Оазис (fb2)

- Оазис (пер. С. Горячева) (и.с. Обольщение) 1.16 Мб, 353с. (скачать fb2) - Патриция Мэтьюз

Настройки текста:



Патриция Мэтьюз Оазис

Глава 1

Белый «роллс-ройс» плавно затормозил перед спрятанным от посторонних глаз входом в двухэтажное, песочного цвета здание, словно сросшееся с ландшафтом, стойко сопротивляющимся засухе.

Высокий чернокожий шофер открыл дверцу, и из автомобиля вышла женщина. Вуаль и длинная бежевая накидка едва ли могли ввести кого-то в заблуждение – несмотря на то что Лейси Хьюстон выглядела похудевшей и осунувшейся, невозможно было не узнать прославленную актрису, пусть даже ее красота казалась сейчас такой призрачной за дымкой вуали.

Лейси кивнула шоферу:

– Благодарю вас, Теодор. Будьте так любезны, проследите за тем, чтобы чемодан перенесли в мою комнату, – чуть слышно попросила она хрипловатым голосом.

– Я сам этим займусь, мисс Лейси, – сказал Теодор Уилсон. – И я снял себе номер в мотеле «Холидей инн», чтобы быть рядом, если вам что-нибудь понадобится.

Лейси еще раз кивнула и вошла в медицинский центр Хейнмана. Она слегка вздрогнула, ощутив контраст между освеженным кондиционерами воздухом внутри здания и изнуряющим зноем, который царил за его стенами. Завернувшись поплотнее в широкую накидку, она остановилась у самого порога, не зная, куда идти. Оглядевшись, Лейси увидела молодого человека, крупными шагами приближавшегося к ней по длинному коридору. На нем не было ни пиджака, ни галстука, воротник его спортивной рубашки был расстегнут. Лейси отметила, что он среднего роста, коренаст и передвигается с изяществом атлета. Когда мужчина подошел, она обратила внимание на его густые, непокорные черные волосы. С серьезного, славянского типа лица на нее смотрели проницательные темные глаза.

Незнакомец улыбнулся чарующей улыбкой, которая смягчила суровость его черт.

– Мисс Хьюстон! Добро пожаловать в нашу Клинику, – произнес он низким голосом и крепко, ободряюще пожал ее руку. – Я – доктор Ноа Брекинридж.

Лейси ответила немного нервным смешком.

– Я не была уверена в том, кто передо мной… – Она сделала неопределенный жест рукой. – Доктора, как правило, носят белые халаты или….

– Или костюм и галстук? – Брекинридж ладонью взлохматил и без того уже взъерошенные волосы – ей показалось, что он сделал это совсем по-мальчишески. – Мы здесь не слишком склонны придерживаться формальностей. В конце концов, мы находимся в самой глубинке Южной Калифорнии.

– Это с вами я разговаривала по телефону, не так ли?

– Да, со мной. – Он взял ее сумку с вещами и подхватил ее под локоть. – Регистратура находится у другого входа, но я сам провожу вас в вашу палату…

Доктора прервал пронзительный вопль, эхом отразившийся от стен коридора. Лейси замерла на секунду и чуть было не бросилась обратно под надежную защиту «роллса».

– Все в порядке, мисс Хьюстон. – Брекинридж слегка сжал ее локоть. – Вам не о чем тревожиться. Иногда кто-нибудь из новых пациентов приходит в себя после лекарств, чувствует страх, оказавшись в непривычной обстановке, и издает непроизвольные крики.

«Проклятие, – подумал Ноа, – почему это случилось именно сейчас, в такой момент?» Он был уверен, что знает, кто только что кричал. Билли Рипер, этот маленький поганец. Время от времени Рипер испускал вопли – не от боли или испуга, чувства отчужденности или даже дезориентации, но просто чтобы в который раз поднять шум и заставить сиделку броситься к нему, лишь бы выместить на ком-нибудь свою досаду от вынужденного заключения. Ноа проклинал тот день, когда рок-звезду поместили в Клинику.

Он посмотрел на женщину, стоявшую рядом. Ноа почувствовал, как задрожала ее рука, и понял, что она вот-вот потеряет самообладание. Лейси Хьюстон – кинозвезда, секс-символ, известный во всем мире. Возможно, не первой свежести, но все еще достаточно красивая, чтобы вызывать желание у доброй половины мужчин земного шара и зависть почти у всех женщин. Но сейчас она казалась напуганной и уязвимой, и ее рука была такой хрупкой.

– Уверяю вас, – повторил Брекинридж, – вам абсолютно не о чем тревожиться, мисс Хьюстон.

– И что… такое здесь часто случается? – спросила Лейси.

– Нет, даю вам слово. Мы здесь не подвергаем людей пыткам.

Она невесело улыбнулась:

– Наверное, нет, но люди, оказавшиеся в таком положении, проходят через свою собственную пытку. Видите ли, для меня все это не новость.

– Знаю. Но вы сами приняли решение обратиться к нам. Это очень важный шаг и к тому же требующий незаурядной храбрости.

– Храбрости? Вовсе нет, доктор. Если бы я обладала настоящим мужеством, я бы справилась с этим сама, без посторонней помощи.

Одним взмахом руки Лейси откинула вуаль, и ее поразительная красота впервые так близко и живо предстала перед глазами Ноа. У него перехватило дыхание. Одно дело – видеть ее лицо воспроизведенным на кинопленке или на страницах журналов и газет и совсем другое – находиться всего лишь в нескольких дюймах от живой легенды. Лейси Хьюстон была не первая актриса, обратившаяся за помощью в Клинику, но чаще всего они казались ему лишь бледными копиями своих фотографий. Однако Лейси камера ни в коей мере не льстила – скорее наоборот. Поскольку звезде было не меньше сорока лет, Ноа заключил, что она, по всей вероятности, делала пластическую операцию и работа оказалась на редкость удачной. На лице Лейси можно было заметить разрушительные следы потребления наркотиков и алкоголя, однако они почему-то только подчеркивали ее очарование. А эти блестящие темные волосы и огромные зеленые глаза, в которых, как утверждал один журналист, можно был легко утонуть… Да, подумал Ноа, этот парень не преувеличил – он сам испытывал почти непреодолимое желание броситься с головой в омут, и к черту последствия!

– Вы осуждаете меня, доктор?

– Осуждаю? – переспросил он недоуменно.

– Прославленная красавица, боготворимая всеми кинозвезда, за спиной которой четыре брака и столько же разводов, обладающая огромным состоянием, не говоря уже об известной всему свету коллекции драгоценностей, вынуждена пройти курс лечения из-за злоупотребления спиртным и наркотиками.

– Не мое дело выносить моральные оценки, – произнес врач несколько натянуто. – Я здесь для того, чтобы лечить.

– Ах, не лукавьте, доктор Брекинридж! Вы должны испытывать определенную долю презрения к развалине вроде меня.

– Вы вовсе не кажетесь мне развалиной, мисс Хьюстон. – Ноа позволил себе расслабиться, на лице его появилась легкая улыбка. – Я восхищен вашей искренностью. Большинство здешних пациентов категорически отрицают тот факт, что они попали в зависимость от алкоголя или наркотиков и нуждаются в лечении. Или же делают вид, будто согласились быть помещенными в Клинику лишь потому, что им нужен отдых.

Ноа открыл дверь в отделение и остановился, ожидая, пока Лейси войдет внутрь. Он заметил, что актриса побледнела и руки ее сильно дрожат. Оставив дверь распахнутой, он подошел к ней.

– Вы хорошо себя чувствуете, мисс Хьюстон?

– Превосходно. – Она нервно рассмеялась и взглянула на него. На ее лбу выступили капельки пота. – Нет, это неправда. Мне кажется, я вот-вот закричу, как тот человек минуту назад.

– Когда вы в последний раз принимали наркотики?

– Вчера вечером. Нет, я не стану вам лгать. – Она глубоко вздохнула, ее безупречной формы грудь высоко поднялась и опустилась всего лишь в нескольких дюймах от него. – Сегодня утром я дважды затянулась кокаином в одном из отелей Лос-Анджелеса. Но, Боже мой, я чувствую себя так, словно это было много дней назад!

– Тем лучше для вас! Первый урок, который вам предстоит усвоить, – никогда не обманывайте себя относительно вашей зависимости. Я встречал здесь людей, от которых несло, как от винной бочки, и при этом они готовы были поклясться, что уже неделю не брали в рот спиртного. – Он пожал ей руку. – Только держитесь.

Ноа обернулся и, повысив голос, позвал:

– Кэти!

Стройная девушка в накрахмаленном халате, с пышной копной каштановых волос, перехваченных лентой, поспешила к ним.

– Да, доктор?

– Это мисс Лейси Хьюстон. Она будет жить в палате номер сто двенадцать. Проводите ее туда, пожалуйста, и помогите устроиться на новом месте. А потом дайте ей…

Доктор вынул из кармана блокнот, торопливо набросал на нем какой-то рецепт, оторвал страничку и передал его медсестре.

Кэти Марлоу бросила беглый взгляд на листок бумаги.

– Хорошо, доктор. Пожалуйста, пройдемте со мной, мисс Хьюстон.

Когда медсестра уже собиралась ее увести, Лейси задержалась в коридоре.

– Доктор!

– Да, мисс Хьюстон?

– Мой шофер, Теодор, скоро придет сюда с моим чемоданом. Не могли бы вы распорядиться, чтобы его проводили ко мне?

– Ваш чемодан? – повторил Брекинридж озадаченно. – Мисс Хьюстон, я, по правде говоря, не думаю, что вам понадобится так много одежды. В конце концов тут у нас не светский клуб.

– О, в нем вовсе не одежда, а мои драгоценности.

Он оторопело уставился на нее:

– Ваши драгоценности?

– Разумеется. Я никогда и никуда без них не выезжаю.

Лейси повернулась и последовала за медсестрой, даже не дав Ноа возможности ответить. Всего лишь мгновение назад он испытывал нечто вроде восхищения искренностью и силой духа этой женщины. И вот на тебе! Являться в лечебное учреждение с целым состоянием! Драгоценности! Он уже знал из какой-то газетной статьи о знаменитой коллекции Лейси Хьюстон – да и кто о ней не слышал? – и там действительно говорилось, что, куда бы звезда ни отправлялась, драгоценности всегда находятся при ней. Ноа смутно припомнил, как в одном из телевизионных интервью ведущий программы не без язвительности заметил, что эти драгоценности, вероятно, служат ей своего рода залогом безопасности. Вместо того чтобы опровергнуть его слова, Лейси признала: «Наверное, в этом есть доля правды, но эти драгоценности стоили мне долгих лет тяжелого труда, пота и слез, и мне бы хотелось иметь возможность ими любоваться».

Ноа никогда не испытывал особого уважения к большинству знаменитых пациентов Клиники, но время от времени кому-то из них удавалось его провести. Вот и теперь на какое-то мгновение ему показалось, что Лейси Хьюстон – одно из редких исключений.

Придя наконец в себя, он поспешил за ней следом.

– Мисс Хьюстон!

Лейси и медсестра остановились, поджидая его.

– У нас здесь существуют определенные правила, и исключений из них не делается ни для кого. Мне очень жаль, но вы не можете держать драгоценности у себя в палате.

– Но почему? – удивилась актриса. – Что в этом плохого?

– Это будет отвлекать вас, а мы здесь не допускаем ничего постороннего. Никаких газет или журналов. Никаких книг, телепрограмм, разве что в определенные часы. Никаких телефонных звонков, никаких посетителей, кроме как с одобрения лечащего врача, и то лишь по воскресеньям. Вы можете посчитать наши правила излишне суровыми, но опыт показывает, что это необходимо.

Она выглядела расстроенной, и Ноа почувствовал к ней жалость, однако постарался ожесточить свое сердце. Глядя вслед Лейси, когда она уходила вместе с медсестрой, Брекинридж задавался вопросом, что она подумает, когда узнает, что ей придется делить комнату с другой пациенткой и самой стелить себе постель.


Вернувшись в свой кабинет, Ноа обнаружил там записку от директора Клиники Стерлинга Хэнкса. Шапка серебристо-белых волос на голове директора напоминала театральный парик, из-за нее сотрудники Клиники, которые недолюбливали Хэнкса – а таких было много, – дали ему прозвище Серебряный Стерлинг.

Ноа питал особую неприязнь к Хэнксу, главным образом из-за его самовлюбленности и напыщенности. Не получив медицинского образования и не имея ни малейшего представления о внутренней деятельности Клиники, директор тем не менее был явно преувеличенного мнения о собственных способностях. Приходилось признавать, что Хэнкс – всегда ровный, учтивый, свободно общающийся с высокопоставленными пациентами – умел создать хороший рекламный образ для прессы, но он совершенно не интересовался методами лечения, до тех пор пока они не вступали в противоречие с имиджем Клиники, который он так старательно оберегал. Хэнкса волновал лишь конечный результат, ему важнее всего было публично объявить, что такой-то и такой-то выписался после курса реабилитации, тем самым еще раз подтверждая его эффективность.

Ноа благодарил судьбу за то, что Хэнкс редко вмешивался в повседневные дела Клиники, однако они постоянно сталкивались. Разногласия возникали по двум вопросам. Первый из них иллюстрировала записка, которую держал сейчас в руках Ноа. Вторым было то презрение, которое Хэнкс питал к простым смертным, обращавшимся в Клинику за помощью. Будь на то воля директора, на лечение принимались бы только знаменитости. Ноа вовсе не намерен был лишать последних шанса на реабилитацию, но его в не меньшей степени беспокоила судьба других пациентов, не обладавших богатством или известностью. Именно работа с такими людьми оправдывала его пребывание в Клинике.

Глядя на белый клочок бумаги, он нахмурился. Хэнкс почти всегда передавал свои распоряжения и указания записками, совершенно игнорируя телефон, как будто Александр Грейам Белл[1] никогда не появлялся на свет. Ноа однажды упрекнул директора в том, что он использует этот способ общения, чтобы иметь доказательства своей неутомимой деятельности, которые всегда можно предъявить в случае необходимости. Хэнкс даже не потрудился опровергнуть обвинение, что и побудило Ноа добавить:

– Вы могли бы добиться того же самого результата, записывая все телефонные разговоры.

Хэнкс изобразил крайнее удивление:

– Мой дорогой доктор Брекинридж, это было бы не только неэтично, но и противозаконно.

Однако ярость Ноа вызывали даже не сами записки, а их привычное уже содержание. Вот что он прочел на этот раз:


Доктор Брекинридж!

В течение ближайших трех дней нас должен удостоить своим присутствием новый пациент – губернатор Уильям Стоддард. Сегодня утром я разговаривал с губернатором по телефону и посоветовал ему связаться с Вами.


– Проклятие! – вырвалось у Ноа.

О нем все кругом говорили, что в умении найти подход к больным он превосходит доктора Маркуса Уэлби и молодого доктора Килдейра, вместе взятых. Это было для него одновременно и проклятием, и благословением. Для того чтобы иметь дело с пациентами Клиники, с их чрезвычайно переменчивым нравом, требовалось обладать терпением Иова и тактом дипломата в придачу. Последнее и стало для Ноа источником всех бед. Как только Хэнкс узнал о его умении общаться с людьми, он предпринял шаг столь ловкий, что Ноа даже ни о чем не догадывался, пока не стало слишком поздно.

Теперь на Брекинриджа была возложена обязанность лично принимать всех высокопоставленных пациентов – встречать их у входа, как в случае с Лейси Хьюстон, опекать их в течение всего времени, уходившего на предварительные процедуры, и осуществлять контроль за их лечением. По мнению Ноа, все это было не более чем работой на публику. Он ведь врач, черт побери! Он выбрал эту область медицины по сугубо личным причинам, чтобы помогать всем алкоголикам и наркоманам, а не только богатым и знаменитым. Не говоря уже о том, что такого рода поденщина ему глубоко претила, она отнимала его время у других пациентов.

На его энергичные протесты Хэнкс вежливо ответил:

– Ваши исключительные способности очень ценны для нас, доктор Брекинридж.

– Но я же врач!

– Никто не ставит под вопрос вашу медицинскую квалификацию. Без сомнения, вы лучший доктор в штате. Однако Клиника сама по себе уникальна и, безусловно, пользуется большей известностью, чем даже центр Бетти Форд. Наша слава гремит по всему свету, и вполне заслуженно. Благодаря такой репутации лечение у нас оказывается предпочтительным для известных людей, и этим мы не в малой степени обязаны вашим усилиям. Пациенты, прибывающие сюда, осведомлены о ваших способностях, и они вправе ожидать от специалиста такого уровня личного внимания к себе.

– Известных? Вы хотите сказать, пользующихся дурной славой, – пробормотал Ноа мрачно.

– Вы имеете право на собственное мнение, – отозвался Хэнкс сурово, – до тех пор, пока вы храните его при себе. Продолжайте выполнять свои обязанности, как и раньше, доктор Брекинридж.

Чтобы освободиться от тягостной для него рутины, Ноа обращался в совет директоров, и там ему коротко ответили, что все подобные вопросы находятся в исключительном ведении Стерлинга Хэнкса.

Он даже подумывал обратиться с этой просьбой к самому Карлу Хейнману, основателю Клиники. Но кто знал, как найти его? Хейнман был весьма загадочной личностью.

Все еще глядя на записку, Ноа сосредоточился на имени. Оно показалось ему смутно знакомым… Да, конечно. Уильям Стоддард был губернатором одного из самых густонаселенных штатов. Ноа сделал гримасу. Если не считать кино– и рок-звезд, политические деятели пользовались его наименьшим расположением. Обычно они представлялись ему чем-то вроде геморроя. Немало политиков уже прошло через Клинику, включая бывшего президента страны, нынешнего вице-президента и многочисленных сенаторов. Стоддард был первым из губернаторов на памяти Ноа. Звезды шоу-бизнеса, невзирая на их заявления, обычно не слишком возражали против огласки, но политики требовали соблюдения строжайшей тайны. Вряд ли избиратели посмотрели бы благожелательно на то, что человек, страдающий алкоголизмом или наркоманией, вершит дела государства. До сих пор Ноа довольно успешно удавалось сохранять имена пациентов из правящих кругов в секрете; лишь дважды такие сведения просачивались в прессу. Один из тех политиков потерпел поражение на следующих выборах, зато другой, подав себя заново рожденным, победил, и с большим преимуществом над соперниками…

И тут, как если бы незримый телепатический сигнал перелетел через добрую половину континента, телефон внешней связи в кабинете Брекинриджа зазвонил, прервав его сосредоточенные раздумья над листком бумаги, который он держал в руке.

– Доктор Брекинридж слушает.

– Алло, доктор Брекинридж! Говорит губернатор Стоддард. – Голос звучал приглушенно, в нем не было и следа той бьющей через край уверенности в себе, запомнившейся Ноа по немногим публичным выступлениям губернатора, которые ему довелось слышать. – Я уже разговаривал сегодня утром с вашим директором.

Ноа подавил вздох:

– Да, губернатор. Мистер Хэнкс поставил меня в известность как о вашем звонке, так и о ваших намерениях.

– Он предложил мне проконсультироваться у вас, как мне попасть в Клинику неузнанным.

– Это без труда можно устроить, если вы в точности будете следовать инструкциям.

– Я в вашем распоряжении, доктор, и обещаю вам мое полное содействие.

Ну и денек, подумал Ноа.

– Прежде всего, кто из членов вашей семьи будет знать о вашем пребывании здесь?

– Никто, абсолютно никто. Вы должны войти в мое положение, доктор. Через три месяца мне предстоят повторные выборы. Буду с вами откровенен. У меня еще осталось достаточно здравого смысла, чтобы понять, что я больше не в состоянии контролировать свое потребление спиртного. А если я напьюсь во время кампании и выставлю себя дураком, то могу сорвать выборы.

– Что ж, весьма похвально, – сухо отозвался Ноа. Сегодня уже второй раз ему приходится выслушивать откровенные признания. – Но я все же не понимаю, почему вы не предупредили родных. У вас ведь есть семья, насколько я помню.

– Жена и трое детей, и я очень люблю их всех, однако не смею им довериться. Если они хоть полсловом обмолвятся об этом, пусть даже случайно, моей политической карьере придет конец.

– Губернатор, наши правила на этот счет строги. Кто-то должен знать о том, что вы проходите здесь курс лечения. Хотя это и не связано с риском, несчастные случаи не исключены. Сердечный приступ, например. Нам надо будет поставить кого-то в известность, если произойдет что-нибудь непредвиденное.

– Мой помощник будет знать, где я, и никто больше. Я полностью ему доверяю. Если он даст хотя бы слову просочиться в печать, я живьем сниму с него шкуру, и он превосходно это понимает.

– Хорошо, губернатор, как вам будет угодно, – проговорил Ноа медленно и в завершение беседы дал губернатору необходимые рекомендации, каким образом ему лучше добраться до Клиники незамеченным и без лишнего шума.

Глава 2

Сьюзен Ченнинг вихрем ворвалась в кухню, даже не удосужившись постучать, и кинулась в главное помещение особняка, устроенное наподобие римского атриума,[2] где Зоя Тремэйн, хозяйка дома, сидела за поздним завтраком. Птицы в подвешенных на проволоке клетках подняли сильный шум, а Мадам, крупная, грациозная самка какаду, в гневе зацокала. Зоя погладила белые перья птицы, успокаивая ее.

– Зоя, ты только послушай, кого не так давно поместили в то самое место! – с гримасой отвращения произнесла Сьюзен, размахивая перед самым ее носом свежим номером «Инсайдера».

Зоя прекрасно понимала, что значили слова «то самое место», – они крайне редко называли Клинику иначе. Она с мягким укором взглянула на Сьюзен.

– Может быть, ты сначала все же поздороваешься?

– Доброе утро, Зоя.

Сьюзен бросила бульварный листок на стол перед Зоей и налила себе чашку кофе. Брезгливо сморщившись, та взяла в руки газету – так осторожно, словно только что вынула ее из клетки с птицами.

– Эта скандальная газетенка? Зачем ты тратишь на нее столько денег, Сьюзен?

– Потому что я, и это вполне естественно, обожаю сплетни, – весело отозвалась Сьюзен, усевшись за стол напротив хозяйки. – Обрати внимание на колонку Синди Ходжез, «Новости от Синди».

Зоя вздохнула и прочитала вслух:


– Угадайте, друзья, кто был помещен в Клинику на этой неделе? Боготворимая всеми кинозвезда – Лейси Хьюстон. Как утверждает мой источник, заслуживающий полного доверия, наша Лейси вдыхала наркотики в неумеренных дозах, из-за чего у нее возникли проблемы с ее прелестным маленьким носиком. Тот же самый источник сообщил, что Лейси как раз собиралась приступить к работе над своим новым фильмом, «Песня сердца». В первый же съемочный день ее застали за приемом двойной порции кокаина, и режиссер Дон Спарр, который не терпит подобного поведения во время съемок, заявил, что, если она и дальше будет так продолжать, он покинет студию. Похоже, у нее не хватило сил, чтобы справиться с этим самостоятельно. Именно поэтому она и находится сейчас в Клинике, в руках этого симпатичного доктора, Ноа Брекинриджа…


Фыркнув, Зоя отшвырнула от себя листок.

– Полная чепуха, от начала до конца! Я никогда не могла постигнуть, каким образом этой Синди Ходжез и ее бульварной газетенке удается избежать суда за клевету.

– Против них возбуждали дело, и не один раз. Но тираж газеты от этого только увеличивался. – Сьюзен сделала глоток кофе. – На этот раз она, похоже, говорит правду. Я проезжала мимо Клиники в прошлый понедельник, и мне пришлось остановиться, когда прямо передо мной из-за левого поворота выкатил белый «роллс». Он двинулся мимо сторожевой будки к боковому входу в здание. Наверняка это и была машина Хьюстон. Я видела ее на фотографиях. Она плыла по улице, словно огромная белая яхта или белый кит, если тебе угодно.

– Откуда Ходжез достает такие сведения?

– Через осведомителей, надо полагать. Она хорошо им платит. Но в данном случае она могла видеть Лейси собственными глазами. Ты ведь знаешь, что Синди поселилась здесь?

– Здесь? У нас в Оазисе? – Зоя Тремэйн, признанный «матриарх» этой замкнутой общины, мирно живущей посреди пустыни, была крайне удивлена, что ей не передали столь поразительную новость раньше.

Сьюзен кивнула:

– Ну да. Кажется, Клиника стала ее любимым коньком. Обрати внимание, что она упоминает о ней почти в каждой заметке. По-видимому, ее читатели сгорают от нетерпения узнать, кто еще из сильных мира сего угодил туда на лечение.

– Богатство при недалеком уме порождает праздность.

– Прибытие Лейси Хьюстон – неплохой повод для вечеринки, как ты полагаешь? – небрежным тоном осведомилась Сьюзен. – По десятибалльной шкале популярности она заслуживает оценки не меньше девяти.

– Ты совершенно права, Сьюзен!

Разумеется, Зое редко требовался особый повод для вечеринок. Она оживлялась при одном упоминании о чем-либо подобном. Впрочем, размышляла Сьюзен, она всегда выглядит бодрой и полной энергии. Зое уже исполнилось семьдесят, но по виду ей никак нельзя было дать больше пятидесяти. За внешней элегантностью и спокойствием этой женщины таился ум, куда более деятельный и изощренный, чем у людей вдвое моложе ее годами.

Сьюзен окинула Зою взглядом, а хозяйка дома тем временем любовалась бассейном, мерцающим в утреннем зное. Зоя все еще была довольно привлекательна: гладко причесанные седеющие волосы, яркие черты лица. Она любила устраивать приемы и была, если можно так выразиться, одним из столпов светского общества Оазиса.

Кроме того, она представлялась весьма таинственной личностью, по крайней мере в том, что касалось ее прошлого. Она никогда не затрагивала эту тему в разговорах, и для Сьюзен, равно как и для всех остальных в Оазисе, жизнь Зои началась пятнадцать лет назад, когда она впервые появилась в городе. Сьюзен познакомилась с нею всего лишь два года назад на одном из публичных митингов, устроенных Зоей, где бурно обсуждалась проблема Клиники. Они обнаружили, что у них много общего, помимо неприязни к Клинике, и вскоре стали близкими друзьями. Сьюзен относилась к пожилой женщине как к приемной матери и полагала, что и Зоя, в свою очередь, смотрит на нее как на приемную дочь.

Однако даже их прочная взаимная привязанность не помогла Сьюзен узнать истинную причину столь глубокой ненависти Зои к Клинике. Сама Сьюзен противостояла ей потому, что немаловажную роль в строительстве Клиники сыграл ее отец, а Отто Ченнинг осквернял коррупцией все, к чему прикасался. Все прочие единомышленники Зои полагали, что Клиника способствует моральному разложению Оазиса, привлекает в город слишком много нежелательных элементов, а повышенное внимание средств массовой информации создает ему дурную славу. Кроме того, случались уж и вовсе недопустимые инциденты. Один из подопечных Клиники, мужчина, сбежал оттуда и, находясь в состоянии наркотического опьянения, изнасиловал женщину. В другой раз тайком улизнула какая-то пациентка и на Бродвее, главной улице города, бросилась под колеса стремительно мчавшегося автомобиля.

Зоя полностью разделяла мнение горожан, однако у Сьюзен уже не раз возникала догадка, что за ее неприязнью к Клинике скрывалось нечто большее, гораздо большее…

– Думаю, мне стоит пригласить эту Ходжез, – прервала Зоя размышления девушки. В глазах пожилой женщины появился тот лукавый блеск, который для Сьюзен всегда связывался с ее собственными сверстниками, – до тех пор, пока она не встретила Зою. – Это должно придать вечеринке особую пикантность, тебе не кажется?

– Больше, чем просто пикантность, – отозвалась Сьюзен серьезно. – Пригласить ее – все равно что развязать несколько острых языков.

– Все к лучшему. Любая хорошая вечеринка требует правильного подбора гостей, иначе она становится скучной, как мытье посуды.

– Вероятно, надо показать ей фотографии белого «роллса» Лейси Хьюстон, которые я сделала в понедельник.

Зоя изумленно приподняла брови:

– Ты сфотографировала машину?

Сьюзен кивнула:

– Я и на миг не предполагала, что Хьюстон стала бы возражать. Но ведь другим на ее месте это не понравилось бы, понимаешь, Зоя? Если бы я дежурила у Клиники с моим верным фотоаппаратом в руках и ловила бы в объектив тех пациентов, которые пытаются проникнуть туда незамеченными, это могло бы отвадить остальных.

Зоя покачала головой:

– Лишнее беспокойство, дитя мое. Вот все, к чему это приведет.

– Пусть даже так. Если хотя бы немногие из них отступятся, для нас это уже будет победой.

Зоя в задумчивости посмотрела на Сьюзен. Прелестная девушка, типичная калифорнийка. Высокая, великолепно сложенная, с белокурыми волосами, блестящими на солнце, и синими глазами – дивное творение природы. К тому же за привлекательной внешностью, за миловидным личиком скрывался тонкий ум, что выгодно отличало ее от очень многих пустоголовых девиц, целыми днями валяющихся на пляжах. Сьюзен была серьезной, целеустремленной и весьма самостоятельной для своих двадцати четырех лет особой. После смерти матери и последовавшей вслед за тем размолвки с отцом ей еще только предстояло избрать себе путь в жизни. Она собиралась стать профессиональным фотографом, но пока что это занятие было для нее простой забавой. Когда кампания против Клиники благодаря стараниям Зои набрала силу, та посчитала, что нуждается в секретаре для обработки корреспонденции, и наняла на эту должность Сьюзен. Зоя питала искреннюю привязанность к девушке. Сьюзен так поразительно походила на…

Зоя вздрогнула и сосредоточила внимание на разговоре. Девушка между тем говорила:

– Если Синди Ходжез придет, то, вероятно, я сумею ее заинтересовать некоторыми из моих снимков. Возможно, она возьмет их для своей колонки. Это произведет настоящий фурор!

– Поступай так, как считаешь правильным, дорогая. Бог свидетель, я готова приветствовать все, что способно нанести ущерб Клинике, но публикация твоих снимков не приведет к ее закрытию, а между тем именно этого я и добиваюсь.

Она слабо улыбнулась, когда над головой ее вспорхнула голубая сойка, затеяв перебранку с кем-то на крыше. Сойка напоминала Зое мэра города, Чарльза Уошберна.

– Думаю, стоит пригласить и мэра. Он всегда укоряет меня за противодействие Клинике, а небольшая доза укоров обычно заставляет меня с еще большим пылом рваться в бой.

– А как насчет Дика Стэнтона?

– Разумеется! Какая же вечеринка без Дикки? И кроме того, он смертельно обидится, если сам не поможет нам ее устроить.

Зоя вынула длинную тонкую сигару из жестяной коробки, лежавшей на столе возле нее, – дорогой сорт кубинских сигар, привозимых в страну контрабандой, и закурила, в первый раз за весь день.

– Я вот о чем подумала… Единственным человеком из Клиники, которого я когда-либо приглашала к себе в дом, был их директор – как там бишь его? Хэнкс? И он такой высокопарный осел, что препираться с ним не доставляет никакого удовольствия. Насколько я понимаю, ведущим врачом там является тот самый Ноа Брекинридж, которого Ходжез упомянула в своей заметке. Полагаю, надо попросить его прийти.

– Что ж, Синди утверждает, что он симпатичный. Правда, я с ней никогда не встречалась. Возможно, ей кажется симпатичным любой мужчина моложе шестидесяти.

– Я приглашу его, а там уж будет видно. – Смех Зои был хриплым, прерывистым – от возраста, сигар и прочих злоупотреблений. – Интересная получится компания.


Джеффри Лоуренс читал заметку Синди Ходжез за завтраком в отеле «Беверли Хилтон». Она его очень заинтересовала, особенно в той части, которая касалась Лейси Хьюстон. Джеффри всегда просматривал колонку «Новости от Синди», независимо от того, где он находился в данный момент. Ходжез подробно описывала жизнь знаменитостей, а для Джеффри было просто необходимо знать все о передвижениях богатых и пользовавшихся широкой известностью лиц.

Джеффри был профессиональным вором, специализировавшимся на драгоценностях, – безусловно, одним из наиболее удачливых, если не самым удачливым. Теперь ему уже перевалило за сорок, почти всю свою взрослую жизнь он занимался тем, что грабил других, и за все это время не провел ни дня в тюрьме и даже ни разу не был арестован, что говорило о том немалом искусстве, которого достиг Джеффри в избранном им ремесле.

Он придерживался четырех незыблемых правил: никогда не давать волю алчности; никогда не браться за новое дело до тех пор, пока деньги от предыдущего не оказываются на исходе; никогда не использовать один и тот же номер денежного перевода дважды и, наконец, никогда не красть у тех, кто не может с легкостью возместить потерю, – именно по этой причине он и ограничил свою деятельность исключительно людьми состоятельными. Джеффри хотелось думать, что именно этим правилам он обязан своим успехом, а также тем обстоятельством, что ни разу не был задержан полицией.

