречиво, то лишь потому, что человеческому языку свойственна противоречивость. Я подумал про себя, что было, наверное, самообманом, что я знаю мир и научился терпимости. Что пора бы уж перестать всерьез относиться к человеческим страстям, в том числе — и к своим собственным. Но, кажется, я говорил примерно тоже самое публично, когда мне было только сорок пять. Дайте нам мира, неважно когда. Из чего следовало, что Джеффри пора убираться вон. Но я не чувствовал никакого мира в душе от недостатка милосердия и от осознания того, что сам я, в конце концов, не более, чем дрожащий зануда, лицемер, ханжа, типичное порождение своего мерзкого века, что я смешон со своею старческой чувствительностью, что, короче говоря, Джеффри был прав, когда выпалил все это прямым и грубым образом. Пусть спит, пусть все спят.

Я спустился вниз и оказался в огромной кухне, где слабо веяло пряностями. Комната Али находилась сразу за нею; он, как и его предки-бедуины, спал очень чутко. Стараясь не шуметь, я вскипятил воду, соорудил себе сэндвич из остатков вчерашней курицы и заварил чай. Затем я тихонько унес поднос с чаем и сэндвичем к себе в кабинет, потушив за собой свет, нашарив в лунном свете ножной выключатель на полу. Скорее из любопытства, чем из срочности, а также из-за какого-то неясного беспокойства мне вдруг захотелось вновь прочесть мой давний рассказ о чуде, совершенном священником. Жуя на ходу, я принялся разыскивать трехтомник моего избранного, подарочное издание в красивом кожаном переплете, присланное мне моим американским издателем лет десять тому назад в подарок к Рождеству. Я помнил, что искомый рассказ был во втором томе, поскольку в первом томе были только истории случившиеся в Европе, в третьем — плоды моих путешествий по Востоку, а во втором — по Америке. Событие, описанное в рассказе, произошло в Чикаго в двадцатые годы, это я помнил, но вот заглавие рассказа напрочь забыл. Наконец, я его отыскал, назывался он “Наложение рук”, а стиль его показался мне сейчас даже более неряшливым, чем ранее. Написано второпях для давно умершего ежемесячного иллюстрированного журнала за тысячу долларов гонорара. Я, стыдясь, перечитывал его, жуя сэндвич и запивая чаем, пытаясь выудить из этого жалкого подобия писательского профессионализма какие-то правдивые ноты.

Безликим и безымянным рассказчиком (я заранее прошу прощения у тех, кто читал этот рассказ) там был британский журналист, приехавший в Чикаго, чтобы написать очерк о преподобном Элмере Уильямсе, издателе журнала “Молния”, чьей целью была публикация материалов о гангстеризме и политической коррупции. В фойе гостиницы “Палмер Хаус” он возобновляет знакомство со священником отцом Сальваджани, с которым он впервые встретился десятью годами ранее на итальянском фронте первой мировой войны, когда священник служил армейским капелланом, а журналист — водителем санитарной машины. Священник, невзрачный толстенький низкорослый человек, от которого разит чесноком и который говорит по-английски со смешным акцентом, очень расстроен. Он приехал из Италии навестить брата, который сейчас лежит в больнице в отдельной палате и находится при смерти от множественных переломов черепа и ран живота, нанесенных ледорубом. Рассказчик тут же соображает, что брат, Эд Сальваджани — известный гангстер, и чуя, что появился материал для красочного рассказа, сопровождает священника в больницу. Отец Сальваджани совершает соборование умирающего брата, и видя, что тот вот-вот умрет, безутешно рыдает. Затем, проходя по больничному коридору, он слышит душераздирающий крик ребенка, умирающего от туберкулезного менингита в общей палате. Врачи качают головами: ничем помочь невозможно. Но отец Сальваджани возлагает на ребенка руки и молится. Крик постепенно ослабевает, затем вовсе стихает, больной погружается в глубокий сон. К удивлению врачей состояние ребенка начинает улучшаться с каждым днем, пока священник приходит оплакивать своего умирающего брата. Брат умирает, а ребенок выздоравливает. Верующие из числа больничного персонала не сомневаются в том, что случилось чудо. Но отец Сальваджани на своем смешном английском говорит о страшной неисповедимости Божьей воли. Почему Он ничего не смог сделать для брата, которого он любил, и, в тоже время, стал источником милости для совершенно чужого ему человека? Возможно, Господь хочет сделать из этого ребенка, когда тот вырастет, сосуд искупления в каких-то ему одному известных целях, и вот он избрал ничтожнейшего из своих служителей для того, чтобы победить природу и совершить то, что случилось. Эти мысли он высказывает вслух во время пышных похорон брата, среди моря цветов и толпы небритых оплакивателей. Рассказчик считает все эти рассуждения пустыми. Жизнь загадочна, а бога, скорее всего, нет.

Я вставил сигарету в мундштук и прикурил от зажигалки Али, которую я принес с собой в кармане халата. Почти на всех столах в доме стояли ящики с сигаретами и пепельницы Ронсона, королевы Анны или ониксовые. Али должен быть польщен. Я думал о рассказе и никак не мог припомнить и собрать воедино все факты, на основе которых он был написан. Точно помню, что журнал “Молния” и его издатель преподобный Элмер Уильямс существовали. Отец Сальваджани был, на самом деле, монсиньор Кампанати, в те времена — странствующий председатель Общества — как же оно называлось? по распространению веры? Его старший брат Раффаэле был, в самом деле, жертвой гангстеров, но сам он гангстером не был, а был он громким и досаждающим всем адвокатом человеческого достоинства и борцом с коррумпированными политиками. Я сам, действительно, был в Чикаго и останавливался в “Палмер Хаус”[47], но вовсе не затем, чтобы писать про благородных борцов с жестокими рэкетирами. Насколько я помню, я туда приехал для того, чтобы полюбоваться картинами Мане, Моне и Ренуара в частной коллекции чикагской гранд-дамы Поттер Палмер[48]. Собирался ли я писать об этой коллекции? Или хотел что-то купить из нее? Или, наоборот, что-то продать? Не помню, совсем позабыл. До сих пор ясно вижу лицо агонирующего Раффаэле, которым я, с некоторыми оговорками, восхищался, но которому до меня не было никакого дела. Это было следствием моего гомосексуализма, который он, как и всякий порядочный католик, считал добровольно избранным скотским грехопадением. Карло никогда не был столь суров. Он никогда не имел случая видеть мой гомосексуализм в действии, что ли; а распускаемые обо мне слухи его не интересовали. Грехов, имеющих отношение к либидо, за ним числилось два, сугубо гетеросексуального рода. Он считал, что мужчины испытывают влечение к мальчикам или друг к другу только по причине отсутствия женского общества. Ну, в редких случаях потому, что в них вселились бесы мужеложства, которых надлежит изгнать. А тех, кто избрал для себя поприще высокого служения, охраняет благодать Божья, наподобие хины. Потому что таково царство его.

Семейство Кампанати отличалось образцовой нравственностью за исключением младшего брата Доменико, женившегося на моей сестре. Единственная дочь Луиджа стала очень строгой настоятельницей монастыря.

Что же это была за больница? Действительно ли чудо, если это было чудом, было столь впечатляющим? Действительно ли болезнь, упомянутая в рассказе, имела место? А может быть болезнь была не столь смертельна и могла отступить благодаря присутствию сильной доброй воли в сочетании с не столь сильной волей самого больного? Разумеется, мне нет нужды ломать голову над решением этих загадок; в конце концов, я не обязан помогать превращению Карло Кампанати, хорошего, но довольно жадного человека, в святого. Но все же, эта неуемная жажда поиска истины. При слове “истина” у меня не наворачивались слезы, как при словах “вера”, “долг” или, иногда, “родина”, но человек, посвятивший себя служению языку должен всегда служить и истине и хотя, мое служение языку давно кончилось, служение истине — вне времени. Но сейчас меня интересовала не та глубокая истина, что принадлежит Богу, которой литература служит лучше всего, сочиняя небылицы, а более поверхностная правда фактов. Что же тогда произошло в Чикаго? В этом я не был уверен.

Были же записи в истории болезни. Были свидетели. Их можно разыскать и расспросить, хотя это было бы непросто. Но главный вопрос, по-прежнему остававшийся для меня не решенным, был в том, насколько точно я могу ручаться за подлинное знание фактов собственного прошлого и не было ли в этом знании попытки художественно приукрасить факты, иными словами, не было ли искусной фальсификации? На мою память нельзя было полагаться по двум причинам: я был стариком и я был писателем. Писателям свойственно с годами переносить способность к вымыслам из профессиональной деятельности на другие стороны жизни. Куда проще, куда приятнее составлять биографию из анекдотических сплетен и болтовни за стойкой бара, перемешать события во времени, присочинить кульминацию и развязку, тут прибавить, там убавить, подыграть вкусу читателя, чем просто перечислять реальные факты. Эрнест Хемингуэй, я хорошо это помнил (хотя, что значит — хорошо?), докатился до того, что даже когда уже совсем перестал писать, оставался в плену собственных выдумок. Он мне рассказывал, что спал с красавицей-шпионкой Матой Хари, и что она была в постели хороша, правда бедра у нее были несколько тяжелые: ему тогда ведь было только чуть за пятьдесят, всего на несколько лет моложе меня. Я знал, да и любые документы это подтвердят, что в то время, когда Мату Хари казнили, Хемингуэя еще не было в Европе.

Я, правда, имел привычку хранить определенного рода записи, особенно в первые двадцать лет писательской карьеры. Маленькая записная книжка в жилетном кармане выдает настоящего писателя, как говаривал Сэмюэл Батлер[49]. Ну и я, как полагается, записывал разные словечки, сюжетные замыслы, описания листьев, пушка на женских руках, собачьего дерьма, игры света на бутылках джина, сленг, технические термины, голые факты, относящиеся к разным временам и местам (чтобы лучше запечатлеть какое-то необычайное прозрение, выражаясь словами Джима Джойса[50]); эти записные книжки сохранились, но не у меня. Записные книжки Кеннета Маршала Туми хранились в архивах одного американского университета и должны были быть опубликованы после моей смерти, наверное с подробными научными комментариями. Я не возражал против того, чтобы хлам, хранившийся в моих мозгах, стал достоянием общественности, но только после того, как эти мозги перестанут мне принадлежать и станут просто пищей для червей; а до того — извините, но моя частная жизнь для публики закрыта. Что же это был за университет? Я ведь с ними переписывался, они мне даже несколько тысяч долларов заплатили за какое-то сомнительное сокровище, но все бумаги были в полном беспорядке из-за поспешного отъезда из Танжера и из-за этого бездельника Джеффри. Я не хотел провоцировать очередной сердечный приступ напоминанием ему об обещании, неохотно данном накануне, хотя следовало бы напомнить. Когда? Вчера? Я разве обещал? Джеффри жил только сегодняшним днем, стараясь не перетруждать свою память. Хотя нет, не совсем так: он помнил куда лучше меня то, ему нужно было запомнить про меня. При воспоминании о том, что именно он решил запомнить про меня, меня охватила дрожь.

Лучше всего будет, если Карло обретет святость с помощью иных чудес, лучше засвидетельствованных. Но слова “вера” и “долг” никак не хотели уходить из какого-то уголка моего сознания. Святой Григорий, вознесшийся отчасти благодаря свидетельству К. М. Туми, кавалера ордена “Почета”, молись за нас. Молись за меня, лицемера, развратника, расточителя семени в бесплодных объятиях. Значит, не только вера (какая уж там вера, давно уж выброшена на свалку, но теперь, вследствие полного и окончательного бесплодия, подумывающая о возвращении). Не только долг (слуга покорный, перечитай последнее предложение). Значит — страх, да, страх.

Я знал, что меня ждет в оффисе Джеффри. Отвратительный беспорядок разваливающихся папок, гора неразобранных писем, связки писем, книг, журналов, вырезок, статей с серьезными заголовками — “К. М. Туми и синдром Танатоса”, “К. М. Туми и изобразительная неумелость”, опрокинутые ящики для папок, пустые бутылки, затоптанные окурки, стол заваленный порнографическими журналами для гомосексуалистов с фотографиями жеманно улыбающихся мальчиков и откровенными сценами педикации, липкий стул, запачканный семенем. Несмотря на это я несколько раз глубоко вздохнул, затем выпил немного виски “Певерил пик”, разбавив его водой из умывальника. Затем неслышно вышел в коридор, миновал бар и вошел в оффис Джеффри. Щелкнув выключателем, я увидел невообразимый хаос. Я ожидал того, что ужаснусь при виде его, но не думал, что настолько.

IX

Письмо в кармане моего халата буквально жгло мне бок. Но я довольно успешно сохранял внешнее спокойствие. Письмо, можно сказать, сработало как зажигание, и сейчас мой мозг работал как машина. Казалось мне, что я все обдумал и выработал четкий план. Али поднялся с рассветом и застал меня сидящим в кухне за чашкой чая. Он, как всегда помня о том, что я предпочитаю полную тишину по утрам, молча кивком приветствовал меня. Зная о моей бессоннице, он не удивился, увидев меня на ногах в столь ранний час.

Он кивал и кивал, а я налил кофе в другую чашку, положил в нее много сахара, наполнил стакан апельсиновым соком из холодильника, затем поставил кофе и сок на поднос. Это предназначалось для пробуждения Джеффри. Взяв поднос, я вышел из кухни, и сохраняя удивительное спокойствие, пошел наверх в спальню.

Джеффри спал поперек кровати, свесив голову через край, как будто пил из лужи. Я поставил поднос и стал трясти его. Он издавал мерзкие звуки и, наконец, проснулся, тупо моргая, глядя в пол, как будто не понимая, где он.

Затем он с трудом перевернулся на спину, раскинув руки, кряхтел, кашлял, моргал, потом, почти не глядя, взял у меня из рук стакан с соком. Он осушил его залпом, чмокая губами, рыгая, содрогаясь, затем глубоко вздохнул и протянул мне пустой стакан. Тогда я дал ему кофе. Он почти проснулся.

Он пригубил кофе, пробормотал: “кошачья моча”, но явно не имея в виду кофе. — Во рту как табун ночевал, черт побери. Чертовски мило с твоей стороны.

Я молчал. — А больше нет? — спросил он и поглядел, моргая, на поднос, надеясь обнаружить на нем кофейник. Я дал ему сигарету и чиркнул зажигалкой Али. Он долго и мерзко кашлял, наконец, изрек: “Лучше. Гораздо”. Потом снова лег и курил, выкатив на меня грязные белки глаз. — Чем обязан такой, можно сказать, чести?

Я прочистил горло и произнес первые за это утро слова. — Вчера вечером ты просил у меня десять тысяч фунтов.

— Я? Просил? Правда, что ли? Нашло на меня к ночи, как говорится. — Потом. — Ах, да, вчера вечером, о господи. Помнится, я себя плохо вел вчера. А все этот чертов мальтийский виноградный джем с уксусом. — Он напряг память. — Да, в самом деле.

Он изучающе оглядел меня; я присел на край кровати. — А ты молодцом, милый. Похоже, вчерашний взрыв пошел тебе на пользу. Надо повторить. Так что там про десять тысяч фунтов?

— Джеффри, — сказал я ему, — слушай меня внимательно и не перебивай, пока я закончу. Во-первых, будет тебе десять тысяч фунтов.

— Иисусе-вельзевуле, ты это серьезно?..

— Я сказал: не перебивай, разве нет? Слушай, слушай внимательно.

— Весь внимание, сэр.

— В ранний час я заглянул в твой оффис, в котором, должен признаться, так и царит мерзость запустения и полный хаос. По чистой случайности я обнаружил на полу это письмо с затоптанным тобою окурком на нем.

Я извлек из кармана грязный конверт и вынул из него письмо.

— Это от Эверарда Хантли, из Рабата.

— Это дерьмо.

— Джеффри, будь любезен. Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит сохранять спокойный тон. Я не буду зачитывать тебе все письмо, которое адресовано мне, но целиком касается тебя. Я тебе просто изложу суть его. А суть его в том, что некто по имени Абдулбакар обратился в британское консульство будучи в сильном расстройстве, даже в слезах. Речь идет о смерти его сына Махмуда.

Джеффри страшно побледнел и прошептал “о господи”.

— Да, Джеффри, травмы нанесенные в ходе того, что ты называл игрой, оказались смертельными. Это письмо, должен тебе заметить, было отправлено месяц тому назад, и я понятия не имею о том, что произошло за это время. Тем не менее. Расстройство Абдулбакара быстро сменилось гневом и требованиями правосудия. Он ожидает правосудия от представителей консульства ее величества. Однако, сперва он принялся сам разыскивать тебя в Танжере, нашел, наконец, наш дом, который мы покинули и где теперь живет странствующий художник Уизерс.

— О боже, продолжай.

— Все это было пока еще бедный мальчик Махмуд был жив и лежал в больнице, была надежда, что он поправится после операции.

— Господи, какой еще операции? Ах, да, боже…

— Абдулбакару твоя фамилия известна лишь приблизительно. Моя же фамилия легко перекладывается на арабский. Писатель Туми уехал, — сообщил ему Уизерс. Абдулбакару не составит труда навести справки о его местонахождении, хотя Хантли, что очень мило с его стороны, ему об этом не сообщил. Хантли пишет, что тебе, Джеффри, грозит серьезная опасность.

— Почему, только мне, черт возьми?! Я был не один. Ты ведь сам, старый ханжа, пытался попробовать этого рябого мальчишку Махмуда.

— Абдулбакар, между прочим, не очень надеется на правосудие законных властей, которым он не верит, что неудивительно при его-то прошлом.

— Сутенер проклятый. Торгующий собственным сыном, ублюдок.

— Гораздо более вероятно, полагает Хантли, ожидать от него самосудной расправы или, хотя бы попытки таковой. Разумеется, не имея средств поехать на Мальту, где ему ничего не стоит разыскать дом Туми, он в отчаянии может обратиться в полицию. Обвинение в убийстве, даже непредумышленном, тебе, скорее всего, не грозит, но нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть в большинстве стран карается очень сурово. И точно подлежит экстрадиции. Ты все понял?

— Да, да, надо мне делать ноги.

— Я бы на твоем месте помылся, побрился, оделся и сложил вещички. До свидания, Джеффри. Наконец-то, ты покинешь столь ненавистное тебе место. Самолет в Лондон вылетает в полдень. Если повезет, ты на него можешь успеть. Сначала тебе необходимо будет зайти в туристическое агенство Слимы на Хай-Стрит. Я выпишу тебе чек в мальтийских фунтах. Другой чек ты получишь в Лондоне в Национальном банке Вестминстера, Стэнхоп Гейт. Этого тебе хватит на некоторое время в Лондоне, а потом тебе придется слетать в Соединенные Штаты. Чек покроет расходы на обратный билет, разумеется, туристического класса, из Чикаго с пересадкой в Нью-Йорке. Надеюсь, ты все это запомнишь.

— Чикаго? Чик… — Да на кой черт мне ехать в Чикаго? Ты говоришь, обратный билет. Куда я должен вернуться? Сюда? Чтобы этот Абдул-б…бакар меня тут прикончил?!

— Ты должен сделать одно важное дело для меня в Штатах. В Нью-Йорке в Кэмикл бэнк тебя будет ждать еще один чек на пять тысяч долларов. Возможно, что тебе придется попутешествовать, все зависит от того, что ты нароешь в Чикаго. Что касается обратного билета, имеется в виду возвращение в Лондон. В Лондоне ты дашь подробный отчет мне лично; Уигналл спрашивал меня, когда я вернусь домой, я тогда не думал, что это случится в столь скором времени и, если я увижу, что ты добросовестно выполнил задание, тогда получишь последний чек. На десять тысяч фунтов, как ты изволил пожелать вчера вечером.

Джеффри докуривал вторую сигарету и выглядел собранно, даже слегка улыбался. — Какое великодушие, какое достоинство, какая колоссальная смена настроения! — Он потушил сигарету о полированный ночной столик.

— У меня достаточно денег, Джеффри. Тебе ведь точно известно, сколько у меня на британском счету. Я обнаружил отчет из него среди твоих порнографических журналов. Я понимаю, развлекался. Но у меня имеются и другие счета, о которых тебе неизвестно. Хотя, я полагаю, даже при моих средствах, десять тысяч — это достаточно щедро. Но тебе придется немного поработать за них. Работа не тяжелая, но для меня важная.

— Что за работа, милый?

— Я тебе расскажу за завтраком. Это имеет некоторое отношение к вчерашнему визиту архиепископа.

— О, черт побери. Очень хорошо, сэр. Я встаю. — Он встал, голый, безволосый, жирный, ленивый. Слишком легкая была у него жизнь.

X

Зубная боль, начавшаяся за ужином у Овингтонов, стала нестерпимой. Десна над больным зубом припухла и болела. Зуб шатался. Наверняка, абсцесс. Коньяк и гвоздичный экстракт, купленный Али в ближайшей аптеке, принадлежавшей Гриме или Боргу, немного притупили боль. В моем возрасте, я думаю, даже зубная боль является роскошью. Мой отец был дантистом-хирургом. Он нам, своим детям, постоянно читал лекции о важности ухода за зубами и сохранения их здоровыми; в других семях иные отцы схожим манером учат детей вести себя осмотрительно в тех случаях, когда нельзя сохранить нравственность. Хоть я никогда особого внимания своим зубам не уделял, но (в мои то годы!) у меня еще было двадцать шесть собственных зубов, пожелтевших, но все еще острых и крепких, не считая вот этого взбунтовавшегося премоляра. Я и его надеялся сохранить, но идти к незнакомому дантисту в Валетте или Биркиркаре, у которого приемная, наверняка, полна местного своеобразно пахнущего народу, мне не хотелось. Мне нужен был мой личный дантист доктор Пез, чей кабинет находился в Риме на Пьяцца Болонья. Пез — сардинская фамилия, которая более подходит подиатристу[51], чем дантисту. Богатые джентльмены моего возраста обычно следили за всем, что касается здоровья, удобств и повседневных нужд со столь же религиозной строгостью, с какой они оценивали чужие навыки и качества. Расстояние значения не имеет. Зубы лечим в Риме, шелковые рубашки покупаем в Куала-Лумпуре, изделия из кожи — во Флоренции, чай — на Минсинг-Лейн в лондонском Сити. Придется ехать в Рим, одному, без сопровождения.

И боль, и перспектива путешествия с целью избавиться от нее пришли очень вовремя. После отъезда Джеффри я почувствовал себя одиноким, и даже его выходки в аэропорту, последний, так сказать, бенефис, не смогли остудить горечи расставания. Али и я проводили его в аэропорт задолго до вылета, что было ошибкой. Сперва он ввязался в перепалку с полицией, когда ему собирались поставить в паспорте печать об отбытии; он стал орать, что он не желает, чтобы какой-то гребаный мальтиец хватал грязными лапами его паспорт; и неужели они его засадят в каталажку, если он откажется ставить печать? Ему это сошло с рук, его пропустили без печати в паспорте, но затем, уже в баре он принялся, перелистывая паспорт и глядя на разного рода визы в нем, во всеуслышанье пересказывать нам наиболее скандальные случаи из своей жизни.

— Это вот, Нью-Йорк, милый, там этот твой засранец издатель пытался удержать меня от похода на фистинг, говорил, что это опасно, даже смертельно, мудак. Та-ак, а это вот Торонто, там мы с тобой, милый, помнится имели одного очаровательного краснокожего мальчика, полуиндейца-полуфранцуза без малейшей примеси англосаксонской крови.

Он пил неразбавленный “Перно” и вскоре стал в дымину пьян.

— А один тип из “Вашингтон пост” рассказывал, как он трахался с призраком. И в момент наступления оргазма бледная эктоплазма вдруг завизжала: “Кончаю, кончаю, еще чуть-чуть…”.

Вскоре никого, кроме нас, в баре не осталось.

— Это ведь твой самолет, Джеффри.

— Ну он же сперва должен высадить прибывших, верно? Так и есть. Можно еще выпить.

— Ты все запомнил?

— Все, все, друг мой. — Он похлопал по чемодану “Гуччи”, который я ему подарил на прощание. — Все тут, в нетерпении ожидает наличности. И вся эта папская тряхомудия.

Джеффри сел в самолет последним. Напоследок он попытался дать персоналу аэропорта многословный и очень громкий отчет о моих достоинствах, что же касается недостатков: сентиментальность, ханжество и чертово лицемерие — продукты чертовой поганой эпохи. Прошу простить, леди, за выражение. Нет, черт побери, я и не думал извиняться. Чертовски повезло Мальте, что в этой ханжеской стране поселился великий писатель. А вот мое последнее “прощай” Мальте.

Он изобразил губами чудовищно громкий неприличный звук, одновременно устремив к потолку кулак с выставленными наподобие чертовых рожек мизинцем и указательным пальцем.

— Всех вас — в задницу, и лучших британских пожеланий, черт возьми. Берегите Туми, уроды!

Наконец, он стал заплетающимися ногами взбираться по трапу. Самолет уже запустил двигатели, персонал с нетерпением ждал, когда можно будет откатить трап. Он даже попытался сплясать на трапе, но, наконец, его препроводили в салон. Не позавидовал бы я стюардессам и его попутчикам.

Зубная боль снова напомнила о себе. Коли уж я здесь, можно заодно и купить билет до Рима. Но, мне сообщили, что ближайший рейс, на который еще есть места, будет лишь послезавтра. Ближайшие рейсы полностью забронированы двумя группами мальтийцев, летящих в Рим за папским благословением. Я купил билет, заплатив за него чеком. Вернувшись к машине, я посмотрел в лицо Али, а он — в мое.

Я не сомневался в том, что Али всем сердцем ненавидел Джеффри, хотя он ни словом, ни жестом, ни малейшей гримасой никогда этого не показывал. Но сейчас он, глядя мне прямо в глаза, набрал полную грудь воздуха и быстро выдохнул.

— Домой, — бросил я, точнее, — “A casa”. Произнесенные по-испански, эти слова не будили слез. По дороге домой зубная боль стала невыносимой. Это — компенсация за отъезд Джеффри. Час дня, 24 июня 1971 года. Начало восемьдесят второго года моей жизни.

XI

— Дело в том, святой отец, — произнес я, — что у меня никогда не будет надежды на чистосердечное раскаяние. По крайней мере, до тех пор пока влечение, или либидо, как его иногда называют, не исчезнет. И почему, если уж на то пошло, я должен раскаиваться в том, что Бог создал меня таким, как я есть?

Иезуит отец Фробишер налил мне еще рюмку “Амонтильядо”. Это было очень мило с его стороны, поскольку шерри стал редкостью, как и все остальное. Мы сидели в дрянной темной забегаловке на Фарм-стрит. Я, словно кающийся грешник, сидел на жестком неудобном стуле, а он скрипел пружинами в глубоком и мягком кресле с грязной ситцевой обивкой. Это было накануне невеселого Рождества 1916 года, когда кладбища не успевали поглощать потоки трупов. Только за месяц до этого окончилась битва на Сомме[52], где потери одной лишь британской армии приближались к полумиллиону. Печальное Рождество было, своего рода, гражданской панихидой по убитым.

— Кто послал вас ко мне? — спросил отец Фробишер.

— Некто Хюффер, точнее — Форд; он сменил фамилию из-за войны. Редактор, поэт, романист.

Отец Фробишер насупился, не в силах вспомнить этого человека. Наконец, он промолвил:

— Ко мне обращались двое других людей, э-э… литературной профессии, с совершенно такой же проблемой, что беспокоит вас. Почему-то, всегда это происходит именно с людьми подобного рода занятий. Ну, еще и с актерами, но не с музыкантами. Вы — писатель?

— Романист, критик — примерно так.

— Ну, писатель или дворник — значения не имеет. Хотя сомневаюсь, что у дворников такие проблемы возникают. В общем, мистер Туми, тяжелый физический труд и немного пива — замечательные средства от, от, от…

Он был большой и сильный человек, ему самому было бы легко ворочать мусорные ящики. Череп его был гол, но брови густые и кустистые. Черная ряса его была грязна.

— Священное Писание, — сказал он, — дает совершенно ясный ответ на вопрос о том, какими сотворил нас Бог. “И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их”. Половое влечение было создано для того, чтобы наполнить небеса человеческими душами. Все отклонения от первоначального замысла есть дела людей, а не Бога. Бог дает нам свободу воли. Мы можем использовать ее во благо или во зло. Вы, как явствует из вашего признания, использовали ее во зло.

— Вы ошибаетесь, отец мой. При всем уважении к вам. Я не хотел быть таким, какой я есть. С юных лет я испытывал отвращение к тому, что мир и церковь называют сексуальной нормой.

— Вы молились?

— Конечно, я молился. Молился о том, чтобы меня начало привлекать то, что отвращало. Иногда я даже молился о том, чтобы кто-нибудь приобщил меня к греху нормальной половой связи.

— Никогда не следует молить об искушении, мистер Туми. — Он достал дешевую табакерку и предложил мне. Я не знал, было ли это предложено как альтернатива сексу или как чувственное искушение. Я покачал головой. Он вытащил из табакерки большую щепоть чего-то, похожего на белый порошок с мятным запахом, и запихнул это в волосатые ноздри. После этого он что-то пробормотал скороговоркой и даже задрожал от видимого удовольствия. Затем достал из рукава белоснежный носовой платок и трубно высморкался. Затем с самодовольством человека, преодолевшего плотские искушения, изрек:

— Вы придаете слишком много значения сексуальности. Это — беда вашего поколения. Вы читали стихи Руперта Брука[53]? Ужасно, мучительно натуралистично…

— С гетеросексуальной точки зрения, да. Но, отец мой, он ведь дорого поплатился за это. — Ну да, на Скиросе, в прошлом году. — Возможно, мы потому, как вы заметили, так много значения придаем сексуальности, что вокруг столько смертей. О, я знаю, вы возразите мне, что моя сексуальность бесплодна. Но влечение-то у всех одно. “Мать Венера”, и так далее.

— А почему, — наглым тоном базарной бабы вопросил он, — вы не в армии?

— Вы полагаете, что армейский капеллан лучше разбирается в проблемах такого рода? Или что безвременная смерть их разрешит? Дело в том, что меня забраковала медкомиссия. Обнаружили сердечную аритмию. Но если впереди нас ждет еще одна катастрофа вроде Соммы, я уверен, что мое сердце найдут исправным, как часы. Но позвольте, мы вернемся к проблеме. Что церковь говорит о ней?

— Во-первых, — бодрым тоном ответил отец Фробишер, сложив руки и крутя большими пальцами, — всякое блудодейство греховно. Таким образом, вы в этом смысле находитесь, э-э, в том же положении, что и прочие, прочие…

— Да, но человек с нормальным половым влечением может, наконец, жениться, а не сгорать от греховной страсти. А я не могу жениться. Женитьба была бы притворством и грехом. Да, грехом.

— Я прощаю вам вашу, э-э, метафору. Вы даже не представляете себе, что могут свершить любовь и поддержка доброй женщины. Вы должны молить о милости Божьей. У вас нет никакого права считать, что ваше настоящее, настоящее, настоящее неизменно и неисправимо. Милость Божья неисповедима. Вам ничего неизвестно о будущем. Вы еще очень молоды.

— Мне двадцать шесть.

— Вы еще очень молоды. Но достаточно зрелы, пожалуй, чтобы считаться безнадежно, безнадежно…

— Безнадежно запутавшимся для того, чтобы попасть в число редких исключений и выдающихся прецедентов, и тому подобного, — нетерпеливо закончил я. Прямо позади, над голым черепом отца Фробишера, пребывавшего в состоянии посленюхательной умиротворенности, висела тусклая репродукция микеланджеловского “Страшного суда”: Христос с мощными, как у борца, плечами, осуждающий на вечные муки всех не внявших мольбам его святой матери. Себя художник изобразил на переднем плане, среди спасенных, в виде шкуры, содранной со святого Варфоломея.

— А где пребывает Микеланджело? — спросил я. — В аду? У него ведь были интимные отношения с мужчинами, он даже страстные сонеты об этом писал. Бог сотворил его великим художником и гомосексуалистом. Он — один из тех, кто составляет славу церкви. Разве я не прав в том, что в прошлом церковь относилась к плотским грехам куда менее серьезно, даже с гуманным юмором? Я помню как один епископ, забыл его имя, как-то сказал, застав за греховным занятием мужчину с девушкой в майском саду, что если не Бог, то он простит их. Имея в виду, что Бог, наверняка, простит. Если Богу, вообще, есть до этого дело, в чем я сомневаюсь.

— Богу есть до этого дело, — громко произнес отец Фробишер. — Человек несет в себе чудо семени, зароненного Божьей десницей. Силу, рождающую души для царства Божия. Бессмысленное, развратное расточение семени есть грех Онана, и это касается псевдоэллинских игрищ ваших, ваших, ваших… Я никогда не слышал про этого епископа. К тому же, он говорил о мужчине и девушке. Вы должны преодолеть этот смертный грех. Вы никогда впредь не должны ему предаваться. Вы поняли меня?

— Я, — произнес я столь же громко, — много раз клялся его преодолеть. Я каждый месяц, а то и чаще, исповедался, каялся в нечистых мыслях и нечистых поступках. И всякий раз снова падал. Не может же это продолжаться бесконечно.

— Не может. Конечно, не может.

— Итак, я должен выбирать. Это нелегко. Вы, святой отец — католик с колыбели?

— Это не имеет значения. Но нет, не с колыбели, я — новообращенный. Ньюмен[54] тоже был новообращенным. Это не…

— Мой отец — тоже новообращенный. Он принял католичество, женясь на моей матери-француженке. Но с материнской стороны все мои предки на протяжении тысячи лет были ревностными католиками. Нет, ну бывали редкие случаи уклонения в катарство[55] или янсенизм[56], если это и вправду, считать уклонениями. Но сейчас я рискую тем, что могу разбить сердце матери, поскольку я не могу быть тем, кем Бог сотворил меня и, одновременно, верным сыном Церкви. Потому что, даже если я, подобно вам, посвящу себя безбрачию, в чем же будет состоять моя духовная награда? Я не принадлежу к вашей профессии, у меня нет к ней призвания. У меня есть иное призвание, по крайней мере, мне так кажется, но ему невозможно следовать, отгородившись, как монах, от плотской жизни. Так какого же Бога мне слушаться — Того, кто сотворил меня таким, как я есть, или того, чей голос профильтрован сквозь церковные эдикты?

— Нет никакой разницы, вы не должны так говорить, это совершенная, совершенная, совершенная…

Я посмотрел на него, усомнившись на секунду, полагая, что ослышался.

— … ересь, богохульство, — закончил он, беря в руки бутылку “Амонтильядо”.

Кончено, — произнес он таким же тоном, как на проповеди в Святую пятницу. — Мы живем в ужасное время. Тысячи, миллионы убитых на полях сражений в Европе, германская блокада, пытающаяся с помощью голода принудить нас сдаться. Мужчины, возвращающиеся домой искалеченными, безногими, с гниющими, сожженными газами легкими, слепыми, парализованными, физически обреченными на безбрачие. Кто вы такой, чтобы претендовать на духовное вознаграждение?

Я вздохнул и, не спрашивая дозволения, закурил сигарету “Голден Флэйк”. Он ведь и сам употреблял табак в куда более грязной манере.

Я выдыхал дым с таким же удовольствием как и он, когда нюхал табак. Одно вещество, лишь в разных формах.

— Придется мне от всего этого отказаться, — сказал я. — От веры, от милости, от спасения. Может быть, когда мне будет шестьдесят, если доживу, и пламя страсти угаснет, я к ним снова вернусь. Как это у Августина[57] — дай мне чистоты, но не сейчас.

— Сейчас не время для фривольных и циничных шуток. Вам грозит смертельная опасность.

— Я больше не верю в это, отец мой, — ответил я, хотя рука моя, державшая сигарету, задрожала. — Спасибо вам за то, что уделили мне время и помогли. Вы ведь, действительно, помогли.

— Я думаю, вам следует снова прийти ко мне. Через неделю. Помолиться и поразмышлять. Молитесь нашей Святой Богоматери о милости и чистоте. Она услышит.

— Зачем же мне ее беспокоить, отец мой? Я бы еще понял, если бы речь шла о святом, который знает о подобного рода вещах. Есть такие? Или уж прямо Господу нашему, Он ведь, если правда то, на что намекает Ренан…[58]

— Я знаю, что вы собираетесь сказать. Не говорите этого. Я уже вижу, что вы идете по гибельному пути. Храни вас Бог. Вы, в вашей извращенной воле, сами отталкиваете милость Его. Вот как стремительно вы падаете. Постойте, мы вместе преклоним колена, мы сейчас же помолимся вместе.

Он встал со своего скрипучего кресла и указал на коврик у камина.

— Нет, отец мой. Слишком поздно. Или слишком рано. Это будет нелегко, уверяю вас. Я всегда буду испытывать… nostalgie, — вдруг произнес я на языке моей матери, хотя это слово имелось и в английском языке. Но я не могу вернуться домой. Не сейчас. Не скоро.

И, как можно скорее я вышел.

XII

Все вышеизложенное нельзя понимать как буквальный отчет о происшедшем. Я не запомнил ни имени священника, ни сорта сигарет, которые я тогда курил, и курил ли вообще, да и за то, что он нюхал табак в той забегаловке на Фарм-стрит не могу поручиться. Но суть беседы передана верно. Я шел через Мэйфер[59], шатаясь, чувствуя, что ноги меня не слушаются, голова кружилась, как будто я только что вышел от врача, узнав о плохом прогнозе. На Беркли-стрит я увидел на стенде газету с броским заголовком: “Нивель[60] сменил Жоффра[61]”. Ну да, идет великая война, а я тут пытаюсь примирить свои сексуальные позывы с религиозной верой. Другой заголовок: “Ллойд Джордж[62] сформировал военный кабинет”. Я свернул на Пикадилли. Возле станции подземки “Грин парк” продавали букеты хризантем с остролистом. Играла шарманка. Дама средних лет, явно из богатых, затянутая в корсет и в шляпке с пышным плюмажем из перьев, посмотрела на меня осуждающе. Она видела стройного, веселого молодого человека в хорошем сером костюме и расстегнутом сером пальто, в характерной для богемы широкополой шляпе, заломленной на затылок наподобие ореола. Я купил вечернюю газету и спустился по лестнице на станцию подземки к поезду, следующему в сторону Бэронз Корт[63]. Трое солдат в увольнительной, подвыпившие, с расстегнутыми воротниками мундиров, нагнали меня, оттеснив к перилам. Один из них запел, двое других нестройно подхватили:

Вы тут по ***ям ходили,
Пока мы в окопах гнили,
на германской на войне…

Возможно, это адресовано и мне. В поезде я развернул газету и прочел:

“Придя в квартиру, задержанный зажег газовый фонарь, сел на стул и затем совершил действия, о которых говорится в жалобе. Свидетель ничего не говорил, но неоднократно пытался убежать, но задержанный силой удерживал его в квартире. Задержанный поцеловал его, дал ему шиллинг и отвертку, сказав ему, что это подарок на память о нем.”

Эта заметка была о Нормане Дугласе из “Английского ревю”, где я иногда печатался. Дуглас, которому было под пятьдесят, значительную часть свободного от работы времени проводил, охотясь за мальчиками. На сей раз ему не повезло. Я не был столь легкомысленным педерастом, и никогда бы, как мне казалось, не попал в подобную историю. Тем не менее, меня передернуло. Я распрощался с горячо любящей меня матерью и выбрал холод, неопределенность, грех, отвращение нормальных и уважаемых людей, которые, правда, еще не успели выпустить свои острые когти.

Горькая ирония заключалась в том, что та, пусть и незначительная репутация, которую я успел себе создать, началась с публикации откровенно гетеросексуального романа, хотя и довольно смелого, даже скандально смелого. Это был, как возможно, известно некоторым из вас, роман “Однажды ушедший”, опубликованный Мартином Секером[64] (три издания по 1500 экземпляров каждое, из них 4000 продано в Соединенных Штатах). Эпиграфом была выбрана цитата из фитцджеральдского “Омара Хайяма”[65] (“Ты знаешь, как мало нам осталось…”) и сюжет заключался в том, что молодой неизлечимо больной человек (хотя болезнь его не была заметна с первого взгляда) решает выпить полную чашу прежде, чем умрет. Его сексуальные эскапады с длинноногими девушками с крепкими бюстами, упрятанными под панцирями одежд образца 1911 года, с душистыми ниспадающими водопадом по ходу изъятия бесчисленных заколок волосами я изобразил настолько живописно, что многие сочли роман шокирующим, а “Джон Булль”[66], кажется, даже потребовал вмешательства прокурора. Это была ученическая работа, опубликованная сразу после моего двадцать второго дня рождения; сочинение ее было вполне обдуманной попыткой изображения гетеросексуальной страсти. Многие, особенно молодые женщины, встречавшиеся мне на вечеринках, решили, что я изобразил свои собственные вкусы и предпочтения. Я никому не признавался в том, что заставить себя сочинять описание интимных сцен я могу только, воображая их между мужчинами, а описания потока ниспадающих надушенных волос и колеблющихся женских грудей даются мне с трудом. Я лишь пытался доказать неограниченность авторской фантазии, способность изображать чувства и положения, находящиеся за пределами личного опыта писателя.

Этот молодой человек, готовый цинично, как думали некоторые, обрушить на читающую публику скандально эротические произведения (или то, что считалось таковыми в год появления “Пигмалиона”[67], гибели “Титаника” и несчастной экспедиции Скотта[68]) был в те времена глубоко верующим, каждую неделю навещал исповедника, регулярно посещал обедни, еженощно сверялся с совестью, всегда стремясь оградить свою душу от греха. Естественно, он не имел власти над собственными эротическими сновидениями, носившими, по преимуществу, экстравагантно гомосексуальный характер, и над ночными поллюциями, которыми эти сновидения завершались. К книгам, уже написанным им и только задуманным, он относился, как к своего рода, закономерному катарсису или предостережению (герой “Однажды ушедшего” умирает не от своей неизлечимой болезни, а от ножевых ран в мадагаскарском борделе). Мой второй роман “Перед цикутой”, где главными героями были Сократ и Алкивиад[69], содержал намеки на сцены обнимающихся обнаженных мужчин, но Сократ ведь был обвинен в совращении юношества и приговорен к смерти. Короче говоря, мои романы могли быть истолкованы и как призывы к нравственности. И все же, в них, я полагаю, содержалось нечто, указующее на мою духовную испорченность, на мою способность осознанно сбросить узы веры. Но главным наущением к моему вероотступничеству была моя сексуальная ориентация. Бог принудил меня отречься от него. Но в те времена, я должен заявить об этом прямо, моя вера была настолько горячей, что подобные примеры редко встречались в странах за пределами Средиземноморья (Норман Дуглас, кстати, считал эти страны совершенно языческими), хотя иногда и католики севера отличались необыкновенным религиозным фанатизмом. Веря в главную догму о божественном происхождении Церкви, им поневоле приходилось принимать на веру и все прочие учения церкви, от чистилища до регулярных трехдневных постов. И я тогда не сомневался в том, что если я не сумею избегнуть сексуальных соблазнов на своем жизненном пути, то непременно попаду в ад. Я знал, что такое ад: это когда вечно рвут зубы без анестезии. Это когда тебя вечно жгут на горячих углях (в шестилетнем возрасте я обжег пальцы, пытаясь спасти из пламени камина надувной целлулоидный мячик). Но, поскольку Бог создал меня гомосексуалистом, мне пришлось поверить в то, что есть и другой Бог, запрещающий мне быть им. Я даже более скажу, я решил, что есть два Христа: один — неумолимый судия с Сикстинской фрески, другой — добрый друг своего ученика Иоанна. Вы, наверное, не удивитесь, если я признаюсь в том, что второй иногда мне снился в эротических снах.

Но как бы то ни было, выходя из подземки на станции “Бэронз Корт” я ощущал виноватую легкость человека, понимающего, что шаг сделан и назад пути нет. Я старался как мог, даже Бог Церкви вряд ли станет отрицать это. Он сейчас, возможно, совещается с Богом моих желез. Им придется заключить, что меня следует оставить в покое и дать мне возможность посвятить себя призванию (в божественном смысле слова), несовместимому с сохранением девственности, остается лишь надеяться на покаяние на смертном одре. Вот он, Deo gratias[70].

Сейчас, входя в многоквартирный дом на Бэронз Корт-роуд, взбираясь по лестнице к моей квартире на последнем этаже, я имел время поразмышлять об иного рода вере и верности. У меня сегодня должен был ночевать Вэл Ригли, что он обычно делал раз в месяц. Мы были друзьями, любовниками, но он был не готов к гомосексуальной имитации брака. Ему было девятнадцать и жил он с родителями, отличавшимися властным характером. Он был поэтом по призванию и служил в книжной лавке Уиллета на Риджент-стрит. Он был очень миловидным блондином хрупкого телосложения. У него была очень белая кожа и слабые легкие. Прочтя мою статью о поэзии Эдварда Томаса[71] в “Английском ревю”, он написал мне письмо, в котором говорил, что до сих пор считал себя единственным почитателем таланта Томаса; к письму он приложил три коротких стихотворения собственного сочинения, в стиле Томаса, как ему казалось. В одном из них были, помнится, такие строки:

“Я в шумном граде никогда
не слышал пения дрозда.
Но сердце разбудивший стих
воск растопил в ушах моих.”

Мы встретились в кондитерской за чашкой чая и пошли в Куинз-Холл, где в то время, кажется, шла премьера “Весны священной”. Возможно, я и ошибаюсь, но финал этого балета ассоциируется у меня с возбужденным прикосновением его холодноватой руки к моей. Мы почти сразу стали любовниками. Изредка ему удавалось провести ночь у меня благодаря тому, что он сумел внушить родителям, жившим в Илинге[72], что он подвизается волонтером в круглосуточной столовой Армии спасения возле Юстонского вокзала[73]. Он там, якобы, работает сменщиком симпатичного безобидного книжного господина по фамилии Туми. Подобная небылица не была слишком рискованной: его родителям, никогда не ходившим в столовые Армии спасения, никогда бы и в головы не пришло проверять, так что, он мог безбоязненно упоминать меня в разговоре с ними и даже иногда цитировать. В общем, сильно врать не было нужды.

— А этот мистер Туми, дорогой, — он женат?

— Понятия не имею, мать, никогда не спрашивал.

— Ты должен как-нибудь пригласить его к нам на чашку чая.

Но на чаепитии у них я так и не побывал. Вэл покидал мою квартиру ранним утром, чтобы успеть к завтраку, и выглядел смертельно усталым. Обман легко сходил ему с рук.

Я отпер дверь своей квартиры, вошел, зажег газовый фонарь и газовый камин. Моя домохозяйка миссис Перейра родом из Португалии заходила ранее, доставив мне почту — пару книг, присланных для рецензии, и письмо от матери из Бэттл в Сассексе. Миссис Перейра, как домохозяйка, имела право заглядывать в мою квартиру, когда ей вздумается, но она предпочитала делать вид, что оказывает мне при этом небольшую услугу. Из всех ее жильцов я у нее числился на хорошем счету — платил регулярно и никогда не приводил женщин. В семь Вэл постучался тремя короткими и одним длинным ударом, подражая первым тактам пятой симфонии Бетховена, я побежал открывать.

— Я умираю с голоду. Старик, у тебя найдется пожрать?

У меня в квартире имелась газовая плита.

— Банка тушенки с луком и морковью и остатки красного вина. Можно из этого соорудить подобие рагу.

— Просто умираю с голоду.

Вэл, как и я, слегка шепелявил. Рассказывая Джеффри о своем прошлом, я как-то упомянул об этом. Джеффри пришел в восторг и тут же принялся меня передразнивать:

— Какое нашлаждение! Да, да, мой шладкий, шладкий!

Вэл упал в потертое кресло и уткнулся в газету. Новости с фронта его не интересовали, не считая сообщений о смертях поэтов. В тот вечер он выглядел слегка рассеянным и раздраженным. Он нетерпеливо листал газету, изредка цокая языком, как будто надеялся найти там свое имя, отсутствующее лишь по причине недружелюбия редактора.

— Что случилось, милый? Что-нибудь не так на службе?

— Да все как обычно, старик. Народ покупает только “Бейте гуннов всмятку” и “Последний писк, альманах Уилфреда”. Кстати, что ты мне приготовил в подарок к Рождеству?

— Я об этом еще не думал. Да и выбор в магазинах невелик, так ведь?

— Ты не думал, нет. Есть пара вещей, которые мне хотелось бы иметь. Если тебе неохота шататься по магазинам, ты ведь всегда можешь дать мне денег.

— Что с тобой сегодня, Вэл? — Я поставил рагу на круглый столик у окна. За окном грохотал пригородный поезд.

— А-а, дружок твой попал в переплет. — Он нашел заметку про Нормана Дугласа. Присев к столу, он принялся читать ее.

— Он мне не друг, всего лишь коллега. — Я выложил рагу на тарелку. От него шел слегка металлический запах.

— Неосторожно он себя вел, да? По-моему, от этого рагу несет жестяным солдатским котелком.

— Тушенка с армейских складов. Но и в гражданских магазинах не лучше.

— Почему бы нам иногда не пойти пообедать в какое-нибудь приятное местечко? В Сохо, например. Неприятно же спать, вдыхая аромат тушенки. И лука. — Он вяло ковырял вилкой рагу. Он ведь, кажется, умирал с голоду.

— Что на тебя нашло, Вэл?

— А что, не похож на всегдашнего любящего мальчика, да? Да, что-то, настроения нет. Чувствую себя загнанным в угол. Ничего хорошего в жизни не происходит, не так ли?

— Любовь, Вэл, любовь. Попробуй этот сидр.

— От него пучит. Ладно, немного выпью. Ах, да, я ведь кое-что сочинил сегодня.

Он вынул листок из внутреннего кармана. — Послушай:

“Презревшим древности наказ,
я говорю вам, юн и груб:
платить вам вечно: глаз за глаз,
платить вам вечно: зуб за зуб.”

Ну, это, конечно, только черновик, надо будет кое-что подправить. — Он улыбнулся, не мне, а от удовольствия своим исполнением.

— Опять на Иисуса нападаешь, — заметил я. — Меня это не впечатлило. Тем более, что теперь это для меня ничего не значит. Я от всего отрекся сегодня. Пошел на Фарм-стрит и все выложил. Сделал выбор. Так что, твой подростковый атеизм меня больше не шокирует.

— Фергюс в книжной лавке рассказал мне, что в армии всех солдат делят по религиозной принадлежности: католиков — туда, англикан — сюда, а всякие экзотические секты — посредине. Ну, теперь мы оба — члены экзотической секты.

Он хихикнул. — И ради меня ты отрекся от Иисуса.

— Я отрекся от церкви потому, что не могу не жить в грехе. Если угодно, можешь считать, что я сделал это ради тебя.

— Очаровательно, старик. Весьма польщен. — Он ковырял вилкой в тарелке с рагу с хмурым видом избалованного мальчишки, что делало его смешным и некрасивым, но, в тоже время, желанным. — Боже, какая гадость. Почему бы нам не пойти куда-нибудь поесть? Заодно отметили бы присоединение к экзотической секте.

— Денег нет, Вэл. У меня всего два шиллинга и девять пенсов.

— Да, на это не разгуляешься.

— Ты же говорил, что умираешь с голоду. По-моему, это вполне съедобно. — Я попробовал немного рагу. — Голодающий немец за такое последние зубы отдаст.

— А зачем ему для этого месива зубы? — Он зачерпнул ложкой жидкую сероватую подливу и нарочно вылил ее на скатерть.

— Пожалуйста, не делай этого. Стирка стоит денег. Это глупо, наконец.

— Я, все равно, не верю, что немцы голодают. Я думаю, это все — официозное вранье. Проклятая война. Когда уж она кончится?

— В 1919. Или в 1921. Какая разница? Ты же, все равно, на нее не пойдешь.

— И ты не пойдешь. Ладно, я голоден, но не настолько, чтобы есть это месиво. Пойду-ка я домой. Скажу, что у меня разболелась грудь и меня отпустили. Мать чудную баранью ногу приготовила. Отец раздобыл где-то десятилетний виски в подарок мяснику на Рождество. А у писателей нет ничего в обмен, верно?

— У поэтов тоже.

— Кроме их жизней, кроме их жизней, кроме их жизней. Погибнешь на Сомме или Галлиполи — и твое имя навсегда войдет в поэтические анналы. Но я, скорее, продолжу традицию Китса[74]. Чахоточного поэта.

— Ты несешь чепуху. Могу предложить тебе хлеба с маргарином и джемом, если хочешь. И хорошего чаю. — Я, просительно положил свою руку на его. Он отдернул руку. — Что с тобой, Вэл?

— Я не знаю. Не лапай меня. Не люблю, когда меня лапают.

— Вэл, Вэл. — Я встал со стула и стал перед ним на колени. Я взял его вялые руки в свои и целовал их, снова и снова.

— Слюнтяй. Всего меня обмусолил.

— Ты что-то от меня скрываешь. Что-то случилось. Скажи.

— Я иду домой. — Он попытался встать, но я толкнул его обратно в кресло. — Нет. Не говори так. Не разбивай моего сердца.

— В тебе заговорил популярный романист. “И тогда он попытался обнять его, предварительно обслюнявив.” Нет, такое не годится для популярного романа. Пока еще нет. (Сказал ли он “пока еще нет”? Опасность воспоминаний заключается в том, что они кого угодно могут сделать пророком. Несколькими строчками выше я чуть было на написал “1918. Какое-то ноября”. Важно ли это?)

— Вэл, дорогой, будь честен со мной. Скажи мне, что случилось.

— Сядь. И не смей впредь становиться на колени.

— Иногда необходимо это делать. — Это было сказано грубо; причиной была нарастающая волна желания. Он не обратил на это внимание, но посмотрел на меня, брезгливо приподняв верхнюю губу. Я пошел к плите и поставил чайник, чтобы заварить чай. Кофе у меня не было.

— Ты хочешь только брать, ничего не отдавая взамен, — произнес Вэл.

— Я отдаю тебе свою любовь, свою преданность. Но, кажется, ты начинаешь желать чего-то большего.

— Не я. И не желаю. Мне надоело иметь лишь одного слушателя моих стихов.

— А-а. Понимаю. Ты из этого строишь преграду между нами. Я ведь пробовал пристроить их, тебе это известно. Я показывал тебе письма редакторов, отвергших их. Но они все говорят, что тебе следует продолжать писать.

— Вот, например, Джек Кеттеридж, приятель Эзры Паунда[75]. Он получил в подарок старую пишущую машинку. От щедрого любовника.

— Я бы тебе тоже подарил старую пишущую машинку, если бы она у меня была. Я что угодно тебе отдал бы.

— Я не это имел в виду, глупый. Мне не нужна пишущая машинка. Я хочу, чтоб меня печатали, а не я печатал. Кеттеридж назвал свое маленькое предприятие “Свастика-пресс”. Очевидно, свастика есть индусский символ солнца. И она приносит счастье. Он напечатает мой сборник за двадцать фунтов. В двухстах экземплярах. По-моему, недорого.

— Так вот почему ты хмуришься. Потому, что я тебе никогда ничего не даю. Но ты же знаешь, что я не могу дать тебе двадцать фунтов. Почему бы тебе не попросить твоего отца?

— Я предпочитаю обращаться с такими просьбами, — сказал Вэл, — к тем, кто меня, действительно, любит. И кто под словом “любовь” подразумевает нечто иное, чем мой отец, для которого это слово является, всего лишь, синонимом понятий собственности и хозяйства.

— Я раздобуду для тебя деньги. Как-нибудь. Попрошу аванс под новый роман. Хотя я еще не готов начать следующий роман — ну, тот, о котором я тебе говорил, о современных Абеляре и Элоизе[76].

— Я помню, про типа, которому взрывом мины оторвало яйца во время высадки десанта в Сувле. Я также помню, что ты не любишь брать авансы. Ты ведь мне часто говорил, что это плохо отражается на качестве твоей работы, когда деньги уже истрачены, а работа еще не окончена. Я понимаю, я понимаю, Кен. Ты не должен беспокоиться. Я только хотел, чтобы и ты меня понял, вот и все.

Сердце мое екнуло, а чайник весело кипел. Вера, верность. Я оборвал эту мысль, открывая банку с маринованной говядиной: какое право я имею требовать верности от других, когда я сам только сегодня отрекся от всего для меня святого? Суеверие уже спешило на смену вере. Вот оно, наказание. Люди имеют причины быть суеверными. Я молчал, повернувшись к Вэлу спиной, заваривая чай, слабый, поскольку чайный запас мой почти иссяк. Наконец, после долгой паузы, я произнес, что в прозе того времени (“и не только того, но и позже, милый” — Джеффри) сам называл сдавленным голосом. — Кто это?

— Я хочу, чтоб ты правильно понял меня, Кен. Повернись и посмотри мне в глаза. Я хочу денег не для себя лично, а для того, что считаю важным. Возможно, это и глупо — так считать, но это все, что у меня есть.

— У тебя есть я. — Я поглядел в чайник, следя за тем как заваривается чай. — Или был.

— Это — другое, Кен, ты ведь, старый дурень, понимаешь, что это — другое. Все ради искусства. Бернард Шоу сказал как-то, что ради искусства можно даже заморить голодом жену и детей. Искусство превыше всего.

— Нет, нет, не превыше всего. — Я разлил чай по чашкам и поставил на стол банку консервированного молока и серый сахар военного времени. — Любовь превыше всего, вера, то есть, я хотел сказать — верность. Так кто же это? Я хочу знать, кто.

— Ты его не знаешь. Он часто бывает в книжной лавке, у него есть текущий счет. Великий коллекционер первых изданий Гюисманса[77]. Он знал Уайльда[78], по крайней мере, говорит, что знал. Намного старше тебя, разумеется.

— И богаче. Проститутка. — Помолчав, я добавил. — Шлюха. Ты понятие не имеешь о том, что значит любовь.

— О, имею, имею. Это значит — жрать рагу из солонины, или не жрать его и потом всю ночь страдать от голодных спазмов на узенькой койке, вдыхая аромат лука до самого рассвета. Знакомо, не правда ли? Похоже на “Рапсодию ветреной ночи[79]”, нет? Ну, — он посмотрел на меня с кокетством шлюхи, откинув голову, — мечтаешь немножко потрахаться на прощание, милый?

— Почему ты это делаешь? Почему?