Разумеется, Джеффри Лоуренс – не подлинное его имя. Он менял имя после каждого дела, имея в запасе целый набор поддельных удостоверений личности. В настоящий момент у него было туго с деньгами. Последняя из задуманных им операций, кража драгоценностей у одной светской львицы из Беверли-Хиллз, в последний момент сорвалась – видно, его обычное чутье на сей раз не сработало, – и ему пришлось отказаться от своего замысла. Джеффри редко подводила его интуиция, и тем не менее ошибки случались. Он всегда так рассчитывал свои действия, чтобы иметь резерв денег для следующего предприятия, но так как последняя затея провалилась, у него осталось всего несколько долларов. Нужно было найти кого-то, кто согласился бы ссудить его деньгами, а для Джеффри это было крайне нежелательно. Если он начнет брать взаймы, то окажется в долгу еще до того, как возьмется за следующее дело. Однако на этот раз ему не приходилось выбирать.

Он снова просмотрел заметку в «Инсайдере». О драгоценностях Лейси там не упоминалось, но в этом не было необходимости – он умел читать между строк. Любому, кто следил за карьерой Лейси Хьюстон, было известно, что она никуда не выезжает без своей коллекции. Джеффри припомнил комические куплеты, которые он слышал в одном из шоу Лас-Вегаса, там были такие слова: «Лейси даже в сортир не пойдет без своих побрякушек». Ему попадались на глаза различные оценки общей стоимости этих драгоценностей – от двух до пяти миллионов долларов. По спине его пробежал приятный холодок, адреналин в крови подскочил.

Он попросил счет и, покинув отель, направился к стоянке такси. Джеффри знал, что тарифы на такси в Лос-Анджелесе были баснословно велики и поездка до Голливуда почти окончательно его разорит. Но будь он проклят, если воспользуется обычным автобусом. Джеффри Лоуренс привык путешествовать с шиком.

Двадцать минут спустя он высадился из такси у остановки «Голливуд энд Вайн». Прошел несколько кварталов на восток и внезапно остановился у одной из звезд на тротуаре: Лейси Хьюстон. Он весело рассмеялся, провел по буквам носком ботинка и продолжил свой путь. Можно ли считать это добрым предзнаменованием? Джеффри отнюдь не был суеверен и тем не менее понимал, что в жизни человека удача играет немаловажную роль. Не раз благодаря счастливому повороту судьбы ему удавалось спасти свою шкуру.

Пройдя еще несколько кварталов, он свернул налево, в убогий переулок, и остановился перед витриной небольшого магазинчика. Стекло было таким грязным, что за ним едва можно было разглядеть выставленные на обозрение товары – часы, кольца и другую дешевую бижутерию. Маленькая вывеска перед входом в магазин гласила: «Берни: скупка и продажа драгоценностей».

Когда Джеффри толчком открыл дверь, над ней звякнул колокольчик. Помещение до отказа заполняли застекленные прилавки, которые выглядели так, словно их не протирали уже в течение многих лет. Джеффри знал, что выставленные здесь предметы были дешевыми побрякушками, отданными в залог. Ни одна из них не стоила больше ста долларов, хотя Берни мог потребовать за свой товар любую цену, в зависимости от того, насколько легковерным оказывался покупатель. Все сколько-нибудь ценные вещи Берни хранил под замком в задней комнате, и они предназначались для продажи только серьезным клиентам, включенным в его особый список.

Джеффри услышал из-за выцветших занавесок, скрывавших дверной проем, похожий на хрипение звук, и вскоре оттуда появился сам Берни Касл. Берни всегда напоминал Джеффри Сидни Гринстрита в его самом зловещем облике. Он казался чрезмерно полным, лицо его, круглое и желтое, как тыква, вовсе не отличалось добродушием, а хрипловатый смех очень напоминал тот, который так часто пускал в ход Гринстрит, играя очередного экранного негодяя.

Берни был ростовщиком и, что еще важнее, скупщиком и укрывателем краденого, одним из трех, с которыми имел дело Джеффри.

Тут Берни разглядел посетителя, и на лице его появилась широкая улыбка.

– Мой мальчик! – Взгляд заплывших жиром глазок Берни был острым, как у хорька. – Ты зашел по делу или просто так, мой мальчик?

– По делу, Берни.

Из груди ростовщика вырвался хриплый вздох.

– Опять дела! Никто и никогда не приходит к Берни, чтобы поболтать по-дружески о добрых старых временах, – произнес он печально.

– Ты же знаешь, Берни, что по-другому быть не может, – отозвался с усмешкой Джеффри.

Ничего не ответив, Берни вразвалку направился к входной двери, запер ее и перевернул картонную табличку с надписью «Закрыто на ленч».

– Тебе не кажется, что сейчас слишком рано для ленча? – заметил Джеффри.

– Мои постоянные посетители поймут, что это означает. Я занят делом и не хочу, чтобы мне мешали. Что же до остальных, к черту их всех. Кроме того, – добавил он, потрепав себя по огромному животу, – последнее время я питаюсь из бумажного кулька. Домашний сыр и йогурт. Я на диете.

– Сколько я тебя знаю, ты постоянно сидишь на диете, Берни.

– Я очень упорный человек, мой мальчик.

Широким жестом приглашая его войти, Берни потащился обратно за занавески. Джеффри последовал за ним, и они вошли в неприбранную комнату. Единственным предметом, у которого был хоть сколько-нибудь ухоженный вид, оказался огромный сейф, встроенный в стену; стальная поверхность его поблескивала в слабых отблесках света.

Берни убрал ящики со стула и пристроился бочком за старинную конторку с откидывающейся крышкой, отделения которой были забиты всевозможными бумагами. Когда Джеффри уселся на предложенное место, Берни обернулся к нему, потирая пухлые руки; его крошечные карие глазки горели алчностью.

– Итак, мой мальчик, что ты можешь предложить мне на этот раз?

– Боюсь, что ничего. Моя последняя затея пошла прахом прежде, чем я успел что-либо предпринять. Мне не понравился запашок.

– Ты всегда так осторожен, а, парень?

– Именно поэтому мне еще ни разу не приходилось отсиживать срок в тюремной камере, Берни.

– Ну что ж, мне очень жаль, что тебя постигла неудача, – вздохнул толстяк. – Тогда зачем же ты пришел? Ты ведь говорил о каком-то деле.

– У меня туго с наличными. Откровенно говоря, у меня их совсем не осталось. Мне нужна некоторая сумма, чтобы продержаться, пока не проверну одно новое дельце, которое я задумал.

Блеклые брови Берни поползли вверх.

– Вот это номер! Раньше ты никогда не приходил ко мне за ссудой.

– Просто до сих пор у меня не было в том необходимости.

– Я бы мог выручить тебя наличными, но сначала надо уточнить кое-какие детали. Прежде всего о какой сумме идет речь?

– Полагаю, сорок тысяч долларов меня вполне устроят.

– Сорок кусков? – прохрипел Берни. – По-видимому, дельце очень крупное.

– Если только мне удастся довести его до конца.

– И кто у тебя на примете?

Джеффри заколебался. Берни Касл был честен, правда, на свой лад. И он умел держать язык за зубами. Однажды его арестовали в Нью-Йорке за укрывательство краденого, и он провел какое-то время в тюрьме, однако так и не пошел на сделку с полицией. Кроме того, насколько знал Джеффри, Берни всегда платил сполна за краденые вещи. И все же…

– Я вполне доверяю тебе, мой мальчик, – словно угадав его мысли, сказал Берни. – Ты лучший в своем деле. Но ведь ты вряд ли мог предположить, будто я стану субсидировать твое предприятие с закрытыми глазами. Я должен по крайней мере знать, на кого ты нацелился на этот раз.

Джеффри глубоко вздохнул:

– Лейси Хьюстон.

– Киноактриса! – Берни присвистнул. – Конечно, товар у нее есть, тут не может быть сомнений. Но нельзя забывать и то обстоятельство, что она слишком заметная фигура. Насколько я знаю, она никогда не выпускает свои драгоценности из виду. Украсть их у нее – все равно что стянуть корону с головы английской королевы во время коронации!

– Я уверен, что смогу с этим справиться, – произнес Джеффри невозмутимо.

Маленькие глазки Берни, казалось, сверлили его насквозь.

– Да, для этого нужно быть чертовски удачливым, – хрипловато рассмеявшись, сказал ростовщик. – Не исключено, что ты попадешь в Книгу рекордов Гиннесса, мой мальчик. А о каком сроке мы тут ведем разговор?

Джеффри на мгновение задумался.

– Три недели, от силы месяц.

– Учитывая, что все шансы явно не на твоей стороне, я готов ссудить тебя деньгами лишь на весьма жестких условиях.

– Каких именно?

– Десять процентов. В неделю, мой мальчик.

Джеффри был вне себя от ярости:

– Проклятие, Берни, ведь это прямой грабеж!

Из груди толстяка вырвалось приглушенное хихиканье:

– Для нас с тобой это бизнес, не правда ли?

– Если у меня уйдет на это дело целый месяц, то я буду должен тебе почти шестьдесят кусков!

– А ты умеешь считать, парень! И тебе придется вернуть мне деньги вперед, до того, как мы начнем торговаться из-за отдельных предметов. Постарайся поставить себя на мое место. Ты затеял очень рискованное предприятие.

– Это правда. Если мне не повезет, ты можешь никогда их не получить.

– Именно поэтому я и выставил такие жесткие условия, и я получу свое, мой мальчик, рано или поздно. Ты обязательно сорвешь крупный куш – если не в этот раз, то в следующий.

– Если меня поймают, другого раза может и не быть.

«И зачем только я сказал эти слова», – подумал Джеффри, и по спине его пробежал холодок.

– О нет, тебя не поймают. Ты ведь человек осторожный. – Взгляд Берни внезапно стал холодным и жестким. – Тебе лучше не попадаться, парень. Возможно, мне и не удастся получить у тебя долг лично, но у меня почти в каждом притоне по всей стране есть друзья, которые будут рады оказать мне небольшую услугу. Заруби это себе на носу и не забывай ни на минуту, пока будешь тратить свои сорок тысяч.


Вернувшись в свой номер в отеле «Хилтон» с сорока тысячами долларов в кармане, Джеффри вызвал по телефону Клинику и попросил позвать доктора Ноа Брекинриджа.

Джеффри терпеливо ждал, пока тот подойдет к телефону, а сам тем временем поразительно менялся. Когда-то он в течение целого года брал уроки актерского мастерства, и это позволяло ему при необходимости принимать самые различные облики – способность, крайне ценная при его профессии.

«С вашей внешностью, – говорил ему преподаватель на курсах, – манерой говорить, держать себя, при вашем голосе и актерском таланте, данном вам самой природой, вы непременно должны избрать для себя карьеру артиста. Это нелегкая участь, и срывы почти неизбежны, но я уверен, что вы справитесь».

Одно время Джеффри носился с этой мыслью, но в конце концов отбросил ее. Ему нравилось его нынешнее занятие, и у него хватало честности признаться самому себе, что он не мог бы существовать без риска и связанного с ним приятного возбуждения. Пока Джеффри ждал у телефона, его рука затряслась с такой силой, что ему едва удалось удержать трубку. Свободной рукой он принялся нервно почесываться. Он уже чувствовал себя законченным алкоголиком, изнывающим от желания выпить, на грани белой горячки…

– Алло! Доктор Брекинридж слушает.

– Доктор, я – алкоголик, – произнес Джеффри тонким, скрипучим голосом. – Знаю, что мне надо было обратиться к вам раньше, но я в полном отчаянии. Я должен немедленно начать лечиться…

* * *

Тодд Ремингтон, или попросту Рем, читал колонку Синди Ходжез без особого интереса. Мозг его был все еще замутненным после выпитого с утра. Ему приходилось встречаться с Лейси Хьюстон пару раз за последние несколько лет. Однажды ему даже предлагали роль в картине с ее участием, однако, по сути, он не был с ней знаком. Впрочем, Рем сомневался, что в целом свете существует хоть один человек, который хорошо знает Лейси. После двадцати пяти лет, проведенных в Голливуде, он уже успел убедиться, вращаясь в кинематографических кругах, что у по-настоящему красивой женщины обычно бывает очень мало близких друзей. Поклонников – да, много, но не друзей. По-видимому, в такой редкой красоте есть нечто, что исключает саму возможность дружбы.

Однако он не испытывал жалости к Лейси, даже узнав, что она помещена в Клинику. Кинозвезда вполне могла позволить себе подобную роскошь. Рем тоже собирался на лечение, но как раз он-то не мог себе этого позволить. Он был по уши в долгах, и ему пришлось взять ссуду в восемь тысяч долларов, чтобы оплатить месяц пребывания в Клинике. Разумеется, он мог бы обратиться в другие, более дешевые лечебные центры для алкоголиков. Но ему казалось, что именно Клиника должна стать поворотным пунктом в его карьере, в течение долгого времени медленно, но неуклонно стремившейся к закату. Само собой, поворот этот не мог произойти мгновенно, но попытаться стоило – так казалось Рему, который сейчас, с похмелья, пребывал в самом мрачном расположении духа.

В крайнем случае это принесет ему некоторую долю известности. Вероятно, даже целый абзац в «Новостях от Синди», подумал он не без горечи. Удивительное дело, в прежние времена любое упоминание твоего имени в скандальной бульварной газетке вроде «Инсайдера» было равнозначно анафеме; малейшее пятно на личной или профессиональной репутации звезды означало немедленный конец карьеры или же временное изгнание, как это было с Робертом Митчемом и марихуаной, Ингрид Бергман и супружеской неверностью. А теперь он мечтает, чтобы Синди Ходжез раструбила на весь свет о том, что Тодд Ремингтон лечится от алкоголизма.

На сегодняшний день Рем не мог похвастаться и самой ничтожной долей известности, что бы он ни предпринимал. Возможно, даже его кончина удостоится не более чем пары строк в разделе некрологов газеты «Лос-Анджелес таймс».

В течение пятнадцати лет Тодд Ремингтон находился на вершине славы, снимаясь в одном вестерне за другим. У Рема было худое, обветренное лицо настоящего ковбоя, и такого рода роли существовали словно специально для него. Внезапное падение популярности вестернов положило всему конец. Некоторые из его коллег сменили амплуа; однако Рему это оказалось не по силам. Другие бывшие звезды вестернов удалились на свои ранчо и жили на доходы от капиталовложений, предусмотрительно сделанных ими в лучшие времена. Кое-кто даже подался в политику. Но Рем тратил деньги так же быстро, как и зарабатывал, и он не мог позволить себе уйти на покой. Последние десять лет он старался наскрести себе средства на существование везде, где только было возможно, и даже брался за работу статиста, чтобы перехватить несколько долларов, но и эти дни, увы, минули безвозвратно. Затраты на производство фильмов резко подскочили, и продюсеры брали теперь как можно меньше статистов; массовки по большей части отошли в прошлое. Поэтому Рем перебивался случайными заработками – и пил, пил, чтобы забыться. Путешествие до дна бутылки казалось ему бесконечным.

После очередного крупного запоя Рем пришел в себя в больнице, и доктора предупредили его, что у него осталось только два пути – бросить пить или умереть. Выйдя из больницы, он обнаружил, что уже не может отказаться от спиртного по собственной воле. Ему даже как-то пришло в голову просто напиться до смерти и покончить со всем разом, но Рема отнюдь нельзя было назвать малодушным, и он постарался отбросить эту мысль.

Ему с трудом удалось наскрести денег, надоедая старым знакомым и вторично заложив единственную собственность, которая у него еще оставалась, – захудалое ранчо в Калифорнии. Наконец у него набралась достаточная сумма, чтобы оплатить пребывание в Клинике. Если лечение окажется успешным и он сможет сделать себе на этом хотя бы небольшую рекламу, то у него будет шанс – всего лишь шанс, – что его имя попадется на глаза кому-нибудь из продюсеров и он сумеет еще показать себя. Рем уже не помышлял о главных ролях, он был бы более чем признателен судьбе и за возможность сняться в характерной роли вроде персонажей Уолтера Бреннана. Черт побери, все, что ему нужно, – это еще один шанс! Рем категорически запрещал себе даже думать о том, что случится, если он потратит все свои деньги на Клинику и это ни к чему не приведет.


Дик Стэнтон читал заметку Синди Ходжез, сидя на кухне у Зои за чашкой кофе, с сигаретой в руке. Закончив, фыркнул и откинулся на спинку стула, глядя на сидящую напротив Зою чистыми и невинными, как у ребенка, карими глазами.

– Готов держать пари, что эта самая Синди Ходжез – изрядная мерзавка, моя дорогая.

Зоя вынула тонкую сигару и уклончиво пожала плечами.

– Может быть, да, а может быть, и нет. – Губы ее изогнулись в слабой усмешке. – Не все удачливые женщины – мерзавки, Дикки.

– Любой, кто трясет чужое грязное белье, чтобы добиться успеха, подходит под это определение.

Зоя одарила его снисходительной улыбкой. Дик Стэнтон был бледный, тонколицый мужчина сорока двух лет от роду, худой и подтянутый, словно гончая. Он являл собой настоящий сгусток энергии – во всем, что не касалось творческой стороны. Когда-то весьма популярный романист, Дик переживал сейчас не лучшие времена. Ему приходилось долго собираться с духом, чтобы написать хотя бы несколько строк, которые обычно кончали свою жизнь в мусорной корзине.

Зоя никогда не понимала, как может мужчина заниматься любовью с другим мужчиной, впрочем, в минуты откровенности она часто говорила: «Мне не дано постичь прихотливость человеческой натуры».

Несмотря ни на что, ей нравился Дик Стэнтон. Он был добрым, верным другом, душой общества, к тому же горячим сторонником ее дела. Он прямо признался ей, чем была вызвана его неприязнь к Клинике. В прежние годы, когда ему сопутствовал литературный успех, Дик сблизился со своим товарищем по комнате в Сан-Франциско, к которому испытывал самую нежную привязанность. Но вскоре Стэнтон оказался в творческом кризисе, или, как он там еще называется, утратил свою писательскую энергию и сильно запил. В течение трех лет Дик превратился в законченного алкоголика. Его отношения с партнером между тем неотвратимо ухудшались, и однажды тот просто собрал вещи и уехал.

Вскоре после этого Дик перебрался в Оазис и бросил пить. Он и теперь был сторонником воздержания, однако ему каждый день приходилось бороться с соблазном. Дик приходил в ужас от одной мысли, что снова запьет и кончит свои дни в каком-нибудь месте вроде Клиники. Она воплощала для него все кошмары лечебницы для душевнобольных…

– Но этот твой прием заранее поднимает мне настроение. – Встав с места, Дик принялся расхаживать по кухне, его худое лицо вспыхнуло румянцем. – Мне нравятся люди, которых ты собираешь на своих вечеринках, дорогая. Иногда они напоминают мне вот этих птиц. – Он взмахнул тонкой рукой. – Если кто-нибудь из них недоволен и поднимает крик, очень скоро все остальные подхватывают. Единственная разница в том, что птицы в отличие от твоих гостей не могут добраться друг до друга.

На его лице появилась ехидная усмешка.

– Вот было бы забавно как-нибудь рассадить всех этих людей по отдельным клеткам и послушать, как они завизжат с досады. Некоторые из них не способны произнести ни слова иначе, как прямо тебе в лицо, и желательно на расстоянии плевка.

– Ну же, Дик, не будь таким язвительным!

Дик знал о широко распространенном мнении, будто гомосексуалисты предпочитают иметь в качестве близкого друга женщину старше их по возрасту, годящуюся им в матери. В этом клише, как и во многих других ему подобных, присутствовала доля правды, но до сих пор Дику удавалось избежать стереотипа. И даже теперь, хотя он и стал близким другом этой женщины, ему казалось, что он избежал ловушки. Никаким усилием воображения он не мог представить себе Зою Тремэйн в роли матери! За ее ничем не нарушаемым спокойствием скрывались проницательность и тонкий расчет деловой женщины.

Дик почти всегда делился с Зоей своими секретами, однако один из них он все же оставил при себе. Хотя большая часть его писательских трудов в настоящее время ничего не стоила и годилась лишь на то, чтобы отправиться прямо с пишущей машинки в мусорную корзину, он продолжал вести дневник, в который время от времени вносил беглые заметки – краткие характеристики людей, с которыми ему доводилось встречаться. Эти записи он бережно хранил, хотя и сам не знал зачем. Зоя была одним из любимых его персонажей.


Женщина, окутанная тайной. Никогда не говорит о своем прошлом. Могла бы с равной вероятностью появиться на свет сотню лет назад, месяц назад или только вчера. Судя по всему, пережила какую-то глубокую личную трагедию. Однако обладает сильным, граничащим с непристойностью чувством юмора, а также острым чутьем на все смешное. Выразительное лицо с резкими, почти мужскими чертами и не потускневшие с годами глаза коршуна, набрасывающегося на добычу. В другую эпоху могла бы стать монархом, правящим железной рукой. Для своих лет выглядит как настоящая королева. Всякие каламбуры исключаются.


– Я думаю, – сказала Зоя, – что стоит пригласить в придачу Отто Ченнинга.

Взгляд Дика стал жестким.

– Отца Сьюзен? Ты же знаешь, как она его ненавидит.

– Это должно подлить масла в огонь, ты согласен?

Дик покачал головой:

– Иногда, Зоя, мне кажется, что среди интриганов тебе не сыскать равных.

– Вовсе нет. Сьюзен может без труда избежать встречи с отцом – ведь дом большой. И кроме того, ей необходимо научиться выходить из неприятных ситуаций. Пожалуй, я разошлю приглашения всем троим из этой дружной, но отнюдь не святой троицы – Ченнингу, мэру Уошберну и нашему обожаемому начальнику полиции, чтобы мы по очереди могли с ними пререкаться. Это сделает прием еще более занимательным.


Билли Рипер читал «Новости от Синди» в палате отделения детоксикации Клиники. Он подкупил одного из сотрудников, и тот тайком приносил ему номера голливудских профессиональных газет и «Инсайдера». Пока что не удалось договориться о большем в этом проклятом месте, но по крайней мере он был в курсе всех сплетен из мира шоу-бизнеса.

Билли с особым интересом прочел ту часть «Новостей», которая касалась Лейси Хьюстон. Значит, она тоже попала в эту позолоченную клетку. Билли никогда не приходилось встречаться с легендарной актрисой – они вращались в разных кругах, – но он видел фильмы с ее участием. Хотя Лейси была уже далеко не желторотым цыпленком, она по-прежнему оставалась достаточно привлекательной, чтобы заставить кипеть кровь в жилах любого мужчины. И кроме того, у них, судя по всему, есть нечто общее. Кокаин. Интересно, курила ли она чистый наркотик, вдыхала или впрыскивала прямо в вену. Тут Билли вздрогнул. О черт, чего бы он ни отдал сейчас за самую малую дозу порошка, чтобы забыться над курительницей в ожидании неописуемого экстаза. Кайф от иглы был куда сильнее, чем от курения или вдыхания, даже сильнее, чем удовольствие, которое испытываешь, трахнув какую-нибудь девчонку, но игла и все, что с ней связано – поиск вены, боль от укола и вид крови, – внушали Билли страх. К тому же он знал, что от иглы можно подцепить любую гадость – гепатит, стрептококковую инфекцию, даже заражение крови и СПИД. Находясь в компании, он обычно вдыхал наркотик – для него это было способом показать, что он «свой» парень, но когда Билли оставался один, он, как правило, курил чистый кокаин.

Билли метался по кровати, ничего так не желая, как вырваться отсюда во что бы то ни стало. Черт, тут ничем не лучше, чем в кутузке! Он очнулся в этом месте три дня назад, почти не помня, как он сюда попал. При первой же возможности бросился к двери, и понадобились усилия двух охранников и инъекция, чтобы заставить его угомониться. Когда Билли снова пришел в себя, он обнаружил, что находится в этой палате со стальной сеткой на окнах и прочным замком в двери, который защелкивался всякий раз, когда кто-нибудь приходил или уходил. Каждый день его пичкали какой-нибудь успокоительной дрянью, но толку от этого было не больше, чем если бы кому-то вздумалось мочиться на горящее здание, чтобы потушить пожар.

За последние два дня Билли с помощью своего менеджера постепенно связал воедино цепь событий, которые привели его в Клинику. Он выступал на рок-фестивале под открытым небом в Ирвин-Мидоуз вместе с четырьмя другими группами, и поклонники Рипера успели изрядно поднабраться к тому времени, когда их кумир взял в руки микрофон.

Если бы Билли выступал первым, то скорее всего ничего бы не произошло. Но он был третьим в программе, и к этому моменту у него началась ломка. У Билли имелся испытанный способ, благодаря которому он мог выдержать до конца концерта, – вдохнуть двойную дозу кокаина перед тем, как выйти на подмостки. Обычно кайф длился от пятнадцати минут до получаса. Но на том концерте весь график оказался сорванным, и прошел почти час, прежде чем Билли и его группу пригласили на сцену. К этому времени он уже перевалил через пик и все глубже и глубже погружался в депрессию.

Билли пропустил пару рюмок водки, которая обычно помогала ему во время ломки. Но не на этот раз. Он просто не мог появиться перед зрителями. Билли знал, что ударник из его группы колол себе кокаин, и хотя игла внушала ему страх и отвращение, толчок был просто необходим. За две минуты до выхода на сцену ударник вонзил иглу в руку Билли, впрыснув волшебный белый порошок прямо в вену.

Кайф только начался, когда Билли крупными шагами подошел к микрофону. Он словно парил на высоте десяти футов над сценой и чувствовал себя на вершине мира. Приветственные крики толпы еще больше воодушевили его.

Он запел, держа гитару так, словно она была продолжением его тела, и зрители подпевали и раскачивались вместе с ним. Потом он окончательно вошел в раж, голос его разносился высоко над головами зрителей. Чувствуя себя на высоте, он оседлал гитару, как Слим Пикенс ядерную боеголовку в фильме «Доктор Стрейнджлав»…

И тут он впал в забытье. Следующее, что мог вспомнить Билли, – это то, что он оказался в Клинике. Его менеджер Джо Девлин помог ему восполнить пробелы. По-видимому, у Билли начались галлюцинации, он соскочил со сцены, рухнув прямо вниз, и мог бы серьезно пострадать, если бы толпа поклонников не оказалась настолько плотной, что смягчила его падение. Сам Билли остался невредим, но один из зрителей схлопотал перелом руки, а другой – ушиб, и оба они, если верить Девлину, требовали в судебном порядке чертову уйму денег в качестве компенсации. Именно Девлин поместил Билли в Клинику. Рипер уже решил снять с него живьем шкуру, как только его выпустят из этого гнусного места.

Девлин утверждал, будто Билли теперь полностью зависим от кокаина. В свои двадцать лет он стал законченным наркоманом, тем самым не только губя здоровье, но и ставя под удар всю свою карьеру. Еще один инцидент вроде того, что произошел в Ирвин-Мидоуз, и с ним все будет кончено.

Так говорил Девлин. Но, по мнению самого Билли Рипера, все это было полнейшей чушью. Он справится с чем угодно. Разве ему до сих пор не удавалось совладать с внезапной славой, большими деньгами, девицами, готовыми по первому зову кинуться ему на шею? Точно так же он справится и с кокаином. Проклятие, ему тогда просто необходим был какой-нибудь стимулятор, чтобы продержаться на сцене до конца выступления. Никто не в силах понять это, кроме другого исполнителя. Чтобы петь на грани полного исступления, как того ожидали от него поклонники, Билли не мог обойтись без возбуждающих средств.

Однако, похоже, ему придется пробыть тут довольно долго. Девлин показал ему бумаги – документы из регистратуры с собственноручной подписью Билли Рипера на них.

Издав резкий смешок, он протянул руку и нажал кнопку вызова обслуживающего персонала. Разумеется, они ничего не дадут ему, но по крайней мере он сможет немного потрепать им нервы, тем самым развеяв скуку.

Внезапно Билли вспомнил об одной из медсестер, которую он встречал здесь пару раз. Кэти, кажется, или как там еще ее зовут. Прелестные грудки и задница. На лице Билли появилась плотоядная усмешка, он почесал голову. Возможно, ему удастся когда-нибудь залезть под ее накрахмаленный подол. Видно, он не совсем конченый человек, раз по-прежнему способен испытывать сексуальные желания.


Губернатор Уильям Стоддард читал номер «Инсайдера» в небольшом ресторанчике в тридцати милях от Оазиса. Кто-то оставил газету на прилавке киоска.

Губернатор медленно потягивал прямо из термоса охлажденный «Джек Дэниэльс» – с той самой минуты, как они покинули международный аэропорт Лос-Анджелеса. После нескольких миль пути Рид не удержался от замечания:

– Я знаю, что вы обладаете стойкостью к действию спиртного, губернатор, но все же посоветовал бы вам не слишком на него налегать. Вряд ли будет прилично явиться туда пьяным.

Стоддард в ответ проворчал:

– Бобби, я направляюсь в Клинику на целый месяц, и уж конечно, никакой выпивки там не будет. Так что перестань на меня наседать, ладно?

– Я думаю о вас, губернатор. Вам следует поддерживать свой имидж, и мне кажется, что вы не должны быть чересчур пьяны, раз уж решили обратиться в лечебное учреждение. Надо ли напоминать, что идея с самого начала принадлежала вам?

– Извини меня, Бобби. Я не хотел быть резким с тобой.

Стоддард с искренней теплотой смотрел на коренастого, невысокого человека, сидевшего за рулем взятого напрокат «форда». Трудно было догадаться, глядя на него, что Бобби Рид обладает светлым умом, а также политическим чутьем, которое никогда не подводило. Стоддард привык отдавать должное людям, когда они того заслуживали, и у него не было ни малейших сомнений, что он никогда бы не стал губернатором штата без помощи Бобби Рида.

– Бобби, знаешь, сколько я употреблял спиртного в последние несколько месяцев? По кварте в день.

Рид бросил на него изумленный взгляд:

– Так много? О черт, я даже понятия не имел!

– И тем не менее это правда. Именно потому я и решил, что мне нужно как следует протрезвиться и покончить с этим проклятым зельем. Ты сам говорил, что избирательная кампания этой осенью обещает быть очень трудной, а я никогда не чувствовал себя спокойно во время предвыборной гонки. Мне она кажется чертовски утомительной, а когда меня что-то утомляет, я обращаюсь к бутылке «Джека Дэниэльса» за утешением.

Рид развернул машину, чтобы объехать медленно двигавшийся грузовик. На лбу его залегла хмурая складка.

– И все же я не спокоен, губернатор. Целый месяц в отлучке! Для вас это слишком долгий срок. У многих ваше отсутствие может вызвать недоумение.

– Пусть себе недоумевают. Черт побери, легислатура[3] штата разъезжается на каникулы на три месяца! А я за все время пребывания в должности ни разу по-настоящему не отдохнул. Я заслуживаю того, чтобы хотя бы месяц потратить на себя. Жить в горной хижине, охотиться, удить рыбу… – На его губах промелькнула усмешка. – Колоть дрова, как когда-то президент. Будь я проклят, если Майра и дети не приняли все это на веру. Никаких особо важных законопроектов, требующих моей подписи, не ожидается. А если и возникнут непредвиденные обстоятельства, ты знаешь, где меня искать, и, кроме того, я почти каждый день буду звонить тебе. Этот доктор Брекинридж из Клиники пообещал предоставить мне личный аппарат, так что любой вызов от тебя поступит прямо ко мне, минуя коммутатор. Постарайся взглянуть на дело с другой стороны, дружище. – Стоддард похлопал Рида по плечу. – На целый месяц ты станешь в некотором роде губернатором. Разве тебя это не прельщает?

– Ни в коей мере, – отозвался Рид, выразительно покачав головой. – Я рад, что нахожусь на своем месте и могу помогать вам, насколько это в моих силах.

– Я и впрямь чертовски многим тебе обязан – говорю на тот случай, если не удосужился сказать об этом раньше. Помоги мне выбраться из этой переделки, и я буду у тебя в неоплатном долгу.

Стоддард погрузился в задумчивость, все еще держа на коленях термос. Неожиданно он опустил оконное стекло, не обращая внимания на порыв знойного воздуха, и выплеснул на дорогу остатки виски. Затем снова закрыл окно, заткнул термос пробкой и швырнул его на заднее сиденье.

– Возможно, в Клинике из меня сделают трезвенника и подскажут, как оставаться им и впредь. Притормози у следующей стоянки для грузовиков, Бобби. Хочу выпить черного кофе.

Именно там губернатор и обнаружил номер «Инсайдера». Ожидая, пока им подадут кофе, он нехотя листал страницу за страницей. Это был первый экземпляр бульварной газетки, попавший ему в руки за долгие годы. Рид тщательно просматривал всю поступавшую к нему прессу, но бульварные листки не входили в его список. Не успев поднести к губам чашку, Стоддард так и застыл на месте. Его взгляд остановился на заметке Синди Ходжез – как раз на той ее части, где упоминалось о Клинике.

Ему уже приходилось сталкиваться с этой бесцеремонной особой, когда он баллотировался на пост губернатора. Синди в ту пору только начинала работать в газете, и ей было поручено освещать его избирательную кампанию. Она отличалась острым язычком, хлестким и желчным литературным стилем и особым, присущим всем любителям сплетен чутьем на разного рода грязь. Она была словно москит, жужжащий беспрестанно перед самым его носом и порой норовящий ужалить. Спустя некоторое время он решил, что не стоит обращать на нее внимания, но эту женщину было не так-то просто игнорировать. Позже Стоддард пришел к заключению, что проникся к ней отвращением с первого взгляда. По-видимому, это чувство не было взаимным – она относилась ко всем окружающим с тем же едким сарказмом, что и к нему, но сам он определенно презирал ее.

Стоддард уже хотел было показать заметку Риду, но передумал и одним глотком выпил кофе. У Рида и без того достаточно хлопот из-за пребывания губернатора в Клинике. Кроме того, доктор Брекинридж заверил Стоддарда, что, если тот будет досконально следовать его инструкциям, никто никогда не узнает о том, что он находится там на лечении. Он прошел регистрацию в аэропорту под вымышленным именем, автомобиль взяли напрокат под другим вымышленным именем, а о том, что нового пациента зовут Уильям Стоддард, известно лишь двум лицам во всей Клинике: доктору Брекинриджу и директору. Вряд ли в их интересах позволить просочиться наружу ненужным слухам.

Стоддард слегка улыбнулся. Если избиратели когда-нибудь узнают о том, что губернатор использовал поддельное удостоверение личности, он, вероятно, лишится части голосов, но сейчас это заботило его меньше всего. Синди Ходжез – вот кого ему ни в коем случае нельзя упускать из виду. Если она что-нибудь проведает, тогда все кончено. Его политическая карьера и, возможно, даже его семейная жизнь будут принесены в жертву бульварной сенсации.

Глава 3

Синди схватила трубку телефона:

– Алло!

– Синди Ходжез?

– Да. Кто это?

– Зоя Тремэйн. Возможно, вы не знаете, кто я такая…

Мозг Синди действовал, словно компьютер. Она никогда не забывала имен; это было частью ее работы.

– А, мисс Тремэйн! Я слышала о вас, хотя мы никогда не встречались.

Из трубки донесся хрипловатый смешок.

– Как раз это я надеюсь исправить. В ближайшую пятницу я устраиваю вечеринку и хотела бы видеть вас у себя. Конечно, я несколько запоздала с приглашением, и вы, возможно, будете заняты…

– Ради того, чтобы побывать на приеме у Зои Тремэйн, я постараюсь освободиться.

Хриплый смешок раздался снова.

– Я глубоко польщена, мисс Ходжез. Коктейли подадут в шесть часов вечера, а обед будет в восемь.

– Я обязательно приду, мисс Тремэйн. Еще раз спасибо за приглашение.

Повесив трубку, Синди постаралась припомнить то немногое, что ей было известно о Зое Тремэйн. Богата, независима, немного эксцентрична, считается одним из столпов светского общества Оазиса, яростная противница Клиники. Ее прошлое, судя по всему, скрывало какую-то тайну. Синди обожала тайны, в особенности когда дело касалось людей известных. Их секреты можно продать за хорошую цену и тем самым увеличить тираж газеты.

Она вздрогнула, почувствовав прикосновение к коже охлажденного кондиционером воздуха. Когда зазвонил телефон, она только что вышла из ванной. Всего три месяца назад Синди решила каждый год проводить какое-то время в Оазисе и совсем недавно приобрела здесь жилье в многоквартирном доме. Пожалуй, ей нужно будет установить телефонный аппарат в ванной – тогда не придется бегать на каждый звонок. Хотя телефон был снабжен автоответчиком, она никогда не включала его, находясь дома. Значительную часть материала для своих «Новостей» Синди брала из телефонных сплетен, а подавляющее большинство осведомителей, как она знала, боятся автоответчиков и отказываются оставить сообщение или перезвонить.

Синди вернулась в ванную, еще теплую и всю в капельках влаги. Она терпеть не могла удушающий зной, царивший летом в Оазисе, но Клиника оказалась таким богатым источником материала для ее колонки, что она признала целесообразным устроить себе здесь штаб-квартиру, по крайней мере на несколько месяцев в году. Слава Богу, что все здания в городе снабжены кондиционерами!

Синди протерла влажное зеркало, в котором она отражалась в полный рост, и, окинув себя взглядом, осталась весьма довольна. Она увидела высокую, стройную женщину, с длинными блестящими темными волосами – самая примечательная черта ее внешности – и холодными серыми глазами. Синди старалась поддерживать хорошую форму, каждый день находила время для бассейна или теннисного корта и не реже одного раза в неделю посещала гимнастический зал. «Не так уж плохо для тридцати пяти лет», – подумала она, подмигнув своему отражению в зеркале.

Синди знала, что большинство мужчин находили ее холодной и несколько отстраненной. Некоторых это заставляло отступиться, других же только подзадоривало. Обычно у нее не было недостатка в поклонниках.

Натянув халат, она проследовала в небольшую комнату, которую сделала своим рабочим кабинетом, и уселась за компьютер. Ей еще предстояло закончить колонку для номера, который должен выйти на следующей неделе, и забрать утреннюю почту.

Однако какое-то время она сидела неподвижно, думая о другом. Стоит ли ей подыскать себе спутника, чтобы отправиться вместе с ним на вечеринку к Зое Тремэйн? Среди ее знакомых в Оазисе было не так уж много подходящих кандидатов, не более полудюжины. Синди пробежала глазами воображаемый список, отвергая одного за другим.

К черту их всех! Она поедет туда одна. Если в доме Тремэйн соберется приличное общество, наверняка можно будет встретить там какого-нибудь интересного, привлекательного мужчину. Приняв решение, она придвинула ближе картотеку. На отдельных карточках были нацарапаны от руки короткие заметки. Все, что ей оставалось теперь сделать, – это отобрать из новостей самые пикантные, связать их воедино в присущем ей скабрезном стиле и заполнить колонку.

Когда она начала переносить на мерцающий экран имена с карточек, ее охватил прилив энергии, подобный сексуальному возбуждению. Все эти имена принадлежали известным и влиятельным людям, однако она, Синди Ходжез, могла манипулировать ими по собственному желанию – одним касанием пальцев.


Вернувшись к себе в кабинет после ежедневного сеанса психотерапии с Билли Рипером, Ноа кипел от ярости. Рок-звезда оказался неисправимым лгуном; он был лицемерен, порочен и упорно отказывался признать себя наркоманом, даже более того – начисто отрицал какую бы то ни было зависимость от кокаина. Он готов был согласиться с тем, что допустил срыв во время концерта, но приписывал этот случай перенапряжению и стрессу. Похоже, Билли вообще не собирался идти на контакт, и если бы Ноа мог следовать своим побуждениям, он отпустил бы его из Клиники как неизлечимого или по крайней мере поручил бы его заботам другого врача. Однако Ноа отличался упорством, в особенности когда дело касалось кого-либо из пациентов. Ему и прежде приходилось сталкиваться с трудными больными – хотя никто из них не был так невыносим, как Билли Рипер, – и он боролся за них до конца, обычно не без успеха.

Как ни печально это признавать, Ноа был почти убежден, что, если даже ему удастся найти подход к Билли, парень скорее всего вернется к кокаину через несколько дней после выписки. Такое уже случалось прежде с другими больными, даже с теми из них, кто отчаянно желал излечиться. Эта сторона его работы поневоле обескураживала. Но несмотря на это, Ноа понимал, что если он не сделает все от него зависящее, то его досада обернется против него же самого. В его области медицины рецидивы неизбежны, и он мог лишь делать все, что в его силах, надеясь на благополучный исход.

Гнев на Билли Рипера сменился меланхолией. Ноа вздохнул и подошел к письменному столу. И тут ярость в его душе вспыхнула вновь: он увидел еще одну ожидавшую его записку. Он схватил ее и прочитал:


Доктор Брекинридж, звонила Зоя Тремэйн и пригласила вас на прием, который должен состояться в ее доме в ближайшую пятницу, в шесть часов вечера. Так как вас не было поблизости, я принял приглашение от вашего имени.

Стерлинг Хэнкс


Тысяча проклятий! Ноа изо всех сил ударил по столу ладонью. Хэнкс временами не уступал по наглости любому громиле и напрочь забывал о такте в обращении с подчиненными.

Ноа поднял трубку телефона и уже хотел было набрать номер кабинета директора, но передумал и положил трубку. Телефонного разговора недостаточно; ему придется столкнуться с Хэнксом напрямую.

Прихватив с собой записку, он поднялся на лифте на третий этаж, где находился кабинет Хэнкса. В приемной Ноа задержался у столика секретарши:

– У шефа кто-нибудь есть, Нэнси?

Она, похоже, была поражена гневом, явственно прозвучавшим в его голосе.

– Нет, доктор Брекинридж, он там один. Но, как мне кажется, он не желает, чтобы его беспокоили…

– Уж от этого, черт побери, ему никуда не деться!

Ноа решительно пересек приемную и открыл дверь кабинета. Стерлинг Хэнкс сидел, отвернувшись от стола и глядя в огромное, украшенное витражом окно. Пустыня, начинавшаяся сразу же за городской чертой Оазиса, простиралась до низких безлесных холмов далеко на севере.

Сам кабинет изумлял роскошью – массивный письменный стол и сделанные на заказ кресла, низкая кушетка и золотистый ковер с длинным ворсом, в котором утопала нога. Стены были увешаны фотографиями, на которых улыбающийся Хэнкс позировал со всякого рода видными персонами – бывшими пациентами Клиники. «Эти фотографии – единственные свидетельства его медицинской квалификации, – с горечью подумал Ноа, – ведь никакими другими качествами, кроме умения окружать себя знаменитостями, Серебряный Стерлинг не обладал».

При звуке захлопнувшейся за Ноа двери Хэнкс повернулся в кресле. Как только он увидел, кто перед ним, его тонкие губы изогнулись в легкой улыбке.

– Ну, доктор, вы похожи на грозовую тучу, которая вот-вот разразится молнией над чьей-то головой. – Он сложил пальцы пирамидкой, упершись в вершину подбородком. – Я назначил вам встречу?

Ноа швырнул записку на стол перед самым носом директора.

– Вы действительно назначили мне встречу.

Хэнкс даже не взглянул на листок.

– Ах да. Вечеринка у мисс Тремэйн. Я ожидал, что это вызовет у вас некоторую досаду. Но одна из ваших медсестер сказала мне, что вы заняты с пациентом и просили вас не тревожить. Так что… – Хэнкс пожал плечами. – Я принял приглашение от вашего имени.

– Вы не имели никакого права так поступать! Возможно, вы и директор Клиники, но моя частная жизнь вас нисколько не касается!

– Меня касается все, что имеет отношение к Клинике.

– При чем здесь Клиника, черт побери? – удивился Ноа.

– Не будьте наивным, доктор, – отозвался Хэнкс со вздохом. – Эта Тремэйн – одна из самых оголтелых противниц Клиники.

– Если это так, то зачем ей понадобилось приглашать одного из нас к себе в дом?

– Зоя Тремэйн известна своей эксцентричностью. Ей нравится приглашать на свои приемы гостей с противоположными точками зрения. Она получает удовольствие, стравливая людей между собой. Ваша задача на этой вечеринке – представить нас в самом выгодном свете.

– Иначе говоря, работа на публику, – проворчал Ноа. – Это уже по вашей части, Хэнкс, а вовсе не по моей.

– Она уже приглашала меня на свой предыдущий прием. – Улыбка на лице Хэнкса сделалась еще шире. – На этот раз она хочет видеть среди гостей знаменитого доктора Ноа Брекинриджа. По-видимому, вы даже понятия не имеете о том, как далеко успела разнестись ваша слава.

– Вы не позволили мне переговорить с ней из страха, что я откажусь.

– Да, такая мысль и в самом деле приходила мне в голову.

– Так знайте, я никуда не пойду, – заявил Ноа упрямо. – Вы приняли приглашение вместо меня, так что можете перезвонить этой эксцентричной даме и сказать, что я сломал ногу или что-нибудь еще в том же духе.

Хэнкс подался вперед, в его голосе появились жесткие нотки:

– А теперь вы послушайте меня, доктор. Вы пойдете на прием к Тремэйн. Я мирился с вашим вечным бунтарством только потому, что вы один из самых ценных наших специалистов, но всему есть пределы.

– Но почему именно я? Почему нельзя поручить это дело какому-нибудь другому врачу? Уверен, что любой из них был бы рад побывать там.

– По двум причинам. Во-первых, потому, что мисс Тремэйн пригласила именно вас. А во-вторых, из-за вашего умения найти подход к людям.

– Я уже говорил вам, что все это полная чушь.

– В самом деле? – Хэнкс снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке мелькнуло затаенное злорадство. – Должен признать, я сам не могу этого понять, но пациенты, уже прошедшие курс лечения, как один твердили мне о том, какой замечательный человек доктор Ноа Брекинридж и как он внимателен к больным. По-видимому, они говорят об этом повсюду и после того, как покидают стены Клиники. Не скромничайте, мой дорогой доктор. Вам следует знать о том, какую известность вы приобрели. О вас даже можно было прочесть в «Новостях от Синди» на страницах последнего номера «Инсайдера».

Ноа ребром ладони рассек воздух.

– Я никогда не читаю этот бульварный листок. Все это – хлам, чистой воды ерунда.

– Очень может быть, но эта газета пользуется огромной популярностью, особенно среди тех людей, которые могут впоследствии нуждаться в наших услугах.

– О да! Разного рода знаменитости, звезды шоу-бизнеса…

Хэнкс остановил его движением руки.

– Пожалуйста, доктор, избавьте меня от необходимости выслушивать снова одно и то же. Мне прекрасно известны ваши взгляды по этому вопросу. Позвольте еще раз напомнить вам, что именно этим пациентам приходится, как говорится, платить по счетам других, менее удачливых, которым вы так симпатизируете. Многие лечебные учреждения получают дотации либо же существуют за счет благотворительных пожертвований. Мистер Хейнман лично предупреждал меня о том, что мы должны окупать себя сами. Знаменитости, к которым, по вашим словам, вы питаете неприязнь, а также повышенное внимание прессы дают нам возможность держаться на плаву.

– Хейнман? И как вам это удалось? Я думал, он беседует только с самим Господом Богом.

На лице Хэнкса появилась самодовольная улыбка.

– Можете быть уверены, мистер Хейнман полностью мне доверяет.

– Тем лучше для вас, – пробормотал Ноа. – Но как бы там ни было, связи с общественностью – не мое дело.

– Связи с общественностью – дело каждого, кто работает здесь, вплоть до последнего уборщика. – Хэнкс снова сложил вместе ладони, коснувшись пальцами ямочки на подбородке. – Присутствие на приеме ни в коей мере не помешает исполнению ваших прямых обязанностей здесь. Я бы никогда не стал требовать чего-то такого, что отвлекло бы вас от них. Но вы будете у мисс Тремэйн, доктор. И знаете почему? У вас нет выбора.

– У меня есть выбор. Я могу…

Хэнкс кивнул:

– Отказаться от своей должности в Клинике. Разумеется, такая возможность есть всегда, но действительно ли вы хотите этого? Вы сами избрали для себя эту область медицины, и я знаю, до какой степени вы верны своему призванию. Уверен, что вы без труда найдете себе место где-нибудь еще. Но какое другое лечебное учреждение может предоставить вам такие условия, какие мы создали здесь? Ни одно из них не выдерживает сравнения с нашим центром, и, без сомнения, вам это хорошо известно.

Ноа промолчал. Не хотелось признавать это, но директор был прав. Мысль покинуть Клинику довольно часто приходила ему на ум, но всякий раз при этом возникали сомнения. Конечно, здесь он мог принести больше пользы, да и заработок в Клинике гораздо выше, чем в любом другом подобном заведении, хотя он и пытался уверить себя, что это не имеет значения. И еще в одном отношении правота Хэнкса неоспорима. Даже если он, Ноа, не питал особой симпатии к большинству высокопоставленных пациентов, они имели такое же право на реабилитацию, как и любой другой человек на их месте.

Внезапно он почувствовал усталость. Сколько раз ему приходилось вступать в подобного рода споры со Стерлингом Хэнксом? Слишком часто. И всегда при этом Ноа заранее знал, что проиграет.

– Итак, доктор? Каким будет ваше решение?

– Вы и сами прекрасно это знаете, Хэнкс, – отозвался Ноа вяло. – Я буду присутствовать на этом проклятом приеме.

Хэнкс одарил его ослепительной улыбкой:

– Вот и отлично! Еще один небольшой совет. Постарайтесь не давать воли своему колючему нраву. Пустите в ход ваши испытанные способы общения, как если бы вы имели дело с трудным пациентом.

Брекинридж направился к двери, но едва он коснулся ручки, Хэнкс окликнул его:

– Доктор Брекинридж?

Ноа это не удивило. Стерлинг Хэнкс был из тех людей, которые на дух не переносят, когда им противоречат. В любом споре, даже в простой беседе он всегда умудрялся оставить последнее слово за собой. Ноа почувствовал сильнейшее искушение поскорее выйти за дверь, сделав вид, будто ничего не слышал. Он вздохнул и обернулся к директору, снова увидев ту же улыбку на его лице.

– Да?

– Взгляните на дело с другой стороны. Эта вечеринка может дать вам немало приятных возможностей. Не исключено, что вы встретите там какую-нибудь очаровательную юную леди. Кто знает, к чему это может привести. – Его улыбка превратилась в язвительную усмешку, между тем как Ноа заметно помрачнел. – Вам на самом деле следовало бы жениться. Столь известному врачу не пристало довольствоваться – как там это сейчас называют? – подружками на одну ночь. О да, я хорошо осведомлен о вашей интимной жизни. Мне почти все известно о вас, доктор. Это тоже часть моей работы.


«Дружная, но отнюдь не святая троица», как назвала ее Зоя Тремэйн, собралась, чтобы обсудить полученные приглашения на прием. Все трое были членами Загородного клуба Оазиса с момента его основания и поэтому обладали преимущественным правом обедать в Зеленом зале, окна которого выходили на лужайку, за которой начиналось поле для игры в гольф.

Троих людей, сидевших за столом, всякий назвал бы ярким примером несхожести. Отто Ченнинг со стороны казался тем, чем он и являлся на самом деле, – отцом-покровителем. Ему недавно перевалило за пятьдесят, у него были светлые, тщательно уложенные волосы, открытое лицо, на котором только-только начали проступать следы беспутной жизни, и простодушные с виду голубые глаза. Он отличался безукоризненными манерами, а также чисто актерской способностью принимать самые различные облики соответственно случаю. Сейчас он чувствовал себя подавленным и, находясь в кругу друзей, мог этого не скрывать.

Мэр Чарльз Уошберн поразительно напоминал Санта-Клауса, лишенного бороды. Коренастый, с заметно выступавшим брюшком, копной густых седых волос и круглым красноватым лицом, он светился добродушной улыбкой всякий раз, когда появлялся перед избирателями или когда чья-нибудь фотокамера заставала его врасплох. В данную минуту он выглядел угрюмым.

Тед Дарнелл, начальник полицейского управления Оазиса, был без малого шести футов роста, мускулистый, с холодными черными глазами, жестким, обветренным лицом и темными волосами, которых еще не коснулась седина. Он прослужил на подводных лодках ровно двадцать лет, прежде чем выйти в отставку и присоединиться к небольшому тогда отряду полиции Оазиса. С тех пор полицейские силы города увеличились втрое, и Дарнелл возглавлял их в течение вот уже пяти лет. Он поддерживал себя в превосходной физической форме, и его ум был столь же закаленным, как и тело.

Дарнелл откровенно презирал двух людей, сидевших сейчас за одним столом с ним, однако они заманили его в ловушку, а он не устоял перед соблазном. Он был так же продажен, как и они, и презирал себя за это не меньше, чем своих партнеров. Алчность, слепая алчность стала единственной причиной его падения. Он хранил гробовое молчание, прислушиваясь к разговору собеседников.

Мэр Уошберн одним глотком допил бурбон. Вынув короткими пухлыми пальцами толстую коричневую сигару из кармана пиджака, помахал ею в воздухе, словно дирижерской палочкой.

– Не понимаю, почему я должен идти на прием к этой женщине, Отто, будь она трижды проклята!

– По той же самой причине, что и я, Чарльз, и мне это нравится не больше, чем тебе.

– Ты не ответил на мой вопрос. Не для того ли мы притащимся туда, чтобы эта особа и эти комми,[4] ее сподвижники, могли нападать на нас, называя грабителями и эксплуататорами? И все лишь из-за того, что мы позволили Карлу Хейнману построить в Оазисе Клинику! Можно подумать, что мы купились на его посулы или что-нибудь еще в этом роде.

Отто Ченнинг внимательно слушал мэра, который тем временем отрезал кончик дорогой контрабандной сигары и любовно, заботливо зажег ее. Ну и нытик! И до чего же забывчивым становился мэр, когда это было ему выгодно. Зачем лукавить? Они действительно купились. Ченнинг понимал это и не испытывал никаких угрызений совести. В обмен на негласное обещание Уошберна ускорить прохождение в городском муниципалитете законопроекта, дающего Хейнману разрешение на постройку Клиники, сам Ченнинг и мэр получили от мультимиллионера непомерно раздутую сумму за участок земли.

Это была лишь одна из сделок, в которых замешаны Ченнинг, мэр и Тед Дарнелл и которые принесли им немалую финансовую выгоду, превратив всех троих в людей весьма состоятельных. Большинство из сделок противоречили закону, но как только с очередным таким предприятием было покончено и деньги распределены, Уошберн с легкостью выбрасывал из памяти все теневые стороны, облегчая тем самым свою похожую на губку совесть.

Ченнинг спокойно произнес:

– Если нас не будет на приеме, они решат, что мы их боимся.

– Почему мы должны их бояться? Какая-то там горстка чистоплюев! Они пустые болтуны, и больше ничего, – заявил Уошберн раздраженно. – Не понимаю: что, собственно, их так взбесило?

– Был один случай с парнем, который сбежал оттуда и изнасиловал девушку, – отозвался Ченнинг. – И другой, когда какая-то наркоманка улизнула из Клиники и попала под автомобиль. Как раз тогда все и началось. По крайней мере именно тогда в дело вмешалась Зоя Тремэйн.

– Это просто удобный предлог, – покачал головой Уошберн. – Да и с какой стати ее или кого-нибудь еще должна заботить пара выживших из ума наркоманов? По тому, как эта особа ведет себя, можно подумать, что мы позволили построить в Оазисе тюрьму, а не лечебное учреждение, которое многим людям приносит пользу.

– И к тому же способствует притоку денег в Оазис, – добавил Дарнелл сухо.

Мэр тут же набросился на него:

– А что в этом плохого, хотелось бы знать? Черт возьми, десять лет назад Оазис был ничем – просто дырой, затерявшейся посреди пустыни. Потом Отто и я объединили наши силы и принялись ворочать делами в округе. Теперь люди с деньгами стремятся проводить здесь отпуск и приобретают себе жилье, чтобы поселиться тут после выхода на пенсию. А ты… – Глаза его сузились. – На что ты жалуешься? Ты сам сколотил на всем этом порядочный капитал.

– О, я этого и не отрицаю, мэр, – сказал Дарнелл тем же сухим тоном. – Каждый из нас приложил к этому руку.

Ченнинг бросил на него задумчивый взгляд, слегка удивленный столь длинной тирадой. Обычно три слова за раз были для начальника полиции пределом многословия.

– Тебя что-то беспокоит, Тед? Что-то, о чем нам следует знать?

– Ничего такого, о чем бы тебе уже не было известно, Отто. И я вовсе не обеспокоен, просто эта Клиника не раз заставляла меня немного понервничать. Конечно, это не то же самое, что иметь по соседству тюрьму, но у некоторых ее пациентов не все в порядке с рассудком, иначе они там бы не оказались.

– Я не знал, что ты так к этому относишься. – Ченнинг пристально смотрел на Дарнелла.

– Их директор лично заверил меня, что происшествия, подобные тем, о которых сейчас говорил Отто, больше не повторятся, – попытался успокоить их Уошберн.

– Стерлинг Хэнкс – настоящая болячка в заднице, – проворчал Дарнелл. – И если такого рода ЧП случались уже дважды, то и в будущем их нельзя исключить.

– Я надеюсь ради твоего же блага, что ты не высказывался в таком же духе в присутствии других людей. – Мэр заметно нервничал.

– Я не полный дурак, мэр, и хорошо знаю, что в моих интересах, а что – нет. – Дарнелл бросил быстрый взгляд на Ченнинга.

Какое-то время тот смотрел в его сторону, затем вынужден был отвести глаза. В последнее время ему часто казалось, что начальник полиции чем-то глубоко уязвлен, но Ченнинг не придавал этому особого значения. В конце концов, сам по себе этот человек не представлял угрозы, поскольку был тесно с ними связан. Если он кому-либо проговорится, их репутация погибнет, и все они лишатся своего положения, а Дарнелл, конечно же, не настолько глуп, чтобы пойти на это. Ченнинг готов был признать, что побаивается Теда Дарнелла; в отставном моряке чувствовалась неистребимая тяга к насилию, и Ченнингу уже приходилось быть свидетелем того, как она прорывалась наружу. Ему случалось видеть подозреваемых, у которых Дарнелл выбивал нужные ему признания.

Откашлявшись, Ченнинг заговорил:

– Ладно, мы, кажется, отвлеклись от сути. Мы все трое приглашены на эту вечеринку, и я думаю, нам следует там появиться. Я, во всяком случае, так и поступлю, но будет лучше, если мы придем туда сплоченной группой.

– Ну, раз так, тогда я тоже приду, непременно приду, – ворчливым тоном отозвался Уошберн.

– А я – нет, – отрезал Дарнелл. – У меня нет времени на подобные пустяки, и я вовсе не намерен выставлять себя на посмешище перед всей этой компанией. Вы двое можете идти. – Его сардонический взгляд перебежал с одного собеседника на другого. – Роль оратора по вашей части, а никак не по моей. Мне нужно руководить полицией. Я поддерживал вас в течение многих лет, и мне за это хорошо платили, но это не значит, что я обязан иметь дело с людьми, которые мне не по нраву.

Глава 4

Зоя Тремэйн долго приглядывалась к объявлениям о продаже недвижимости, прежде чем окончательно решила обосноваться в Оазисе.

Пятнадцать лет назад Оазис был просто точкой на карте; население его не превышало двух тысяч человек, большинство из которых – обеспеченные пожилые люди, ценившие свой покой и красоту пустынного пейзажа. Это было все, в чем нуждалась Зоя.

Земля тогда стоила сравнительно дешево, и, чтобы обеспечить себе в будущем полное уединение, Зоя приобрела участок в два акра, расположенный на невысоком холме, откуда открывался чудесный вид на горы, простиравшиеся к северу и к западу от него.

Ее особняк проектировался в точном соответствии с ее собственными вкусами и потребностями. Зоя сама следила за ходом строительства с момента закладки фундамента. С присущей ей дотошностью она старалась вникнуть в детали конструкции, порой доводя подрядчиков до бешенства. Не проходило и дня, чтобы она не наведывалась на строительную площадку. Но Зоя платила за работу хорошие деньги и никогда не препиралась из-за стоимости материалов, поэтому фирмы, осуществлявшие проект, мирились с ее вмешательством.

Когда же наконец дом был готов, он оказался именно таким, каким и хотела видеть его Зоя. Занимавший площадь почти в половину акра особняк был выстроен в испанском стиле. Массивные, отделанные штукатуркой стены и крыша из красной черепицы служили хорошей защитой от нестерпимого зноя пустыни. Фасад окружала большая веранда, и это не позволяло солнечным лучам проникать внутрь дома. Огромный внутренний двор наподобие римского атриума сам по себе являлся в некотором роде оазисом. В центре его бил фонтан, пол пестрел яркими мексиканскими плитками. Повсюду глаз отдыхал на зелени и цветах; специальная рассада для них обошлась Зое в целое состояние, но они были необходимы для достижения желаемого эффекта, а также для тропических птиц, которых она держала у себя.

Эти птицы стали для Зои не просто хобби, но и настоящей страстью. Хотя все ее питомцы были рассажены – поодиночке или попарно – по клеткам, украшенным богатым орнаментом, она часто выпускала то одного, то другого из них ненадолго полетать, так как над атриумом была натянута прочная проволочная сетка. Сейчас у нее жили две золотистые канарейки, желтогривый и краснолобый амазоны, пара амазонов с голубыми грудками и любимица хозяйки – какаду по кличке Мадам. Зоя питала к своим птицам нежную привязанность, словно к родным детям.

Всякий раз, когда Зоя устраивала вечеринку, клетки с ее питомцами запирались, поскольку атриум был излюбленным местом отдыха ее гостей. Он непосредственно примыкал к огромному банкетному залу. С восточной стороны дома находился большой плавательный бассейн, намеренно расположенный таким образом, чтобы по вечерам он оказывался в тени.

Дом создавался в расчете на большое количество гостей. Хотя Зое нравилось быть в одиночестве – когда она сама того желала, – ей доставляло удовольствие и общество людей, она никогда не упускала подходящего случая за ними понаблюдать.

Ей не понадобилось много времени, чтобы приобрести славу «хозяйки Оазиса». Она предлагала гостям только самые лучшие вина, на ее приемах подавались блюда, приготовленные первоклассными поварами, и у нее собиралась, как правило, весьма интересная публика.

Еще до того, как Клиника стала для нее камнем преткновения, Зоя любила приглашать в свой дом людей с противоположными взглядами – их взаимные препирательства забавляли ее, помогая отвлечься от повседневности. Если же столкновение грозило перерасти в неприятную сцену, она сразу же вмешивалась и обрывала спорщиков на полуслове. У нее это неплохо получалось.

Хотя спиртного на приемах всегда бывало в избытке, Зоя установила одно незыблемое правило – не предлагать и не потреблять никаких наркотиков, будь то даже марихуана. Она могла до некоторой степени терпимо относиться к пьянству, но если кто-то из гостей становился слишком шумным или затевал ссору, ему или ей предлагали немедленно покинуть дом.


Хотя у Сьюзен Ченнинг была собственная скромная квартирка, одна из четырех спален в особняке Зои всегда находилась в ее распоряжении, и, поскольку ей предстояло помочь хозяйке с приготовлениями, она провела ночь перед приемом там.

Сьюзен, Зоя и Дик Стэнтон почти весь день потратили на то, чтобы привести дом в порядок. Дик чувствовал себя в своей стихии, расставляя вазы с цветами, время от времени смахивая воображаемую пылинку то там, то здесь и немало досаждая Хуаните Ромеро, домоправительнице и кухарке Зои. Хуанита была вдовой неопределенного возраста. Не питая пристрастия к острым, жирным блюдам родной мексиканской кухни, она оставалась худой, как жердь. Хуанита уже успела привыкнуть к постоянным придиркам Дика, и потому большую часть их с добродушным видом игнорировала.

В пять часов вечера прибыли бармен и официанты из ресторана, и Зоя оставила Дика наедине с его новыми жертвами, в то время как она сама и Сьюзен удалились, чтобы принять душ и переодеться к приему.

Первые приглашенные уже начали появляться, когда Сьюзен вошла в гостиную в легком белом платье, оставлявшем одно плечо обнаженным, с алой розой у выреза. Девушка хорошо знала их всех, так как они были сторонниками Зои в ее борьбе. Взяв бокал белого вина, она обошла комнату, здороваясь с друзьями. Среди гостей можно было встретить людей самого разного возраста: от молодежи, готовой с энтузиазмом лезть в драку по любому поводу, до почтенных пенсионеров, противостоящих Клинике потому, что она нарушала размеренность бытия, которую они предполагали обрести, переселяясь в Оазис. Сьюзен как раз беседовала в углу гостиной с пожилой супружеской четой, когда заметила Зою. В своем красном платье она выглядела настоящей королевой. Хозяйка дома приветствовала в этот момент вновь прибывшего гостя – молодого человека, небрежно одетого, с резкими чертами лица и чуть взлохмаченными волосами. Его лицо не было знакомо Сьюзен, однако понравилось ей с первого взгляда.

Извинившись перед собеседниками, она не без труда выбралась из гостиной и направилась через банкетный зал к бару, куда Зоя повела этого молодого человека. Сьюзен остановилась возле хозяйки, с интересом разглядывая незнакомца. Во всем его облике чувствовался немалый жизненный опыт, и она обратила внимание, что передвигается он с изяществом атлета. На его лбу Сьюзен увидела хмурую складку и явственно ощутила его недовольство от пребывания здесь. Без сомнения, этот гость явился сюда против воли.

Когда молодой человек взял у бармена стакан «Чивас Ригал» со льдом, Сьюзен коснулась руки Зои.

Та повернула голову:

– А, это ты, дорогая! Я хочу тебя кое с кем познакомить. Доктор Ноа Брекинридж, это Сьюзен Ченнинг, мой лучший друг и самая верная помощница.

Доктор протянул Сьюзен руку и взглянул ей прямо в глаза.

– Здравствуйте.

Его рукопожатие оказалось довольно сильным, и Сьюзен почему-то почувствовала себя не совсем уютно под проницательным взглядом его темных глаз. Желая стряхнуть ощущение скованности, она попробовала показаться легкомысленной кокеткой:

– Тот самый симпатичный доктор Брекинридж?

Он, похоже, пришел в замешательство:

– Прошу прощения?

– Насколько я понимаю, вы не читаете колонки Синди Ходжез в «Инсайдере»?

– Нет, если только это зависит от меня.

– Недавно она упомянула ваше имя в своих «Новостях». «Этот симпатичный доктор, Ноа Брекинридж…» – так, если не ошибаюсь, она выразилась на ваш счет.

Сьюзен вдруг почувствовала себя идиоткой. И надо же ей было сболтнуть такую чушь! Возможно, Брекинридж – человек серьезный. В конце концов он ведь доктор! А теперь он примет ее за какую-нибудь пустышку.

– Симпатичный! – Брови его приподнялись, и он не-ожиданно рассмеялся. Сьюзен была поражена тем, как мгновенно преобразилось его лицо. Когда Ноа смеялся, он казался моложе и проще. – Она так и написала: «симпатичный»? Вы полагаете, мне следует обратиться в суд с иском за клевету?