— Возможно, для того, — торжественным тоном изрек он, — чтобы ты меня возненавидел. — Этот чай выглядит ужасно. Теплая кошачья моча. Одно ясно — больше никаких кувырканий субботними вечерами и никаких пахнущих луком случайных ночей. Мои дорогие отец и мать ничего не знают и ни о чем не догадываются. Осторожность, Кен превыше всего, верно? Ну, больше мне осторожность не понадобится. После бараньей ноги — кстати, надо спешить, а то придется есть ее холодной — я им скажу, что уезжаю. Да, уезжаю. Мы обычно ужинаем поздно, и отца сразу после начинает клонить ко сну. Ничего, это его разбудит.

Во время его монолога, я медленно, как старик, дошел до кровати, накрытой пестрым покрывалом, и сел на ее край. Чай остался нетронутым.

— Ты собираешься сообщить им, что будешь жить с другим мужчиной?

— О, да, они ведь столь наивны. Они будут думать: Ну, по крайней мере, он не будет жить в грехе с женщиной. Я им скажу, что мне надоело жить дома. Я хочу приходить домой, когда мне вздумается. И если они мне возразят, сказав, что я еще молод, слишком молод, я им отвечу: Да, молод, но не настолько, как некоторые убитые на Ипре и Сомме, черт побери. Сейчас, скажу я им, другие, новые времена. Двое мужчин, живущих в одной квартире в Блумсбери. Хотя, но это между нами, Кен, это не квартира. Это симпатичный домик полный книг и безделушек.

— Кто это? Я хочу знать, кто это.

— Ты уже спрашивал. “Определенная монотонность речи”. Какой негодяй-критик сказал это? Ах, ну да, это ведь был аноним в литературном приложении к “Таймс”, не так ли? Ну, последний поцелуй, и я должен бежать. Умираю с голода.

Итак, он оставил меня умирать с голода. Я лежал в постели, увлажняя слезами подушку. Потом закурил сигарету (я чуть было не написал: прикурил от зажигалки Али, с мальтийским крестом). Я не стал с ним целоваться на прощание, с мелкой шлюхой. Я мучился не столько от вероломства Вэла, сколько от несправедливости того, что, за неимением лучшего термина, называется сексуальным истеблишментом. Ничто не удерживает любовников мужского пола, хотя и женского тоже — ни потомство, ни инстинкт продолжения рода и семьи из поколения в поколение. Но мне ведь нечего было предложить жене или суррогатной жене — ни кола, ни двора. Цепи Справедливости гремели за окном, приняв вид поезда грохочущего в сторону Пикадилли. Мои заплаканные глаза остановились на конверте с письмом матери с адресом, выведенным фиолетовыми чернилами ее каллиграфическим почерком, с усеченной головой Георга V[80] на почтовой марке. Родина, тепло, окровавленные раненые в коридоре, мой добрый отец с окровавленными руками, безукоризненный английский моей матери с легким лилльским акцентом. Я вышел в мир и истекал в нем кровью.

XIII

В письме мать писала, что живут они неплохо, хотя сердце ее обливается кровью при виде растерзанной Франции. Еды у них хватало, поскольку жили они в сельской местности, и отец на манер ирландских сельских врачей охотно порою брал гонорары натурой: маслом и яйцами. Мой брат Том служил в санитарной части британской армии, расквартированной в казармах Бойса, прошел курсы обучения и получил чин капрала-инструктора химзащиты; не знаю, что это значило. Сестра Ортенс, названная так в честь матери, так же, как и я был назван в честь отца, только что отметила свое шестнадцатилетие, в честь чего была устроена вечеринка, насколько позволяли скудные военные времена. Отец Каллахан из церкви святого Антония в Сент-Леонард[81] получил известия из Дублина о том, что его кузену Патрику отказано в апелляции и что его ждет виселица за участие в пасхальном восстании. Мать выражала надежду, что я счастлив в Лондоне, и радость по поводу моего предстоящего приезда к ним на рождество. Если бы еще Тому дали увольнительную, но будем скромны в своих пожеланиях. Все это было написано аккуратным почерком фиолетовыми чернилами по-французски, отчего даже печальная новость о кузене отца Каллахана казалась чем-то далеким и литературным, и даже упоминание о масле и яйцах выглядело как цитата из “Un Coeur Simple”.[82]

Я дочитал письмо, зарылся лицом в подушку и снова разрыдался, на сей раз оплакивая свою потерянную невинность и мировой хаос, а не одну лишь измену Вэла. Потом я вытер слезы, выкурил еще одну сигарету, встал и поглядел в потрескавшееся голубое зеркало миссис Перейра. Затем промыл глаза теплой водой из чайника, намочив угол полотенца, и несколько раз глубоко вздохнул. Мне нужно было написать книжные рецензии; гораздо удобнее сделать это в Баттл[83], чем здесь, где пахнет луком и стены еще помнят запахи и звуки Вэла. Денег на билет до Баттл в одном направлении мне хватало; и я знал, что еще не поздно успеть на поезд, отбывающий с Чаринг-Кросс[84] сразу после девяти.

Итак, я уложил свои скудные пожитки в сумку, надел свою богемную шляпу и теплое пальто и вышел в темноту, освещенную луной, напоминавшей цеппелин, по направлению к станции подземки. Доехав до Эрлз Корт, сделал пересадку и прибыл на Чаринг-Кросс. Вокзал кишел солдатами и матросами, многие из них были пьяны. В их толпе попадались шлюхи в отороченных сапожках и боа, а также мрачного вида почтенные леди, неодобрительно оглядывающие молодых штатских. Еще недавно эти патриотки с готовностью раздавали белые перья[85] всякому встречному без мундира, но после того как этим символом трусости все чаще стали наделяться ослепшие в газовых атаках на Ипре, обычай вышел из моды. На меня они лишь покосились, но не более. Я решил притворно захромать к поезду, чтобы избежать вопросов по поводу гражданской одежды.

Поезд в Гастингс[86] отходил почти пустым, я был один в купе. Это было путешествие обратно в юность через Тонбридж, Танбридж Уэллс, Фрэнт, Стоунгейт, Этчингэм, Робертсбридж, через измену Вэла и через мои измены двум юношам, мимо молодого человека, выразительно посмотревшего на меня на платформе; я ответил ему взглядом на взгляд, но он в ответ громко произнес такое, что я покраснел и поспешил скрыться. Я возвращался в прошлое, повернувшись спиною к будущему, о котором я не хотел думать.

Я был совращен будучи четырнадцати лет от роду и не где-нибудь, а в том самом городе, где кузена отца Каллахана ждала виселица. Это случилось вовсе не в школе имени Томаса Мора, где было немало похотливых попов и где сам директор-ирландец не чурался осмотрительного разврата, а в прекрасном городе, регулярно экспортировавшем своих извращенцев в Лондон и Париж. Мой четырнадцатый день рождения мы всей семьей отмечали в Ирландии: отец, мать, маленькая Ортенс, подраставший Том и я в школьном блайзере, фланелевых брюках и синей фуражке с школьной эмблемой пришитой желтыми нитками. Для вечеров у меня имелся взрослый костюм, из которого я уже вырастал. Мы остановились в гостинице “Дельфин”. В тот год отец взял ранний отпуск, поскольку не сумел найти себе замены на июль и август; кроме того, Том переболел тяжелым бронхитом и врачи посоветовали ему две недели спокойного отдыха у моря. Отец однажды бывал в Кингстауне, теперь переименованном в Данлери[87], а матери было любопытно посмотреть католический англоязычный столичный город. Кроме того, она читала “Путешествия Гулливера” с краткой биографией Свифта вместо предисловия, и его жизнь заинтересовала ее. Мы провели несколько дней в Уиклоу[88], потом в Дублине перед тем, как поехать в Балбригган[89].

Общество бедного все еще кашляющего Тома и шумной маленькой сестренки, которая тогда еще писала в штанишки, быстро мне прискучило. Родители предложили поехать в Феникс Парк[90], но я несмотря на то, что погода стояла прекрасная, изъявил желание остаться в гостинице и читать старую подшивку журнала для юношества, которую я купил за два пенса на книжном развале. Итак, я сидел в холле гостиницы и читал, посасывая лимонную карамельку. Я был в холле один. Из бара доносился веселый гомон, в Дублине любили выпить и повеселиться. Вдруг я заметил, что какой-то мужчина сел рядом со мной. Он был нестарый (тридцати семи лет, как я узнал позднее), носил бороду и одет был довольно странно, как я тоже узнал позднее, в домотканый наряд. От него довольно приятно пахло торфом, мятой и ирландским виски (я уже тогда знал разницу между ирландским и шотландским виски), казалось, он хотел поболтать.

— Читаешь, — заметил он. — Но ведь это — довольно мусорное чтиво, не находишь?

Он видел, что я читаю журнал для юношества.

— Мне нравится. Забавные рассказы.

— Ну да, пропагандируют имперские ценности, спортивные игры и дисциплину, холодные ванны на заре. И все, кроме британцев, изображены в очень смешном виде: потешные черномазые, лягушатники и даже микки и пэдди[91]. Я неправ?

— Нет, отчего же, — я не мог сдержать улыбки. Его реплика вполне правдоподобно, хотя и предвзято, описывала дух журнала для юношества.

— Ну, ты еще юн, конечно, ищешь развлечений, а то, что на самом деле происходит в мире, тебя мало заботит. Сколько тебе лет?

— Почти четырнадцать. Через неделю исполнится четырнадцать.

— Замечательный возраст, мой мальчик, вся жизнь впереди. И ждут тебя в жизни перемены, вот увидишь. — Он говорил приятным низким голосом, нечетко выговаривая согласные. — Мир будет совсем иным, чем тот, какой представлен в этом мусорном журнальчике, что ты читаешь, и наверное, веришь ему, что мир всегда будет таким. Но пускай, пускай. Юность любит радость.

Он стал рыться в карманах, возможно в поисках трубки или табакерки, но вместо этого достал рисунок, на котором была изображена свинья, расчерченная наподобие карты с наименованиями частей туши — рулька, окорок, седло и так далее.

— Я редактирую газету, ее называют “Свиная газета”. Совсем иного рода, чем то, что ты читаешь. Наш друг Sus Scrofa[92], друг Ирландии, оплачивает аренду помещения. Мне чертовски необходимо помыться и причесаться, — вдруг сказал он. — Ты в этой гостинице остановился? В отдельном номере? И кто еще с тобой? — Я рассказал ему про поход моих в Феникс Парк. — А ванная у вас в номере есть? Я никогда тут раньше не был. Буду очень благодарен, если ты меня туда проводишь.

Итак, я сопроводил его наверх и, говоря короче, он зашел в мою комнату позаимствовать мою расческу для своей бороды и весь сияя после мытья сказал. — Вот, подходящий случай показать тебе приемы ирландской борьбы, как ею занимаются в графстве Ми, мне ведь скоро возвращаться в редакцию. Бороться полагается обнаженными, так что раздевайся.

Один из приемчиков, которые он мне показал, назывался, как я узнал много позже, фелляцией, но такого слова я не мог отыскать не только в журнале для юношества, но даже в словарях того времени. Похоже, даже в ирландском языке такого слова не было, хотя этот козел использовал слово blathach[93] для обозначения того, что из него изверглось. Перед тем как уйти он дал мне шиллинг и добавил:

— Ну, теперь можешь вернуться к чтению своей империалистической чуши, хотя, держу пари, что с сегодняшнего дня она не будет казаться тебе столь забавной.

И мило улыбнувшись, ушел.

Джим Джойс посвятил огромный роман именно тому дню в Дублине, когда я подвергся совращению. Я никогда всерьез не воспринимал эту книгу, я даже говорил ему об этом в Париже. Все внутренние монологи и действия в ней кажутся мне столь невинными! Я не помню ничего из событий, упоминавшихся в ней: ни кавалькады вице-короля (хотя и припоминаю отдаленные резкие и бухающие звуки военного оркестра), ни фейерверка на благотворительном базаре, ни новостей о затоплении “Генерала Слокума”[94] в Ист-Ривер, ни о том, что Листок неожиданно выиграл кубок Аскота, ни вечернего дождя, ни усыпанного звездами райского дерева, появившегося в небесах синей влажной ночью.

Мать в тот вечер осталась с младшими детьми; отец взял меня с собой в театр, где давали невыносимо скучную мелодраму под названием “Лия”.

Я говорил Джойсу в парижском баре в 1924 году. — Ну что ж, вы создали Джорджу Расселлу[95] вечное и непробиваемое алиби в тот день. Но и мне, и ему известно, что он не был тогда в Национальной библиотеке.

— Я не хотел бы называть вас лжецом, — ответил мне Джойс, окинув меня взором столь же замутненным, сколь и его отвратительный коктейль (абсент разбавленный кюммелем вместо воды), — но я всегда полагал, что Расселл скорее совершит акт содомии со свиньей, чем с мальчиком. Ах, как много в мире неожиданностей!

Мне нравился Джим Джойс, но не нравились его безумные лингвистические опыты. Он упустил шанс стать великим романистом уровня Стендаля. Он всегда пытался сделать из литературы суррогат религии. Но мы встречались с ним в краю nostalgie. Его гражданская жена Нора[96], упрямая женщина с мощным подбородком, недолго терпела его выходки. Однажды я провожал его пьяного домой, где его дожидалась грозная Нора. Как только дверь за ним закрылась, я услышал звук оплеух.

XIV

От станции в Баттл до дома на Хай-стрит, где жили родители и где находился хирургический кабинет отца, я дошел пешком. Дом находился по соседству с монастырем. Позади меня шагах в двухстах шел носильщик, окончивший смену, и напевал:

Я Чарли-безработный
голодный и холодный.
В нечищеных ботинках
брожу я там и тут.
Штаны на мне чужие,
в них дыры — вот такие!
Куда же мне податься?
На фронт меня пошлют.

Я прибыл. На дверном молотке висел венок из остролиста. Я постучал и слегка укололся об него. Затем послышался топот моей сестры Ортенс и ее радостный голос: “Это он, я знаю, это он!” И тут же я попал в объятия и аромат родного дома.

Запах, запах тех времен. Я всегда дорожил памятью о запахах разных мест и эпох. Сингапур — запах горячих кухонных полотенец и кошачьей мочи. Москва — запах неимоверных размеров несмытого дерьма в уборных и дешевого табака. Дублин — запах жареного кофе, который, на самом деле, оказался запахом жареного ячменя. Весь 1916 год пахнул душными комнатами, нестираными носками, окровавленной солдатской униформой, затхлой гражданской одеждой, пропотевшими подмышками ветхих женских платьев, маргарином, дешевыми сигаретами набитыми мусором пополам с табаком, полами, метеными мокрым чайным листом. Можно сказать, это был очень неамериканский запах. В доме отца, правда, пахло доброй англо-французской семейственностью с легкой примесью нейтрального запаха хирургического кабинета. Войдя, я уловил легкий аромат оставшегося с обеда окорока с чесноком и сахарной глазурью, заглушавший едва уловимые запахи кокаина и закиси азота из отцовского кабинета. Мир кухни и мир хирургии венчал общий аромат гвоздичного масла. От матери пахло красным вином, как от священника с причастием, и слегка — одеколоном.

— Вот так сюрприз, чудесный сюрприз, — сказала обожавшая меня Ортенс. — Ты ведь говорил, что не сможешь приехать до двадцать первого.

— Я получил мамино письмо сегодня днем. И подумал: а почему бы не сегодня? Ничто не держит меня в Лондоне. — У меня защипало в глазах.

— Одиноко, одиноко тебе там, — произнесла мать своим глубоким контральто. Отец в шерстяной домашней куртке, с цепочкой карманных часов на все более заметном животе стоял поодаль и застенчиво улыбался. Мы находились в гостиной, где в камине горели дрова из грушевого дерева, отчего в доме создавался дополнительный аромат, источник которого я вначале не мог найти. Ортенс, находясь дома на рождественских каникулах, украсила комнату бумажными гирляндами, венками из остролиста, омелы и плюща. В углу стояла рождественская елка с еще незажженными свечами.

— С днем рождения, хоть и с запозданием, — обратился я к Ортенс, протянув ей сверток, который я извлек из сумки.

— Книга, я уж знаю, — несколько разочаровано, но не зло вымолвила она. — Как всегда, книга.

— Чем богат, то и дарю. — ответил я. — Мне их присылают для рецензии. Но главное ведь, как говорят — внимание.

Подарком Ортенс было новое издание “Дневника незначительного лица”[97]. В те дни нам необходим был хоть какой-нибудь повод посмеяться, пусть и над нравами ушедшего викторианского века. О, конечно, был еще и У. В. Джейкобс[98], был и П. Г. Вудхауз[99], но их юмор был слишком тонким, с несколько извиняющимися нотками, как бы защищающимся от обвинений в эскапизме.

— Ты, наверное, с голоду умираешь, — заметил отец. Я покачал головой, не решаясь заговорить. — Может быть, дать ему кусок холодного окорока? — обратился он к матери. Я решительно замотал головой. Мать окинула меня оценивающим взглядом своих печальных карих глаз. Женщина, она замечала куда больше, чем отец. Мне бы хотелось сохранить в памяти ее образ, но все, что я запомнил, напоминает снимок из журнала мод того времени — длинное коричневое платье с низкой талией без всяких намеков на фривольность (в те времена, когда именно фривольность была позарез необходима, а не страшное безразличие политиков и военных); нить жемчуга, доставшаяся ей от тетки Шарлотты, мягкие седеющие каштановые волосы убранные в высокую прическу.

— Мне кажется, ты несчастлив там, в Лондоне, — сказала она. — Выглядишь худым и усталым. Тебе ведь не нужно быть в Лондоне, чтобы писать. Когда ты работал в газете в Гастингсе, ты выглядел куда лучше. По крайней мере, ночевал дома и был всегда накормлен. — Мне нужно быть в гуще литературной жизни, — ответил я. Это было, конечно, неправдой. Я хотел бы в ней быть, но не был.

— Мы, конечно, очень тобой гордимся и все такое, — качая головой, заметил отец, — но ведь это — не профессия. Мы с матерью долго обсуждали это.

— Брось, папа, — ответил я, — никакой университетский диплом или лицензия не делают человека писателем, но это ничуть не менее почтенная профессия, чем удаление зубов.

— Кстати, как твои зубы?

— Прекрасно, — ответил я, показывая ему зубы. — Мама, ты ведь не станешь чернить Флобера, Бальзака и Гюго? Я хочу стать таким, как они.

— Я не читаю романов, — ответила она. — Твой я, естественно, прочла, но это — другое. Тот, самый первый твой. Миссис Хэнсон взяла его в местной библиотеке и была очень груба со мной, прочтя его. Разумеется, она считает, что раз я — француженка, то и тебя воспитала безнравственным.

— Сестра Агнес, — юным и смелым голосом добавила Ортенс, — сказала, что все это очень ненатурально и явно написано очень молодым человеком. Она заявила, что не верит этому.

— Сестра Агнес, — заметил я, — очень проницательный критик.

— О да, она всегда критикует.

— Ты выглядишь extenue[100], Кеннет, — сказала мать. — Я приготовлю всем какао и потом мы ляжем спать. Твоя комната всегда готова, я приготовлю тебе грелку. Завтра поговорим, у нас будет целый день.

— И послезавтра, и послепослезавтра, — добавила Ортенс. — Как здорово, что ты приехал.

Ортенс обещала в скором времени стать красавицей с волосами цвета меда, как сказал бы Йейтс[101]. У нее было легкое косоглазие и прямой французский нос. Затем она добавила:

— Heimat[102]. Чудное слово.

У родителей это слово вызвало смущенный вздох.

— Если б ты дома не говорила по-немецки, Ортенс, я чувствовала бы себя намного лучше, — сказала мать.

— Ну вот, вы прямо как все другие родители, — ответила Ортенс. — Сестра Гертруда говорит, что взваливать вину за войну на немецкий язык столь же глупо, сколь винить немецкую колбасу. Нас трое в классе, кто все еще берет уроки немецкого. И мы сейчас читаем книгу Германа Гессе, он пацифист и живет в Швейцарии или где-то еще. Что в этом плохого?

— Генри Джеймс даже перестал выгуливать свою таксу, — заметил я. — Даже королевская семья сменила фамилию[103]. Это так глупо.

— Если бы ты был французом… — начала мать.

— Я — наполовину француз.

— Да, вспомнил, — вставил отец. — Коль уж речь зашла о мистере Джеймсе. Тебе кое-что пришло из Рай. — Он надел пенсне и вышел.

— Какао. И грелка, — сказала мать и тоже вышла.

Ортенс улыбнулась мне лучезарной девичьей улыбкой. Это было безумием, но единственной девушкой, к которой меня влекло, была Ортенс.

Моя способность любить упиралась в грозные моисеевы эдикты.

— Ты обещаешь стать стройной, — я сделал ей смешной комплимент, — только не позволяй им раскармливать себя, чтоб не стать похожей на крепко сбитых девчат из гражданского ополчения или хоккейной команды.

Она покраснела. — Извини, — добавил я.

Она еще больше покраснела и смущенно спросила. — У тебя есть роман в Лондоне?

— Мне хватает работы, — ответил я. — Вот и все. Романы мне не по средствам. Романы ведь начинаются за ужином с вином и со свечами и продолжаются в просторных апартаментах. А у меня — единственная комната, в которой пахнет пищей, приготовленной тут же, на газовой плите.

Она приложила палец к губам; я моргнул, смахнув слезу; вернулся отец с письмом.

— Они разбирались в его бумагах, — сказал он, — и обнаружили множество писем, которые он не успел отослать. Вот оно.

Это было письмо в типичной манере покойного Генри Джеймса, кавалера ордена “За заслуги”, изобилующее перифразами. Он вынес свое окончательное суждение о британском романе (после натурализации в 1915 году он сделался великим, хотя и ретроспективным светилом британской литературы) в двух статьях, опубликованных в литературном приложении “Таймс”. Я ответил на них робким протестом в литературной колонке “Иллюстрированных Лондонских новостей”, подменяя заболевшего штатного колумниста: я нашел слабые места как в его изобразительном даре, так и в его суждениях. Он одобрительно отзывался о мастерстве Комптона Маккензи[104] и Хью Уолпола[105] и обвинял Д. Г. Лоуренса[106] в том, что тот посвятил свое творчество грязному телесному низу. Он заметил у Уолпола повторяющуюся метафору апельсина, но не только не осудил, а похвалил его за это. Великому стилисту такое не должно прощаться. Он ответил мне, но не успел отправить письма или будучи, наверное, увлечен своими наполеоновскими фантазиями, забыл про него. Ну, вот оно — дорогой юный друг и так далее. Я пристыженно склоняю голову после вашего столь явного упрека (голова, увы, клонится к земле естественным, слишком естественным образом, правда, по причинам физиологического порядка, присущим преклонному возрасту и неизбежному телесному упадку) но скажу лишь в слабой попытке найти смягчающие обстоятельства, что запросы, предъявляемые неистовыми редакторами… и так далее, и так далее.

Мать принесла какао.

XV

Возвращение домой на рождество было ошибкой. Для значительной части мира этот праздник стал сентиментально-языческим, и слезы по поводу рождения Христа прекрасно уживались с яростной ненавистью к гуннам. Для меня же и для моей семьи этот праздник означал рождение искупителя, и на мне лежало невыносимое бремя хранить втайне собственное решение не верить более в рождение искупителя. Кругом бродили христославы певшие “Приидите, о верные!”, для них эти слова были средством заработать несколько медяков на зимнее обмундирование для наших храбрых ребят, быть зазванными в дом на чашку горячего эгг-нога с куском сладкого пирога. А мне они служили постоянным напоминанием моего добровольного, но неизбежного исключения из мира верующих.

В канун рождества мать сказала. — Сегодня вечером мы отправимся поездом в Сент-Леонард[107] и пойдем исповедаться. Отец закончит прием рано. А завтра утром мы все вместе пойдем к причастию.

— А нельзя ли нам остаться в Сент-Леонард и пойти в кинема, а потом ко всенощной? — спросила Ортенс. Кинема. Вероятно, монахини-наставницы в ее школе отличались педантизмом.

— Поезда ходить не будут, — возразила мать. — Нет. Мы пойдем к самой ранней мессе завтра. А потом вернемся домой к праздничному завтраку, после чего зажарим в духовке индейку.

Сердце у меня обрывалось, слушая все это. И я предвижу, что вы, мои читатели, сейчас вздохнете, но совсем по иной причине. Мы, кажется, вторгаемся в вотчину Грэма Грина[108], не так ли? Или, коль уж речь зашла о предательстве собственной матери, в вотчину Джеймса Джойса (“Портрет художника в юности” впервые увидел свет именно в тот год, был мало кем понят, но Г. Дж. Уэллс похвалил его, назвав его свифтовским). Какие-то вещи предшествуют литературе, смею вам напомнить. Литература их не создает. Литература их описывает постольку, поскольку они существуют. Грэм Грин придумал свой собственный вид католицизма, который трудно было объяснить католикам в 1916 году.

— Я не пойду к исповеди, — ответил я.

— Нет грехов на душе? — шутливо спросила моя сестра. — Грешный Лондон ее не запятнал?

— Когда ты в последний раз был на исповеди? — спросила мать.

— Я мог бы ответить, мать, что это — личное дело, меня и моей души, — мягко улыбнувшись, ответил я. — Но, на самом деле я был на Фарм-стрит всего несколько дней тому назад.

— Ну, если ты полагаешь, что благодать все еще пребывает в тебе…

— Я останусь дома писать рецензию. — Это должна была быть длинная рецензия на недавний шедевр Идена Филлпоттса[109], автора, которого многие в то время считали значительным, в особенности — Арнольд Беннетт[110], назвавший его “мастером длинных предложений”.

— Но ведь погода очень хорошая, мы могли бы немного прогуляться вдоль моря.

— Мне необходимо платить за квартиру, мама, а заплатить мне обещали только по получении статьи.

— Ну что ж, хорошо.

Я сел возле камина и начал писать черновик статьи карандашом в блокноте на колене, жуя финики и прихлебывая шерри. У отца в доме всего было вдоволь.

Я долго не мог уснуть той ночью, все время мучительно думая о том, что же делать. Если я больше не верил, тогда причастие у меня на языке будет, всего лишь, кусочком хлеба, но вся семья будет рада тому, что все причастились на рождество. Но я знал, что облатка — не просто кусочек хлеба, я не мог относиться к этому цинично. Кощунственное причастие — ужасная фраза. Утром я быстро помолился Богу моих желез: помоги моему неверию. Неверие не приходит сразу, я знаю, но, пожалуйста, сократи сроки. Я услышал, как семья зашевелилась. На улице еще было темно, и на лестнице горел свет. Вошел отец с намыленными щеками.

— Поезд отправляется через полчаса, сынок.

Бог моих желез не замедлил с ответом.

— Ты неважно выглядишь, — заметил отец.

Я включил ночник. В свете его, я уверен, моя бледность и запавшие глаза, были особенно заметны.

— Я неважно чувствую себя, — ответил я. — Я, мне кажется, не смогу… что-то с животом неладно. Отвык от хорошей пищи.

Вошла мать, уже одетая и надушенная. — Тебе нездоровится? Тебе, наверное, не следовало есть так много рыбного пирога, — она произнесла название этого блюда с некоторой насмешкой над изделием варварской кухни, приготовленным только из уважения к вкусам отца и только по случаю кануна рождества.

— Я пойду завтра. Завтра ведь день первомученика Стефана[111].

— Если тебе станет лучше, ты можешь пойти к последней мессе сегодня. Да, и завтра хорошо бы, на первомученика Этьена. Мы пойдем вместе. — Вошла Ортенс, лучась энергией и празднично сияя.

— Счастливого рождества. Я, почему-то, знала, что ты с нами не пойдешь. А все Лондон виноват. Сестра Гертруда называет его Gottlose Stadt[112].

— Наверное, кайзер Билл называет его также, — предостерег ее отец, застегивая булавкой жесткий воротничок.

— Прошу тебя, дитя мое. Никаких немецких слов. Тем более, в такой день.

— Entschuldige. Je demande bien ton pardon[113]. Ну что же, пусть остается и гниет в грехе. Пойдемте, мы опоздаем на поезд.

Они ушли, а я лежал и гнил еще некоторое время, прислушиваясь к укоризненному скрипу дома и дожидаясь рассвета моего безбожного рождества. Я был ужасно голоден. Я оделся (включая жесткий воротничок и галстук, всегда в форме, даже при объяснении в неизреченной любви) и спустился в кухню, где плита еще не остыла. Я заварил себе чаю покрепче, приготовил гренки, открыл окно, чтобы выбросить крошки и проветрить кухню, затем зажег камин в столовой и гостиной. Потом положил под елку подарки — “Проницательность господина Бритлинга”[114] для отца, новое издание “Трое в лодке”[115] — для сестры; для матери — дань нашим храбрым союзникам, антология “La Belle France”, в которой содержалась пародия Бирбома[116] на Малларме[117], бестактная полемика Бернарда Шоу о грехах Франции, пастиш Дебюсси Сирила Скотта[118]. Это был явно неудачный подарок; мать будет расстроена до слез.

Я начистил много картошки. Вдруг раздался громкий звонок в дверь отцовского кабинета. Я открыл, у дверей стоял мужчина средних лет, по виду конюх, от него пахло овсом. Он страдал от сильной зубной боли и искал помощи отца.

— Он уехал в Сент-Леонард, в церковь.

— Это зачем же? Я тоже хочу наслаждаться рождественским ужином, как все. Нечестно.

Я проводил его в кабинет. Солдат на стене, в ужасе выпучив глаза, смотрел на пылающие Помпеи.

— За зубами нужен уход, — сказал я. — Нужно, чтобы зубы к рождеству были в порядке. — Я поискал гвоздичное масло, но найти его не смог. На инструментальном столике были аккуратно в ряд выложены сверкающие в свете дня щипцы.

— Сядьте в кресло, — приказал я ему. — Давайте посмотрим, что вас беспокоит.

— Послушайте, мне нужен дантист. Вы же не дантист.

— Ну, это как крещение, — ответил я. — В случае крайней необходимости каждый может это сделать. Откройте рот.

Он открыл, обдав меня ромовым и пивным перегаром. Больным зубом был премоляр. Я потрогал его пальцем, он шатался.

— Ой, больно как!

— Вы ведь обойдетесь без анестезии, верно? От нее ведь может затошнить.

— Что угодно, лишь бы боль ушла.

— Сквозь пламя, — сказал я, — к миру, прохладе и свету. — Я выбрал самые большие щипцы, откинул назад спинку кресла, раскрыл щипцы и ухватил ими больной зуб, крепко сжав его. От боли или из протеста он не закрывал рта. Я расшатал зуб, а потом выдернул его.

— Сплюньте, — сказал я. Он сплюнул, мыча от боли, зажав рот.

— Сполосните рот, — я протянул ему стакан холодной воды. — Вот так-то лучше. Лучше ведь стало, а? — Я показал ему совершенно сгнивший зуб зажатый в щипцах.

— Должен же быть закон, — проворчал он, когда снова обрел дар речи.

— Не ворчите. Я ведь с вас денег не беру. Считайте это рождественским подарком.

Он ушел, все еще кровоточа и ворча что-то про чертовых мясников. Я бросил зуб в печку и вымыл щипцы под кухонным краном. Пальцы мои тоже было запачканы кровью, но я ее сразу смывать не стал. Вот совершил доброе дело и заслужил за это награду. Если я и дальше буду совершать добрые дела в своей послехристианской жизни, ни на какие награды надеяться уже не придется.

Когда семья вернулась домой, я не стал им рассказывать о том, что произошло в их отсутствие. Сказал, что чувствую себя немного лучше, но все еще не могу есть яичницу с беконом и колбасой. Пообедал я, правда, с аппетитом. Сказал, что чувствую себя намного лучше. Вечером были гости — доктор Браун с женой и тремя большеротыми детьми, управляющий банка холостяк Маккензи, вдова-бельгийка из числа эвакуированных, подружившаяся с матерью. Я повязал подаренный мне матерью галстук, курил сигареты “Муратти”, подаренные сестрой и хрустел пятью фунтовыми бумажками в кармане брюк — подарок отца, дай бог ему здоровья. На ужин была холодная индейка с начинкой, ветчина, бисквит с ромом и взбитыми сливками, рождественский торт, сладкий пирог, бургундский пунш, лимонад для детей, Бон и Пуи-Фюссе для всех остальных, тосты за скорейшее окончание войны, за отсутствующих друзей, за отсутствующего Тома. Мать с трудом сдерживала слезы. Я слегка опьянел и пошел спать.

Мать, ничуть не опьяневшая, вошла в мою комнату и включила верхний свет. В те времена электрический свет был, конечно, мягче, розовее, интимнее даже, когда он исходил с потолка. На матери был новый халат василькового цвета с оборками на манжетах и отворотах — подарок отца. Она присела на край постели и посмотрела на меня трезвым взглядом. В течение всего нашего разговора она не произнесла ни слова по-английски.

— Ни исповеди, ни причастия. Да и мессы не посетил. Никогда еще не было такого рождества. Я не верю, что тебе нездоровилось, сын мой.

— Мне нездоровилось телесно возможно оттого, что в душе было неладно. — К счастью, разговор велся по-французски, что делало его несколько отстраненным, хотя и не слишком. Пытаясь правильно выговаривать гласные и соблюдать интонацию, я запутывался все более. Но французский был родным, материнским языком. Он обладал силой, опрокидывающей мнимую надежность английского — языка школы, уличных игр и ремесла. Надежность английского по сравнению с французским выглядела бутафорией. Я владел этой силой, впитав этот язык еще в материнской утробе, с материнским молоком, в колыбельных песенках. Но все же, это был язык головы; слова “вера”, “долг”, “родина” произнесенные по-французски никогда бы не вызвали у меня слез.

— Ты солгал мне. Ты мне сказал, что был на исповеди в Лондоне. Я хочу знать, что случилось.

— Я, честное слово, не лгал. Я сказал, что был на Фарм-стрит у иезуитов. Я говорил со священником.

— О чем вы с ним говорили?

— Я говорил о необходимости отказаться от веры.

— Необходимости? Необходимости? — она произнесла это слово почти шипя.

Я прибег к импровизированной защите.

— Это та необходимость, о которой говорят многие христиане. Мы молимся тому же Богу, что и немцы. По твоему, Бог должен отвечать только на молитвы французов и англичан? Жертвенная месса приноситься с той целью, чтобы лишь мы удостоились милости Его?

— Это — справедливая война.

— Она вначале была справедливой. Я, как и многие другие, считаю, что она продолжается по причинам весьма далеким от справедливости.

— Ты раньше не говорил так ни мне, ни отцу. Если ты был бы убежден в том, что говоришь сейчас, ты бы давно уже это сказал. Нет, тут что-то другое. Может быть, ты живешь в грехе?

— Мы все живем в грехе, мама.

— Очень остроумно, но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты живешь с какой-то женщиной?

— Не с женщиной, мама. Не с женщиной, не с женщиной. — И тут меня прорвало. Она слушала, сперва не веря, потом озадаченно. Мне в те времена нечасто приходилось говорить по-французски; возможно я не совсем понятно выражался. Но нет, я выражался — понятней некуда. Просто, она была к этому совершенно не готова, потому и не могла понять меня, как будто мы говорили на разных языках.

— То, что ты говоришь — бессмыслица. Ты, наверное, слишком много вина выпил. Да еще три рюмки коньяка после ужина. Это — просто дурацкая шутка. Может быть, утром ты будешь серьезнее.

— Ты хотела знать правду, мама. Я сказал тебе правду. Некоторые мужчины так устроены. Впрочем, некоторые женщины тоже, я сам видел в Лондоне.

— Конечно, в Лондоне. В Лондоне все что угодно есть, я знаю. Но я тебе не верю. Нет, не верю.

— Мама, мама, я ничего не могу с этим поделать. Это какая-то странная сшибка в химии желез. И такое не только со мной, с другими тоже было, с великими людьми, писателями, художниками, с Микеланджело, с Шекспиром, с Оскаром Уайлдом. Уайлд из-за этого мучился в тюрьме. Такое никто бы не выбрал по своей воле. Не в этом мире, где на нас смотрят с ужасом.

Она не слышала последних фраз, она только уловила про grands hommes и повторила эти слова с отвращением.

— Значит, раз великие люди были такими, ты тоже должен быть таким.

Затем она вспомнила имя Оскара Уайлда и сопряженный с ним скандал.

— Если он был великим, то было бы куда лучше, если бы ты стремился стать очень незначительным человеком. Я не могу, у меня просто в голове это не укладывается.

— Прости, мама. Я не знаю, сколь долго я мог бы скрывать это от тебя и от отца, но я желал бы, чтобы это осталось тайной. Но ты хотела доискаться правды и ты ее получила.

Слезы на глазах у нее были знаком того, что она начинала понимать то, что понять и принять было невозможно.

— Твой отец, — произнесла она, — не должен об этом знать. — Достав из рукава носовой платок, она попыталась заглушить им рыдания.

— Отец когда-нибудь узнает, — сказал я, — но пусть пока пребывает в неведеньи. Иногда истина недобра и некрасива.

При этих словах она громко разрыдалась.

— Ты стремишься быть остроумным, ты хочешь быть таким, как Оскар Уайлд. И ты кончишь так же, как он, потому что ты считаешь, что это остроумно — быть таким, как ты говоришь. — О, Боже мой! За что мне это, что я сделала, чтобы случилось такое?!

— Я не сомневаюсь, мама, — несколько холодно ответил я, — что Том удачно женится и осчастливит тебя внуками. И Ортенс тоже.

— Это невинное дитя. Если ты только вздохом, только намеком… — Она вдруг состарилась прямо на глазах.

— Но все узнают рано или поздно. Будет скандал. Полиция. Газеты. — Затем, — бедный Том, служит своей стране, своим обеим странам. А ты, великий человек со своими скандальными книгами в Лондоне…

— Прости, мама, что власти признали меня негодным на то, чтобы быть отправленным на бойню. С этим я тоже ничего не могу поделать. Я не могу ничего поделать ни со своим сердцем, ни с другим. Конечно, если бы твой негодный старший сын погиб бы за свою страну или страны, это решило бы многие проблемы. Но это еще может случиться. В следующий раз медицинская комиссия может оказаться более, или вернее, менее снисходительной к моим физическим изъянам. В самом деле, всего лишь через месяц. Мне через месяц предстоит снова туда явиться. Я надеюсь, что все разрешится к твоему удовольствию.

— Ты еще и злобен, и жесток, вдобавок ко всему.

— Ну конечно, мама. Я во всем виноват. Я тебе как-нибудь подарю стишок в рамке: “Рой легко, да неглубоко”.

Затем, опять по-французски, — ты ведь сама из меня это вытянула. Я ничего не хотел говорить. Завтра день первомученика, но я не пойду ни к мессе, ни к причастию. Я первым же поездом уеду в город. Захочешь ли ты меня снова увидеть, целиком зависит от тебя.

Она услышала шум, которого я сперва не уловил, выпрямилась, прислушиваясь.

— Пушки, — сказала она, — на том берегу Ла-Манша. Разрушение, одно только разрушение. И рождество порушено.

Она поднялась и погляделась в зеркало трюмо. — Я сама превращаюсь в развалину. — По-французски это звучало не столь мелодраматично.

— Молю Бога, чтобы отец уже уснул. Я — скверная актриса.

— Но хорошая мать, — ответил я. — Прекрасная мать.

Она вышла, не поцеловав меня, не пожелав спокойной ночи, даже не погасив за собою свет. Мне пришлось встать и погасить его самому.

XVI

Тысяча девятьсот семнадцатый стал, помимо всего прочего, годом, когда я впервые начал по-настоящему зарабатывать деньги. Медицинская комиссия в Хаунслоу, на которую я явился 16 января, заключила, что сердце мое по-прежнему никуда не годится, и приговорила меня и впредь влачить позорное существование штафирки. Один из членов комиссии, патриот с неистребимым запахом виски, нахально посоветовал мне начать приносить “реальную пользу фронту”, подразумевая под этим работу на оружейном заводе, а не просто пытаться поддержать культурную жизнь Британии. Я ему ответил, что стремлюсь поддержать боевой дух нации и пишу нечто юмористическое для сцены. Члены комиссии в ответ лишь сокрушенно покачали головами.

В своей комнате на Бэронз Корт-роуд с грохочущими поездами за окном, я корпел над очередным опусом. Питался я, по-прежнему, армейской тушенкой, которую продавал мне мальчик из редакции “Английского Ревю”, чей дядя был сержантом интендантской службы.

Без тени улыбки по поводу лукавой веселости некоторых строк я хладнокровно сочинил подобие французского фарса, весьма сомнительную дань культуре родины моей матери. Замужняя дама делает вид, что уезжает на несколько дней из Парижа навестить больную мать в Лилле, а на самом деле проводит время с любовником в маленькой гостинице в старом Марэ[119]. Она полагает, что ее муж, певец с искусственной ногой, дает благотворительный концерт в пользу солдат в Дижоне, в то время как он приезжает с любовницей в ту же самую гостиницу. Управляющий гостиницы лишился дара речи в результате шока при выстреле Большой Берты[120], жена управляющего — огромная властная особа, мгновенно тающая от любви в тех случаях, когда кто-нибудь крепко пожимает особливую точку ее необъятного зада. Грешный муж всякий раз падает в обморок при виде куриных яиц, памятуя о том, что в раннем детстве его клюнула курица. Любовник жены не выносит разговоров, где упоминаются крысы. Стоит при нем произнести “всякий ковчег достигнет Арарата”[121], и он тут же начинает визжать. В финале пьесы муж поет песенку про крыс, а на завтрак подаются вареные яйца. Управляющий вновь обретает дар речи при очередном залпе Большой Берты. По ходу действия вставлены тут и там шуточные музыкальные репризы, почти безотносительные к сюжету. Я назвал этот опус в трех коротких актах “Пляшем джигу, или все прекрасно!”. Пьеса понравилась Реджу Харди из театра комедии, он лишь попросил изменить заглавие, показавшееся ему вульгарным. Пьеса получила заглавие “Парле ву”. Я окончил ее 1 февраля, в день когда началась неограниченная подводная война. Генеральная репетиция ее состоялась 11 марта, в день взятия Багдада британскими войсками. Премьера состоялась 12 марта, в день русской революции. 6 апреля, в день, когда Соединенные Штаты объявили войну Германии, в пьесу вставили несколько проамериканских шутливых импровизаций, вызвавших бурный апплодисмент публики. 13 апреля сцена с поисками чувствительного места на заднице хозяйки гостиницы была представлена как битва при Аррасе[122] и взятие хребта Вими[123]. К началу жаркого июля во время третьего сражения при Ипре пьеса все еще шла и обещала успех сравнимый с “Бинг Бойз”[124] или даже с “Чу Чин Чоу”[125]. Я хорошо на ней заработал и над новой пьесой работал уже в другой, гораздо более просторной квартире, где щеголял в новом шелковом халате и устраивал коктейли подобно мистеру Айвору Новелло[126]. Квартира находилась в Олбани Мэншенс. У меня появился и новый любовник, Родни Селкирк, исполнявший роль одноногого мужа-певца в моей пьесе; роль была создана специально для него. Он, на самом деле, был мужем и отцом. В августе 1914 он пошел добровольцем на фронт в составе “Полка художников”[127], устраивал концерты для солдат в Моберже, под Монсом был ранен осколком в тазовую кость, на Марне потерял левую ногу. Он с героическим юмором обыгрывал свою хромоту в фарсе Григсона “Крошка Уинни”, который шел в течении шести недель в “Лирике” осенью 1916 года, где я его и увидел впервые после возвращения с фронта. Перед женой он изображал полного импотента, утратившего мужскую способность вследствие ранения простаты. Он был тремя годами старше меня, был очень талантлив, остроумен, очарователен, безобразен.

Мы часто проводили с ним воскресенья, жене он говорил, что дает концерты в Мидлэндс или на севере. В жизни, как и в театре, существуют разные способы прикрытия тайного греха. Греха? Какая чушь.

В британском театре полно гомосексуалистов, а также и католиков, и зачастую эти два качества уживались в одном человеке без всяких мрачных картезианских опасений, как было в случае моего вероотступничества. Альберт Уискомб, игравший роль любовника в моем фарсе, однажды опоздал на репетицию, явившись на нее весело возбужденным со словами:

— Простите, дорогие мои, мне нузно было отшкрешти шковородку, а это ведь чейтовски тгудное занятие! — фраза эта была произнесена столь жеманным тоном, что не оставалось сомнений в ее явно греховном подтексте; казалось почти невероятным, что этот миниатюрный элегантный субъект может быть вместилищем столь чудовищной порочности. Уискомб был веселым и везучим педерастом, предпочитавшим мальчиков-алтарников в кружевах. Я однажды разговорился с ним в его уборной, когда он тщательно гримировался перед спектаклем:

— Так ты признаешься?

— В нечистых грехах, милый? О да. Ну, в подробности я, конечно, вдаваться не буду, но я всегда потом раскаиваюсь, как положено. Попробовать-то можно ведь? Только попробовать. Против природы ведь не попрешь, верно?

— Ну, я к этому отношусь несколько по-другому.

— Да, но ты ведь очень беспокойный субъект, перфекционист, не так ли? А я совсем другой, я не беспокоюсь по этому поводу и полагаю, что и Господь относится к этому точно также. — Он тщательно подвел брови. Я, конечно, не мог относиться к этому столь же легко. Отец приехал на спектакль и уехал в тот же вечер в Баттл последним поездом. Он счел пьесу вульгарной, но смеялся. Мать не пошла ее смотреть, но перед пасхой написала мне по-английски:

“Я изо всех сил стараюсь не выдавать того, насколько я шокирована. Отец твой ни о чем не подозревает и полагает, что мы недолго радовались твоему обществу на рождество и не имели от тебя с тех пор почти никаких вестей по той причине, что ты очень занят и стремишься стать знаменитым и великим в этом великом и дурном городе. Я еще раз хочу предостеречь тебя от того, чтобы посвящать Ортенс в то, что ты рассказал мне, хотя и подозреваю, что ты ей уже что-то сказал, ибо она как-то упомянула книгу, в которой описан мужчина любящий мальчика в Венеции, и что она о таком слышала и раньше. Это — немецкая книга. Я считаю, что ей следует уйти из этой школы, поскольку монахини слишком уж симпатизируют немцам. Ты по-прежнему остаешься моим сыном и я люблю тебя всем материнским сердцем, но полагаю, что тебе не следует у нас появляться до тех пор пока я не привыкну и шок не минует. Я молю Бога о том, чтобы это оказалось чем-то временным, как иногда случается с мальчиками в английских школах, и чтобы это скоро прошло. Том приезжал к нам, получив краткий отпуск, и мы были очень рады ему. Он говорит, что получил постоянное место инструктора химзащиты в казармах Бойса в Олдершоте. Приближается пасха, и я молюсь о чуде твоей перемены и возвращения на путь истинный. Мы живем хорошо, хотя у меня иногда и бывают обмороки, я уверена, это от шока. С любовью, молюсь за тебя.”

Мизансценой моей новой пьесы стала приемная дантиста. Пасквиль на страну моей матери я уже написал, изобразив ее местом разврата и интриг; теперь настал черед выставления на посмешище профессии отца. Комедия была современной вольной адаптацией мольеровского “Лекаря поневоле”, зародышем ее послужило мое благодеяние, оказанное конюху в Баттл на рождество. Премьера ее состоялась в театре “Критерион”[128] 24 октября с Чарльзом М. Брюстером в главной роли. В этот день австрийцы нанесли итальянцам тяжкое поражение при Капоретто[129]. Пьеса имела успех. Вскоре, а именно, 7 ноября, в день большевистского переворота, “Дейли Мейл” почтила меня упоминанием о моей комедии в редакционной статье:

“Мы смеем уверить кайзера, что принцип “зуб за зуб” будет соблюден до конца и никакой мистер Туми не сможет подсластить ему пилюлю”.

Моя пьеса, действительно, называлась “Зуб за зуб” — мне такое заглавие казалось мрачным, если не кощунственным, но Брюстер, будучи главным, на нем настоял.

Я уже писал очередную комедию к рождеству. У Уилли Моэма в 1908 году шло одновременно четыре пьесы на лондонской сцене, что дало повод Бернарду Партриджу[130] опубликовать в “Панче”[131] карикатуру на него, где был изображен Уилл Шекспир не слишком радовавшийся успеху тезки. Ну, я был не столь амбициозен. Я все еще считал себя романистом, пишущим пьесы из довольно циничных меркантильных соображений; трех пьес пока достаточно. Я сидел в своем новом шелковом халате и работал в день подписания перемирия между русскими и немцами, курил сигарету за сигаретой, освежаясь зеленым чаем. Было одиннадцать часов утра. И кто же ко мне явился? Конечно, моя сестра Ортенс.

Ей было семнадцать и была она прелестна. Мы радостно обнялись. На ней был наряд юной леди, а вовсе не школьницы. Она вошла с чемоданом.

— Ты у меня остановишься? — спросил я.

— А можно? Всего на несколько дней. А потом мы вместе поедем домой на рождество.

— Я не поеду домой на рождество, — ответил я. — Мне нужно пьесу дописать. И подправить две, уже написанные.

Она уселась на диванчик обитый тканью в черно-желтую полоску и прыгала на нем, наслаждаясь его упругостью.

— Право, право, преуспеваешь, — заметила она, оглядывая квартиру. — Награда за литературные труды.

Последнюю фразу она произнесла с немецким акцентом, явно позаимствовав ее у одной из своих монахинь.

— Нет, дражайшая Ортенс, — возразил я. — Это — плата за проституцию, если тебе знакомо это слово.

— Разумеется, знакомо. — Она взглянула на меня, сияя. Наверное, в ее милой невинной головке это слово ассоциировалось с сексуальной раскрепощенностью и женским изяществом. Она, возможно, прочла “Профессию миссис Уоррен”[132], ничего в ней не поняв.

— Не смотри на меня таким похотливым взором, — строго заметил я. — Я хотел сказать, что мне приходится жертвовать талантом ради весьма сомнительного творчества, но очень прибыльного ремесла.

— Ты меня сводишь на спектакли по твоим пьесам?

— Конечно, и не только туда, но и в разные злачные места, где можно пообедать и поужинать. Если будешь хорошо себя вести, даже в Кафе Рояль.

Как я и ожидал, она возразила. — Порядочные девушки не ходят в Кафе Рояль.

— Милая моя сестричка, а мать на тебя не рассердится за то, что ты не поехала сразу домой? Хуже того, остановилась у своего негодного брата. Тебе ведь известно, что я негодяй. Отмечаю свою первую годовщину вероотступничества.

— Я знала, — ответила она. — Я знала это еще тогда, в прошлом году, когда ты прикинулся больным. Сестра Агата сказала, что ужасный атеизм стал популярен у молодых людей, а все из-за войны. Но это пройдет, говорила она, когда война окончится.

— И когда же, по мнению осведомленной сестры Агаты, она окончится?

— О, она говорит, что следующим летом германская армия предпримет попытку еще одного великого наступления, и это будет в последний раз, и либо англичане, французы, американцы, канадцы и австралийцы его сумеют остановить, либо нет, что все зависит от этого наступления, так она говорит.

— Не желаешь ли чаю или кофе с бисквитами или шерри, или еще чего-нибудь? — спросил я.

— Я хочу, чтоб ты проводил меня в мою комнату, а потом я разберу свои вещи, приму ванну, переоденусь, а там и обедать пора.

Она была дерзкой и самоуверенной девчонкой, и я ей сказал это вслух.

— Послушай, да ты просто шикарно живешь, — сказала она, увидев мою спальню, через которую нам нужно было пройти, чтобы попасть в маленькую гостевую комнату. И тут она увидела в моей спальне то, чего бы ей не следовало видеть, а именно искусственную ногу Родни, лежавшую на моей кровати справа как бы в знак того, что сие место по праву принадлежит ее носителю. У Родни имелось два протеза и этот был первым. Родни говорил, что он удобнее, мягче для культи, но по мере того, как ткани культи зажили и сократились, протез стал коротковат и пришлось заводить новый. Этим же он предпочитал пользоваться дома, а вовсе не у меня. Почему он оказался у меня и именно в таком месте? Может быть, память меня подводит? Но я почти уверен, что он там был, и именно тот протез номер один, очень искусно сделанное сооружение из ремешков, пружин и металла, с подушкой из красной кожи, слегка потемневшей от пота в месте соединения с культей. Ортенс его, конечно же, сразу заметила.

— Эта нога принадлежит актеру занятому в главной роли во французском фарсе, на который мы пойдем сегодня вечером. Он — очень хороший актер и герой войны, потерявший ногу в бою, — сказал я.

— А он что же, живет с тобою тут?

— Нет, он живет с женой и детьми, но его дом находится далеко в пригороде, в Суисс-Коттедж, поэтому иногда ему удобнее останавливаться у меня, чтобы передохнуть до или после спектакля, я ведь живу в центре совсем неподалеку от театра. Ваше любопытство удовлетворено, мадам?

— Ну к чему такой напыщенный слог. Я иногда сомневаюсь, шутишь ли ты или нет. Бедняга. Хотя, мужчинам, наверное, такое легче перенести. Сестра Агата говорит, что после войны в моде будут очень короткие юбки, поскольку материала на всех не хватит. А эта искусственная нога, кажется, очень искусно сделана. Я никогда, впрочем, не видела ничего подобного.

Она посмотрела на меня очень острым взглядом, как бы наполовину догадываясь о том, что на самом деле, происходит. Я чуть было не произнес: да ничего такого не происходит, ты же знаешь.

Но в тот вечер в театре комедии она догадалась еще кое о чем. В тот вечер она неплохо поужинала у Фрита, где часто подавали очень хороший пирог с дичью, правда, с какой именно дичью, лучше было не выяснять. Еще она съела какой-то очень разукрашенный десерт, оказавшийся хитро замаскированным обыкновенным хлебным пудингом и выпила вместе со мною бутылку чего-то тягучего и отдающего квасцами, явно северно-африканского происхождения с этикеткой “Pommard”. Потом ей очень понравился первый акт “Парле ву” даже несмотря на тяжеловесные экспромты, касавшиеся декларации Бальфура[133] и падения Иерусалима. В первом антракте она вышла со мной в фойе разрумянившаяся, с сияющими глазами, очень гордящаяся своим братом. Я тоже ею гордился, она была очень хороша в вечернем платье с блестками, надевавшимся обычно только на школьные танцевальные вечера раз в год. Ее роскошные волосы цвета меда были перехвачены лентой под цвет ее глаз, губы она слегка подкрасила. Кто-то совершенно мне незнакомый отвесил мне восхищенный поклон, узнав от кого-то, что я — автор пьесы. И тут я встретил кое-кого слишком хорошо мне знакомого, а именно Вэла Ригли, моего бывшего любовника. Никакой горечи при виде его я не ощутил. Он был один и выглядел неважно, еще худее, впалая грудь еще более заметно провалилась, на скулах болезненный румянец.

— Ну, дорогой Кеннет, — Ортенс навострила уши, — это ведь совсем не то, что мы имели в виду, говоря о литературной славе, не так ли?

Я представил Ортенс Вэлу.

— А где же твой друг? — спросил я его.

— О, он ушел. Сразу после того, как услышал твою шуточку про убежище для евреев. Решил, что не смешно. Я тоже так думаю.

— Да, — заметил я, — но ты ведь остался.

— Увидел тебя, старик. С такой замечательной девушкой. Ортенс, да? Ты ведь всегда гордился своей французской родословной, не так ли, милый?

Ортенс хихикнула.

— Может быть, стоит возобновить старую дружбу? — добавил он.

— А ты опубликовал свою книжку?

— Есть некоторые затруднения, старик. Но я не сомневаюсь, что их удастся преодолеть, с Божьей помощью.

Ударение на имени Божьем явно служило признаком тирании.

— Но тише, — вдруг сказал он, — кто это?

Я вдруг почувствовал себя ужасно, меня буквально окатило потом от стыда и смущения. Рядом стояла Линда Селкирк, необыкновенно красивая, с неестественно синими глазами, густыми черными волосами убранными в пучок. Ее компаньоном был Фил Кембл, чей отец носил заурядную фамилию Уотсон, но он для театральной карьеры взял фамилию матери, происходившей из потомственной театральной семьи. Я, правда слышал версию о том, что его мать была лишь однофамилицей знаменитых Фанни и Чарльза[134], а происходила, на самом деле, из семьи мелких фабрикантов виски из Глазго по фамилии Кемпбелл, до сих пор говоривших с шотландским акцентом. Фил был хорошим актером, которому трудно было находить роли при его таланте трагика и длинной комической фигуре. Увидев его вместе с Линдой, я вдруг понял, что они — любовники. Было ли это художнической интуицией, или мне просто хотелось так думать из-за ощущения собственной вины?

Вэл узнал Кембла, хотя и не был с ним знаком. Я представил всех друг другу. Фил оттащил меня к театральной кассе.

— Ты мне так и не ответил, — с упреком сказал он.

— Я все еще не решил, Фил. Я не уверен, что смогу это сделать. Я конечно, думаю, что эта роль тебе подойдет, — я действительно, полагал, что Фил сумеет создать очень сложный трогательный и необычный образ Уильяма Питта[135]. В нем было что-то от Питта, каким тот был изображен на знаменитой карикатуре Гиллрея, где он делит пудинг в виде земного шара с Бонапартом. — Но французы могут обидеться.

— Война закончится ближайшей весной, — сказал Фил, — и тогда мы сможем обижать французов сколько угодно, так этим коварным ублюдкам и надо. Подумай, весной пойдет первая пьеса мирного времени — патриотическая, трагикомическая. “Англия спасла себя своими усилиями”. Он произнес эту фразу так, будто уже играл Питта. Публика стала на него оглядываться. Я видел, что Вэл и Ортенс оживленно говорят о чем-то, а Линда слушает, улыбаясь, и чувствовал себя очень неловко. Она обернулась, поглядела на меня, и улыбка исчезла с ее лица. Мне это не понравилось. Фил продолжал монолог в стиле Джона Дринкуотера о том, кто будет играть Фокса[136], а кто — Георга III[137] до тех пор, пока не прозвенел звонок ко второму акту.

— Ты здесь впервые? — спросил я Фила.

— Да. Ужасная чушь, ты первый это признаешь, старик, но кто может тебя винить? Кушать-то всем хочется, если вообще в наши-то дни можно говорить о приличной пище. Линда тут тоже впервые. Пришлось ее буквально силой сюда тащить. У них дома не все в порядке, но тебе, я думаю, это известно лучше, чем мне. Ну что ж, послушаем еще парочку реприз, а потом поведу ее ужинать.