У Сьюзен заметно отлегло от сердца. По крайней мере у него есть чувство юмора.

– Я бы не советовала. Для такого иска вам не хватает убедительных оснований, и потому вы окажетесь в проигрыше.

– Уж не знаю, должен ли я воспринимать это как комплимент или… – Он не отрывал от нее внимательного взгляда.

Ноа взял ее под руку, и, словно поняв друг друга без слов, они направились в сторону внутреннего двора.

Там было особенно красиво при свете скрытых ламп на кронштейнах, установленных для подсветки растений, фонтана и птиц с пестрым оперением. По указанию Дика в атриуме заранее расставили столики, и Сьюзен повела доктора к одному из них. Пока они располагались поудобнее, Ноа украдкой наблюдал за Сьюзен. Она казалась ему самой безобидной из всех молодых женщин, каких ему когда-либо доводилось встречать, и все же в ее облике присутствовала некая чувственность, которая сильно притягивала его. Он прибыл сюда в самом скверном расположении духа, решив выпить от силы одну-две рюмки и потихоньку улизнуть. Теперь же Ноа пришел к заключению, что, пожалуй, имеет смысл задержаться здесь еще на некоторое время.


Синди Ходжез твердо придерживалась правила – никогда не прибывать на приемы слишком рано. Обычно весь первый час оказывался пустой тратой времени. Даже если гости, из которых она желала вытянуть нужную информацию, уже явились, всегда лучше подождать, пока алкоголь притупит их разум и развяжет языки. Поэтому шел уже восьмой час, когда она села в машину и направилась к особняку Тремэйн, который находился на противоположном конце города, в паре миль от ее дома. По пути Синди решила проехать мимо Клиники, что она делала каждый день, вне зависимости от обстоятельств. Всегда существовала вероятность, что она заметит у входа какое-нибудь знакомое лицо. Ловко управляясь со своим «порше» на большой скорости, она что-то тихо напевала. Синди чувствовала себя на высоте. Все оборачивалось для нее как нельзя лучше. Ей понадобилось бороться и пробиваться в жизни всеми доступными средствами целых пять лет, чтобы достичь своего нынешнего положения…

Внезапно она притормозила и, бросив взгляд на зеркало заднего обзора, остановила машину. По обочине дороги брел высокого роста человек в ковбойской шляпе, джинсах и сапогах для верховой езды. В руке он нес небольшую сумку. Что-то в его облике показалось ей смутно знакомым. Клиника находилась лишь в четырех кварталах отсюда, но все же представлялось маловероятным, чтобы кто-нибудь из знаменитостей направлялся туда пешком. Тем не менее Синди некоторое время не трогалась с места, внимательно рассматривая обветренное лицо мужчины. Ее мозг действовал безотказно, когда дело касалось имен и лиц. И она вспомнила. Но достаточно ли он известен, чтобы из-за него беспокоиться?

– А черт! – выругалась Синди вслух. Когда человек поравнялся с ней, она наклонилась и открыла дверцу.

– Привет, ковбой! – окликнула она певучим голоском.

Тот остановился и, нагнувшись, уставился на нее.

– Если не ошибаюсь, Тодд Ремингтон?

– Да, это я, – протянул он в ответ. – Признаться, я удивлен тем, что меня еще узнают вот так, на улице.

– Узнавать таких людей, как вы, – моя работа. Меня зовут Синди Ходжез.

Лицо Рема прояснилось.

– Привет, Синди! Я – давний поклонник вашей рубрики в газете.

– В таком случае, давний поклонник, не позволите ли мне подвезти вас?

– Но я направляюсь в…

– В Клинику, я знаю, – кивнула она. – Это в четырех кварталах отсюда.

– Как вы об этом догадались? – Он уже просунул одну длинную ногу в салон. – Но, надо полагать, моя слава бежит впереди меня.

– Так же, как и запах бурбона, – отозвалась Синди, наморщив нос.

– Ужасно, не правда ли? Но я решил, что раз впереди меня ожидает долгое воздержание, почему бы не заглянуть напоследок в салун и не перехватить рюмочку? Возможно, им там, в Клинике, придется не по вкусу, если я явлюсь туда под хмельком. Ну да черт с ними! Им хорошо известно, что я – безнадежный алкоголик, иначе я не стал бы к ним обращаться.

Синди между тем снова завела мотор. Рем бросил на нее короткий взгляд, поражаясь своему везению. Но не слишком ли смело с его стороны надеяться на упоминание о себе в популярной колонке?

– За последние несколько лет вы почти не появлялись на публике, не так ли, Рем? – заметила она деловито.

– Не совсем. Я все это время был рядом, но с тем же успехом мог бы и вовсе исчезнуть из виду. Стоит мне случайно наткнуться на продюсера, как он начинает смотреть мимо меня, словно перед ним пустое место.

– Да, вестернов сейчас почти не снимают.

– Но, говорят, скоро ожидается новый всплеск их популярности. До меня доходили такие слухи.

Синди пожала плечами:

– Слухи – главный двигатель в любом бизнесе, Рем, и вам это должно быть известно.

– Да, пожалуй, вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. По моему суждению, вестернам пора уже вернуться на большой экран. Видите ли, у кинематографистов тоже есть свои взлеты и падения. Разумеется, я не рассчитываю на главную роль. Мне это уже не по зубам, и, кроме того, публика меня, наверное, подзабыла. Но я вполне мог бы справиться с второстепенной ролью, и…

Он болтал без умолку, и Синди наконец сообразила, что он из кожи вон лезет, лишь бы быть упомянутым в ее колонке. Его рвение было почти столь же сильным, как исходивший от него запах виски. Бедняга! Человек, переживший свою славу, к тому же еще и пьяница. Вдруг ее осенило.

– Рем, я еду на прием, который дает здесь, в Оазисе, некая Зоя Тремэйн. Вы, случайно, не знакомы с ней?

Рем казался слегка задетым тем, что его речь прервали.

– Я не знаю ни единой души в этом городишке.

– Сегодня у меня нет спутника. Почему бы вам не отправиться туда со мной? Там можно хорошо поразвлечься.

Они остановились перед Клиникой, и Рем уставился на здание. Невзирая на живописность окружающей местности, оно своим обликом напомнило ему тюрьму, и на какое-то мгновение он представил себе решетки на окнах. Рем тряхнул головой, чтобы прогнать видение.

– Я должен явиться сюда не позднее чем сегодня вечером.

– Лишний час или два – какое это имеет значение? Скажете им, что вы по той или иной причине задержались. – Она тронула рукой его колено. – Итак?

Включая зажигание, Синди недоумевала: что заставило ее взять с собой на прием это живое ископаемое? Но она помнила, что Тодд Ремингтон становился весьма задиристым, если выпивал лишнего. Добрая ссора, по мнению Синди, всегда оживляет вечеринку и чаще всего дает какую-нибудь пикантную подробность для ее колонки. Этот спившийся ветеран изнывал от желания быть упомянутым в «Новостях от Синди», и не исключено, что она сможет оказать ему такую услугу.


– Когда мой брат вернулся из Вьетнама, – рассказывал Ноа, – я занимался на подготовительных курсах при медицинском колледже. Он пробыл в Денвере уже целый месяц, прежде чем я смог с ним повидаться. Когда же я приехал домой на рождественские каникулы, то пришел в ужас от его вида. Я просто не узнал брата. В колледже Рэнд был признанным спортсменом, он выступал за местную футбольную команду и два года подряд участвовал в панамериканском турне. Во Вьетнам его отправили настоящим здоровяком, и весил он без малого двести пятьдесят фунтов. Ко времени нашей с ним встречи в те рождественские праздники он похудел до ста пятидесяти фунтов.

– Что же с ним случилось, Ноа? – мягко спросила Сьюзен.

Ноа отпил глоток скотча. Ледяные кубики в стакане уже давно растаяли.

– Ему пришлось пройти там через настоящий ад, но, конечно, в этом он не был одинок. Я пытался заставить его разговориться, думал, что, поделившись с кем-нибудь пережитым, он сможет избавиться от кошмаров. Рэнд лишь рассмеялся в ответ, если только это можно назвать смехом. Знаете, что он сказал мне тогда?

– Я слушаю, Ноа.

– Что если бы он рассказал мне обо всем, чему ему пришлось быть свидетелем, то я скорее всего лишился бы рассудка. Рэнд все же поведал мне кое-что. Это случилось в самом конце войны. Как раз тогда мы начали использовать напалм, чтобы превратить часть территории Северного Вьетнама в мертвую зону. На глазах Рэнда огонь охватил одну из деревень. Мужчины, женщины и дети горели заживо. Он попытался спасти хотя бы детей и вытаскивал их из огня, пока сам почти весь не обгорел. И что же? – У Ноа вырвался резкий смешок; на мгновение он забыл о присутствии Сьюзен, погрузившись мыслями в прошлое. – Вы, наверное, думаете, что Рэнд удостоился за свой поступок благодарности от начальства? Ничего подобного. Сразу же после выписки из госпиталя его отправили домой как непригодного к службе в действующей армии – не потому, что стал инвалидом, а потому, что, спасая детей, тем самым оказывал поддержку врагу.

Сьюзен была взволнована до глубины души. После минутной паузы она спросила:

– От чего умер ваш брат, Ноа?

– От передозировки. Он вернулся из Вьетнама законченным наркоманом. Как и многие его приятели, пристрастился к героину. Я слышал, что купить наркотики там гораздо проще, чем алкоголь. Вот почему у него был такой болезненный вид в то Рождество, но я оказался слишком глуп, чтобы это понять. Рэнд, в сущности, жил на одном героине.

– Я читала о том, что многие ветераны той войны вернулись домой наркоманами.

– Да, таких людей тысячи.

– Не смерть ли брата заставила вас специализироваться на лечении наркомании?

Ноа какое-то время молчал, уставившись на пустой стакан.

– Отчасти – да, но не только это. Моя мать так и не смогла смириться со смертью Рэнда. Она стала много пить, хотя всегда плохо переносила спиртное. Отец делал для нее все, что было в его силах, и даже пытался убедить ее пройти курс лечения в каком-нибудь медицинском центре. Но мама отказалась, сказав, что не хочет навлекать позор на всю нашу семью. – Он коротко усмехнулся. – И вот однажды ночью, когда папы не было дома, она напилась и в таком состоянии села за руль. Произошел несчастный случай: она врезалась с разгона в опору моста. Ни папа, ни я так и не смогли решить, сделала она это умышленно или нет.

– О, Ноа, как это, должно быть, тяжело для вас! – Сьюзен коснулась его руки. – Мне так жаль!

– Во всяком случае, именно тогда моя жизнь круто изменила направление. Вместо того чтобы заниматься общими проблемами медицины, я избрал полем своей деятельности лечение алкоголизма и наркомании. Я не смог спасти жизнь Рэнду и маме, но мне казалось, что я еще в состоянии помочь другим…

Он замолчал. Девушка смотрела куда-то в сторону отсутствующим взором.

– Эй, Сьюзен! Вы, похоже, меня не слушаете.

– А! – Она вздрогнула. – Я просто задумалась. У нас с вами, оказывается, есть кое-что общее.

– И что же это?

– Моя мать умерла от алкоголизма. Но это не было мгновенной смертью. Она медленно угасала в течение многих лет. Есть и еще одна разница. – Губы ее изогнулись в горькой усмешке. – Мой отец даже не пытался ей помочь. Он просто позволил ей погубить себя бесконечными запоями. В сущности, он сам и был главной причиной ее болезни.

Ноа покачал головой, печально улыбнувшись:

– Ни один человек не может превратить другого в алкоголика, Сьюзен. Все это сказки. Я бы не хотел задевать память вашей матери, но ее проблема заключалась в ней самой. Она испытывала психологические трудности. Правда, какое-то конкретное событие или лицо могут привести к запою или вызвать тягу к наркотикам, но все же корень наших бед следует искать в нас самих.

Сьюзен сразу словно ощетинилась.

– А к вашей матери это тоже относится? Или к вашему брату?

– Как ни жаль мне это признавать, да. Алкоголики или наркоманы обычно полагают, что не в состоянии сами справиться со своими проблемами, они страдают от чувства собственной неполноценности и потому прибегают к наркотикам или спиртному. Как ни странно, часто это объяснение применимо и к тем людям, которые добились немалого успеха в жизни. Внешне они могут казаться уверенными в себе, но на самом деле это далеко не так.

– Как в случае с вашей Лейси Хьюстон?

Ноа поставил стакан на столик.

– Я никогда не обсуждаю своих пациентов с посторонними, Сьюзен.

Девушка бросилась с места в карьер:

– И с другими в вашей Клинике, богатыми и знаменитыми? Так вот как вы лечите их, исцеляете их души? Открываете им глаза, раскладывая по полочкам все их слабости?

– Мне не нравится, какой оборот принял наш разговор, Сьюзен.

Она наклонилась вперед, теперь уже не скрывая возмущения.

– Лучше объясните мне вот что, доктор Брекинридж. Вам никогда не приходило в голову, что вы понапрасну тратите жизнь, возясь с состоятельными алкоголиками и наркоманами? Неужели нет других людей, которые отчаянно нуждаются в вашей помощи?

– Конечно, есть! – возразил Ноа, уязвленный ее словами. – И они получают в нашем центре тот же уход, что и все остальные. Я не делаю различия между…

– Ах, оставьте! Я вам не верю. Кинозвезды, сливки общества! Я ни на минуту не поверю, что вы не стараетесь во всем им угодить. Иначе они бы не стекались сюда, чтобы исцелиться от своих пороков и принести скверну в наш город!

– Скверну? Почему вы так решили? – Он на глазах отдалялся от нее – как физически, так и духовно. – Кажется, я тут подвергаюсь атаке. Не за этим ли меня пригласили?

Сьюзен покраснела, ее негодование улеглось.

– Разумеется, нет. Вас пригласили потому, что вы работаете в этом месте. Сейчас многие настроены против него, и Зоя решила, что между нами, противниками Клиники, и ее сотрудниками может возникнуть плодотворный диалог.

Сьюзен прислушалась к собственным словам, и у нее возникло желание поежиться. До чего же напыщенным все это могло показаться со стороны!

Они сидели за столиком, тяжело дыша, словно только что пробежали длинную дистанцию. «Единственный человек, с которым, как мне показалось, у меня есть нечто общее, – подумал Ноа, – и на тебе!» Он уже собирался, наскоро откланявшись, уйти, когда чей-то голос прервал его размышления:

– А, вот ты где, Сьюзен! Не слишком благородно с твоей стороны похищать у нас нашего уважаемого гостя.

У Сьюзен вырвался виноватый смешок, она заметно расслабилась. Не оборачиваясь, произнесла:

– Извини меня, Зоя. Я не только похитила его у вас, но, как считает доктор, обрушила на него несправедливые нападки. И наверное, он прав. За это я тоже прошу прощения, мистер Брекинридж.

На ее лице появилась такая обворожительная улыбка, что Ноа почувствовал себя совершенно обезоруженным. Его досада мгновенно улетучилась.

– Извинения приняты, Сьюзен. В конце концов, вы не сказали ничего такого, чего бы мне не приходилось слышать уже много раз.

– Доктор Брекинридж, – улыбнулась хозяйка дома, – насколько я понимаю, вы еще не знакомы с мэром Уошберном и…

Сьюзен резко обернулась, взгляд ее устремился на двух джентльменов, которых привела Зоя.

– Черт побери, ты не имела права так поступать! – Голос девушки задрожал. – Ты не имела права приглашать его, не предупредив меня!

Она вскочила из-за стола и пошла прочь, старательно обойдя двух спутников Зои. А та между тем продолжала невозмутимым тоном, словно ничего не произошло:

– …и Отто Ченнингом. – Она указала на немолодого мужчину, одетого на манер героев вестернов. – Джентльмены, позвольте представить вам человека, который сегодня является нашим почетным гостем, – доктора Брекинриджа.

Когда Ноа поднялся с места, чтобы обменяться рукопожатиями, его взгляд с любопытством остановился на Отто Ченнинге. Не приходится ли он родственником Сьюзен?

Мэр Уошберн потряс его руку.

– Я безмерно рад, что мы наконец с вами встретились, доктор Брекинридж. Вы делаете грандиозную работу, доктор, поистине грандиозную!

– Если вы, джентльмены, извините меня, – произнесла Зоя, – я пойду распоряжусь по хозяйству.

* * *

Зоя нашла Сьюзен в спальне, которую та обычно занимала. Девушка сидела на кровати, невидяще уставившись на стену.

– Дорогая?

– Уходи, Зоя. Я не желаю с тобой разговаривать!

Зоя приблизилась к кровати.

– Сьюзен, ты ведешь себя как ребенок.

– Ребенок? Ты же знаешь, я ненавижу этого человека, и все же пригласила его сюда. Разве я не рассказывала тебе, как он обошелся с моей матерью?

– Да, рассказывала. Погоди, не горячись. У меня есть основания подозревать, что твой отец вполне на это способен, так же как и на многое другое, о чем мне не хочется даже говорить. – Она села на кровать и взяла Сьюзен за руку. – Поверь мне, в жизни есть огромное множество неприятных вещей, о которых не хочется говорить, но с которыми всем нам рано или поздно приходится столкнуться. Отто Ченнинга смело можно внести в этот список. Гораздо легче сразить змею, когда она у тебя перед глазами, а не когда прячется где-нибудь под камнем.

При этих словах Сьюзен не удержалась от улыбки:

– Еще один из афоризмов Зои Тремэйн? Это не самый лучший из них.

Зоя пожала плечами:

– Просто первое, что мне пришло на ум, дорогая. Вряд ли можно ожидать лучшего от импровизации. Ты так и собираешься прятаться здесь до конца вечера?

– Нет, я скоро выйду к гостям, – ответила со вздохом Сьюзен. – Только дай мне несколько минут побыть одной.

Зоя кивнула и, покинув спальню, проследовала по коридору обратно в банкетный зал. Она заметила, что за время ее отсутствия среди гостей появилось несколько новых лиц, и, пробираясь через толпу, на ходу приветствовала опоздавших. Едва Зоя вошла в зал, как ее внимание привлекли к себе двое у стойки бара – рослый мужчина и женщина с темными волосами. Оба стояли к ней спиной и выбирали напитки, с ними был Дик Стэнтон.

Зоя уже хотела пройти мимо, но тут мужчина повернулся в ее сторону, и она резко остановилась. По ее телу пробежала волна холода, и понадобилась вся сила воли, чтобы сохранить самообладание. Боже правый, в конце концов это все же произошло! Ее главным опасением все эти годы было увидеть в городе какое-нибудь знакомое лицо из прошлого, но поскольку за те пятнадцать лет, что Зоя провела в Оазисе, такого не случалось, она постепенно ослабила бдительность.

Дик заметил хозяйку и махнул рукой:

– Дорогая, где ты была? Тебе не пристало вот так исчезать. Познакомься: Синди Ходжез и Тодд Ремингтон. А это Зоя Тремэйн, хозяйка дома.

Зоя ни на миг не отрывала взора от обветренного лица Рема, однако не замечала никаких признаков того, что он ее узнал. Он слегка покачнулся, и Зоя поняла, что актер сильно пьян. С их последней встречи прошло уже довольно много времени, и вполне вероятно, что фактор давности в сочетании с алкоголем обернется в ее пользу.

Зоя через силу пробормотала про себя молитву, обращаясь к божеству, в существование которого никогда не верила, и весело произнесла вслух:

– Здравствуйте, мистер Ремингтон. Рада видеть вас у себя в доме. – С той же улыбкой она обернулась к Синди: – И вас я тоже рада видеть, мисс Ходжез. Должна признаться, я никогда не читаю вашу колонку, но моя помощница делает это, и весьма усердно.

Зоя вовсе не хотела уязвить собеседницу, однако вышло именно так. Появление человека из прошлого потрясло ее до глубины души, поколебав присущее ей чувство такта.

Синди Ходжез почувствовала скрытое оскорбление, однако по привычке не стала обращать на это внимания. Пока ее имя на слуху, ей ровным счетом все равно, как люди относятся к ней самой и к ее заметкам. Отпив глоток белого вина, она сказала:

– Я много слышала о вас, мисс Тремэйн, и о ваших приемах. Чувствую себя польщенной.

– Я тоже глубоко польщена, – любезным тоном отозвалась Зоя.

– Надеюсь, вы не возражаете против того, что я привела с собой приятеля?

– Нисколько. Для меня большое удовольствие видеть у себя в доме мистера Ремингтона. Я его давняя поклонница.

«О Господи, – подумала Зоя, – и зачем мне понадобилось это говорить? Я только привлекла к себе внимание!»

Словно старая полковая лошадь, почуявшая запах пороха, Тодд при слове «поклонница» вышел из ступора.

– Благодарю вас, мадам. Я высоко ценю такую честь. Не думал, что у меня еще остались поклонники.

– Что ж, – Зое не терпелось поскорее уйти, – я должна уделить внимание другим гостям. Желаю вам приятно провести вечер.

Когда хозяйка дома удалилась, Рем долго смотрел ей вслед, прищурив глаза. Что-то в этой царственного вида женщине показалось ему смутно знакомым. Но его мозг был слишком затуманен алкоголем, чтобы сопоставить факты. Пожав плечами, он допил остававшийся в стакане бурбон.

– Если хотите, я покажу вам дом, Синди, и заодно представлю остальным, – предложил Дик. – Возможно, вам удастся извлечь из разговоров какую-нибудь пикантную новость для вашей колонки.

– Как раз это я и собираюсь сделать. – Она бросила на него холодный взгляд. – Только по этой причине я и посещаю приемы. В противном случае я бы не стала тратить зря время. – Она улыбнулась и подхватила его под руку. – Как это мило с вашей стороны!

– Просто я здесь заменяю хозяина, – отозвался Дик весело.

Пока они пробирались сквозь толпу гостей, Синди прильнула к Дику, и он чувствовал совсем близко изгиб ее крепкого бедра. Ощущение показалось ему приятным. С тех пор как Кен покинул его, Дик всерьез подумывал о том, чтобы вернуться к нормальному образу жизни. По его мнению, это должно было разрешить большую часть его проблем. Дик знал, что многим мужчинам, страдавшим такой же патологией, подобное удавалось. Правда, большинство из них потом снова брались за свое, однако не все. Если кто-то сумел, то почему не может он?

Он уже присматривался к знакомым дамам в Оазисе, но ни одна из них по-настоящему его не привлекала. С этой все обстояло совсем иначе. Ее холодный, прямой взгляд, острый язык, изящные линии тела – все напоминало ему Зою. Вероятно, большинству людей такое сравнение показалось бы странным, ведь между этими двумя женщинами была разница в возрасте без малого в тридцать пять лет, однако Синди отличалась той же непоколебимой уверенностью в себе, что и Зоя. Чем больше Дик об этом размышлял, тем больше был заинтригован. Разумеется, потребуется немало времени и осторожных усилий; ведь он не проявлял интереса к противоположному полу с тех пор, как был подростком…

Внезапно Синди прервала молчание:

– Дик Стэнтон? Имя как будто мне знакомо. Не вы ли написали «Лики судьбы»?

«Проклятие! Этого еще не хватало!»

– Да, я – автор «Ликов», – ответил он настороженным тоном.

– Мне очень понравился этот роман! – Она крепче сжала его руку. – Если память мне не изменяет, он входил в число бестселлеров.

– Целых десять недель – в списке «Нью-Йорк таймс».

– У вас ведь и до «Ликов» выходили книги, пользовавшиеся большим успехом.

– До того – да, но не после, – признался Стэнтон уныло. – Ни единого слова, хоть мало-мальски пригодного для публикации, с момента выхода в свет «Ликов судьбы».

– Творческий кризис? – осведомилась Синди с искренним, как ему показалось, сочувствием.

– Я и сам не знаю, в чем тут дело.

– Знаете, какая у меня возникает ассоциация всякий раз, когда я слышу о так называемом творческом кризисе? – Голос Синди понизился до шепота. – Запор.

Он метнул в ее сторону беглый взгляд. Неужели она его раскусила? Но в глазах собеседницы было самое простодушное выражение, и Дик с виноватым видом рассмеялся:

– Действительно, ощущение весьма схожее, можете мне поверить.

– О, мне нет необходимости верить вам на слово. Мне самой прекрасно знакомо это состояние.

Творческий кризис у человека, собирающего сплетни для бульварной газетенки? Уж не издевается ли она над ним? На какой-то миг Дик испугался, что невольно выдал себя.

Синди будто прочла его мысли.

– Я не имею в виду свою колонку. Когда-то я попробовала написать книгу…

– Роман?

Последовала короткая пауза.

– Да, разумеется, роман. – Она снова пожала его руку с тихим, доверительным смешком. – О, мне кажется, мы с вами отлично поладим, Дик Стэнтон.

– От души надеюсь, что так, – ответил он, в немалой степени ободренный растущим между ними взаимопониманием.

* * *

Ноа чувствовал себя утомленным как никогда.

Ему пришлось на целый час задержаться за столиком в атриуме по вине мэра Уошберна, и все это время мэр болтал без умолку. Он долго распространялся по поводу статистических данных, свидетельствовавших о феноменальном процветании города благодаря появлению в нем Клиники, а также наличию Загородного клуба и поля для игры в гольф. «Лучшее поле для гольфа по эту сторону от Лос-Анджелеса, черт побери!» Само существование всех этих благ стало возможным, естественно, только благодаря усилиям мэра Уошберна. Затем он перешел к своим грандиозным планам касательно будущего Оазиса, размахивая дымящейся сигарой перед самым носом Ноа.

Отто Ченнинг благоразумно уклонился от участия в беседе. Он оставил их под тем предлогом, что хочет выпить еще один коктейль, и больше не вернулся.

То, что его загнали в угол подобным образом, было лишь одной из причин, по которым Брекинриджу не хотелось здесь появляться. По крайней мере ему удалось избежать яростных нападок противников Клиники, за исключением Сьюзен, и он полагал, что надо быть признательным судьбе хотя бы за это.

Ноа поднял пустой стакан.

– Прошу прощения, мэр, но я думаю, мне пора выпить еще коктейль.

– Ба, доктор! – Уошберн с ехидной ухмылкой погрозил пальцем. – Вам следует быть осмотрительным. Именно так люди и становятся алкоголиками. Кому знать об этом лучше вас?

Ноа не помнил, когда в последний раз испытывал столь жгучее желание дать своему собеседнику крепкую затрещину. Он уже собирался было ответить, как вдруг из внутренних помещений дома донесся звон разбитого стекла и послышались чьи-то гневные голоса. Ухватившись за этот предлог, Ноа поднялся с места и поспешно направился в банкетный зал. Толпа отступила от бара, образовав вокруг него свободное пространство. Высокий человек в ковбойских сапогах, выцветших джинсах и сдвинутой на затылок фетровой шляпе прислонился к стойке, опираясь о нее одной рукой и слегка пошатываясь. Другой мужчина стоял у противоположного конца стойки, прижав к краю рта носовой платок, на котором проступила кровь.

– Возможно, я и пережил свою славу, – заявил «ковбой», еле ворочая языком, – но, клянусь Богом, никто не имеет права бросать мне это прямо в лицо!

– А я и не говорил вам ничего подобного, – отозвался мужчина, все еще прижимавший ко рту платок. – Я только назвал вас померкнувшей звездой вестернов.

– Какого черта! Может быть, я и пьян, но не настолько глуп. По мне, выражение «померкнувшая звезда» означает то же самое.

Кто-то попытался протолкнуться мимо Ноа, и он услышал раздраженный женский голос:

– Я готова многое терпеть на своих приемах, но только не драку. Пусть он уходит. Сейчас же!

Ноа остановил хозяйку дома, взяв за руку.

– Кто этот человек, мисс Тремэйн?

– Его зовут Тодд Ремингтон.

– О дьявол! – выругался Ноа. – Ведь он один из наших пациентов. Сегодня вечером его должны поместить в Клинику. Что он здесь делает?

– Он явился сюда вместе с Синди Ходжез – вот все, что мне известно. Но теперь ему придется уйти.

– Позвольте мне все уладить. – Голос Ноа звучал сурово. – В конце концов, иметь дело с алкоголиками – моя профессия.

– Но вы не можете уйти так рано, – огорчилась Зоя. – Вечер только начался. Скоро подадут закуски…

– Первый долг врача, мисс Тремэйн, – быть рядом со своим пациентом. Большое спасибо вам за то, что пригласили меня сюда. Не могли бы вы… – Тут он заколебался. – Не могли бы вы попрощаться со Сьюзен от моего имени?

– Да, конечно.

Ноа обошел бар, приблизился к Тодду Ремингтону и осторожно коснулся рукой его локтя. Рем резко повернул голову и мутными глазами уставился на Ноа.

– А ты кто такой, парень?

– Я – доктор Брекинридж, мистер Ремингтон, – произнес чуть слышно Ноа. – Из Клиники.

Актер чуть не рухнул на пол.

– Дьявольщина! Я ведь, кажется, должен быть там?

– Совершенно верно. А теперь пойдемте со мной, я сам вас туда провожу.

Ремингтон последовал за Ноа без возражений. У входной двери он наклонился, чтобы взять небольшую дорожную сумку, и непременно свалился бы лицом вниз, если бы Ноа его не поддержал.

Оказавшись в автомобиле Брекинриджа, актер несколько минут сидел неподвижно, хмуро уставившись в ветровое стекло. Затем спросил:

– Я свалял дурака, да?

– Пожалуй, можно сказать и так. Прежде всего как вы вообще оказались на этом приеме?

– О, меня туда заманили. Синди Ходжез подвезла меня на своей машине и пригласила отправиться на прием вместе с ней. Я согласился, в надежде, что смогу наткнуться там на продюсера, который захочет предложить мне роль, пусть не главную. Дьявольщина, ведь я всегда мечтал встретиться с каким-нибудь продюсером, и судя по всему, тот парень, которого я ударил, был одним из них. Когда я позволяю себе перебрать, мне как будто шлея под хвост попадает, и в конце концов я обязательно затеваю с кем-то ссору. Доктор… – Он неожиданно ухватился за руку Ноа, отчего машина вильнула в сторону. – Вы и впрямь думаете, будто в силах мне помочь?

Ноа высвободил руку.

– Мы можем только попытаться. Но нам случалось помогать людям и в более тяжелых случаях, чем ваш, если только это послужит вам утешением.

– Не могу себе представить, чтобы кто-то попадал к вам в худшем состоянии, чем я, – мрачно заметил Рем и погрузился в молчание. Примерно в квартале от Клиники он вдруг воскликнул:

– Эй, я ее вспомнил! Я так и знал, что где-то встречал ее раньше.

– Кого вы вспомнили? – без особого интереса осведомился Ноа.

– Ту самую женщину, у которой мы были в гостях. Ее имя Мэй Фремонт. Я не видел Мэй лет восемнадцать, а может быть, и все двадцать.

Глава 5

Мэр Уошберн, с зажженной сигарой в одной руке и рюмкой вина в другой, приблизился к Зое.

– Вам следовало бы благодарить судьбу, мисс Тремэйн, за то, что доктор Брекинридж оказался рядом. Он предотвратил довольно неприятную сцену у вас в доме. А вы еще так враждебно настроены к Клинике!

Зоя пожала плечами:

– Разумеется, я признательна ему за помощь, но это ни в коей мере не повлияет на мое отношение к Клинике.

Мэр покачал головой:

– Вы – странное создание. Мне никогда не удавалось понять вас до конца.

– Я ведь женщина, – отозвалась она с легкой улыбкой. – Считается, что мужчины не в состоянии постичь женскую душу.

– Я вовсе не это хотел сказать, – проговорил мэр раздраженно, размахивая сигарой. – И вы это знаете.

– Вот как? Тогда что же вы имели в виду? – осведомилась она с искренним, казалось, недоумением.

– Ваше враждебное отношение к Клинике. И вашу инициативу по ограничению роста города, будь она неладна. Если бы вы и эти недоумки, ваши сторонники, настояли на своем, Оазис снова вернулся бы в глубину темных веков. Клиника – самая большая удача, которая когда-либо выпадала на нашу долю. Благодаря ей наш город стал не просто точкой на карте. У Оазиса большие перспективы – теперь мы широко известны.

– О да, тут я с вами вполне согласна. Мы и в самом деле стали знаменитыми. Стоит только упомянуть Оазис, как тут же приходят на ум алкоголизм и наркомания.

– И что в этом плохого?

– По-моему, тут есть много негативных сторон.

– Клиника предоставляет людям необходимую им помощь.

– Я бы предпочла, чтобы она предоставляла их где-нибудь в другом месте. – Обычно Зое доставляли удовольствие такого рода словесные дуэли с мэром Уошберном, но сегодня интерес начисто отсутствовал. Лицо Тодда Ремингтона постоянно маячило перед ее глазами, подобно грозной тени. – Что же касается причин моего противодействия Клинике, то я уже не раз высказывалась на этот счет на публичных митингах. То же самое относится и к инициативе нашей группы по ограничению роста Оазиса. Мы не хотим, чтобы наш маленький уютный городок превратился в шумный мегаполис. И я уверена, что избиратели на предстоящих в ноябре выборах поддержат нас. Мэр Уошберн, я выбрала Оазис, чтобы провести здесь свои так называемые золотые годы в тишине и покое. А теперь взгляните вокруг! Тут ничем не лучше, чем в Палм-Спрингс, а то и хуже.

– И чем вам так не нравится Палм-Спрингс? Туда съезжаются крупные финансовые воротилы. Была бы на то моя воля, мы бы оставили Палм-Спрингс далеко позади, – не упустил мэр случая прихвастнуть.

– Была бы на то моя воля, вы бы никогда не настояли на своем.

Тут к ним подошел Отто Ченнинг, держа в руках тарелку с закусками.

– Чарльз, если вы хотите перекусить, советую не медлить, не то вам ничего не достанется.

Уошберн проворчал что-то в ответ, затем приоткрыл было рот, желая еще что-то сказать Зое, но тут же передумал и удалился.

– Благодарю вас, Отто, – с облегчением вздохнула Зоя.

На его лице появилась обаятельная улыбка.

– Кажется, Чарльз сегодня куда многословнее, чем обычно?

– Не совсем так, однако в большей степени, чем я сейчас в силах выдержать.

– Чарльз изводит всех своим вечным брюзжанием.

– Разве в таком тоне говорят о приятелях?

– Приятелях? – Ченнинг приподнял брови. – В последнее время мне не часто приходилось слышать это слово. Обычно его используют применительно к политикам и сотоварищам по камере.

– Тогда, пожалуй, я выразилась достаточно точно. Как вам кажется?

Лишь на одно мгновение во взгляде Ченнинга мелькнул гнев. С вежливой улыбкой он пожал плечами:

– Не каждый может выбирать себе партнеров по собственному желанию, Зоя.

В его манерах присутствовал некий налет доверительности, словно он хотел поделиться секретами со старым другом. Зоя внутренне насторожилась, в который раз напомнив себе, что ей следует видеть в Отто Ченнинге врага. Он мог казаться таким чертовски милым и так умел расположить к себе собеседника, что порой она невольно забывала, каким порочным и безжалостным человеком он был на самом деле. Они стали антагонистами еще задолго до того, как Зоя познакомилась со Сьюзен, но Зоя никогда не питала неприязни к нему лично, а лишь к тому, что он олицетворял в ее глазах. Когда Сьюзен поведала ей о том, как он обошелся с ее матерью, Зоя поначалу отнеслась с недоверием к большей части ее рассказа. Однако, узнав девушку поближе, она убедилась, что в Сьюзен нет и грамма притворства, и стала относиться к Ченнингу более осторожно. Да, в его характере слишком отчетливо проступали черты жестокости, даже садизма, а также явная склонность пренебрегать чувствами других людей. Ей стало ясно, что у Отто отсутствуют какие бы то ни было понятия о морали и он смотрит на все лишь с точки зрения собственной выгоды.

На пороге банкетного зала Зоя заметила Сьюзен. Девушка на минуту выглянула оттуда, но, увидев отца, развернулась и снова скрылась в доме.

Ченнинг тоже заметил ее.

– Моя дочь в течение всего вечера избегала меня, словно зачумленного, – произнес он с притворной грустью.

– Насколько я понимаю, у нее есть на то причины.

– Что она вам успела наговорить? Надо полагать, речь шла о ее матери. Она винит меня в ее смерти и даже не пытается этого скрывать.

– И судя по всему, не без оснований.

– Девочка преувеличивает. – Ченнинг пожал плечами, нимало не смутившись. – Моя покойная жена была безнадежной алкоголичкой, Зоя. Я делал для нее все, что было в моих силах, однако это не принесло пользы. Я даже пытался поместить ее в какую-нибудь специальную клинику вроде той, которую вы так ненавидите. Но она отказалась, хотя там ей могли бы помочь.

– Если верить Сьюзен, все обстояло совсем иначе. Она утверждает, будто вы вовсе не хотели, чтобы ваша жена обратилась за помощью к врачам. Если бы стал достоянием гласности факт, что она страдает алкоголизмом, для человека в вашем положении это было бы позором.

Он так и застыл на месте, на щеках выступили багровые пятна, и Зоя поняла, что ее выпад попал в цель.

– Это ложь, черт побери! – тихим, дрожащим от ярости голосом произнес Ченнинг. – Я не потерплю, чтобы меня выставляли перед людьми каким-то чудовищем!

– Вот как? – отозвалась Зоя.

Он сердито взглянул на нее:

– Тед Дарнелл предупреждал, что с моей стороны глупо являться сюда. Вы просто вздорная старуха, Зоя Тремэйн, – беспокойная особа, которая любит совать свой нос в чужие дела. И всегда такой останетесь. Вам нравится раздувать конфликты, и порой мне даже кажется, что вы процветаете благодаря этому. Мне однажды довелось видеть, как мальчишки забавы ради совали палку в нору со скорпионами, чтобы те с испугу перекусали друг друга до смерти. Так и вы. И это в ваши-то годы!

– Вероятно, в вашем сравнении есть доля истины, Отто, – ответила она холодно. – Но если даже и так, вам-то что до этого?

Набрав в грудь воздуха, он нашел в себе силы промолчать и удалился; каблуки его башмаков отстукивали по плитам пола гневный ритм.

Зоя смотрела ему вслед, внезапно почувствовав уныние. Да, скорее всего он прав. Неужели она на самом деле лишь старая склочница, которая любит поднимать вокруг себя много шума без какой-либо практической отдачи? За последние три года ей и правда удалось добиться немногого. Клиника по-прежнему стояла на своем месте, по-прежнему преуспевала, и слава ее уже распространилась по всему миру. Здравый смысл подсказывал Зое, что ее булавочные уколы не могли сколько-нибудь серьезно повредить этому заведению.

И, однако, она осознавала, что должна довести дело до конца. Остановиться теперь означало бы предать ее друзей, и, кроме того, у нее имелась своя, сугубо личная причина продолжать борьбу. Сделав над собой усилие, Зоя с улыбкой на лице направилась к гостям.


К одиннадцати часам вечера все разъехались; даже Дик и Сьюзен отправились по домам. Наконец-то Зоя осталась одна.

Она налила себе рюмку коньяка и проследовала во внутренний двор. Все клетки были заперты, птицы спали. Зоя откинула покрывало с одной из них, открыла дверцу и просунула туда руку. Мадам недовольно зацокала, однако уселась на руку хозяйки.

Зоя удобно расположилась в кресле с рюмкой, пересадив птицу к себе на плечо. Зажгла тонкую черную сигару, затянулась душистым дымом и отпила глоток коньяка. Послышалось сердитое цоканье какаду; птице не нравилось, когда ее хозяйка курила.

– Все в порядке, Мадам, – мягко произнесла Зоя, погладив ее белые перья. – Тебе придется немного потерпеть, прежде чем я посажу тебя обратно на жердочку. Мне сейчас так нужно, чтобы рядом был друг.

Зоя назвала птицу Мадам с тайным смыслом, однако никогда не употребляла эту кличку при посторонних. Она была известна лишь Хуаните и Сьюзен, а Хуанита ненавидела всех птиц одинаково и нимало не интересовалась их кличками.

Зоя закрыла глаза, мысленно возвращаясь к прошлому, к тем воспоминаниям, которые сохранились и у Тодда Ремингтона…


– Стоп! Эпизод отснят. Это пойдет в монтаж.

Рем облегченно вздохнул. Только что в павильоне киностудии завершилась съемка последней сцены «Всадников на закате». Режиссер Мел Коннорс, полный круглолицый человечек, торопливыми шагами направлялся к Рему.

– Отлично сделано! – Коннорс пожал актеру руку. – Фильм будет иметь успех, и для меня было большим удовольствием работать с тобой.

– Для меня тоже, Мел.

– Может быть, когда-нибудь нам снова придется работать вместе, Рем. Ты собираешься обратно в Лос-Анджелес?

– Нет. Я решил съездить на пару дней в Вегас, тем более что это почти рядом.

– Хочешь попытать счастья за игорными столами?

Рем покачал головой:

– Я не любитель карт. Обычно я трачу деньги сразу же, как только они у меня появляются, и хочу при этом получить кое-что взамен. Я подумал, что могу позволить себе недолгий отдых, побываю на каком-нибудь шоу или наведаюсь к девочкам…

Коннорс наклонил голову.

– Ты имеешь в виду профессионалок?

– Это уж как получится. – Рем пожал плечами. – На улицах Вегаса встречается много таких милашек, и чаще всего они оказываются доступнее, да и обходятся дешевле.

– Я знаю за городом одно местечко. Вот уж и впрямь классное заведение! Чисто, нигде ни единой пылинки, никаких наркотиков, девочки все такие аппетитные как на подбор и умеют обходиться с мужчиной как с королем.

Рем закурил сигарету.

– Звучит заманчиво. Наверное, мне стоит туда заглянуть.

– Оно называется «Райский уголок».

– Мне нравится название, – рассмеялся Рем.

– Место того заслуживает, можешь мне поверить. Это на Девяносто пятой автостраде, в нескольких милях к северу от городской черты. Скажи Мэй, что тебя прислал Мел Коннорс.

– Мэй?

– Мэй Фремонт. Она хозяйка этого заведения.

Рему предложение Коннорса пришлось по вкусу, однако актер чувствовал себя слишком уставшим, чтобы предпринять что-нибудь в первую же ночь по приезде в Лас-Вегас, где он остановился в отеле «Фламинго». Дорога из Голливуда заняла пару часов, а до того он был занят на съемках с раннего утра до позднего вечера в течение целого месяца. Больше всего на свете Рем мечтал о хорошем обеде, выпивке и мягкой постели. Назавтра он проснулся только в полдень, перекусил и провел остаток дня возле плавательного бассейна. К вечеру он уже почувствовал себя подзарядившимся и был готов к вылазке. Если не считать одного короткого эпизода с девушкой-сценаристкой на съемках, ему вот уже целый месяц приходилось вести жизнь аскета. Рем не забыл совет Коннорса, но в первую очередь решил заглянуть в казино.

В баре к нему подошла высокая блондинка весьма соблазнительного вида. Рем угостил ее обедом и попытался затащить к себе в номер. Она упиралась. Только тогда он понял, что блондинка проиграла все до последнего десятицентовика и надеялась с его помощью вернуть утраченное.

– Давай сначала попытаем счастья за игорными столами, – предложила она мягким, вкрадчивым голосом. – А потом я сделаю тебя счастливым, обещаю.

– Похоже, малютка, ты из тех, кто всегда оказывается в проигрыше, – сказал Рем напрямик. – Ты можешь обойтись мне слишком дорого. Нет уж, спасибо.

Он оставил ее кипящей от ярости и направился к своему «кадиллаку», припаркованному на стоянке рядом с казино. Испытывая досаду как на блондинку, так и на самого себя, включил зажигание и повел машину в сторону Девяносто пятой автострады, главной дороги на Рино. Едва миновав городскую черту, стал высматривать в темноте «Райский уголок».

Рем ожидал увидеть яркую неоновую вывеску, скорее всего – с огненно-алыми буквами и чуть было не проехал мимо нужного ему места, не сразу узнав его. Это было скопление приспособленных под жилье трейлеров по левую сторону от автострады, в небольшой рощице. «Наверняка это то самое заведение, о котором говорил Мел», – подумал Рем.

Он притормозил, осмотрелся по сторонам, развернул автомобиль и дал задний ход.

Вблизи трейлеров не было никаких строений в радиусе мили, и на вывеске, освещенной только одной белой лампой, можно было прочесть слова: «Райский уголок».

Вывеску он обнаружил на стенке самого крупного трейлера, на котором имелась еще одна, меньшая по размеру надпись над дверью, гласившая: «Контора». На усыпанной гравием площадке для парковки стояли лишь несколько автомобилей. Впрочем, было еще довольно рано.

Рем вышел из «кадиллака» и поднялся по ступенькам. Дверь была слегка приоткрыта. Он постучал, подождал немного и распахнул ее. Передняя часть трейлера была превращена в контору, здесь стояли письменный стол, кресла и шкафы с выдвижными ящиками. Контора была пуста. В другой части трейлера горел свет, и оттуда доносился резкий, дребезжащий звук включенного телевизора.

– Эй! – окликнул он.

Телевизор тут же выключили, и грудной женский голос отозвался:

– Да, сейчас буду.

Мгновение спустя перед ним предстала высокая, довольно полная дама, с черными глазами и волосами цвета воронова крыла. Она была одета с большим вкусом. По ее виду Рем заключил, что ей около сорока. Должно быть, это и есть Мэй Фремонт, подумал он. Проницательные глаза внимательно рассматривали его, и у Рема возникло жутковатое ощущение, что она всего за несколько секунд успела составить себе о нем полное представление.

– Вам не кажется слишком рискованным оставлять дверь открытой? – осведомился он.

С какой-то неуловимой грацией в каждом движении женщина подошла к письменному столу и села за него.

– У нас здесь нет преступности, – ответила она.

Рему ее утверждение показалось весьма неправдоподобным, учитывая род ее занятий.

– Мел Коннорс порекомендовал мне это заведение.

– Очень любезно с его стороны. Как поживает Мел?

– Превосходно, если судить по нашей последней с ним встрече.

Про себя Рем подумал, что зря упомянул Коннорса. Теперь она без труда догадается, что он имеет отношение к миру кино.

– Чем могу вам служить?

Отпрянув, он воскликнул:

– О дьявольщина! Я ведь нахожусь в публичном доме, не так ли?

Она сделала неопределенный жест рукой, Рем обратил внимание на ее длинные тонкие пальцы.

– Я нахожу ваше определение довольно грубым, однако полагаю, что оно подойдет.

«Проклятие, – подумал Рем, – куда же я на самом деле попал?»

– Тогда вы должны и сами знать, для чего я здесь.

Она пододвинула к себе небольшой блокнот, держа наготове карандаш.

– Какие напитки вы предпочитаете?

Он удивленно воззрился на нее.

– Я пью бурбон. Бурбон со льдом. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к цели моего визита.

Она сделала отметку в блокноте.

– Мы предоставляем здесь полный набор услуг. Если потребуется, вам даже подадут закуски.

– А как насчет того, ради чего я сюда приехал? Не могу ли я взглянуть на… – Рем чуть было не сказал: «товар», но тут она снова с невозмутимым видом подняла на него глаза, и он вместо этого спросил: – Могу ли я сделать свой выбор?

– Только не здесь, – ответила Мэй спокойно. – Выбор я оставляю за собой, и я редко ошибаюсь. Если такое случится, вы сможете обратиться с жалобой.

На его лице появилось насмешливое выражение.

– Пожалуй, тогда будет уже слишком поздно.

– Вовсе нет, если только вы не будете полностью удовлетворены, – возразила хозяйка. – Большая часть моей клиентуры состоит из постоянных посетителей или тех, кто является сюда по рекомендации, вроде вас. И наше заведение преуспевает благодаря вам, клиентам. – Речь ее стала быстрой, отрывистой. – Это будет стоить вам пятьдесят долларов за час или триста за ночь.

Рем уже собирался было посетовать на непомерно высокую цену, но вовремя придержал язык, неожиданно почувствовав уверенность в том, что его деньги не пропадут зря. Без лишних слов он вынул кошелек и выложил на стол сотню долларов.

Кивнув, хозяйка нажала кнопку интеркома на столе:

– Мэрилин, к тебе клиент. – Она взглянула снизу вверх на Рема. – Трейлер номер семь, в правом ряду. Вас ждут.

– Мое счастливое число! – обрадовался он и уже собирался уходить, но она заговорила снова:

– Еще одно. Я установила здесь определенные ограничения. Никаких наркотиков приносить с собой не разрешается. Садомазохизм и любые другие извращения полностью исключены. И разумеется, я не допускаю никакого физического насилия над моими девушками.

– О черт! За кого вы меня принимаете? – огрызнулся Рем раздраженно. – Надеюсь, хотя бы трахать их можно, а?

– Как раз за это вы только что заплатили, – отозвалась Мэй тем же невозмутимым тоном.

Рем вышел, намеренно хлопнув дверью. Черт побери, куда же он, в конце концов, попал? Это был самый странный бордель из всех, которые ему когда-либо случалось посещать, однако ему было хорошо известно, что некоторые сомнительные типы покровительствовали подобного рода заведениям. И за его внешней досадой скрывалось невольное чувство восхищения женщиной, оставшейся в трейлере. У него сложилось впечатление, что она может справиться с любыми трудностями, вставшими у нее на пути.

Рем считал себя в достаточной мере сведущим по части публичных домов – у него к тому времени за спиной было три брака, а с тех пор, как он стал звездой экрана, и несколько дорогих любовниц, и он уже успел прийти к выводу, что проститутки обходятся куда дешевле, да и хлопот с ними гораздо меньше. Он нашел трейлер номер семь, постучал и услышал в ответ приглашение войти.

Рем сразу оказался в тускло освещенном будуаре. Толстый ворсистый ковер покрывал пол, на столике стояли бутылка «Олд Кроу» и ведерко со льдом, и над всей обстановкой царила огромная круглая кровать. Возле нее замерла в скульптурной позе высокая блондинка в туфлях на высоких каблуках и черных шелковых чулках, облегавших необыкновенно длинные, стройные ноги. Подвязки просвечивали под коротким неглиже, которое было настолько прозрачным, что можно было отчетливо разглядеть соски.

Рем почувствовал быстро нараставшее возбуждение. Проглотив комок в горле, он хрипло спросил:

– Ты ждешь меня, моя прелесть?

У нее было круглое лицо, без всякой косметики. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, однако в карих глазах таилась бездна чувственности в сочетании с тонким расчетом. Пухлые губы слегка приоткрылись, кончик розового языка высунулся наружу.

– Да, я жду тебя…

Два часа спустя, слегка опьяневший от секса и умеренных доз «Олд Кроу», Рем нетвердой походкой вышел из трейлера номер семь, застегивая на ходу рубашку. Направляясь к парковке, он признался себе, что еще никогда в жизни ему не было так хорошо.

Он заметил, что на площадке появилось еще несколько машин. Рем уже собирался было пройти мимо конторы, но потом круто свернул в ту сторону. Дверь по-прежнему была слегка приоткрыта.

На этот раз хозяйка заведения сидела за столом, лениво выпуская клубы дыма от тонкой сигары, которую держала во рту.

– Пожалуй, я должен сказать вам, что клиент остался доволен. – Рем хихикнул. – Так что не придется возвращать мне деньги.

Она вынула изо рта сигару и сухо проговорила:

– Рада это слышать. Я немного волновалась.

– Ответьте мне на один вопрос, Мэй Фремонт… – Рем понимал, что, будь он трезв, он бы никогда не сказал ей этого, но так уж вышло. – Если я снова захочу нанести вам визит, что нужно сделать, чтобы устроить свидание с вами? Позвонить заранее и договориться о времени?

– Никоим образом, мистер Ремингтон, – отрезала она. – Те дни, когда мне приходилось самой зарабатывать на существование своим телом, уже давно в прошлом.

Рем почувствовал смущение.

– Вы знаете, кто я такой?

– Разумеется. Я ваша большая поклонница. Мне всегда нравились вестерны – хорошие парни против плохих парней. В реальном мире добро далеко не всегда побеждает зло. – На ее губах промелькнула улыбка. – Не беспокойтесь, мистер Ремингтон. Никто никогда не узнает о том, что вы были здесь. Наряду с другими услугами я продаю здесь молчание.


Тодд Ремингтон посещал «Райский уголок» от случая к случаю в течение многих лет, так что Зоя имела возможность хорошо его узнать и постепенно прониклась к нему симпатией. После первой встречи он стал проявлять к ней заметно больше уважения, и его визиты не прекратились даже тогда, когда Зоя переехала в Лос-Анджелес и открыла новое заведение на окраине Беверли-Хиллз. Ее клиентура в то время заметно выросла, включив в себя многих представителей киноиндустрии. Предоставляя клиентам услуги на самом высоком уровне, она запрашивала баснословные цены и накопила себе таким образом немалое состояние.

Еще до того, как Зоя решила, что у нее уже более чем достаточно денег, чтобы безбедно прожить весь остаток жизни в праздности, она с грустью наблюдала за закатом карьеры Рема. Его посещения становились все более редкими, а пристрастие к спиртному дошло до такой степени, что он часто являлся в заведение, ничего не соображая. Зоя начала опасаться его визитов.

Не предупредив никого из своих постоянных клиентов, она продала заведение за приличную сумму и навсегда исчезла с голливудской сцены…

Возвращаясь мыслями к настоящему, Зоя энергично тряхнула головой и обрезала кончик сигары.

Однако теперь одному из ее бывших клиентов известно, что она поселилась здесь. У нее оставалась слабая надежда на то, что люди, страдающие сильными запоями, испытывают провалы в памяти на определенной стадии опьянения. Если удача улыбнется ей, то, возможно, Рем даже не вспомнит, что видел ее этим вечером. Во всяком случае, она не заметила никаких признаков того, что он ее узнал.

* * *

Покинув дом Зои Тремэйн, Отто Ченнинг повел свой «линкольн» к центру города. Сидевший возле него мэр Уошберн трещал без умолку, отравляя воздух дымом сигары. Ченнинг почти не слушал его, лишь пару раз проворчал что-то в ответ.

На Бродвее, в деловой части города, он притормозил перед полицейским участком. Современное двухэтажное здание, в котором обосновались местные стражи порядка, было сооружено лишь два года назад. Оно было оснащено по последнему слову техники; весь второй этаж его занимали тюремные камеры. Это здание обошлось в гораздо большую сумму, чем мог себе позволить такой маленький город, но оно проектировалось в расчете на дальнейший рост Оазиса.

– Ничто не внушает солидным, добропорядочным гражданам такое чувство уверенности в завтрашнем дне, как надежные, действенные силы полиции, – как раз в этот момент провозгласил мэр Уошберн. – Это обстоятельство они одним из первых принимают в расчет, решая вопрос, где им поселиться.

Когда Ченнинг припарковал машину, Уошберн зашевелился на сиденье и осмотрелся вокруг.

– Почему мы остановились здесь, Отто?

– Я хочу перемолвиться словечком с начальником полиции.

– Но ведь уже поздно, одиннадцать часов. Скорее всего его здесь нет.

– Если его нет здесь, мы отправимся к нему на квартиру, только и всего, – отозвался Ченнинг мрачно. – Кроме того, я готов поспорить, что он еще там. Для Теда участок, по сути, стал родным домом. У него нет семьи. Его семья здесь.

– Но я все же не понимаю, почему ты хочешь видеть его именно сейчас? Неужели с этим нельзя подождать?

– Нельзя, – ответил Ченнинг, уже выйдя из автомобиля, и добавил: – Мне необходимо поговорить с ним сегодня же вечером, не откладывая.

Само собой разумеется, в новом здании участка начальнику полиции Дарнеллу был выделен особый кабинет – просторное помещение с примыкавшей к нему ванной. На его меблировку была предусмотрена достаточно щедрая смета, однако Дарнелл предпочел спартанскую обстановку, взяв за образец аскетизм тех кают, которые он когда-то занимал на подводных лодках. Меблировка включала в себя письменный стол, как правило, ничем не занятый, если не считать интеркома и телефонного аппарата, вращающееся кресло возле него и пару стульев для посетителей.

Как и предсказывал Ченнинг, Дарнелл находился у себя, просматривал ежедневные отчеты своих офицеров. Когда Ченнинг с мэром вошли в кабинет, он поднял глаза и нахмурился.

На деревянном полу не было ковра, и Уошберн, как всегда, не удержался от нытья:

– Я просто не в силах тебя понять, Тед. Ты бы мог по крайней мере постелить ковер и повесить пару картин на стены. В этом проклятом кабинете меня всегда начинает бить дрожь. Здесь так же холодно и пусто, как в камерах наверху!

Даже не улыбнувшись, Дарнелл ответил:

– Именно этого я и добиваюсь. Хочу, чтобы люди, которых обычно приводят сюда ко мне, чувствовали себя не в своей тарелке. – И перевел взгляд на Ченнинга, догадавшись, что именно он инициатор этого непредвиденного визита. – Чем могу служить, Отто?

Ченнинг уселся на стул.

– Я думаю, что пришла пора принять какие-нибудь меры в отношении Зои Тремэйн, этой старой карги, которая вечно путается не в свое дело!

Уголки губ Дарнелла дрогнули в слабой улыбке.

– Надо полагать, вам обоим крепко досталось от нее сегодня вечером? Я же предупреждал, что вам лучше там не появляться.

Ченнинг жестом прервал его:

– Единственное, что случилось сегодня на вечеринке, – это то, что я снова попытался заставить ее отступиться. Но она не слушает ничьих доводов.

Пристальный взгляд Дарнелла был обращен прямо на него.

– И чего же ты хочешь от меня?

– Ты ведь начальник полиции, черт побери! – яростно вскричал Ченнинг, но тут же взял себя в руки. – Ты можешь сделать очень многое, благо у тебя есть для этого и власть, и возможности. Например, нам ничего не известно о ней до того момента, как она появилась в городе. В ее прошлом есть что-то такое, о чем она умалчивает, я нюхом чую это. Наведи о ней справки. Выясни, кто она такая на самом деле, откуда взялась и чем занималась, прежде чем поселиться здесь. Вот… – Отто вынул из кармана пиджака какой-то предмет, завернутый в носовой платок, положил его на стол начальника полиции и осторожно развернул. – Это пепельница из ее дома. Я сам видел, как она к ней прикасалась, поэтому здесь должны остаться отпечатки ее пальцев. Проверь их.

Дарнелл с отвращением взглянул на пепельницу.

– Я не имею на это права, – произнес он упрямо. – Она ни на йоту не преступала закон. У меня нет никаких оснований проводить расследование.

– Основания! Тед, до сих пор она не доставляла нам ничего, кроме хлопот. Если тебе удастся выяснить, что именно из своего прошлого Тремэйн так упорно старается скрыть, мы получим в свои руки оружие против нее.

– Нет. Я не стану этого делать.

Взгляд Ченнинга был прикован к собеседнику. Он понимал, что задуманное им было рискованно, однако выбирать не приходилось. На лбу у него выступила испарина, но он усилием воли заставил себя говорить небрежно:

– Ты же знаешь, что я с самого начала вел и хранил записи всех наших сделок. Отчеты о денежных суммах, полученных и разделенных между нами троими. У меня есть копии всех документов, они заперты в сейфе, в надежном месте.

Дарнелл подался вперед.

– Что ты хочешь этим сказать, Отто? – спросил он тихо.

– Я хочу сказать, что мне необходима твоя помощь! – В тоне Ченнинга, несмотря на все его старания, проскальзывали визгливые нотки.

– По-моему, это сильно смахивает на шантаж, – все так же тихо проговорил Дарнелл.

– Шантаж! – Мэр Уошберн, который до этой минуты не слишком внимательно следил за разговором, внезапно выпрямился на стуле. – Что здесь происходит? Что все это значит, Отто?

Никто ему не ответил.

– Называй это как хочешь, Тед, – сказал Ченнинг, не сводя глаз с Дарнелла. – Но, так или иначе, я сумею заручиться твоей поддержкой.

– А что ты сделаешь, если я не соглашусь? Передашь документы прессе? Если так, ты и сам окажешься в той же грязной луже, что и мы с мэром.

– Не понимаю, почему ты противишься, Тед. Что тебе до этой старухи, будь она неладна? Для нас троих она словно кость в горле. Я-то думал, ты не меньше нашего хочешь от нее отделаться.

– Она ровным счетом ничего для меня не значит. – Дарнелл позволил себе слегка расслабиться. – Просто мне не нравится, когда мне угрожают, только и всего.

Тут в разговор вступил Уошберн:

– Отто прав, начальник. Если ты можешь остановить ее, ради всего святого, сделай это!

Дарнелл даже не взглянул на него. Мэр опасался за свою собственную шкуру, а Дарнелла это сейчас заботило меньше всего. Сейчас он пытался решить, стоит ли дело того, чтобы пойти из-за него на открытый разрыв с Ченнингом. Он не особенно удивился плохо завуалированной угрозе со стороны этого подонка, так как с некоторых пор ожидал чего-нибудь подобного.

Наконец он заговорил:

– Что ж, я готов негласно провести расследование в отношении этой женщины. Но ты говорил, что я могу для вас сделать очень многое. Что ты еще задумал?

Ченнинг подавил вздох облегчения и улыбнулся. Тут все будет в порядке.

– О, ничего особенного. Просто передай твоим людям, чтобы они глаз не спускали с этой Тремэйн. И Сьюзен. Если они хоть в малейшей степени преступят закон, наложи на них штраф или арестуй их, в зависимости от обстоятельств. – Он снова улыбнулся, на этот раз с видом заговорщика. – Ты ведь лучше всех знаешь, сколько в наших законах всевозможных мелких пунктиков, Тед? Плевок на тротуар и тому подобное. Я хочу, чтобы на них хорошенько надавили.

– Сьюзен? Твоя родная дочь?

– Я больше не считаю ее своей дочерью, – отрезал Ченнинг. – Она уже давно потеряла на это право. И раз уж она позволила себе связаться с Тремэйн, то заслуживает такого же обращения, что и все прочие из этой кучки идиотов.

– Ладно, раз ты так хочешь, – пожал плечами Дарнелл. – Я велю своим людям, чтобы они установили за ними слежку.

Ченнинг наклонился вперед, желая еще что-то сказать, но передумал. Он собирался предложить начальнику полиции сфабриковать обвинение, если все остальное окажется бесполезным, однако решил, что на данный момент и так уже зашел слишком далеко. В другой раз ему еще представится возможность прижать Дарнелла к стенке. Он встал.

– Что ж, мы не будем больше тебе докучать, Тед. Извини, если это выглядело так, будто я тебе угрожал. Готов признать, я был немного не в себе, когда явился сюда. Пойдем, Чарльз, и предоставим нашему другу заниматься своими прямыми обязанностями.

Дарнелл ничего не сказал, но Ченнинг почувствовал неловкость под его жестким, пристальным взглядом. Лишь усилием воли он заставил себя выйти из кабинета непринужденной походкой, а не ретироваться.

Как только они оказались на улице, Уошберн спросил:

– Что все это значит, Отто? Неужели ты и в самом деле собирался исполнить свою угрозу?

– Нет, конечно же, нет, – отозвался Ченнинг с деланным смехом. – Я просто блефовал. Когда имеешь дело с Тедом, порой это бывает необходимо. Но я бы никогда на такое не пошел. – Он похлопал мэра по плечу. – Поедем ко мне, Чарльз, и выпьем по рюмочке на сон грядущий.


Стиснув руки так, что костяшки пальцев побелели, Тед Дарнелл уставился невидящим взором на закрытую дверь. Он был в такой ярости, что перед глазами плясали багровые искры. Проклятый ублюдок! Когда-нибудь он преподаст Ченнингу урок, который тот запомнит надолго. Как смеет этот пронырливый сукин сын обращаться с ним подобным образом!

Постепенно Тед успокоился. В конце концов он прекрасно знал, что представляли собой Уошберн и Ченнинг, когда вступал с ними в сговор. Ему некого винить за это, кроме самого себя. Но после долгих лет спартанской жизни на подводных лодках страшно трудно было противиться искушениям, маячившим перед его мысленным взором. Надо признать, что он наслаждался деньгами и властью, а самое большое удовольствие ему доставлял тот авторитет, которым он пользовался в своем участке. Только благодаря его энергии в Оазисе появились действенные полицейские силы, по его мнению, лучшие в штате. Он правил железной, но, как ему казалось, справедливой рукой и во многом мог следовать только своим собственным побуждениям.

Коррупция, которой поддался он сам, не выходила за порог его кабинета; он никогда не позволял себе переступить эту невидимую грань. Все его подчиненные были людьми кристальной честности. Дарнелл сам предупреждал их в недвусмысленных выражениях, что если кто-нибудь из них будет замечен во взятке, хотя бы в виде бесплатного завтрака, то виновного немедленно вышвырнут со службы без всяких рекомендаций.

Невеселая улыбка коснулась его губ. Как все это согласовать с его решением отдать своим людям приказ следить за Сьюзен Ченнинг и Зоей Тремэйн? Ему и раньше приходилось прибегать к подобного рода средствам. Иногда в Оазис наведывался какой-нибудь удалившийся на покой рецидивист или крупный мафиози. В подобных случаях Дарнелл всегда требовал от своих офицеров действенных мер, если со стороны таких «пенсионеров» последует хотя бы малейшее нарушение закона.

Разумеется, Зоя Тремэйн не входила в эту категорию. Дарнелл по-своему восхищался этой женщиной, восхищался ее умом и силой духа. Она была поистине крепким орешком! И всякий раз, проводя демонстрацию или выступая на митингах, она строго следовала нормам закона, не допуская никаких беспорядков и не прибегая при этом к помощи полиции.

Однако на войне как на войне; к тому же Дарнеллу были даны четкие инструкции. За годы службы на подлодках он привык следовать до последней буквы полученным приказам, даже если те офицеры, которые их отдавали, были людьми некомпетентными и вызывали у него только презрение. Придется поступить так и на этот раз – по крайней мере в данный момент.

Глава 6

– Доктор, мне кажется, я не в состоянии присутствовать на сеансе групповой терапии. – Лейси явно была встревожена одной лишь мыслью об этом. Она нервно грызла кончик ногтя; огромные глаза сделались еще больше от охватившего ее беспокойства. – Только не сейчас.

– Что ж, как хотите, Лейси, – примирительным тоном отозвался Ноа. – Не будем с этим торопиться. Еще день или два будем проводить индивидуальную терапию.

– Неужели эти групповые сеансы так необходимы? Раскрывать душу перед совершенно посторонними людьми… – Она вздрогнула.