Он дружелюбно кивнул мне и пошел искать Линду. Вэл тоже ушел, грустно помахав мне рукой на прощание. Я повел Ортенс смотреть второй акт.

Дома после спектакля я приготовил для Ортенс крепкий какао с молоком. Она перевозбудилась и не могла уснуть без этого. На столике в вестибюле я взял вечернюю почту.

— Есть новости, — сообщил я ей. Она еще не ложилась спать и, сбросив туфли, сидела на полосатом диванчике, поджав ноги и попивая какао. — Мой литературный агент сообщает, что Бурро хочет поставить мою пьесу в Париже. В качестве типичного образчика английского фарса.

— Это ведь означает, что ты заработаешь еще целую кучу денег, — ответила она.

— Дражайшая Ортенс, — сказал я, кладя письмо на стол, — я понимаю, что вел себя как эгоист и совсем не уделял тебе внимания. На твой день рожденья отделался книжкой. И на рождество тоже. Завтра мы пойдем покупать тебе настоящие подарки. И отцу с матерью. И Тому. Но чего бы тебе хотелось?

— Подарки так не делают, — ответила она. — Это должен быть сюрприз. Приятный сюрприз. Потом, немного погодя, — а почему эта миссис, как ее, выглядела так, будто ей преподнесли крайне неприятный сюрприз сегодня вечером?

— Селкирк? Линда Селкирк? Как? Почему?

— Ну, знаешь, иногда, когда нервничаешь, ляпнешь что-то такое неуместное, а эта миссис, как ее, выглядела сногсшибательно — синие глаза, черные волосы, так необычно — ну и я стала нахваливать игру ее мужа, сказала, что его хромая походка выглядит забавно, но, на самом деле, это очень грустно. Она сказала, что у него протез, а я ей ответила, что знаю про это, что у него и запасной имеется, ну и…

Ничего особенного я, как будто, и не сказала, но она вдруг так страшно побледнела. Почему? И этот юноша-поэт, я уверена, что у него чахотка, наверное, подражает Китсу, смеялся он как-то странно. Сказал, что лучше уж просыпаться под звуки этого, чем под аромат лука. Что он имел в виду? Он просто хотел казаться современным, как любимый поэт сестры Анастасии? Ну, знаешь, этот, у которого про запах бифштексов в коридорах.

Я тоже страшно побледнел. Я старался дышать как можно спокойнее. Сияющие глаза Ортенс вдруг расширились.

— О господи, святители небесные, но это же невозможно, нет! — вдруг выпалила она.

— Что, Ортенс? Что невозможно?

— Кафе Рояль, Оскар и Бози[138], о Господи боже, и ты туда же?

— Куда это “туда же”, Ортенс?

— Ты знаешь, ты знаешь. Так этот юноша тебя бросил потому, что у тебя тогда денег не было, а теперь их у тебя много, а он сказал, что это он, он сам виноват в том, что ты отвернулся от великой литературы и стал писать всякую чушь для сцены. О Господи боже мой, ну да, все совпадает.

— Ты ведь, — сказал я осторожно, — девушка образованная и современная. Отец с матерью — другое дело, слишком поздно, они не поймут. Ну если бы ты им сказала, что в лагерях военнопленных мужчин на это толкает полная безысходность… Но помимо этого, бывают сравнительно редкие случаи, когда… в общем, мать знает об этом и страшно шокирована. Отец не знает и мать считает, что он не должен знать. А вот о том, чтобы испортить бедную невинную Ортенс, она сказала…

— Ну что ж, — она подоткнула под себя ноги, усевшись поудобнее, — это, конечно, несколько неожиданно, что мой собственный брат оказался таким. Нет, ну дома я, конечно же, буду молчать как рыба, сделаю вид, что ничего не знаю. Я знаю, что такое и в школах случается. Вот, например, брат Джилл Липтон. Такое и с девочками бывает. У нас в школе две девчонки попались, в четвертом классе только, совсем еще незрелые, неопытные, так глупо.

— Ну так ведь и я попался?

Она поглядела на меня очень серьезно.

— Ну, не так как Оскар. Бози ведь все сошло с рук, потому что он был лорд. О Господи, ты должен быть очень осторожен!

Затем, раскрасневшаяся, с горящими от научной любознательности глазами, она спросила:

— А чем же это мужчины друг с другом занимаются?

XVII

С рождества до самой масленицы я вел монашескую жизнь. И вовсе не из предосторожности: никого не касается то, что происходит за запертыми дверями между людьми по взаимному согласию. Но Родни уже получил уведомление, что в новом году его роль в моей пьесе будет передана Фреду Мартинсу. Его пригласили на пробу на роль капитана Шотовера в новой пьесе Шоу “Дом, где разбиваются сердца”[139]; многие считали, что эта роль ему совсем не подходит, но она его захватила и он очень хотел ее сыграть. Вэл предпринял жалкую попытку вернуться ко мне, ибо его теперешний друг оказался скупым тираном, но я жестко и решительно отверг его поползновения. Я вовсе не был одинок: у меня была работа и друзья в театре.

Новая комедия неожиданно для меня самого оказалось в новом жанре. Когда я дал Дж. Дж. Маннерингу почитать черновик первого акта, он тут же сказал мне, обдав неистребимым запахом сигары: “Парень, это же музыкальная комедия”.

— Никогда.

— Да конечно же, она самая. Посмотри — параллельные любовные истории, вот из этого можно сделать хор, вот этот пьяница — типичный персонаж дешевого мюзикла. Да и некоторые диалоги прямо хочется зарифмовать. Ты когда-нибудь песенки писал?

— Ну, в школе писал стихи.

— Ну так песенки для музыкальной комедии, парень, — это и есть школьные стишки. Вообрази себе Друри-Лейн[140], большую сцену, раздухарись, заставь свою вещь дышать, танцевать, петь, работай над этим. Пиши дуэты, тараторки, песенки для хора. Все должно начинаться хором и оканчиваться хором. Два акта. Мизансценой второго акта должна быть какая-нибудь заграничная обитель греха — Монте-Карло или Биарриц. Пиши песенки, ну знаешь, так, чтобы они прямо выпрыгивали из текста, ну как это…

— Pari passu?[141]

— Ну, я же вижу, что ты все понял. Джо Порсон извелся без роли, не виноват же он в том, что “Тилли-тюльпан” сошел со сцены через месяц. У него есть дар, напиши хотя бы три хороших репризы для него, что-нибудь в стиле Джерома Керна[142], Ирвинга Берлина[143], что-то джазовое; вся эта чушь в стиле “Чу Чин Чоу” уже приелась. В общем, работай, парень.

Итак, я все больше и больше удалялся от литературы. Ну нельзя же называть литературой вот такое:

“И во сне, и наяву
я тебя зову.
И во сне, и наяву плачу и вздыхаю.
Но ответа нет и нет.
Что же делать мне, мой свет?
Что услышу я в ответ
я не знаю.”

Что бы сказал про такое Генри Джеймс? Я помнил, а возможно, только теперь вспомнил о нашей прогулке с ним в саду Лэмб Хаус после публикации моего романа о Сократе. Он тогда говорил. — Мой дорогой юный друг, держитесь подальше от каменных объятий театра. Это — обдуманный совет того, кто пережил муки проклятых: там вас ждет публичное обнажение, публичное бичевание, там вас ждет…

Эта фраза пробудила в нем такие эмоции, что он даже не смог ее окончить. Он дрожал, открывая и закрывая рот. Он даже поднял свою любимую таксу по кличке Макс и прижал ее к своей отнюдь не каменной груди, как будто хотел защитить ее от каменных объятий театра. Он помнил, это было ясно видно, как освистали его “Гая Домвилла”: когда он вышел на сцену по окончании премьеры, над ним начали смеяться, а он лишь молча стоял, открывая и закрывая рот, как сейчас. Прочь, прочь отсюда в уют романа, где можно спрятаться в извилистых лабиринтах стиля! Он был прав, я и сам себя теперь чувствовал выставленным в голом виде.

Музыкальная комедия называлась “Скажи это, Сесил!”, сюжет был очень глупый. Молодой человек по имени Сесил любит девушку по имени Сесилия, но никак не может набраться смелости, чтобы, наконец, признаться ей в любви. В августе 1914 он сказал девушке “I love you”, и тут же началась война. Во Франции он говорит девушке “Je t'aime”, и тут же деревню, в которой это происходит разносит вдребезги немецкими снарядами. Кто-то научил его, как объясниться в любви по-русски, но как только он произносит “я вас люблю”, в России начинается революция. Сесилии кажется, что она его любит, но она не уверена до тех пор пока не услышит от него недвусмысленного признания. Несмотря на возмущение патриотически настроенной публики он произносит “Ich liebe dich”[144], что приводит к разгрому Германии. Великое ликование, но он по-прежнему не решается произнести “I love you”. Вместе с хором он поет “Я хочу сказать”, и хор произносит заветные слова за него, но это не считается. Проблема решается с помощью ухищрения (я до сих пор краснею от стыда), а именно произнесения названий островов: Isle of Man, Isle of Wight, Isle of Capri, Isle of You[145]. Ну все, больше никаких несчастий не случается. В финальной репризе хор до этого певший “Скажи это, Сесил!” поет “Ты сказал это, Сесил!” Может ли читатель представить себе что-нибудь глупее этого? На протяжении всего периода работы над этим опусом меня преследовало видение каменного бюста Генри Джеймса с выражением сурового упрека на лице. Я окончил финальный хор 24 февраля:

Давайте ж смеяться
и петь, и целоваться!
Нам нынче все беды — трын-трава!
И наш милый Сесил
и счастлив, и весел,
сказав заветные слова!

Занавес. Стыд и срам, слюнотечение в ожидании гонорара.

В дверь постучали.

— Родни, дорогой мой. Вот так приятный сюрприз! — Мы поцеловались.

— Ангел мой, кажется, что мы не виделись целую вечность. — Он поставил на пол сумку.

— Но почему такой робкий стук?

— Ключей нет. Пропала куда-то вся связка прямо перед моей поездкой на север. Ну, неважно. Мне необходимо чего-нибудь выпить. Умираю от жажды.

Я налил ему виски, разбавив водой. Странно, но в те времена мы как-то обходились без холодильников. Он выпил и налил себе еще. Потом он сел на полосатый диванчик, смешно выставив искусственную ногу.

— Ужасный день у меня сегодня. Черт, культю натер.

— Отстегни ее, Родни. Мы ведь никуда не пойдем, верно? Я умудрился раздобыть кусок хорошей баранины. И каперсы. И совершенно изумительную цветную капусту. Славный обед сварганим. — Я с любовью смотрел на его ладную фигуру в сером костюме, на его до смешного безобразное лицо, загоревшее, как будто он приехал из летнего Блэкпула, а не из Манчестера.

— Как там все прошло?

— Все пошло черт знает как, начиная со вторника. Дорогая Мэйбл, ну знаешь, та, что играет миссис Хэшебай, получила телеграмму из военного министерства. Бедняжка, я ведь знал Фрэнка, чудесный был парень. Она стала храбриться, спектакль же должен продолжаться, но забыла свою роль, и прямо на сцене с ней сделалась истерика. Что в Манчестере известно сегодня, завтра же узнают в Лондоне. В общем, Шоу в Манчестере обшикали. И я тут совсем не причем, совсем. А ты что-то новое пишешь? Для меня?

Он заметил рукопись на столе.

— Там поют и пляшут. Пожалуйста, отстегни протез.

— Ты? пишешь песни и пляски? Ну, что ж, наверное, это неизбежно. Я ведь могу петь, ты знаешь, ангел мой. Но если я попробую сплясать на протезе, все рухнут со смеху. Нет, мне надо сыграть Клавдия у Бентинка. Господи, так пить хочется.

Я разбавил ему еще порцию виски.

— Весь продрог в поезде. Ночь, в поезде холодина. Знобит что-то. Пощупай голову.

— Горячая. Сядь поближе к огню, пропотеешь.

Он, конечно, был сильно простужен. К обеду он едва притронулся. Я уложил его в постель с грелкой, дав ему стаканчик грога. Я лег рядом с ним. Он метался, бормоча реплики капитана Шотовера:

— Ничего. Кроме того, что корабль пьяного шкипера разбивается о скалы, гнилые доски разлетаются в щепы, ржавые болты разъезжаются, и команда идет ко всем чертям, как крысы в капкане.

— Родни, Родни милый…

— Капитан ее валяется у себя на койке и сосет прямо из бутылки сточную воду. А команда дуется на кубрике в карты. Налетят, разобьются и потонут. Вы что думаете, законы господни отменены в пользу Англии только потому, что мы здесь родились?

Он обливался потом, простыни намокли, потом проснулся, мучаясь от жажды. Я дал ему чуть теплого ячменного отвара.

— Спасибо, мой ангел. Немножко полегчало, кажется. Вон как пропотел. Господи, надо переменить простыни.

Я помог ему стащить с себя мокрую насквозь пижаму, усадил его дрожащего, закутав в покрывало, перевернул матрац и постелил чистые простыни. Потом мы снова легли обнаженные, обнялись и я стал ласкать его бедную натертую культю. Так, обнявшись мы и уснули уже перед самым рассветом. Хмурым дождливым зимним утром мне приснилось, что дверь в спальню распахнута и в ней стоят какие-то люди. Неужели я тоже заболел? Но нет, это был не сон. В самом деле, в комнате были люди, трое: двое мужчин и женщина.

— Вижу. Мерзость, — сказала Линда Селкирк. На ней были соболья шуба и шляпка. Мужчины были похожи друг на друга как братья, один чуть постарше, другой — младший. Оба с бакенбардами, одеты в одинаковые пальто булыжного цвета в елочку, у старшего на голове котелок.

— Убирайтесь прочь, — сказал я им, вытягивая затекшую руку из-под спящего Родни. — Вы не имеете права вламываться без спросу. Я на вас в суд подам за незаконное вторжение. — Не следовало этого говорить.

Линда зло позвенела ключами на кольце, держа их на указательном пальце правой руки в перчатке. Родни захрапел, услышав сквозь сон голоса.

— Вторжение, говоришь. Жена имеет право быть вместе с мужем. Вы достаточно видели, господа? — обратилась она к своим спутникам.

Старший, в котелке, возразил несколько плаксивым тоном:

— Есть некоторая разница, мадам. Если бы этот джентльмен оказался леди… — он указал на меня. — Понимаете, в чем разница, мадам. Солдаты на бивуаке тоже спят вместе, но это не считается прелюбодеянием.

— Вы кто такие?! — я сделал попытку заорать. — Полицейские? У вас ордер есть?

— А-а, вы ждали полицию, не так ли? — сказал второй. — И почему же, сэр?

— Что же касается вторжения без спросу, — заметил тот, что в котелке, — леди опасалась насилия. Каждый имеет право на защиту от насилия. А она находится здесь на законных основаниях.

— Вы смотрите и запоминайте, — снова заговорила Линда. — Мужчины в постели в обнимку. Отвратительно. И он сюда ходит, бросая жену и детей, валяясь тут в грязи.

Я чуть было не брякнул: “мы поменяли простыни”. Профессиональное, что поделаешь.

— Человек болен, посмотрите же, — сказал я.

К сожалению, Родни проснулся, облизывая пересохшие губы, и расширенными от ненависти глазами смотрел на свою жену. Казалось, он не был удивлен ее присутствию здесь; двух ее спутников в бакенбардах он, казалось, не замечал.

— Он пришел сюда совершенно больным. Я всю ночь за ним присматривал. Это ведь ваша обязанность, — дурацки ляпнул я Линде Селкирк.

— Он может притворится больным, — ответила она. — Он это и раньше делал так же, как он притворялся любящим мужем. И не смей мне говорить про мои обязанности, грязный содомит.

— Осторожнее, мадам, — заметил тот, что без котелка.

Родни попытался сесть, опираясь на подушки. Ну вот, мы — двое мужчин в постели, явно обнаженные выше пояса. Я схватил халат, лежавший на стуле возле кровати, и прикрыл им грудь, будто старая дева.

— Агентство Протеро, Уолдур-стрит, 11, — сказал мужчина в котелке, готовясь достать визитную карточку из внутреннего кармана. — Наша работа состоит в том, чтобы засвидетельствовать супружескую неверность.

— В моем доме будьте добры снять вашу шляпу, черт побери! — крикнул я.

— Так точно, сэр. — Он тут же снял ее. Похоже, что он красил когда-то волосы, но сейчас краска частично сошла; часть прядей была седой, часть — черной, а остальные — с остатками хны.

— Мадам, — сказал он, — вы можете предъявить вещественные доказательства. Возможно, вам об этом уже говорили.

Родни, казалось, поправился, но был вне себя.

— Сука, — сказал он, — можешь убираться к Кемблу, как он себя именует. У него две ноги и он может обе засунуть между твоими. Оставь нас в покое, у нас все в порядке.

— Я вас оставлю в покое, — ответила она. — И я уж позабочусь о том, чтобы ты детей оставил в покое. — Затем повернувшись к свидетелям, она добавила, — вам этого достаточно?

— Акт всегда трудно засвидетельствовать, — ответил младший. — Закону об этом известно. Это ведь всегда зависит от обстоятельств.

— Вы же сами слышали, — возразила она, — из его собственного поганого рта. О том, что бы их оставили вдвоем.

— Да, — сказал Родни, слезая с постели. — Вон отсюда пошла. У тебя есть этот чертов Кембл, сделавший из меня посмешище всего Лондона.

— Все зависит от суда, — пробормотал младший. Он вдруг увидел, что у голого Родни нет ноги и ахнул. Другой лишь покачал сокрушенно головой, как бы из жалости к безнадежности положения, да еще и без ноги, что казалось ему верхом извращенности.

Родни, шипя “сука, сука” скакнул на одной ноге, держась за кровать, готовый прыгнуть и задушить ее. Тут он упал и встать не мог.

— Ты, свинья, признаешься, — обратилась Линда ко мне, — в том, что содомизируешь моего мужа?

— В данный момент — нет, — ответил я. Я почувствовал, что все это напоминает фарс. Затем, надев халат, я склонился над несчастным Родни. Халат был без пояса. Я в нем выглядел все равно, что голым. Я услышал, как один из свидетелей испуганно фыркнул, когда я схватил искусственную ногу Родни. Наверное, я хотел пристегнуть ее для того, чтобы Родни смог, наконец, встать, добраться голым, с пристегнутым протезом до Линды и задушить ее.

— Меня тошнит, — сказала Линда. — Меня сейчас вырвет. Мерзость. Пытаешься быть Оскаром Уайлдом. Я тебя уничтожу, я вас обоих уничтожу. В тюрьму пойдете оба, грязные свиньи. Все газеты об этом узнают, я уж позабочусь.

— Закон о непристойном поведении, — пробормотал младший.

Я схватил искусственную ногу и замахнулся ею как дубиной; халат на мне распахнулся, выставив меня на всеобщее обозрение во всей красе. Родни стонал на полу, пытаясь подняться. Руки его слишком ослабли, чтобы выдержать тяжесть тела. Он снова упал. Оба свидетеля тут же загородили собой клиентку, увидев как я неуверенно приближаюсь с протезом в руках. Я опустил его, как бы предлагая его в качестве вещественного доказательства или пытаясь его продать; мол, посмотрите, какая замечательная нога. Линда с отвращением оскалилась.

— Вы еще меня услышите. Вы будете наказаны. Можешь взять его себе, — сказала она. — Но ведь не сможешь. Вас ведь посадят в разные камеры, в разные тюрьмы.

Она аккуратно плюнула на пол, повернулась и вышла. Она, конечно, была слабенькой актрисой, сценического успеха не знавшей; сцену она покинула рано, оставив искусство ради семьи. Оба мужчины надели шляпы, кивнули и сделали предположительный прощальный жест, причем все это — с комической синхронностью. Затем и они вышли. Я проводил их до дверей. Они не оглянулись. Я вернулся к Родни и уложил его в постель. Он весь пылал и сотрясался в ознобе, повторяя только “сука”, “чертова сука”. Я пошел на кухню и заварил чай. За окном было мрачное утро февральского понедельника, небо хмурилось и никак не могло разразиться дождем. Я сделал гренки и намазал их настоящим маслом, присланным мне в подарок одним ирландским почитателем. Думать я ни о чем не мог. Я отнес поднос с чаем и гренками в спальню к Родни. Есть он не мог, но чай с молоком выпил с жадностью. Теперь настал мой черед задрожать — от страха.

— Что она собирается делать? — спросил я.

— Сука, чертова сука. Я должен встать, мне нужно видеть Бентинка. — Он попытался встать, но я толкнул его обратно в постель. — У нас репетиция в два часа. Где моя сумка, где мой “Гамлет”?

— Ты останешься здесь, — ответил я. — Я позвоню Бентинку. И врачу.

— Не нужен мне врач, черт побери.

— Что она собирается делать? — снова спросил я.

— Она может делать все, что ей угодно. У меня с ней все кончено. Дай мне еще чаю, ангел мой.

Он выпил еще три чашки и забылся тревожным сном. Лоб у него пылал. Я оделся и пошел вниз, в холл звонить. Бентинка я не застал и оставил сообщение его жене. Доктор Чемберс сказал, что это похоже на тяжелый грипп и сказал, что придет, когда сможет; сказал, что грипп свирепствует вовсю и чтобы я был осторожен. Я вернулся к Родни. Он спал, обливаясь потом, в груди у него клокотало.

Естественно, я стал думать теперь о том, как мне быть в этой ситуации. Очередной этап моей жизни подходил к концу, возможно, в виде громкого скандала; на радость моим врагам, на горе моим близким мне грозил карающий бич государства. Оно сожрало Уайлда, теперь использует в качестве закуски меня. Я упаковал рукопись “Скажи это, Сесил!” в толстый конверт, написав на нем адрес Дж. Дж. Маннеринга, наклеил марку и отнес его вниз на столик для почты, чтобы портье его отправил. Утренняя почта уже пришла, но для меня ничего не было. Мне это показалось затишьем перед бурей. Дождь так и не пошел.

Я сидел возле Родни и думал. Как всегда, мысли рисовали сцены. Двое суровых мужчин в длинных пальто и котелках приходят с ордером. “Лучше если вы не будете сопротивляться сэр бессмысленно протестовать мы лишь бесстрастные слуги закона.” У одного из них дергалась в тике левая щека. Но если речь идет только о разводе, то пройдет еще много времени прежде, чем за гражданским процессом последует уголовный. Скандал. Интересно, что напишут в газетах? Пациенты в приемной отца читают газеты в ожидании своей очереди, замечают, что у отца слегка дрожат руки, глаза его стыдливо потуплены. “Нужно ли говорить мистер Туми как мы вам сочувствуем и жена моя просила передать вам ужасно кто бы мог подумать такое да вот этот болит когда ем сладкое”. Нет, заявление о разводе потребует представления доказательств, так это, кажется, называется. Я покрылся испариной, представляя, как я тайком бегу по трапу на паром с тяжелыми чемоданами, скрываясь в милосердном приморском тумане где-нибудь в Дувре или Фолкстоне. Когда в полдень зазвенел дверной звонок, я замер, не шевелясь. В дверь нетерпеливо стучались. Я сидел как замороженный. Не поможет, у них есть право взломать дверь. На ватных ногах я дошел до двери. Это был, конечно, доктор Чемберс в старомодной докторской одежде и сильно поношенном цилиндре.

— Он тут живет? — сурово спросил он, глядя на мечущегося в бреду Родни.

— Нет, — ответил я, покраснев, — он зашел в гости. Он прибыл вчера. Из Манчестера.

— Там свирепствует грипп. Новый штамм, очень тяжелый. Не нравится мне этот звук в его груди. А лицо кажется знакомым.

— Это — Родни Селкирк. Актер. Играет в моей пьесе.

— Не видел я ваших пьес. — Чувство вины росло. — Наверное, видел его в каких-то других спектаклях.

— Очень может быть. Что можно для него сделать?

— Мне придется найти ему койку.

— Вот его койка. — О Господи, ну и смех, мистер Туми превзошел самого себя, триста шестьдесят пятое веселое представление.

— Я имел в виду больничную койку в Лондонской клинике. И “скорую помощь”. Очевидно, он не может ходить.

— У него только одна нога. Потерял другую на Марне. Герой войны, видите ли.

— Ах, герой войны? — невеселый у него тон. — Возможна пневмония. Это ведь смертельно. Нужен тщательный уход. Но даже в этом случае, даже в этом… — Он покачал головой. У меня екнуло сердце; я вдруг с ужасом почувствовал зарождающуюся в душе радость предательского освобождения: Родни мертв, никакого развода, никакого суда. О, Иисусе: Родни мертв, Родни умер!

— Мне можно позвонить от вас?

— Телефон внизу у портье. Вы ведь это не всерьез, да?

— О чем вы?

— Ну, что это смертельно.

— Вот увидите, — громко сказал он уставив в меня пальцем, — это будет очень нерадостный мир, когда он наступит, если он вообще наступит. Будет страшная эпидемия, вот увидите. Вы и сами неважно выглядите.

Он повернулся и пошел к телефону.

Когда приехала “скорая помощь” забирать Родни, он был в бреду, меня не узнавал и не понимал, где находится.

“Вы что думаете, законы господни отменены в пользу, в пользу…”

Затем он вдруг вообразил, что играет короля Клавдия: “…По дряхлости едва ли он слыхал…”

…По дряхлости едва ли он слыхал… как же там дальше, подскажите, черт возьми.

— Родни, Родни…

Санитар, несший носилки, сокрушенно помотал седой головой. Водитель “скорой помощи” снес вниз сумку Родни, но я забыл отдать ему протез. Я сказал портье Бретту, что мне необходимо уехать на некоторое время, и дал ему пять фунтов, чтобы он упаковал мои книги и вещи в коробки и спрятал их в подвале. Я также написал записку домохозяину с просьбой о прекращении съема квартиры. Секретное военное задание, срочная командировка. Бог его знает, что случилось с протезом бедного Родни.

XVIII

Я зарегистрировался в гостинице “Мармион” в Блумсбери под именем Генри М. Джеймс. Инициал “М” был выбран случайно, как я потом вспомнил, в честь таксы Макса. Я переговорил с Хумбертом Вольфом[146], поэтом и чиновником, и он помог мне получить визу в консульском отделе французского посольства. Война ведь, все еще, продолжалась, и поэтому только обреченные имели право на свободный въезд во Францию. Я мог сослаться на своего рода дело, требующее моего присутствия в Париже: британский фарс “Черт побери”, ставший вольной адаптацией моего французского фарса “Парлеву”, готовился к постановке в “Одеоне” с Андре Клоделем в главной роли, так что мое присутствие было бы обоснованным в целях защиты тех сцен оригинала, которые были мне дороги. Я получил визу без проблем и думал, не навестить ли бедного Родни в больнице, чтобы сообщить ему о моем предстоящем бегстве. Но, возможно, полиция уже поджидает меня у его койки. Я позвонил в больницу и узнал, что он очень плох.

Уже садясь на паром в Фолкстоне[147], я узнал о его смерти. Паром принадлежал военному министерству и перевозил на другой берег разношерстную публику: офицеров странных специальностей, журналистов, двух чиновников французского военного министерства, медсестер, целый взвод каких-то доходяг интеллигентной наружности, именующихся “отрядом экстраординарного наступления”, одного бородатого художника в униформе, забывшего на скамейке на палубе номер “Ивнинг Стэндарт”. Именно в этой газете я вычитал несколько строк, посвященных безвременной кончине известного актера. Я плакал той ветреной морской ночью; я любил его и он, казалось мне, любил меня. Наверное, моим молодым читателям трудно привыкнуть к мысли, что человек может умереть от гриппа. В те времена мы уже имели электричество, газ, автомобили, ротационные машины, романы П. Г. Вудхауза, консервы, сигареты “Голд Флейк”, оружие массового уничтожения, самолеты, но антибиотиков еще не было. Миллионы умрут от гриппа в тот год. В искусстве наступал новый век, век Элиота, Паунда, Джойса, сюрреализма, атональной музыки, но о науке нам было известно очень немного. Даже война велась по средневековым правилам: предполагалось, что враг сидит в крепости на высоте под названием Центральная Европа, и что высота должна быть взята любой ценой, окоп за окопом. Что касается гомосексуальной любви, это тогда считалось преступлением против общества. Я не знал, грозит ли мне теперь, после смерти бедного Родни, преследование со стороны миссис Селкирк и закона, но возвращаться было поздно. Я уже твердо выбрал для себя изгнание. Не считая редких деловых визитов, я не увижу больше Англию.

Путешествие ночным поездом из Булони в Париж было ужасным, с частыми остановками и внезапными рывками, криками проводников и кондукторов. Военный художник сидел рядом со мной и в тусклом свете вагона рисовал углем общий план сцены массового убийства. Сидящий напротив толстый бельгиец угощал всех неизвестно где раздобытым рахат-лукумом, протягивая его на липкой ладони. Пожилая дама курила что-то видом и запахом напоминавшее русские папиросы. Когда мы прибыли, я с трудом нашел такси. Казалось, единственными машинами вокруг были фургоны “красного креста”. Затемнение было куда более глубоким, чем в Лондоне. Каждый второй носильщик в синей униформе носил черную траурную повязку. Надо бы и мне такую надеть, подумал я про себя.

Шофер такси, сам инвалид, с трудом нашел маленькую гостиницу “Рекамье”, спрятанную в углу возле огромного портика церкви святого Сульпиция[148]. Я заранее телеграфировал туда, чтобы забронировать номер, но они телеграммы не получили. Тем не менее, они нашли для меня маленькую холодную комнатку, где я разложил на шатком столике бумагу и авторучку, готовый приступить к серьезной работе, никаких больше фарсов. Я разделся, дрожа от холода, лег и плакал до тех пор пока не уснул.

Наступивший день был пасмурным и ветреным, ничуть не лучше печальной ночи в полупустом городе. Выпив чашку горького кофе с цикорием и съев зачерствелый рогалик, я пошел в банк на рю де ла Пе, куда лондонский банк перевел большую часть моих сбережений. Я вышел из банка с карманами набитыми грязными франковыми бумажками и безрадостно глядел на бесконечную череду санитарных машин, заметив, что большинство гостиниц превратили в госпитали, слыша душераздирающий грохот взрыва тяжелого снаряда: не иначе, как “Большая Берта”.

“Большая Берта”, — подтвердил мою догадку англичанин в грустном баре на бульваре Сен-Жермен. — Вчера на моих глазах снаряд взорвался на улице. Главное, не бежать прятаться в метро вместе с этими перепуганными засранцами. Если уж он пришел за тобой, приветствуй его поклоном. Кому еще хочется жить, черт побери? — Он угрюмо залпом проглотил какую-то лиловую жидкость из своей рюмки. Затем, протянув пустую рюмку бармену, уставился на меня в ожидании очередной порции.

— Я ведь тебя знаю, верно? Ты ведь работал вместе с Норманом в этой литературной газетенке, не так ли? С Дугласом, то есть. Удрал, когда попался. Мальчиков трахал, ага. Он теперь тут, пробавляется гнилыми каштанами. Ну, и ты тоже в вынужденном изгнании пребываешь из страха? Кстати, меня зовут Уэйд-Браун.

Он был длинный, худой с впалой грудью.

— Хитро ты это придумал, написал этот грязный романчик про сиськи, всех мужеложцев сбил с толку. Но нас не проведешь.

Он грязно и невесело усмехнулся.

— Туми, ну-ка, ну-ка, сейчас вспомню лимерик Нормана. Ага, вот. — И он прочел вслух:

Мужеложец известнейший Туми
предаваться любил страстной думе.
Никого не долбил,
грубых игр не любил,
но прогноз: не бывает угрюмей.

Рука моя, державшая бокал с дешевым красным вином, задрожала. Я пригубил бокал и залил свой галстук. Этот человек еще не знает о постигшей меня утрате. Но его другу Дугласу хорошо известен мой темперамент. Даже те, кто разделяли мои сексуальные предпочтения, готовы были признать любовь нелепостью. Ну и да будут прокляты эти насмешники, только и думающие о том, с кем бы перепихнуться. Да и не только они, но и дешевые прилизанные казановы, ведущие счет победам над девчонками-продавщицами. Хотя, они, все же, менее заслужили проклятие, чем трахающий маленьких мальчиков Дуглас. Я только прибыл в Париж, и уже знал, что мне необходимо отсюда убираться. Он был осквернен Дугласом, если вообще его можно осквернить сверх прежнего.

Уэйд-Браун смотрел на меня, ухмыляясь. Затем его невеселая ухмылка сменилась изначальной угрюмостью.

— Проблема в том, — начал он, — чтобы превратить пассивное ожидание фаталиста в активное самоубийство. Я хотел сказать, что во время войны люди не стреляются и не режут сами себя. Самоубийства редки во время войны. Долгожданное ранение, гарантирующее демобилизацию — другое дело. Умышленное членовредительство в окопах указывает на мощное стремление выжить. Я никогда не наложу на себя руки, по крайней мере, пока “Большая Берта” продолжает палить. Но попасть под снаряд чертовски трудно.

— А почему, — спросил я, — вы хотите умереть?

— А-а, так у тебя и язык в заднице, пардон, в голове имеется? Почему, спрашиваешь. Ну, приведи мне хоть один серьезный довод в пользу жизни. Давай, давай.

— Определенные физические ощущения. Красота земли и искусства.

— О Господи, это дерьмо.

Я не стал больше ничего говорить. Я не собирался говорить с ним о любви.

— Западная цивилизация все поняла верно, — снова заговорил он. — Взорвать себя к черту.

С северо-востока снова донесся звук выстрела “Большой Берты”. Бармен перекрестился, потом пожал плечами, как будто хотел сказать: врожденное суеверие, просто рефлекс, извините.

Я понял, что лучше всего мне двинуться на юг. Я ведь свободен, верно? Имею право бежать, спасаясь от темноты, опасности, лишений в края, где цветет мимоза.

Карманы мои набиты франками. Могу положить их на текущий счет в национальном банке в том месте, где остановлюсь. Собрать и уложить вещи — минутное дело. Я холодно кивнул Уэйд-Брауну, допил вино, повернулся и ушел. Вдогонку мне он выкрикнул плаксивым голосом какое-то похабное ругательство.

На улице я встретил Мэйнарда Кейнса с портфелем подмышкой. Он отчаянно улыбался какому-то французу, имевшему вид чиновника и говорившему с ним быстро, но настолько почтительно, будто этот крупный, уверенный и с виду умный человек был лордом. Кейнс явно стремился от него удрать. Он помахал мне так, будто он приехал в Париж специально для того, чтобы увидеть меня, затем рванулся ко мне, внезапно перейдя с безукоризненного французского на свой кембриджский английский и быстро раскланявшись со своим собеседником. Где-то за рекой снова раздался выстрел “Большой Берты”. Мы с Кейнсом были знакомы, встречаясь не менее, чем трижды на вечерах в Блумсбери. Морган Фостер был весьма приветлив со мною и даже делал осторожные попытки к, возможно, сближению, к возможно, дружбе. И хотя я к Моргану относился с симпатией, но мне не слишком нравился исходивший от него аромат, который, что почти невероятно при его агностицизме, напоминал мне застоявшуюся святую воду в церковной купели. Кейнс в те времена пытался сделаться гетеросексуалом с одной балериной, о чем в Блумсбери знали все. Сейчас он пожал мне руку и ухмыльнулся так, будто знал о причине моего бегства из Лондона. Он стал объяснять мне причины своего присутствия в Париже.

— Скупаю картины по дешевке для правительства. Цены упали почти до нуля из-за “Большой Берты” и всей этой паники. Могу и вам кое-что предложить: Жоржа Руо, за бесценок.

— А почему мне?

— А почему бы и нет? — Он посмотрел на меня оценивающе без улыбки, прикрыв один глаз и склонив набок голову в котелке. — Вы выглядите побитым и одиноким. Вы выглядите как тот, кому нужна картина, чтобы ею любоваться. Заходите ко мне в “Ритц”, увидите. До смешного дешево.

XIX

Ни тогда, ни теперь невозможно было не заметить огромного портика церкви святого Сульпиция. Возвращаясь в гостиницу “Рекамье” с картиной Руо подмышкой, я уже собирался сложить вещи, уплатить за постой, найти такси и отправиться на Лионский вокзал, как вдруг почувствовал, будто в сердце моем взорвалась бомба. Неужели я теперь свободен не только вообще, то есть, могу спокойно попивать в кафе под пальмами; но и в частности, то есть, не имею более никаких плотских желаний? Родни умер, и мне не нужен был другой любовник. Стоит только плотскому зуду проявиться в безличной форме, чтобы тут же отогнать его мне достаточно представить хихикающего Нормана Дугласа, лапающего грязных мальчишек. То ли величественный вид церкви подействовал на меня магнетически, то ли внезапный взрыв надежды в сердце двинул меня туда, но я поднялся по ступеням портика и вошел: меня окружил затхлый полумрак, который оживляли лишь фигуры грешников, пришедших к исповеди. Была суббота, традиционный день покаяния. Я присоединился к сидящим в ожидании исповеди у отца Шабрие буржуа, половина из них носила траурные повязки. Сидящий рядом со мной человек, от которого пахло гвоздикой, не таясь читал “Le Rire”[149], даже не столько читал, сколько любовался рисунком, изображающим кафешантанную плясунью. Видимо, он принадлежал к числу тех пьяниц, что стремятся насладиться выпивкой перед самым закрытием заведения.

Исповедаться по-французски для меня означало исповедаться своей матери. Сквозь решетку исповедальни я мог видеть только бледные и узловатые руки отца Шабрье: иногда он в такт словам постукивал свернутой в трубку газетой.

— … Уже почти два года, как я не соблюдаю пасхи. А также не посещаю воскресной мессы и не соблюдаю постов. А также не молюсь по утрам и вечерам.

— Oui oui oui[150] — Он был нетерпелив, хотел услышать про настоящие грехи.

— Грехи нечистоты, отец мой.

— Avec des femmes?[151]

— С мужчинами, отец мой.

— А-аааах.

Мне трудно было произнести слово “любовь”. По-французски он звучало фривольно, цинично и вызывало грубые физические коннотации.

— Вы искренне раскаиваетесь в этих грехах?

— Я не могу искренне раскаиваться в любви, отец мой.

— Вы должны в ней раскаяться, вы должны.

— Как я могу раскаяться в том, что Бог предписывает нам? Agape, diligentia[152]. Я не могу назвать это “l'amour”[153]. Я любил мужчину, и он теперь мертв. В чем моя вина?

— Вы сказали, что имела место физическая связь. Это — смертный грех.

— Но это было проявлением нежности, выражением agape.

— Не смейте произносить при мне слово agape, оно означает христианскую любовь, вы кощунствуете. — Он вздыхал, стонал и раздраженно стучал по решетке свернутой в рулон газетой. — Вы совершили смертный грех, раскаиваетесь ли вы искренне в этом грехе?

— Чтобы это ни было, я твердо решил не предаваться ему впредь. Этого достаточно?

— Ваша решимость лишь отчасти достаточна. Необходимо покаяние. Вы раскаиваетесь искренне?

— Вы хотите, чтобы я раскаялся в любви?

— В любви, которая явно запрещена, в грязной и непристойной любви.

— Если эта любовь действительно была грязной и непристойной, я раскаиваюсь в ней. Этого довольно?

Но его нельзя было провести. Он, этот священник, был искушен в казуистике. Он ответил:

— Несомненно, многие ждут своей очереди исповедаться. Я полагаю, вы недостаточно подготовились. Вам следует исследовать собственную душу куда тщательнее, чем вы делали это до сих пор. Приходите ко мне снова в понедельник. Мое расписание висит на двери, из него вы можете узнать часы, в которые я принимаю. Идите и молитесь о ниспослании вам раскаяния.

Он в последний раз ударил по решетке газетой, как его однофамилец композитор палочкой в финальном аккорде “Марша радости”[154].

Итак, пришлось мне отправиться на юг нераскаянным. Никто не может меня упрекнуть в недостатке усердия. Когда я вышел из исповедальни, грешники, ожидавшие своей очереди, посмотрели на меня с некоторым интересом. Наверное, слышали стук газеты по решетке. Юная девушка в черном поглядела на меня с беспокойством и упреком: отец Шабрие был в дурном расположении духа, а все по моей вине. Возвращаясь в гостиницу с нераскаянным Руо подмышкой, я будто чувствовал уставленные на меня персты мудрецов эпохи Просвещения. Ай-ай-ай, как будто говорили они. Не смей больше писать фарсов и скандальной прозы. Сочини что-нибудь внушающее веру. Одной любви и красоты недостаточно.

XX

Как станет известно моим читателям, я написал небольшую книгу под названием “Путешествие на юг”. Я вначале собирался озаглавить ее “Австрал” и задумал как строгую и вдумчивую реакцию на сочиненную ранее мерзость типа “Пляшем джигу, или все прекрасно!”, но гнусный Норман Дуглас почти перехватил это заглавие в своем “Южном ветре”. Это была отчасти книга путевых очерков, отчасти — очень избирательная автобиография, отчасти — критические заметки о прочитанных в пути книгах, отчасти — философское эссе, оканчивающееся жизнеутверждающим гимном солнцу, морю, вину и грубой крестьянской пище. Путешествие начиналось на Лионском вокзале долгим ожиданием отправления поезда, затем путь лежал через Орлеан, Сент-Этьен, Тулузу и Марсель.

Наступила весна, и разрушительная война катилась к завершению. Новая битва при Аррасе. Новое наступление немцев. Британский морской рейд в гавани Зеебрюгге и Остенде[155]. Назначение Фоша[156] главнокомандующим союзными армиями. Потопление “Мстительного” в гавани Остенде. Последнее наступление немцев. Успешная атака войск британских доминионов в районе Амьена. Гибель турецкой армии в Мегиддо. Лето уже миновало, и я к тому времени нежился в лучах осеннего солнца в Кальяри. В Ницце я получил итальянскую визу, провел несколько недель во Флоренции, затем сел на паром в Ливорно и отправился на Корсику, пересек узкий пролив Бонифация и оказался в Сардинии, затем медленным поездом проехал вдоль западного берега на юг до Кальяри. Болгария заключила перемирие, началось последнее генеральное наступление на западном фронте, Германия согласилась принять четырнадцать пунктов ультиматума Вильсона, итальянцы перешли в наступление, Турция капитулировала, Австрия приняла условия Италии. На улицах празднично звонили колокола, на виа Рома народ возлияниями праздновал окончание войны, а я сидел одинокий, скромный, никем не любимый за столиком на веранде кафе “Рома” с бутылкой холодного черного местного вина. 9 ноября в день отречения и бегства кайзера, я сидел в своей гостиничной комнате на Ларго Карло-Феличе и писал:

“Я не хочу пользоваться словами “добро” и “зло”. Если эти слова и имеют какой-либо смысл, то лишь в широком теологическом контексте. С меня достаточно понятий правоты и неправоты, хотя и они имеют самое различное толкование. Считалось правым делом ненавидеть немцев; в скором времени будет считаться правым любить их. Считалось неправым переедание хлеба: скоро станет считаться неправым лишать хлеборобов их драгоценной прибыли. Я знаю, что многие говорят о зле войны так, будто Бог отрекся на манер кайзера Вильгельма, а дьявол возглавил свою собственную революцию, но ведь можно сказать и более: что война была и правой, и неправой. Правым делом было взяться за оружие в защиту малых наций, неправым было обрекать столь многих на смерть и увечья. Людям приходится делать то, что необходимо для того, чтобы соблюдался какой-то великий принцип движения. История есть движение, движение есть жизнь. Кто, кроме Гегеля и Маркса, мог бы смело провозгласить, что история движется от худшего к лучшему и может закончиться достижением всех удовлетворяющего и неизменного порядка? Все, что нам известно, это то, что люди движутся, люди меняются и что страдания, которым они подвергаются — и хотят подвергаться — одновременно и справедливы, и несправедливы. Что же касается добра, не говорите мне, что Бог добр. Если Бог и существует, ему совершенно безразличны люди, а коли они ему безразличны, не имеет значения существует он или нет. Добро есть то, что я испытываю, наслаждаясь вкусом яблока, видом облаков над морем здесь в Кальяри, благословенным восходом солнца по утрам, свежим хлебом, кофе, дружбой, любовью.”

О Господи, я теперь могу произнести это, с дрожью.

11 ноября я написал окончание:

“Мы все страдали, каждый по-своему, и теперь многие из нас будут совершенно необоснованно ждать вознаграждения за выдержку и мужество. Мы проглотили горькую пилюлю и теперь наш отец вознаградит нас мешком сладостей. Истина состоит в том, что никакого отцовского вознаграждения не будет. Истина состоит в том, что никакого отца не существует ни в виде непредсказуемого Иеговы, ни в виде благой Природы, ни в виде всемогущего Государства. Придется нам самим добывать себе сладости и не разочаровываться от того, что они столь редки. Поскольку, строго говоря, мы ничего не заслужили. Мы хотели этой войны. Если бы мы ее не хотели, ее бы и не было. Мы всегда можем получить то, чего хотим, вопрос лишь в том, какую цену мы готовы платить. Просите немногого, ожидайте и того меньше: пусть это станет тем девизом, который мы повесим у себя в изголовье в этот одиннадцатый день одиннадцатого месяца 1918 года. Немногого и еще меньшего вполне достаточно. Ищите добро.”

Я тогда был молодым, совсем молодым и незрелым человеком, верящим в то, что это прекрасно — быть писателем. Что этого, в самом деле, вполне достаточно. Достаточно удовлетворительно. В старости этого стыдишься почти также, как плотского греха и душевной низости, ведь они все происходят из одного источника под названием неведение. Если я смог написать столь явную тавтологию, я ведь мог бы написать и о благости зла или пагубности добра, и наверняка даже, где-то и написал такое.

Я закончил свою небольшую книжку и вышел на улицу праздновать двойное окончание. Звонили и гудели колокола, мужчины и женщины в национальных костюмах или в менее ярких нарядах, подражающих буржуазным модам Милана, весело гуляли по вечернему променаду или выпивали за столиками на улице возле кафе. Стояла мягкая осенняя погода. Я поднялся вверх по крутой извилистой улочке, в конце которой поскользнулся нагруженный ослик, подгоняемый усатым хозяином с воинственно вытаращенными глазами и в колпаке заломленном на манер фригийского. Я зашел в небольшой винный погребок, где меня приветствовали как союзника-англичанина, чья война окончилась на несколько дней позже. Я выпил слишком много чего-то бесцветного, пахнущего старой псиной, что толстый хозяин вынес, подмигнув, из задней комнаты: что-то очень крепкое, особое, из старых запасов. Я пел:

Ты носишь гимнастерку цвета хаки,
А я тут щеголяю во фраке…

Хотя вокруг меня никто не понимал ни слова по-английски, я исказил слова пародии в целях истины. Я-то был жив и невредим, а куда лучшие, чем я, люди погибли или стали калеками. И вот сижу тут и разглагольствую на плохом итальянском о своих соотечественниках-победителях. Мои выпивохи-соседи были одеты в яркие чулки, широкие кюлоты, шапки с наушниками, красные жесткие куртки деревенских жителей Сардинии, на некоторых были широкие штаны и неуклюжие сапоги городских рабочих.

Я Чарли безработный,
голодный и холодный,
в нечищеных ботинках
по улицам брожу.

Чарли Чаплина они все знали. Я тогда верил в то, что писатели — прекрасный народ, законодатели мира и тому подобное, но я уже тогда отчаянно отстал от жизни. Будущее принадлежало всемирному глазу, перенасыщенному обманами грубых образов; век воображения кончился. Последнее, что я ясно помнил в тот вечер, был молодой человек, который очень талантливо пародировал Чарли Чаплина, изображая, как убегающий от полиции бродяга тормозит одной ногой на повороте. Проснулся я в своей гостиничной комнате в четыре часа утра с пересохшим ртом и тошнотой, обнаружив рядом с собой голую женщину.

Почувствовав рядом тепло человеческого тела, я сперва подумал, что это Родни. Потом моя рука нащупала женскую грудь. Наверное, я оказался в постели с матерью или с Ортенс. Погоди, ты же в Сардинии. Женщина захрапела. За окном было еще темно, так что рассмотреть кто это, молодая или старая, я не смог. Церковный колокол пробил четыре. Я начал давиться от тошноты. Надо дойти до туалета, он через две двери от моей комнаты, но не нагишом же. Халат висел за дверью; я надел его.

Я вернулся все еще дрожа и выпил полбутылки минеральной воды. Ночь была прохладной и до рассвета было еще далеко. Я снял халат и снова лег в постель. Моя соседка зашевелилась и пробормотала что-то во сне о ком-то по имени Пьетро. Я лежал на спине слева от нее, она повернулась ко мне спиной. Затем она быстро перевернулась на спину и ее тяжелая рука упала мне на грудь. Кровать была узкая. Она еще раз всхрапнула и проснулась. Почмокала губами. Я почти слышал, как она ворочает ее глазами в попытке понять, где же она находится. Вдалеке пронзительно пропел петух, заметив где-то неожиданный свет, наверное, молодой, неопытный, судя по неуверенному “кукареку”. Она явно знала, где находится. Затем она повернулась на левый бок ко мне лицом, я чувствовал на своем лице ее дыхание. Я слышал, как она хлопает глазами. Я ожидал учуять запах чеснока и перегара, но от нее пахло яблоками. Я притворился спящим, стараясь дышать глубоко и ровно, иногда всхрапывая. Ее правая рука легла на мой пенис. Левой она ущипнула меня за нос. Я изобразил просыпающегося мужчину.

— А-а, что, кто… — Потом. — Chi?[157]

— Франческа.

Черт меня побери, не помню никакой Франчески. С перепою можно и убить кого-то, и ничего не помнить. Помнится, в Лондоне я однажды также очнулся непонятно где, на кушетке в окружении дружелюбных незнакомцев, сидевших на диване и очень благовоспитанно евших копченую селедку. Что же случилось в том погребке на холме? Кто-то, видно, решил беспечно потешиться над чопорным и холодным англичанином, решил испытать его мужские достоинства, подсунув ему разбитную девчонку? Или какую-то проститутку подцепил или был подцеплен ею в пьяном виде на виа Рома? Мол, ты же пьян, на ногах не держишься, я тебя домой отведу. Я осторожно потрогал двумя пальцами лицо Франчески, лицо было молодое и гладкое, в обрамлении густых спутанных волос, от которых слегка пахло горелым. Она взяла мою руку и решительным движением положила ее на свой клитор.

Формально я был все еще девственником. Я изливал семя во сне или с мужчинами, но никогда еще с женщиной. Я знал, чем занимаются мужчины с женщинами, но теперь впервые (12 ноября 1918 года) должен был вопреки желанию, (какое уж там желание!) сделать то, о чем я впервые узнал из насмешливых реплик в школьных туалетах, а затем, с некоторыми вариациями, из болтовни за стойкой бара и из книг. Я холодно и без удовольствия пытался сексуально стимулировать невидимое, но очень теплое и крепкое женское тело. Я пытался вообразить себя персонажем одного из своих романов, начавшим радостную игру страсти, но не смог. Ханжество моей профессии было мне отвратительно, ибо время гомосексуальной литературы еще не наступило и неизвестно, наступит ли. Я буду и дальше писать про мужчин и женщин извивающихся и млеющих в пароксизмах страсти, но что касается меня лично, это всегда будет отвратительной ложью. Будь я проклят, если когда-нибудь смогу перенести воображаемое влечение с письменного стола в постель. Я убрал руку, но как оказалось, не преждевременно. Она ухватила мой член с целью направить его в себя, только направлять было нечего, ничего не стояло. Она засмеялась. Я отвернулся и забормотал в подушку: “Via, via, non posso. Via via via. Voglio dormire”[158]. Она смеялась.

Свет ей не был нужен. Наверное, крестьянка, привыкшая вставать затемно, до зари божьей. Я слышал шуршание и стук туфель. Как кошка. И все смеется. Впрочем, от такого и кошка засмеется. Жаль, что эта фраза уже использована в “Тетке Чарли”, Кеннету М. Туми уже не использовать ее в своих комедиях. “Soldi?”[159] — спросил я, все еще уткнувшись в подушку. Она рассмеялась еще пуще прежнего. Наверное, ей заплатили заранее. Я ничего не помнил. Перед тем, как уйти она произнесла что-то презрительной скороговоркой, наверное, какую-то местную поговорку про мужчин, у которых не стоит. После чего ушла. Я чувствовал себя ужасно. Слава богу, хоть скоро уезжаю. Она меня, конечно, узнает, как же — англичанин, певший про Чарли Чаплина. Еще и подружек приведет поглазеть на меня. В кафе будут хихикать, указывая на меня пальцами. Ну и пусть. Я здесь не останусь, но уеду тогда, когда сам захочу. Куда, однако? Куда-нибудь, где можно найти машинистку, печатающую по-английски, и где имеется надежная почтовая служба. У меня была книга, которую следовало отправить в Англию. Интересно, с Норманом Дугласом случалось что-нибудь подобное? Он, наверное, всеядный, трахает все, что движется. Смотри, Туми, опять тавтология. Следи за стилем.

На следующий день я сидел за столиком уличного кафе и правил рукопись тупым карандашом. Никто надо мной не смеялся, но я чувствовал, как на меня изредка поглядывают с мрачным удивлением: вот, поглядите, настоящий англичанин-гомосексуалист, оцените. Возможно, впрочем, что все это было лишь игрой моего литературного воображения, занятого в тот момент правкой рукописи. Все столики, кроме моего, было заняты полностью, у моего стояли два свободных стула, на которые никто не покушался. Мое одиночество бросалось в глаза. Вдруг широкая тень закрыла мне солнце. Я поднял глаза. Господи, за мной пустили священника. Толстый поп в заношенной черной рясе. И с ним какой-то мирянин. Он улыбнулся мне красивым ртом, указал на стулья и спросил: “Possiamo?”

“Si accomodino”.[160]

Они сели, священник наморщив лоб, поглядел на рукопись на иностранном языке. Они тихо беседовали между собой, как мне показалось, на миланском диалекте. Поскольку к полудню кафе было до отказа заполнено посетителями, они никак не могли дозваться официанта. Мирянин все щелкал и щелкал пальцами, затем улыбнулся мне, извиняясь за столь вульгарный, но необходимый жест. Затем он откровенно заглянул в мою рукопись и спросил: “Англичанин?”

— Да, это написано по-английски.

— Нет, нет, я о вас спрашиваю. Вы — англичанин? или американец?

— Пожалуй, англичанин. Скорее, британец. Britannico.

Подошел официант, прямой, суровый, усатый, прямо воин. Он принял у них заказ на вермут и у меня на тоже самое повторить: кофе, коньяк. Я пытался опохмелиться после вчерашнего. Священник пригубил свой вермут и с комической язвительностью изрек:

— Мы, наконец, закончили долгую войну и пьем в честь этого полынную настойку.

— Как вы хорошо говорите по-английски, — заметил я. Это не было необходимой лестью. Акцент был слегка американским; в нем не было обычной для итальянцев вставки гласных между согласными окончаниями английских слов. Я принял этого человека за обыкновенного приходского священника, хотя мог бы и поинтересоваться, что понадобилось миланцу в Кальяри. Мирянин готов был отвечать на любые вопросы, которые я еще не успел задать. Он начал:

— Наша мать, понимаете ли, родилась в Соединенных Штатах. В Нью-Джерси, хотя она итальянка. Наш отец познакомился с нею во время деловой поездки в Америку. Он привез ее в Милан, вернее, в место неподалеку от него. В место, где делают знаменитый сыр, горгонзолу. Она очень настаивала на том, чтобы мы выучили английский. Она говорила, что это язык будущего. Я здесь остановился, чтобы работать, сочинять музыку. Мой брат приехал навестить меня на выходные дни. Мы оба прошли войну, но он служил дольше, чем я.

Вот так, прямо, без околичностей все и выложил: не то что застольные беседы англичан полные намеков, недомолвок, догадок.

— А я — английский, или британский писатель. Опубликовал несколько книг. Написал несколько глупых пьес, поставленных на лондонской сцене. Только что закончил небольшую книгу. Вот сижу тут и правлю ее. На войне я не был. Сказали, что сердце у меня барахлит.

— Вы знали, что эти комедии будут глупыми, когда писали их? — спросил священник. — Или вы уже потом обнаружили, что они глупы? Или кто-то другой вам сказал, что они глупы?

— Называя их глупыми, я имел в виду, что они не соответствуют высшим образцам художественного совершенства. Эти комедии были изначально созданы с целью увеселения публики в тяжелые времена. И в этом смысле они имели успех, над ними смеялись.

— В таком случае вам не следует называть их глупыми.

— А вы — известный писатель? — спросил его брат.

— Не думаю, — ответил я. — Вряд ли кому-нибудь за пределами лондонских театральных и литературных кругов известно мое имя. Меня зовут Кеннет Туми, — скромно добавил я.

Они оба попытались воспроизвести мою фамилию: Ту-ууууми. Она им понравилась, хотя раньше они о ней не слыхали. Очень хорошо звучит по-итальянски. Мирянин сказал:

— Меня зовут Доменико Кампанати, я — композитор. — Он сделал паузу, слегка надеясь на то, что его имя окажется знакомым мне. Но нет, я ничего о нем не слыхал. — А это — мой брат дон Карло Кампанати. — Имя его брата не предполагалось быть известным ни мне, ни всем прочим.

— Я еще не видел своей новой вещи поставленной на сцене, — сказал я. — Вы говорите, что вы композитор. Наверное, музыка в этой моей вещи, в музыкальной комедии, покажется вам отвратительной. Я ее, правда, не слышал, — добавил я, посмотрев выжидательно на дона Карло.

— Если музыка хорошая, почему же он сочтет ее отвратительной? И если вы ее не слышали, то откуда вам известно, что она нехороша?

Разговор стал напоминать мне игру в “укуси больным зубом”. Я сказал:

— Сюжет этой музыкальной комедии ужасно глуп. — Дон Карло дружелюбно покачал головой, как бы поощряя не слишком сообразительного, но небезнадежного ученика. — Это — история молодого человека, — начал я, — который никак не может сказать “я тебя люблю”. — В общем, я им все рассказал. Они слушали внимательно, Доменико Кампанати — с улыбкой, дон Карло — с аристотелевой серьезностью. Под конец рассказа Доменико счастливо хохотнул, что было весьма уместной реакцией на подобную чепуху, но дон Карло сказал:

— Тут нет ничего глупого. В вашей игре слов заключена глубокая истина. Ибо любовь — великая сила, и признание в ней не должно быть легким.

Я поклонился ему и сказал:

— Вы окажете мне большую честь, если согласитесь разделить со мной обед. В ресторане при моей гостинице.

Я пригласил их, еще не успев осознать зачем я делаю это. Ну конечно, это Доменико, красивый, симпатичный, художник. Мои железы явно начали принюхиваться. Братья переглянулись, и затем дон Карло первый поблагодарил за оказанную честь. Он добавил, увидев как я приканчиваю свой кофе и коньяк:

— Я полагаю, что обед вы будете есть в обратном порядке. Полынная настойка после супа, а не до. Мы поднялись и дон Карло критически посмотрел на чаевые, оставленные мною на столе. — Слишком много. Двух лир вполне достаточно. Чаевые менее двух лир, пусть и более разумные, не удовлетворят официанта.

— Вы осуждаете щедрость? Возможно, они назовут меня дон Кихотом della mancia.[161]

Ни один из них не нашел мой каламбур смешным. Я часто его использовал в беседах с итальянцами, но никто из них над ним не смеялся. Мы направились сквозь толпу в сторону Ларго Карло-Феличе. Погода стояла теплая, но на доне Карло была тяжелая черная сутана. Ветер трепал рукопись у меня подмышкой, я с опаской оглядывался в поисках смеющихся и указывающих на меня пальцем девушек. Но их не было.

— Вы все время оглядываетесь. Вы неженаты? — заметил дон Карло. Ничто не ускользало от его острых черных глаз. Он посмотрел мне в лицо и я сосретоточил взгляд на его носе — весьма замысловатом, с широкими волосатыми ноздрями, выдающимися твердыми крыльями, несколькими горбинками и искривленным хрящом. Я виновато улыбнулся и покачал головой. Он был толст, а ростом едва достигал моего подбородка; наверное, лет на пять старше меня. Брат его был младше меня и почти одного роста со мной. У него были черные широко расставленные глаза, наверное, семейный признак, но без остроты во взгляде в отличие от брата; мечтатель, такой же как я. Он носил длинные умащенные маслом черные волосы, как большинство музыкантов того времени. Строгий темно-синий костюм был явно пошит у дорогого миланского портного, хотя лацканы слишком большие, прямо как его уши, очень чуткие ко всяким звукам. Я подумал, что он, наверняка, из богатой семьи и что семья субсидирует его занятия музыкой.

— Какого рода музыку вы сочиняете? — спросил я его, пока мы шли к гостинице.

— Одноактную оперу. Ла Скале требуются именно такие вещи. Почему “Сельская честь”[162] всегда должна идти вместе с “Паяцами”?

— Ну да, в Лондоне тоже. Там это называют “Сельпаяцы”.

— Зачем нужно ставить весь “Триптих” Пуччини[163], если они хотят ставить только “Джанни Скикки”?

— У вас уже есть хорошее либретто?

Он втянул голову в плечи, упер локти в бока и расставил пальцы веером.

— Есть, автор — Руджеро Ричарделли. Вам он знаком? Нет. Молодой поэт, боготворящий Д'Аннунцио. Слишком много слов. Мало действия. Слишком много бесцельного стояния на сцене. Понимаете?

— Может быть, — спросил я, — вы позволите мне взглянуть?

— Правда, правда, вы сделаете это? — он готов был кинуться мне в объятия из благодарности. — Вы ведь говорили, что писали для театра, да? Музыкальную комедию, кажется? То есть, оперетту? Ну, так ведь и моя маленькая опера очень современна, с разными американскими штучками. Рэгтайм, джаз. Я уже слышу и ясно вижу смешанный квартет вечеринки с коктейлями, и как музыка становится все более и более ubriaca[164].

— Пьяная, да. Почему бы и нет?

Дон Карло пробурчал “пья-яянааая” растягивая гласные на миланский манер. — Ну, не слишком пьяная, fratello mio[165].

Я возразил, готовясь быть снова поверженным. — Искусство имеет малое отношение к морали. Мы ведь ходим смотреть спектакли и слушать оперу не для того, чтобы они нас учили, что хорошо и что дурно.

— Церковь учит иначе. Но вы — англичанин, и не принадлежите церкви.

— Моя семья принадлежит к католической церкви. Моя мать — француженка. Она и отца моего обратила в католическую веру.

— Тем не менее, — ответил дон Карло, — я не думаю, что вы принадлежите церкви.

Больше он ничего не сказал. Мы пришли в гостиницу и направились в ресторан, вернее тратторию, дон Карло впереди всех поклонился и повел нас к столу с таким видом, будто он платит за всех. Ресторан был наполовину пуст. За одним столиком сидел старик и терпеливо кормил с ложки супом маленькую девочку. За другим сидела шумная компания молодых людей, пивших вино и закусывающих сыром. Скатерть на столе была чистой, но ветхой, бокалы мутными, вилки гнутыми. Холодное черное вино было подано в двух глиняных кувшинах. Официант посмотрел на меня внимательно, но без злобы. Он явно знал все. Дон Карло налил всем вина:

— Давайте выпьем за окончание войны, — предложил он.

— Вы имеете в виду все войны вообще, — спросил я, — или только ту, что вчера окончилась перемирием?

Он осушил свой бокал и налил еще. — Войны будут всегда. Война, чтобы окончить все войны — это, по вашему излюбленному выражению, глупость. — Вряд ли это было справедливо. Я почти не пользовался этим словом.

— Мой брат, — продолжал он, — быстренько отделался. Не имел возможности увидеть многое.

— Каким образом вам удалось быстренько отделаться? — обратился я к Доменико. Наверное, трахался в окопах с другими солдатами, подумал я про себя, но тут же отогнал столь гнусное подозрение.

— Нервы не выдержали, — ответил Доменико, — прямо накануне Капоретто. — Больше он ничего говорить не стал.

— Я служил капелланом, — сказал дон Карло. — Совершал обряды и над австрийцами, и над итальянцами. Один итальянский анархист стрелял в меня. Вам это может показаться не лишенным юмора. — Он не улыбнулся.

— Стрелял в вас? Ранил?

— Легко, в мякоть. Пустяки. А-ах. — Тут принесли суп в огромной бело-голубой полосатой щербатой супнице.

От него несло капустой, но дон Карло половником нагреб в нем кусочки сельдерея, картофеля, который был очень дорог в Кальяри, брокколи и даже волоконца мяса. Он налил себе суп в тарелку и накрошил туда серого хлеба. Ел он шумно, удовлетворенно отдуваясь, потом уставил на меня ложку, с которой капало и сказал:

— Я на войне узнал не столько про зло ее, сколько про человеческое добро.

Я этого не ожидал. Я посмотрел на Доменико, согласится ли он с братом. Он аккуратно ел суп.

— Но подумайте, — возразил я, — о тысячах, о миллионах убитых и искалеченных. О голоде, о зверстве, о разорванных младенцах, об изнасилованных матерях.

— Вы ведь сказали, что не были на войне? — заметил Доменико.

— Нет, не был. Сердце, я уже говорил.

Дон Карло фыркнул над полной ложкой похлебки. Затем сказал:

— Мой брат служил в артиллерии. Он знает правоту моих слов. Умирает лишь тело. Но человек есть душа живая, которой необходимо испытание страданием и смертью. Он тоже видел человеческое добро. Но потом быстренько отделался.

— Вы тоже, — заметил я, — не были на фронте до конца.

— Меня вызвали в Рим, — дон Карло гневно поглядел на меня, как бы желая подчеркнуть, что это — не моего ума дело, что было правдой. — Были другие дела. Полно было капелланов, ставших живыми мишенями.

— Некоторые люди были добрыми, — осторожно заметил Доменико. — Добрые люди всегда найдутся. На войне оказалось множество людей, разумеется, многие из них были добрыми.

Я заел эту реплику капустным ошметком. Она была вполне разумной.

Дон Карло налил себе еще супу и вина, взял еще хлеба.

— I fini e i mezzi[166], — сказал он. — Война была средством пробуждения добра в человеке. Самоотверженности, храбрости, товарищеской любви.

— Ну что ж, в таком случае давайте немедленно начнем новую войну?

Он добродушно покачал головой, понимая шутку.

— Нет. Пусть теперь дьявол поработает. Бог ведь позволяет ему делать его дело. Но вы, конечно же, не верите в дьявола.

Официант принес рыбу и хотел унести супницу, но дон Карло удержал ее своими толстыми руками; в ней еще оставалось полтарелки. Рыба была разновидностью макрели зажаренной в масле целиком с головой и хвостом и украшенной ломтиками лимона. Дон Карло быстро доел суп, чтобы его не обделили порцией рыбы. Ухватив себе изрядный кусок рыбы, он спокойно продолжал:

— Это все есть в вашей английской библии. В книге Бытия. Падшему Люциферу было позволено заронить семя зла в человеческую душу. Где пребывает зло? Его нет в творении Божьем. Тут великая тайна, но иногда тайна не столь уж таинственна. Ибо война есть дело рук диавольских, но она порождает добро. Вы должны верить в добро человека, мистер, мистер…

— Тууууми, — напомнил ему его брат. — Он такой же, как я. У него нет времени заниматься богословием. Мы это предоставляем тебе, Карло. А мы служим искусству.

Я не мог сдержать улыбки глубокого взаимопонимания. Он улыбнулся мне в ответ. Дон Карло, казалось, был рад полученной возможности поучения язычников. Он прикончил свою порцию рыбы, собрал хлебом масло и попросил еще хлеба, и тут принесли очередное блюдо. Это было смешанное жаркое из козлятины, курятины и, кажется, телятины. Гарниром к нему служил большой вилок отварной цветной капусты в масле, который дон Карло немедленно, будто священнодействуя, разделил на три неравные части. Кроме того, принесли целую буханку нарезанного толстыми ломтями серого хлеба. Дон Карло ел, жуя крепкими зубами. Отец мой ими восхитился бы. Бедный мой отец, не подозревающий о моих грехах в отличие от женской половины. Я ему почти не писал. Сказал только, что уезжаю заграницу и некоторое время вестей от меня не будет. Пора подумать о том, чтобы устроить каникулы на теплом юге моей сестре Ортенс, а может быть и брату Тому, когда его демобилизуют. Домой я возвращаться не хотел, но мог бы принять их у себя, в тепле, денег у меня было достаточно. Идиотская музыкальная комедия имела успех, я знал это. Я собирался провести зиму в Ницце. В Сардинии, как мне сказали, с декабря по март хоть и ясно, но холодно.

Доменико подтвердил: холодновато. Он тут остановился в доме скрипача Гульельми, между Кальяри и Мандас. Гульельми был сейчас в Неаполе с концертом. Я никогда о нем не слышал.

— На рождество я должен быть в Катании, — сказал Доменико.

Там будет концерт в оперном театре. Будут играть мою партиту для струнного оркестра. Я думал окончить свою оперу в доме Пази в пригороде Таормины. У него в доме есть рояль.

Да, нам музыкантам и писателям, все время приходится разъезжать.

— Окончить или начать все сначала? — сказал он, посмотрев на меня сладким взором своих больших черных глаз. — Вы ведь обещали посмотреть либретто.

— Я, конечно, не Да Понте, — ответил я. — Я могу писать только по-английски.

— А почему бы и нет? — у него вдруг загорелись глаза в предвкушении новых перспектив. — Я об этом раньше не думал. Но почему бы и не по-английски?

— Свободные люди, — бросил дон Карло. — Можете говорить “да” или “нет”, ездить куда вздумается. А мне такое непозволительно, не могу по собственной воле говорить ни “да”, ни “нет” и должен ехать в Милан.

— Мальчик? — спросил Доменико.

— С мальчиком все в порядке. Бесы изгнаны.

— Какие бесы? — спросил я.

Вместо ответа дон Карло принялся за щербатый кусок острого сыра, из всех средиземноморских сыров более всего напоминавший английский. Принесли еще кувшин холодного черного вина. Я уж думал начать богословский диспут о грехе чревоугодия, но я знал заранее, какой ответ меня ждет. Есть в меру не значит предаваться чревоугодию; это правильно, даже необходимо. А вот есть сверх меры значит поддаваться искушению диавола, за что приходится расплачиваться очищением и временными муками, но и сие есть к вящей славе господней.

Да, в Милан, да и то ненадолго. Пора подучить французский, ибо далее следует Париж. Католический институт на рю д'Асса.[167] Они его называют “Като”. История церкви, — обратился он ко мне угрожающе уставив на меня свой толстый нос. — Буду преподавать ее.

XXI

Либретто, насколько позволяло судить мое скудное знание итальянского, было хоть и многословным, но вполне приличным. У либреттистов имеется очень мало сюжетов, как, впрочем, и у романистов, и либретто Ричарделли основывалось на сюжете, получившем наилучшее выражение в “Ромео и Джульетте”. Название было явным признаком подражания Пиранделло: “I Poveri Ricchi” — “Бедные богачи”. Семья Корво — богачи, а семья Гуфо — бедняки. Джанни Гуфо любит Розальбу Корво. Семейство Корво их браку противится. Старик Корво теряет все свое богатство, а старику Гуфо вдруг достается огромное наследство после смерти давно забытого американского дяди. Теперь уже старик Гуфо не хочет женитьбы сына. Тем не менее старик Корво напивается вместе со старым Гуфо и они становятся друзьями. Корво предлагает Гуфо вложить его внезапно обретенное богатство в выгодное дело и предлагает свою помощь. Гуфо соглашается. В результате денежки плакали, и теперь обе семьи — бедняки. Юноша и девушка женятся, родители их не очень охотно благословляют. Но Джанни и Розальба настолько привыкли к тайным свиданиям, что теперь, когда они могут целоваться, не таясь, они теряют интерес друг к другу. Тогда обе семьи начинают изображать ужасную вражду друг к другу, хотя никакой вражды не чувствуют (это явно украдено у Ростана), и это помогает молодым людям вновь полюбить друг друга. Тут приходит телеграмма о том, что состояния обеих семей восстановлены. Объятия, колокола, здравицы, занавес. Вся история должна уложиться в семьдесят минут, терраса дома Корво должна выходить на рыночную площадь, где будет петь хор торговцев. Стихи и речитативы Ричарделли были слишком многословны и переполнены поэтическими красивостями: красивости должны остаться для музыки. Доменико требовалось большее разнообразие форм — трио, квартеты, квинтеты, а также дуэты — и ему требовалась лаконичность стихов, чего трудно было ожидать от поклонника Д'Аннунцио[168]. Ему, на самом деле, нужен был да Понте, которым я не был.

Я работал над этим либретто не в Ницце, а в Монако, в Кондамине на рю Гримальди. Я снял там на шесть месяцев пустую и просторную квартиру на верхнем этаже у месье Гизо, который временно отбыл в Вальпараисо. Закончив первый вариант, я послал Доменико телеграмму в пригород Таормины. Он приехал. Я взял напрокат пианино. Он остановился у меня. Мы сошлись на двух вариантах либретто: один на тосканском итальянском, другой — на некоем подобии американского английского под названием “Чем богаче, тем беднее”.

Мой итальянский сильно улучшился. Он кое-что узнал об английском стихосложении. Он стал мечтать о том, чтобы поставить популярный мюзикл на нью-йоркской сцене. У него еще не выработался свой собственный стиль, но он мог имитировать кого угодно. Эта опера была, в основном, в стиле позднего Пуччини с некоторыми резкими моментами, украденными у Стравинского. Был там и рэгтайм, и пьяный дуэт. Пьяный квартет не вписывался в сюжет, но финал был громким и полным заздравных тостов.

Пока Доменико напевал и подбирал мелодии на расстроенном пианино в пустой гостиной, я работал над романом в двух комнатах от него. Роман назывался “Раненые”, героем его был инвалид войны, вернувшийся с фронта без ноги (бедный Родни), в порыве благородства пытающийся уговорить невесту выйти замуж за другого, полноценного человека. Но его невеста слепнет в результате автомобильной катастрофы, и другой, полноценный соискатель ее руки теряет к ней интерес. Итак, двое инвалидов женятся и живут счастливо, и у них рождаются нормальные зрячие и двуногие дети. Это звучит хуже, чем на самом деле, хотя и на самом деле (дон Карло Кампанати, не подслушивай!) это довольно глупо. Я в то время пытался написать нечто, в некотором смысле, шекспировское. Я выбрал сюжет, который не мог не быть популярным, особенно в случае его экранизации, и “Раненые” были экранизированы в 1925 году: я пытался оживить сюжет с помощью юмора, иронии, аллюзий, чтобы придать ему мало-мальски художественный вид.

И все это время я жил, не ведая любви. Доменико, хоть я ему и не говорил, быстро догадался, кто я есть, и сожалел, что ничем не может помочь. Раз, а то два в неделю он садился на поезд и ехал в Вентимилью[169]; возвращаясь оттуда, выглядел хорошо отдохнувшим. Я же горестно онанировал, и иногда в преддверии оргазма мне представлялся образ Карло, евшего суп и укоризненно качающего головой. Я пытался утешить ярость одиночества уборкой дома и стряпней, но Доменико был куда лучшим поваром, чем я, да и дом убирала приходящая трижды в неделю пожилая прислуга. Мы были друзьями, а также, как он говорил, собратьями по искусству, но — ах, такая разновидность любви была в его глазах, извините за выражение, мерзостью.

Когда дон Карло приехал из Парижа и остановился на пару дней у нас, я смотрел на него виновато, как будто воображаемый образ его был истинным присутствием. Он приехал, сказал он, отдышавшись после подъема на последний этаж, играть в рулетку.

— А это дозволяется? — спросил я, наливая ему разбавленного виски. — То есть, священникам?

— Первыми акционерами Казино, — ответил он, — были епископ Монако и кардинал Печчи. И вы знаете кем стал кардинал Печчи.

— Папой Львом XIII[170], — ответил Доменико.

— Придется нам изгнать из вас пуританский дух, — заметил мне дон Карло, лукаво покачивая стаканом виски и при этом ни капли не расплескав. — Вы думаете, что азартные игры и религия несовместны. Но это ведь только противостояние двух воль…

— Кстати, об изгнании духов, — перебил я его, — Доменико обещал, что вы поведаете мне всю эту историю. Про того мальчика в Сардинии одержимого бесами или чем там еще…

— Доменико не имеет права обещать что-либо от моего имени. Вам это будет неинтересно, тем более, что вы в это, все равно, не верите.

— А кто дал вам право судить, во что я верю или не верю? — задал вопрос я, от которого он хрюкнул, как будто его стукнули по больной печени.

— Да, я делаю это, — ответил он. — Любой священник может это делать. У одних это получается лучше, чем у других. Только некоторые отваживаются на это.

— На что именно?

— Ну вот именно на то, на чем вы меня перебили. Я говорил о противостоянии двух воль: о воле игрока и о воле маленького белого шарика на большом колесе.

— Вы это говорите в переносном смысле? Вы полагаете, что неодушевленный предмет может обладать свободной волей? Что вы имеете в виду?

— Принимаю ваш упрек. Но вы должны его смягчить еще одной порцией виски. — Я принял у него из рук пустой стакан. — Я имею в виду, — продолжал он, пока я наполнял его стакан, — что непредсказуемость очень сродни свободной воле. Не более того. Мне нужен галстук, — обратился он к своему брату. — Я должен выглядеть как мирянин. Не следует эпатировать верующих. Достаточно того, что я эпатирую неверующих, — добавил он, хихикая.

— Вы меня имели в виду? — спросил я, подавая ему стакан с виски.

— А почему бы и нет? Вы не принадлежите к Церкви. Вы не принадлежите к пастве верующих. Следовательно, вы — неверующий. Вас это беспокоит?

— Я бы был одним из верующих, — печально вымолвил я, — если бы мог. Если бы вера была разумнее. Я ведь был верующим, мне про веру все известно.

— Никому про нее ничего неизвестно, — ответил на это дон Карло.

— Вам-то легко, — сказал я довольно громко, — вы избавились от нужд плоти. Вас оскопили во имя любви к Богу.

— Оскопили? Редкое слово, я полагаю.

— Кастрировали, выхолостили, лишили яиц.

— Не лишили, — ответил он голосом весьма непохожим по тембру на кастрата, — не лишили. Мы выбираем то, к чему стремимся, но никто не стремится к лишению. Пойду-ка, я приму ванну.

В ванне он громко плескался, пел песенки явно мирского содержания на весьма грубом жаргоне. Потом заорал на том же жаргоне, что нет полотенца.

— Я принесу ему, — сказал я, обращаясь к Доменико, который в это время записывал, сидя за круглым столиком в центре комнаты, партитуру для струнных. Я достал полотенце с полки в коридоре и понес его дону Карло. Он стоял в наполненной ванне, выдавливая прыщ на подбородке. Когда я вошел, глаза его, отраженные в зеркале, сверкнули. Он, конечно, был голый, с большим пузом, но и с большими яйцами, руки и плечи как у грузчика, весь волосатый. Он взял у меня полотенце, не поблагодарив, и стал вытираться, начав с пуза и яиц.

— Если все пойдет хорошо, — заговорил он, — пообедаем в “Отель де Пари”. Но сейчас надо немного перекусить. Хлеб. Салями. Сыр. Вино.

— Конечно, отец мой.

— Кто ваш отец? — сурово спросил он.

— Дантист.

— В Англии?

— В городе Баттл в восточном Сассексе. Он так назван в память несчастья при Сенлаке, когда англо-саксы проиграли сражение вторгшимся норманнам.

Он принялся вытирать плечи, при этом не стесняясь, выставил на обозрение свое хозяйство. — И когда же вы возвращаетесь на родину?

— Я пока не собираюсь туда возвращаться.

— Теперь это уже не норманны, — сказал он. — Это то, что некоторые называют неосязаемой карой. Газеты читали?

— Вы имеете в виду грипп?

— Англо-саксам досталось больше, чем другим. Холодная страна. В феврале там холодно. Кончается затяжная война и начинается затяжная зима. Парижу тоже досталось. Я потерял трех учеников за неделю. Надеюсь, что вам не придется срочно ехать домой.

Я содрогнулся так, будто этот голый поп принес грипп сюда, в теплый и безопасный Монако.

— Почему вы спросили о моем отце? — спросил я. — Вам что, было какое-то оккультное видение, что он заболел?

— Оккультное! — заорал он. — Не смейте при мне произносить этого слова!

Он вытолкал меня из ванной.

— Оккультное, — крикнул я сквозь закрытую дверь, — означает, всего лишь, тайное, скрытое.

Но он уже снова пел.

По дороге из Кондамина до Казино настроение у меня было мрачным, я испытывал какой-то смутный страх. Но я ощущал и злорадство, видя как дон Карло пыхтит и задыхается на крутом подъеме. К тому же, дул сильный февральский ветер с моря, и ему приходилось, все время ворча, придерживать свою мягкую шляпу. У нас с Доменико на головах были кепи, их не сдувало. Одеты мы были по-деревенски, хотя и с жесткими воротничками, в то время как на доне Карло была шерстяная куртка, рубашка его брата, которая была ему узка, и дорогой, но нескромный галстук. Он был похож на циничного гробовщика. Когда мы добрались до Казино, он отдувался и ворчал, а мы с Доменико напевали хор из нашей оперы:

Деньги — это ерунда,
только крыша да еда!
Не расскажет звон монет
людям, жив ты или нет!

Звон монет Доменико подчеркнул, введя в оркестровку треугольник и глокеншпиль.

Но ворчание его прекратилось как только дон Карло начал играть. Мы с Доменико поставили несколько франков на рулетке и быстро их спустили, но дон Карло был поглощен чудом выигрыша. Мы были, разумеется, в “кухне”, а не частном зале для богатых и знаменитых. Стояли времена послевоенного упадка, и игроков было немного. Мы уже слышали о том, что Общество Морских Курортов спаслось от банкротства только благодаря вливанию денег сэра Базиля Захарофф, нажившего миллионы на военных поставках.

Мы видели его вместе с его любовницей испанской герцогиней де Маркена-и-Виллафранка, вылезающих из огромного сияющего лаком автомобиля возле “Отель де Пари”. Он хотел скупить все княжество и провозгласить себя его правителем; его толстая любовница желала стать княгиней. Он никогда не посещал игорных залов; он не верил в игры случая.

“Messieurs, faites vos jeux.”[171]

И дон Карло был тут как тут, ставя все время на “лошадь”, жадно стремясь получить свою ставку в семнадцатикратном размере. Дважды ему повезло. Гора фишек у него росла. Потом он стал разнообразить ставки. Сперва поставил на один номер, что в случае удачи принесло бы ему тридцатипятикратный выигрыш, но не повезло. Потом поставил на поперечный ряд, кажется на 25, 26, 27 и выиграл в одиннадцатикратном размере. Каре? Четыре первых? Он пожал плечами, проиграв; мол подумаешь, всего лишь восьмикратная ставка. Снова поставил на “лошадь” — на 19 и 22. Господи, выиграл. Тогда он поставил триста франков на один номер, на 16. Проиграл. Бормоча что-то себе под нос, поставил на шесть номеров на линию, разделяющую 7, 8, 9 и 10, 11, 12. Выиграл, в пятикратном размере. Пожал плечами. Снова поставил на эти чертовы неуловимые 16. Поставил, несколько сомневаясь, пятьдесят франков. Проиграл. “Basta[172], Carlo”, — сказал его брат. Дон Карло нахмурился, хрюкнул, вполголоса выругался. Потом поставил триста франков — максимальная ставка в “кухне” — снова на 16: к черту робость. Крупье раскрутил колесо.

“Les jeux sont faits, rien ne va plus”.[173]

За столом сидело около десятка игроков. Мы с Доменико затаили дыхание. Мужчина средних лет с тремя пальцами на левой руке и черной повязкой на правой глазнице не сводил единственного глаза с лица дона Карло, как будто изучал реакцию игрока на добровольно выбранные им адские муки. У седой старухи с синими губами казалось вот-вот случится разрыв сердца от переживаний за дона Карло. “О, Господи”, — это я произнес. Дон Карло сурово посмотрел на меня, взглядом упрекая за упоминание Господа всуе. Затем повернулся обратно к колесу рулетки. Шарик остановился на 16. “Ах!” — выпалил он.

— Дьявольское везение, — невесело прокомментировал я. Он, казалось, не слышал. Прижав к груди гору фишек, он швырнул одну из них крупье с таким видом, будто кропил святой водой во время мессы. Крупье, который, насколько мне было известно, видел его впервые в жизни, произнес: “Merci, mon pere”[174]. Дон Карло жестом благословил его и отошел от стола.

— Это мудро, — заметил я.

— Trente-et-quarante[175], — возразил он.

— Нет, Карло, нет. Basta.

— Рулетка, — заметил дон Карло, — есть игра для детей. Для взрослых мужчин — trente-et-quarante. Сегодня я чувствую, — сказал он мне, шутливо нахмурившись, — что мне дьявольски везет.

Итак, мы стали смотреть, как он сел за стол играть в trente-et-quarante с какими-то приехавшими на выходные подозрительного вида миланцами и генуэзцами. Он болтал с ними на разных диалектах, пока распечатывали шесть новых колод. Trente-et-quarante — более простая игра, чем рулетка, поскольку ставки там делаются не на числа, а на чет или нечет, на масть и на цвет, но ставки вдвое выше, чем в рулетке: это очень серьезная азартная игра. Дон Карло чаще всего ставил на “лошадь”. Похоже, что в этой игре он понимал лучше всех прочих игроков, не исключая крупье, и, сложив выигранные фишки в две высокие стопки, прочел лекцию или проповедь о математической вероятности повторения комбинаций — ряд карт достоинством до 40 очков выпадает только четыре раза, в то время как ряд достоинством в 31 очко — тринадцать раз, и так далее. Он роздал чаевые крупье, затем встал, удовлетворенно вздохнув, как после сытного обеда. Но сытный обед был еще впереди, он нам его обещал. Перед тем как сдать фишки в кассу, он все еще сомневаясь, окинул взором игорный зал, в глазах его еще горел неутоленный азарт.

— Я еще в две игры не сыграл: в “последнюю семерку” и в tiers du cylindre sudest. В обоих ставка — сотня. Вот сейчас и сыграю в них.

— Basta, Carlo.

— Бога ради…

— Вы слишком часто поминаете святое имя Божье всуе, — заметил он мне.

В “последней семерке” ставка в сто франков выигрывает, когда выпадает 7, 17 и 27. А в другой игре сто франков выигрывает “лошадь” в юго-восточном сегменте колеса.

— Где вы все этому выучились? — спросил я. — В Италии это входит в курс богословия?

— Вы когда-нибудь читали книги Блеза Паскаля? — ответил он вопросом на вопрос. — Хотя я и так знаю, что не читали, незачем было и спрашивать.

— Я читал его “Мысли”, знаком с его “Письмами из провинции”. У вас нет права считать, считать…

— Святейший и ученейший Паскаль был первым, кто использовал слово “рулетка”. Его очень занимала тайна случайности. Он также изобрел счетную машину, омнибус и наручные часы. Тайна чисел и звездного неба. Кто вы такой, чтобы насмехаться и попрекать?

— Я не насмехался и не попрекал… я лишь спросил.

— Вам следовало бы призадуматься о потребности в безобидном утешении в этом мире полном дьявольских искушений. Не буду я играть в “семерку” и в “тройной цилиндр”.

И он угрюмо сдал в кассу свои фишки, всем видом дав понять, что это я виноват в том, что лишил его дальнейшего безобидного утешения. Ему выдали в обмен на фишки много крупных купюр, некоторые он обронил и Доменико их подобрал. Затем вразвалку вышел. Доменико пожал плечами, посмотрев на меня, и мы последовали за ним.

Несмотря на послевоенную нехватку продуктов избыточно украшенный, но просторный ресторан Отеля де Пари мог предложить нам такое вот меню:

Копченая семга по-голландски

Суп-пюре из омаров с паприкой

Пирог с телячим зобом и сыр Брийа-Саварен

Седло барашка в молоке “Полиньяк”

Картофель “Дофин” с зеленым горошком

Шербет Клико

Суфле из пулярки “Империал”

Салат “Аида”

Жареные блинчики с Гран Марнье

Шкатулка со сладостями

Корзинка фруктов

Кофе

Ликеры

Я ожидал, что в меню будет только хитро замаскированная голубятина, поскольку голуби, недострелянные паралитиками в знаменитом голубином тире Монте-Карло, бродили вокруг столиков на веранде в большом изобилии и поймать их было очень легко. Но тут нас ждало неслыханное изобилие. Дон Карло после двухсекундного раздумья одобрил меню. Счет будет огромный, но деньги у дона Карло имелись. Из напитков мы начали коктейлем из шампанского, затем перешли к шабли, затем попробовали шамбертен, затем освежились Бланкетт де Лиму к десерту и закончили приличным арманьяком поданным в узких высоких бокалах.

Дон Карло ел сосредоточенно, потел, но когда дошла очередь до шербета, нашел время отвлечься и оглядел богато оформленный интерьер ресторана.

— Интерьер в стиле belle époque[176], — сказал я ему. — Вы находите его очаровательным?

Как я и ожидал, он ответил:

— Есть некоторая неясность в этом выражении. Кто говорит, что эпоха была прекрасной? Красота есть одно из свойств божества. Что же касается очарования, я не знаю, что подразумевается под словом “очаровательный”.

— Привлекательный. Милый. Приятный. Соблазнительный для глаз. Неглубокий, но насыщающий чувства. Тонкий и деликатный. Ну вот, например, как та леди позади вас.

Он хрюкнул, оборачиваясь, жуя хлеб, который он запретил официанту убирать со стола, глядя на воодушевленную даму в богато расшитом платье из очень тонкого черного шелкового шифона. Не будучи соблазнен, он повернулся обратно к столу, сказав лишь:

“Легкомысленная публика”.

— Французы? — весело спросил я. — Все французы? И моя французская половинка? Моя мать? А что вы подразумеваете под словом “легкомыслие”?

— Он помахал куском хлеба. — Запомните, — сказал он, — что язык есть одна из наших бед, наше испытание. Мы самой природой языка принуждены обобщать. Если бы мы не обобщали, мы вообще ничего не могли бы сказать, кроме того, что этот кусок хлеба есть хлеб. — Тавтология, — заметил Доменико.

— Так значит язык есть дьявольское изобретение? — спросил я.

— Нет, — ответил он, жуя. — Почитайте книгу Бытия, там сказано, что Бог велел Адаму дать имена разным вещам, и так родился язык. После грехопадения Адама и Евы язык подвергся порче. Именно из-за этой порчи я и говорю, что французы — легкомысленный народ. — Он проглотил хлеб. Ничего съедобного на столе не осталось. Дон Карло попросил счет. Он был на большую сумму. Стол был завален купюрами.

— Вот это — настоящий декор прекрасной эпохи, — сказал я. — Очаровательно, правда?

Ответ его был неожиданным. Он проревел так, что сидевшие в зале обернулись:

— Adiuro ergo te, draco nequissime, in nomine Agni immaculati…[177]

— Basta, Carlo.

Дон Карло улыбнулся мне, но не весело, а скорее, с оттенком угрозы, подходящей к словам экзорцизма, которые он только что произнес.

— Ну, это было слишком, — сказал он, — переборщил. Я ведь обращался лишь к одному маленькому бесенку, назовем его бесенком легкомыслия. Мы его выжжем из вас. Мы еще вас отвоюем пока вы не совсем конченый человек. Мы вас вернем домой.

Впервые при слове “домой” у меня тогда навернулись слезы. На какое-то мгновение весь интерьер в стиле модерн расплылся у меня в глазах в какое-то неясное цветное пятно.

— А теперь, — сказал он, — можете меня опять спросить, что я думаю об интерьере прекрасной эпохи.

Я ничего не ответил, хотя губы мои вытянулись трубочкой. Никакого хлеба во рту у меня не было, но я судорожно сглотнул как-будто он там был. Я понял, что дон Карло — грозный противник. Он вынул из бокового кармана куртки большие дешевые часы, которые громко тикали.

— В семь часов утра будет месса в церкви Всех Святых, — сказал он. — Ты знаешь отца Руже? — обратился он к своему брату.

— Lo conosco[178].

— Я буду читать мессу на своей лучшей парижской латыни, — обратился он ко мне.

Я и забыл, что завтра воскресенье, дни недели давно утратили для меня всякий своеобычный вкус; они все имели один только привкус одиночества и легкомысленного занятия, которое я называл работой. Было уже более десяти вечера и пора было идти домой, с горы Карло в пристанище Карло, чтобы он мог хорошенько выспаться перед ранней мессой. В вестибюле “Отель де Пари” дон Карло улыбнулся конной статуе Людовика XIV, a затем, уже без злорадства и угрозы — мне. Статую установили не более двенадцати лет тому назад, но приподнятую ногу коня трогало в знак удачи столько рук, что она сияла как золотая. Дон Карло тоже любовно потер ее и тут же оглянулся на голос, приветствовавший его по-английски.

— Дон Карло и Монте. Я знал, что когда-нибудь они сойдутся. Как поживаешь, caro Carlo, Carlo querido?[179]

— Muy bien[180], — дон Карло обменялся рукопожатием с светловолосым улыбающимся англичанином спортивного телосложения в наряде англиканского епископа и гетрах. Доменико и я были ему представлены.

— Писатель? Драматург? Ну что ж, большая честь. Я видел одну из ваших вещиц еще в Лондоне. Безумно смешно.

Это был епископ Гибралтара. Его светлые волосы были расчесаны на пробор справа, что в те дни считалось девичьей прической, челка падала, прикрывая ярко-голубой глаз. Вспоминая сейчас его внешность, я представляю некий гибрид Одена[181] и Ишервуда[182], оба были писателями и гомосексуалистами, как и я. Епископ улыбался во весь рот, показывая крепкие потемневшие зубы, когда мы обменивались крепким мужским рукопожатием. Епархия гибралтарского епископа включала и Лазурное побережье, и раньше одной из обязанностей епископа было предостережение загорающих на пляже англичан о том, что азартные игры наносят непоправимый ущерб душе. Но теперь, ясно, те времена миновали. Что меня озадачивало и даже слегка шокировало, это дружелюбный тон между англиканским и католическим прелатом.

— Я встретил вашего брата в “ветреном городе”[183], — сообщил епископ дон Карло. — Мы пообедали, затем сыграли.

— В кости? — спросил дон Карло, чем еще более меня шокировал.

— Да, по правилам Айдахо.

— Прекрасная мысль. Они у вас при себе, а, i dadi? Он снова потер бронзовую бабку конной статуи.

— Los dados? Cierto[184].

— Basta, — Доменико заметно устал от еды. Я тоже устал, но не решался протестовать, опасаясь экзорцизма. Словом, мы все поднялись на третий этаж в номер епископа, и в гостиной в стиле модерн епископ угостил нас виски и принес игральные кости и стакан из флорентинской кожи. Дон Карло снова вытащил свои большие дешевые часы и положил их на стол, где они тревожно тикали.

— После полуночи, конечно, пост. Благословенный ропот его, как сказал поэт. Браунинг[185], кажется? — обратился он ко мне.

— Чикаго, — сказал я, кивнув. — Прошу прощения за писательское любопытство, но что вас могло занести в Чикаго?

— Дела англиканской церкви, — ответил епископ, встряхивая игральные кости. — Конференция епископов. Больше ничего не скажу. Ну, семь, одиннадцать. — У него выпало 12, затем 9, затем 7, и он проиграл. Дон Карло бросил кости, пробормотав молитву, выпало 11 — один шанс из пятнадцати. Играли только двое священников; мы с Доменико смотрели, потеряв всякую надежду. Но писательское любопытство во мне взяло верх и я остался пить и слушать. Епископ, возглавляющий англиканский анклав фанатично католического полуострова, вынужден был поддерживать особые светские, если не духовные отношения, ха-ха, с сыновьями Багряной блудницы. Большая восьмерка, на квит. Шанс — один из семи. Ну, давай, бросай же. Это походило на безумие. Они стали обсуждать своих коллег; несмотря на разницу в церковной принадлежности одним же делом занимаемся, только по разные стороны забора, возведенного реформацией. Третий брат Кампанати Раффаэле занимался импортом миланской снеди в Соединенные Штаты. У него были неприятности, в Чикаго орудовала неаполитанская мафия в отличие от других американских городов, где монополия на рэкет принадлежала сицилийцам. Крепс: семь к одному.

— Было произнесено большое слово, как вы наверное, предполагали, — сказал епископ.

— Ecumenico[186]? — большая шестерка, на квит.

— Старые времена, — ответил епископ. Я не понял. Греческого я почти не знал, слово было незнакомое. Но потом я стал понимать благодаря каким-то фрагментарным аллюзиям причину знакомства и даже, в своем роде, дружбы между доном Карло и гибралтарским епископом. К религии это не имело отношения, а вот к Риму имело. Дон Карло однажды был вызван в Рим для того, чтобы перевести с английского на итальянский какой-то очень запутанный документ об отношениях труда и капитала или чего-то в этом роде для самого папы, и за игрой в бридж познакомился с его милостью, в то время еще диаконом. Конечно же, аукцион; еще не время для контракта. Епископ предложил продолжить завтра, после того как он прочтет проповедь британцам, а дон Карло съест свой долгий завтрак после ранней мессы у Всех Святых. Вариант контракта уже готов; он полностью заменит собой аукцион. Читали ли вы статью в “Таймс” за подписью преподобного доктора богословия Косли? Кстати, вы играете? Немножко, на аукционе. Вы тоже скоро подпишете контракт. Нет, сказал я, увы, но у меня есть писательство.

Без одной минуты двенадцать дон Карло получил большую порцию виски. Он ее выпил, глядя на часы, ровно в полночь.

— Ну, завтра в бой, — сказал епископ. Счастливого вам воскресенья и удачи.

— Да, в бой, — ответил дон Карло, посмотрев на меня как на симулянта. Я уж было, хотел просить прощения за свое негодное сердце.

XXII

Не отец, а мать. Я читал и перечитывал телеграмму в воскресном поезде, который медленно полз в Париж. Дона Карло со мной не было, он должен был ехать ночным поездом. “Тяжело больна приезжай немедленно”. Это короткое приказание может означать только то, что к тому времени, когда я доберусь до Баттл, ее уже не будет в живых. “Баттл, баттл” — стучали колеса поезда. Пообедал я поздно вечером в ресторане на Лионском вокзале, в очаровательном зале стиля “прекрасной эпохи”. Я старался заесть чувство вины остывшей ветчиной с мятным соусом. Руки у меня тряслись и я пролил кофе на галстук. Убийственный вирус гриппа был бесстрастной жизненной формой, делающей свое дело, или же посланцем дьявола, в которого верил дон Карло, или же, что более вероятно, нашим наказанием, исходящим от его оппонента, за то что мы сами недостаточно себя наказали карой войны. Значит, нет моей вины в том, что мать умирает или уже умерла. Смерть не так важна сама по себе, важно умереть мирно. Мать моя была убита горем из-за моего вероотступничества, из-за моей извращенности, которая по ее мнению была сознательным выбором, из-за позора изгнания, которое она считала вынужденным, как в случае Уайлда или Дугласа, если бы она знала этого негодяя. Я ее очень огорчил. Наверняка, она будет молить на смертном одре о том, что невыполнимо, может быть, оставит мне письмо. Я надеялся, конечно, что она уже умерла. Я не хотел видеть уставленные на меня в ужасе глаза умирающей, молящие о том, чтобы я перестал быть извращенцем.

Я взял такси до Северного вокзала и там сел в поезд, идущий в Кале. Единственным попутчиком в моем купе был безобразно пьяный старик, бормочущий что-то неразборчивое про грехи интеллектуалов. Отношу ли я себя к интеллектуалам? Non, monsieur, je suis dentiste[187]. Ну, дантисты тоже интеллектуалы в некотором роде, сказал он. Вся надежда на простых людей, на тех, кто даже от зубной боли не может избавиться своими силами. Не пройдет и двадцати лет как Франция падет, потому что все интеллектуалы сбегут. Родина, страна, верность — такие вещи должны приниматься безоговорочно. Все что требуется, это — нерассуждающая вера. Conspuez les intellectuels[188].

Бар на пароме был открыт. Я пил коньяк, чтобы не чувствовать качки в бурном февральском Ла-Манше. В баре сидел один человек, пивший светлое пиво, он говорил, что хочет написать книжку о любимых животных великих людей. Он не сказал мне своего имени, и я тоже не назвался, опасаясь, что он его не знает. В основном, о собаках, сказал он. О собаке принца Руперта[189] по кличке Бой, например, погибшей в битве при Марстон Мур[190] к великой радости сторонников Кромвеля[191], считавших его злым духом. О собаке Чарльза Лэмба[192] по кличке Дэш, которая вначале принадлежала Томасу Худу[193]. О собаке Ричарда II[194] по кличке Мэт, предавшей своего хозяина в замке Флинт и перешедшей к узурпатору Болингброку[195]. О спаниеле миссис Браунинг по кличке Флаш, который боялся пауков, в изобилии водившихся под кроватью в ее запущенной спальне. Прямого сообщения между Дувром и Гастингсом не было, и мне пришлось сесть на поезд до вокзала Виктории. Кто-то забыл в купе воскресный номер газеты, где в юмористической колонке была чья-то дурацкая шутка про то, что наступивший мир открыл окна и в них влетела инфлюэнца. Смертность от гриппа достигала внушающего тревогу уровня. Черные джаз-банды. Важная свинья. Короткие юбки о-ла-ла в ночных клубах. Статья о некоем Эрнесте Аллуорти, лидере лейбористов в Новой Зеландии. Э. А. — хозяин Н. З., говорилось в статье. Влияние боевого товарищества на отношения хозяйки и служанки в мирное время. Влияние дефицита времен войны на кулинарную изобретательность. Влияние Хью Уолпола на молодое поколение послевоенных писателей. “Скажи это, Сесил” все еще шел. Черное небо исходило слезами над Лондоном. Я уже успел позабыть английскую погоду. Только в последний момент догадался взять с собой непромокаемый плащ. Я доехал до Черинг Кросс и сел на самый ранний предрассветный поезд до Гастингса с остановкой в Баттл. Я уснул и чуть было не проспал свою остановку, но услышал сквозь шум дождя как кондуктор рявкнул “Баттл!” Я вышел и, хлюпая по лужам в темноте первых часов понедельника, промокший и одинокий пошел к дому отца, моему бывшему дому.

На Хай-стрит я вдруг почувствовал будто в ботинках у меня нет ничего, кроме воздуха, и что там, где полагается быть сердцу, ничего нет. Я не мог вдохнуть. Резкая жгучая боль пронзила левую руку от плеча до запястья. Шатаясь, я прислонился к окну запертой мясной лавки. Вот оно, сердце, из-за этого меня не взяли на войну. Но даже тогда в панике я вдруг понял, что это может послужить оправданием разного рода вины. Наконец, сердце мое стало снова биться в нормальном ритме словно оркестровый барабан после паузы по сигналу дирижера. Боль в левой руке стихла, как-будто растворилась. Ботинки опять наполнились плотью и костями ступней и пальцев. Я с облегчением вдохнул полной грудью. Дрожащими пальцами я достал сигарету и закурил, с наслаждением затянувшись, безумно радуясь жизни. Мне было двадцать восемь, молодой человек, известный писатель, вся жизнь впереди. Я бойко пошлепал по лужам дальше в сторону отчего дома.

Ставни были закрыты, шторы опущены, но сквозь щели просачивался свет. Свет горел в прихожей, во всех передних комнатах, включая и отцовский хирургический кабинет. Я долго стучался. Я знал, что стук слышат, но не обращают на него внимания. Что-то очень срочное происходило внутри. Она умирала, именно в этот самый момент она умирала, а я стоял снаружи под дождем, ожидая. Я своим стуком вмешивался в процесс умирания. Я уже готов был бежать, чтобы вернуться позже, в более подходящий момент. Потом я услышал шаги своей сестры, она рыдая, произнесла мое имя. Дверь открылась и она бросилась мне в объятия, не замечая мокрого насквозь плаща, рыдая:

— Кен, о-о, Кен, это только что случилось, она слышала, как ты стучал, она знала, что это ты, она пыталась прожить еще минуту, но не смогла, это было ужасно!

— Это случилось только что?

— Бедная, бедная мама, она мучалась, Кен, это было ужасно.

Итак, все кончено. Нет, я не хотел ее видеть, ее ведь уже не было, осталось только мертвое тело. О-о, Кен, Кен. Отец тяжелыми шагами спустился по лестнице вниз, глаза его были сухими, со мной он не поздоровался, только посмотрел горьким взглядом на дурного сына. Тут подошел и мой брат Том, уже демобилизованный, но все еще с короткой стрижкой, костюм был ему велик. Его горе выразилось приступом кашля. Я обнял его и похлопал по спине. Они все были в несвежей измятой одежде; видно было, что всю ночь не ложились. Она мучалась. В семь часов вечера ее соборовали и ей после этого стало чуть лучше, появилась даже надежда, что она с Божьей помощью выздоровеет. Но потом наступила последняя агония. Доктор Браун сделал все что было в его силах. Люди мрут от гриппа, как мухи по всей Англии. За углом находилась погребальная контора миссис Левенсон. Много работы у этой женщины в эти дни. Нет, сейчас к ней обращаться слишком рано. Все еще закрыто в такой ранний час, можно только заварить чаю. Мы все сидели за кухонным столом и пили чай; Ортенс, Том и я курили мои сигареты “Голд Флейк”, купленные на пароме. Том кашлял. К наступлению сырого рассвета мы стали понемногу смиряться со своим сиротством и вдовством. Или мне это показалось? Был один вопрос, который я не мог не задать.

— Нет, никакого письма, — резко ответил отец. — Все случилось внезапно, у нее не было времени писать письма. Но она совершенно ясно дала мне понять то, что я должен сказать тебе.

— Послушай, я не могу, даже ради нее. Душа человеческая. Она ведь принадлежит только самому человеку — я не могу лгать, даже ради нее.

— Душа человеческая. Речь идет ведь не только о душе, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Нет, не теперь. Не при детях. И не при том, когда она еще лежит здесь, наверху.

— Она не наверху, — возразил Том. — Она в чистилище или еще где-то. Из одних мук в другие. Господи, есть ли на свете хоть что-нибудь, кроме мук?

— И ты туда же? — спросил я.

— И он тоже, — ответил отец, — по крайней мере, в этом отношении. Я думаю, это следствие войны, это пройдет. Мы все так ждали мира и вот что мы получили. Но все проходит.

Ортенс пошла к шкафу за сухарями.

— Сейчас кругом сплошная ненависть к Богу, — сказала она. Она была стройна, хороша собой в длинном, по щиколотку, бледно-зеленом измятом платье с вырезом, настоящая женщина. — Я не думаю, что Бог настолько глуп, что для него это неожиданно. Но нет, мама его не ненавидела, о нет.

Она снова разрыдалась, затем заткнула себе рот сухарем.

— Это не неверие, — сказал Том. — Должен же быть Бог разума. Это лишь ненависть. Но и это пройдет. Как он говорит.

Тон у него был враждебный, совсем не братский.

— Он говорит — дети, — продолжил он. — Один ребенок превратился в специалиста по ядовитым газам. Другая соблазнена учителем рисования.

— Нет, нет, нет, — возразила Ортенс. — Он только попытался. Какая горькая ирония, — сказала она, обращаясь ко мне. — Матери не нравились мои монахини-немки, она перевела меня во французскую школу в Бексхилле. Но с этим все кончено.

— Так что, — сказал Том, — детям все про тебя известно, Кен. И мы не шокированы. Мы принадлежим к поколению, которое невозможно шокировать.

— Ты одобряешь это, — ответил отец. — Извращенное поколение.

— Не извращенное поколение начало войну, черт его побери, — заметил Том.

— Не смей со мной так разговаривать, Том.

— О, Бога ради, — вмешался я. — Нашел время воспитывать.

— Я полагаю, мы все нуждаемся в отдыхе, — сказал отец. — Пойду-ка я, прилягу на часок.

— Ну же, папа, — сказала Ортенс, — почему бы тебе не рассказать Кену про миссис Скотт?

— Лидия Скотт, — ответил отец, — была нам верным другом.

— Миссис Скотт, — заметила Ортенс, — готовится стать следующей миссис Туми.

— Я никогда такого не говорил, — слабо возразил отец.

— Пациентка? — спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжал. — Это правда? Тело матери еще не успело остыть — но нет, не надо штампов. Я понимаю. Это ведь длилось уже давно, не так ли?

— Мужчины без некоторых вещей не могут обойтись, — заметил Том, явно цитируя отца. Отец гневно уставился на него.

— Уединение в хирургическом кабинете, — вставила Ортенс. — Больной зуб мудрости.

— Как ты смеешь, — дрожащим голосом ответил отец, — кто ты такая, чтобы…

— Вдова? — спросил я.

— Солдатская вдова, — ответила Ортенс, обхватив двумя руками чашку с чаем.

Бравый майор Скотт погиб в самом начале войны. На Марне или Сомме, или еще где-то.

— Я не позволю…

— Почему, ну почему же? — возразил ему я. — Некоторым мужчинам брак необходим.

— Нет, ну существуют же хоть какие-то приличия, — ханжеским тоном ответил Том.

— О, Бога ради, прекрати это, Том, — сказал я. — Жизнь должна продолжаться, возобновляться, или как это называется…

— Что бы жизнь ни означала.

— Я лягу в свободной комнате, — сказал отец и устало поднялся, — в твоей комнате, добавил он, обращаясь ко мне, — в бывшей твоей.

— Понятно, — ответил я. — Значит, семье — конец.

— Я этого не говорил, — раздраженно возразил он. — Ортенс, ты бы сходила за миссис Левенсон. Том, позвони Брауну. Нужно же свидетельство о…о…

— Смерти, смерти, смерти, смерти, — закричал Том, подражая звону вестминстерских колоколов.

— Какие же вы все холодные, бессердечные, — сказал отец.

— Ага, холодные, — сказала Ортенс и снова громко разрыдалась. Отец сделал робкую попытку обнять и утешить ее, но затем лишь покачал головой и, шаркая, ушел.

— Простите меня, — сказала Ортенс, вытирая глаза кухонным полотенцем.

— Ну-ну, — ответил я. — Как ты думаешь, с ним все будет в порядке?

— Вещи, без которых мужчина не может обойтись, — горько заметил Том. — Он мне именно это сказал, когда я их застукал.

— Застукал?!

— Целовались, вот и все. Я уверен, что мать все знала. Ей нездоровилось, знаешь ли. Тут не только эта чертова эпидемия.

— Секс, — сказал я, — иногда становится чертовски неудобной вещью. Уж я-то знаю. И наверное, буду узнавать это снова и снова. Ну, что же теперь?

— Я здесь не останусь, — ответила Ортенс. — Мне не нужна мачеха. Найду работу где-нибудь.

— Ты несовершеннолетняя, — возразил я. — Да и что ты умеешь делать?

— Могу пойти на шестимесячные курсы машинисток. Ах, — вдруг сказала она, — тебе ведь нужна секретарша?

— Я думаю, — ответил я, — что лучше всего вам обоим поехать со мной. Прочь из этого климата. А там подумаем, что делать дальше.

— Я уже все обдумал, — ответил Том. — Со мной все в порядке. Сам не знаю, как я попал туда. Наверное, твое имя сыграло роль. Родственник драматурга, парень? Да, ответил я. Ну, давай посмотрим, что ты умеешь. Ну, и я начал болтать про то, что первым пришло в голову. Про Генриха VIII[196] и его жен. Они нашли это забавным.

— Что это все такое?

— Шоу под названием “Обокрал всех товарищей”. Или “Беги, Альберт, мамаша идет”. Одно является своего рода продолжением другого. А можно играть их одновременно с двумя солистами и двумя труппами.

— Это то, что называется буквами КАМК, — заметила Ортенс, — Королевский Армейский Медицинский…

— Откуда мне, неприкаянному штафирке, это знать…

— Это что-то вроде “Петухов”, — сказал Том, — или этой австралийской труппы “Девочки”. Они решили, что найдется полно неприкаянных штафирок, желающих посмотреть концерт армейской труппы. Ну и ветеранов тоже. Все это на профессиональном уровне, конечно. По высшему разряду. Джек Блейдс, бывший сержант интендантской службы, работает с нами, он этим занимался и до войны. Двадцать первого марта начинаем гастроли, летом поедем по побережью.

— И ты просто стоишь на сцене и болтаешь?

— Ну, еще разыгрываем скетчи, есть и хор. Я, что называется, легкий комедиант. Как посоветуешь мне рекомендоваться публике: Том Туми или Томми Туми?

— Конечно, второе, никаких сомнений.

— Я тоже так думаю.

— Ну, — сказал я, протягивая ему снова пачку сигарет, — кто бы мог подумать? Мы оба работаем в театре. Мать хотела, чтобы мы занялись чем-то более почтенным, на французский манер. Мне всегда казалось, что она и дерганье зубов не считала настоящим призванием. Хотела, чтобы ты стал врачом, а я — адвокатом. И вот, погляди, что из нас получилось.

— Замужество, — сказала Ортенс, — вот она — французская мечта. Знаете, она ведь и приданое мне скопила в местном банке на Хай-стрит. У матери никогда из головы не выходила мысль о том, что у ее дочери должно быть приданое. А мадемуазель Шатон говорит, что наступает век свободной любви.

— Это в той школе в Бексхилле?

— Бедная мама. Она думала, что раз школа французская, то все в порядке. А там учили, что Бога нет и что все должны быть свободными. Ты Д. Г. Лоуренса читал?

— Свободная любовь, — веско возразил я, — невозможна по причинам биологического порядка. Я имею в виду гетеросексуальную любовь, разумеется.

— Ну, теперь расскажи нам все про гомосексуальную любовь, — сказал Том.

— Тебя это шокировало?

— Разумеется, шокировало. А еще больше меня шокировало то, что наша маленькая сестренка все уже знала и совсем не была шокирована.

Сверху донесся стон. “О, Господи.” Я чуть было не уронил сигарету. “Она…” Но тут я вспомнил, что отец был тоже наверху, постепенно исчезая из нашей жизни.

— Пойду-ка я за миссис Левенсон, — сказала Ортенс.

Я уже говорил о том, что Том за всю жизнь выкурил не более трех сигарет. Первую он выкурил в школьном туалете, когда ему было четырнадцать. Две другие были из той самой пачки, купленной мною на пароме, в день смерти матери и распада семьи.

XXIII

Ортенс поехала со мною в Монако. Когда поезд уже приближался к Ницце, и она сияла от возбуждения, впервые увидев Лазурное побережье, я призадумался о том, насколько уместно ее пребывание со мною в квартире, где влюбчивый итальянский артист имеет обыкновение готовить утренний кофе нагишом и мочиться, не закрывая двери туалета. Я предполагал вначале, что Том поедет вместе с нами, и уж вдвоем мы сумеем защитить ее от посягательств со стороны страстных южан и не только от Доменико. К тому же, Доменико всегда пребывал в преддверии отъезда в Милан, чтобы встретиться с Мерлини по поводу своей оперы “Бедные богачи”. Вокальная партитура была дописана и переписана набело профессиональным переписчиком по фамилии Пекрио в Канне, английский и итальянский текст был напечатан красивым шрифтом под нотами, альтернативные связки и дополнительные ноты необходимые для двуязычного текста были вписаны от руки каллиграфическим почерком. Никакой необходимости его дальнейшего постоя в моей квартире, где его присутствие никак не способствовало поддержанию порядка, не было, оркестровку он мог завершить и в другом месте. Он повторял изо дня в день, что не сегодня — завтра поедет в Милан. Но он все откладывал отъезд потому, что подобно многим художникам боялся вручить свое детище в холодные и безучастные руки антрепренера, боялся услышать подтверждение собственных сомнений и страхов по поводу его достоинств, когда оно будет подвергнуто безжалостному разбору и обнажению со стороны незнакомых театральных специалистов. Нам было уютно, как двум беременным мамашам, чьи младенцы еще не созрели для того, чтобы выйти на свет. Он по-прежнему ездил в Вентимилью развлекаться в казино раз или два в неделю, но по мере того, как поезд приближался к вокзалу Монте-Карло, я очень ясно представил себе его реакцию на присутствие тут очаровательной юной англо-француженки, ищущей развлечений.

Мое предвидение меня не обмануло. Глаза его просто таяли от восхищения и тут же наполнились слезами, как только он услышал печальную новость — мать умерла, ваша мать умерла, O Dio mio, итальянцу услышать о смерти чьей-то матери столь же ужасно, как представить смерть своей собственной матери, не дай Бог дожить до такого дня — потом его руки любовно разглаживали простыни, когда он стелил ей постель, сегодня обедаем в “Везувии”, я плачу, получил чек от матери (madre, madre, O Dio mio[197]), лазанья и мясо с паприкой, мороженое с фруктами, Бардолино и граппа. “Ваш брат, — сказал он, — также и мой брат.” Глаза его сияли при свете свечей.