– Ну, как бы вам сказать…

Ноа стоял лицом к окну кабинета, пытаясь собраться с мыслями. Это был уже третий день пребывания Лейси в Клинике. Первые два дня она провела на транквилизаторах и подверглась тщательному медицинскому обследованию, включавшему в себя анализы, результаты которых свидетельствовали о недавнем употреблении кокаина в больших дозах. Ноа сегодня провел с Лейси целых четыре часа, расспрашивая о ее пристрастии к наркотикам.

– Доктор Брекинридж, вы что-то хотели сказать?

– А! Прошу прощения. – Он обернулся к ней, лицо осветилось улыбкой. – Я просто отвлекся на мгновение. Вы спрашивали, действительно ли сеансы групповой терапии необходимы. По моему мнению, да. Индивидуальная терапия предполагает, что вы остаетесь один на один с лечащим врачом. Главная цель любой терапии – выявить глубинные причины, которые привели к алкоголизму или злоупотреблению наркотиками. Вы должны при этом научиться преодолевать психологические барьеры и выработать более благоприятное представление о самой себе. Всего этого с куда большим успехом можно достичь в группе, в которую входят от шести до десяти человек. Группа – своего рода коллективный педагог. Все там объединены общими проблемами. В группе вам будет легче общаться с другими людьми, и вы поймете, что и они сталкиваются с теми же самыми трудностями. Вы не одиноки в этом мире… – Он прервал объяснения и развел руками. – Я понимаю, что похожу сейчас на преподавателя, читающего лекцию ученице. Но в известном смысле вы и есть ученица, которой предстоит узнать больше о себе самой.

Лейси нахмурилась:

– Вы сказали: «более благоприятное представление о себе». Что вы имеете в виду?

– Видите ли, Лейси, главная проблема при наркомании состоит не столько в физическом, сколько в психологическом пристрастии к наркотикам. Физическое пристрастие достаточно легко поддается лечению, в большинстве случаев, конечно, – уточнил он, вспомнив о Билли Рипере. – Но если мы не выявим его скрытые психологические причины, то пациент снова вернется к прежним привычкам, едва выйдя отсюда. И часто корень всех бед лежит в заниженном представлении о себе. Судя по тому, что я узнал о вас, Лейси, именно в этом заключается ваша главная проблема.

Она недоверчиво взглянула на него.

– Заниженное представление о себе? Извините меня, доктор, но мне трудно в это поверить. Я выступала на сцене, неоднократно появлялась перед широкой аудиторией, и миллионы людей видели меня на экранах кинотеатров и по телевидению. – У нее вырвался застенчивый смешок. – Прошу прощения. Я понимаю, как высокомерно это звучит, но от правды никуда не денешься. Я вовсе не хвастаюсь.

– Да, я знаю все это, но где-то глубоко внутри вас живет убеждение, что вы не заслуживаете того внимания, той лести, которые выпадают на вашу долю. Вы боитесь, что вас разоблачат и тогда все сразу кончится. – Он снова улыбнулся. – Я делю кокаинистов на пять категорий: те, кто употребляет наркотик от случая к случаю, по привычке, в компании, в стрессовых ситуациях и, наконец, те, у кого зависимость от кокаина перешла в тяжелую форму. Между первыми четырьмя категориями и последней существует большое различие, потому что многие из тех, кого я отношу к этим четырем, могут никогда не стать законченными наркоманами. Дело в том, что кокаин не вызывает столь сильного физического привыкания, как, например, героин, и человек, злоупотребляющий им, может последовательно проходить несколько стадий или же стать наркоманом после первого употребления кокаина. Те, кто принимает наркотик от случая к случаю, чтобы не выделяться среди других, могут никогда не попасть от него в зависимость. Однако тот, кто употребляет кокаин по привычке, как правило, делает это не ради забавы. Он применяет его периодически, чтобы справиться с тем, что сам считает трудной ситуацией в повседневной деятельности. Он делает это ради прилива энергии, а не ради вызываемой им эйфории. Разумеется, если он будет продолжать в том же духе в течение достаточно долгого времени, у него может выработаться сильное пристрастие к наркотику.

– Если я верно вас поняла, вы причисляете меня к тем, кто принимает кокаин время от времени?

Он кивнул:

– Да, вначале было именно так. Но не стоит скрывать от себя правду, Лейси. Теперь вы стали законченной наркоманкой.

– Мне все же трудно принять вашу теорию на свой счет. Правда, я всегда считала, что своим успехом в жизни обязана невероятному везению, и порой меня охватывало беспокойство: что со мной станется, если вдруг удача мне изменит?

– Это тоже часть вашей проблемы, как вы сами видите. Из того немногого, что мне о вас известно, я могу заключить, что удача лишь в незначительной мере способствовала вашему успеху. Например, вам досталась нужная роль в нужное время. Но ведь вы необычайно талантливы, Лейси, и к тому же очень красивы. По моему суждению, вы употребляете кокаин, чтобы поддержать в себе падающее самоуважение. Ваше мнение о себе никогда не соответствовало вашему успеху у публики. Вы всегда на виду, и страх провала стал для вас постоянным и самодовлеющим. И любой ваш успех всегда превышает вашу самооценку. Наше воспитание отчасти несет за это ответственность. Нам с детства внушают, что мы должны всегда и везде оказываться победителями, быть на высоте в любом деле. – Ноа внимательно смотрел на актрису. – У меня не было времени вникнуть поглубже в ваше прошлое, однако я припоминаю, что читал в одной статье, будто бы вы довольно рано начали сниматься в кино.

Лейси пожала плечами:

– Боюсь, моя история не слишком оригинальна, доктор Брекинридж. Полагаю, можно назвать случай с моей мамой типичным. Я родилась в графстве Орэндж и была единственным ребенком в семье. Мой отец владел небольшой винной лавкой и работал с утра до ночи. Первое воспоминание, сохранившееся у меня от детства, – мама, листающая журналы о кино. Насколько мне известно, она прочитывала их все от корки до корки. Ничего другого она не читала. Когда мне было около семи лет, отец назвал меня «подающей надежды красавицей». С этого момента мама стала словно одержимой. Она в свое время мечтала стать актрисой, но забеременела и вынуждена была выйти замуж за моего отца. Она горько сожалела об этом и вечно пилила отца за то, что тот стал помехой ее артистической карьере. В конце концов она бросила его. Мне тогда исполнилось десять лет, и мама перенесла свои честолюбивые планы на меня. Уверена, что подобную историю вам приходилось выслушивать множество раз. Целыми днями мы обивали пороги актерских агентств. Мама работала по вечерам официанткой, а днем ходила вместе со мной к разным агентам.

– Должно быть, вам пришлось нелегко, – сказал Брекинридж сочувственно. – А как обстояло дело с учебой?

– Да так, мало-помалу, – пожала плечами Лейси. – Помню, нам время от времени приходилось переезжать, чтобы избежать наскоков со стороны школьного руководства. Мне еще повезло, что учеба давалась сравнительно легко. Обычно я справлялась со всеми школьными заданиями…

– Опять это слово: «везение». Если то, о чем вы мне рассказали, правда, то вы были необычайно способным ребенком. Но оставим это. Когда вы начали сниматься в кино? Я не помню, чтобы вы приобрели известность как актриса еще в детстве.

– Вы правы. Некоторое время я работала фотомоделью, участвовала в коммерческих передачах и сыграла несколько второстепенных ролей. Свою первую настоящую роль я получила, когда мне уже исполнилось семнадцать лет.

– А когда ваша мать принялась за вас, было всего десять? Видимо, ее оказалось не так-то легко обескуражить.

– Думаю, ничто на свете не могло бы ее обескуражить.

– Насколько я помню, после вашей первой большой роли в кино последовал стремительный взлет?

– Да, в двадцать лет я стала звездой.

– А ваша мать? Наверное, она порадовалась за вас?

– Не совсем. О, конечно, мама была счастлива, однако она никогда не могла успокоиться на достигнутом. Она всегда ожидала от меня большего, хотела, чтобы я жила на пределе своих возможностей. – Лейси нахмурилась. – Видите ли, я еще ни разу не получала «Оскара». Однажды я вошла в число претендентов, однако меня обошли. Впрочем, я сомневаюсь, что даже это могло бы ее удовлетворить. – Она вздохнула. – Мама умерла почти два года назад, примерно в то же самое время, когда я порвала со своим третьим мужем.

– И как раз тогда вы и начали употреблять кокаин? – спросил Ноа как бы невзначай.

– Да, вскоре после этого.

– Как это произошло?

– Съемки были в самом разгаре. Мой предыдущий фильм имел не слишком большой успех в прокате, и я твердо решила на этот раз сыграть лучше. Да и разрыв с мужем был довольно неприятным. – Теперь Лейси избегала его внимательного взгляда. – Я работала до потери сознания – была истощена и физически, и эмоционально. У меня завязался… роман с Куртом Джонсом, который играл в фильме одну из второстепенных ролей. Я была измотана настолько, что даже любовные свидания не доставляли мне никакого удовольствия. Однажды он показал мне только что купленный им кокаин. По его словам, он употреблял его время от времени в течение многих лет. Курт уверял, что это совсем не опасно и дает невообразимый кайф. Я всегда боялась наркотиков, но после смерти мамы стала довольно много пить, правда, все обходилось. К тому же я однажды уже употребляла кокаин, и ощущение было довольно приятным… Я решила, что мне все равно нечего терять. Депрессия и боязнь провала были так сильны, что я не удержалась и сделала пару затяжек. И сразу же почувствовала себя на высоте. Меня переполняла энергия. Казалось, что весь мир лежит у моих ног, а секс был просто фантастическим.

– Итак, вы стали прибегать к кокаину каждый день по ходу съемок?

Наконец-то Лейси подняла на него глаза. На сей раз в них не было удивления.

– Совершенно точно. Я уверенно справлялась с любыми эпизодами, и мне казалось, что я никогда еще так хорошо не играла. Фильм прошел в прокате на ура.

– А после этого вы продолжали принимать наркотики?

– Да. Это придавало мне силы и храбрости, в которых я так нуждалась.

– Но вам постоянно приходилось увеличивать дозу и частоту употребления?

Она снова отвела взгляд, кивнула с хмурым видом.

– И каждый раз, когда вслед за эйфорией наступала ломка, вас охватывала тоска и апатия, и вы чувствовали себя все хуже и хуже?

– Да, у меня возникало отчаянное желание вдохнуть еще, и чаще всего мне не удавалось его побороть. Я пробовала водку, пробовала валиум, но ничто не помогало мне справиться с ломкой – только новая доза кокаина.

– В последний раз на съемках вы уже не могли владеть собой?

Лейси вздрогнула, обхватила руками колени, лицо ее омрачилось при одном воспоминании о случившемся.

– Это было ужасно, доктор. В первый же день я поняла, что не в силах выдержать нагрузки, не вдохнув несколько доз кокаина – с промежутком в пару часов или около того. У меня даже стала развиваться паранойя: мне казалось, что все на съемочной площадке смотрят в мою сторону и перешептываются за моей спиной. Я дошла до такого состояния, что просто не могла работать!

Он кивнул:

– Довольно типичный случай. Вы перешли черту, Лейси, и у вас выработалось сильное пристрастие к наркотику. – Он бросил взгляд на часы. – Ладно, на сегодня достаточно. Через несколько минут меня ждет другой пациент. – И хотел было подняться с места.

– Погодите, доктор! – Она подалась вперед. – Что теперь со мной будет?

– Что ж, самый тяжелый этап, связанный с отвыканием от наркотика, вы уже прошли. Кстати, вам он дался куда легче, чем это бывает в большинстве случаев. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу, что мы будем проводить сеансы терапии ежедневно, а если понадобится, то и два-три раза в день.

– И это все?

– Нет, ни в коей мере, – ответил Ноа с улыбкой. – Еще несколько дней вас будут держать на транквилизаторах. Кроме того, я попрошу вас завести для себя то, что я называю «Записной книжкой кокаиниста».

Она отпрянула.

– «Записная книжка кокаиниста»! Что это такое?

– Это своего рода журнал, предназначенный для ежедневных записей. Он должен стать для вас постоянным спутником – не только пока вы находитесь здесь, но и после выписки. Однако необходимо, чтобы вы начали вести его прямо сейчас и таким образом успели бы к нему привыкнуть. Он станет для вас, если угодно, залогом безопасности. Сам по себе журнал служит нескольким целям. Прежде всего я хочу, чтобы вы вернулись в свое прошлое, к тому моменту, когда вы впервые начали употреблять кокаин. Перечислите причины, которые заставили вас к нему прибегнуть, опишите те ощущения, которые вы при этом испытывали, и то, что чувствовали впоследствии. Будьте предельно откровенны и честны с собой. Никто, кроме меня, не прочтет написанного вами без вашего желания. Затем в течение ближайших нескольких дней доведите свою исповедь до настоящего момента. И еще начните заполнять параллельно две графы, одна из них – «Положительные последствия употребления кокаина», а другая – «Отрицательные последствия». Например, в одну графу внесите уверенность в себе, а в другую – повышенную возбудимость. В одну – огромное удовольствие от секса, а в другую – крайне неприятную и болезненную ломку. Вам понятна сама идея?

Лейси только кивнула в ответ, явно заинтригованная.

– Вероятно, вам все это кажется слишком примитивным, однако, можете мне поверить, метод срабатывает. Как я уже сказал, вы будете продолжать вести журнал и когда покинете наши стены. Тогда всякий раз, как только возникнет тяга к кокаину, вам останется только заглянуть в графу, где перечислены отрицательные последствия, и это скорее всего заставит вас вовремя остановиться и призадуматься. Куда бы вы ни отправились, повсюду берите с собой этот дневник. Пожалуй, лучше всего подойдет обычная записная книжка, которую легко носить в дамской сумочке. Помимо этого, я время от времени буду давать вам поручения. Для начала я прошу изложить на бумаге подробно, день за днем, что для вас значит быть наркоманкой и какое влияние, по вашему мнению, это оказывает на окружающих. Ваш курс лечения включает в себя и множество других методов. Со временем вы узнаете их все. К примеру, договорная система, побратимство, – он усмехнулся, – даже шантаж.

Она испуганно взглянула на врача:

– Шантаж?

– Да. Вы можете написать письмо, адресованное мне или любому другому психотерапевту, если уж на то пошло. В этом письме вы признаетесь, что злоупотребляли кокаином или в каком-нибудь другом своем проступке, которого искренне стыдитесь. Письмо оставите у меня и дадите согласие на регулярные анализы. Если в результате их выяснится, что вы прибегали к кокаину, то я буду вправе переслать ваше письмо газетчикам. Или, что еще действеннее, вы лишитесь части ваших драгоценностей. Они будут проданы, а выручка пойдет на благотворительные цели.

– О нет! – Лейси энергично замотала головой. – Я ни за что и никогда на это не пойду!

Ноа выругался про себя. Он совершил ошибку, ошибку, которую на его месте не допустил бы ни один мало-мальски уважающий себя врач.

– Извините меня, Лейси. Я говорил не думая.

– Надеюсь, вы это не всерьез? – В ее голосе звучали слезы.

– Нет, Лейси, – отозвался Ноа мягко. – Кроме того, ни с письмом, ни с вашими драгоценностями никто ничего не станет делать без вашего согласия.

Она судорожно вздохнула.

– Могу себе представить, что вы обо мне думаете, доктор. Мол, цепляется за такие пустяки, как драгоценности! Я-то понимаю, в чем тут дело. Я уже была пару раз у психоаналитика, и он объяснил мне, что они для меня значат. Спасительную соломинку.

– Выбросьте это из головы. Все мы нуждаемся в спасительной соломинке того или иного рода, – сказал Брекинридж невпопад. – Не вернуться ли вам к себе в палату? Попытайтесь немного отдохнуть. Завтра мы продолжим наш разговор.

Как только за Лейси закрылась дверь, Ноа выругался вслух. Куда же делось ваше знаменитое умение найти подход к пациентам, доктор? Сейчас вы оказались явно не на высоте!


Рем попытался улыбнуться доктору Брекинриджу, но улыбка больше походила на гримасу. Ему не хотелось ни с кем говорить – скорее уж поплакаться кому-нибудь в жилетку. Он чувствовал себя слабым, как новорожденный ребенок. Вот уже два дня подряд его беспрестанно рвало, желудок отказывался принимать любую пищу. Кожа зудела, и он чесался до тех пор, пока не выступала кровь. Воображаемые змеи и пиявки то появлялись, то исчезали у него в постели. Стоило ему погрузиться в сон от усталости, как он тут же просыпался с криком, замиравшим у него в горле.

Это был не первый из пережитых им приступов белой горячки, но еще никогда Рем не чувствовал себя настолько скверно. Ему казалось чудом уже то, что он вообще остался в живых.

Рем умоляюще взглянул на Ноа:

– Надеюсь, худшее уже позади, док?

– Судя по всему, да, однако время от времени вас еще будут мучить судороги и позывы на рвоту, а возможно, и повторяющиеся ночные кошмары. Вы помните медицинский осмотр, который прошли вчера?

– Довольно смутно.

– Вы в плохой форме, мистер Ремингтон. Ваша печень разрушена до такой степени, что я удивляюсь, как вы еще живы. Еще один такой запой, и вы покойник. Уже одного этого соображения должно быть достаточно для вас, чтобы бросить пить.

– Знаю. Когда я в последний раз лежал в больнице, доктор предупреждал меня, что если я не остановлюсь, то могу сыграть в ящик.

– Однако вы этого не сделали.

– Я пытался. Но у меня не получилось.

– На этот раз должно получиться.

Рем помолчал.

– Вчера вечером вы ввели мне антабус,[5] доктор?

– Да.

– Я сразу это понял. Мне и раньше приходилось иметь дело с антабусом, и никогда в жизни я не чувствовал себя так плохо.

Ноа чуть-чуть улыбнулся.

– Но ведь сейчас вы не испытываете никакой тяги к спиртному?

– Бог ты мой, конечно, нет! – По телу Рема пробежала сильная дрожь. – Но мне казалось, что в таких местах его уже не применяют. Помнится, один врач как-то сказал мне, что антабус служит лишь подсобным средством.

– На некоторое время он вышел из моды, это правда. Но многие из нас, врачей, стали использовать его снова. Антабус выдержал проверку временем, так как применяется вот уже тридцать пять лет. И все это время он был полезным орудием в борьбе с алкоголизмом. Что же до выражения: «антабус служит лишь подсобным средством», то оно совершенно нелепо. Любое средство терапии, даже гипсовая повязка на сломанной ноге, может быть названо подсобным. Но вы уклоняетесь от сути вопроса, мистер Ремингтон. – Ноа бросил на него серьезный взгляд. – Вы – алкоголик. Это первое, что вы должны признать, если надеетесь на успех лечения.

– О, я-то понимаю, что я – алкоголик, док. – Рем пожал плечами. – Но спиртное – единственное, что помогает мне продержаться в течение дня. Каждого дня. И каждой ночи.

– Нам придется выработать для вас новый стиль жизни, мистер Ремингтон, – отозвался Ноа живо. – Такой, что позволит вам существовать без алкоголя после того, как вы выйдете отсюда.

– Как я могу поменять свой стиль жизни, док? – Голос Рема был полон муки. – Всю свою жизнь я только и делал, что снимался в кино. Теперь я уже больше не звезда, меня не приглашают даже на самые ничтожные роли.

– Есть много других людей, чья карьера подошла к концу, однако они умудряются обходиться без алкоголя или наркотиков.

– Я совсем не то, что другие люди, док! – Рем в сердцах ударил себя кулаком в грудь. – Я слишком долго находился на вершине славы и теперь чувствую себя обделенным. Я хочу вернуть себе прежнюю известность. Без нее я все равно что куча дерьма.

– Ну что ж, вряд ли вы приблизитесь к цели, если запоями сведете себя в могилу.

Рем уже хотел было признаться доктору в истинной причине, по которой он оказался здесь, но вовремя прикусил язык. Если бы он проговорился, что обратился в Клинику в надежде привлечь таким образом внимание какого-нибудь продюсера, то его скорее всего вышвырнули бы отсюда без лишних разговоров. Вместо этого он сказал:

– Знаете, что мне порой приходило в голову? Когда только начали делать порнографические фильмы, я подумывал, не сняться ли в каких-нибудь из них. Конечно, все они – дрянь, но ведь кино есть кино, черт побери, и за участие в порнухе платят хорошие бабки. И хотите знать, почему я отказался от этой мысли? Из-за возраста и слишком частых запоев. Мне это было уже не по силам.

– Еще одна веская причина для того, чтобы остановиться. Или вы предпочитаете умереть?

– Порой я задаюсь вопросом, не стало бы это для меня лучшим выходом, – проговорил Рем с горечью.

– Завтра мы переведем вас из отделения детоксикации. Это поможет вам почувствовать себя лучше.

Внезапно у Рема начался приступ кашля. Он едва не задохнулся. Потом появились позывы на рвоту. Ноа протянул ему судно, однако ничего так и не вышло. Мука была нестерпимой; за последнее время его так часто рвало, что мышцы желудка отчаянно болели. Наконец он перестал тужиться, глаза его слезились. Ноа помог Рему добраться до койки и прилечь.

– Попробуем дать вам немного поесть. Помимо всего прочего, вы страдаете от истощения организма.

– Поесть! – простонал Рем. – Чтобы потом меня опять вырвало?

– Мы больше не станем вводить вам антабус. И кормить начнем с чего-нибудь полегче. – Ноа усмехнулся. – Например, с детского питания.

– Детское питание! – снова простонал Рем. – Ну и хорош же я, раз снова превращаюсь в младенца! Я-то привык жить на бифштексах с жареным картофелем.

– Когда-нибудь дойдет и до этого. А пока что будем действовать постепенно.


Стерлинг Хэнкс, привычно сложив пальцы пирамидкой и опершись на них раздвоенным подбородком, смотрел в окно кабинета и наслаждался своим излюбленным пейзажем – бесконечным пространством пустыни, начинавшейся совсем недалеко от Клиники. По сути, смотреть там было не на что, но воображение Хэнкса рисовало ему стройные ряды многоквартирных домов. Несколько акров этой земли принадлежали ему лично. Сейчас там не было ничего, кроме песка, ящериц и грызунов, но очень скоро в результате строительного бума город начнет стремительно наступать на пустыню. Эти несколько акров достались ему по дешевке, но пройдет совсем немного времени, и они будут стоить целое состояние…

За его спиной раздалось жужжание интеркома, пробудив его от грез. Проворчав что-то себе под нос, Хэнкс обернулся и нажал на кнопку.

– Да?

– Мистер Хэнкс, ко мне только что поступил срочный вызов от охранника Бада Лонга, который дежурит у главного входа. Он просит вас немедленно подойти.

– Он объяснил, в чем дело?

– Нет, он только сказал, что вы должны знать о том, что тут происходит.

– Хорошо, я сейчас спущусь.

Хотя Хэнкс и почувствовал безотлагательность вызова, он не стал особенно торопиться. Он никогда не позволял своим подчиненным видеть его спешащим. В таком учреждении, как Клиника, ни в коем случае нельзя проявлять признаков паники. Иначе это легко может обернуться общим хаосом.

У главного входа он обнаружил нескольких своих сотрудников, тесно сгрудившихся вокруг коренастого охранника. При появлении директора они тут же разошлись, вернувшись к своим обязанностям, и Хэнкс остался наедине с Лонгом.

– Итак, Бад, что случилось?

Бад Лонг, бывший полицейский из Лос-Анджелеса, мужчина лет пятидесяти, отступил на шаг и указал рукой в сторону улицы:

– Лучше взгляните сами, мистер Хэнкс.

Директор подошел к застекленным входным дверям. Яркий свет полуденного солнца, отражавшегося от белого гравия, которым были выложены бордюры цветочных клумб, на мгновение ослепил его. Затем он разглядел молодую девушку в белых брюках, прислонившуюся к припаркованному у обочины красному «фольксвагену». На ее плече висел фотоаппарат.

Хэнкс недоуменно взглянул на охранника:

– Я вижу только девушку с фотоаппаратом. Она кого-то ждет?

– Сначала я тоже не усмотрел в этом ничего дурного. Но она стоит тут почти целый час. Я стал наблюдать за ней более внимательно и наконец догадался, что ей нужно.

– Ну и что же ей нужно?

– Она ловит в свой объектив всех, кто входит в эти двери или выходит из них!

– Что?!

– Это правда, сэр. К счастью, за это время здесь «засветились» только трое пациентов. Один из них выписался, двое других только что поступили.

– Почему вы не вызвали полицию и не потребовали ее арестовать?

– Ну… я подумал, что сначала надо посоветоваться с вами, мистер Хэнкс. – Лонг потер тыльной стороной ладони подбородок. – Кроме того, та сторона улицы принадлежит городу. Она не является нашей собственностью. И еще из-за того, кто она такая…

Директор бросил жесткий взгляд в сторону Лонга:

– И кто же она такая?

– Дочь Отто Ченнинга. Конечно, я знаю, что они в натянутых отношениях, однако ему вряд ли пришлось бы по вкусу, если бы ее бросили на тюремные нары.

Хэнкс довольно долго раздумывал над этими словами.

– Вероятно, вы правы, Бад, – наконец согласился он. – Не спускайте с нее глаз. Я вернусь через несколько минут.

Хэнкс решительно двинулся к регистратуре.

– Беатрис, найдите доктора Брекинриджа и попросите немедленно спуститься сюда.


Ноа услышал вызов, когда шел по коридору к палате Уильяма Стоддарда.

– Доктор Брекинридж, вас просят срочно подойти к регистратуре в главном вестибюле.

– Проклятие! Что там еще стряслось?

Ноа резко остановился. Задумавшись на мгновение, он развернулся и направился в сторону вестибюля.

Когда он разглядел Стерлинга Хэнкса возле столика дежурного, то едва не повернул обратно. Но в ту же минуту Хэнкс заметил его и повелительно махнул рукой, подзывая. Вздохнув, Ноа подошел к регистратуре.

– В чем дело? Я занят на обходе пациентов.

Директор вскинул голову.

– Пройдемте со мной.

Ноа неохотно последовал за ним к главному входу.

Хэнкс ткнул пальцем, словно дулом револьвера:

– Взгляните вон туда.

Ноа так и сделал, щурясь от яркого солнечного света. И сразу узнал Сьюзен Ченнинг, которая стояла возле «фольксвагена», скрестив руки на груди. В светлой одежде и соломенной шляпке она выглядела свежей и бодрой, словно жара ей нипочем.

Ноа невольно улыбнулся. Черт возьми, до чего же она хороша! Он почувствовал, как пульс его участился. С озадаченным видом он обернулся к Хэнксу:

– Ну и что из этого?

– Вы знаете, кто она?

– Разумеется. Это Сьюзен Ченнинг. Я познакомился с ней на вечеринке у Тремэйн. Из-за чего понадобилось поднимать весь этот сыр-бор? Понятия не имею, что она делает там на такой жаре, но ведь это не запрещено законом.

– У нее фотоаппарат, доктор!

– Фотоаппарат! – Ноа снова взглянул в ту сторону и только тогда заметил его. – Я все-таки не…

– Черт побери, Брекинридж! – взревел Хэнкс. – Она стоит там, чтобы снимать на пленку наших пациентов.

Ноа вдруг почувствовал острое желание расхохотаться. Можно подумать, что в руках у девушки была бомба, а не безобидная фотокамера на ремешке, перекинутом через плечо.

– Что означает ваш смех? Лично я не вижу в этом ничего забавного! А если она собирается продать эти фотографии в какой-нибудь бульварный листок вроде «Инсайдера»? А вдруг она решила прибегнуть к мелкому шантажу? – Хэнкс решительно рассек рукой воздух. – Но, так или иначе, я требую, чтобы вы положили этому конец!

– Я? – Ноа, нахмурившись, провел рукой по волосам. – Почему именно я?

Лицо директора побагровело.

– Почему вы всегда задаете мне один и тот же вопрос, как только я отдаю вам распоряжение, доктор Брекинридж?

В течение какого-то времени мужчины молча стояли друг против друга с горящими от ярости глазами. Ноа многое хотелось сказать этому типу, но внезапно его охватила безмерная усталость. Сколько раз они с директором сталкивались подобным образом? И результат был один и тот же. Он всегда оказывался перед неизменным выбором – подчиниться приказу либо отказаться от должности.

Не сказав больше ни слова, Ноа развернулся, вышел на улицу и направился к Сьюзен.

Она заметила его приближение и настороженно выпрямилась. Слабая улыбка тронула ее губы.

– Я задавалась вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем они пришлют кого-нибудь, чтобы меня припугнуть, но я никак не ожидала увидеть вас, доктор Брекинридж. Неужели вы служите у них мальчиком на побегушках?

– Зачем вы это делаете, Сьюзен?

– Думаю, ответ должен быть для вас очевидным. Если ваши знаменитости узнают о том, что их снимают, они могут потихоньку улетучиться. А остальные не один раз подумают, прежде чем появляться здесь. Вряд ли им придется по вкусу, если их фотографии появятся на страницах «Инсайдера».

– Вы что, служите в «Инсайдере» девочкой на побегушках? – спокойно парировал Ноа.

Она покраснела:

– Конечно, нет. Я не работаю на этот бульварный листок. Но я уверена, что они заинтересуются фотографиями некоторых из ваших именитых пациентов. Вроде Лейси Хьюстон.

– В этом я не сомневаюсь. Но о том, что Лейси находится здесь, уже известно всему миру и как раз благодаря стараниям Синди Ходжез.

– Есть и другие, – упрямо поджала губы девушка.

– Большинству из наших пациентов ровным счетом на все наплевать, Сьюзен. Что же до остальных, они не станут приезжать сюда открыто. Вы можете легко исковеркать их судьбы, если по вашей вине их присутствие здесь будет предано огласке.

Она вздернула подбородок.

– Это уж их трудности.

– Сьюзен, вы не можете говорить этого всерьез, – вздохнул Ноа. – Ведь это так низко и совсем недостойно вас.

Девушка вспыхнула.

– Однако не до такой степени низко, как само это место и те, кто здесь прячется от посторонних глаз.

– Я-то надеялся, у вас хватит здравого смысла, чтобы воздержаться от подобных замечаний. Почему бы вам просто не отправиться по-хорошему домой?

– Я никуда отсюда не уеду, и вы не можете меня заставить!

Какое-то время Ноа смотрел на нее в упор.

– Да, пожалуй, вы правы. – Неожиданно на его лице появилась ослепительная улыбка. – Послушайте, у меня есть к вам предложение. Я приглашаю вас на экскурсию по Клинике.

Даже если бы посреди летнего зноя выпал снег, Сьюзен не была бы поражена сильнее.

– Вы меня приглашаете? Но что вы хотите этим доказать?

Он пожал плечами:

– Может быть, и ничего. С другой стороны, есть вероятность – всего-навсего вероятность, что вы измените вашу точку зрения на многие вещи. Вам представится случай увидеть собственными глазами, как мы работаем, а также познакомиться с некоторыми из наших пациентов. Конечно, с теми из них, которые не будут возражать против встречи с вами.

Сьюзен все еще смотрела на него с недоверием. Он так чертовски привлекателен и так умеет расположить к себе собеседника, стоит ему только захотеть этого! Ноа отчасти напоминал Сьюзен ее отца. Отто Ченнинг тоже способен казаться неотразимым, если ему это нужно. Однако там все ограничивалось простой видимостью: отец всегда избегал более пристального взгляда собеседника, чтобы тот не разглядел таившуюся в глубине его души злобу.

– И никаких подвохов? – спросила она.

– О каких подвохах вы говорите? – Ноа развел руками. – Что я выиграю, пытаясь утаить от вас правду?

– Довольно много, но мне все равно нечего терять. – Она отошла от «фольксвагена». – Хорошо, экскурсия так экскурсия.

– Тогда следуйте за мной. – Ноа протянул ей руку и повел к главному входу. Предвидя реакцию Хэнкса, Ноа мысленно улыбнулся. Ему не пришлось испытать разочарование. Как только они появились на пороге, Хэнкс уставился на них, широко разинув рот. В первый раз Ноа увидел, как директор потерял самообладание на людях.

– Мистер Хэнкс, это Сьюзен Ченнинг, – весело представил Ноа девушку. – Я хочу показать ей помещения и оборудование Клиники. Уверен, вы не будете против, поскольку Сьюзен – дочь одного из самых уважаемых граждан нашего города.

– Вы собираетесь… показать ей Клинику? – пробормотал Хэнкс.

– Именно. Ах да… вот, возьмите. – Ноа ловким движением снял фотоаппарат с плеча Сьюзен и вручил его директору. – Положите на время в сейф. Она заберет его на обратном пути.

Удаляясь под руку с девушкой, Ноа невольно подумал, что в первый раз ему удалось в споре с директором оставить последнее слово за собой.

Глава 7

Лейси Хьюстон лежала, расслабившись, на кровати. Благодаря успокаивающему средству, предписанному доктором Брекинриджем, она пребывала в приятном состоянии, которое представляло собой нечто среднее между сном и бодрствованием.

Бесспорно, ей удалось как следует отдохнуть. За те трое суток, что она здесь провела, она спала в среднем по десять часов в день.

Лейси слышала, что большинство людей, попадая в такое место, как Клиника, испытывали чувство дезориентации; их охватывал страх, порой даже панический ужас, вызванный тем, что они оказались в замкнутой, накладывавшей на них множество ограничений обстановке. С самой Лейси все обстояло как раз напротив. Ей всегда становилось легче, когда она официально обращалась за помощью в медицинский центр, поскольку в этом случае ее трудности переставали быть ее трудностями и ложились всецело на плечи врача. Лейси понимала, что такого рода самообман таит в себе опасность. Внутренние проблемы, которые сделали ее зависимой от наркотиков и привели сюда, по-прежнему оставались нерешенными, однако в данный момент она чувствовала себя в безопасности, попав в надежные руки доктора Брекинриджа.

Каким славным и все понимающим человеком оказался этот доктор!

Краткий экскурс в ее прошлое, совершенный вместе с доктором, пробудил к жизни множество воспоминаний, которые проплывали сейчас перед ее мысленным взором. Лежа спокойно в своей постели и зная, что в данный момент ей ничто не угрожает, Лейси снова позволила себе погрузиться в прошлое, на этот раз в недавнее прошлое, к тем самым событиям, которые привели ее к наркозависимости и в конечном итоге к срыву во время съемок.

Все началось еще за год до того, как она подписала контракт на участие в фильме «Песни сердца». Исходным пунктом послужил ее разрыв с Таем Мединой – Хьюстоном Третьим, как окрестила его ехидная пресса. Этот ярлык всегда приводил мужа в бешенство, ибо он отнюдь не привык находиться на вторых ролях. Красивый, энергичный, умеющий себя преподнести, Тай время от времени становился наемником – солдатом удачи, но отправлялся на поиски военных приключений не ради денег, а лишь тогда, когда сам хотел немного взбодриться. От отца ему досталось крупное состояние, и в течение нескольких лет подряд он вращался в так называемом избранном кругу; когда же беззаботное существование плейбоя начинало казаться ему слишком скучным, он находил какую-нибудь мелкую войну в любом уголке земного шара и продавал свои услуги за большую цену.

Тая ни в малейшей степени не заботило, за чье дело он сражается. Его привлекали лишь связанное с этим возбуждение, возможность бросить вызов другим крутым парням своими физическими и умственными способностями. Тратить деньги, заработанные таким образом, доставляло ему куда большее удовольствие, чем проматывать унаследованное им богатство. В свои тридцать с лишним лет он находился в самом расцвете сил, и кое-кто из его работодателей называл Тая Медину «безотказной боевой машиной». Он казался совершенным воплощением настоящего мужчины.

Лейси Хьюстон познакомилась с Таем при обстоятельствах, которые словно были взяты из какой-нибудь картины с ее участием. Лейси тогда отдыхала в Акапулько после съемок, отнявших у нее много времени и сил. Она арендовала дом и наняла небольшой штат прислуги. Актриса стремилась к уединению, и оно оказалось почти полным. Никто из ее друзей не знал, где она. Единственным человеком, который знал о ее местопребывании, был ее менеджер, Тоби Брин, и то лишь по необходимости, так как именно ему пришлось вести переговоры об аренде дома. Однако Лейси строго-настрого запретила ему говорить об этом кому бы то ни было, даже ее агенту.

Следующие две недели она провела, купаясь и загорая на пляже, пытаясь под палящими лучами солнца выжечь из тела усталость. Но прошло всего две недели, и, невзирая на солнце и великолепную панораму песка, неба и моря, расцвеченного всеми красками радуги, она уже готова была лезть на стену от одиночества. Ей не терпелось снова оказаться в обществе друзей.

Поэтому Лейси от души обрадовалась, когда в конце второй недели ей позвонил Тоби.

– Лейси, я понимаю, ты хотела, чтобы тебя там оставили в покое, но мне показалось, что на этот раз я должен связаться с тобой. Кроме того, – добавил он, усмехнувшись, – зная тебя, я решил, что ты уже принялась от скуки жевать обои на стене.

– До обоев я еще не добралась, Тоби, но мои ногти обглоданы до основания. А в чем дело?

– Джейсон донял меня просьбами, чтобы я дал ему твой номер телефона.

Джейсон Куимби был ее агентом.

– В конце концов я сказал ему, что позвоню сам и передам сообщение. Если не захочешь, можешь не принимать в этом участие.

– И что же он просил передать?

– Как тебе должно быть известно, Клифф Ван Хорн владеет там, в Акапулько, фешенебельной квартирой на крыше небоскреба. Он считается одним из богатейших людей в мире, что тебе тоже, по всей вероятности, известно. По крайней мере он входит в первую десятку. В свое время он финансировал съемки нескольких фильмов. У него уже есть новый сценарий и найден продюсер, однако ему требуется актриса на главную роль. В разговоре с Джейсоном он упоминал о тебе, Лейси. Ван Хорн устраивает прием в следующую субботу, и он передал тебе приглашение через Джейсона. Поскольку у тебя нет никаких других планов на ближайшее будущее, я подумал, что… Словом, я сообщил тебе все, о чем меня просили, а остальное уже зависит от тебя самой.

– Пожалуй, мне стоит пойти, – ответила Лейси не колеблясь. – Я тут просто с ума схожу от скуки. Скажи Джейсону, пусть он даст знать Ван Хорну, что я буду. Прием – как раз то, что мне сейчас нужно.

В следующую субботу, в восемь часов вечера, Лейси вошла в лифт на нижнем этаже небоскреба, где жил Ван Хорн. На ней было платье из зеленого газа, которое не скрывало ее загорелых плеч и выгодно сочеталось с изумрудным ожерельем. Когда Лейси вошла в кабину, та оказалась пустой, однако не успела она нажать кнопку «Вверх», как заметила незнакомого мужчину, спешившего в ее сторону через вестибюль. Лейси придержала для него двери лифта. Как только они с шипением закрылись, мужчина низким голосом поблагодарил:

– Спасибо.

– Не за что.

Лифт стал быстро подниматься. Лейси откровенно залюбовалась своим спутником. Высокого роста, темноволосый, мускулистый, он, бесспорно, был очень красив. Особенно обращали на себя внимание ямочка на подбородке и усы, как у Эррола Флинна. «Да и вообще он, пожалуй, похож на молодого Флинна, – подумала Лейси, – только гораздо смуглее». Глаза его казались непроницаемо темными.

– Извините. Меня зовут Тай Медина.

– А меня – Лейси…

Неожиданно свет погас, и лифт остановился.

– О черт! – выругался Тай. – Отключили электричество.

– Такое здесь бывает часто.

– И что, это надолго?

Лейси пожала плечами в темноте.

– Как правило, нет. Но может затянуться и на всю ночь.

– Меня не слишком прельщает мысль торчать здесь до утра.

Она услышала шорох, и перед ее глазами вспыхнул крошечный огонек. Его зажигалка.

– Ну-ка, посмотрим, что тут у нас есть.

Он высоко поднял зажигалку.

– Я уверена, что скоро кто-нибудь захочет узнать, в чем дело. Наверняка на других этажах тоже ожидают лифта.

Он проворчал:

– Может быть, да, а может быть, и нет. Я не собираюсь рисковать. В таком тесном, замкнутом пространстве у меня того и гляди начнется приступ клаустрофобии. – Он протянул руку к потолку. – А! Вот она где!

Тай подтолкнул панель, которую обнаружил над головой, и она приподнялась. Он откинул панель, и их взору предстало прямоугольное по форме отверстие. Он протянул зажигалку Лейси:

– Не будете ли вы так добры подержать ее?

Она взяла у него зажигалку и недоверчиво спросила:

– Неужели вы собираетесь?..

Он лениво усмехнулся, его зубы в тусклом свете приобрели оттенок слоновой кости.

– Почему бы и нет? Во всяком случае, оставаться здесь никак не входит в мои намерения.

Тай ухватился за края люка и подтянулся наверх. Со стороны казалось, будто для него не было ничего проще. Секундой позже из кабины можно было разглядеть только его ноги.

Затем они тоже исчезли, а вскоре на их месте появилось его улыбающееся лицо. Он свесил вниз руку:

– Дайте мне, пожалуйста, зажигалку.

Она исполнила его просьбу, и он скрылся вместе с зажигалкой, а Лейси между тем сокрушалась, в какое дурацкое положение она умудрилась попасть.

Спустя непродолжительное время в отверстии снова показалась его голова.

– Все в порядке. Я могу дотянуться до двери на следующем этаже. Мы застряли как раз на полпути между этажами. – Он протянул ей руку. – Давайте я помогу вам выбраться.

– Я просто не могу на это решиться, нет, не могу!

– Как вам угодно, леди. У меня хватит сил, чтобы вызволить отсюда нас обоих, но если вы предпочитаете оставаться внизу, в темноте, я возражать не стану.

– Но ведь там, должно быть, грязно и пыльно?

– Немного.

– Мое платье… – Лейси развела руками. – Я вся перепачкаюсь с ног до головы, а ведь меня ждут на приеме.

– Так же, как и меня. Клифф Ван Хорн?

– Да, он самый.

– Я тоже приглашен к нему. Клифф не будет против. Видите ли, он малый с причудами и скорее всего обернет все дело в шутку. О черт, он даже способен предложить гостям раздеться до трусиков, чтобы мы все оказались в равном положении!

Она рассмеялась:

– Я думаю, что вы и сам немного с причудами.

– Не стану этого отрицать. Однако я получаю куда больше удовольствия от жизни, чем простые обыватели. – Тай начал терять терпение. – Итак, вы остаетесь? Здесь не самое подходящее место для обмена любезностями.

– Ладно, я с вами, – отозвалась она тоном покорности судьбе. – Что мне нужно делать?

– Для начала дайте-ка я отложу в сторону зажигалку…

Лейси почувствовала, как сердце ее панически забилось, когда кабину снова окутал мрак. Внезапно ее охватило желание как можно скорее выбраться отсюда.

– Поднимите руки.

Словно в тумане Лейси увидела его руки, свесившиеся вниз, – крепкие, надежные. Она потянулась к ним, чувствуя, как он ухватил оба ее запястья, и затем ее ноги оторвались от пола. Тай оказался на удивление сильным человеком. Прежде чем она успела что-либо сообразить, он вытащил ее наружу через люк в крыше лифта и поставил рядом с собой. В слабом свете зажигалки Лейси увидела над своей головой шахту, уходившую во мрак. Затаив дыхание, она прильнула к нему, словно находя успокоение в его силе.

– Вот, возьмите зажигалку, а я пока посмотрю, как открыть двери этажом выше.

Оставив ее одну, Тай вскарабкался на небольшой выступ, шириной всего в несколько дюймов. Просунув пальцы между резиновыми прокладками дверей следующего этажа, он принялся раздвигать их в стороны, пока между ними не образовалась достаточная щель, чтобы туда можно было поставить ногу.

Очень медленно щель стала расширяться – сначала на один фут, потом на два. Наконец все его тело оказалось между створками, удерживая их. Он крикнул:

– А теперь лезьте наверх. Между моими ногами. Ну же, побыстрее, леди! Я не могу держать двери открытыми до бесконечности.

Лейси потянулась к его ногам, широко расставленным в стороны, одновременно отыскивая пальцами, за что бы ей уцепиться.

– Мне не за что держаться! – крикнула она.

– Ухватитесь за мои колени.

– Но ведь так вы упадете!

– Ничего, я справлюсь. Давайте!

Лейси обеими руками ухватилась за его лодыжки и стала карабкаться наверх. Сначала она думала, что у нее ничего не получится, а на какой-то миг ей даже показалось, что его правая нога заскользила обратно в шахту лифта. Он слегка пошевелил ступней и снова обрел твердую опору.

Охваченная отчаянием, Лейси собрала последние силы и ползком выбралась наружу, в холл.

– Все в порядке! Я на месте.

– И как раз вовремя.

Он вышел в холл, двери лифта со свистом захлопнулись, и вокруг воцарился полный мрак.

Вся дрожа, Лейси поднялась на ноги.

– Мне очень жаль, что я оставила вашу зажигалку в шахте лифта.

– Ничего страшного…

Лампы в холле неожиданно зажглись, и Лейси услышала, как лифт снова пришел в движение.

– Боже мой! – Она в ужасе поднесла руку ко рту. – Мне только сейчас пришло в голову… А если бы электричество включили, когда мы еще находились в шахте? Мы могли погибнуть!

– Но этого не произошло, – усмехнулся Тай. – Вся наша жизнь состоит из таких вот «если бы». Стоит только оказаться в их власти, и уже не будет никакого смысла вставать по утрам с постели. – Он подал ей руку. – Не пора ли нам на прием? Мне ужасно хочется пропустить стаканчик.

Лейси окинула себя взглядом. Бледно-зеленое платье было все в пыли и грязи, на груди расплылось большое масляное пятно, один чулок «поехал».

– Вряд ли я могу куда-нибудь пойти в таком виде.

– Я ведь говорил вам, что Клиффи воспримет это совершенно спокойно. Он подумает, что таков последний крик моды, – не без досады сказал Тай.

– Что ж, зато я против. И он может думать все, что ему угодно, но только не я, уж увольте!

Он окинул ее оценивающим взглядом, постукивая ногтем большого пальца по зубам.

– По-моему, вы и сейчас выглядите довольно мило. Но раз уж вы так упрямы, у меня есть встречное предложение.

Она настороженно взглянула на своего явно зарвавшегося собеседника.

– И что же это за предложение?

– У меня есть квартира недалеко отсюда. Конечно, довольно скромная по меркам Ван Хорна, однако сойдет и такая. Могу предложить вам самый отборный ликер, немного русской икры и, вероятно, лучшую коллекцию джаза во всей округе. Собирать старые джазовые записи – мое хобби. Вам нравится джаз?

– Так вот что означала ваша идея «раздеться до трусиков», чтобы оказаться на равных? – спросила она сухо.

– Это уж понимайте как хотите.

Лейси вдруг почувствовала приятное возбуждение – словно кровь в ее жилах внезапно убыстрила свой бег. Вот уже в течение многих месяцев ей не доводилось испытывать влечения ни к одному мужчине, и она догадывалась, что именно это и было главной причиной ее беспокойства в последнее время.

– Да, мне действительно нравится джаз. Но я должна сначала позвонить Ван Хорну.

– В вестибюле есть телефоны-автоматы, – проговорил Тай с легкой улыбкой на губах.

Спустившись пешком на первый этаж – она наотрез отказалась снова довериться лифту, – Лейси подошла к автомату, чтобы позвонить Ван Хорну. Прислушиваясь к телефонному гудку, она не сводила глаз со своего нового знакомого, который стоял в нескольких футах от нее, куря сигарету, зажженную для него швейцаром. Даже когда он стоял неподвижно, казалось, что он все время чуть-чуть устремлен вперед, словно мчится на горных лыжах по опасному склону.

В трубке раздался мужской голос:

– Ван Хорн слушает.

– Мистер Ван Хорн, это Лейси Хьюстон. Мне очень жаль, но вышло так, что я не смогу присутствовать на вашем приеме.

– Это достойно сожаления, моя дорогая, – произнес ее собеседник с едва уловимым британским акцентом. – Я особенно рассчитывал на встречу с вами. Не знаю, говорил ли вам об этом Джейсон, но у меня возник замысел нового фильма, и главная роль там прямо-таки создана для вас.

– Да, он об этом упоминал. Что до меня, то мне не терпится вернуться к работе.

– У меня есть черновик сценария. Не хотите ли на него взглянуть?

– Да, с большим удовольствием. Не могли бы вы прислать его мне с курьером? Я собираюсь провести здесь еще пару недель.

– Да, конечно. Только дайте мне ваш адрес.


Спустя полчаса Тай Медина привел Лейси в свою квартиру. Она, правда, располагалась не на вершине небоскреба, но явно была очень дорогой.

– Не знаю, как насчет апартаментов Ван Хорна, но ваше жилье мне вовсе не кажется убогим, – заметила Лейси.

– Для меня сойдет, – пожал он плечами. – Я провожу здесь всего несколько месяцев в году.

– А все остальное время?

– То там, то здесь. – Тай устремил на нее взгляд своих темных глаз. – Я только на прошлой неделе вернулся из Центральной Америки. Там сейчас идет гражданская война.

– Война? – переспросила Лейси, явно удивленная.

– Да, – ответил он небрежно. – Я – наемник и сражаюсь за деньги.

– На чьей стороне?

– На той, которая больше платит. Там есть ванная, если вы захотите умыться или, может быть, принять душ. – Он указал рукой, куда надо идти. – А в коридоре рядом с ванной, в платяном шкафу, найдется несколько женских халатов. Я уверен, что один из них вам подойдет.

Его беззастенчивый взгляд словно подстрекал ее расспросить подробнее, откуда взялись эти халаты.

Когда Лейси шла по коридору к ванной, ее преследовал вопрос: во что она в конце концов ввязалась? Наемник? Она уже собиралась повернуть обратно и спросить его, не берет ли он плату и за свои сексуальные услуги, однако воздержалась.

Остановившись перед шкафом, она отодвинула дверцу. Там висело с полдюжины халатов различных цветов и размеров. Лейси тихо рассмеялась. Неужели он содержал тут целый гарем?

Примерно пятнадцатью минутами позже она вышла из ванной, завернувшись в один из халатов, раскрасневшаяся, с приятным покалыванием на коже после душа.

Тай тоже был в халате. Он склонился над кофейным столиком. Тихо играла музыка – соло на трубе Бикса Бейдербекке. Когда Тай выпрямился и отступил на шаг, Лейси удивленно взглянула на него.

На стеклянной столешнице все уже было приготовлено – четыре дозы кокаина, белого, как сахар, и две красно-белые соломинки, каждая в три дюйма длиной.

Тай гордо сообщил:

– Я привез его из Центральной Америки. Самый лучший кокаин, почти чистый.

Белый порошок и манил, и отталкивал Лейси. Прежде она никогда не употребляла кокаин. Что плохого, если она лишь на один вечер откажется от своего правила? Вся тоска минувших недель немедленно улетучится, как и не бывало.

Она рассмеялась немного нервно:

– Что, никаких серебряных ложек? Никаких стодолларовых банкнот?

Тай пренебрежительно пожал плечами:

– Кому нужны все эти барские причуды? Так будет ничуть не хуже. – Он отвесил ей иронический поклон. – Только после вас, миледи.

Лейси опустилась на колени перед низким столиком. Крепко зажав пальцем одну ноздрю, она вставила в другую конец соломинки и вдохнула дозу кокаина, как это не раз проделывали на ее глазах друзья. И сразу почувствовала легкое жжение под глазами и ощущение горечи в горле. Она повторила ту же процедуру с другой ноздрей, уселась и закрыла глаза, между тем как Тай, примостившийся рядом с ней на корточках, тоже вдохнул пару доз.

Кайф пришел через несколько минут. Что-то приятное пробегало по нервам, подобно успокаивающему бальзаму. В то же время Лейси ощутила прилив энергии. Она знала, что человек, сидящий рядом с ней, желает ее, и для нее это было дополнительным стимулом.

– Пойдем, Лейси.

Тай встал и протянул руку. Она позволила ему поднять себя и заключить в объятия. Халат у нее на груди распахнулся. Его губы словно поддразнивали ее, пальцы ласкали грудь. Кожа ее стала до крайности чувствительной. Она чувствовала биение его отвердевшей плоти у своего бедра.

Тай провел Лейси в спальню. Словно в тумане она увидела круглую кровать с темными атласными простынями. Больше она почти ничего не могла разглядеть. Ее возбуждение достигло наивысшей точки, и она понимала, что это только усилит наслаждение от близости с Таем.

Прежде чем Лейси успела что-либо осознать, он скинул с себя одежду. У него было совершенное тело и, судя по всему, он необыкновенно тщательно за ним ухаживал.

Запустив пальцы в небольшую коробочку, стоявшую на столике возле кровати, он взял щепотку кокаина и натер им головку пениса. Лейси поняла, что таким образом он рассчитывал продлить удовольствие, задержав оргазм, но ей самой еще не приходилось видеть, чтобы мужчина использовал кокаин подобным образом.

Затем он протянул к ней руки, и они вместе упали на кровать. Словно в полусне Лейси ощущала, как он подготавливал ее тело. Он обладал каким-то сверхъестественным знанием всех эрогенных зон, и очень скоро ее желание стало почти нестерпимым.

Тай перевернул ее на спину и проник в нее, и Лейси предалась наслаждению от секса и кокаина одновременно. То, что она слышала о воздействии кокаина на мужскую эрекцию, оказалось верным. После своего первого судорожного оргазма Тай не смог расслабиться и в течение нескольких минут вторично довел ее до экстаза.

Даже достигнув наконец пика, Тай по-прежнему оставался внутри нее.

– Это было восхитительно, малютка, – проговорил он наконец, отодвинувшись от Лейси.

Она медленно приходила в себя после кайфа, однако еще не достигла того рубежа, за которым начиналась ломка. Каждый ее нерв был охвачен трепетом, и время от времени по телу пробегали спазмы, словно она снова оказывалась на вершине наслаждения…

Какое-то время спустя Лейси смутно расслышала его голос и взглянула на него. Тай сидел на краю постели.

– Что ты сказал?

Склонившись над столиком, он высыпал на него горку белого порошка и при помощи безопасной бритвы стал делить его на мелкие порции.

– Я спросил, не хочешь ли ты попробовать еще.

Его вопрос пробудил в Лейси чувство вины. Как могла она так легко забыть о своей твердой решимости никогда не употреблять наркотики любого рода. Из того, что ей приходилось читать о действии кокаина, она знала, что ломка не заставит себя ждать. Угрызения совести лягут тяжелым бременем на ее душу, и она снова погрузится в болото безысходного отчаяния…

Но всего этого можно избежать – стоит лишь принять одну-две дозы кокаина.

– Ну?

– Нет, Тай. Пожалуй, я обойдусь, – отказалась Лейси.

Он пожал плечами:

– Как тебе угодно.

Вынув из ящика соломинку, он вдохнул пару раз.

– Ах-х, до чего же хорошо! – И снова улегся на кровать.

– Тай… неужели ты регулярно принимаешь кокаин?

– Ты хочешь сказать, не попал ли я от него в зависимость? Отвечаю – нет. Я употребляю его только в особых случаях, вроде этого. Если я стану наркоманом, то могу с легкостью разрушить всю свою жизнь. При моем роде занятий, малютка, если голова не сидит твердо на плечах, очень скоро ее потеряешь. – Тай положил руку на ее обнаженную грудь, слегка ущипнув сосок. – А как твоя фамилия? Лейси… а дальше?

Она вздрогнула:

– А разве я тебе не говорила?

– Нет. – Он ухмыльнулся. – Только свое имя. Полагаю, тебе пора представиться как следует, учитывая, чем мы тут только что занимались.

– Да, пожалуй, – отозвалась она сухо. – Меня зовут Лейси Хьюстон.

– Лейси Хьюстон… По-моему, звучит неплохо.

Она в замешательстве взглянула на него, чувствуя себя слегка задетой. Она привыкла к тому, что ее узнавали даже без представления.

– Неужели это имя тебе ничего не говорит?

– Нет. А что?

– Я – известная актриса.

– Актриса? – переспросил Тай с бестолковым видом. – Хьюстон? Надеюсь, не та Лейси Хьюстон?

– Не понимаю, почему ты делаешь ударение на слове «та».

Он покачал головой:

– Известная актриса! Кинозвезда! О, дьявольщина, и во что я только ввязался! – Он перекинул ноги через край кровати и встал.

– Что плохого в том, что я актриса? – спросила Лейси, теперь уже переходя к обороне.

– Что в этом плохого? – Он влез в халат. – Хорошо, я тебе отвечу. Все вы, киношники, не только люди со странностями, но к тому же живете в вымышленном мире. – Он сделал презрительный жест. – Я предпочитаю жить в реальном мире, леди. И хочу, чтобы меня окружали реальные люди, а не какие-то бесплотные тени.

– С чего ты это взял? – Теперь ее охватил гнев. – Ты сам признался мне, что сражаешься за деньги. Это и есть твой реальный мир?

– Да, черт побери! Когда ты берешь в руки оружие и другой парень делает то же самое, тут уже не до пустых фантазий.

– А для меня это не больше, чем еще одна из мужских бредовых фантазий, – парировала она презрительно. – И если бы не они, в мире было бы гораздо меньше войн.

Тай с хмурым видом возвышался над ней, подобно грозной тени. Он поднял руку, словно собираясь ее ударить, и Лейси пришлось собрать всю свою силу духа, чтобы не съежиться от ужаса. Но он опустил руку и с отвращением в голосе произнес:

– Думаю, тебе лучше одеться и поскорее убраться отсюда, леди.

Развернувшись, он крупными шагами вышел из комнаты, полы его халата развевались, подобно гигантским крыльям.

Какое-то время Лейси сидела неподвижно, глядя ему вслед и кипя от ярости. Как он смел говорить с ней в подобном тоне! Черт побери, она ведь не кто-нибудь, а Лейси Хьюстон!

Затем она вдруг почувствовала желание расхохотаться. По-видимому, Тай осмелился говорить с ней так именно потому, что имел дело с Лейси Хьюстон.

Гнев ее тут же улетучился, уступив место крайнему унынию. Вся эта малоприятная сцена заставила ее почувствовать себя шлюхой, которую подобрали в каком-нибудь баре и с помощью уловок накачали двойной дозой кокаина.

Почему еще ни разу она не встретила на своем жизненном пути мужчину, который бы уважал ее? Вопреки всякой логике Лейси чувствовала, что и на этот раз обманула ожидания партнера. Вне зависимости от того, какими конкретными причинами были вызваны два ее предыдущих развода, с каждым из своих мужей ей доводилось пережить мгновения, когда, как ей казалось, она обманывала их ожидания.

Охваченная апатией, с отяжелевшей под бременем надвигающейся депрессии головой, Лейси слезла с кровати и натянула на себя платье. Когда она вошла в гостиную, Тай Медина, все еще в халате, стоял у окна, держа в руке рюмку водки. По тому, как напряглась его спина, Лейси поняла, что он услышал ее шаги, однако Тай даже не обернулся.

Ее охватило почти непреодолимое желание пройти мимо него на цыпочках. «Но с какой стати я должна чувствовать себя виноватой?» – подумала она. И в самый последний момент, уже оказавшись в коридоре, Лейси что было сил хлопнула дверью.


Вечером следующего дня, когда Лейси уже с трудом держалась на ногах от выпитой водки, вдруг зазвонил телефон. Это был Тай Медина.

– Лейси, я должен попросить у тебя прощения за вчерашний вечер. Признаюсь, я хватил через край.

Гнев в ее душе вспыхнул снова.

– Вот это уж верно, черт бы тебя побрал!

– Я понимаю твою обиду. В оправдание могу сказать только, что несколько лет назад я уже имел дело с одной актрисой. Это оказалось гиблым номером, полным провалом. Но я не вправе был вымещать зло на тебе.

– Зачем ты позвонил мне, Тай?

Последовала короткая пауза, за ней вздох.

– Прежде всего я хотел перед тобой извиниться. Знаешь, мне было довольно трудно отыскать тебя. Я потратил чертовски много времени, пытаясь раздобыть твой номер телефона. Наконец сообразил, что его должен знать Клифф Ван Хорн, но я вспомнил о нем только к концу дня. Я хочу сказать, что сделал все от меня зависящее, чтобы извиниться за свое поведение.

– И что ты думаешь таким образом выиграть?

– Ну во-первых, я надеялся заслужить твое прощение. И во-вторых, мне очень хочется увидеть тебя снова. Почему бы нам не пообедать вместе?

Лейси оторвала от уха трубку, недоверчиво уставившись на нее. Затем продолжила разговор:

– Ты предлагаешь мне это после того, как оскорбил меня? И более того, рассчитываешь, что я соглашусь?

– Я уже сказал, что сожалею о своем поведении. Или тебе самой никогда не приходилось делать такие вещи, за которые потом было стыдно?

Подобное с ней на самом деле случалось, и не один раз. Вполне возможно, что он и впрямь раскаивается. Кроме того, Тай был очаровательным ублюдком да и как любовник превосходил многих.

– И потом, что ты теряешь? – продолжал он. – Я тебя приглашаю, а если снова начну вести себя как подонок, ты можешь меня прогнать.

Совершенно обезоруженная, Лейси невольно рассмеялась:

– Ладно. Не исключено, что я об этом пожалею, однако попробую рискнуть.


Выйдя из задумчивости, Лейси беспокойно зашевелилась на своей кровати в Клинике.

Пришлось ли ей впоследствии пожалеть о своем решении? Пожалуй, это еще слишком мягко сказано. Само собой разумеется, она согласилась пообедать с Таем, а спустя всего три недели они поженились. Это был бурный брак, окончившийся полным провалом. Из всех нелепых поступков в жизни – а Лейси готова была признать, что совершила их немало, – ее брак с Таем Мединой был одним из самых глупых.

Вскоре после свадьбы выяснилось, что он лгал насчет своей зависимости от кокаина, – обычное заблуждение почти всех законченных наркоманов. Не исключено, что он обходился без наркотиков во время своих военных рейдов, однако у нее не было никакого способа это выяснить.

Их брак длился меньше года. В течение этого времени Тай бывал попеременно то грубым, то нежным с нею; и очень скоро роль мужа Лейси Хьюстон стала ему претить. В конце концов между ними произошла крайне неприятная ссора, после чего Тай порвал с ней и направился в Центральную Америку, в очередную «горячую точку».

Лейси подала на развод. Он не стал противиться, и с тех пор она больше ничего о нем не слышала.

В который уже раз она потерпела неудачу, в который раз была отвергнута. И когда Курт снова пристрастил ее к кокаину, Лейси стала все чаще и чаще прибегать к порциям белого порошка, чтобы продержаться в течение дня. И ночи. Результатом стало то, что она явилась на съемочную площадку, где шла работа над «Песнями сердца», нетвердой походкой, совершенно потеряв ориентацию и не в состоянии произнести ни слова из роли, словно находилась вне этого мира. Дон Спарр, режиссер фильма, решил, что с него довольно. Если она не придет в норму, он покинет съемочную площадку. В конце концов между Лейси и продюсером картины было достигнуто соглашение. Съемки будут прерваны на срок примерно от месяца до шести недель, которые понадобятся ей, чтобы пройти курс лечения. Конечно, все это обойдется ему в очень крупную сумму, однако единственной альтернативой было вообще снять картину с производства, а это означало, что все деньги, уже вложенные в нее, вылетят в трубу.

Лейси была так напугана, что охотно согласилась, и у нее еще сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы понять: для нее это самая выгодная из всех возможных сделок. Если бы работа над фильмом прекратилась по ее вине, это стало бы концом ее карьеры. Если она перестанет входить в первую десятку актрис, делающих самые большие кассовые сборы в Голливуде, ей очень быстро найдется замена. А Лейси, хотя ей очень этого не хотелось, все же признавала, что с утратой положения звезды будет чувствовать себя опустошенной.

Вздохнув, она поднялась с кровати. Действие успокоительного постепенно проходило, и палата вдруг показалась ей душной. Интересно, заперта ли дверь? Лейси не запрещали покидать комнату, поэтому она подошла к двери и повернула ручку. Замок не был заперт. Сняв пижаму, Лейси распахнула платяной шкаф. Теодор перенес сюда ее одежду и сам развесил. Лейси натянула на себя широкие темные брюки, белый пуловер и вышла в коридор. В этот момент он был совершенно пуст, если не считать дежурного за столиком в дальнем конце. Лейси помнила, что как раз в той стороне находится главный вход.

Она двинулась в противоположном направлении. Между Клиникой и обычной больницей существовало по крайней мере одно различие – все двери, мимо которых она проходила, были закрыты.

В торце здания коридор поворачивал направо и заканчивался стеклянными дверями, ведущими в солярий. Он был пуст, двери кто-то оставил открытыми. Лейси вошла туда. Яркий солнечный свет заливал помещение; потолок и три стены были сделаны из стекла.

Она подошла к восточной стене. Впереди, насколько видел глаз, простиралась пустыня, начинавшаяся сразу же за территорией Клиники.

Лейси вынула из сумочки сигарету, но тут же сообразила, что у нее нет с собой спичек. Она так и осталась стоять, глядя на пустыню и зажав между пальцами сигарету.

– Вы позволите?

Вздрогнув, она резко обернулась. Прямо за ее спиной стоял стройный мужчина лет сорока или немногим больше, в коричневом костюме. У него были темные густые волосы, зачесанные назад, спокойные черты лица, темно-карие глаза и нос римского патриция. В руке он держал зажигалку. Незнакомец повернул колесико, и тут же вспыхнуло крошечное пламя.

– Хотите прикурить?

– Благодарю вас.

Он поднес зажигалку к ее сигарете. Глаза их встретились, и он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

– Вы – Лейси Хьюстон? – И в ответ на ее безмолвный кивок добавил: – Я бы узнал вас повсюду, поскольку являюсь вашим большим поклонником. Меня зовут Джеффри Лоуренс.

Глава 8

Сьюзен просто не знала, что думать. Предложение Ноа застало ее совершенно врасплох. Она никогда не горела желанием увидеть это место изнутри, однако такой случай нельзя было упускать. Внутренние помещения Клиники всегда представлялись ей чем-то вроде лечебницы для душевнобольных, наподобие той, которую она видела однажды в старом телефильме «Змеиное логово», где мужчины и женщины с пеной на губах и нечесаными волосами испускали душераздирающие вопли или неприкаянно слонялись из стороны в сторону, словно души грешников в аду.

Но вместо этого она очутилась в атмосфере строгого порядка. Сьюзен поймала на себе взгляд Ноа, он усмехнулся:

– Это не совсем то, что вы ожидали увидеть, не так ли?