— Очень мило, — улыбнулась ему раскрасневшаяся от вина Ортенс.

Сестра Гертруда называла это Kunstbrüder. Братья в искусстве, видите ли. Вы, мальчики, вместе творите произведение искусства.

Она была еще только юной девушкой, но в ней уже чувствовалась та надменная и нежная развязность, с которой женщины, производящие на свет настоящих детей, часто демонстрируют в разговорах с мужчинами, имеющими преувеличенное мнение о своих собственных умственных детищах, будь то горбатые книжки или хромые сонаты.

— Мои настоящие братья, — ответил он, — смеются над моей музыкой.

— Итальянцы, смеющиеся над музыкой? Боже мой, я всегда считала, что итальянцы — самый музыкальный народ в мире.

— Большинство итальянцев, — сказал Доменико, — совершенно глухи к музыке. Словно камень.

— Вы хотели сказать, лишены музыкального слуха?

— Я сказал то, что хотел сказать.

— Вы сказали, словно камень.

— Камень или дерево — не важно. Они не слышат никакой музыки за исключением очень громкой. И любят ее только тогда, когда она очень сексуальна. — Смело, очень смело мужчине в 1919 году сказать такое девушке, с которой он знаком всего три часа.

— Я имею в виду любовные дуэты. Из “Богемы”, из “Мадам Баттерфляй”. Он фальшиво напел арию Пинкертона из конца первого акта.

— Композиторы не умеют петь, — сказала она. — Камень и дерево, можно подумать. Сестра Агнес бывало изображала пение бетховенской “Оды к радости”: Küsse gab sie uns und Reben, einen Freund geprüft im Tod.[198] Вначале она пела очень приятным голосом, но к концу начинала рычать, морщить лоб и выпячивать нижнюю губу.

— Вы бы послушали как Карло поет мессу, — сказал Доменико. — Как будто пес воет. Он поглядел на Ортенс с собачьей преданностью, обычная уловка, которая ей еще незнакома по молодости лет, если только тот учитель рисования… Надо будет у нее выведать про этого учителя.

— Вы танцуете? — спросила Ортенс.

— О, я танцую все современные танцы, — с притворным бахвальством ответил Доменико. — Фокстроты, кекуок и так далее.

— Эврибодиз дуин ит! — пропела Ортенс столь же мило как “Оду к радости”.

— Дуин ит, дуин ит, — подпел ей Доменико. — Addition, s'il vous plait[199], — сказал он, обращаясь к официанту и вынимая пачку франков с усталым видом человека, привыкшего всегда оплачивать счета, что было неправдой.

Танцы были в “Луизиане”, неподалеку от Казино.

— Ах, знаменитое Казино, — сказала Ортенс, когда мы вылезали из такси.

— Это слово, — заметил Доменико с едва заметной усмешкой, — в Италии считается неприличным. Казино, видите ли, означает домик.

— Маленький домик в Вентимилье, например, — безжалостно сказал я, желая предостеречь его, но он принял это за поощрение.

— Вы имеете в виду бордель, — невинным девичьим голосом сказала Ортенс. — Ага, — добавила она, разглядывая фасад в стиле рококо, — так вот оно какое. Я читала в “Лондонских иллюстрированных новостях” про то, как Мата Хари и еще какая-то красавица щеголяли тут в одних лишь брильянтах и ни в чем более. Так что, азартные игры это только, как это…

— Предлог, — подсказал я. — Нет, это неправда. Это слово во французском и итальянском имеет разные значения.

— Моему святому брату очень повезло тут, — сказал Доменико. — Французский вид казино дозволен святым.

Мне этот разговор совсем не нравился. Надо поскорее спровадить Доменико на этот чертов поезд в Милан. А Ортенс этому будет не рада, только вырвалась из холодной Англии, встретила симпатичного улыбчивого южанина, музыканта из приличной семьи, брат священник, значит многого он себе не позволит, к тому же рядом хмурый брат в роли защитника ее чести, хотя он и гомосексуалист, и какое он имеет право, и так далее. Мы спустились вниз в “Луизиану”.

— Господи, — сказала Ортенс, — даже негр есть в джаз-банде, прямо как настоящий!

Но негр, судя по чертам лица явно был сенегальцем; на своем корнете он играл так, будто это был армейский горн. Саксофонист, пианист, банджоист и ударник были белыми. Они играли по нотам рэгтайм, а вовсе не настоящий джаз. Банджоист пел по-английски с французским акцентом старую песню У. К. Хэнди[200] “Сент-Луи блюз”:

“Ай лав дат гэл лайк э скулбой лавз хиз пай
Лайк э Кентаки кенл лавз хиз минт эн рай,
Айл лав ма бэби тылл де дэй ай дай”

— Давайте танцевать, — обратилась Ортенс к Доменико, предоставив мне заказывать три пива. Интерьер был черно-белый, как-будто художник-декоратор изучал иллюстрации Уиндэма Льюиса[201] в журнале “Бласт” за 1915 год, рисунок напоминал готовые вот-вот обрушится небоскребы Манхэттена. Вот он новый век, век джаза. Рядом сидел громогласный американец с двумя местными девушками, здоровенный детина, во всеуслышанье объявивший, что он из Цинцинатти, штат Огайо, наверное из экспедиционного корпуса, распродает остатки армейской тушенки, денег куры не клюют. Он заорал музыкантам, чтобы они сыграли “Балл задавак из Темного Города”, они подчинились. Он стал им подпевать:

“Ремемба уэн уи гет дейр хани
Де тустепз айм гон ту хэв ем олл”

Он начал приставать к Доменико и Ортенс, но Доменико этого не потерпел. Ортенс сказала ему:

— Сядь и веди себя как подобает приличному мальчику.

— У-у, — ответил американец, — прииилииичный маааальчик.

— А ну, прекрати, — сказал я.

Нас разделяли три столика, и он сделал вид, что не слышит. Он приставил ладонь к уху, изображая глухого, и сказал:

— Ты там чего-то вякнул, дружок?

— Я просил вас прекратить.

— Я так и понял, — ответил он и, шатаясь, приблизился ко мне. — Поросячья моча, — изрек он, увидев три кружки пива на нашем столе, явно намереваясь смахнуть их на пол. — Гарсон, подать виски в эту помойку. — Официант не откликнулся.

— Лягушатники, — отнесся он ко мне, опрокинув один стул и усаживаясь на другой. — Кровь проливал за этих выродков, выгнал колбасников из их гребаной Лягушатии, и какова же награда?

— Попридержи-ка язык, — заметил я, — моя сестра к таким речам не привыкла.

— Сестра, так у тебя сестра имеется? — он повернулся, поглядел на Ортенс, потом снова на меня, затем с некоторым трудом изобразил воздушный поцелуй. — Да, похожа, — сказал он, — милашка, и танцует здорово, во как отплясывает шимми, ааааоооо, — он издал собачий вой. — Британец? — спросил он затем. — Вы, британцы, долго валандались с колбасниками, вот что я вам скажу, ээй, гарсон, виски сюда, — махнув толстой рукой, он сбросил одну из кружек на пол. В этот момент Доменико оставил Ортенс танцевать и подошел к нам, улыбаясь красивым ртом. Тут я узнал про него нечто новенькое, о чем раньше и не подозревал, хотя много слышал об итальянских гангстерах, а именно, что он не только к музыке способен, но и к насилию. Правой рукой в кольцах в ритме мазурки он нанес американцу три четких и жестоких удара в его жирную физиономию. Обалдевший американец, чей родной город назван в честь Луция Квинта Цинцинната[202], великого и славного своей простотой римского полководца, уставился на Доменико с раскрытым ртом, щеки и верхняя губа у него были разбиты в кровь.

— Все, — сказал Доменико, — уходим. Потом, лысому и усатому управляющему, прибежавшему на шум, — Ce monsieur americain va payer[203].

Мы вышли, глаза Ортенс сияли от удовольствия, на Доменико она смотрела с восхищением. Это было куда лучше мрачной холодной Англии, хотя она здесь еще не провела и полдня. Она хотела пойти танцевать в другое место, но там могли тоже оказаться грубые американцы, с которыми Доменико снова пришлось бы драться, но я сказал — нет, домой. Но затем, прямо возле бара под названием “Палац” (не знаю, был ли это искаженный английский или это означало “Палец” по сербско-хорватски) и мне представился шанс дать отпор грубиянам. Молодого светловолосого человека тошнило, а двое монакских полицейских грубо требовали от него прекратить блевать в общественном месте, в противном случае грозя забрать его, блюющего, в каталажку. Молодой человек явно английского типа умолял их: “Ну, простите, черт побери, я же не могу, это не в силах человеческих — перестать, наверное, съел чего-нибудь, рыбу, наверное, о господи, опять”, — его снова вырвало. Пока он блевал, один из полицейских ткнул его в плечо, другой засмеялся. Я оказался тут как тут и на своем прекрасном материнском французском стал их стыдить. Да как вы смеете, да знаете ли вы кто это, это же личный друг Его Тишайшего Высочества, и так далее.

— Где вы живете? — спросил я у молодого человека.

— В деревне в Беркшире, вы ее, наверное, не знаете. А тут я остановился в гостинице на горе, как же она называется — “Иммораль”? нет, “Бальмораль”, это так, шутка, с моралью тут все в порядке, о боже мой, опять. — Я подержал ему голову. Полицейские жестами показали мне, что теперь ответственность на мне, заберите его куда хотите, поглядите, весь тротуар заблевал прямо тут, в местах развлечения богатой публики, омерзительно (они сделали жест, как бы приподняв длинные юбки), испоганил всю площадь, затем отсалютовали мне и ушли.

— Страшно виноват перед вами, — промолвил молодой человек, — меня зовут Карри. Он протянул мне руку, но тут его снова начало тошнить, возможно от звука собственного имени.

— Послушай, — сказала Ортенс, — пока ты тут играешь в доброго самаритянина, позволь нам с Доменико пойти куда-нибудь потанцевать, и потом где-нибудь встретимся.

— Встретимся в баре “Отель де Пари”, — сказал я. Только не домой, не дай бог, если эта парочка пойдет домой без меня. Они удалились, держась под руки. Красивая пара, почти одного роста.

— Ну как, получше? — обратился я к молодому Карри. — Готовы к восхождению на гору? Дышите глубже, вот так, глубоко.

— Вы удивительно порядочный человек. Это какая-то мерзкая рыба, которую я съел, loup называется или как-то так, волк по-ихнему, воистину волк, о господи, опять. — Больше рвать уже было нечем. Он выпрямился, глубоко вдыхая морской воздух.

— Кажется, полегчало. Но все равно преследует запах этой дряни, этой loup, так и висит в воздухе, чертов оборотень, как по-французски оборотень?

— Loup garou. Посмотрите, эти полицейские все еще следят за нами. Вы можете идти более или менее прямо? Я взял его под левый локоть и затрепетал. Это ведь была первая мужская плоть, к которой я прикоснулся с тех пор, как, о Боже мой…

— Не стоит все сваливать на loup, — заметил я. — Вы явно приняли кое-что еще сегодня вечером.

— Луууу гарууууу. Я бы сказал, хорошо звучит. Мне нравится. Ну вот, здесь направо, быстро, как его…

Мы повернули.

— Меня зовут, — начал он, — нет лучше не буду говорить, такое несчастное имя, не выношу это индийское дерьмо.

— Оно мне уже знакомо. Имеет отношение к коже.

— А, уже знаете, верно? Интересно. А я вашего не знаю. — Он выглядел слабым, но приятным: очень светлый блондин, худой, гибкий, в элегантном сером костюме, который он даже и не заблевал совсем, аккуратно блевал, не как какой-нибудь пьяница в Глазго под Новый год. — Мне необходимо узнать ваше имя.

Я назвался.

— А-а, мне нравится. Рифмуется с думой, угрюмой. Имеет отношение к могиле, наверное? К могиле, к земле. О господи, опять.

Он снова стал давится в спазме.

— Дышите глубже. Ну вот, пришли.

Маленький вестибюль гостиницы был пуст. Он плюхнулся, обессиленный, мягкий, как тряпичная кукла, на мягкий диванчик. Я сел рядом и спросил:

— Вы здесь один?

— Сирота, — ответил он. — Из родственников остались только тетки и дальняя родня, которым до меня нет дела. Только что исполнился двадцать один год, так что все законно. — Он пьяным жестом показал кому-то нос.

— Я сам — наполовину сирота, — сказал я. — Только недавно похоронил мать. Грипп, знаете ли.

— Моя, — хвастливо заявил он, — погибла во второй месяц войны. Пошла с добровольческим отрядом медсестер, начальницей. Возле Мобержа госпиталь разбомбили. Старику моему повезло несколько больше. Ему чертовски везло вплоть до Амьена, менее года тому назад. Сэр Джеймс. Что делает вашего покорного слугу искренне вашим сэром Ричардом.

Он попытался надуться и придать себе важности, но тут же снова обмяк.

— А, баронет.

— Сэр Дик, Барт. Еще не привык к этому. Во рту черт знает что. Как в загаженной попугаевой клетке. Надо бы хоть минеральной воды выпить, что ли. “Перрье” или “Эвиан”, или что у них там есть.

— Eau minerale[204], — обратился он к одинокому клерку, который что-то писал за конторкой. — Есть у вас хоть какая-нибудь?

Клерк пожал плечами, потом указал на стенные часы в вестибюле, указал рукой на закрытый бар, запер полки и вернулся к своей писанине.

— Ну ладно, наверху, кажется, осталось немного, — сказал сэр Ричард Карри, баронет, — в моей унылой комнате.

Вид пишущего клерка и моя фамилия вызвали у него какие-то ассоциации и он спросил:

— Вы сказали, ваша фамилия Туми. Вы тот Туми, который пишет разные вещицы? Тот самый Туми?

— Да, пишу кое-что. Кеннет М. Туми, драматург, романист, такая вот чепуха.

— Вот как, тот самый Туми, а вовсе не какой-то случайный добрый самаритянин и все такое, как же, я непременно запомню, вы были очень добры.

— Вы надолго сюда приехали?

— Думал поехать в Барселону. Постойте, я ведь читал одну из ваших вещиц, про пышные волосы и тяжелые груди, и губы, слившиеся в… буууэ, опять чувствую вкус этого проклятого луу гаруу.

— У меня эта книга вызывает такую же реакцию, — ответил я. — Но это то, чего хочет публика. Закон не позволяет некоторым из нас быть честными, если вы понимаете, что я имею в виду.

Он все прекрасно понял. Ярко-зеленые слегка налившиеся кровью глаза посмотрели на меня оценивающе из-под упавшей на лицо светлой пряди.

— Давайте не будем называть это по имени, вы понимаете, о чем я.

О-о, он все понимал.

— А вы здесь живете, не так ли? — спросил он. — В вилле с видом на море, с личным шофером и аперитивами на террасе?

— Ничего похожего. Совсем ничего похожего, по крайней мере, пока. Знаете что, идите-ка вы спать, отдохните как следует, а завтра, если будет желание, встретимся и поболтаем. Можем пообедать вместе, если хотите. У вас тут прилично кормят?

— Мрачновато у них, обеденный зал внизу. Но зато тихо. Давайте встретимся где-то около часа дня, а там решим. Только никакого луу гаруу. Как вас называть, кроме мистер Туми?

— О, просто Кен. Все зовут меня Кен.

— И когда новая планета вплыла в его… верно, Кен? Да, Кен. У меня наверху есть бутылочка, нет, не самая удачная мысль, сам вижу. Бедфордшир, сэр, как говаривал мой старик. Домашний очаг в Беркшире, огромный дом, черт побери, просторный, мрачный, похожий на мавзолей. Ну, до завтра.

Он поднялся. Мы пожали друг другу руки, рука его была вялой, бескостной. Тут я вспомнил про то, что Ортенс и Доменико ждут меня в баре “Отель де Пари”, он, наверняка, ее спаивает с целью соблазнить. Поэтому я не стал провожать Дика до лифта.

Ортенс пила мятный ликер и очень смеялась. Доменико рассказывал ей какую-то забавную историю. Насколько мне было известно, он таких историй не знал. Когда я приблизился, они сидели вместе на красной бархатной банкетке и улыбнулись мне с выражением, которое в те времена я бы назвал ласковой насмешкой. Или, если угодно, с выражением заговорщической насмешки двух гетеросексуалов, двух молодых людей, которых влечет друг к другу — нет, постой, каких молодых людей, это неясно и опасно: Ортенс еще ребенок, а Доменико — неженатый мужчина, значит — явный ухажер, к тому же, латинского происхождения, к тому же, совсем не разделяющий мои предпочтения, обоим известно про мои отклонения, что придает им смелости, еще бы, навязался на их головы этот ходячий анекдот; ничто так не способствует интимному сближению, как такое знание. И конечно, я понимал, что делаю, и что мое положение безнадежно: сам назначаю свидание в гостиничном номере, таким образом оставляя Ортенс наедине с вероятностью, нет, даже с явной возможностью, нет, тут и сомнений быть не может, что Доменико от нее не отстанет.

— Смешали масло с вином, — сказала Ортенс заплетающимся языком. Затем начала икать. Доменико с удовольствием стал похлопывать ее по спине. Она наклонилась вперед, чтобы ему было удобнее это делать.

— Тебе это в новинку, Ортенс, — ласково произнес я, — пойдем, — я не мог выговорить “домой”.

— Ты. Добрый, и-ик, самарит, и-ик. Танцевать хочу. Пошли, и-ик, обратно в то место.

— Спать пора, в постельку, родная. Да и мне пора. Мы устали, день был трудный. — Танец на простынях, понятно, и-ик. Так чем же мужчины друг с другом занимаются?

— Довольно, Ортенс. Допивай и пошли. — Она все икала. — Девять маленьких глотков, потом задержи дыхание.

— Хорошо-то как. Прошло. И-ии-и-к. Черт. — Она, все-таки, сумела встать и пойти, Доменико тоже изобразил послушного брата и сверстника Ортенс, беспрекословно подчиняющегося хмурому старшему брату; как-то все это напоминает инцест. — И-и-и-к. Черт побери.

— Ортенс, следи за выражениями.

Мы спустились вниз по склону горы, налево от нас море сияло огнями. И-и-к. Пока мы взбирались на третий этаж, она, наконец, справилась с икотой. Моя спальня находилась между ее и спальней Доменико, я лежал, прислушиваясь к шагам и шепоту. Но единственное, что я услышал, был легкий храп Доменико, да Ортенс вскрикнула во сне “Maman” и вслед затем разрыдалась.

XXIV

Вам, моим нынешним читателям, живущим в наш просвещенный век, тогдашние мои страхи и псевдородительские опасения за честь Ортенс покажутся нелепыми и ханжескими. К тому же, если считать, что один лишь Доменико был тем, кто на нее мог покуситься, они были и неуместными, по крайней мере, в то время, ибо Доменико получил письмо из Милана от Мерлини. Я ему сам это письмо отдал в руки вместе с утренним кофе, поднявшись рано, чтобы следить за нравственностью. И ведь я, идиот этакий, сам в тот день собирался на свидание, да еще в самое неподходящее время. Но довольно об этом. Мерлини срочно требовал экземпляр хотя бы вокальной партитуры “Бедных богачей”. Она предполагалась к постановке к открытию осеннего сезона в Ла Скала вместе в первыми двумя одноактными операми “Триптиха” Пуччини. Кроме того, предполагалось открыть сезон балетом Байера “Фея кукол”[205], в последний раз дававшегося 9 февраля 1893 года, а также премьерой “Фальстафа” Верди; но чтение партитуры подтвердило слухи о ее посредственном качестве. Итак, хотя никаких обещаний не было, все же Доменико имел некоторые шансы. Прочтя письмо, Доменико, еще не успев одеться, голым по пояс пустился в пляс, радостно целовал Ортенс и, хотя и не столь уверенно, меня. В какой-то момент он вспомнил, что есть и моя доля участия в написании либретто, и принялся со слезами на глазах выражать то, что Ортенс, которая еще также не успела одеться и была лишь в халате, назвала Kunstbruderschaft[206]. Но вскоре он забыл о моем участии, это был его день.

Ортенс и я проводили его на вокзал прямо перед полуднем. Он сказал, что скоро вернется, оставив большую часть своих вещей у меня и взяв с собою лишь вокальную партитуру и незавершенную оркестровку; сказал, что даст нам знать о себе. Садясь в поезд до Вентимильи, он снова расцеловал нас. Экстравагантные тосканские прощальные жесты с его стороны, сдержанные английские — с нашей. Мы с Ортенс посмотрели друг на друга, когда он уехал.

— Все в порядке, ты же знаешь, — сказала она. — Я — не героиня Генри Джеймса, жаждущая быть соблазненной пленительным южанином.

— Понятно. Какую именно героиню ты имела в виду?

— А-а, ну помнишь, из той маленькой книжки, которую он тебе подарил, Мэйси или Тилли, или как-то еще ее звали, в общем ужасная старая зануда. Ну, из той книжки, которую он так любовно надписал: “От вашего временно занемогшего, но все еще, по большей части, веселого друга и наставника”. Как ты полагаешь, обедать еще рано?

— Ну, понимаешь, — ответил я, — у меня сегодня в обед назначена встреча. С одним молодым актером, приехавшим сюда в отпуск. Может быть, ты себе что-нибудь приготовишь сама, а вечером поужинаем вдвоем где-нибудь и обсудим планы на будущее. Например, у “Эза”. Там бывал Ницше, он там написал несколько глав “Так говорил Заратустра”.

— Это значит, что там вкусно готовят, верно? Сестра Гертруда нам часто рассказывала про сверхчеловека. Так это тот самый человечек, которого ты встретил вчера вечером? Тот стройный блондин, которому ты пришел на помощь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же, подсобил ему в его рвотной муке, поддержал страдающую голову.

— Видишь ли, я его узнал. Он должен был играть в одной из моих пьес, но потом что-то не сложилось. Я также знал его отца, — добавил я, — сэра Джеймса Карри. Погиб. Он теперь круглый сирота, бедный мальчик.

— Можешь мне не рассказывать все это, — ответила она. — Я и так ясно вижу как ты трепещешь в предвкушении объятий его гибкого тела. Пожалуйста, делай что хочешь. Только, пожалуйста, перестань изображать высоконравственного старшего брата, вот и все. Бррр. Так чем же мужчины занимаются друг с другом? — снова спросила она.

— Примерно тем же, чем мужчины занимаются с женщинами. С поправкой на анатомию, так сказать.

— Это ведь дурно, не так ли? Это то, что сестра Магда назвала бы грехом против природы. Это должно быть дурно, противоестественно.

Мы прогуливались по рю Гримальди, залитой мартовским солнцем.

— Некоторым из нас, — заметил я, — естественные вещи кажутся противоестественными.

— Это ведь неправильно, не так ли? Это болезнь, верно ведь?

— Значит, Микеланджело был болен, так что ли? — я ведь ей это уже говорил. Или нет, конечно, я матери это говорил. Да и, разумеется, было нечто болезненное в экстравагантной мускулатуре Давида и в фигурах “Страшного суда” Сикстинской капеллы.

Так уж некоторые из нас устроены, — это я, несомненно, говорил ей раньше, — такими уж мы созданы.

— Не верю я этому, никто не создан таким. Бог бы такого не позволил.

— А, снова вспомнила о Боге. Мы уже его не ненавидим, не так ли?

— Тебе нужно обратиться к психо… как его, — заметила она.

— А я полагал, что Церковь не одобряет этой любительской душевной хирургии.

— Ну, ты же Церкви не принадлежишь. Только биологически чистые могут ей принадлежать. Ладно, забудь.

Мы подошли к подъезду многоквартирного дома напротив Марсельского Кредитного общества. Дверной молоток парадной двери был выполнен в форме усмехающейся головы монаха в капюшоне, наверное с намеком на название княжества. Я отдал ей ключи.

— Я вернусь в три или в четыре, — сказал я. — В ящике со льдом есть ветчина, салат, еще кое-что.

Она поглядела на меня зловредно, затем грустно улыбнулась и, потрепав меня по левой щеке, произнесла:

— Бедный старый Кенни-пенни.

То, что произошло после обеда в единственной спальне номера гостиницы “Иммораль” или “Амораль”, как ее называл барт сэр Дик, не нуждается в описании. Достаточно лишь сказать, что изголодавшиеся железы и эмоции были удовлетворены. Но слово “любовь” несмотря на предостережение данное в похабном лимерике мерзавцем Норманом Дугласом (с которым Дик однажды встречался и был под пьяную руку им облапан, за что получил прозвище Абнорман Нетрах) грозило значить куда большее, чем страсть и удовлетворение. Слова “я люблю тебя, мой любимый и любящий мальчик” означают лишь желание обладания на скотском уровне (кто этот мужчина, с которым ты обедаешь сегодня? Кому это ты улыбнулся на Бульваре мельниц? Кто эти люди, пригласившие тебя на яхту? Да-да, я знаю, я обедаю с сестрой у “Эза” или в Антибе, или в Канне, но это мой долг, а не удовольствие. Мне необходимо знать, где будешь ты, и так далее). Тем не менее, Дик был забавен, капризен, но удобен, хотя и слишком часто подшучивал над собственным именем. Зайдя к нему в гостиницу на третий день нашей связи, я обнаружил лишь написанную гневным почерком записку: “Ушел к Петтиманам. Х… в соус пикане сегодня в меню не будет.” На четвертый день он надул губы и изрек: “Я ждал какого-нибудь маленького подарка, какой-нибудь красивой безделушки от Картье, знаешь ли”. И хотя я знал, что теперь должен ему что-то подарить, денег на частную публикацию своих стихов в отличие от этой шлюшки Вэла он не просил. Денег у него самого было вдоволь и стихов он не писал. Он вообще ничего не делал. Говорил, что ранней осенью закончит свои странствия по Европе и вернется в свой мавзолееподобный дом в Беркшире, заведет там теплицы, чтобы всерьез заняться изучением вопроса о разведении орхидей, знаешь, милый мой, таких чудесных штучек в форме яичек.

Ортенс, как я и предполагал, завела свои порядки. В Монако не было подходящих мест для приема солнечных ванн, хотя княжество и принадлежало Обществу морских курортов, поэтому она стала ездить поездом в другие курортные места побережья, в Болье или Ментон, где имелись и песчаные пляжи, и скалы, питаясь по дороге сэндвичами с белым вином, по вечерам возвращалась в княжество и играла в теннис с симпатичными безобидными англичанами, которые думали, что я играю, ха-ха, в крикет и у которых был семнадцатилетний сын, прыщавый книжный юноша; по вечерам мы ужинали вдвоем, иногда ходили в кино на фильмы с Лоном Чейни[207], этим и ограничивалась моя опека.

— Уезжаю в Барселону, — сказал мне Дик, указывая на наполовину упакованные чемоданы. — По пути остановлюсь в Авиньоне.

Это было на десятый или одиннадцатый день нашей связи.

— Ты ведь говорил, что не сейчас. Ты же собирался только в апреле.

— Передумал, имею право. А что тебя тут держит? Я бы предпочел поехать с тобой, а не с мерзким зубастым типом Буги.

— Кто это такой? О чем ты? Что, вообще, происходит?

— Ну ты же всегда говорил, что мы свободны, как чистый и прозрачный воздух. Необремененные или что-то в этом роде. Все что нам нужно, это лишь перо и бумага и, ага, священный талант, и монастырская келья, и словарь. Живем, где захотим. Ну так и поедем в Барселону с остановкой в Авиньоне. Sous les ponts de[208]. Будем гоняться друг за другом вокруг папского дворца.

— Но у меня же тут сестра, черт побери.

— Да, слышал, слышал, как же, но ни разу не видел, не верю.

— Она, правда, здесь, будь ты проклят. Я не могу ее бросить тут одну.

— Ну а как же этот тип из жоперы, про которого ты говорил? Он ведь за нею присмотрит, верно? Споет ей что-нибудь сладкое.

— Его сейчас тут нет, и слава Богу, что нет. — Нельзя же восемнадцатилетнюю девчонку бросать одну.

— Ну да, он ей тут же вставит, как пить дать. Трахает все, что движется. Ладно, успеется еще съездить в Авиньон. Мне пришла фантазия чего-то остренького испытать сегодня. В Ницце, в старом порту. Только что прочел что-то такое на стене, ну и захотелось потешить задницу. Как моему покойному папаше после обеда. Старый порт, очень мило. В Ницце.

— О чем ты? Чего ты хочешь? Побаловаться с матросами? Подраться? Хочешь, чтобы они тебя вздрючили и содрали с тебя кожу живьем?

— Нет, ну зачем же так сразу. Просто, посмотреть. Поглядеть как они кидаются друг в друга бутылками, как дерутся, мало ли что еще. Полюбоваться на их драные одежды, послушать их грубые речи. Просто для разнообразия.

— Мне кажется, это скверная затея.

— Нет, вы только послушайте этого волшебника, превращающего опыт в бессмертные слова! Читал, что-то такое когда-то, мой милый, это не про тебя. Ты ведь у нас тихая мышка, пишешь только про чужой опыт.

— Ты с кем-нибудь говорил обо мне?

— О, только о себе, все о себе, как всегда. Никто из моих друзей о тебе ничего даже и не слыхал. Ладно, пошли ловить такси до вокзала, а там — ту-ту, в Ниццу!

— Я должен вернуться к семи. Ортенс будет ждать меня.

— Ортенс. Вот как ее зовут. Ах, ну да, вы же оба наполовину лягушатники. Вот у тебя и будет возможность похвастаться знанием местного жаргона там, куда нас занесет судьба. Редкий жаргон. Говорит на нем, как на родном. Грозный господин. Поехали.

И мы поехали несмотря на мою неохоту. В старом порту мы выпили немного коньяка в двух кафе украшенных сетями и якорями. Время для развлечений, каких искал Дик, было неподходящее, время послеобеденного сна. Наконец, мы набрели на бражничающих матросов, но не французских, а британских. На их сдвинутых на затылок бескозырках значилось “ЕВК Беллерофон”. “Задира-хулиган”, вон, стоит на рейде. Весеннее плаванье. На стойке бара стоял граммофон с трубой, который охраняла сурового вида женщина похожая на бульдога с рыжими кудрями и обнаженными пятнистыми руками толщиною с бедра. Некоторые матросы танцевали под мелодию времен войны “Бинг Бойз”:

Назерлитлдринк, назерлитлдринк, назерлитлдринк уондуазанихарм.

Завод граммофона кончился и пластинка медленно остановилась под недовольные крики и стоны матросов. Хозяйка мускулистой рукой снова завела его. Загорелый как кокосовый орех ливерпульский матрос с черными нечесаными волосами стал ее лапать, приговаривая: “Что за милашка, ишь какие окорока, есть за что подержаться”. Она его ударила, но без злобы. В забегаловке воняло блевотиной и мочой, лужа под дверью сортира указывала на то, что толчок забит.

— Ce monsieur-ci, — начал Дик на чистом, как у гувернантки, французском, — voudrait quelque chose a manger. Un petit sandwich, par exemple[209].

Хозяйка что-то хрипло пробормотала в ответ на местном жаргоне.

— Просто пытаюсь, — улыбнулся Дик одному из матросов, — заказать вам какую-то закуску.

За стойкой бара появился лысый потасканный мужчина в грязном фартуке, он зевал во весь рот, едва проснувшись после сиесты, показывая золотые зубы и обложенный сухой язык. Дик заказал ему два абсента.

— Мне с водой, — добавил я.

— Чепуха. Это кощунство. Веселит сердце, — сказал он, подмигнув матросу и опрокидывая в себя рюмку. — Вот так, залпом надо.

— Мы все это делали, — сказал один из матросов, — но некоторые в этом не признаются. Так вы, ребята — местные?

Одинокий старшина сидел остекленевший за залитым столом. “Уделал я этого ублюдка”, — произнес он несколько раз.

— Я с ним танцую, — сказал другой матрос, побуждаемый своим товарищем, бойко рванувшемся по направлению к нам. С ним — имелось в виду с Диком.

— Я восхищен, — ответил Дик и проглотил третью рюмку абсента.

— Вот так, залпом, никак иначе.

— Будь осторожнее, — заметил я, все еще не окончив первую порцию абсента.

— Все нервничаешь, старина. — Он стал танцевать уанстеп с матросом, молодым человеком с обезьяньим лбом, но честными глазами. “Иф ю уа де онли гал ин де уалд”.

— Так вы — местные ребята?

— Уделал я этого ублюдка.

С отвращением вспоминаю это; непонятно зачем, если я и чуда не могу вспомнить? Вам давно уже не следует мне верить. Дик, это я хорошо помню, настаивал на том, чтобы приготовили коктейль “кровь висельника”, причем смешали его в висевшей на стене банке из-под немецкой солонины: коньяк, виски из Индокитая с косоглазым шотландцем на этикетке, белый ром, настоящий почти черный ром “Кровь Нельсона”, джин, порт, вот эту липкую дрянь похожую на сливовый сок, бутылку Гиннеса, хотя неважно, и эта моча сойдет.

— Настоящий сэр, этот ваш приятель, правду ведь он сказал? — обдав меня ромовым перегаром, спросил матрос по имени Тиш.

— Очень легко пьется, — ответил сэр, разливая по рюмкам коктейль, — признайтесь, ведь легко?

Танцы продолжались, один из танцующих стал нежно покусывать горло партнера, тот млел от удовольствия. Порыв вечернего бриза распахнул дверь заведения, повеяло свежим морским воздухом. Затем дверь снова задраили и мы снова очутились в вонючем полумраке при свете тусклых качающихся ламп в бумажных абажурах. Хорошо пьется, гладко, да.

— Их курит принц Уэльский, знаете вы это? — спросил задиристого вида ливерпулец по кличке Мокрый Нелли. — Могу поспорить, сколько раз на этом выигрывал. Называются “Младенческая попка”, я их видел в продаже.

Хозяйка пожелала узнать, кто будет платить. Сэр заплатит. Он кинул кучу бумажек на залитую цинковую стойку.

— Бога ради, будь осторожней.

Я забрал большую часть денег, спрятал их в карман пиджака, поспорил с хозяйкой по поводу сдачи.

— А с абсентом было бы еще лучше, — сказал Дик, изгибаясь в танце. — Придает дополнительный вкус, этому, как его. Ну да ладно, в следующий раз добавим. Хорошо идет.

— Так кого же нет дома, когда все тут?

— Sang de bourreau[210], — сказал Дик, обращаясь к хозяйке и бармену в грязном фартуке, курившему самокрутку, — запишите это в своем меню в числе настоящих delices etrangers.

— Etrangeres, — поправил я, педантичный дурак. — Женский род, множественное число.

— Ты чего тут, козел, вякаешь про женский род?

Безгубый матрос с белесыми глазами, сидевший у другого конца стойки бара, давно уже следил за мной.

— Сдается мне, — начал он, — что ты именно тот, кого следует вздрючить.

Я нервно выпил.

— Точно, его, — поддакнул светловолосый похожий на ангела матросик по кличке Порки. Рабочему классу униформа к лицу.

— Рабочий класс… — начал было я.

— Не-е, он точно напрашивается, я уж вижу, что это за тип, по голосу его чувствую.

Пора было спешно убираться.

— Мне пора.

— Ему к сестре пора, — объявил во всеуслышанье Дик. — Он сестру свою трахает перед ужином. Для аппетита.

— Ну и подонок, — сказал Тиш или кто-то еще. — Ну ладно, когда папаша дочку тянет, это еще понять можно. Но такого урода, что трахает родную сестру, просто необходимо вздрючить.

— Это была шутка, — ответил я. — Дурацкая шутка.

— Это не шутка, черт побери, ты, выродок, — сказал тот, что с белесыми глазами. Шейные мышцы его напряглись. — Сейчас мы тебя вздрючим.

— Ну, хватит слушать этот вздор. Дик, — позвал я, — мы уходим. Я взял ближайший ко мне стакан и допил его. Не из жажды, а просто, чтобы успокоиться. Дик не слышал и не слушал. Он танцевал с хмурым быковатого вида матросом по кличке Спаркс, и это Спаркс ритмично напирал на него. “Лэт де грейт биг уалд кип тернин”. Я уж подумал о том, что хорошо бы сейчас случиться сердечному приступу, но сердце билось ровно, наверное, от всего выпитого спиртного. “Фор ай оунли наоу дет ай лав ю сао”.

— Мы тебя еще вздрючим, урод.

— О, Бога ради, — ответил я и сдавил стакан так, что он разбился. Кровь на пальцах. Черт побери.

— Ничего, Порки тебе их оближет. Он у нас такой, наш Порки, маленький кровосос, — сказал Тиш.

Но Порки в это время стало совсем плохо, он был бледен и весь в поту. Я сам слизал с пальцев кровь. У граммофона опять кончился завод и никто не стал его снова заводить. Толстая кудрявая стерва накинулась на меня по поводу разбитого стакана.

— Блевать хочу, — стал давиться Порки, — прямо сейчас.

— Пошли, миленький, — сказал Дик, — папочка тебе головку подержит. — Он нежно обнял Порки, у которого изо рта текла слюна.

— Все в порядке, мадам, тебе, тебе говорю, корова. За все будет уплочено. — Он потащил шатающегося Порки к выходу.

— Вот это, — сказал Тиш, — настоящий джентльмен. Недаром он сэр. — Ночной ветер ворвался в распахнутую дверь. Спаркс закрыл ее своей задницей. Дик и Порки остались снаружи. Я тоже собрался уходить.

— Нет, ты, ублюдок, останешься тут, — сказал тип с белесыми глазами. — Тебя ждет вздрючка.

— Уж не от тебя ли и чьего там флота? — ответил я словами одной из моих дурацких пьес.

— Имеются возражения? — сказал кто-то с красным лицом, придвинувшись ко мне вплотную. — Не понял?

— Я ухожу, — ответил я, удивляясь самому себе, и схватил с мокрой стойки разбитый стакан, угрожая им сгрудившимся вокруг меня синим мундирам.

— А-а, не хочешь по-хорошему. Так получи же, — но кулак с наколкой “любовь и долг” в синих цветочках не достиг цели, рука, которой он принадлежал, обессилела от избытка выпитого. Дверь в темноту снова растворилась, и вошли еще двое матросов, на сей раз французских в беретах с помпонами, на которых была надпись “Мазарини”. — Парлевууу, уи, уи. Джиг-джиг требон. — Это ведь название моей пьесы. Я бросил разбитый стакан на грязный пол и, зачем-то, растоптал его каблуком, смешав осколки с окурками. Затем плечом проложил себе дорогу к двери.

— Возвращайся, урод, вздрючка ждет.

— Дик, — позвал я, заглянув в боковой переулок. Там горел единственный тусклый фонарь. Я добежал по нему до какого-то узкого прохода. Я услышал стон, затем плеск. Вышедший из-за туч узкий серп луны осветил Дика, вполне трезвого и сильного, крепко державшего за талию согнувшегося пополам матроса. Штаны матроса были спущены и связывали ему щиколотки. Дик весело трахал его на манер Нормана Дугласа.

— Секундочку, милый, — улыбнулся Дик, еще немного, и он твой. Совсем не тугой, даже удивительно. Наверное, от тошноты расслабился.

Он продолжал его трахать. Затем содрогнулся, раскрыл рот, как будто съел кусок лимона без сахара, и кончил.

— Восхитительно. Такой глупенький. Ну давай же, подымайся, папочка просит.

Послушался звук двух струй. Я почувствовал эрекцию, к своему горчайшему стыду. Послышались голоса.

— Порки, черт тебя подери, где ты?

— Трахнутый Порки, — сказал Дик, отпуская Порки, тут же упавшего в собственную блевотину. — Прекрасно, милый, — сказал он, застегиваясь, — теперь он в твоем распоряжении. И Дик убежал длинными уверенными прыжками в темноту переулка. Луна опять скрылась в тучах. Казалось, он знает это место и сумеет найти выход даже в полной темноте. Юноша лежал и давился, весь вымазанный, с голой задницей. Ветер прогнал тучи и снова вышла луна. Товарищи Порки были тут как тут.

XXV

Самое главное, пытался объяснить я разбитым и опухшим ртом, это — сообщить сестре. Нет, телефона у нас не было. Значит, телеграммой. Но почтовые отделения были закрыты и ночной телефонной службы для передачи телеграмм тоже не было. Полицейский сержант в штатском, пришедший ко мне в палату в больнице Сент-Рош, сказал, что можно позвонить по телефону в отделение полиции в Монако, а уж они доставят сообщение с помощью курьера. Ради Бога, не сообщайте ей о том, что произошло, зачем пугать бедную недавно осиротевшую и без того нервную девушку, скажите, что случайно встретил своего издателя, был приглашен на его яхту для обсуждения книги. Вернусь в субботу. Седая медсестра, стоявшая рядом, сокрушенно покачала головой, услышав слово samedi[211]. Исправьте на lundi[212]. А-ах, сказал сержант в штатском, месье — писатель, да еще и иностранный турист. Это осложняет дело. И что же месье понадобилось именно в этом районе старого порта известного опасными трущобами, совсем неподходящем месте для иностранного туриста, тем более, писателя? О, ответил я, писателю свойственно интересоваться различными аспектами культурной и повседневной жизни великого южного портового города. Месье пишет очерк о преступном мире Ниццы? Месье должен знать, как это опасно. Вот видите, месье, к чему это привело. Нет-нет, сказал я, я пишу романы, а не очерки нравов, чистый вымысел — вот моя специальность. Романы пишутся с помощью воображения, заметил сержант, совсем не нужно для этого подвергаться опасностям окружающего мира. Сержант был толстый молодой человек, от него пахло рататуем с большим количеством чеснока, целлулоидный воротничок был ему тесен, он его все пытался растянуть, отрываясь от записи показаний в своей маленькой книжечке. Не мог бы месье вспомнить что-то еще, помимо того, можно сказать, немногого, что он уже рассказал? Не может, ответил месье. Подвергся внезапному нападению грабителей, пойдя на вопль кошки, которую явно мучили, вы же знаете, как мы, англичане трепетно относимся к животным, оказал сопротивление, был избит, в том числе и ногами. А кроме того, напомнил сержант, подверглись анальному насилию, хотя и не в самой грубой форме, скорее, чисто символически. Нападающие говорили по-французски? Да, конечно, по-французски, хотя и с сильным алжирским акцентом. Ах, месье знает и Алжир, он и там изучал дикие нравы трущоб? Нет, это лишь предположение.

В основном отделался ушибами, один зуб шатается, но вот сердце пошаливает, что очень не понравилось ни пальпирующему доктору Дюрану, ни выслушивающему доктору Кастелли. Был найден без сознания возле лужи блевотины частично раздетым, замерзшим, под дождем. Полицейский патруль, услышав крик боли, исходивший от другого человека, случайно заметил пострадавшего в луче поискового фонаря. Налицо состояние алкогольного опьянения, неизвестно насколько сильного, да это и не важно. Полиция продолжит расследование. В этом нет необходимости, сказал я, вы их все равно не найдете, а я уже получил хороший урок. Ах так, месье признает, что получил горький урок? Месье следует заниматься писательством, а не попойками в мерзких грязных притонах старого порта. Записная книжка захлопнулась, последний раздраженный жест в попытке растянуть пальцем тугой целлулоидный воротничок, прямо как удавка, символ сурового долга. Сестре месье будет сообщено немедленно. Вернусь, дай Бог, в ближайший понедельник.

Сердце нехотя вошло в нормальный ритм в пятницу, к вечеру. Побитый и несчастный, я стремился вырваться отсюда. В палате лежали, в основном, старики, которые относились ко мне как к официальному представителю Британии, поведшей себя в недавней войне, по их мнению, предательски к Франции. Il n'y a qu'un ennemi[213], возбужденно кивая седой головой, говорил один из стариков. Вы имеете в виду, спросил я, что мы предательски не позволили вам содрать с нас втридорога за фураж для лошадей и за использование ваших загаженных вагонов для перевозки войск, изгнавших гуннов с вашей, а не с нашей земли? Германцы, по крайней мере, европейцы, сказал другой старый дурак. Ходить я мог и готов был уйти самовольно. Я узнал, что у доктора Дюрана имеется счет в Национальном Парижском банке, этим же банком пользовался и я. Не могли бы вы продать мне пустой чек? А вы тоже клиент НПБ, месье? Он готов был продать мне даже два пустых чека, один — для оплаты больничного счета; плату за чеки можете прибавить к счету. Мне было позволено передать через санитара, коротышку с волосами эскимоса, письмо на имя управляющего отделением Национального Парижского банка на площади Массена с просьбой позвонить в отделение банка в Монте-Карло и затем, убедившись, что деньги на счету имеются, вручить подателю сего наличную сумму в запечатанном конверте. Посланец принес мне наличность, я дал ему щедрые чаевые. Затем я попросил его купить мне самый дешевый дождевик в ближайшем магазине мужской одежды. Да, я знаю, что дождя нет, но посмотрите какие грязные лохмотья на мне остались, надо же их прикрыть чем-нибудь от любопытных глаз.

В субботу 29 марта 1919 года был день полного солнечного затмения, предсказанного Эйнштейном. Я и сейчас помню внезапно наступивший сумрак, которому я совсем не удивился, как будто солнцу просто ничего другого не оставалось, как затмиться от чувства вины и стыда за меня. Чувства вины и стыда настолько охватили меня, что я ни о чем другом и думать не мог. Дик? Сэр Ричард Карри, барт? Да есть ли, да был ли он вообще? Как же называлось это жуткое бистро? Помню удары кулаками, царапанье ногтями, плевки, матерщину, но боли не помню. Я никого не винил, кроме самого себя. Есть ли в этом хоть какая-то логика и справедливость, коль скоро я таков, каков я есть? Но кто сделал меня таким, ведь тот немец, бывавший у “Эза”, провозгласил, что Бога больше нет. Я что, сам себя таким сделал? Когда и как? И есть ли хоть какой-то способ, помимо оскопления, решить эту проблему? Бровь рассечена, левый глаз заплыл черным синяком, губы опухли; спрятав руки в карманы дешевого плаща, я доковылял от поезда до рю Гримальди, преследуемый любопытными взглядами. Ключи были при мне, я прицепил их к брючному поясу, больше при мне почти ничего не было. Я отпер парадное и задыхаясь, едва не падая, взобрался на последний этаж. Я тихо отпер дверь квартиры и тут же понял, что Доменико вернулся: его плащ, куда более дорогой, чем мой, висел на вешалке. Я сразу понял, как вы уже догадались, что происходит.

Вернее, это уже произошло. Приоткрыв дверь в спальню Ортенс, я увидел, что они сидят голые на кровати и спокойненько курят. Моим первым инстинктивным желанием было выхватить сигарету из рук скверной девчонки. Видеть ее голой с сигаретой во рту было невыносимо. Но я стоял и лишь кивал, понимая, что сам во всем виноват. Я услышал, как на улице пронзительно взвизгнул пес: наверно, попал под машину, и в этом тоже я виноват. Эти двое в постели настолько были поражены моим видом, что даже не устыдились того, что застигнуты сразу после акта.

— Что они с тобою сделали?! — закричала Ортенс.

— Что он тут… — хотел спросить я, но уже знал ответ. — Ах ты, свинья, выродок, — сказал я Доменико, — мою родную сестру.

— Многие женщины, — сказала Ортенс, нахально сверкая голыми грудями из постели, — являются чьими-нибудь сестрами. Вон, оба, — приказала она, — мне нужно одеться.

— Одевайся, — приказал я Доменико, — я тебя сейчас бить буду.

— Да кого ты можешь побить, — ответила Ортенс. — Кто тебя так уделал? Твой несуществующий издатель на несуществующей яхте? Или этот гибкий блондинистый дождевой гриб? Вон, оба.

Я пошел в гостиную и налил себе виски. Доменико вскоре последовал за мной босиком, в рубашке и брюках, как мужчина, застигнутый врасплох в момент соблазнения, как, впрочем, оно и было.

— Я плакал, — сказал он, — а она меня утешала.

— Ты имеешь в виду, свинья, что ты нарочно расплакался, чтобы она тебя утешила.

— Я вернулся из Милана с дурной вестью. Они не будут ставить мою оперу.

— Так тебе и надо, чертов похотливый Дон Жуанчик.

При упоминании знаменитой оперы, которую часто давали и будут давать на миланской сцене, он готов был снова расплакаться.

— Собери свое барахло, — сказал я. — Убирайся вон. Не желаю видеть тебя. А также, — добавил я невпопад, — и твоего жадного азартного и лицемерного братца. Испоганил мой дом и мою сестру. Вон отсюда. Я бы тебя с лестницы спустил, если б не был в таком состоянии, как сейчас. Весь мир смердит.

— А если это любовь, если она сказала, что любит меня и я тоже ее люблю? И вообще, англичане — настоящие лицемеры.

— Не смей мне тут рассуждать о любви. — Руки у меня тряслись так, что я расплескал виски. — Чтоб я этого слова от тебя больше не слышал, понял? Ни из чьих уст не желаю его слышать, а менее всего — из твоих. Пошел вон, не желаю видеть тебя. Ты для меня все равно, что мусор. Вон отсюда, из этой квартиры, за которую плачу я, я и никто другой!

Тут вышла и Ортенс уже одетая в платье гофре из шерсти и шелка с широкими рукавами и с искусственными вишнями на лацкане, с голубой лентой в волосах цвета меда.

— Я тоже хочу выпить, — сказала она.

Но я закрыл своим телом столик с бутылками, словно защищая невинное дитя, и сказал:

— О да, конечно, секс, сигареты и виски. Хочешь стать настоящей падшей женщиной, а ведь ты еще только восемнадцатилетняя девчонка. Боже, какой позор.

Но это я был во всем виноват, я понимал это все яснее и яснее.

— Я не желаю, — ответила она резким тоном гувернантки, — слышать от тебя никаких нравоучений. Ты не тот, кто имеет право судить других. Нормальных людей.

Во мне вдруг проснулся дешевый беллетрист, захотевший, вместо суждений, полюбопытствовать, каково это — лишиться девственности в объятиях нетерпеливого тосканца; в конце концов, можно попытаться извлечь из собственной вины и их гетеросексуальной природы хоть какую-то пользу для профессии.

— Это — ревность, своего рода, — заметил Доменико. — Очень печально.

— Дефлоратор, — попытался зарычать я. — Defloratore. — Как-то это не слишком грозно прозвучало. По-моему, Доменико тоже так показалось.

— Stupratore[214], — попытался подсказать он. И тут мы, братья по искусству, посмотрели друг на друга, вопреки желанию, с некоторым намеком на теплоту, вспомнив как мы вместе работали в счастливые невинные деньки над оперой, которую в Милане отвергли.

— Эх вы, чертовы мужики, — раздался чистый и нежный голос Ортенс, — с вашей кровавой дефлорацией. — Осознав плеоназм выражения, она покраснела. — Относитесь к девственности как к какому-то товару. Впрочем, неважно, это произошло еще во французской школе.

Я сперва не понял, о какой именно французской школе речь — поэзии? живописи? феноменологии?

— Мать не хотела, чтобы меня учили монахини-немки, и вот, что получилось. Доменико, иди и оденься как следует.

— А потом мне уйти?

— О да, убирайся к черту, — сказал я. — Я тут распоряжаюсь.

— А ты, — спросил он, глядя преданным собачьим взором на Ортенс, — пойдешь со мной?

По его прикушенному языку я понял, что он уже готов сделать ей неожиданное официальное предложение, но Ортенс его опередила.

— Нет, Доменико, я с тобой не пойду. Ты ведь хочешь, чтобы я жила с тобой, как это называется, в грехе? А как же твой брат-священник? Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Нет, конечно нет, мой маленький масляный Дон Жуанчик.

— Именно так я его и обозвал, — пробормотал я в стакан с виски.

— Нет, я такого не предлагаю, — пробормотал в ответ Доменико. — Не сейчас. Сейчас меня занимает мое искусство.

— Ну давай, спой нам, — засмеялся я, — что-нибудь страстное из “Тоски”.

— Я тебя сейчас ударю! — закричал Доменико, сжав кулаки, — довольно с меня вашего английского ханжества.

— О-о, — сказала Ортенс печальным тоном, — они все — ханжи. И французы тоже. Умеют только болтать про красоты Моне. — Так значит, учитель рисования там тоже побывал? — грубо спросил я. Я уже начинал пьянеть от виски.

— Ах ты, негодяй, — зашипела на меня Ортенс. — Это все лошадь виновата. Это случилось во время урока верховой езды. Некоторые французы в этом перещеголяли англичан. Un cheval, — добавила она, — а не ein Pferd[215].

Все бы обошлось, убедила она меня, если бы урок давала сестра Гертруда, подоткнув черную рясу и гарцуя на манер валькирии.

— А с тем другим, и да, и нет. Ну да неважно, путь уже был проложен. — И затем добавила невпопад. — Эх ты, противный гомосек.

— Бедная мама, — сказал я.

— Мама? — закричал ничего не понявший Доменико, решивший, было, что бедную Ортенс покрыл жеребец. — Ты имела в виду, что у тебя уже он…

— Наша мать, дурак, — рявкнула в ответ Ортенс, — была уверена, что от французов никаких неприятностей ждать не следует. Про итальянцев ей ничего известно не было. — Удачно сказано. Потом, — убирайся, Доменико. Иди погуляй, искупайся или соблазни кого-нибудь, или еще чего. Нам с братом надо поговорить.

— Если ты думаешь, что он вернется, — сказал я, — то ты сумасшедшая и к тому же злодейка. Я что-то неясно выразил? Вон отсюда, ныне и присно. И да, ей-богу, мне многое тебе надо сказать.

— Сердце мое разбито, — сказал Доменико с таким видом, будто сейчас же собирался исполнить арию из “Принца Датского” Энрико Гаритты, которую я никогда не слышал. — Я пошел в гостиницу. За вещами приду завтра. Мне сейчас не до сборов.

— Забирай все свое барахло сейчас же, — сказал я, но затем, представив как он превратит сборы чемоданов в оперную сцену, добавил. — Ладно, завтра. В девять утра. Ортенс здесь не будет.

— А-а, ты и меня хочешь сплавить, так? Назад, домой к папочке и следующей миссис Туми? Вот об этом мы и должны поговорить.

— Я имел в виду, что он тебя не увидит и не сможет больше улещать и даже… бррр.

— Ужасно, правда, — мужчина с женщиной? Ну, по крайней мере, меня не измордовали, как тебя, наверное, какие-то матросы, приятели твоего чертова блондинчика, только полюбуйся на свои лохмотья. Переоденься сейчас же. Нам нужно серьезно поговорить. Отец прислал письмо.

— Тебе?

— Тебе.

— Как ты смела рыться в моей почте? Ты и другие письма вскрывала? Я этого не потерплю, Ортенс, ты слишком много себе позволяешь, пора тебя обуздать, чем скорее… — Что — чем скорее? Вернешься к немкам-монахиням? Выучишься на курсах лакомых лондонских стенографисток? Выйдешь замуж?

— Перестань нести чепуху. Оно пришло три дня назад. Я знала, что это срочно.

— Где оно? Я требую, чтобы ты мне его показала.

— Ну так возьми его. На своем столе. А заодно переоденься и сними эти отвратительные лохмотья. Бррр, все в крови и еще в чем-то.

— Я не оставлю тебя одну наедине с этим ублюдком.

— Не смей называть меня ублюдком, ты, английский ханжа! — заорал Доменико и со стонами удалился.

— Ну, могу я теперь выпить? — спокойно спросила она, усаживаясь поглубже в кресло. Сильный народ — женщины.

— Виски? — почти покорно спросил я. — Что он там пишет? — спросил я, наливая ей самую малость. — Если в нем дурные вести, я не очень-то хочу его читать.

— Так я тебе оказала услугу, прочтя его, верно? Спасибо. — Она пригубила виски, закашлялась. Нет, еще девчонка. — Следующей миссис Туми будет не та, о которой я думала. Другая его пациентка, Дорис как ее там, и ей только двадцать с чем-то. Папаша продает и закрывает свою практику. И уезжает в Канаду. Видишь теперь в каком я положении. И он это прекрасно понимает. Ты почитай.

— Позже. Понятно, — я налил себе еще. — Но он обязан иметь тебя при себе. Ты ведь еще несовершеннолетняя.

— Я не хочу ехать в Канаду. Я не хочу иметь мачеху, которая всего на несколько лет старше меня. И я не хочу оставаться у тебя.

— Я понимаю, — сказал я, — почему ты не хочешь оставаться у меня. У извращенца. Да еще пытающегося морализировать. С другой стороны, у меня по отношению к тебе нет никаких обязательств. Не считая семейной привязанности. — Я не мог произнести “любви”.

— Какой же ты зануда. И самый настоящий ханжа.

Доменико, шедший в это время по коридору параллельному гостиной, наверняка, слышал это и одобрил. Он пропел вполголоса “Ciao, Ortensia”, выходя на лестничную площадку, видимую из окна той части гостиной, где находились мы, сквозь арку с витыми колоннами; затем он открыл парадную дверь и тихо вышел. Мы слышали звук его шагов по мраморной лестнице.

— Сплошная опера, — заметила Ортенс, — во всем. И в языке, и в образе жизни. И в сексе тоже. И в религии, конечно. Англии никогда такого не видать. И все же, — сказала она, — я за него выйду замуж.

— Пойду переоденусь, — сказал я. Я отключил мысли и чувства, хотя и не мог отключить физическую боль, стаскивая с себя грязные лохмотья и надевая шелковую рубашку и теннисные брюки. Переодевшись, я вернулся и попросил ее повторить то, что она мне только что сказала. Она повторила.

— Ты хочешь сказать, — тихо и устало спросил я, — что ты его любишь? Что ты позволила ему сделать то, что он сделал из любви к нему? Я никогда еще не слышал подобной жалкой и мерзкой подростковой чепухи. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты вообще ничего на свете не знаешь. Он же, фактически, первый мужчина, с которым ты имела какие-то отношения. Я имею в виду светские отношения, а не только мерзкие животные.

Она совершенно не придала значения моим словам, беспечно качая ногой в белом шелковом чулке.

— Тебе бесполезно даже пытаться что-либо объяснять. Все равно, до тебя, гомосека, не достучишься. Брак и любовь — разные вещи. Мать мне дала это понять очень ясно во время наших женских посиделок. Как можно надеяться на какую-то немыслимую предначертанную любовь, когда на свете столько миллионов существ противоположного пола, так она говорила, очень разумно, между прочим. Некогда особенно ждать и выбирать. Мир слишком велик, а времени слишком мало. Если хочешь выйти замуж, бери, что подвернулось под руку. Если не урод, да с некоторым талантом, да при деньгах, чего еще надо. Доменико вполне ничего себе. Я его видела голым, например.

— Это ужасно.

— О да, ужасно. Семья богатая. При хорошей поддержке Доменико может даже сделать себе имя. Он мне тут играл из вашей оперы на этом жутком расстроенном пианино, играл и плакал. А потом я его затащила в постель.

Я сидел напротив ее на стуле, сгорбившись, зажав руки меж колен и рассматривал лимонно-желтый ковер, где меж ворсинками застрял столбик табачного пепла. Без всякого выражения я произнес:

— Он вернулся грустным. Они отвергли его оперу, кстати и мою тоже. И это, это они отвергли, кричал он, затем сел за пианино и спел одну из своих блестящих арий. И ты его пожалела, и стала его целовать, и затащила в постель. Он охотно согласился, я нисколько не сомневаюсь, но думаю, был удивлен.

— Ну да, — сказала она, улыбаясь в восхищении от такой точной реконструкции событий. — Именно так все и было. Ну конечно, ты же писатель, ну конечно. Я иногда об этом забываю. Поскольку чаще всего ты такой глупый.

— Мы оба стремились к тебе, и он, и я. Но его поезд пришел раньше. Какая жалость.

— Нет, нет, нет, нет. Он приехал еще позавчера. И тогда я его и затащила в постель. А потом уж он меня туда затаскивал. Она что в длину, что в ширину.

— Что там про длину и ширину?

В какой-то момент я не понял, почему она на меня накинулась:

— Ах ты, похабный, вульгарный отвратительный урод. — Я совершенно обалдел. Прости, — сказала она, — я наверное, была неправа. Наверное, я всех мужчин считаю грубыми по природе своей. Но Доменико не грубый. С ним все будет в порядке. Ему нужна руководящая сила и тому подобное. Я заставлю его талант работать. Мать всегда сожалела о том, что не вышла замуж за талантливого человека.

— Он был талантливым дантистом. — Я покачал головой. — Никогда в жизни не слышал подобного безумства.

Разумеется, она и это пропустила мимо ушей.

— У меня нет таланта, — сказала она, — если не считать способности к выбору подходящего отца для моих будущих детей. Это ведь теперь женская обязанность. Только мальчики. Слишком много женщин на свете.

— Это очень старомодно. И тупо животно. Как-будто ты знаешь лишь о той стороне брака, которая, которая…

— Является его первичной функцией, — резко и нетерпеливо оборвала она. — Растить хороших детей. Ты ведь читал Бернарда Шоу.

— Назад, к сверхчеловеку, — горько усмехнувшись ответил я.

— Сестра Гертруда заставляла нас читать его по-немецки. Говорила, что по-немецки он звучит лучше. Английский не был его языком, говорила она.

— И когда же, — с той же горькой усмешкой спросил я, — ожидать эту Ehe или Ehestand или Eheschliessung?[216]

— Eheschliessung, — ответила она, — будет, я полагаю, в Италии. В этом месте, где делают сыр. И его брат совершит над нами обряд. А мой старший брат поведет меня с ним под венец. За отсутствием отца, — с горечью добавила она.

— И когда Доменико придет завтра за своими вещами, — сказал я, — он узнает о том, что должен жениться и плодить сверхчеловеков для грядущей эры, от радости он начнет прыгать до потолка и кричать che miracolo или meraviglioso[217] или что-нибудь подобное.

— Нет, — ответила она, не замечая сарказма, — не совсем так. Но, на самом деле, ему полегчает. Мужчинам всегда проще, когда нет нужды больше гоняться за юбками. По крайней мере, на какое-то время. Как бы то ни было, он пока не узнает о планах на ближайшее будущее. Я буду вести себя с ним прохладно, но дружелюбно, как-будто между нами ничего не было, он удивится, начнет гадать, отчего такая перемена, беспокоиться и станет еще готовее к предложению, мужчины такие глупые, потом начнет на коленях умолять меня, вот увидишь, хотя нет, этого ты не увидишь.

— Ты так мало знаешь о жизни, — сказал я, — так мало.

— Я знаю, — вспыхнув, ответила она, — в миллион раз больше тебя о том, что происходит между мужчиной и женщиной. — Она сделала непристойный жест, дитя нового грубого поколения, ожесточенного войной. — Заруби себе это на носу.

— Ладно, — миролюбиво ответил я. — Мне известны биологические факты, пусть и не из собственного опыта. Я знаю, что когда самец и самка совокупляются, если тебе знакомо это слово…

— Опять это твое идиотское ханжество. Именно это меня больше всего бесит в тебе и таких как ты. Одно лишь удовольствие без всякого риска или счастья зачатия. Я знаю, что значат твои совокупления, если уж на то пошло. Осквернение, вот как называла сестра Берта всякие половые акты, сопровождающиеся пустой тратой семени, отвратительно, грех Онана. Когда это происходит между мужчиной и женщиной, есть хоть какой-то шанс.

— О, нет, нет, это совсем не то, ничего подобного. Ты что, хочешь сказать, что использовала этот шанс с этим грязным подонком Доменико?

— Я воспользовалась зубной пастой, одна подружка в школе научила. Доменико, который, кстати, куда чище тебя, гомика, заметил мятный привкус.

— О Боже, о Боже милостивый Иисусе Христе, отец небесный…

— Ханжа. Проклятый ханжа, он был прав, чертов ханжа — вот ты кто, Кен Туми.

— О, Боже милосердный. — Зазвенел дверной звонок. Мы поглядели друг на друга.

— Звонят, — сказал я.

— Ну так открой. К тебе же звонят.

— Кто бы это мог быть, как ты думаешь?

— Принц Уэльский, Чарли Чаплин и Горацио Боттомли. Идиот. — Она резко встала и пошла открывать. Ей некого было бояться: ни воинственной команды матросов, ни полиции нравов. Я услышал звук отпираемой двери и удивленный возглас “О”, повторенный дважды. Другой голос был мужской, задыхающийся, умоляющий и испуганный. Я не предполагал, честное слово, что этот подонок Доменико вернется так скоро. Ортенс с наигранно скромным видом вернулась в гостиную и сказала:

— Он получил эту телеграмму.

Она протянула ее мне. Доменико, как я понял, все еще жался у двери.

В телеграмме значилось: ARRIVO LUNEDI GIORNI CINQUE MISSIONE DELICATA NIZZA CARLO[218].

Типичная выходка это проклятого попа, считающего, что с другими можно не считаться и вторгаться в их жизни и дома, когда заблагорассудится. Однако, надо было что-то делать.

— Ладно, примем его, — сказал я. Я произнес это без резкости в голосе, даже с намеком на улыбку. Доменико был введен. Глаза у него были круглые и вращались, по лицу стекал пот, он отчаянно жестикулировал и разразился речитативом: “Сидел в кафе напротив пил коньяк и почтальон меня увидел и сказал что это мне ведь он меня-то знает и очень рад что не придется лезть на верхний на этаж. Сидел в кафе за столиком снаружи и пил коньяк от горести своей и тут же мне вручили телеграмму. От брата моего, родного брата. Мой братец Карло нынче едет в Ниццу с Missione delicata я-то знаю что это значит это то же дело что он свершил в Сардинии а нынче он ждет что снова примут его здесь. Так что же, что же делать, я не знаю ведь нынче уж суббота послезавтра он явится скажите как мне быть?”

Конечно, я вынужден убрать из этой сцены, то что случится много позже, а именно образ покойного Его Святейшества папы, разрушившего своим святым присутствием блудливые замыслы своего братца. Тогда это был лишь толстяк Карло, который страшно храпел по ночам, но был, все-таки, священиком и грозным духовным лицом, и я знал, что Доменико его боится. — Ничего страшного, — сказал я. — Я могу уступить ему свою спальню, а сам могу поспать и тут, в гостиной на диване.

Доменико и Ортенс внимательно и подозрительно поглядели на меня, пытаясь сообразить, что это я затеваю, как будто не знали.

— Доменико, Ортенс, — произнес я, подняв два пальца, — вы оба — непослушные дети. Но в глазах Бога все мы — непослушные дети.

— Ханжа, — невыразительно бросила Ортенс. Доменико сглотнул и поглядел на нее с невыразимо ханжеской укоризной.

— Ты все еще остаешься моим братом, — сказал я, — хоть и заблудшим, как и Ортенс остается моей сестрой, тоже заблудшей. Дон Карло, клянусь вам в этом, ничего не узнает про то непотребство, которое здесь свершилось. Однако, я не сомневаюсь, что признаки вашей близости и теплоты друг к другу не ускользнут от его внимания. Я не сомневаюсь, что он нам всем поможет.

— О да, теплоты, — ответил Доменико, все еще не в силах понять меня и осторожненько придвигаясь к Ортенс, которая еще менее выразительно бросила: — Черт, черт, черт. Гомик-ханжа, выделываешься как, как, как…

— Это неблагородно, Ортенсия, — сказал Доменико, по-прежнему приближаясь к ней.

XXVI

— Я никогда, — сказал доктор Генри Хэвлок Эллис[219], — не прописываю кастрацию. Но, конечно, теперь я вообще ничего не прописываю. Так же как и вы я называю себя писателем.

Это было в воскресенье 30 марта 1919 года. Читателя, ожидающего от меня последовательности, не должен удивлять тот факт, что многие события я описываю лишь в общих чертах, хотя часто датирую их с точностью хроникера. Фотокопии моих дневников и записных книжек прибыли из Соединенных Штатов примерно через три месяца после моего восемьдесят первого дня рождения, и в них я нашел даты и дни недели событий моей жизни, хотя имелись и значительные лакуны. Те позорные события, которые произошли после возвращения из Англии в Монако вместе с Ортенс с их кульминацией 29 марта 1919 года безусловно описаны точно, хотя диалоги переданы и не буквально. Что же касается встречи с Эллисом на следующий день, я не могу с точностью ручаться за дату, но уверен, что она произошла именно в тот год и почти наверняка в княжестве. Сама встреча и то, что он тогда говорил, имеет самое прямое отношение к этой части моего повествования в том виде, в каком оно есть, поэтому я ожидаю от читателя, что он поймет и примет истину, изложенную ниже.

Эллису тогда было около шестидесяти, у него были редкие седые волосы и огромная белая борода, как у пророка. Он был сначала практикующим врачом, но затем оставил медицину, чтобы посвятить себя литературе. Многие из нас благодарны ему за серию очерков о драматургах елизаветинской эпохи опубликованную в 1880-х. Впервые я с ним познакомился, обнаружив ошибку в его исследовании истоков деления елизаветинской драмы на акты. Я уже не помню точно, где именно он читал лекцию о Сэквилле и Нортоне, о судебных иннах и о пьесах “Горбодюк” и “Локрин”[220], но помню сопровождавший ее запах пролетариев (смесь пива, черного табака и несмываемой грязи), так что, наверное, это было организовано лондонским городским советом где-то в рабочем районе с целью просвещения трудящихся масс. Эллис тогда среди прочего утверждал, что драматурги елизаветинской эпохи заимствовали деление пьесы на пять актов у Сенеки, a я ему возразил, что не у Сенеки, а у Теренция и Плавта, ибо короткие трагедии Сенеки были написаны согласно греческим канонам, не признающим деления на акты. Эллис тогда признал, что он не слишком глубоко изучал этот предмет, а позже признал, что я был прав, однако эта его ошибка была подхвачена Т. С. Элиотом и увековечена в одном из журнальных обозрений. Я поправил Элиота во время обеда в гостинице “Расселл” кажется, где-то в конце 1930-х (помнится, он тогда ел накрошенный сыр венслидейл), но ошибка пережила его. Первый том семитомного Эллисова труда “Исследований по психологии пола” (1897–1928) послужил причиной громкого скандала и судебного преследования, и для многих людей моего поколения Эллис был героем-мучеником.

По его собственному признанию он пристрастился к пиву в Австралии, когда преподавал там, и встретил я его в то воскресенье в полдень в баре “Отель де Пари” за кружкой пива. У него было несколько забавных привычек. Иногда он морщил лицо так, что совсем не мог дышать носом, при этом он часто и негромко всхрапывал; он неожиданно и некстати скалился, показывая скверные зубы; он полоскал пивом рот прежде, чем проглотить его с громким звуком; он дергал себя за ширинку, как будто пытался извлечь из нее музыкальные звуки.

— Гомосексуализм, — сказал он мне, — у меня есть друг в Рокебрюне, известный гомосексуалист. Я полагаю, с этим ничего поделать нельзя и не понимаю, почему это следует считать отвратительной болезнью. Это закон, запрещающий его, отвратителен, но его со временем отменят. В чем ваша проблема?

— Его этиология…

— В данном случае о ней говорить неуместно. Дорогой Зигмунд в Вене полностью отказался от грубо физических воззрений Гельмгольца, на которых выросло все его поколение. Он считает, что неврозы, истерии и все то, что в миру принято называть сексуальными аберрациями и инверсиями, не имеют физических причин, хотя и могут вызывать симптомы физического недомогания. Так называемая аберрация гомосексуальности не имеет никакого отношения к гормональным и всяким прочим химическим отклонениям. Никто не рождается гомосексуалистом. Никто не рождается и гетеросексуалом. Но все рождаются сексуальными существами. Первоначально сексуальность фиксируется, разумеется, на матери, источнике орального и прочих удовольствий.

Это была сухая и холодная речь, весьма далекая от рассуждений о елизаветинской драме, к тому же, слишком громкая. Рядом за столиком сидела английская семья: отец, мать и две кукольного вида дочки, они слушали, разинув рты. Эллис неожиданно разразился громким хохотом, дважды дернул себя за ширинку, как будто играл на арфе, и закричал:

— Еврейский ученый Фрейд кончит тем, что станет христианским ученым, если не будет соблюдать осторожность. А? А? — он оскалил свои желто-коричневые зубы, обращаясь к публике, которая прибывала, ибо был час аперитивов, и добавил. — Большинство из здесь присутствующих — гетеросексуалы. Хотя, не следует упускать из виду тот факт, что Лазурное побережье служит убежищем людям противоположных убеждений. Я полагаю, вы сами тут находитесь по этой причине. — Он одобрительно поглядел на бармена и сказал, — Encore en bock[221].

— Извините меня, — ответил я, это все очень интересно, но… — Он сразу же понял.

— Слишком громко, а? — спросил он еще громче. — Да, виноват, скверная привычка. Это потому, что я глухой.

Он начал говорить громким шепотом, который был слышен всем столь же хорошо, как и его громогласная речь.

— Все, как я уже говорил, рождаются сексуальными существами. На определенных стадиях раннего развития ребенка в большинстве случаев формируется гетеросексуальный тропизм. Гомосексуализм является порождением необычной эдиповой ситуации. Но он не является ни неврозом, ни психозом. Лишь отношение к нему, то есть отношение к тому, как его воспринимает общество, может приводить к состояниям, в отношении которых уместно говорить о этиологии. Я ясно выразился?

Слишком, слишком ясно, яснее некуда.

Он поставил кружку на стойку и, к моему облегчению, сказал:

— Пойдемте пройдемся. Денек, кажется, стоит замечательный.

Мы прогулялись только по площади, ограниченной отелем, казино, Кафе де Пари и маленьким парком. Стоял действительно дивный весенний день, день традиционного гетеросексуального флирта, увековеченного литературой. Я заговорил:

— Мой отец. Очень мягкий, добрый человек, как я хорошо помню. Я никогда его не боялся. Слегка презирал его за то, что был недостаточно строг со мною, оставляя все наказания на усмотрение матери. Презираю его и сейчас за другое, но это не имеет значения.

И вдруг пронзительное воспоминание всплыло в моем мозгу, как я сам кричу, а меня держат так, что невозможно вырваться, а отец угрюмо приближается со щипцами. Нет, это было не в его кабинете, не в зубоврачебном кресле. Я лежал в постели с матерью, она обнимала меня своею рукой, а мой отец вошел в спальню с притворно-кровожадной улыбкой (наверное, так и было), держа в кулаке кухонные щипцы (невозможно!) с зажатым в них чудовищным бурым и окровавленным коренным зубом.

— Никогда таких больших не видел, — кажется, с ухмылкой произнес он, тыкая зубом туда, где находились мои гениталии. — Помни, мой мальчик, что за зубками надо следить. — В спальне горел камин, и он бросил зуб в огонь. Затем помахал мне щипцами, пощелкал ими как кастаньетами и, напевая, вышел. Неужели это и было тем, что называют первоначальной сценой или как-то еще?

— Презирали? — спросил Хэвлок Эллис. — Не имеет значения. А вот это, — сказал он, убирая руки за спину и оборачиваясь, чтобы получше разглядеть, — удивительно хорошенькая девушка. — Она, в самом деле, была очень миленькая — около восемнадцати лет, с гладким смугло-оливковым лицом, шла с матерью с мессы с белым молитвенником в руке. Как будто отдав дань обычному стариковскому сластолюбию, он тут же о ней забыл и, повернувшись ко мне лицом, сказал:

— Скажем так. Ваш отец владел вашей матерью и готов был вас кастрировать как потенциального соперника в любви, из чего вы заключили, что все женщины принадлежат ему. Это то, чему учит дорогой Зигмунд. Эта теория ничем не хуже других. Не хуже, теории ложной этимологии, например. Скажите какому-нибудь невежде, что королева Мария шотландская любила есть во время болезни мармелад и потому его так и назвали: Marie est malade[222], он вам поверит. Или, что Александр любил яичницу и, когда он возвращался с поля битвы, ему кричали All eggs under the grate[223], откуда и произошло его прозвище. Чушь, конечно, но какую-то пустоту в мозгах заполняет. Также как и фрейдовская мифология. Совсем необязательно, чтобы она была разумной, да она и не может быть таковой, знаете ли. Но ваш отец отпугнул вас от всех женщин, вот вы и стали таким, как вы есть. Забудьте об этом. Радуйтесь жизни, она коротка.

И хотя на него глазела целая группа американцев из Новой Англии, судя по акценту, он снова несколько раз дернул себя за ширинку.

— А как я должен относиться к своей сестре? — спросил я.

— Сестра, а? Младшая? С сестрами интересно получается. У Зигмунда была хорошая драчка с одним из его заблуждающихся последователей, который придумал свою собственную теорию о том, что все проистекает из родовой травмы, Отто, как же его; наверное, и в его теории что-то есть. А драчка была из-за гомосексуализма и инцеста. Сестра, говорил один из них, я не помню, Отто или сам старый развратник, находится вне сетей. Отец ею не владеет так, как он владеет матерью. Она не является сексуальным объектом, по крайней мере, в этот период развития, если вы понимаете, что один из них имел в виду. Вы читали мое предисловие к пьесе “Как жаль, что она шлюха”?

— Я читал саму пьесу. Предисловия я не помню.

— Ну да ладно. Да я его, кажется, и не писал. Только собирался, наверное. Не важно. Короче, единственным выходом из гомосексуализма является инцест.

— Или кастрация.

— Я никогда не прописываю кастрацию. Но, разумеется, я теперь вообще ничего не прописываю. Подобно вам я называю себя писателем.

Он скорчил ужасную рожу и, осклабившись, произнес:

— Сестринский инцест.

Мы стояли у края террасы Кафе де Пари. Эллис поглядел на пьющих аперитивы посетителей как на животных в зоопарке и сказал тяжело нагруженному официанту: “L'inceste avec la soeur”[224]. Официант пожал плечами, как бы говоря, что такого в меню нет.

— Это постоянно вспыхивает на сознательном уровне, как молния на морском горизонте. Всегда начеку, чтобы избежать падения. Чтобы не попасть из огня да в полымя. Хотя это может привести к поискам кого-нибудь, кто может заменить сестру, к поиску суррогатных сестер и тому подобному. Интересно. Вам следует написать об этом пьесу. Хотя нет, она уже написана Филиппом Мэссинджером[225]. Наверное, другое. Роман, например, такая тема требует большой формы, пьеса не подходит.

Я написал такой роман в 1934 году. По крайней мере, половину его. Но я знал, что его не опубликуют, по крайней мере, тогда, в те времена, когда издатель Джеймс Дуглас[226], называвший Олдоса Хаксли[227] богоненавистником, бедного Олдоса, упивавшегося идеей Бога, сказал, что скорее даст своим детям яду, чем позволит им читать “Колодец одиночества”[228]. В черновике роман назывался “У нее нет грудей”.

— А что является худшим грехом? — спросил я. Это вопрос надо бы задать тому, кто завтра приезжает из Парижа. Он, наверное, станет отрицать существование обоих, кроме как в списке гипотетических грехов, составленном ангельским доктором, который, говорят, был таким толстым, что в его обеденном столе пришлось вырезать полукруг. Copulatio cum aure porcelli, совокупление со свиным ухом ничем не отличается от такового с in natibus equi, то есть с конской задницей (A, 3, xiv), то есть осквернением и противозаконной растратой семени, предназначенного для зарождения и заселения царства небесного спасенными человеческими душами. Инцест не есть растрата семени, следовательно может считаться меньшим грехом, но смотри Амвросия Фракастора, Бибеллиуса, Виргилия Полидора, ну его в задницу, эт цетера, эт цетера.

— Грех? грех?! — закричал Эллис на маленькую собачку, — о Господи, о грехе заговорил.

Сейчас я ясно это помню, но не могу понять, зачем мне, побитому, понадобилось совершать нелегкий поход из Кондамина в Монте-Карло, выставляя на всеобщее обозрение синяки на лице, чтобы встречные думали: “доразвлекался, пидор гнойный, наваляли ему матросики, так ему и надо”. Неужели я думал разыскать этого ничтожного предателя Карри в “Бальморале”? Нет, конечно. Да и в любом случае, он уже уехал. Ортенс с Доменико, лицемеры, пошли к поздней мессе у Всех Святых. Почему я не остался дома, в постели, которую на следующий день должен был уступить Карло, не выспался как следует, не прислушиваясь к ночным перебежкам двух распутников (следи за ними, Туми; а ну их к черту, за всем не уследишь)? Неужели я хотел, чтобы мою сестру совратили, а теперь хочу сбыть ее замуж? Что это, мазохизм, сексуальное отождествление себя с братом по музам Доменико? Неужели я хотел поставить их в неловкое положение такой внезапной сменой собственного настроения? Что же это было? Я долго занимался писательством, но чем дальше, тем меньше понимал все извивы человеческой души.

Хэвлок Эллис глядел теперь вниз на крутую ведущую в гору улочку между Казино и Отелем де Пари и, увидя как по ней взбирается вверх человек, широко раскрыл от восхищения глаза и рот. Человеку этому на вид было около пятидесяти, одет он был в шерстяной костюм, сиявший в ярком свете солнца; увидев Эллиса он перешел на бег, улыбаясь во весь рот. Эллис быстро, хотя и не бегом, пошел ему навстречу. “Дорогой мой, дорогой мой”. Это, наверное, гомосексуалист из Рокебрюна. Позже я узнал о том, что жена Эллиса была лесбиянкой и не скрывала этого, а сам он был импотентом. И вот Эллис обнимался с этим мужчиной, который с видом патриция все спрашивал “что? что? э-э?”. Затем, обнявшись, они пошли в Отель де Пари. Обо мне Эллис тут же забыл, грубиян. Я не существовал. А это ведь он меня вытащил на улицу, а теперь бросил меня одного стоять в дурацкой нерешительности на солнце.

Но нет, вот они идут по той же улочке обедать вместе со мною в Отель де Пари — Ортенс в белом платье украшенном цветами у пояса и широком шарфе, в стеклянных бусах, в глубоко надвинутой шляпке с узкими полями и широкой шелковой лентой и Доменико в приличном сером костюме в мягкой шляпе в загнутыми полями как у Пуччини, одного из его любимых наставников. Они шли с мессы и вид у них был серьезный и сдержанный, кающиеся грешники. Ну, какой же будет обед — праздничный или покаянный?

— Обряд, — сказал я, когда принесли кофе, — состоится, я полагаю, в Горгонзоле?

Пивший кофе Доменико поперхнулся. Он такого не ожидал. Во все время обеда я намеренно говорил только о нашей маленькой опере. То, что ее отвергли в Милане, не значит, что наступил конец света. Мои театральные связи в Лондоне не включали оперу, но я был уверен, что мой литературный агент сможет убедить сэра Хилари Боклерка из Ковент Гардена хотя бы рассмотреть возможность ее постановки. Сперва Доменико отнесся к этому с недоверием, но я был очень дружелюбен и обворожителен несмотря на синяки и заплывший глаз; я был джентльменом, о которых Доменико читал, но вряд ли раньше встречал.

— Я имею в виду церемонию бракосочетания, — подчеркнул я.

— Послушай, Доменико, — сказала Ортенс, — ты же знаешь, что это не моя затея, а его. Ты же знаешь какой это напыщенный ханжа, пытающийся изобразить из себя опекуна.

— А твой брат, — продолжал я, — и совершит обряд. Я думаю, что Ортенс вскоре должна поехать с тобой и познакомиться с твоей семьей. Мы с доном Карло, когда он приедет завтра, это обсудим. Я полагаю, что ваша семья достаточно современная и с пониманием относится к нынешним вольным нравам, как и ты. Я надеюсь, что не будет всей этой старомодной чепухи с приданым и брачным контрактом. Вы любите друг друга, этого достаточно, ни больше, ни меньше. Разве вы не любите друг друга? — спросил я неожиданно свирепо.

— Какая же ты мерзкая грязная свинья, — сказала Ортенс.

— Прекрати, — зарычал я. — Как смеешь ты так со мной разговаривать? Ты еще не настолько взрослая, чтобы я не мог тебе задницу надрать. За столиком в пяти метрах от нашего друг Эллиса читал ему стихи, которые я сразу узнал:

Целуй меня. Грядущее услышит
О нашей пылкой страсти и, хотя
Закон и совесть, и молва людская
Осудят нас своим судом суровым,
Любовь сильнее их. Она сметет
преграды, что смущают лишь ничтожных.[229]

Он захихикал.

— Да-да, — пробурчал Эллис громко, но неуверенно, — вокальная метатеза. Боюсь этого слова. Никогда не забуду того случая, старый дурак. Как и “сними свою ночнушку, Гамлет”. Но это было только на репетиции, выпалила и забыла.

— Та пьеса, — сказал я Ортенс. Она, казалось, не знала ключевого слова в ее заглавии несмотря на весь свой опыт, опыт грехопадения. — Соответствует немецкому слову Hure. Сестра Гертруда, возможно, употребляла его, когда хотела кого-нибудь отчитать.

— Да, — сказал Доменико, допив кофе и тщательно вытирая губы салфеткой, — мы любим друг друга.

И он положил свою волосатую лапу на тонкое запястье Ортенс.

XXVII

В телеграмме дон Карло сообщал, что приедет на пять дней, но на самом деле он задержался более, чем на неделю. Я догадался, что он создает себе репутацию в области экзорцизма и тут, в пригороде Ниццы ему предстоит нелегкая работа в этой области. Сам епископ Ниццы затребовал его помощи, благодаря чему он получил недельный отпуск в Като в Париже. Не совсем в соответствии с правилами, но его светлость сказал, что он — лучший специалист Европы по борьбе с диаволом, в буквальном смысле слова. Для некоторых из этих церковников диавол был вовсе не метафорой, а вполне осязаемой сущностью, точнее целой хорошо организованной армией сущностей (отсюда и имя им — Легион, как Британский легион), с Сыном Утра в качестве генералиссимуса, командующего генералами Велиалом, Вельзевулом и Мефистофелем, а также множеством нижних чинов и рядовых, готовых ввязаться в драку с целью получения очередного чина. Я все это считал тогда чушью, но дон Карло, вооруженный Римским ритуалом, был готов идти в поход, чтобы, так сказать, устроить славную взбучку мелким бесам, расположившимся на постой в невинных телах. Он никогда не сомневался во внешней природе зла, именно это и делало его столь грозным. Человек есть творение Божие и, следовательно, совершенен. Диавол проник в Эдемский сад и научил человека злу, и продолжает его ему учить. Почему же тогда Бог не уничтожил диавола вместе со всеми его кознями? По причине свободы воли. Он и восстание ангелов допустил по той же причине. Божий дар никакими путями и способами не может быть отменен. Но давайте лучше послушаем самого дона Карло. Нелегкое дело экзорцизма, которое он делал изо дня в день (наверное, как мне представлялось, сняв пальто и засучив рукава), попало на страницы утренней газеты “Нис-Матен”. Жертвой трех мелких, но очень приставучих бесов по именам Шушу, Ранран и Пикмесье был восьмилетний мальчик, сын работника железной дороги; его отец и дал в бистро интервью газетному репортеру. Сам дон Карло верил, и небезосновательно, что пресса сама нуждается в хорошеньком экзорцизме, и с представителями ее говорить отказывался. Вместо этого он обращался ко всему миру, точнее, к той его части, которая была представлена посетителями церкви Всех Святых во время одиннадцатичасовой воскресной мессы. Он прочел там проповедь на очень хорошем французском языке с миланским акцентом, избрав в качестве темы проповеди стих девятый из пятой главы Евангелия от Марка, где говорилось: “И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много.” Вот что он говорил:

— Всего пять месяцев прошло с тех пор, как мы дождались окончания мучительной изнурительной убийственной совершенно злодейской войны. Когда я употребляю слово “зло”, я вкладываю в него совсем иной смысл, чем политик или журналист. Ибо они используют его часто и общо, просто как синоним болезненного и нежелательного. Мы все слышали выражения типа “зло капитализма” или “зло домохозяев — владельцев трущоб”; мы дозволили этому слову обрести чисто светский смысл. Но слова mal, male, зло на самом деле означают абсолютную силу, которая будоражит мир почти с момента его создания и которая будет подавлена только в день Страшного суда. Эта сила, будучи абсолютной, не является продуктом человеческой деятельности. Ею монопольно владеют лишь духовные существа, великие и прекрасные слуги Всевышнего, которые однажды предводимые самым прекрасным из них по имени Светоносец отвергли царство Божие, замыслили восстание, отвергли службу и за это были низвергнуты с высот эмпирееев в темноту и пустоту. Они прекратили то, что могло бы стать вечным падением, ибо пространство бесконечно, создав своей волей обиталище себе, которое мы называем Адом, и заменили принцип вечного добра противоположным ему принципом вечного зла.

Как же мы определяем это зло? Очень просто. Как принцип в своей сути направленный против Божиего добра, стремящийся с помощью ряда войн в конце концов победить его. Слепые ангелы, заблудшие в собственной гордыне, безнадежно восстали против своего всемогущего Создателя, способного одним дыханием своим уничтожить их как колеблемое пламя свечи. Но Бог есть Создатель, а не Уничтожитель, его природе не свойственно уничтожать то, что он создал. Почему же тогда, спрашивают невежды, Он не подавил восстание в самом начале, не задушил самый звук клятвы непослушания в горле тех, кто на нее отважился? Потому, что Он наделил свои создания удивительным и загадочным даром свободы выбора. Можно сказать, что Бог, будучи всеведущим и всесильным, с самого начала предвидел акт восстания ангелов, и такое знание должно было необходимо означать отрицание свободы творения. Но такое постыдное и слишком человеческое приписывание Богу своих собственных человеческих слабостей и ограниченности совершенно упускает из вида Его беспредельную и неугасимую любовь. Он так любит свои творения, что дарует им то, что составляет его собственную сущность — абсолютную свободу. Предвидеть — значит отнять этот дар, поскольку предвидение означает предопределение, а где есть предопределение, там нет места свободе воли. Нет, Бог в своей неимоверной любви сам отказывается от предвидения, добровольно избирает для себя неведение, которое мы можем рассматривать как зерно его последующего воплощения в образ человеческий. Уже в момент ужасного катаклизма Падения ангелов Бог начинает становиться потенциальным Искупителем.

Искупителем кого или чего? Не Люцифера и его зла. Там уже ничего нельзя повернуть вспять. Зло уже выбрано и назад пути нет. Но по какой-то загадочной божественной надобности Бог увлечен созданием человека. Когда я говорю о создании человека я не требую от вас, чтобы вы буквально представляли себе, как плоть и кости создаются из праха земного. Пусть буквалисты в Америке отрицают возможность длительного процесса творения, который мы можем даже называть эволюцией. Примите, как бы то ни было, факт того, что в какой-то момент времени в результате долгого процесса появляется существо под названием “человек” во плоти, с костями и кровью, в которое Создатель его вдохнул душу, и сущностью этой души является дарованная свобода выбора, залог Его любви. И что составляет природу этого выбора? Это выбор между царством добра и царством зла. В самом деле, можно сказать вслед за некоторыми отцами церкви, Феодосием[230], например, что зло является необходимостью поскольку, если бы существовало только добро, то человек мог бы выбрать только его, то есть выбора бы не было. Итак, Бог создает человека и дает ему божественный дар liberum arbitrium[231], и вот перед человеком выбор между двумя царствами: вечным царством света, созданным самим Господом Богом, и шумной зловонной бездной полной боли и ужаса, являющейся обиталищем Его Врага.

Позвольте мне объяснить вам, братья мои, что добро столь же нерукотворно, являясь вечной сущностью, открывающейся человеку вследствие его собственного выбора, как и зло, его гибельная противоположность, является столь же нерукотворным. Оно является порождением другой вечной силы, вождя легиона погибших и проклятых, который стремится поразить Всемогущего, поразив самое дорогое Его творение. Говорить о злых делах человека можно лишь, впадая в крайнюю неопределенность мысли и фразеологии. Для удобства сравнения можно сказать, что человек играет на клавишах мелодию зла, но не он является ее композитором. Нет, за его спиной находится гибельный гений, невидимый, но обнаруживаемый по делам своим, и дела эти имеют общее свойство, знак, узнаваемую сущность. Как Бог является Создателем, так Враг Его и человека является Разрушителем.

Разрушение, как мы знаем, в его человеческом применении не обязательно отвратительно или предосудительно. Ветхое здание можно снести до основания, чтобы на его месте построить лучшее. Эпоха тирании может быть уничтожена, чтобы уступить место веку свободы. Но обратите внимание на то, что эти виды разрушения особого рода: они уничтожают то, что уже признано разрушительным. Ветхое здание представляет угрозу для жизни его обитателей, кроме того, на вид безобразно и отвратительно. Безобразие есть узнаваемый признак зла. Тиран является разрушителем, и уничтожение разрушителя и его дел является первым шагом на пути построения эры добра, узнаваемым признаком которого является красота. Природа дьявольского разрушения совсем иная. Оно стремится поразить доброе и красивое, видя в этих вещах отражения божественного. Оно также стремится поразить правду, третью составляющую благословенной троицы Божественных качеств. Разрушительная работа дьявола узнаваема по своей произвольности, по своей очевидной бессмысленности. Оно не служит никакой цели, кроме плевка в лицо Создателя. Во время войны, окончившейся пять месяцев тому назад, мы стали очевидцами беспримерной панорамы разрушения, бессмысленной потери миллионов жизней, применения бессмысленной жестокости, насаждения болезней и нищеты, разрушения великих городов, отравления воздуха и земли. И некоторые говорят о расточительстве, о сумасшествии, о человеческом безумии, о необъяснимости стремления человека к саморазрушению. Но можем ли мы говорить о расточительстве, когда столь много мужчин и женщин тоже совершили акты героизма и самопожертвования, которые они никогда бы не совершили в годы мира и апатии? Можем ли мы говорить о сумасшествии, когда дьявол демонстрирует такое расчетливое коварство, создавая предпосылки для совершения массового злодейства, выдавая злую цель за добрую? Можем ли мы говорить о необъяснимом, когда Священное писание и учение Святой церкви не оставляет сомнений в том, что вездесущность зла является одним из двух неизменных фактов нашей жизни, другим является вездесущность добра?

Дорогие братья и сестры во Христе, я говорил о великом зле и теперь вкратце скажу о меньшем, хотя, должен подчеркнуть это, будь у меня время, описательный талант и красноречие, мы не можем верно судить о мере зла трудов диавольских, поскольку любой его акт, великий или малый, является мерзостью, попыткой осквернения Божественного добра и величия. Будь то массовое убийство миллионов людей, составляющих цвет всемирного человечества, будь то внедрение в душу невинного ребенка, он должен слышать наш столь же громкий голос протеста, изгоняющий его именем Всевышнего. Я, ничтожнейший и слабейший из слуг Божьих, выполнял в последние дни долг, возложенный на меня при рукоположении в священство, долг, завещанный Его ученикам Господом нашим Иисусом Христом, я имею в виду изгнание злых духов. Я был занят подавлением мелких и грязных слуг Отца лжи, мерзких, но опасных тварей, но и трусливых и в своей трусости нападающих на невинных и беззащитных. Они напали подобно пчелиному рою на маленького мальчика из доброй и скромной католической семьи и хотели, доведя бедное дитя до сумасшествия, уничтожить одно из совершенных созданий Божиих. В нем они пребывали, голося многими голосами одно и тоже: богохульство и непристойность; огрызались на посланца Божия, плевали на святой крест, завыли, услышав святые слова молитвы об изгнании. Но в конце концов они с визгом бежали и, воздадим хвалу Богу и Благословенному Сыну Его, невинный вернулся вновь в состояние невинности, и скромная семья его всегда будет чувствовать величие Божие и окончательное бессилие зла.

Я говорю это вам, братья, чтобы вы снова вспомнили о той борьбе, которую Бог в Его несравненной мудрости сделал уделом наших дней. Борьба эта может принимать различные формы, но мы всегда должны знать врага, армию имя коей Легион, чье воинство многочисленно. Теперь позвольте мне объяснить вам истинный смысл ужасного слова, которое вы используете и слышите каждый день, которое вы кричите своим прелатам подобным мне самому, но о котором вы, наверное, никогда всерьез не задумывались. Слово это — peche, peccato, грех. Я очень прошу вас осознать глубокое различие между этим словом и другим, словом “зло”. Ибо грех есть то, что может совершить человеческая душа в то время как зло есть уже существующая сущность, которую посредством греха душа может принять. Святая церковь учит, что способность к греху происходит от наших прародителей, послушавших искушающей лести Отца зла и съевших запретный плод в Эдемском саду. Мы унаследовали у них эту способность к греху наряду с другими чертами Адамова или человеческого рода. Мы можем дать определение греху как проступку, ставшему возможным в результате нашей врожденной способности путать истинно божественное добро с тем, что падший Сын Утра представляет в виде высшего добра. Разумеется, нет ничего выше божественного добра, но в нашей слепоте, в узах плоти, только усиливающей наши аппетиты, в легковерии нашего падшего состояния — состояния, виною которого является то, что зло уже было привнесено в мир дьяволом — мы слишком часто поддаемся дьявольской изобретательности и коварству, принимаем безобразное за прекрасное, ложное за истинное, зло за добро. Ныне я говорю вам: не скорбите, что так должно быть, но возрадуйтесь в борьбе, чтобы видеть истинно доброе и прекрасное благодаря великому и божественному дару свободы выбора в этой борьбе.

Человек был создан Богом по образу и подобию Его. Бог сотворил человека совершенным, но и вольным выбрать несовершенство. Но несовершенства обратимы, возврат к совершенству возможен. Если мы иногда называем себя совершенно справедливо жалкими грешниками, мы всегда должны помнить, что мы сами захотели стать такими, что не такими нас сотворил Божественный Создатель, что это плод свободной воли. Но свободная воля, позволяющая нам грешить, является величайшим даром Отца Небесного. Мы должны учиться объединять эту волю с Его собственной, а не с волей его Врага. В этом, в двух словах, и состоит смысл жизни человека. Побуждение к греху пребывает в нас, но грех предполагает наличие уже предсуществующего зла, и это зло лежит не в нас, но в Силах Тьмы, нападающих на нас. Возрадуйтесь, ибо Бог пребывает в вас. Возрадуйтесь в битве, которую Бог назначил. “Легион имя мне, потому что нас много.” Да, но воинство божественной милости бесконечно больше, сверкает доспехами сильнее миллиона солнц, грозит оружием невыразимо ужасным. Не бойтесь. Даже из самого громогласного зла может родиться самое лучистое добро. Мы сражались со зверем в Эфесе и в других местах и мы будем сражаться с ним и его потомством, мелким и крупным вновь и вновь. Он не одолеет нас. Бог добр и мир Его добр, и дети Его добры. Возрадуетесь и возвеселитесь во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Дон Карло, занявший главную спальню, в то время как я по своей воле, которой никто не сопротивлялся, спал в гостиной на диване, сразу возомнил себя главой семьи и буквально приказал мне идти к мессе, где была прочитана эта проповедь. Ну и я, собрав все чувство юмора, пошел туда вместе с моим потенциальным зятем. Ортенс, которую дон Карло очень одобрил, назвав милой невинной девушкой-католичкой, пошла к ранней мессе, чтобы успеть приготовить для дона Карло большой английский воскресный обед, состоявший из ростбифа и йоркширского пудинга с горчицей. Она хорошо умела готовить йоркширский пудинг: он получился пышным и хорошо пропеченным. Дон Карло ел с таким наслаждением, что изгнанные им бесы Шушу, Ранран и Пикмесье млели от удовольствия.

XXVIII

— Он не может выразить своих чувств, — сказала синьора Кампанати, — но я знаю, что он счастлив.

Она имела в виду своего мужа, уже пять лет парализованного и прикованного к креслу-каталке. Он являлся неподвижным центром очень оживленного свадебного торжества под открытым небом.

Я теперь переношусь в лето 1919 года и на этом скоро окончу повествование о первых послевоенных годах. В то лето Олкок и Браун[232] совершили первый трансатлантический перелет, а интернированный германский флот был затоплен в Скапа-Флоу[233]. 28 июня Германия подписала мирный договор в Версале, а днем позже Доменико и моя сестра были обвенчаны доном Карло в семейной часовне дома Кампанати в пригороде Горгонзолы, маленького городка к востоку от Милана. Наш отец, чье разрешение на брак было необходимо, прислал короткую телеграмму из Баттл, в которой сообщил, что он не возражает. Вести невесту под венец он предоставил мне. Я покинул Монако и поселился в Париже, где снимал квартиру на рю Бонапарт. Ортенс и Доменико, больше он, чем она, поговаривали о том, чтобы после медового месяца в Риме и краткой остановки в Горгонзоле, где они жили в последние два месяца, тоже поселиться в Париже. Так что, все мы будем в Париже, Карло — в Като, я — в атмосфере литературного модернизма, Доменико же собирался, по его словам, делать себе имя джазовыми вставками в произведения “Шестерки”[234], возможно, беря уроки у Нади Буланже[235] и Мартину[236], для развлечения и заработка играть на фортепиано с неграми-саксофонистами в ночных кафе. В Париж, куда ж еще, сказал он. Что же касается Горгонзолы, читателю известно, что там делают знаменитый сыр, и своим богатством семья Кампанати была обязана производству и экспорту этого сыра. Про сыр знают многие, а вот городок мало кому известен, поэтому название вызывает в памяти лишь острый вкус и скверный запах, но ничего не говорит о местности. Я приехал в спальном вагоне с Лионского вокзала в Париже в Милан, пообедал телячьими котлетами с рисом и бутылкой Вигинзано вместе с Элио Спаньолом, опубликовавшим две моих книги, переночевал в гостинице “Эксцельсиор Галлия” на пьяцца Дука Д'Аоста и на следующее утро был отвезен на виллу Кампанати в специально нанятом открытом автомобиле; путь лежал через Чернуско суль Навильо[237] и Кассина де Пекки[238]. Хорошо откормленный шофер презрительно отзывался о крестьянах, говорил о тяжких послевоенных испытаниях, выпавших на долю Италии, в которых он винил, главным образом, британцев, и считал, что вся надежда теперь только на коммунистическую революцию. День стоял великолепный, в небе летали жаворонки, в которых никто не стрелял. Он плохо выговаривал букву “р”, редкий дефект в остальной Италии, но обычный в Ломбардии. Йиволюция, йиволюционный дух. Это сильно смягчало грозный смысл этих слов. А вокруг красота, пахнет магнолией и кедром.

— Буржуи, — сказал он, когда мы подъехали к высоким стенам виллы Кампанати, — падут эти стены, вот увидите.

На столбах ворот были огромные каменные шары, которые в Англии называют жуликами.

— На их месте будут головы бывших хозяев, — пообещал шофер. Он долго торговался по поводу платы. А денек был великолепный, и даже ветерок, дувший из города, не пахнул по специальности.

— Но я знаю, что он счастлив.

Мое место за огромным квадратом стола на большой лужайке было рядом с нею. Дом позади нас являл собою причудливое смешение стилей. Это был небольшой особняк, построенный, как я понял в тот год, когда последний истинно английский король пал на поле Босворта[239], в прошлом принадлежавший младшей ветви семейства Борромео[240]. Эксцентричный князь Драгоне сходил здесь с ума сраженный сифилисом вплоть до своего отчаянного самоубийства, после чего дом был продан. Семейству Кампанати он достался целиком, вкупе с несколькими художественными сокровищами, включавшими “Венеру с Купидоном” Аннибале Карраччи[241], “Благовещение” Бернардино де Конти[242] и “Кающуюся Магдалину” Антонио Больтраффио[243]. Говорили, что в подвалах дома хранится в замурованном виде большая библиотека редких эротических книг, но в парке в тени кипарисов был, все же, оставлен на своем месте неприличного вида скачущий сатир работы, кажется, Таллоне. Семейная часовня, в которой состоялась торжественная церемония бракосочетания моей сестры, находилась за домом по другую сторону широкого двора, в ней были четыре иконы работы Ланцеттии “Снятие с креста”, приписываемое кисти Дзенале[244] и впоследствии забранное семьей Борромео (его можно увидеть в палаццо Борромео в Лаго Маджоре[245]). Кампанати пристроили к дому два совершенно безликих флигеля, просто две огромные оштукатуренные коробки американского вида, в которых располагались похожие на гостиничные номера гостевые комнаты; предвосхитили стиль Холидей Инн. В первом этаже левого или восточного флигеля находились апартаменты парализованного главы семейства, а также меньшего размера жилье его сиделки американки мисс Фордэм.

— Счастлив, — сказала синьора Кампанати, дама в возрасте шестидесяти с небольшим, итало-американка, чья семья была родом из Ливорно, с легким очаровательным косоглазием, как и у Ортенс, отчего последняя больше походила на ее дочь, чем на новую невестку. Она была стройна и элегантна на американский манер. Строго говоря, устройство свадебного пиршества является традиционной обязанностью семьи невесты, но несмотря на мое предложение устроить банкет в ресторане (деньги у меня были, я получил царские гонорары в тот год) семейство Кампанати настояло на том, что они всем распорядятся. Для всех, включая слуг, было большим облегчением узнать, что Доменико, наконец-то, остепенится.

Он и Ортенс пробыли некоторое время у меня в Париже, она занималась своим свадебным нарядом и приданым. Платье было пошито у только восходящего тогда Уорта и было очень современным, то есть с трубчатым поясом, низкой талией, юбкой со сборками, доходящей лишь до колен, длинными как у рубахи рукавами с расширяюшимися кружевными манжетами, низким округлым вырезом и фатой из тонкого шифона с вышитым краем. Именно тогда, в Париже, когда Доменико ушел на встречу с композитором и пианисткой Жермен Тайфер[246], она сказала мне, что никогда не простит мне этого.

— Чего этого? — искренне удивившись, спросил я. Мы обедали в ресторане “Пелей и Мелисанда” на рю Бюффон с южной стороны Ботанического сада, давно исчезнувшем; я только было начал свой стейк. — Бога ради, чего именно?

— Твоей вульгарности. Это было совершенно по-скотски вульгарно, так торопить события. Я чувствую себя так, будто меня окунули в грязь, и Доменико тоже. Это было не твое дело говорить, когда нам жениться и настаивать на том, что он будет негодяем, если не спасет честь твоей сестры и все такое.

— Но ты же говорила, что хочешь за него выйти замуж.

— Лишь тогда, когда сочту это нужным. Я должна была его к этому решению подготовить, а тут влезаешь ты со своим беспардонным ханжеством и дурацкими благословениями и прочей дрянью.

— Я не понимаю, честное слово. Я хотел, чтобы у тебя все сложилось хорошо с человеком, которого ты, по твоим словам, любишь и…

— Я тебе в тягость, хочешь сбыть меня с рук поскорее и продолжать свою мерзкую пидорскую жизнь. К тому же, я не уверена, люблю ли я его.

— Ну, это обычное дело перед замужеством, осознание того, что это на всю жизнь и тому подобное. И не смей употреблять подобные выражения, говоря о моей жизни. Моя жизнь это моя жизнь.

— А моя принадлежала мне до тех пор пока ты не начал ею распоряжаться.

— Ты еще девочка, несовершеннолетняя.

— Это только закон так гласит, а закон дурацкий. И теперь я чувствую себя как в западне, в мешке, несвободной. И все по твоей вине.

— Я не виноват. Ты сама его затащила в постель и сказала, что хочешь его и…

— Тут рядом сидят англичане. Они все слышат. Говори потише.

— Ты все это начала. Послушай, — сказал я, кладя нож и вилку, — ты ведь не обязана, знаешь ли. Сколько женитьб расстраивалось прямо перед алтарем.

— Нет уж, я пройду все до конца, — ответила она, ковыряя вилкой в салате. — И буду очень, очень счастлива, — добавила она с горечью.

— Твои чувства, они ведь довольно обычны, знаешь ли.

— Тебе, конечно, все о них известно.

— Я немного знаю жизнь. Вынужден знать. Я ведь писатель.

Она отпихнула от себя салат и сложила руки, как будто в молитве.

— Я его боюсь, — сказала она.

— Кого, Доменико? О-о, это невоз…

— Не Доменико. Карло. Меня от его взгляда бросает в дрожь. Как будто он читает мои мысли. Он смотрит на меня, потом скалится и кивает.

— Да, я это заметил. Но он просто кивает удовлетворенно. Ты ему нравишься. Доменико, как тебе известно, был довольно непутевым. А теперь остепенится.

— Ну да, с Доменико все будет в порядке, всегда только чьи-то желания имеют значение, а о моих никто не думает. И потом Карло начинает рассуждать о том, какие у нас будут дети так, будто они уже родились. Всякая добрая католическая семья посвящает кого-нибудь Богу. Что он имеет в виду? Ну, в общем я чувствую, что попалась и мне никогда не выбраться. Никогда тебе этого не прощу.

— Это совершеннейшая чушь.

— Это не чушь, и ты это знаешь. Ты посмотри, что стало с нами, с нашей семьей? Нас больше нет, а тут эти Кампанати со своей Церковью, цветут как…

— Вертоград?

— Нет. Да. Живут несмотря на то, что старик при смерти, и теперь я им отдана на съедение.

— Ты можешь отказаться, — сказал я, — хоть сейчас.

— Я знаю, что не могу. Этот проклятый Карло мне не позволит. О, наверное, это и вправду чушь.

— Более, чем наверное, — ответил я и снова приступил к стейку, хотя и без особого аппетита.

И вот теперь я сидел рядом с синьорой Кампанати и ел кусок свадебного торта, великолепнейшего многослойного сооружения в стиле рококо, украшенного тут и там толстозадыми фигурками херувимов, которые облепили его словно мухи, шедевра миланских кондитеров. Я запивал его бокалом “Дом Периньон”. Парализованного главу семьи кормила крошками торта сиделка Фордэм. Ортенс слегка опьянела, что было в порядке вещей, но куда меньше, чем Доменико, так и лучившийся экстравагантным весельем, хотя и с типично итальянской усмешкой, по адресу дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, школьных друзей, монсиньоров, слуг, рабочих сыроварни, монахинь. Среди монахинь находилась и единственная дочь семьи Луиджа, сестра Умильта, крупная девушка с усиками в возрасте около двадцати пяти лет, много пившая, но почти не пьяневшая. Карло произнес длинный скабрезный тост на местном диалекте, затем под всеобщие аплодисменты залпом опрокинул в себя пол-литра шипучего. Синьора Кампанати с вымученной улыбкой стала мне объяснять, что вообще-то это не в традициях семьи, что они — степенные и бережливые люди, говорящие на нормальном итальянском языке, то есть на тосканском его варианте принятом за культурную норму, и что Карло из чувства пастырьского долга устроил это представление, повенчав земную речь с небесной. Еще я заметил, что толстяк Карло резко отличается от всех прочих стройных и изящных членов семьи. Я вдруг вообразил себе, что он был в детстве подменен и подброшен домовыми в семейство Кампанати. Он был совсем не похож на старшего брата Раффаэле.

Раффаэле находился в Италии не потому, что приехал специально на свадьбу, а потому, что в это время года он всегда приезжал из Чикаго домой. Он выглядел как типичный представитель международного делового мира, но был в нем какой-то намек на утонченность и даже благочестие, словно те импульсы, что сделали Карло священником, а Доменико — музыкантом, застыли в нем, не получив дальнейшего развития, и породили сложный и противоречивый характер, для которого, как я понял, коммерческий успех был превыше всего. Ему было тридцать восемь лет, но он уже успел овдоветь. Жена его, католичка англосаксонского происхождения из Сент-Луиса, умерла от послеродового сепсиса после третьей преждевременной попытки родить наследника семейства Кампанати. Он не женился снова, заявив, что останется вдовцом до самой смерти. Продолжать род предстоит Доменико и моей сестре, потому и отнеслись к этой свадьбе с такой серьезностью.

— Он не может выразить своих чувств, — сказала синьора Кампанати, — но я знаю, что он счастлив.

Имелся в виду, опять-таки, ее муж, высохшая копия Раффаэле, утративший всякое соображение, не понимающий происходящего, но, теоретически, счастливый по случаю того, что род не прекратится.

Мы счастливы, — объяснял гостям Раффаеле по-итальянски. У него была пышная черная шевелюра и пышные усы, как на рекламных этикетках бритвы “Жиллет”. Он был миловиден, хотя и старомоден, как будто из начала века — изящен, суров, без малейшего намека на игривость и сердцеедство. Мне сказали, что он от природы непорочен, аппетит его по сравнению с таковым Карло был очень умеренным. Он мало ел и еще меньше пил. Из всех присутствующих за столом только он, я и его отец были совершенно трезвыми. “La nostra felicita[247]”, — очень серьезным тоном произнес он.

Счастливая чета должна была отправиться в Рим вечерним поездом. Они смогут пообедать в поезде, если успеют проголодаться, и осуществить брачные отношения на узкой полке купе. Но они этого ожидали и подождут, лицемеры, до следующего дня, когда можно будет затворить ставни большого номера римской гостиницы “Рафаэль” на ларго Фебо неподалеку от пьяцца Навона. Впрочем, какое мне или кому-то еще до этого дело.

Да и до меня, думал я, никому не должно быть дела, в конце концов, свой или отцовский долг я выполнил. Я свободный писатель. Я собирался уйти вместе с другими гостями и провести следующую ночь в Милане в гостинице “Эксцельсиор Галлиа”. Вещи мои остались там.

Доктор Маньяго был готов доставить меня туда в своем лимузине с шофером, никаких проблем, ему все равно по пути. На другой день я собирался совершить небольшую экскурсию по островам Лаго Маджоре и затем сесть на поезд, направляющийся в Лион, в Асконе. Но Раффаэле стал настаивать на том, чтобы я переночевал у них дома на вилле Кампанати, что они очень расстроятся, если я уеду. Комната в западном флигеле для меня приготовлена, туалетные принадлежности на месте.

— Нам необходимо поговорить, — сказал он.

— О чем?

— Просто поговорить.

Мы все стояли у распахнутых больших ворот, был ранний вечер, воздух был наполнен ароматом лимона и магнолии, в небе светила персикового цвета луна. Приехала машина за счастливыми молодоженами, чтобы отвезти их на станцию. Я поцеловал невесту уже переодевшуюся в серое дорожное платье с низкой талией и легкий атласный жакет расстегнутый по случаю теплого вечера.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — шепнул я ей.

Увидимся в Париже. Я прощен? — Хотя, за что, спрашивается? Она тут же попала в объятия Карло, который обнял ее так, что она взвыла, и тут уж мне ничего не оставалось, кроме как расцеловать Доменико в его уже успевшие обрасти щетиной щеки. Поцелуи и слезы, и благословения, и пенье соловья в кипарисовой роще.

Подкатили к воротам и кресло-коляску со старым Кампанати. Сиделка его подняла его безжизненную и вялую как плеть правую руку и помахала ею отбывающей чете. “Они уезжают, дорогой мой”, — сказала она. Он даже не смотрел в их сторону. Синьора Кампанати то утирала слезы батистовым платочком, то махала им уезжающим. Приятели Доменико выкрикнули ему скабрезный совет на миланском диалекте, а один из них сжатым кулаком изобразил неприличный жест. Машущие руки, крики и, к легкому удивлению, даже дождь из цветочных лепестков от монахинь.

— Счастья вам обоим, — сказала сестра Умильта по-английски.

В Англии или Ирландии свадебное пиршество длилось бы всю ночь и, в Ирландии уж наверняка, завершилось бы дракой. А тут оно завершилось отъездом жениха и невесты. Потом был холодный и чинный семейный обед. Из остатков мясных блюд и салата. Было подано местное красное вино в бутылках без этикеток. Мы ели — сестра Умильта, синьора Кампанати, Карло, Раффаэле и я в старинной столовой, где пахло сыростью. Над приставным столиком висела “Тайная вечеря” кисти Джулио Прокаччини. Многие лампочки в люстре перегорели. Карло ел так, будто он весь день постился. Когда подали кофе он попросил к нему местного ликера, граппы, от которой сильно несло псиной. Никто не комментировал отсутствие сиделки Фордэм. Я думаю, что она уже покормила из бутылочки своего подопечного, а сама решила приготовить себе что-нибудь американское в своей кухне. Мы все беседовали по-английски, этим языком они владели столь же свободно, сколь и итальянским.

— Где именно в Париже? — спросил меня Раффаэле.

— Я или они? — Он поглядел на меня молча и сурово. В его глазах я выглядел легкомысленным.

— Ну, я обещал им помочь, — скромно потупившись, ответил я, — подыскать им жилье. Да и Карло тоже обещал…

Как странно, мы ведь теперь родственники, своего рода. — У меня имеется свободная большая спальня, которой они могут воспользоваться пока не найдут жилье. Пока ничего подходящего найти не удалось. Доменико говорил, что ему нужен рояль. Но ведь большой срочности нет, не правда ли?

— Доменико, — заметила его мать, — стремится начать зарабатывать деньги. Но музыкантам это непросто, мы все это хорошо понимаем.

— И тут нет нужды в спешке, — ответил я, наверное нагловато. Они поглядели на меня, но ничего не сказали. — По крайней мере, все понимают как сложно заработать сочинением серьезной музыки. Доменико говорит, что он все еще учится этому ремеслу. Он собирается брать уроки оркестровки. Он также говорит, что хочет подрабатывать игрой на фортепиано в ночных клубах. Для получения опыта. Он считает, что рэгтайм, джаз и тому подобное могут кое что привнести в серьезную музыку. Равель и Стравинский тоже так считают, — дерзко добавил я.

— Исполнитель джазовой музыки в ночных клубах, — сказал Раффаэле, — женатый на сестре автора романов. Как изменились нравы, как изменилась жизнь.

— Вы так говорите, — смело возразил я, — будто эти две профессии презренны. Извините, но ваш тон кажется мне оскорбительным. Любое занятие, доставляющее невинное развлечение, почтенно. И вспомните, пожалуйста, что моя дружба с Доменико началась с совместной работы над оперой. Которая предназначалась для Ла Скала. Я думаю, вы ничего плохого не скажете о Ла Скала.

— Ее не приняли в Ла Скала, — ответил Раффаэле, и по его взгляду я понял, что в этом виновато либретто, что-то неприличное в нем, наверное.

— Но Ковент Гарден[248] ее не отверг.

— А, это там, где ставят вашу английскую оперу. Я знаю. — Он пожал плечами, как любой итальянец или немец при упоминании музыки и Англии в одном контексте.

— Театр среди овощей, — сказала сестра Умильта. Хоть и монахиня, а знает свет.

— Это тоже звучит оскорбительно, — заметил я, закусив удила.

— Да ладно, оскорбительно, овощительно, — выпалил Карло. — Бросьте хмуриться, давайте веселиться.

Это было обращено, главным образом, к Раффаэле, чьи красивые глаза в грустном раздумье о будущем уставились на вазу с апельсинами, лежавшими на подстилке из собственных листьев, стоявшую посреди стола.

— Ты говоришь, жизнь изменилась, — продолжал Карло. — Как будто перемены не являются неотъемлимым свойством всего живущего. Что бы было с этой семьей, не откройся она всему миру? Вы что, боитесь, что мир джаза, романов и англосаксов вас съест? Нет, это мы его съедим. Вы опасаетесь за честь и достоинство семьи? Да не было у нас никакого достоинства, мы всегда держали нос по ветру, стараясь быть как все, меняясь со всеми вместе. Поглядите на нашего бедного отца. Сорвал нашу дорогую мать как апельсин в Ист-Нассау или где там…

— Ист-Оранж, — грустно улыбнулась мать.

— Прекрасно, значит как Нассау из Ист-Оранж. Привел в семью американку и язык Америки. А теперь к этому примешается английская и французская кровь. Вот если бы еще Раффаэле женился на негритянке…

— Довольно, — прервал его Раффаэле, — шути да знай же меру.

— Я говорил про кровь, — продолжал Карло, — но кровь у всех одинаковая. Хотя нет, у одних она горячая, а у иных — холодная. Холодная вот у Кеннета, например, а горячая у средиземноморцев. — Хотя, нет, все мы тут — северяне, все с прохладцей. Мать откуда родом? Из Генуи и Альто Адидже. Куда уж холоднее.

Он впервые назвал меня по имени: я теперь стал членом их семьи.

— Я раньше думал, — сказал я, — что все итало-американцы происходят с юга. Из Калабрии или Сицилии. Скорее, из Сицилии.

— С Сицилией мы не хотим иметь ничего общего, — сказал на это Раффаэле. — Сицилийцы — это погибель для Соединенных Штатов. В Чикаго, в основном, неаполитанцы, тоже не подарок, но хоть сицилийцев не пускают. А вот Нью-Йорк… — добавил он, содрогнувшись.

— Перемены, перемены, — воскликнул Карло, — ты на себя посмотри, Раффаэле, настоящий американец из Чикаго, а между тем, по традиции и по праву тебе полагалось бы быть здесь и занимать место бедного нашего отца. Но перемены подсказали тебе, что будущее за американским большим бизнесом…

— Я много думал об этом, — ответил Раффаеле, — но Дзио Джанни пока тут справляется. К тому же, наш продукт завоевывает все большую популярность. Панеттони, консервированные помидоры…

— Дзио Джанни? — удивился я. — Это тот, который пел песенки, забавно заикаясь?

— Заикаясь? О, balbuzie. Нет, это был старый Самбон, — ответил Карло, — а Дзио — управляющий. Дядюшка Джек, как ты его, наверное, назовешь, нынче скорбен животом и не смог прийти. Съел чего-то не того в Падуе. Не может есть за пределами своей области. Завтра или послезавтра ты его увидишь.

— Я завтра уезжаю, — ответил я. — Книгу надо заканчивать.

— Мне пора идти, — сказала сестра Умильта, — мне разрешили отлучиться только до десяти вечера.

Ее монастырь, как я понял, находился неподалеку, в Мельцо[249]. — Нет, нет, провожать меня не надо. — Английский ее был не так богат идиомами, как у других членов семьи. Она поцеловала мать, братьев, а напоследок и меня, сказав: “Вы дали дорогому Доменико жену”, что вряд ли соответствовало истине. Затем: — Вы не помните, где мой велосипед? — Карло помнил.

Когда она ушла, Карло спросил меня: “Книга? Роман?”

— Да. Страниц двадцать осталось дописать. О слепой девушке и мужчине-калеке, которые женятся и производят на свет прекрасных детей. — Затем я неосмотрительно добавил. — Не очень хорошая книга получилась, много всякой чепухи.

— Ну вот, — закричал Карло, — зачем же писать много всякой чепухи?

— Начало было многообещающим и даже захватывающим, — ответил я. — А потом я осознал собственное неумение, неистребимую сентиментальную жилку в моей душе, бедность стиля и неспособность улучшить его. Но уничтожить написанное я не в силах, это все равно, что убить живое существо. Кроме того, надо ведь и на жизнь зарабатывать, а читатели менее придирчивы, чем я сам. Так что, хоть и безнадежно, но я, все же, допишу ее и отошлю издателю, а потом о ней забуду в надежде написать нечто лучшее в следующий раз.

— И помолитесь об этом, наверное? — спросила мать.

— Некоторым образом, — осторожно ответил я, — можно сказать и так, помолюсь.

— Но если книга аморальная и скандальная, — спросил Раффаэле, — вы считаете допустимым молиться о том, чтобы написать ее как можно лучше?

— О, — улыбнулся я, — я не могу считать произведение вымысла моральным или аморальным. Оно должно лишь отражать мир как он есть без всяких моральных предубеждений. Это уж задача читателя — изучать природу мотивов человеческих поступков и, возможно, узнать нечто новое о мотивах тех общественных сил, которые берутся судить эти поступки, тех сил, которые, как я понимаю, мы и называем системой общественной морали.

— Есть божественная мораль, — ответил Раффаэле, — и только эта мораль и имеет значение. — Он явно вторгался на территорию Карло, но тот в этот момент был поглощен тем, что высасывал апельсин с жадностью ласки, сосущей мозг. — Я считаю возможным, более того, не столь уж необычным появление книг, отрицающих божественную мораль, и считаю такие книги опасными и вредными для чтения.

— Я не думаю, что мои книги относятся к этому типу. Романы, написанные мною, вполне обычны с точки зрения общепринятой морали. Я, конечно, изображаю в них неправые поступки, но таковые в моих романах всегда влекут обычные наказания. Никому ничего просто так не сходит с рук в моих романах. Меня это иногда беспокоит. Поскольку в жизни все не так. Помните, что пишет в своем романе мисс Призм из “Как важно быть серьезным”. Добро вознаграждается, а зло наказывается. Потому это и называют вымыслом.

— Этого я не знаю, — ответил Раффаэле. — Чье это?

— Оскара Уайлда. Он, кстати, сказал, что в литературе есть только один вид аморальности — писать плохо.

— Это чепуха, — сказал Карло, беря очередной апельсин. — Моральные суждения приложимы лишь к поступкам, а не к вещам.

— Но писательство и есть своего рода поступок, — возразил я. — Можно ведь иметь моральные суждения о столяре, делающем плохие стулья.

— Лишь в том случае, когда он продает их, выдавая за хорошие.

— Оскар Уайлд, — мрачно заметил Раффаэле. — Вы себя называете учеником Оскара Уайлда?

— О нет, — улыбнулся я. — Он был типичным писателем викторианского века. Мы должны быть писателями века двадцатого, людьми пережившими ужасный катаклизм войны. Назад пути нет.

Карло закончил сосать апельсин и встал.

— Возьму-ка я несколько апельсинов с собой, — сказал он, ухватив сколько мог унести. — Вдруг ночью захочется. Однако, день был насыщенный. Наверное, буду спать как убитый.

— Да, день и вправду был насыщенный, — согласилась его мать, тоже вставая. — Но счастливый.

Она поцеловала сыновей, а потом и меня.

— Ваша комната готова, — сказала она. — Раффаэле вас проводит. Ваша сестра — самая очаровательная девушка. Я очень счастлива, — добавила она.

— Не могли бы вы, спросил Раффаэле, — на минутку зайти в библиотеку?

— Ваш взгляд напоминает мне моего отца. Когда я приносил домой из школы плохие оценки.

— Это имеет некоторое отношение к оценкам.

— Так-так-так. Вы меня уже испугали.

Библиотека была замечательна обилием скверно сделанных бюстов различных итальянских авторов: Фосколо, Монти, Никколини, Пиндемонте[250] неотличимых друг от друга, со слепыми глазами и вздернутыми к люстре носами. Стояли там и переплетенные в кожу книги, как в деревенской библиотеке в Англии, нечитаемые, немногочисленные, Италия не столь уж богата литературой.

Но был там и очень искусно сделанный флорентийский глобус, возле которого мы и уселись в кресла; я крутил глобус, а он разливал виски из квадратного графина, который он извлек из погребца английской работы. “За счастливых молодоженов”, — предложил я тост.

— Я надеюсь. Надеюсь, что все обернется к лучшему. Я ведь не знаю ничего о вашей сестре, видите ли, да и о вашей семье. Но Доменико сделал свой выбор.

— А Ортенс — свой.

— Да-да, я полагаю. Вам известен некто по имени Ливрайт?

— Разумеется, это мой нью-йоркский издатель. Я имел в виду, что мы переписываемся. Лично я с ним никогда не встречался.

— Я состою членом клуба в Чикаго, он называется клуб “Меркурий”, для бизнесменов, как вы понимаете; Меркурий, говорят, был богом бизнесменов.

— И воров.

Он не счел это смешным.

— Этот Ливрайт был гостем клуба, приглашенным одним моим другом, тоже бизнесменом. В клуб “Меркурий”. Должен вам заметить, поскольку он ваш издатель, что он не произвел на меня впечатления высокоморального человека. Его интересуют лишь деньги. Он готов их зарабатывать на скандале точно также как и на благочестии, преданности или серьезных наставлениях. Он считает, что благодаря этому он — хороший бизнесмен. Нехороший, сказал я ему, преуспевающий, но нехороший.

— Он по воспитанию кальвинист. Не уверен, что он понимает разницу.

— Нет? Я говорил с ним о вашем труде и он был удивлен, что я знаком с ним. Я сказал, что только видел вашу книгу, но не читал ее. Прочел только первую страницу. Я запомнил фамилию Ливрайт, поскольку на первой странице идет разговор о том, что один из персонажей называет праведной жизнью.

— Это должно быть “Перед цикутой”, — сказал я. — Нет, постойте, в Америке он вышел под другим названием. “Испить чашу”, плохое название. Это о Сократе. Жаль, что вы не смогли его одолеть.

— Нет, нет, нет, нет, ради Бога. Я большинства романов не могу осилить. Я вообще, наверное, не тот, кого бы можно назвать читателем. Но ваше имя мне было известно, конечно, поскольку мать написала мне о Доменико и его влюбленности.

— Вы говорите так, будто это несерьезно. Он, действительно, ее любит. Но, извините, я бы хотел, чтобы вы дошли, наконец, до сути.

— Ливрайт очень любезно прислал мне папку статей о ваших трудах. В одной из них говорилось о нечистоплотности, непристойности и, кажется, о чувственности. Папка эта здесь, в ящике стола. Наверное, мне следует вынуть ее.

Но он выглядел усталым, день был хлопотный.

— Это, должно быть, мой первый роман, — сказал я. — “Однажды ушедший”. Кажется, в Америке он вышел под названием “Не возвращайся”. Такое неудобство, эти разные заголовки.

— Ливрайт также говорил о вынужденности вашего отъезда из Англии и о том, что вы не смеете возвратиться туда. Из-за какого-то скандала. Это правда?

— Послушайте, Раффаэле, если позволите мне так к вам обращаться, это мое личное дело. Пытаться отрицать заявления Ливрайта значит и вас посвящать в него. Я вижу, что мне придется сменить американского издателя.

— Это — дело семьи, частью которой теперь стала ваша сестра. Вы тоже — родственник, некоторым образом. Позвольте уж мне договорить. Была там на Бродвее одна британская актриса. Имя ее есть в этой папке. Очевидно, вдова, муж умер от гриппа. Она сказала, что ее муж перед смертью вел беспорядочный образ жизни. Была там вечеринка, на которой присутствовал Ливрайт. Он готовил публикацию пьесы, в которой была занята эта актриса. Когда речь зашла о вашей роли в отчуждении ее мужа, дама стала буйствовать и браниться. Она говорила о ваших сексуальных отклонениях. Когда я спросил, считаете ли вы себя учеником Оскара Уайлда, я говорил не только о литературном смысле. Мы называем это болезнью, иногда — английской болезнью. Я два года провел в английской школе, в Орпингтоне. Именно в этих школах эта болезнь появляется особенно часто.

— Это называется гомосексуальностью, — ответил я. — Это не болезнь. Свет относится к нему, возможно, болезненно, но это широко распространенное явление, часто сочетающееся с артистическим талантом. Иногда даже с великим талантом. Ваш Микеланджело тому пример.

— Микеланджело не устраивал скандалов.

— И, кроме того, у него не было сестры, вышедшей замуж за члена семьи Кампанати.

— Болезнь ли это или атрибут художественного темперамента, все равно это грех.

— Вы имеете в виду гомосексуальный акт или гомосексуальное состояние?

— Одно вытекает из другого, не вижу разницы.

— В таком случае вы не имеете права называть это грехом. Грехи есть следствие свободной воли. Ваш брат Карло очень ясно растолковал это в своей проповеди, которую он прочел в церкви Всех Святых в Монако весною. Я не выбирал гомосексуальность. Поскольку церковь еe осуждает, я бы сказал, вопреки логике, я оказался вне церкви. Но это — мое личное дело.

— Я так не думаю. Я всерьез намеревался отговорить Доменико от этого брака, даже неделю тому назад, когда все уже было готово, но подумал, что это было бы несправедливо. Кроме того, Доменико уже достаточно взрослый, чтобы решать самостоятельно. Разумеется, я не мог ему запретить. Тем не менее, семья должна быть защищена, а я теперь стал главой семьи. Это мой долг — просить вас не привносить скандала в семью.

Я старался сдерживать себя.

— А еще вашим долгом является предостеречь моего отца в Бэттл, который в данный момент является недавним вдовцом и собирается жениться на молодой девушке неизвестного происхождения. А помимо этого вашим долгом является следить за всеми театральными представлениями моего брата Тома, чтобы не дай Бог, он не ляпнул со сцены какую-нибудь непристойность.

— Вы говорить глупости. Вы — писатель, и способны превратить популярность в скандал. Тут также вопрос о вашей частной жизни. О ней стало известно даже в Нью-Йорке.

Я по-прежнему внешне сохранял холодный вид.

— Так чего же от меня хочет глава семейства Кампанати? Сменить профессию? Скрыть свое природное естество? Утопиться в Лаго Маджоре?

Терпение мое лопнуло.

— Я никогда в жизни не слышал подобной ханжеской наглости. Я — свободный человек и могу делать все, что мне заблагорасудится. В пределах, установленных для меня моим естеством, законами общества и литературной этикой, — добавил я, а то еще и вправду решит, что я совершеннейший анархист. — Семейство Кампанати, — добавил я с ухмылкой, — una famiglia catissima, religiosissima, purissima, santissima[251]. А между тем ваш брат Доменико трахает все, что движется и, скорее всего, будет продолжать в том же духе несмотря на святые узы брака.

— Мне такое слово незнакомо. И я не позволю вам говорить со мной таким тоном.

— Моя сестра, могу добавить, хотела сделать вашего брата человеком. Она распознала талант, нуждающийся в поощрении. О да, она любит его, что бы это слово ни значило. Он готов начать зарабатывать им на жизнь, по крайней мере, говорит об этом, вместо того, чтобы сочинять музыку в виде хобби на деньги от сыроварни, а вы морщите свой naso raffinitissimo, представляя как он будет безобидно бренчать на расстроенном рояле. Ваш святой брат Карло, ходячее олицетворение смертного греха чревоугодия, по крайней мере реалистичен и великодушен, и напрочь чужд самого главного смертного греха. Гордыни производителя гнилого молочного продукта. Гордыни, воняющей как сам продукт.

Он залпом выпил виски и встал.

— Наверное, это было не лучшим временем для беседы. День был хлопотным. Возможно, я был неосторожен в выражениях.

— Да все ясно. — Я тоже поднялся, хотя и не допил виски. — Ясно как божий день. Я сегодня ночую в Милане.

— Нет-нет-нет-нет. Ваша комната готова. Я вас провожу. Наверное, нам обоим необходимо хорошенько выспаться. Вы расстроены больше, чем я ожидал. Однако, я полагаю, что вы не сумели войти в мое положение. Я окружен коррупцией, аморальностью. Чикаго — ужасный город и станет еще хуже. Я очень чувствителен в такого рода вещам, они становятся… физическим гнетом. Если вы разгневаны, я приношу вам свои извинения.

— Придется мне, наверное, идти пешком в Милан. Может быть, по дороге подцеплю какого-нибудь грязного миланского мальчишку. Готового за пару чентезимо сдать в прокат свою culo[252].

— Совсем нет нужды казаться отвратительным.

— О да, нужда есть. Фарисей. “Благодарю Господа за то, что создал меня чистым”. Никогда не любил вашей вонючей профессии. Я ухожу сейчас же.

Я так и сделал, добрел пешком при свете луны до городка, нашел там гараж с “Даймлером”, скорее всего, брошенным разбитыми австрийцами судя по помятому капоту и дырами от пуль в задней дверце; шофером был старикашка, ругавший британцев за то, что втянули Италию в войну, а значит и во все нынешние беды. Тем не менее, он отвез меня, содрогающегося от ярости и презрения, в гостиницу, содрав втридорога. Метро в Милане в те времена еще не было. Я не поехал на следующий день на Лаго Маджоре, как собирался ранее. Для этого нужно было доехать на такси до вокзала Гарибальди и успеть на поезд, идущий в Арону на западном берегу озера. Но улицы были запружены воинственно настроенными рабочими, несущими портреты Ленина и лозунги о свободе. Кучка из пяти рабочих повалила карабинера и забивала его ногами до смерти. Когда мое такси к ним приблизилось, они приняли меня за буржуя-кровососа и собирались выволочь меня из машины и показать мне, что значит скорое революционное правосудие. К ним присоединились другие, бившие стекла, улюлюкавшие, тянущие руки. Прекрасные северо-итальянские лица, искаженные политикой. Мой шофер был явно не на их стороне. Он прибавил скорости, переехав с тошнотворным хрустом тело павшего карабинера, они с воем, прихрамывая погнались за нами. Я почувствовал приближение сердечного приступа подобного тому, что случился тогда в Баттл на Хай-стрит, под дождем, когда я шел к матери с тем, чтобы узнать о ее смерти в тот момент, когда я постучался в дверь. Но приступ миновал и, как мне показалось в том полубредовом состоянии, ударил вместо того в заднее стекло машины. На самом деле, стекло разнес удар свинцовой трубы. Водитель, даже не спрашивая, куда мне ехать, домчал меня кружным путем до вокзала. Он знал, что я иностранец; дайте мне возможность уехать заграницу и не видеть более позора Италии. У вокзала стояли вооруженные войска.

— Они ведь загипнотизированы, — сказал мне водитель, когда я с ним расплачивался. — Чего от них ждать? Опьянели от происходящего в России. Думают, что большевизм — ответ на всю эту чертову кутерьму. Трусливые политики, трусливая полиция. Но нет, они не победят, нет, не сумеют. Патриоты из Трентино им не позволят, и я — один из них, клянусь Иисусовой матерью. Слыхали про Сансеполькристу? Нет, конечно, вы же иностранец. Они запомнят пьяцца Сан Сеполкро, говорю вам, и все, что там решилось. В марте это было.

Точнее 10 марта. В комнате с видом на площадь Святого Гроба Господня, принадлежащей миланскому еврею. Позаимствовали черные рубашки у смелых Д'Аннунцио и назвали себя Fasci Italiani di Combattimento — итальянские боевые группы. Они остановят красных бандитов, убивающих полицейских на улицах.

XXIX

— Больно не будет, тебе понравится, вот увидишь, — задыхаясь шептал Роберт. Он нежно расстегнул у юноши ворот рубашки, снял ее через его курчавую голову и бросил на пол, где она и легла вялая, как и тело юноши.

— Ральф, Ральф, — бормотал он, лаская юную плоть, снова и снова водя своей рукой по его тонким, но мускулистым рукам, поросшим нежным пушком, по его гладкому подтянутому животу, гладкой спине, нежно очерченной груди, маленькие соски которой уже начали отзываться на влажные горячие поцелуи Роберта. Все еще припав в страстном долгом поцелуе к устам юноши, Роберт на ощупь рвал пуговицы его брюк.

— Ральф, милый мой, мы оба должны быть одинаково обнаженными, как в тот день, когда мы родились, потому что сейчас мы оба родимся заново. Весь мир покажется иным, вот увидишь, это — начало новой жизни для нас обоих, — шептал он.

Внешний мир, чужой мир полный ненависти и отвращения, напомнил о себе звоном колокола у Святого Ангела, но это был звон благовещенья, Ангел Господень гласил о близившемся чуде. Его ищущая рука ощутила нарастающее возбуждение юноши, шелковистую кожу напрягшейся отвердевшей плоти, он ласкал дрожащей рукой этот царский скипетр и двойную державу.

— Сейчас, сейчас, — задыхаясь шептал он, — не двигайся, Ральф, любовь моя.

Снова слившись с юношей в поцелуе, Роберт нащупал преддверие любовной пещеры и ввел в него свой пульсирующий стержень, набухший как царская булава. Юноша вскрикнул, но, как показалось Роберту, не от боли, а в знак приятия. Вдохновленный этим, Роберт нежно продвинул бремя своей пульсирующей плоти в трепещущее тепло священной расщелины, шепча нежные слова, слова любви, а ангельский колокол все гудел безгласно. И вот обещание приблизилось, Ангел Господень возвещал, ритм древних тимпанов неощутимо ускорялся, ангелы Господни запели серебряными голосами, звук их наполнил всю вселенную вплоть до самых отдаленных уголков, где подобно застенчивым морским тварям мерцали неизведанные звезды и еще не открытые галактики. Затем наступило безумие, засушливый горячечный хриплый бред, выкрики немыслимых слов, молитвы давно погребенным в земле или забытым в пыльных пещерах с незапамятных времен богам, кого чтили те, чьи рты давно уж забиты землей, чьи злобные орды под знаменами Галилеи разбили в прах древние империи Фаз и Хларот.

И затем, о чудо из чудес, засуха сменилась потопом, будто прорвало плотину, влага залила всю сухую растрескавшуюся землю, голос Роберта запел как труба в экстазе извержения. Любовь его не в силах выразить себя словами лишь повторяла имя “Ральф, Ральф, любовь моя”, губы раскрытые в безмолвной благодарственной молитве сомкнулись вокруг Ааронова жезла юноши и нежно ласкали его, как виноградину, оттягивая момент извержения; Ральф извивался и стонал, и обрывки слов, вылетавших из его уст, были странны. Solitam… Minotauro… pro caris corpus… Латынь, какой-то всплывший в памяти старый урок, давнишняя попытка совращения в библиотеке иезуитской школы, он об этом говорил; предположение вспыхнуло в остывающем мозгу Роберта. Затем Ральф быстро изверг обильно терпкую и сладкую жидкость, Роберт с жадностью глотал это молоко любви. Потом они лежали, оторвавшись друг от друга, оба не в силах говорить и буря в их сердцах постепенно стихала; голова Роберта покоилась на чреслах юноши, правая рука Ральфа ласкала его мокрые спутанные волосы.

Когда они затем пошли вместе в кафе за углом, они не держались за руки подобно любовникам и не прикасались друг к другу. Они осмотрительно шли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, как будто оставляя пространство для невидимого и безмолвного третьего, чье присутствие они чувствовали, но кого нельзя было описать словами. Затем они сидели за столиком снаружи, Роберт с абсентом и маленькой бутылкой “Перрье”, Ральф с лимонадом. Августовский Париж вокруг дышал усталостью. Бородатый францисканец прошел мимо, размахивая требником в такт веселой походке.

— Грех, — улыбнулся Ральф, — он бы счел это грехом.

— Ты чувствовал себя грешником?

— Это было достаточно приятно, чтобы соответствовать понятию греха. Нет, “приятно” дурацкое слово. Это невозможно описать словами. Можно лишь повторить.

— Чего бы тебе хотелось на обед?

— Мяса. С кровью. — Ральф понимающе улыбнулся. Он протянул веснушчатую руку и дотронулся ею до руки Роберта, коричневой, худой, лишенной веснушек, затем виновато отдернул руку.

— И государства, и церковь, — сказал Роберт, — должны запрещать наслаждение. Наслаждение делает того, кто его испытывает, безучастным к власти обоих. Я хотел бы, чтобы ты посмотрел вот это, — добавил он, — это не отнимет много времени. Небольшая вещица, которую я начал писать.

Он вынул из наружного кармана пиджака одну или две страницы исписанные аккуратным почерком фиолетовыми чернилами с тщательно подчеркнутыми правками и аккуратно обведенными вставками с указующими стрелками. — Ты сам мне прочти, — ответил Ральф, — вокруг нет никого, кто понимает по-английски. Да и вообще никого рядом нет.

И Роберт стал читать медленным и четким голосом:

— Вначале Бог сотворил небо и землю. И светила в небесах, и бурное море, и тварей земных, летающих и живущих в воде. И создал он человека по имени Адам и поместил его в прекрасном саду, и сказал ему: “Адам, ты — венец моего творения. Твой долг ко Мне — быть счастливым, но ты должен будешь трудиться ради своего счастья и открыть для себя, что именно в труде и есть счастье. Твой труд будет приятным трудом, ты должен будешь ухаживать за этим садом, в котором растут всевозможные плоды и коренья, насаженные Моей Божественной Рукой для твоего удовольствия и прокормления. И ты будешь следить за жизнями тварей, чтобы они не убивали друг друга бессмысленно. И да будет так, что смерть не внидет в сад, ибо это сад, где бессмертие должно цвести как пышный цветок”. И ответил Адам: “Я не знаю таких слов, смерть и бессмертие. Что они значат?” И ответил Бог:

“Бессмертие значит, что один день будет сменяться другим днем и конца этому не будет. Но смерть означает, что ты не сможешь сказать: “Завтра я это сделаю”; ибо наличие смерти означает неуверенность в завтрашнем дне. Теперь ты понял?” Адам в своей невинности ответил, что он не понял, но Бог ответил, что это неважно, чем меньше он понимает, тем лучше. “Есть одно древо, — сказал Бог, — которое я посадил в середине сада, и это древо называется Древом Познания. Съесть от этого дерева есть вернейший способ познать смерть, ибо плоды его смертоносны. Не прикасайся к нему. Ты знаешь, что прикасаться к нему запрещено, но другие твари этого не знают и я не собираюсь делать ничего, чтобы они поняли, что есть упавшие с него плоды значит заигрывать со смертью и верный способ умереть. Но это будет одной из твоих задач: не подпускать тварей к плодам этого древа, но в этом тебе не удастся до конца преуспеть, ибо есть твари хитрее Адама, а самый хитрый из них змей ползучий. Никакая ограда не оградит его от древа и плодов его, но Я, твой Бог и Создатель, мирюсь с этим, ибо это Я Сам вложил хитрость в мозг змея. За работу теперь, ибо день уже наступил, а когда наступит тьма, ты прервешь свой труд и поешь дозволенных плодов и напьешься из кристально чистого ручья, текущего через весь сад, и отдохнешь от трудов своих.”

И Адам трудился и ел, и пил, и спал, и день сменялся ночью, и ночь сменялась днем, и доволен был Адам всем, кроме одного, ибо был он одинок. Ибо Бог дал ему благословенный дар речи, но прочим тварям его не дал. Хотя иногда змей, любовно обвивавший тело Адама, казалось, понимал его речь, но ответить ему сам не мог. Однажды вечером, когда Бог гулял в прохладе сада, Адам набрался смелости и сказал: “Господи, одиноко мне”. Удивился Бог и воскликнул: “Одиноко? Как же может быть одиноко тебе, когда у тебя есть Моя любовь, ибо я создал тебя, чтобы скрасить Мое собственное одиночество, ибо в тебе я вижу образ Свой и в голосе твоем слышу что-то от своего голоса.” Но Адам сказал на это: “Господи, я бы хотел, чтобы ты создал подобного мне, наделил его даром речи, как у меня, кто мог бы разделить со мною труд по уходу за садом и потом, в конце дня разделил бы со мною пищу и питье, и сон, и радовались бы мы оба.” И ответил Бог: “Хорошо, что я создал тебя, Адам, ибо ты додумался до того, до чего не додумался Я Сам и стал ты в этом помощником мне, Господу всякого зарождения и творения. И да будет так, как ты просишь. Ешь, пей и ложись спать, а когда ты проснешься с восходом солнца, рядом с тобою будет лежать подобный тебе, который станет тебе товарищем и имя ему будет Едид, что значит друг.”

И сбылось сие по слову Божию. Ибо пока спал Адам, собрал Бог прах земной и вдохнул в него жизнь, и когда проснулся Адам лежал рядом с ним подобный ему, говоривший на его языке и откликавшийся на имя Едид. И от радости любовно обнял Адам своего товарища и поцеловал его в уста. И увидел это Бог и удивился, ибо сердце Адама было полно такой же любви к другому, какую Он Сам испытывал к Адаму, но которую Адам всегда понимал лишь как любовь творения к Творцу и, потому, не мог ощущать ее во всей полноте. Но, думал Бог, через любовь Адама к Едиду и Едида к Адаму, лишь возрастет любовь к их Творцу. И решил Он, что это хорошо. И смотрел он, как сплетаются они в любовных объятиях в конце дня или ранние часы утра и даровал им всю радость объятий. Ибо от близости их соединившихся в любви тел рождалась субстанция радости, бьющая фонтаном цвета опала, и там, где падала она на землю, вырастали цветы. И змей тоже смотрел на это и завидовал, ибо был он одинок и не было у него ему подобного собеседника и товарища в радостях любви. И случилось так, что движимый завистью змей однажды утром, когда Едид еще спал, но Адам уже проснулся, впервые заговорил. И Адам с удивлением внимал его словам.

Такие слова говорил он:

— Ты не мог не пустить меня к плоду запретного древа, упавшему с его ветвей, ибо я хитер и изворотлив и никакие пути не заказаны мне. И вот я вкусил плода его и прекрасен был его вкус, но еще прекраснее был плод плода сего, ибо это был плод познания. И вот, я говорю как ты говоришь, и дар этот снизошел на меня с первым укусом плода, а последний кусок плода был горчайшим на вкус и, в тоже время, восхитительным, ибо вообразил я, как восхитится им другой рот, и возрадовался я великой радостью своему воображению. Но горечь была вкусом меня самого, имеющего способность видеть, но не действовать, воображать, но не творить, мечтать о власти, но не владеть ею. Это в твоей и твоего товарища Едида власти. Зачем вам быть в этом саду простыми работниками, вынужденными довольствоваться едой и сном, и любовными объятиями, в то время как Бог, создавший вас, наслаждается избытком знания и могущества? Знание ждет, когда вы отведаете его, а с ним и власть, и что значит любовь Бога, если она запрещает вам плод, который сам просится к вам в руки и висит в искусительной близости от ваших уст? Вы видите его, но он вам запрещен. Что же это за любовь? Я съел плод и преобразился, и хоть и раньше был хитер, стал еще хитрее. Съешь его сейчас, утоли им утренний голод и скажи Едиду, чтобы и он сделал также.

И затем змей уполз, оставив Адама наедине с его мыслями, которыми он поделился с Едидом, как только тот проснулся.

И было так, что оба сорвали запретный плод и ели его, и сразу мысли нахлынули на них вместе со способами их выражения, и стали они способны понимать Бога как мысль, а вместе родилась и мысль о том, кто не есть Бог, но есть Его отрицание или враг. И уменьшился Господь и Создатель в их глазах, и стали они сомневаться в его всемогуществе. Но сила Его поразила их. Бог, Который всеведущ, знал об их ослушании и был разгневан, и ужасно для глаз и ушей было выражение гнева Его. Ибо земля сотряслась, и твари земные метались в страхе с рычанием и визгом, и небеса разразились молниями и громами, и потоками проливного дождя так, что Адам и Едид в ужасе пали ниц, но Едид закричал громко, перекрывая оглушительный гром, в ухо Адаму: “Он стал другим? Он стал тем, кто Его противоположность? Он стал врагом?”

Но затем земля и небеса утихли и в бледном свете солнца показался Бог, явившийся Адаму и его другу в образе старика, и заговорил Он дрожащим голосом ужасные слова:

— Прокляты вы оба, — сказал он, — и жалею Я о том, что создал человека.

Но Адам, набравшись смелости после вкушения плода Древа Познания, ответил:

— Творец не может сожалеть о творении. Создатель не может желать стать разрушителем.

— Это правда, — ответил Бог, — но Я могу разрушать и поддерживать Мое творение одновременно, и делать это так, что никакой плод познания не поможет тебе понять пути мои, ибо ты лишь человек и, значит, меньше Бога. Я отнимаю у Адама и Едида дар бессмертия, ибо вы оба умрете, когда станете такими, как тот образ, в котором Я вам явился. Вы состаритесь и будете лежать безжизненно на земле, и станете пищей хищным зверям и птицам небесным, что приучатся питаться падалью. Но хотя Адам и Едид умрут, род людской продлится через соитие Адама и Едида.

И Едид из любопытства спросил: “Как же это будет, Господи?”

И ответил Господь не словами, а делами, ибо он прикоснулся к Едиду, и тот изменился. Он перестал быть похожим на Адама, ибо груди его набухли, живот и бедра увеличились, его гордый скипетр съежился и исчез вместе с двумя державами его мужественности, он завизжал и закрыл руками лоно свое, крича: “Я сражен, я разодран надвое!”, и Адам в ужасе слушал голос его, ибо это был незнакомый ему голос, гораздо более высокий, похожий более на пенье птиц небесных, чем на рычание зверей лесных. И сказал Господь Бог:

— Отныне ты не человек, но женщина и имя тебе не Едид, но Хавва, что значит жизнь, ибо из лона твоего выйдет жизнь и род человеческий продлится через него. Ибо туда, куда поразила тебя рука моя, потечет молоко жизни, и оттуда, где рука моя расщепила тебя, появится новая жизнь, ибо молоко объятий ваших будет нести семя зарождения и груди твои будут источником питающей влаги, но считай это преображение не чудом, но проклятием. Ибо проклята будет любовь ваша и рождать будешь в мучениях. А теперь убирайтесь отсюда оба и примите на себя бремя жизни, которая станет смертью, и покиньте сад бессмертия. И звери земные, и птицы небесные, и рыбы в глубинах вод понесут на себе ваше проклятие, ибо бессмертие отныне будет свойством лишь духов небесных, и тело сгниет и обратится в прах, из которого оно было создано.

И ушли Адам и Хавва сокрушенные, и проклятие их до сих пор тяготеет над родом людским за исключением немногих благословенных. Ибо благословенные вернули себе невинность Адама и Едида, и их объятия напоминают о радостях Эдема.

Ральф некоторое время молчал, потом кивнул и сказал:

— А почему бы и нет? Разве эта история менее правдива, чем другая?

— Это, — ответил Роберт, — правда только в силу того, что это написано. Ну что, поедим теперь?

После обеда с красным мясом и еще более красным вином любовники вернулись в свой Эдем на пятом этаже дома 15-бис по рю Сент-Андре дезарт. Во время их жарких и потных объятий Ральф сказал: “Значит, звери стали нашими братьями”.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот что.

И юноша овладел своим любовником как зверь, погрузив в него свой мощный жезл грубо, без всякой нежности, без любовного шепота, с хрюканьем и воем, в кровь царапая нестрижеными ногтями его живот и грудь, и небеса раскрылись им обоим слепящим сиянием очертаний благословенного имени.

XXX

— Благословенное имя в задницу, — провозгласил Форд Мэдокс Форд[253]. Он выдохнул клуб крепчайшего табачного дыма, от зловония которого скисло вино в бокалах. Впрочем, дурной запах изо рта был ему простителен, даже заслуживал почтения: он был обонятельным эквивалентом потерянной в бою конечности, поскольку капитан Форд пережил газовую атаку, служа добровольцем в пехоте, и был презираем за свой патриотизм некоторыми представителями литературного Лондона, бравый солдат среди мерзких симулянтов.

— Я не имею в виду свою собственную задницу, — сказал он и, затем, добавил.  — Моя ведь никуда не годится, верно?

— Вы имеете в виду содержание или стиль?

— Одно неотделимо от другого, вам бы следовало это знать. У Джозефа Конрада[254] море пахнет толковым словарем, я ему всегда говорил об этом, но он не желал слушать. А ваше педерастическое траханье пахнет попами, снявшими рясы. Или штаны, если угодно. — Он снова дохнул обожженными фосгеном легкими. — Если под содержанием вы подразумеваете общую тему произведения, совращение юноши и переписывание книги Бытия — ну что ж, это, само по себе, достаточно скверно, но это мое мнение гетеросексуала, а не редактора. Как редактор я вам говорю, что от вашего стиля разит грязными сорочками и потными носками. Возможно, вы зарабатываете себе на жизнь писанием книг, но не пытайтесь называть это литературой.

— А что есть литература?

— О, дорогой мой. Спросите вон Эзру. Слова полные смысла, ответит он вам. Заставьте их звучать по-новому, скажет он.

Эзра Паунд, кажется, танцевал с Сильвией Бич[255], а может это была Адриенн Монье[256]. Да и Эрнест Хемингуэй околачивался где-то поблизости. Форд просто топтался рядом с миниатюрной ирландкой, кудрявой шатенкой едва достававшей ему до нагрудного кармана, что избавляло ее от ощущения его зловонного дыхания. Она называла себя художницей. Джаз-банд состоял из негра-кларнетиста по имени Трюк Вандербильт, ударника с протезом вместо левой руки, приехавшего из Марселя, чахоточного скрипача и моего зятя Доменико. Заведение называлось “Бал Гизо” и находилось на бульваре Капуцинок.

Отрывок из моей новеллы “Возвращение в Эдем”, которую Форд якобы прочел (он никогда ничего не читал внимательно, если это было не по-французски, просто, выхватывал случайную фразу и уж ее никогда не забывал: ах, ну да, благословенное имя Туми) и вы только что прочли и, возможно, решили, что это была бурная возмущенная реакция на ханжество Раффаэле, на самом деле был написан четырьмя годами позже свадьбы и был, скорее, попыткой примазаться к неожиданной откровенности, которую парижские изгнанники, в особенности Джим Джойс, выдавали публике под святым именем модернизма. Форд Мэдокс Форд затеял создание нового журнала “трансатлантическое обозрение” (без заглавных букв, что считалось модным как галстук от Шарве), и мне не терпелось тогда завоевать репутацию серьезного автора в литературных кругах, а не только у читателей из простонародья в Кэмдентауне. Я предвидел, каков будет вердикт Форда, но все равно очень огорчился.

— Вы говорите так, будто зарабатывать на жизнь писательством дурно, — сказал я. Я называю литературой словесное общение. Я словесно общаюсь с большой аудиторией читателей. За это я готов последние зубы заложить.

— Цена этого слишком высока, дорогой мой.

— Цена ясности, понятности?

— Цена словесных штампов, полуправды, компромиссов, боязливости.

— Тут нет никакого намека на трусость, — ответил я, приняв из его вялой руки машинописную рукопись третьей главы “Возвращения в Эдем” и помахав ею у него перед носом, точно это была опись его имущества. — Такого никто еще не писал. И не пытайтесь говорить мне про какие-то компромиссы. Вы не можете руководить журналом, не консультируясь с теми, кто его финансирует. И не вам ухмыляться по поводу боязливости. Вам просто не хватает смелости опубликовать это.

— Можете называть недостатком смелости мою эстетическую разборчивость. Мне не хватило бы смелости опубликовать вновь обнаруженный черновик вымаранной главы “Хижины дяди Тома”. Или “Мэнской рапсодии” Холла Кейна[257]. Облеченное в пурпур королевское величество, как же. Benedicent numen.[258]

— Что, что там о Ньюмене? — музыка стихла, и Эзра Паунд вернулся за столик. Хемингуэй продолжал ходить кругами. Музыканты поднялись, чтобы размяться и отдохнуть, кларнетист что-то выговаривал Доменико, наверное, неверный такт. Бородатый Паунд хмурился, большой поэт, но скверный характер. Его акцент уроженца штата Айдахо сменился эклектическим британским с раскатистым шотландским “р”. — Немногие прозаики, — заметил он, — могут соперничать с Ньюменом. — Он выпил вина.

— Вот это уже лучше, — выпалил Форд. — Вот что вы, наверное, имели в виду. Пурпурное королевское величие прозы благословенного кардинала. — Он задышал с присвистом, что должно было означать смех. — Так бы сразу и сказали. Гармония, намеренные двусмысленности. Видите сами, как нелепо выглядит святой британский кардинал, благословляющий своим сиянием двух мужеложцев.

Дам за столиком не было. Сильвия Бич и Адриенн Монье стояли возле эстрады и горячо спорили о чем-то, кажется, с Ларбо[259]. Я, было, нахмурился, но быстро воспрянул духом. Это же была зависть, эти люди завидовали мне. Я писательством зарабатывал деньги — “Обломки бури” издавались уже в седьмой раз. Тут к столу подошел Доменико. Он сел, чувствуя себя в окружении писателей как рыба в воде; ну как же, ведь его шурин — писатель. Ему принесли минеральной воды, алкогольные напитки музыкантам позволялось употреблять только после закрытия. У хозяина заведения была еще свежа память о пьяном алжирском тромбонисте, использовавшем свой инструмент в качестве орудия нападения в ночь, когда был уволен.

— Вы видели Антейла?[260] — спросил Доменико Паунда.

— Он сказал, что это подойдет. Длина подходящая. — Форд, как всегда мысля скабрезностями, издал короткий присвист. Доменико просиял. Он теперь выглядел как настоящий парижанин из Латинского квартала, стройный, небрежно одетый, нестриженый чердачный музыкант прямо из “Богемы” Мерже. Он и Ортенс жили в двухкомнатной квартирке с видом на дровяной склад в квартале Гобеленов. Двое молодых борцов, никаких денежных подачек из Горгонзолы, но она сама этого хотела. Он играл на фортепьяно и переписывал партитуры. Он делал оркестровку для Поля Трентини-Патетта, сочинителя оперетт. Он и сам продолжал сочинять. Мне было известно, что он сочинил фантазию для четырех пианол, шести яванских гонгов разного тембра и эолифона. Это был несколько запоздалый футуризм, протухший Маринетти[261], брякавший, как разбитый колокол, то что входило в моду благодаря Джорджу Антейлу — аэропланные симфонии, фабричные чаконы и прочий большевистский вздор. Эти двое, Форд и Паунд, были о Доменико куда более высокого мнения, чем обо мне. Доменико был современным. Он играл джаз в настоящем джаз-банде вместе с негром-кларнетистом. Эта его старательно дисгармоничная фантазия будет исполняться на концерте, организованном Антейлом. Богатые охотники безумных развлечений там будут — Гарри и Каресс Кросби[262], леди Гертруда (Бинки) Карфакс, княгиня Каччьягерра. Вот он и сиял. Миновали те деньки, когда мы с ним сочиняли забавную и мелодичную одноактную постпуччиниевскую оперу. Моя неудача с постановкой ее в Ковент Гарден нисколько его не огорчила. Он теперь весь из себя авангардист. Уроки у Нади Буланже? Разве может она научить его гармонии двигателя внутреннего сгорания? Мартину? Он видел автограф Мартину в виде скрипичного ключа на одной из его партитур, ужасно старомодно. Он собирался писать концерт для паровоза с оркестром, оркестр должен был помещаться в тендере паровоза. Гарри Кросби одобрил затею. А еще квартет для пароходов компании Кунард, хотя Нэнси Кунард[263]его не поддержала.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я ему, — в баре.

Он встал, пожав плечами. В баре сидела пара скучающих кокоток. Час был еще ранний. К двум часам ночи клуб заполняли американцы. Бар был декорирован алюминиевыми бокалами для мартини, прилепленными к сине-стальной стене, на которой были облака из настоящего утиного пуха. Русский князь Борис подал мне коньяк.

— Она сказала, — начал я, — что не вернется к тебе. По крайней мере, до тех пор пока не получит извинений в письменном виде. Я бы на твоем месте прибавил к этому и цветы.

— Цветы мне не по карману, ты же знаешь. Сука.

— Ты имеешь в виду меня или мою сестру? Если ее, то никогда не смей так выражаться по отношению к ней.

— Ее место рядом с мужем. Я имею право.

— У нее тоже есть права. Включая право не быть битой по физиономии, причем неоднократно и без всякой причины, капризно и жестоко.

— Ты знаешь из-за чего это было.

— Да, знаю. И я также знаю, — добавил я чуть мягче, — что это случится снова, если вы оба не пойдете к врачу, к специалисту по таким проблемам. Есть простые анализы. Есть и лечение.

Доменико застонал. Он украдкой оглянулся. Хозяин вот-вот вернется с ужином от “Гесперид” на подносе, из ресторана на рю де Сез. “Vite, Boris”, — бросил он. Борис, хитро подмигнув, налил ему коньяку. Доменико залпом выпил его и вернул бокал. Бокал вымыт, ничего не заметно. Хозяин, вероятно побывав там же, где и капитан Форд, не принюхивался к чужим запахам. Я увидел, как к столику Форда и Паунда подошел весь вспотевший Хемингуэй. Адриенн Монье и Сильвия Бич тоже были там. Джон Куинн[264], суровый американский адвокат одетый так, будто пришел в зал суда, вошел, оглядывая присутствующих с гримасой неудовольствия. Форд и Сильвия Бич помахали ему. Куинн подошел к ним. Паунд бешено щелкал пальцами, подзывая официанта. Я понял в чем дело. Куинн был богат и коллекционировал литературные рукописи. Они хотели его напоить.

— Не может быть, что я в этом виноват, — сказал Доменико. — Карло сказал, что такого не бывает.

— Это потому, что в Библии ничего не говорится о мужском бесплодии, — ответил я. — Только о бесплодных женщинах. Он что, предложил помолиться над Ортенс, дабы изгнать из нее бесов бесплодия? Совершенно бесплодная затея. Идите к врачу, оба.

Но я знал, что Доменико хочет ребенка, разумеется сына, не из одного лишь чадолюбия. В производство наследника была замешана кругленькая сумма из Горгонзолы.

— Я дам тебе пятьдесят франков на цветы, — сказал я. — На эти деньги можно купить хороший букет. — Он нахмурился. — Послушай, — продолжал я, — я и письмо с извинениями за тебя напишу, тебе останется лишь поставить свою подпись.

Он улыбнулся одними губами. — Ты на моей стороне. Почему бы это?

— Мужская солидарность, — соврал я. — Ни один мужчина не хочет быть обвиненным в бесплодии. К тому же, я не хочу держать ее у себя в квартире. Черт побери, я не мать ей, царство ей небесное. У меня сугубо мужское общество.

— Что она теперь делает?

— Сидит и ждет письма с извинениями. — Строго говоря, это было неправдой. Она все еще валялась в постели и стонала с похмелья. Надо было мне быть построже и не пускать ее на бал искусств в Пор д'Отейль. Доменико уж точно не позволил бы ей. Но что я мог сделать? Ей было уже двадцать два, взрослая замужняя женщина. Гарри и Каресс Кросби, чета американских бонвиванов с красивой гладкой кожей и трепетными губами, видели ее вместе со мной за обедом у “Л'Алуэтт” на рю дю Фобур Сент-Антуан. Обо мне им в общих чертах было известно и в целом они относились ко мне с некоторым уважением как к писателю, делающему деньги. Книг моих они не читали, но полагали, что они модные и нечитабельные за исключением сексуальных сцен. Они ворковали по поводу красоты Ортенс, которая и врямь в ту пору расцвела. Какая кожа, какие волосы, восхищались они. Она должна прийти на бал Четырех Искусств. Как же Гарри Кросби полагает, что его туда пустят, удивился я, он ведь не студент. Девушки — другое дело. Ничего, пустят, ответил Гарри Кросби. Он изобразит из себя художника, рисующего ню для римской премии. Темой бала в том году был Рим и сенат. Тоги из простыней, тела вымазанные кровью Цезаря, фантастические прически “медуза” у девушек. Мне эта затея не понравилась. Ортенс, наоборот, очень понравилась. Глаза у нее разгорелись, отражая толстуху, сидевшую рядом и объедавшуюся ранней июньской клубникой с шантийи. Что я мог сделать?

Во второй половине дня ее подбросили к подъезду моего дома на рю Бонапарт вымазанную красной краской, голую, не считая длинной бледно-голубой мужской сорочки с запиской приколотой к ожерелью из искусственного жемчуга “Для м. Тоуми”. Консьерж долго и громко возмущенно крякал. Я дотащил Ортенс до своей квартиры, дал ей крепкого кофе, который она тут же извергла обратно.

К пяти часам, когда я обычно пью китайский чай с птифурами, она еще не могла открыть глаза, но уже могла говорить, аспирин ей помог как мертвому припарки, кроме того, ее выворачивало от нюхательной соли. Сперва был ужин у Кросби на рю де Лилль, 19 в доме, где стены, стулья и даже книжные полки были обтянуты мешковиной. “Как на эсминце перед боем”, — говорил Кросби. Восемьдесят гостей, студенты и девушки. Пунш из шампанского, на который ушло сорок бутылок брюта, по пять бутылок джина, виски и куантро. Канапе от Румпельмайера, большую часть которых размазали по ковру. Гарри, Каресс, Мэ де Гитер (кто?) вместе в одной ванне. Гарри принес в Пор д'Отейль мешок с десятком живых змей. Он развязал мешок и бросил змей из ложи на обнаженных танцоров. Визг, но в конце одна толстая черная девушка стала кормить змея грудью. Под начальные слова мессы были принесены в жертву голуби, что должно было означать языческий латинский ритуал. Настоящая, хоть и разбавленная кровь, пролитая на извивающиеся совокупляющиеся тела. Совокупление? О да. Что ты…? Еще что-нибудь помнишь? О Господи, многое помню, но не все. Она помнила, как проснулась утром в постели Кросби, где лежало еще пять человек. Граммофон ее разбудил. Какой-то мужчина, которого никто не знал, вот в этой голубой рубашке, его завел. Давай, давай, рассказывай, Я все желаю знать. О Иисусе, дай поспать.

— Ждет письма с извинениями.

Он кивнул, затем покачал головой, будто отменяя кивок, встал и пошел назад на эстраду, где уже собирались музыканты. Доменико кивнул однорукому ударнику, уже начавшему отбивать ритм, сыграл вступительный аккорд и затем они все заиграли “Бал задавак из темного города”. Эта музыка напомнила мне меня четыре года назад, меня и Ортенс, Доменико и этого проклятого мальчишку Карри. Я с тех пор вел себя хорошо, любовников заводил только на бумаге. Ну иногда пользовался платными услугами одного любезного сенегальца. Никаких обязательств, никакой любви, кроме как на бумаге. Одинок как черт, не считая моего искусства, каким бы оно ни было. Адриенн Монье пыталась уговорить Куинна потанцевать, но он не хотел или не мог. Крупная золотоволосая женщина в королевском синем платье. “Son frère, — сказал Борис, — est pretre[265]”. Я ответил, что знаю это.

Если Карло и рассказывал когда-нибудь своему брату о божественном чуде отцовства, я сомневаюсь, что Доменико слушал, а если и слушал, то вряд ли верил ему. Я же лишь за неделю до этого побывал в Като (мне пришла идея сделать героем моей следующей книги священника-расстригу) и слышал очень ясную лекцию Карло, в которой он рассказывал о различных ересях, которые должна была искоренять Церковь в первые века христианской эры.

“Прокруст, Варий, Торкват не могли до конца принять доктрины непорочного зачатия. Они оспаривали смысл слова “parthenos”, “дева”, которое, по их мнению, не означало непременно полное отсутствие сексуального опыта. Святой Виттелий, — или кто-то другой; среди первых святых многие носили имена римских сенаторов, — прочел проповедь в Антиохии, в которой он сказал, что матерей бесчисленные мириады, но истинный отец только один, наш Отец небесный. Акт оплодотворения есть такое же чудо творения, как и создание небесной тверди: божественное семя переходит от Бога в женщину, но обычно Бог использует при этом мужчину в качестве посредника-оплодотворителя. Однако это не является для Бога необходимостью и, в порядке демонстрации своей творческой способности, Он оплодотворил деву Марию напрямую в ипостаси Святого Духа, чья первичная функция есть вмешательство Бога-Творца в ход человеческой истории; так что, рождение Благословенного Сына было знаком истинной природы отцовства. Человеческий закон мудро отражает богословскую истину, подчеркивая легкомысленную дерзость человеческих притязаний на отцовство, считая отцовство по природе своей недоказуемым. Глубокая правда, как мудро заметил Тертуллиан, часто содержится в народных пословицах. Мудрое дитя знает, кто его отец, и, разумеется, обратное столь же справедливо. Вопросы есть? “

Я очень хорошо помню, как я вышел из “Бала Гизо” (пьяный Хемингуэй изобразил недружелюбный жест по моему адресу, Куинн повернулся боком к Форду, чтобы не чувствовать его зловонного дыхания, выглядело это так, будто Форд ему исповедался) и почти тут же встретил Джима Джойса и Уиндэма Льюиса, сидевших за столиком уличного кафе недалеко от рю Обер. Джойс любил иногда выпить в местах, названных в честь второразрядных сочинителей опер. Но если все это происходило в конце июня 1923 года, когда состоялся Бал Четырех Искусств, Джойсу полагалось бы быть в Богнор Реджис и слушать как чайки кричат: “Три кварка для мастера Марка!”[266] Позднее имена кварков присвоят трем гипотетическим субатомным частицам, имеющим заряд в одну треть или две трети заряда электрона, которые предположительно и составляют основу всей материи. Мы, писатели, иногда выдумываем такое, чего сами не можем вообразить. Я продолжаю свое воспоминание о том вечере вопреки факту биографии и настаиваю на том, что я присел к ним за столик в тот июньский вечер; в воздухе чувствовался запах приближающейся грозы. Джойс был пьян. В руках у него была пустая пачка от сигарет “Суит Афтон”, а сами невыкуреные девственные сигареты валялись на земле, образуя что-то похожее на квадрат. У Джойса многие вещи принимали упорядоченную форму, но упавших сигарет он не видел не только потому, что был пьян, но потому что зрение его становилось все хуже, последствие голодного детства и беспорядочного образа жизни. Уиндэм Льюис был трезв и старался выглядеть как анархист, хотя больше был похож на могильщика. Господи, неужели весь литературный мир в те дни собрался в Париже? Давайте еще прибавим сюда Томаса Стернса Элиота, чтобы я мог сказать ему (хотя сам это узнал только в тридцатых годах), что он не имеет права демонстрировать свое невежество по части карт таро в своей “Бесплодной земле”. Романисту такая невнимательность к деталям не прощается. Но нет, с Элиотом я встретился только во время гражданской войны в Испании. Может быть, я Льюиса просил передать Элиоту, что его Человек с Тремя Посохами есть нелепица, что нет такого в колоде таро? — Это кто там пришел, Туми? — ворчливым тоном спросил Джойс. Он моих книг не читал, но слышал, конечно, что я, всего лишь, популярный романист и не представляю для него угрозы в качестве литературного соперника. Я полагаю, что он даже восхищался тем, что я умею зарабатывать деньги профессией, которой он может заниматься только благодаря щедрым субсидиям. Я написал несколько успешных пьес притом, что его “Изгнанники” провалились; он понял, что писание пьес требует скорее умелого ремесленничества, чем артистического вдохновения. Он оценил мой рассказ о соблазнении меня Джорджем Расселом в 1904 году, но взял с меня торжественное обещание никому этого не говорить: он опасался, что это повредит книге, которая предполагалась стать точным историческим документом. Наконец, я думаю, что он завидовал моему свободному материнскому французскому и иногда пытался уговорить меня стать его пишущим по-французски эпигоном.

— Да, это Туми. Ваш покорный слуга, Льюис. — Льюис что-то прорычал в ответ. Я вставил в рот Джойса сигарету, его губы обхватили ее с жадностью диабетика, сосущего сахар. Я зажег сигарету, он с жадностью затянулся, как будто только ощущение жара табачного дыма во рту могло убедить его в том, что он, действительно, курит. Подошел официант, я заказал кофе и коньяк. Льюис нахмурился в адрес официанта и, подмигнув и вытянув губы в сторону Джойса, дал понять, что Джойс выпил уже достаточно того похожего на мочу пойла, немного которого еще оставалось в стоящей перед ним бутылке. Рукопись третьей главы “Возвращения в Эдем” торчала у меня из кармана. Льюис стал ухмыляться так, будто уже знал, о чем это. Ну черт возьми, несмотря на все шероховатости это был настоящий текст; что-то там происходило, Бога ради. “Тарр” Льюиса, вышедший пять лет тому назад, представлял собою нагромождение статуй, которые могли двигаться только при помощи подъемного крана; у Джойса же был нескончаемый поток слов. Я к ним обоим испытывал некоторое презрение.

— Вот вам вымышленная ситуация, — сказал я, — молодой человек и женщина, муж и жена, очень хотят ребенка, но никак не могут его произвести. Кто из них бесплоден: он или она? Он, для кого плодовитость есть аспект мужественности, не хочет, чтобы кто-либо из них подвергался медицинскому обследованию. Лучше избегать истины и упрекать жену в бесплодии. Она настроена более реалистично и решает забеременеть от незнакомого мужчины в темном углу во время вечеринки, нехарактерная для нее испорченность, вызванная любовью к мужу. Рождается ребенок. Муж не осмеливается узнать правду. Продолжите сюжет с этого места.

— Очень пикантно, — заметил Льюис. — Вы к нам пришли за помощью в сочинении одной из ваших новелл?

— Ох, ты — перекрашенный сноб, Льюис, — грубо прервал его Джойс. — Как у вас там в ваших краях называется наушник? — спросил он меня.

— Уховертка, — ответил я.

— Уха вертка, — произнес Джойс, вслепую наслаждаясь сигаретой. — Запишите мне это на пачке сигарет. Сначала, значит, ешьте уху, а потом становится вертко. Ох. Я никогда не умел досказывать истории. Вам следует остановиться на том, где вы закончили, Туми. Главное, что ребенок родился.

Несмотря на одержимость словесной эквилибристикой Джойс часто был очень прямолинеен, особенно в денежных делах. Но ум его был создан для писания рассказов. Хуже того, он не любил движения, если можно было его избежать, так что в смысле художественных предпочтений они с Льюисом были гораздо ближе друг к другу, чем оба они готовы были признать. У одного романы походили на натюрморты или скульптуры, у другого — на гигантские богато орнаментированные арии.

— Бесплодие, — трезвым возбужденным голосом сказал он.

Бесплодный баронет в плодовитом сожительстве. Прекрасно. Запомни это, Льюис, так-то дружок.

Он не видел, как сверкнула молния, но через секунду услышал гром.

— О Иисусе, — сказал он, — терпеть этого не могу. Поймайте мне такси, мне нужно домоооой. О Иисус, Мария и Иосиф, — запричитал он, услышав новый раскат грома. Пошел дождь. Я пошел ловить такси. Бедный пугливый Джойс.

— О благословенное святое сердце Иисусово, спаси и сохрани нас.

Я, пожалуй, уговорю Гарри Кросби опубликовать “Возвращение в Эдем”. Он все говорит, что хочет основать журнал “Блэк Сан Пресс”. Бесплодный гром не утихал.

— О Господи, прости нам тяжкие грехи наши.

Дождь превратился в ливень. Нелегко было найти такси.

XXXI

Я зашел в ванную и обнаружил там, разумеется, свою сестру Ортенс, принимавшую ванну. Туалет был совмещенный и мне в тот момент позарез необходим. Она выглядела здоровой и румяной, хотя и несколько утомленной, и пронзила меня гневным взглядом своих ясных карих глаз, схватив полотенце, чтобы прикрыть грудь.

— Это смешно, — заметил я. — Ты ведь моя сестра, если не ошибаюсь.

— Стучаться надо.

— Могла бы и запереть дверь. Во всяком случае, твоя стыдливость выглядит нелепо. D'ailleurs, je veux pisser[267].

— Я уже вылезаю. Вода остыла. Давай, иди.

Ванна была старинная, на львиных лапах. Краны на французский манер были шумные, но при этом слабые. Я посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником, тридцатитрехлетний писатель с такими же как у Ортенс глазами, глазами нашей матери, хотя у меня они более близко поставлены и более внимательны, лоб слегка наморщен от напряжения, вызванного переполненным мочевым пузырем, соломенные волосы напомажены бриолином, гвардейские усы. — Выйди, — сказал я.

— Можно я просто отвернусь?

Я стал шумно мочиться, громко спросив:

— Я желаю знать, что случилось прошлой ночью. И сегодня утром. Я хочу знать, кто подбросил тебя к моему порогу в столь неприличном виде.

— Пожалуйста, побыстрее. Вода совсем холодная.

— Так вылезай, идиотка. Завернись в полотенце. Я не желаю видеть тебя голой. Я не замышляю инцест.

Чуть погодя она сидела с босыми розовыми ногами одетая в мою черную пижаму от Шарве и пила теплое молоко. Это было в гостиной, на диване семнадцатого века, сделанном в Провансе, garniture en tapisserie au point polychrome de l'epoque[268]. Я сидел напротив нее в вертящемся кресле из того же гарнитура. Квартиру я снял без мебели и сам обставил ее, купив комод на гнутых ножках эпохи Регентства, богато украшенный позолоченной бронзой, северо-итальянский ореховый сервант с резными изображениями ангельских голов и ваз с розами; и другие вещи. Картины современной живописи висели в столовой. Тут, в гостиной висели картины барбизонской школы — Добиньи[269], Тройон[270] и Вейрасса[271], не слишком удачно подходившие к интерьеру, но будут еще и время, и деньги.

— Тебя не волнует, — спросил я, — возможность того, что вспыльчивый Доменико узнает о твоем участии в Бале Четырех Искусств?

— Оставь свой дурацкий педантичный тон. Прибереги его для своих читателей. Он узнает только в том случае, если ты ему скажешь. К тому же, я ничего такого не сделала.

— Сегодня утром ты прибыла сюда голой будучи в таком состоянии, что тебе было все равно, видел ли тебя кто-нибудь голой или нет. Это делает твою нынешнюю стыдливость ханжеской.

— Я была пьяная. С кем угодно может случиться. Я была трезвой, когда проснулась, а потом они стали мешать “кровь висельника”. И я снова опьянела. А оба Кросби запричитали: о, какая милая девочка, откуда ты взялась; то есть, они не помнили. Никто меня там не знал. Потом я сказала, что мне нужно такси, они спросили — куда? я им сказала — сюда. Туми, сказали они, Туми, да, что-то знакомое, а-а, ну да, это который педераст и поставщик блевотины для продавщиц.

— Ты сама это выдумала.

— О нет. Это я очень хорошо помню. А чего я не помню, того и не было, вот что я тебе скажу. Так что, молчи об этом, а завтра я пойду к Доменико готовить ему angelotti или capelli d'angeli или как они там называются. Никогда не думала, черт возьми, что на свете так много разных сортов макарон.

— Не люблю, когда ты чертыхаешься, Ортенс. И бесполезно говорить, что раз не помнишь, значит ничего не было. А вдруг ты убила кого-нибудь в беспамятстве, этот кто-нибудь ведь все равно будет мертв.

В дверь позвонили. — О Господи, Доменико, — встрепенулась она.

— Еще только одиннадцать, — заметил я, — он еще играет. И если ты ничего такого не делала и никто ничего не помнит, что ж ты так волнуешься, глупое дитя? Я знаю, кто это, — сказал я и пошел открывать. Это был Карло в сопровождении отца О'Шонесси и отца Леклерка, двух странствующих профессоров из Като, один из них читал законы морали, другой — таинства или что-то в этом роде. Они пришли играть в бридж.

— Супружеская ссора, — кивнул Карло и с ирландским акцентом, передразнивая О'Шонесси добавил, — и как смеешь ты смущать исподним святых служителей Церкви?

— Неплохо, — заметил О'Шонесси, невысокого роста сухопарый рыжий человечек родом из графства Атлон более похожий на хозяина паба, чем на пастыря душ. Он, Карло и Леклерк приходили ко мне каждую неделю в последние три месяца. Я их ни разу не приглашал. Карло однажды вечером привел их, не будучи приглашен сам, налил всем виски, затем достал из кармана плаща две нераспечатанные колоды карт. Он всегда чувствовал себя хозяином и времени, и места. Отец Леклерк, родом с юга, любил джин с небольшой примесью церковного вина, которое О'Шонесси называл “альт” (от слова алтарь), и бутылку этого вина похожего на сладкий британский порт с распятым Христом на этикетке он мне подарил, джин же полагалось доставить мне самому.

Леклерк был слишком хорош собою, чтобы быть французским священником; от его внешности веяло божественным золотым сиянием (откуда такое на юге Франции? от вестготов, от крестоносцев?), такое было бы к лицу главному капеллану британской армии. Будь он другого вероисповедания, хороший бы из него получился епископ Гибралтара. В молодости он увлекался спортом: теннисом, регби, боксом. Он до сих пор был в хорошей форме несмотря на джин с альтом. Все трое были хорошими игроками в бридж.

— Уж я его выучу хорошему английскому, дай Бог времени, — лукаво подмигнул мне О'Шонесси. — Ну что ж, начнем, пожалуй? — сказал он, вытаскивая из-за комода складной ломберный столик. Леклерк принес стулья.

— Слишком часто вы ссоритесь, Ортенсия — сказал Карло, шутливо погрозив ей пальцем, — пора вам детишками обзаводиться.

В его устах это звучало забавно и неприлично.

Ортенс такого спустить ему не могла.

— Вы сейчас говорите в качестве его брата или, черт возьми, служителя Церкви?

Леклерк, который почти не понимал английского, был удивлен ее резким тоном, затем без спросу достал из ящика сигару “Монте-Кристо” и стал ее мусолить. О'Шонесси, наоборот, пришел в восторг.

— Так его, девочка, пусть знает наших. Черт, черт, черт.

Он был неплохим психологом: она покраснела. Карло ничуть не обиделся.

Он был, действительно, безобразен, еще толще, чем тогда, когда я видел его в последний раз, а его причудливой формы нос походил на рог изобилия полный волос. Волосы на его голове, однако, заметно редели. Наверное, очень неприятно получать причастие из таких жирных пальцев. Его священническое одеяние было мятым и в пятнах. Однако грозен, как всегда грозен.

— Мать передает привет, — сказал он.

— Как там дела? — спросил я. — Как все приняли Муссолини?

— Вот по его адресу, — сказал Карло, обращаясь к Ортенс, — можете чертыхаться сколько угодно. Ибо он есть чертов безбожник, мошенник со своими черными рубашками, на которых не видна грязь. Одержим бесами, сам бес, наверное. И ничего в его душе нет, чтобы с ними бороться. Дьявол теперь хозяин чертовой Италии.

— Зато теперь, — возразил я, — вам нечего бояться чертовых безбожников коммунистов.

— Нельзя Вельзевулом, — воскликнул он, — изгонять Вельзевула! Давайте помолимся, я хотел сказать, давайте играть, — сказал он уже спокойнее. — Ортенсия, ты выглядишь очень усталой, дорогая. Твой брат, наверное, таскал тебя на Бал Четырех Искусств.

Это предполагалось быть шуткой, но в моей голове воображение романиста тут же нарисовало образ Карло переодетого саксофонистом одной из двух джаз-банд, который все видел, включая то, как Ортенс отдалась (откуда такие детали?) стройному молодому человеку в костюме Икара с крыльями. Ортенс, ничуть не покраснев, ответила:

— Измучена доктором Бельмонтом. В гинекологическом центре. Очень утомительная процедура.

— А-аааа, — удивился Карло, — так у тебя для нас скоро будут хорошие новости?

Он уже сидел за карточным столом, с треском тасуя колоду. У него имелся большой запас карточных колод, которые ему доставлял по каким-то неясным причинам их фабрикант, фирма “Руаш и сын”. А скорее всего, он просто пришел к ним и сказал: дайте мне их.

— Жизнь не сводится только к этому, — ответила Ортенс. — Женщина — это не машина для производства детей. В жизни есть многое другое. Je vous quitte, messiers[272], — добавила она дерзким тоном. — Можете развлекаться без меня.

И, бросив на ходу, что не забудет помолиться на ночь, потопала своими очаровательными розовыми ножками в гостевую спальню.

— Прекрасная и своенравная девушка, — заметил О'Шонесси, — и, полагаю, Господа помнит. У вас в роду были ирландцы?

Я, ничего не ответив, налил ему ирландского виски. Затем джин с альтом. И два скотча. О'Шонесси поднял свой стакан, шутливо обращаясь к Карло. Они поклонились друг другу. — Ваше здоровье, монсиньоре.

— Монсиньоре? — удивился я.

— Еще нет, еще нет, — пробурчал Карло, сдавая карты.

В далеком будущем 1922 год будет казаться важным в истории литературы, ибо он запомнился выходом в свет “Улисса” и “Бесплодной земли”, хотя и, разумеется, не моих “Обломков бури”. То, что этот год был важным и в политической сфере, многим читателям уже известно. Муссолини маршем вошел в Рим, точнее, маршем вошли его подручные, сам он приехал на центральный вокзал в спальном вагоне. Папа Бенедикт XV[273], великий понтифик-пацифист, которого не слушали ни немцы, ни союзники, в миру Джакомо делла Кьеза, Яков Церкви, юрист и дипломат, не умевший вести счета деньгам, щедро раздававший их нуждающимся и тем самым загнавший Ватикан в долги, умер; его сменил Пий XI[274], в миру Акилле Ратти из Десио подле Милана, ставший за год до этого архиепископом Милана и бывший, как я понял, другом семьи Кампанати.

— Монсиньоре? — спросил я, полагая, что Карло кое-что перепадет при сменившихся обстоятельствах.

— Наблюдение за распространением слова Божия, — провозгласил О'Шонесси так, будто это был титул. — Придание большей эффективности распространению веры. Три бубны. Теперь он, наверное, похудеет.

— Четыре пики, — ответил Карло. — Я всем уже говорил, что война покажется детским воспоминанием о загородной прогулке по сравнению с тем, что последует за нею. И вот оно, дьявольские силы оживились как никогда. А, ладно, давайте играть.

Но мы не доиграли, главным образом из-за того, что я играл как болван.

— Ты все слишком упрощаешь, — ответил я бросая карты. — Весь этот детский лепет о Боге и дьяволе.

— Отлично! — рявкнул Карло, помахивая картами у меня перед носом, будто отгоняя от меня адское пламя. — Возьми хотя бы прошлый 1922 год. Сталин избран генеральным секретарем центрального комитета Коммунистической партии и заявил о том, что с помощью центральной контрольной комиссии готов чистить страну. О чистках говорит. Теперь у вас, — повернулся он к О'Шонесси, — в Дублине взорвали “Четыре суда” и повсюду идет смертоубийство. Турки, — повернулся он к Леклерку, чтобы соблюсти симметрию, — режут греков.

Разговор велся по-французски, за исключением некоторых имен собственных.

— 1923 наступил, и злодеи торжествуют, скалятся от радости, — продолжал он.

Злодейство очень примитивно, дорогой Кеннет. И орудия борьбы с ним тоже очень просты. Прежде всего, необходимо не дать пламени распространиться. — Он снова помахал картами перед моим носом. — В этом и состоит моя задача.

— Акт Вольстеда[275], — заметил Леклерк, — тоже зло.

— Зло порождает еще большее зло, — согласился Карло. Затем он обратился ко мне:

— У меня есть кое-что для тебя. От Раффаэле. — Он вытащил кожаный бумажник, настолько засаленный, будто об него вытирали сальные пальцы кочевники-татары. Он стал рыться в нем, бурча что-то себе под нос. О'Шонесси сильно покраснел и грозил обкуренным пальцем Леклерку. Его французский вдруг прибрел резкий ирландский акцент:

— Не смейте называть злом то, что может привести к уменьшению того безобразия, какое случилось с моей сестрой Айлин в Балтиморе. Черные мужчины, опьяневшие от дешевого джина, приставали к белым женщинам.

— Они все равно раздобудут дешевый джин, — возразил Леклерк. — Джин или виски, или коньяк, от которого ослепнут, станут паралитиками или даже умрут.

— Акт Вольстеда был правильным, он был необходим.

— Раффаэле пишет мне? Очередной упрек за писание грязных романов?

— Он прочел твой новый роман. Сказал, что он вполне нравственный и совсем не грязный. Он говорит о том, что переменил свое мнение о тебе. Вот. — Он протянул мне сложенную газетную вырезку.

— Ну так введите его у себя в Ирландии, — сказал Леклерк. — Давайте введем его прямо здесь и сейчас и выльем содержимое этих бутылок в сортир.

— Мы — другое дело. Мы — люди цивилизованные. Можем себя держать в руках. То, что случилось с моей бедной сестрой Айлин, никогда бы не могло случиться в Уэстмите.

— Все люди одинаковы. У всех людей равные права. Включая право напиваться допьяна. И приставать к женщинам. И каяться.

— Вино! — возопил Карло. — Вы ничего не понимаете. Это же фальсификация доктрины. Они теперь говорят, что Христос превратил свою драгоценную кровь в неперебродивший фруктовый сок…

Я взялся читать. Это была короткая заметка написанная Раффаэле и опубликованная в какой-то газете. Целью ее было смирить мою гордыню профессионального писателя напоминанием о том, что писать может всякий, если ему есть о чем писать:

“Закон плох и не может соблюдаться в крупных населенных пунктах. Шотланский виски экспортируется на британские острова Вест-Индии и на французские острова Сент-Пьер и Микелон у канадского побережья, а затем на быстроходных моторных лодках контрабандно ввозится в Соединенные Штаты. Невозможно установить полицейские кордоны вдоль всего восточного побережья Соединенных Штатов. Ожидаемое противоборство различных банд бутлегеров, стремящихся взять под свой контроль территории городов, уже выразилось в убийствах, которые коррумпированная полиция даже не желает расследовать. Я осуждаю анархию и беззаконие, но в первую очередь я осуждаю правительство Соединенных Штатов и всех слепых фанатиков “сухого закона”, таких как конгрессмен Вольстед…”

— Да, — сказал я, — он прав, но это его до добра не доведет. А почему вы дали мне это прочесть?

— Хорошо ведь пишет, правда?

— Довольно хорошо. Грамотно, ясно. И что?

— Он хочет, чтобы ты об этом написал. У тебя есть имя, говорит он, в Соединенных Штатах тебя знают. Статьи. Ты прав, говоря, что до добра это его не доведет. У него есть и имена, и факты. Он имел контакт с Федеральным Бюро расследования, но они сделали немного. Необходимо, чтобы об этом говорили как можно больше. Необходимо стыдить Конгресс, президента и народ. Статьи, возможно, даже рассказы. Тебе ничего не грозит. А он в опасности. Он постеснялся написать непосредственно тебе. Он просил меня передать тебе.

— Карло, — ответил я, — это не мое ремесло. Я занимаюсь искусством, как оно есть. Я не имею навыка заниматься пропагандой. Кроме того, похоже Америка многого боится. Страна свободы слова, но, как я слышал, последствия этой свободы бывают смертельны. Поджоги редакций. Редакторы, найденные с мясницкими топорами в животах. Я могу писать, но нет никакой гарантии, что меня опубликуют.

— Пропаганда, — на секунду задумался Карло, выпятив ярко-красную нижнюю губу. — А что же я такое слышал, будто ты пропагандируешь ради детей Содома? Доменико говорил, что что-то такое видел у тебя на столе.

— Я ничего подобного не пишу, — слегка покраснев, ответил я. — Я сочиняю небылицы. И Доменико не имеет никакого права…

Когда же это могло случиться? Но публикация начинается с того момента, как вставишь чистый лист в пишущую машинку. Я уже не писал пером, куда более частным инструментом. Доменико зашел ко мне однажды вечером сообщить, что он решил одну из задач Джойса. Джойс говорил мне что-то о словах insect и incest.[276] Страшное слово невозможно произнести даже во сне, отсюда и перенос. Но такое объяснение было слишком поверхностным, капризным, насмешливым. Должно было быть какое-то другое. Может быть, музыкальное, предположил я. Доменико сообщил, что у него оно есть. Героя “Поминок по Финнегану” зовут HCE, что составляет музыкальную тему, Но есть немецкий эквивалент ноты ля. SEC в слове insect опять же по немецкой системе есть ми бемоль мажор, ми-минор, до-минор. Две трехнотные темы составляли совершенную гармонию. А вот CES — нет. (Джойс был в восторге). Я пошел в туалет, а Доменико тем временем прочел часть второй главы.

— Любые слова есть пропаганда, — сказал Карло. — Так пропагандируй хорошее. Содомиты никуда не денутся, они счастливы с добровольно избранными ими бесами. — Святая невинность, как всегда. — Ты можешь выступить и помочь человеку, ставшему твоим братом. Ему приходится бороться с оглядкой. Он говорит, что дальше будет еще хуже.

Я посмотрел на него.

— Что импортирует Раффаэле помимо бакалеи? Кьянти, Стрегу, самбуку, граппу?

— Торговля спиртным ликвидирована. Но не это столь беспокоит его. Так как же, подумаешь над тем, что он говорит?

— Подумать можно, — ответил я, думая о том, что мне за дело до дурацких законов Соединенных Штатов. Полтора столетия назад они выбрали независимость, пускай теперь варятся в калифорнийском виноградном соку. У меня своих дел хватает.

— Давайте, — воскликнул Карло, — сыграем в покер. Не могу я сегодня сосредоточится на бридже. Не могу забыть ту неприятность на турнире в Жюан-ле-Пен, — неожиданно обратился он к О'Шонесси по-английски. Затем он стал быстро объяснять, как северу нужно было играть семь червей, а западу — простые трефы. Но он пронесся и проиграл. Все так. Грозный соперник этот новый монсиньоре.

— Formidable[277], — повторил Леклерк, подразумевая, разумеется, нечто иное и наслаждаясь вкусом “Ромео и Джульетты”. Или чего-то другого. Не могу же я всего упомнить.

XXXII

В первый день весны 1924 года моя сестра Ортенс родила близнецов в родильном доме, принадлежавшем женскому Страстному монастырю. Радость и восхищение. В особенности, по той причине, что, подобно Энн и Уильяму Шекспирам, родились мальчик и девочка. Двух девочек семья Кампанати восприняла бы как нарочитое англосаксонское издевательство. В случае рождения двух мальчиков возникли бы разногласия по поводу старшинства. А мальчик и девочка — это великолепно, оба здоровенькие, мать тоже в порядке, прямо генетический шедевр подобный пасхальному подарку из двух бутылок вина: красного и белого одного урожая. Близнецы показались мне, когда я их впервые увидел, вполне англо-франко-итальянскими. Слава Богу, никаких признаков африканской или азиатской наследственности. Ортенс, одетая в лазурный пеньюар, посмотрела мне в глаза, а я — в ее.

— Больше не буду, — сказала она.

— Ты же собиралась восстанавливать популяцию.

— Этого достаточно.

— Назови их Хэмнет и Джудит, Нет, лучше Гарри и Каресс.

— Ах ты, мерзкая грязная бесплодная свинья.

— Моя плодовитость никогда не подвергалась и не подвергнется испытанию. Меня это не волнует. Я — не Доменико.

— Убирайся вон.

— Я ведь тебе когда-то нравился, Ортенс. Ты мною восхищалась. Было время, когда я мог уверенно сказать, что ты меня обожаешь.

— Не смеши меня, — оскалилась она. — Убирайся, иначе я позову монахинь и они тебя выведут.

Я подумал, а не забрать ли мне огромный букет мимозы, который я ей принес и не подарить ли его первой попавшейся бедной старухе на рю де Миним. Но, в конце концов, Ортенс была моей сестрой.

Крестили близнецов у Мадлен, ближайшей церкви, ибо Ортенс с Доменико переселились на рю Тронше. Младенцев нарекли простыми именами Джон и Энн, которые легко переводились на французский и даже итальянский: Джованни скоро превратится в Джанни, что звучит почти как американский Джонни. В самом деле мальчика так и звали Джонни Кампанати, когда их семья переехала в Калифорнию. Бедные дети, один из них пострадает ужасно, другая будет страдать за него; но я не должен опережать события. Я должен, подобно Богу, изображать иллюзию свободы воли, позволяя их будущему в ту весну 1924 года казаться бархатно-чистым, как пустой лист бумаги, который автор очень скоро начнет марать своим пером.

1924 был удачным годом для Доменико. Он оседлал волну, созданную успехом “Рапсодии в стиле блюз” Джорджа Гершвина[278], впервые исполнявшейся в тот год, и получил заказ от пианиста Альбера Пупона, слышавшего его смехотворную фантазию в октябре предыдущего года, на сочинение джазового концерта для фортепиано с саксофоном, трубами и прочим вздором. Эту работу упомянул Владимир Янкелевич[279] в своей биографии Мориса Равеля[280], изданной в 1958 году; в ней он признавал, что она оказала на Равеля некоторое влияние, в результате которого он написал свой собственный джазовый концерт семь лет спустя. В тот год состоялась премьера оперы Равеля “Дитя и волшебство” (либретто Колетт Вилли[281], очень коварной и чувственной женщины), и поговаривали даже о том, чтобы ей предшествовала наша с Доменико опера “Бедные богачи”, но вместо этого пошла довольно банальная и ныне забытая вещь друга Равеля Дюкратерона под названием “Скрипка Энгра” (которая была, действительно, о скрипке Энгра, как будто выражение “положить все яйца в одну корзину” означает буквально это). Доменико не роптал, поскольку, как я уже говорил, считал, что он уже далеко ушел от той юношеской чепухи, хотя, как я заметил, использовал одну-две темы оттуда в своем джазовом концерте. Он и Ортенс с близнецами жили теперь в гораздо более просторной квартире, он купил на аукционе старый рояль “Бродвуд”, оставшийся от бедняги Эдуара Эке.

Для меня это тоже был удачный год, хотя и окончился он ужасно (у меня внутри все трепещет при мысли о том, что придется и это описывать). В тот год состоялась Выставка Британской империи в Уэмбли. На ней председательствовал принц Уэльский (чья скульптура из новозеландского сливочного масла была одной из достопримечательностей выставки), а открыл ее его отец в день рождения Шекспира. Там были дворцы Искусств, Промышленности и Техники, последний — размером в шесть Трафальгарских площадей. Там имелись модели угольной шахты, сигаретной фабрики и типографии, были также павильоны, посвященные промышленным достижениям доминионов и колоний. Был там и кукольный домик королевы, с крошечными книжками в библиотеке, с крошечными бюстами заслуженных авторов; моего изображения там не было, не заслужил еще. Выставку приехали посмотреть другие короли и королевы и, кажется, в июне приехал номинальный глава Италии с супругой, так что в Риме его не было, когда там был зверски убит фашистскими бандитами Джакомо Маттеотти[282], великий прогрессист и заклятый враг настоящего нынешнего правителя Италии. Этот тупой и неприкрытый преступный акт мог бы стать концом Муссолини, но Британия наряду с другими державами очень боялась большевизма и проявила по отношению к нему дурацкую сердечность; позже в том же году Остин Чемберлен[283] посетил Вечный Город и восторгался гнусным режимом.

25 мая (в день свержения Георга II[284], короля греков, и провозглашения Греции республикой) в театре принца Уэльского в Лондоне состоялась премьера моей пьесы “Смута и крик”. Это была неискренняя вещица, но Джим Джойс отдал бы свой левый глаз (который, правда, тогда уже был ему ненадобен) за сопоставимый публичный успех. Она соответствовала преобладавшему тогда духу имперского энтузиазма, и многие ее увидели, но вы не найдете ее в трехтомной “Драматургии Туми”. В центре сюжета находился молодой и горячий анархист, единственный сын отставного колониального чиновника, страдавшего москитной лихорадкой; первый акт открывается его воплями осуждения британского имперского угнетения и крикливыми декларациями о необходимости провозглашения Всемирной Человеческой Республики. Его отец, сотрясаемый приступом лихорадки, что было очень удачно изображено на сцене, приказывает ему убираться из его дома в Суисс Коттедж, если он, действительно, так думает. Да-да, я уйду. Он хлопает дверью, дрожащий отец сожалеет о своем гневном порыве. Молодой горячий произносит речь на митинге, в которой громко кричит о свободе человека, после чего его избивают фашисты (их я срисовал с итальянских чернорубашечников, которых видел в европейских иллюстрированных газетах; ребята сэра Освальда Эрнальда Мосли[285] появятся лишь через семь лет). Его избитого, окровавленного и сломленного подбирает добрый доктор-индус, выхаживает его и мягко внушает ему мысли о достоинствах британского империализма, из которого уже нарождается международное содружество, которого он так жаждет. Он также влюбляется в темнокожую красавицу-квартеронку из Тринидада, которую удочерил доктор-индус, и объявляет, что хочет жениться на ней. Она и завершает пьесу речью о том, что время для смешения рас к сожалению еще не пришло несмотря на ее собственное происхождение, но когда-нибудь оно наступит. Когда-нибудь, говорит она, братство всех живущих под британским флагом станет более, чем благочестивым пожеланием (какое ханжество!). А пока приходится мириться с предрассудками непросвещенных и думать о том, какой тяжкий крест глупость и невежество взваливают на тех, кто подобно ей самой имел несчастье родиться от смешанного брака. Перевоспитанный молодой горячий кивает и кивает, слушая ее речь, и становится все более и более похож на своего старого мудрого мучимого москитной лихорадкой отца, он целует мудрую квартеронку в лоб, и тут медленно опускается занавес и начинаются аплодисменты. Сейчас кажется странным, что цветных персонажей играли загримированные белые актеры Фил Кембл (который все еще хотел сыграть Питта) и Розмэри Фэншоу.

Как изменились времена.

На премьере присутствовал Редьярд Киплинг со своей властной женой-американкой.

В конце концов, заглавие пьесы было строчкой из его “Отпустительной молитвы” и он имел право на пару бесплатных билетов и бесплатную выпивку в антракте в кабинете администратора. Жена его зорко следила за тем, сколько виски налил ему администратор Фергюсон. — Побольше вааады, — приказала она. — Нет, Редди, — сказала она, когда Фергюсон предложил повторить.

Неожиданно Киплинг запел арию из “Ациса и Галатеи” Генделя и Гэя “краснее вишни, слаще ягодки”.

— Понятно теперь, почему я беспокоюсь? — сурово произнесла миссис Киплинг, обращаясь к проему стены, находившемуся между мною и ее мужем.

— Вы, молодой человек, никогда не поймете всего этого. Видна неискренность, — сказал Киплинг, обращаясь ко мне. Интонация у него была певучая, явно указывающая на валлийское происхождение; и не смейте думать, что он ее перенял у англоговорящих индийцев. Усы его поседели, но густые брови были еще черны. Он, наверное, загорал в Гастингсе и выглядел смуглее, чем следует англичанину. Он носил очки с невероятно толстыми стеклами, отчего глаза его казались огромными и свирепыми.

— Плохая пьеса, — заявил он, — по крайней мере, первый акт. Но это ведь вас не волнует. Я бы на нее не пошел, если бы мы не были в городе. Эта чертова татуировка! — неожиданно воскликнул он.

— Редди, спокойнее.

— Вас ведь там не было, Туми? — Нет. — Сделали мерзкую пантомиму по моему небольшому стихотворению “Ганга Дин” с раскрашенным жженой пробкой водоносом, отпаивающим раненых под огнем, которого затем убивают радостно вопящие туземцы. Он сперва сложился пополам, изображая умирающего, а затем отдал честь. Под восторженные крики индийцев. О, Боже мой. И музыка. Что это была за музыка, Керри?

— “Нимрод”, — ответил Фергюсон, читавший рецензии. — Элгара[286]. Сэра Эдварда. Из “Энигма вариаций”.

— О да, бедный Элгар.

— Бедный?! — возмутился Киплинг. — Он не заслуживает ни малейшего сочувствия. Он испоганил ваши большие пароходы. — Я не понял, о чем речь, и не скрыл этого.

— “Куда вы плывете, большие суда?” — разъяснила миссис Киплинг. — Музыка, которую он написал к этим словам.

— Мы сидели в королевской ложе, — обратился ко мне Киплинг, — с Джорджем, Мэри и юным Дэвидом, курившим сигарету за сигаретой. В одном углу ложи Элгар, в другом — я с женой, разделенные толпой надменных аристократов.

— Прекрати, Редди.

— И индусы в диадемах. Мы лишь обменивались пристыженными взглядами. Мы оба давно уже переросли этот безвкусный экспансионизм. Элгар и эти проклятые слова. Страна хапуг и шлюх.

— Редди, это не смешно.

— Выпью-ка я еще капельку.

— Звонок уже прозвенел, Редди. Нам пора возвращаться на места.

— А нужно ли? Должны ли мы? Вы хотите этого, Туми? Ну ладно, Элгар, — он неожиданно фыркнул. — Бросил занятия музыкой, сочтя их кривлянием, посвятил себя микроскопии и спорту. А мне что остается?

— Чувство вины, символизм и техника, — ответил я, а может быть, и нет. Ну уж сейчас говорю, во всяком случае.

— Неплохо, — ответил Киплинг. — Где тут туалет? Мочевой пузырь стал ни к черту.

— Проводите мистера Киплинга, — приказала мне миссис Киплинг.

Прозвенел второй звонок.

— Видел другого Туми, — сказал Киплинг, задыхаясь и спеша к своему месту. Мочеиспускание, казалось, изнурило его. — Он вам родственник?

— Мой брат.

Публике еще не приелось шоу “Ограбил всех товарищей”, хотя хаки заменили на гражданскую одежду и во втором акте вся труппа была одета в вечерние платья. Кроме того, в труппе появились настоящие женщины вместо трансвеститов с волосатыми ногами. Название напоминало о большевизме и было заменено в последней редакции на “Приятели, просто приятели”. Однако роль Томми Туми осталась военной. Он играл смешливого младшего офицера, читающего взводу лекции об империи. Иногда он кашлял и говорил “скверно, пора бросать”. Это стало крылатой фразой, которую повторяли вслед за ним миллионы курильщиков, когда в следующем году он стал давать радиоспектакли. Говорят, ее произнес даже принц Уэльский на британской выставке в Буэнос-Айресе, попробовав аргентинских сигарет. Эта крылатая фраза перестала быть смешной, когда всем стало ясно, что кашель Томми не искусственный и не является импровизацией. Чертовски горькая ирония судьбы, как я уже говорил выше. Но тогда, в 1924 году Томми был еще вполне здоров и только восходил к славе. Он был очень забавен в истории о Клайве в Индии и о Калькуттской “черной дыре”[287] (“Нет, Джонс 69-й, я говорю не о сортире второй роты”). Он был слишком хорош для этого шоу.

Мы с ним однажды вечером поужинали у Скотта, лучшего ресторатора Хэймаркета. Он пришел со своей подружкой, девушкой с иссиня черной челкой и густо подведенными глазами по имени Эстелла, подрабатывавшей игрой в эпизодических ролях, натурщицей, всем, что подвернется под руку. Она сразу же сказала, чего она хочет, едва мы сели за столик набитого публикой и прокуренного ресторана: вареных креветок, омара “Морнэ” и графин шабли. В те дни мы все курили всевозможные сигареты: “Голд Флэйк”, “Черный кот”, “Три замка” и прочие. Один Том не курил, только кашлял. Он выбрал жареного окуня, я — кулебяку с семгой. Эстелла была читающей девушкой. Она даже прочла одну или две из моих книг. Она была о них не слишком высокого мнения. Сентиментально, сказала она. Замысловато. Старомодно.

— Ладно, Стелл, хватит, — улыбнулся Том. — Не стоит кусать кормящую руку.

— Ах, это он угощает? Ну, я имела в виду по сравнению с Хаксли. “Шутовской хоровод” — это ведь замечательно, правда ведь, Томми, замечательно?

— Я только газеты читаю. Колонку юмора, знаешь ли, — извиняющимся тоном сказал мне он. — И еще местные происшествия. Стараюсь делать свое шоу по горячим следам. Знаешь, ведь Клайва изваяли в индийском топленом масле, но недолго прожила эта статуя.

— “Молодой человек из Ист-Англии имел в чреслах ужасные ганглии”. Это из “Шутовского хоровода”. Замечательно.

— А что такое ганглии? — спросил Том.

— Это никуда не годится, — ответил я. — Другой рифмы нет. Всякий может начать лимерик…

— Вы ревнуете к его славе. — Она выпила шабли, оставив на краю бокала белый отпечаток недожеваной пищи. — Олдос великолепен.

— Вы с ним знакомы?

— Его всякий знает. Он — наш голос. Разочарование послевоенного поколения, знаете ли, замечательно.

— Длинный недотепа со стеклянными глазами, волочащийся за Нэнси Кунард. Великолепен, да уж.

— Господи, — не слушая, выпалила она, — вот так встреча.

Молодой человек с очень горделивой осанкой и подстриженной золотистой бородкой, а за ним девушка, более вульгарная копия Эстеллы, нарумяненная, неуверенно шатавшаяся на длинных как ходули каблуках, громко смеясь, вошли в ресторан.

— Это Хэзлтайн, — сказала Эстелла, — или его альтер эго Питер Уорлок. Он фигурирует в двух книгах: во “Влюбленных женщинах” и в в этой книжке Олдоса…

Похоже, Хэзлтайн пришел с большой компанией. Он стал хлопать в ладоши, требуя столика. Ресторан, как я уже говорил, был полон. Он шутливо напел финал первой симфонии Брамса. Ее давали на концерте Генри Вуда в Куинс-Холл. Глаза всех были устремлены на него, он сиял. В его компании находился, кажется, и Вэл Ригли, мой бывший любовник. Увидев его, я чуть не подавился рыбной косточкой. Что значит семь лет прошло. Он превратился в типичного женоподобного педика с выкрашенными хной волосами и изысканно капризными жестами. К моему ужасу Эстелла стала ему оживленно махать, треща черепаховыми браслетами. — Вэл, Вэл, Вэл, у нас есть место!

— О нет, только не это, — пробормотали мы с Томом в один голос, а она принялась с горячностью объяснять мне:

— Совершенно великолепный поэт. Если вы его не знаете, вам следует его прочесть. Сегодня давали его новую вещь. Пожалуйста, поздравьте его.

— Какую вещь? — нахмурился я. И тут подвалил Вэл, уже слегка пьяный, с блуждающими глазами, но узнал меня сразу и насмешливо поклонился дорогому мэтру.

Она на одном дыхании выпалила:

— Не смогла прийти Вэл как прошло уверенна что прекрасно.

— Слов не было слышно, — ответил Вэл. — Они были лишь инструментом для шумовых эффектов. Ну, старик, — обратился он ко мне, — сожалею, что не могу присоединиться к вам. А ты выглядишь прекрасно, цветешь как розан.

Он ужасно шепелявил и брызгал слюной. — Мое место рядом с Бернардом, — произнес он так, что имя прозвучало смешно.

— Что это, что все это означает?

— Бернард ван Дирен, вон там, видишь? Ну тот невзрачный субъект с серым лицом в потертом бархате. “Аморетто два”, так это называется. Слова мои, а скрежет, гудение и грохот утюгов и крышек от мусорных ящиков, это все его, дорогой мой. Час его триумфа, только полюбуйся на эту великолепную деланную скромность. Заходи, поболтаем, старик.

— Куда?

Эстелла нахмурилась, поняв, что мы с Вэлом знакомы, и, подняв палец, подозвала древнего официанта, развозившего на тележке десерты. Пальцем же она указала на желаемый ею десерт, а пальцем другой руки стала завивать черный локон. Официант пробормотал что-то нелестное по поводу разноцветных десертов на тележке и подал ей тарелку с карамельным кремом, бисквитом со взбитыми сливками и шоколадным муссом с шантильи, нагроможденным поверх сахарных ягодиц меренги.

— О я буду у “Нептуна” завтра вечером. На самом деле, почти каждый вечер. Это своего рода клуб. На Дин-стрит. Допоздна.

Своего рода клуб. Воображаю, какого рода.

— Хорошо, что допоздна. Завтра вечером я должен получить гонорар. У Кларенса, знаешь ли. — Вэл вгонял меня в краску. Я говорил, подчеркнуто артикулируя, что выглядело смешно.

— Преуспеваем, верно? А помнишь Бэронз Корт и рагу из тушенки? Такой же серой, как дорогой Бернард, что зовет меня, и такой же как он несъедобной. А, вижу, они, наконец, нашли мне место. Придется идти и слушать упреки.

Хэзлтайн, или Уорлок выкрикивал что-то непристойное о приставании.

Вэл жеманной походкой пошел в его сторону, жестами изображая сожаление, гримасничая. Потом оглянулся, посмотрел на Эстеллу и сморщил нос.

— Я ведь с вами незнаком, не так ли? Нет, незнаком. — И пошел прочь, жеманно виляя бедрами. Бедная глупая девушка густо покраснела над своим десертом.

— Прекрасный поэт, а? — жестко спросил я. — Я его сам и открыл. Какая-то чушь про дрозда в Илинге.

Не пойду я. Хотя нет, схожу. Любопытно. Хотелось мне посмотреть на тот мир, в котором я оказался бы, если б не выбрал изгнание. Хотелось мне и подразнить Вэла, из-за измены которого я когда-то плакал.

— Ты все еще пишешь ему, я имею в виду, отцу? Я давно уже не пишу, да и Ортенс тоже. Ну, правда, я сообщил ему, что он теперь дважды дедушка, но Ортенс даже этого не сделала. Ответа не было.

— Ну, вообще-то, я ей пишу. Дорис, нашей мачехе. Я ведь знал ее, понимаешь ли. Кто бы мог подумать? По крайней мере, я не мог, но, наверное, потому, что я чересчур невинен.

Что-то было в последнем слове от интонации Вэла, хотя Том теперь и сам профессиональный актер.

— Она мне ответила, что отцу не особенно нравится быть дедушкой, как будто Ортенс сделала это ему назло. Она пишет, что он в порядке, только устал, ну мы-то понимаем, от чего ему было устать, верно? Она пишет, что зубоврачебное дело в Америке ушло далеко вперед, ему пришлось догонять коллег, и это его утомило. Американский стиль. Они там себя именуют стоматологами или чем-то таким. Не понимаю почему.

— Стоматологами, да. Стома. Рот, значит. Разве ты забыл отца Дуайера? “Слишком много стомулии, ребята.”

— Он ушел сразу вслед за тобой. И с тех пор уроков греческого не было.

— Хочу кофе, — резко заявила Эстелла, — с мятным ликером.

Слышно было, как Уорлок или Хэзлтайн высоким голосом проповедника читает вслух стихи Лоуренса.

— Вы, конечно оба — католики? — спросила она.

— Джон Мильтон, — ответил я ей, — написал что-то о том, что католицизм есть одна из папских булл. Особливо вселенских. Понятно? Возможно, вы хотите кофе? с ликером? наверное, с мятным?

— Я уже сказала, что хочу именно этого. Никто больше не читает Мильтона. Он — vieux jeu.[288]

— Какое у вас ужасное французское произношение, — улыбнулся я. — И к тому же, ужасные манеры. И то, и другое, исправимо, знаете ли.

— Ладно, Кен, — сказал Том. — Оставь это. Не будем портить вечер.

— Это попы виноваты, правда? — сказала Эстелла, — они вас запугали до смерти, что с девочками иметь отношения есть грех и разврат, вот вы и выбрали другое.

— Что другое? — спросил я, все еще улыбаясь.

— Пожалуйста, Кен, — попросил Том. — Будет, Стелл, довольно.

— Или ничего, или другое. Томми самому следовало пойти в попы. И мы прекрасно видим, кто вы.

Я поглядел на Тома, который страшно покраснел. Мне подумалось, что вся наша семья есть сплошная сексуальная неразбериха.

— Доктор Фрейд, — ответил я Эстелле, — наверняка бы заинтересовался. И ваш дорогой волокита с ганглиями Олдос. Вам следует написать статью об этом. Новая теория гомосексуальности.

— Прошу тебя, Кен, — взмолился Том и начал кашлять. Он кашлял мучительно долго. — Чертов дым, — сказал он, задыхаясь, и выпил воды. — Давай попросим счет и уйдем.

— Я хочу кофе, — произнесла Эстелла тоном гувернантки, — и мятного ликера, — добавила она, подчеркнуто тщательно выговаривая его название по-французски.

— В другом месте, — ответил Том, все еще задыхаясь. — В кафе “Рояль”.

Я положил на стол пару фунтовых бумажек.

— Мне необходимо вернуться в гостиницу. Нужно кое-что дописать. Редьярд Киплинг заметил мне, что я допустил ошибку в некоторых индийских деталях.

Это была неправда.

— Киплинг? — удивилась Эстелла и высунула белый язык так, будто ее тошнит.

О боже мой. — Она передразнила на чистом кокни строчку из Киплинга, затем откинулась на спинку стула, помахивая вымазанной кремом ложкой как маятником. — Цветочки вместо мыслей.

— Что вы имеете в виду?

— Бога ради, Кен, иди, — Том, все еще бледный после приступа кашля помахал официанту вдали моими двумя фунтовыми бумажками.

— Ухожу, — ответил я и ушел. Мне пришлось пройти мимо стола компании Уорлока-Хэзлтайна. Он с картофельным пюре в бороде громко высмеивал начало “Радуги”:

— Небеса и земля сгрудились вокруг них, и как же это должно окончится? Обратите внимание на грамматику ноттингемширского шахтера, друзья мои.

Вэл помахал мне пальцами и беззвучно, одними губами произнес “завтра”. Меня вдруг осенило, что у меня нет друзей.

На следующий день я пошел к своему литературному агенту Джеку Беркбеку, чей оффис находился на Мэддокс-стрит. Погода испортилась, похолодало, и в оффисе у него горел газовый камин.

— Завидую вам, — сказал он, — уехали от этой погоды. Ни одного нормального лета с тех пор, как кончилась война.

Я уже знал его манеру начинать издалека и понимал, что он имеет в виду нечто иное, чем мое возвращение в столь же холодный июньский Париж. Ему было около тридцати и он был совершенно, можно сказать, до неприличия лыс; я понял, что облысел он будучи всего двадцати лет от роду, когда еще учился в Кембридже и мечтал о том, что станет великим романистом. У него были толстые губы в волдырях и очень заметная диастема: верхние резцы торчали в разные стороны, последствие сосания пальца в детстве. В промежуток между зубами как в мундштук влезала сигарета; он иногда об этом забывал, обжигал себе губы и начинал чертыхаться. На нем был коричневый костюм в синюю крапинку вполне деревенского вида. Я ждал. Он бросил на стол бумаги.

— Знаменитый Ласки, — сказал он. — “Парамаунт пикчерз” хочет купить “Раненых”.

— А-а. Сколько?

— О, порядка тысячи, фунтов, разумеется. Для Гибсона Гоулэнда. Вам он знаком? Он находится на Лейчестер-Сквер, в одном из этих мест. Далее, книга очерков путешественника. Становится все популярнее по мере того, как мир снова открывается. Джеффрис из “Скрибнера” был у меня, мы пообедали, платил, конечно, он, как всегда. “О-о, я полагаю, все будет в порядке”. Настоял на том, чтобы мы пошли к “Лукуллу” в Уэмбли. Британская империя, он помешан на Британской империи. Индия, Цейлон, Федерация государств Малайи. И у меня родилась идея. Вы поедете туда и напишете своего рода рассказы о путешествии. Про распутных жен сахибов, плантаторш, убивающих своих любовников-китайцев, участковых полицейских, сраженных белой горячкой.

— Довольно искаженный образ Британской империи.

— Ну, словом, на восток. “Там, к востоку от Суэца, злу с добром — цена одна”. Вам известен “Колльерз”? Я имею в виду не скверного поэта персонажа Д. Г. Лоуренса, а журнал. Так и думал, что знаете. Тысяча долларов за рассказ. Они составят контракт на двадцать рассказов, пятьдесят процентов гонорара за заграничные издания, потом, возможно, еще на двадцать, если хорошо пойдут. Совсем коротенькие рассказы, на две с половиной журнальные страницы с большими иллюстрациями — ну сами знаете, жена сахиба в лифчике грозит разбитой бутылкой из-под джина похотливому мускулистому кули. Сразу убьете двух зайцев. Получится две книжки, одна будет своего рода иллюстрацией к другой. Восток Туми. Черт побери, — он снова обжег губы сигаретой.

— Полторы тысячи долларов, — ответил я. — Писание рассказов — трудное дело.

— Ну, у вас ведь еще будет книга очерков. Сорок рассказов, порядка девяноста тысяч слов, вполне приличный размер. Как бы то ни было, постараюсь сделать все, что смогу. Так что, обзаводитесь тропической экипировкой, обязательно возьмите с собой два белых пиджака американского фасона и не берите с собой колониального шлема, они теперь не в моде. Расходы на экипировку возьмем со “Скрибнера”. Возможно, они захотят поделить их с Секером. А теперь отведите меня куда-нибудь пообедать, мне кажется, я заслужил.

Я повел его в “Клэридж”, где я остановился, там подавали стейк и пудинг из почек, вполне подходящая еда в прохладный июньский день, погода не для салата. Бутылка красного “Поммара”. Клубничный пирог с девонширскими сливками. Бренди, кофе и тарелка сластей, которые Джек Беркбек съел все до одной. У него как и y большинства литературных агентов аппетит был хороший.

— До пяти я свободен, — сказал он. — Нам следует посмотреть эту новую картину с Гибсоном Гоулендом[289]. И с Сейзу Питтс[290]. Режиссер Штрогейм, австриец. Называется “Жадность”, — добавил он, поедая последние две сладости.

— Мне еще нужно нанести визит к Кларенсам. Следовательно, нужно поспать, принять ванну и тщательно и медленно одеться, потягивая коктейль.

— Да, вздремнуть не мешало бы. Пудинг был несколько тяжеловат, не находите? Да и пора вам приучаться к тропической сиесте. Ладно, кино отменяется. Тогда, возможно, “Корона”, еще немного кофе и еще капельку “Реми Мартена”.

Он попытался вставить кончик сигары между передними зубами, но не смог.

— Почему Париж? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— Вы — писатель, которому следовало бы быть тут. Париж — место для международной банды, смеющейся над запятыми и отточиями вместо неприличных слов. Но не для вас.

— Такое ощущение, будто вы кого-то цитируете.

— Вы ведь не читаете литературные обзоры? И правильно делаете. Это не было прямой цитатой. Была тут длинная статья в литературном приложении к “Таймс”. Можно сказать, это был вольный пересказ.

— Обо мне?

— Неееет, не о вас. Вы не тот тип. О том, что автор назвал парижской школой изгнанников. Автор, разумеется, аноним, но всем известно, что это был Роберт Линд, литературный редактор “Хроники новостей”, или какое-то еще отечественное дерьмо. Было там что-то про жалкие попытки Туми подражать парижской моде в изображении потока сознания и целый абзац заглавными буквами без знаков препинания.

— Ну, он хотя бы прочел “Обломки”, уже кое-что. Это предполагалось быть пародией, и не так уж там много этого. Широкая неэрудированная публика не жаловалась.

— Вам необходимо совершить это путешествие. Вам нужен сильный попутный ветер. Вы были на похоронах Пруста?

— Я не был туда приглашен.

— Запутанная чепуха, с оттенком инцеста. Вот и все его наследие.

— Ганглий? — Странное слово, означающее либо нервный узел, либо опухоль похожую на кисту. В любом случае, что-то болезненное. Англия или ганглия — выбирайте сами, вы это имеете в виду? Помните о британском наследии и не суйтесь во всю это международную кашу. Объездите империю, возвращайтесь в Лондон и пообедайте в клубе в обществе Арнольда Беннетта.

— Я сам не знаю, чего хочу, Джек.

— Вы хотите сесть на пароход в Саутгемптоне. Я сам позвоню на Кокспер-стрит от вашего имени, если угодно. Чем скорее, тем лучше.

— Дайте мне день или два на размышление.

Я спал крепче, чем полагалось во время сиесты. Мне снилось, что я сочиняю новую пьесу под названием “Острый запах чеснока” или что-то в этом роде. На сцене была настоящая тропическая растительность и я там совершенно обнаженный занимался любовью с голым негром на жаре и посреди потопа. Публика свистела и мне показалось, что в зале присутствует подружка моего брата Тома Эстелла, которая свищет громче всех. Сидящее в королевской ложе августейшее семейство в негодовании встало и вышло. Оркестр в яме заиграл национальный гимн. Я проснулся весь в поту и тут же позвонил, чтобы принесли чаю.

“Смута и крик” прошла удачно в тот вечер, герцог и герцогиня Кларенс милостиво поздравили всех нас, хотя герцог, кажется, принял меня за Джерри Комри, игравшего отца, страдавшего москитной лихорадкой.

— Продолжайте в том же духе, — сказал он, обращаясь к Комри, — очень сильная вещь, особенно, некоторые строчки чертовски хороши.

Я шел по Шефтсбери-авеню во фраке и легком пальто, затем свернул на Дин-стрит и стал разыскивать среди грязных притонов клуб “Нептун”. Он находился между континентальным агентством новостей и лавкой, где продавали презервативы, но в витрине были выставлены труды Аристотеля (Стагирит-акушер). Клуб имел обычную магазинную витрину забранную матовым розовым стеклом. Когда я открыл дверь, прозвонил колокольчик, как в лавке.

— Да, милый? — отозвалось существо, бывшее привратником.

— Я — гость мистера Ригли.

— Кого, милый? Ах, его. О да, любите червячка, уж нам известно, не так ли?

Внутри было вполне отвратно. Синие стены были украшены изображениями сетей и канатов, вырезанных из бумаги. Бар, за стойкой которого председательствовал очень мускулистый загримированный трупом суровый хозяин клуба по имени Пол или Поли, имел форму четырехвесельной шлюпки, выкрашенной в мертвенно-белый цвет. Юноша с прямыми черными волосами безостановочно играл на пианино в то время как другой скармливал ему сигареты. Играл он “Будьте умницей, леди”, “Феликс, не останавливайся”, “Звездную пыль”. Нет, “Звездной пыли” в тот год еще не было. И Вэл там сидел, смотрел и танцевал. Вчерашний кашель Тома напомнил мне, что Вэл страдал чахоткой. Но сейчас он не выглядел больным.

— Ну как, — спросил я, — твоя грудь? — Нам подали светлый эль.

— Ты имеешь в виду деньги? Странный способ выражаться. Ах, ты о другом. О груди.

Он сжал грудь растопыренными пальцами в попытке вызвать кашель, но не смог.

— Ну да, я ведь был раньше похож на Китса, меня это даже иногда пугало, а потом меня отправили в это место в Швейцарии, Ааргау, Аргови, слышал, наверное? Очень дорогое, полное свежего холодного воздуха, пейте его, это полезно.

— И кто же заплатил за это?

— Ну, известное дело, не ты, старик. Разумеется, твоей вины тут нет. Как же мы оба с тех пор изменились.

— Никогда не думал, что поэзией можно зарабатывать деньги.

— Разумеется, нельзя. Но есть и другие способы. Критика, например. Некоторое время я работал у Нэнси Кунард редактором в ее журнале “Слоновая кость и черное дерево”, потом она меня выгнала и наняла на мое место черномазого. К тому времени, как журнал закрылся, слоновой кости в нем почти не осталось. Еще я написал пару книжек для детей, знаешь, наверное.

— Нет, не знал. Значит, ты в порядке, независим и все такое?

— Да, — прошепелявил он и посмотрел на меня не слишком дружелюбно.

Никому не принадлежу, ты ведь это имел в виду. Стихи мои признаны очень авторитетными и мужественными. Милый Джек Скуайр, глупый старый пердун. Вот, полюбуйся и восхитись.

На нем было что-то вроде охотничьей куртки, надетой поверх кремовой шелковой рубашки с красиво повязанным красным шейным платком, и зеленые фланелевые брюки. Он вынул тоненькую книжку из большого бокового кармана. Валентин Ригли. Издательство Фабер и Ко., солидно. Заглавие: “Пир на золе”.

— Это ведь не для…

— Нет, не для. Ничего общего с “Золушкой”. Читай, восхищайся, вникай.

Сознание, завидев с высоты
подобно хищной птице, мысль живую,
стремится вниз с небесной чистоты
за нею вслед, в пучину роковую.
Схватив, глотает с жадностью ее
и тут же вновь впадает в забытье.

— Да, далеко ты ушел от дрозда в сердце Илинга.

— Ах, это.

Юноша стал петь “Если б я была единственною в мире”, двое других юношей стали шуметь, мешая ему.

— А что она делает?

— Она… так, болтается.

— Ты надолго в Лондоне, — спросил Вэл. — Ты, вообще, собираешься вернуться домой?

— Ну, — ответил я, — должен признаться, я и сам удивляюсь, почему я в Париже. Но если бы я жил в Лондоне, я тоже удивлялся бы, почему я здесь.

— Тут говорят на твоем родном языке, милый, на языке твоей матери.

Язык матери. В устах Вэла эти слова приобретали забавный и сугубо физический смысл. Мать, непристойно высовывающая язык.

— Язык моего отца, — поправил я. — Моя мать была француженкой.

Упоминание матери напомнило мне, как я плакал из-за измены Вэла, а потом поехал вечерним поездом в Баттл.

— Я полагаю, ты не намекаешь на…

— Я ни на что не намекаю. Я уж точно не имею в виду сожительство, если ты это хотел сказать. Я стал своего рода дон-жуаном, знаешь ли, живу, с кем захочу, как говаривал милый ужасный старик Рэдди Киплинг. О-о, погляди-ка, он все-таки отважился на это. Никогда бы не подумал.

Я сперва не поверил своим глазам. В клуб вкатился до смешного юный архиепископ в полном облачении, с рукой в кольцах насмешливо выставленной для лобзания, с настоящим епископским посохом. Пианист заиграл “Белее белых стен”. Члены клуба восхищались, отпускали скабрезности по его адресу, но ничуть не были удивлены. Они дружно преклоняли колена и лобызали руку. Дивная материя. Наверное, стоит безумных денег. О-о, выслушай мою исповедь. Как нам обращаться к вам?

— Автоцефальный, — объяснил Вэл. — Нет, цефальный, а не сифилисный. Ты же слышал про автокефальные церкви, наверняка слышал. Всякий может создать свою собственную, понятное дело. Вследствие нашего разрыва с Римом или чего-то такого.

Он произнес “Рим” грассируя и в нос. Глядя на этого юного шутовского прелата с посохом в одной руке и бутылкой пива в другой, я сказал, что никогда не предполагал, что мир столь полон неожиданностями.

— О, это так, милый. И не думай, что он безбожник, нет, он верующий. Беда в том, что всякий верующий жаждет этого убранства, не шутовского, о нет, настоящего, мечтает создать свою собственную церковь и быть ее главой и хвостом, и чтоб никого посредине. Говорят, что в Уитби собирается конференция автокефальных церквей.

— Мне нужно кое-что послать тебе, — угрюмо произнес я. — Переписанную заново часть книги Бытия моего авторства. Его светлости должно понравиться.

— Если это насмешка, — строго заметил Вэл, — ему не понравится. Он весьма благочестив. Он мечтает о том, чтобы обратить всех присутствующих тут негодных мальчишек в то, что он называет истинной верой, и наставить их на путь истинный. Смеяться над Богом нельзя. Как человек вознесся, так он и падет.

Архиепископ поднял бутылку пива, словно трубу, и стал пить прямо из горлышка; стакан был бы неуместен, как чисто светский атрибут.

Пианист, закурив очередную сигарету, заиграл “Слушайте меня”. Мы не можем танцевать под э