Она невольно улыбнулась:

– Пожалуй, вы правы. Мне это место всегда представлялось довольно жутковатым.

– Именно поэтому я и предложил устроить для вас экскурсию.

– Одно мне все же кажется странным – охранник с оружием.

– О, это только для вида. Мы уже убедились на опыте, что это вызывает у пациентов чувство безопасности и к тому же отваживает незваных гостей, что немаловажно для находящихся здесь знаменитостей.

Ноа открыл дверь, и они оказались в довольно большой комнате, где удобные кресла были расставлены вокруг низкого круглого стола. В углу стоял маленький холодильник и на нем – кофейник.

– Пожалуй, это самая важная комната во всем здании, в чем-то сродни операционной в больнице, – сказал Ноа.

Сьюзен осмотрелась вокруг.

– Мне она кажется совершенно обычной.

На его губах играла усмешка.

– Некоторые из наших пациентов так не думают. Они прозвали ее «Змеиным логовом».

Его слова до того поразительно совпали с тем, о чем Сьюзен подумала всего лишь минуту назад, что она ахнула.

– Да, как в том старом фильме. Именно здесь пациенты пытаются бороться с обуревающими их демонами. Они огрызаются и рычат друг на друга, раскрывая свою внутреннюю сущность. Когда я здесь, мне приходится быть отчасти третейским судьей, отчасти укротителем хищных зверей, отчасти отцом-исповедником, отчасти заклинателем злых духов – и все в одном лице. Это комната для сеансов групповой терапии. Тут мы поверяем друг другу свои секреты, делимся своими кошмарами и разыгрываем психодрамы.[6] Мы пытаемся заставить пациента открыть свою душу перед другими такими же, как он, алкоголиками и наркоманами. Если пациенту это удается, то он или она уже на полпути к выздоровлению.

– Очень любопытно, – заметила Сьюзен. – А вы хоть изредка допускаете сюда посторонних? Как студентов в колледже, свободно посещающих лекции.

– Ни в коем случае… – Он вдруг пристально поглядел на нее. – Вы хотите?..

– Вы же сами говорили, что намерены показать мне, как вы тут работаете. Можно ли придумать лучший способ?

– Это стало бы нарушением прав наших пациентов и подорвало бы их доверие к терапевту. А для успешного лечения доверие между врачом и пациентом должно быть полным.

– А если они сами позволят мне присутствовать на сеансе?

Ноа встревоженно посмотрел на нее:

– Погодите минуту! Уж не думаете ли вы просить у них разрешения?

– Нет-нет, Ноа, не волнуйтесь. – Она коснулась его руки. – Это не входит в мои намерения.

– Слава Богу! – воскликнул он с облегчением. – Хэнкс, наш уважаемый директор, и так уже на взводе из-за того, что я вообще впустил вас сюда. Стоит вам сделать что-нибудь подобное, и нам обоим не сносить головы.

Они направились к выходу из комнаты.

– Все ваши пациенты подвергаются групповой терапии?

– Почти все, но время от времени терапевт проводит сеанс один на один с пациентом.

– С некоторыми из ваших знаменитостей? Вряд ли им придется по вкусу каяться в своих слабостях в присутствии других.

– Разумеется, мы обеспечиваем полную секретность, если они сами того желают. Но я настоятельно рекомендую пациентам групповую терапию, и лишь немногие из них упрямятся.

– Я была бы не прочь познакомиться с Лейси Хьюстон, – произнесла Сьюзен задумчиво. Теперь они медленно шли по коридору. – Едва ли она станет возражать. После заметки Синди Ходжез всему миру известно, что она здесь.

– Сначала нужно спросить у нее, – ответил Ноа несколько натянуто. – Мисс Хьюстон производит на меня впечатление довольно замкнутой натуры.

– Я знаю, это звучит банально, но что на самом деле представляет собой Лейси Хьюстон? Мнения о ней настолько расходятся, что…

Двери, ведущие в боковой коридор, с шумом распахнулись, и оттуда выскочил молодой человек в больничной одежде. Он резко остановился, оглядываясь по сторонам.

– Билли! – Сделав два больших шага, Ноа оказался рядом с ним и крепко схватил его за руку.

Длинные, нечесаные белокурые волосы падали на лоб молодого человека, из-под этой завесы смотрели темные глаза, горевшие фанатическим огнем. Взгляд его остановился на Сьюзен. Ей глаза этого пациента показались безумными, однако от них исходило какое-то гипнотическое притяжение.

Молодой человек попытался вырваться, но тут раздался сигнал тревоги, и он сразу сник. Свободной рукой Ноа вынул из-за пояса передатчик и рявкнул в него:

– Говорит доктор Брекинридж. Выключите этот проклятый звонок!

Через мгновение звон прекратился.

– Кто приказал включить сигнал тревоги? – продолжал Ноа гневно. – Им можно пользоваться только в экстренных случаях. Вы, наверное, уже напугали до смерти всех в этом помещении.

– Но случай действительно экстренный, доктор, – донесся слабый, как жужжание насекомого, голос из передатчика. – Билли Рипер потерялся где-то в коридорах Клиники.

– Теперь уже нашелся. Он со мной. Как ему вообще удалось выбраться? Я же распорядился, чтобы двери в его палате всегда оставались запертыми.

– Мы не знаем, доктор.

– Так выясните, черт бы вас побрал!

Ноа снова закрепил передатчик у себя на поясе, и как раз в этот момент они увидели устремившегося к ним по коридору Бада Лонга. Охранник остановился перед Ноа, тяжело дыша, с пунцовым от бега лицом.

– Ради всего святого, Бад! Как он выбрался из палаты?

Охранник пожал плечами, засовывая револьвер в кобуру.

– Понятия не имею. Должно быть, кто-то забыл запереть дверь.

Ноа мрачно взглянул на певца:

– Может быть, ты объяснишь мне, Билли?

– Ни за что! – На губах Билли появилась злобная ухмылка. – Единственное, что тебе нужно знать, док, это то, что старину Билли никто не запирал.

– Если бы это зависело от меня, ты бы немедленно вышел отсюда прямиком через главный вход, – произнес Ноа с отвращением. – Тебе нужно не лечение, а хороший сторож. Но если принять во внимание, как ты одет… – Ноа ухмыльнулся. – В больничной одежде, с голой задницей, обдуваемой ветром, – и в таком виде ты предстанешь перед своими поклонниками?

Билли усмехнулся в ответ:

– Им это может даже понравиться, док.

– Ну ладно, я провожу тебя в палату. – Ноа, обернувшись, бросил взгляд на девушку: – Оставайтесь здесь, Сьюзен. Я скоро вернусь.

Ноа повел Билли прочь. Прежде чем дверь закрылась за ними, певец обернулся, откинул со лба волосы и подмигнул Сьюзен.

Все это время она с испугом наблюдала за происходящим. Пациент, с диким видом носящийся по коридорам, – это уже больше похоже на то, что она ожидала здесь увидеть. Сьюзен улыбнулась, понимая, что Ноа, судя по всему, теперь просто кипит от ярости. Безусловно, это совсем не то зрелище, которое он хотел ей показать.

Оставшись одна, она неуверенно осмотрелась вокруг. Коридор был пуст. Возможно, ей представился случай для небольшого самостоятельного расследования. После некоторого колебания она направилась в конец коридора. По правую сторону находился солярий, и двери его были открыты.

Сьюзен вошла туда. Высокий мужчина и стройная женщина, стоящие у восточной стены, с беспокойством поглядели на нее. Сьюзен подошла ближе к ним.

– Из-за чего тревога? – спросил мужчина. – Не пожар ли? Мы уже подумывали, не покинуть ли нам здание.

– Нет, вам не о чем беспокоиться, – ответила Сьюзен. Присмотревшись к женщине, она сообразила, что перед ней сама Лейси Хьюстон! – По-видимому, сигнал тревоги включают, когда пациент оказывается не там, где ему положено находиться.

– Кто-то выбрался наружу? – спросила Лейси.

– Да, но теперь уже все в порядке. Он под надежным присмотром, – сообщила Сьюзен. – Вы ведь Лейси Хьюстон?

– Я… о черт, какой смысл отрицать очевидное? Всему миру известно о том, что я здесь. Да, я Лейси Хьюстон.

– Меня зовут Сьюзен Ченнинг. Я очень рада нашей встрече, мисс Хьюстон, поскольку являюсь большой поклонницей вашего таланта. Впрочем, я почти не встречала людей, которые бы не разделяли мое мнение.

– Очень признательна за ваши любезные слова, мисс Ченнинг, – приветливо улыбнулась Лейси. – Это Джеффри Лоуренс. – И смущенно добавила: – Мой товарищ по заключению.

– Рад познакомиться, мисс Ченнинг.

Сьюзен задержала взгляд на Джеффри ровно настолько, сколько требовалось, чтобы ответить на его приветствие, затем снова обернулась в сторону Лейси. Как показалось Сьюзен, вблизи актриса выглядела менее величественной, чем на экране, и несколько ниже ростом. Конечно, в подобных обстоятельствах едва ли кто-нибудь сумел бы сохранить внушительный вид. Лейси к тому же произвела на Сьюзен впечатление человека, крайне уязвимого по натуре. На экране она обычно выступала в роли роскошной, соблазнительной, светской с головы до ног женщины. Впрочем, напомнила себе Сьюзен, за внешним лоском почти всегда скрывается определенная доля уязвимости. Актриса явно не соответствовала тому стереотипу наркоманки, который сложился у девушки, если только такой стереотип вообще существовал.

– Ах вот вы где, Сьюзен!

Обернувшись, Сьюзен увидела Ноа. Он кивнул Лейси и Джеффри Лоуренсу:

– Надеюсь, звонок вас не потревожил? Его включили по ошибке.

– Я немного разволновалась, доктор, – призналась Лейси. – Но мисс Ченнинг была настолько добра, что объяснила нам ситуацию.

– Ах вот как? – Взгляд Ноа метнулся к Сьюзен. – Очень мило с ее стороны.

– Мне лучше вернуться к себе, – сказала Лейси. – Надеюсь, я не преступила правил, доктор. Лежала на койке без сна, чувствуя себя заключенной в четырех стенах, и вот решила на несколько минут выйти прогуляться.

– Нет, вы не нарушили никаких правил, Лейси. Вы вольны совершать прогулки по своему желанию, и вы тоже, Джеффри. В конце концов у нас здесь не тюрьма.

– Я провожу вас в палату, Лейси. – Джеффри подал актрисе руку, и они вместе покинули солярий.

Как только они скрылись из виду, Ноа обернулся к Сьюзен:

– Что вы им сказали?

– Только правду и ничего больше, – отозвалась та простодушно. – Я объяснила им, что один из пациентов оказался не там, где ему положено.

– Превосходно! – пробормотал Ноа угрюмо. – Они, наверное, теперь думают, что разного рода извращенцы слоняются тут по коридорам, когда им только взбредет в голову. Почему вы не остались там, где я вас просил?

– Почему? Уж не боитесь ли вы, что я увижу нечто такое, чего мне видеть не следует?

– Разумеется, нет, – огрызнулся он. – Вы мне не поверите, но подобное у нас случается крайне редко. Я сам не понимаю, как это произошло сегодня. У меня есть подозрение, что маленький стервец Билли подкупил кого-нибудь из сотрудников и тот оставил его дверь незапертой, хотя понятия не имею, откуда он взял деньги. Но я непременно все разузнаю, и когда это произойдет, чьи-то головы полетят с плеч!

– А я из ваших объяснений сделала вывод, что в Клинике нет замков и никого не удерживают тут против его воли.

– Существуют и исключения. Палаты в отделении детоксикации обычно остаются запертыми. Этот пациент отличается необузданным нравом, и он был в совершенно невменяемом состоянии, когда его доставили сюда. Однако он находится здесь по своей воле. Он сам поставил подпись под документами… – Ноа замолчал, сообразив, что нарушил одно из главных правил Клиники – никогда не обсуждать пациентов с посторонними, тем более враждебно настроенными.

– Пойдемте, Сьюзен. Близится время ленча. Вы и так уже достаточно успели повидать за один день. У нас есть небольшая закусочная для обслуживающего персонала. Еда там ничуть не хуже, чем в любом другом ресторане Оазиса.

Сьюзен взяла его под руку. Когда они вошли в закусочную, она спросила:

– А как насчет ваших заключенных? Им подают такую же еду? – Увидев хмурую складку на его лбу, она рассмеялась. – Пожалуйста, не надо снова набрасываться на меня. Я просто повторяю слова Лейси Хьюстон.


– Он очень мил, Зоя, – возбужденно рассказывала Сьюзен. – Правда, он всякий раз выходит из себя, когда задевают Клинику. Но если не касаться этой темы, он вполне дружелюбен и даже занятен.

День близился к вечеру, и они вместе сидели в атриуме за прохладительными напитками. Мадам, примостившись на плече хозяйки, чистила клювом перышки. Зоя не без внутреннего удовольствия наблюдала за Сьюзен, дымя маленькой сигарой над стаканом коктейля «Маргарита».

– Мне тоже доктор Брекинридж показался человеком приятным. Впрочем, я и не ожидала увидеть какого-нибудь людоеда из страшной сказки. Разумеется, я всего лишь старуха и не удостоилась его особого внимания, но, вне всяких сомнений, он изо всех сил старался произвести впечатление на тебя, дитя мое.

Румянец на щеках Сьюзен, и без того яркий, стал теперь еще гуще.

– Если ты имеешь в виду, что он пытался за мной ухаживать, то ты ошибаешься. Но я бы не…

– Ты бы не стала противиться, – подхватила Зоя, голос ее прозвучал несколько сухо. – Ты ведь это хотела сказать? По-моему, мысль не так уж плоха, Сьюзен. Рано или поздно ты должна избрать себе спутника жизни. Но об одном тебе нужно помнить твердо. – Она подалась вперед, заговорила с неожиданной силой и страстью: – Мы ведем борьбу не с ним, а с Клиникой. Никогда об этом не забывай.

– Я не забуду, Зоя, – заверила ее Сьюзен. – Мои убеждения остаются неизменными.

Зоя удовлетворенно кивнула:

– Надеюсь, что так будет и впредь. Ну а пока что… – Она сделала глоток из своего стакана. – Расскажи мне о Клинике.

– Судя по тому, что я видела, место довольно приличное. Чисто, повсюду полный порядок. Правда, одна вещь, о которой говорил доктор Брекинридж, показалась мне немного странной. Многие из сотрудников Клиники, в том числе и кое-кто из медицинского персонала, в прошлом сами были алкоголиками или наркоманами. По его словам, их собственный жизненный опыт делает их незаменимыми…

Телефонный звонок заставил ее замолчать. Зоя направилась на кухню и сняла трубку с настенного аппарата.

– Алло?

Мужской голос произнес:

– Мэй Фремонт? Это ты, Мэй?

Кровь застыла у Зои в жилах, она слегка пошатнулась, и на какое-то мгновение ей даже показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Судя по потрескиванию в трубке, звонок был междугородным.

– Кто вы? – с трудом выговорила она.

– Это Сэм Уотсон, Мэй. Я ведь говорю с Мэй, не так ли?

Зоя крепко зажмурила глаза, уносясь мыслями в прошлое. Когда она только-только открыла свое заведение в Неваде, ей было необходимо заручиться поддержкой в правительственных кругах, и она обрела ее в лице Сэма Уотсона, который считался непревзойденным мастером закулисной игры в политической жизни штата. Сэм не раз оказывал ей услуги разного рода, и за это она предоставила ему право свободного посещения «Райского уголка» в любое время.

Голос из прошлого! Наверняка следует ожидать дурных новостей. Зое хотелось бросить трубку, однако необходимо было сначала все разузнать.

– Да, это я, Сэм, – произнесла она спокойно. – Как поживаешь?

– Старею, Мэй, – в трубке раздался короткий смешок. – Если ты все еще при деле, то боюсь, что больше не смогу позволить себе некоторые вольности, хе, хе!

– Сэм, как ты узнал мой номер? Его же нет в справочниках.

– Это было не так-то просто, поверь мне. Но даже у такой древней развалины, как я, все еще сохранилась некоторая доля влияния. И ведь это именно я в старые добрые времена посоветовал тебе сменить имя и превратиться из Зои Тремэйн в Мэй Фремонт.

– Да, я прекрасно это помню, Сэм. Не то чтобы я была не рада твоему звонку, но…

Его резкий, дребезжащий смех не дал ей договорить.

– Готов держать пари, что не рада. Ушла на покой, превратилась в респектабельную особу, и вдруг твои прошлые… э-э… грешки всплывают наружу.

– Сэм, что все это значит? Я уверена, ты позвонил мне не ради того, чтобы поболтать о «старых добрых временах».

– Пожалуй, Мэй, пожалуй. – Голос Сэма стал серьезным. – Должен признаться, я немного обеспокоен. Кто-то наводил справки насчет Зои Тремэйн. Слухи дошли до меня окольными путями, и я решил, что должен известить тебя.

Зоя напряглась.

– Кто, Сэм? Кто интересовался мной?

– Пока что не знаю. Я даже не уверен, проходил ли запрос через официальные каналы, или это инициатива частного лица. Само собой, я попытаюсь все выяснить, Мэй, однако поиски потребуют времени. А тебе никто не приходит на ум? У тебя есть враги?

– О да, я их нажила немало, – призналась Зоя.

В голове у нее вертелось имя Тодда Ремингтона. Он не был ее врагом, но что, если именно он стоял за всей этой историей? Вполне возможно, что Рем ее узнал. Но если даже и так, зачем ему понадобилось копаться в ее прошлом? Оно ему и без того известно.

– Все та же тонкая, деликатная Мэй, – с иронией заметил Сэм Уотсон. – Однако тут есть одна деталь… Кто бы ни затеял эту возню, имя Мэй Фремонт, по-видимому, ему пока еще неизвестно.

– Ты думаешь, кто-нибудь может установить связь между двумя именами?

– Трудно сказать. Все зависит от того, кто взялся за это расследование. Если те, кто его затеял, имеют доступ к полицейским каналам, то рано или поздно они найдут зацепку. Но если речь идет просто о частном лице, ему будет гораздо сложнее. Тебе не приходит в голову, по какой такой причине тобой может интересоваться полиция, Мэй?

– Нет, я не могу ответить тебе прямо сейчас.

– Ладно, попытаюсь еще что-нибудь выяснить, а там уж будет видно, что из этого выйдет.

– Буду тебе очень признательна, Сэм.

– Не стоит, Мэй. Я перед тобой в долгу. Редко мне выпадали в жизни такие славные моменты, как те, что я провел в твоем заведении. Одно воспоминание почти приводит меня в раж, а в моем возрасте это что-нибудь да значит.

Зоя повесила трубку, совершенно сбитая с толку. Едва завидев ее, Сьюзен вскочила и в тревоге спросила:

– Что-нибудь случилось, Зоя? Ты побелела как полотно.

Зоя села в кресло и стала рассеянно поглаживать белые перышки Мадам.

– Если я тебя правильно поняла, ты скоро снова собираешься наведаться в Клинику?

– Ноа сам пригласил меня заходить туда в любое время.

– Ты говорила, что видела некоторых из пациентов. Не было ли среди них Тодда Ремингтона?

– Того самого пьяницы, который устроил скандал на вечеринке? – Сьюзен отрицательно покачала головой. – Нет, он не попадался мне на глаза.

– Сьюзен, я прошу тебя кое-что для меня сделать. Я знала Тодда еще до того, как переехала в Оазис. Не уверена, узнал ли он меня, но мне нужно это выяснить. Не могла бы ты оказать мне услугу?

– Разумеется, Зоя. – Сьюзен взглянула на нее с любопытством. – Это имеет какое-то отношение к твоему таинственному прошлому?

– Да, – после некоторого колебания ответила Зоя.

– Кто тебе звонил? Ты выглядишь ужасно расстроенной.

– Сьюзен… – Зоя глубоко вздохнула. – Я знаю, у тебя накопилось ко мне множество вопросов, ведь я скрывала свое прошлое от всех, и даже от тебя. У меня есть на то веские причины. Со временем я все тебе объясню, и мне кажется, что ты сумеешь меня понять… Но сейчас я к этому еще не готова, – добавила она устало. – Просто доверься мне еще на короткий срок и попытайся выяснить, узнал меня Рем на вечеринке или нет.

Глава 9

– Я очень признателен тебе, Дэн, – сказал Тед Дарнелл в телефонную трубку, – за твою помощь.

– В нашу эпоху компьютеров, Тед, это не потребовало особых усилий. А Лас-Вегас – сравнительно небольшой город. Конечно, мы не можем проследить за всеми туристами, посещающими казино, однако тебя ведь главным образом интересовало, не имела ли эта самая Зоя Тремэйн постоянную резиденцию в Вегасе.

– Совершенно верно. И каковы же результаты?

– Кажется, поиски зашли в тупик. Ни один из тех людей, которым я показывал фотографию, не мог утверждать, что видел ее хотя бы мельком. Конечно, это не самый лучший снимок для опознания.

– Знаю. Он был сделан на расстоянии при помощи особой телефотографической линзы.

– И я не нашел в полицейских архивах ничего похожего на те отпечатки пальцев, которые ты мне прислал. Ты пробовал связаться с округом Колумбия?

– Да, я послал копию в Вашингтон, однако ответ придет еще не скоро. Ты же знаешь, они не станут особенно утруждать себя ради небольшого полицейского участка в захолустном городке, тем более если состав преступления отсутствует.

– Расскажи мне об этом деле подробнее. Почему ты решил искать ее следы именно в Лас-Вегасе?

– О, не только в Лас-Вегасе. Я уже обращался в Рино и Карсон-Сити и с тем же самым результатом. Просто внутреннее чутье подсказывает мне, что в прошлом эта женщина проживала где-нибудь в штате Невада.

– Ну, я достаточно долго прослужил в полиции, чтобы знать, как часто внутреннее чутье себя оправдывает. Но похоже, на этот раз удар был мимо цели.

– Тем не менее, Дэн, я пока что не собираюсь сдаваться. Думаю еще некоторое время продолжать расследование.

– Отлично. Если тебе удастся раздобыть какие-нибудь дополнительные сведения, например, что на нее заведено дело в Вашингтоне, только дай мне знать, и я займусь дальнейшими поисками.

– Договорились. Еще раз спасибо тебе, Дэн.

Дарнелл повесил трубку и несколько минут сидел, погрузившись в размышления. Он без особой охоты подчинился требованию Ченнинга, но, начав копаться в прошлом этой женщины, почувствовал себя заинтригованным. Дарнелл был чертовски хорошим полицейским – он мог смело сказать о себе такое, – и на первых порах ему казалось, что достаточно будет отправить несколько запросов, чтобы получить нужные сведения; однако до сих пор он повсюду натыкался на глухую стену. Правда, с начала расследования прошло всего лишь несколько дней, но ему уже стало ясно: за всем этим должно крыться что-нибудь!

Судя по всему, имя Зоя Тремэйн было вымышленным, а если так, то скорее всего в ее прошлом таилось нечто такое, что ей самой необходимо сохранить в секрете. И вполне вероятно, что речь идет о каком-нибудь преступлении.

У Дарнелла, человека упрямого и настойчивого, всякая тайна вызывала особый интерес. Ему еще не приходилось сталкиваться с такими делами, которые он не мог бы распутать, и он твердо решил, что и на этот раз не оплошает. Рано или поздно он выяснит все, что только можно, о Зое Тремэйн. Как поступить с этой информацией, когда она окажется у него в руках, – другой вопрос. Неприязнь к Отто Ченнингу и презрение к самому себе, вызванное необходимостью идти на поводу у Ченнинга и мэра, становились с каждым днем все сильнее. Однако если он бросит им открытый вызов, он может лишиться своей должности.

Ладно, пусть все идет своим чередом. Дарнелл получал удовольствие, когда полиция исправно выполняла свою работу. Как только нужная информация окажется у него в руках, можно будет решить, что с ней делать.


– Бобби, – говорил в телефонную трубку губернатор Уильям Стоддард, – я ужасно страдаю здесь – хуже, чем грешники в аду. Никогда за всю мою жизнь, будь она неладна, меня не тянуло на спиртное с такой силой, а ты вдруг пристаешь ко мне со всей этой ерундой! Какой-то там финансовый законопроект, который по непонятной причине затерялся в груде бумаг. Почему никто не обратил на него мое внимание до отъезда?

– Я не знаю, губернатор. – Бобби Рид звонил из здания законодательного собрания родного штата Стоддарда. – Согласен, что с чьей-то стороны это было недосмотром.

– Ладно, черт побери, отправь его мне почтой, если считаешь, что с этим нельзя подождать. Я подпишу его и отправлю обратно.

– Губернатор, тут у нас ходит множество слухов. Вице-губернатора буквально забросали вопросами на вчерашней пресс-конференции. Действительно ли ваше отсутствие вызвано желанием поохотиться или поудить рыбу? Один из репортеров заметил, что ему трудно в это поверить, так как это совсем на вас не похоже. Другой сказал, что он где-то слышал, будто вы находитесь в больнице, страдая от неизлечимой формы рака.

Стоддард усмехнулся:

– И как старина Даррел это выдержал? Наверняка его порядком прижали.

– Сразу же после пресс-конференции он накинулся на меня и потребовал, чтобы я немедленно дал ему ваш номер, не то мне придется об этом пожалеть. Я ответил ему отказом.

– И как он на это отреагировал?

– Вышел из себя – кричал и бесновался, угрожая сей же час меня уволить. Я был вынужден напомнить вице-губернатору, что работаю не на него, а на вас.

– Скажи Даррелу, что ты связался со мной и я просил передать ему одну известную фразу Гарри Трумэна: «Если ты не можешь выносить жару, лучше уйди с кухни».

– Я уже говорил ему это или что-то похожее.

– Тем лучше. – Стоддард сделал паузу. – Бобби, ты ведь позвонил мне не для того, чтобы поднимать шум из-за неподписанного законопроекта. Ты хотел проверить, как я себя чувствую, верно?

– Видите ли, губернатор, прошло уже три дня, а от вас ни слова.

– Бобби, я еще жив. И слава Богу, что ты не позвонил мне раньше. Единственными существами, с которыми я тут разговаривал, если не считать доктора, были розовые слоны и зеленые змеи, которые маячили у меня перед глазами. Я всегда смеялся, слушая рассказы о белой горячке. Но поверь мне на слово, это совсем не смешно. Я видел такие вещи, которых бы не пожелал и своему злейшему врагу!

Голос Рида зазвучал встревоженно:

– Вероятно, я должен забрать вас оттуда, губернатор. Мне не нравится ваш тон.

– Нет, я остаюсь здесь. Я и не ожидал садов с розами и фонтанами. Я предвидел, что это будет нелегко, хотя и не представлял себе, до какой степени нелегко. И доктор здесь, похоже, знает свое дело. По его словам, самое худшее уже позади. Кроме того, если я уеду сейчас, мне снова придется пройти через то же самое. Кстати, Бобби, когда будешь звонить мне в следующий раз, не называй меня по имени. Для всех здесь я – Джон Таунсенд, и ты тоже можешь звать меня так. К тому же я не знаю, как долго мне позволят иметь свой телефонный аппарат. Мне с трудом удалось его выпросить. Телефонные аппараты в палатах не…

Тут раздался стук в дверь.

– Кто-то пришел, Бобби. Я должен заканчивать разговор. Скоро я тебе перезвоню.

Стоддард повесил трубку и натянул покрывало до самого подбородка. Он почувствовал, что от него исходит отвратительный запах. Губернатор смутно припоминал, что за два последних кошмарных дня его неоднократно рвало и санитары его обмывали. С момента прибытия сюда он не принимал душа, хотя отчаянно в нем нуждался. Он провел пальцами по щекам, покрытым трехдневной щетиной. Тут пригодилась бы бритва, однако на этот раз придется обойтись без нее. Остаться здесь неузнанным будет нелегко, поскольку многие знают его в лицо; хотя борода являлась довольно слабой маскировкой, это все же лучше, чем совсем ничего.

Стук раздался снова.

– Войдите! – крикнул он.

Дверь распахнулась, пропуская доктора Брекинриджа.

– Должен признать, вы на редкость вежливы, доктор, – сказал Стоддард. – Насколько я помню, за последние дни множество людей врывались ко мне в палату без спроса.

– Это потому, что вы нуждались в неотложной помощи, губернатор.

Стоддард поморщился.

– Осторожнее со званиями, доктор. У стен тут тоже могут быть уши.

– Извините. Впредь я буду более осмотрителен, мистер Таунсенд. Или стану звать вас Джоном. Мы здесь привыкли обращаться друг к другу по именам. – Ноа взглянул на него с улыбкой. – Но, как я уже говорил, вы нуждались в помощи, так что нам некогда было думать о приличиях. Теперь вам уже лучше.

– Да? Вы уверены?

Взгляд Ноа стал серьезным.

– Разве вы не чувствуете себя лучше сегодня?

– Может быть, в физическом отношении и да, но я взглянул на свое отражение в зеркале… Господи Иисусе, ну прямо живой труп!

– Этого следовало ожидать, Джон. Вы прошли через самый трудный период. Помимо всего прочего, вы за все это время не съели ничего, кроме чашки бульона.

– Дело не только в этом. – Стоддард сел в постели. Покрывало упало, приоткрыв мускулистую, заросшую волосами грудь. – У меня такое ощущение, словно… Это трудно выразить словами. Я чувствую себя совершенно дезориентированным, зажатым, как в тюремной камере.

– Я вас понимаю. Многие люди вначале испытывают то же самое. Судя по анкете, которую вы заполнили, до сих пор вам не приходилось находиться на лечении в подобных учреждениях.

– Да, верно.

– И, однако, вы сами признались, что страдаете запоями уже в течение многих лет. Уверен, что тут вы не лгали. Люди обычно склонны утверждать противоположное.

– Нет, доктор, я не лгал. Я всегда пил в неумеренных дозах, еще с тех пор, как мне минуло двадцать. Мне нравилось это зелье, но до самого последнего времени я как-то ухитрялся держать себя в руках. И я очень редко страдал от похмелья, независимо от того, сколько я накануне выпил.

Ноа кивнул:

– Алкоголь по-разному действует на разных людей. Некоторые могут пить в больших количествах в течение многих лет – судя по всему, их организм способен с этим справиться. Но одно остается почти неизменным. Чем старше вы становитесь и чем больше вы пьете, тем больше вам требуется алкоголя, чтобы достичь определенной степени опьянения. Как много вы пили за последние несколько месяцев?

– В среднем по кварте в день.

– Я так и предполагал. Я еще не успел подвергнуть вас полному медицинскому осмотру, однако из тех анализов, результаты которых я получил, следует, что ваша печень повреждена. А если учесть количество потребляемого вами спиртного, то и почки скорее всего тоже. Короче говоря, ваша невоздержанность дошла до такой степени, что наносит самый серьезный ущерб вашему здоровью. Вы когда-нибудь испытывали провалы памяти во время сильных запоев?

Стоддард избегал его взгляда.

– Иногда.

– Вы губите ваши мозговые клетки с большой скоростью.

– Звучит ободряюще, доктор. Вы хотите сказать, бросьте пить или сыграете в ящик?

– Вряд ли вы достигли этой стадии. Бокал легкого вина за компанию, если бы вы могли этим ограничиться, не причинил бы вам особого вреда. Но есть один неопровержимый факт, с которым вам придется смириться, Джон: вы стали алкоголиком.

– Я не настолько глуп, чтобы этого не понимать.

– Тогда вы должны понять и то, что алкоголик вообще не должен прикасаться к спиртному. Выпивка в компании друзей не для вас. Алкоголик никогда не останавливается на одной-двух рюмках.

– Да, я знаю, – отозвался Стоддард угрюмо. – Я уже слышал об этом. Но мне кажется несправедливым, что другие могут делать то, что не позволено мне.

Ноа улыбнулся:

– Как когда-то говорила моя бабушка, «из того, что ты появился на свет, вовсе не следует, что жизнь устроена справедливо». Вряд ли можно назвать справедливым то, что один человек умирает от рака в сорок лет или даже в более молодом возрасте, тогда как другой благополучно доживает до семидесяти. Нам еще предстоит понять, каким образом человек становится алкоголиком. Вероятно, тут дело в генах. Но обычно мы в состоянии установить с большей или меньшей долей уверенности, почему его тянет на спиртное. Именно так мы поступим и в вашем случае. Постарайтесь понять, почему вы пьете. Именно вы.

– Почему? Да потому, черт побери, что мне это нравится! – ответил Стоддард, фыркнув.

– Всего лишь удобный предлог. В действительности за этим стоит нечто большее.

Стоддард бросил на него скептический взгляд:

– И как именно вы собираетесь выяснить причину моей тяги к спиртному, доктор?

– При помощи терапии. Погружаясь в свой внутренний мир, вы как бы заново открываете самого себя. Может быть, все дело в чувстве собственной неполноценности, глубоко укоренившихся страхах… Тут может быть целый ряд различных причин.

– Чувство собственной неполноценности? Страхи? Доктор, я же губернатор штата! Я получил от жизни все, к чему когда-либо стремился.

– Ваше положение и ваш успех отнюдь не служат гарантией внутреннего благополучия. Среди тех, кто проходил у нас лечение, бывший президент нашей страны и много других мужчин и женщин, которые достигли вершины славы.

– Эта терапия… она означает, что я должен сидеть в окружении других таких же алкоголиков и рассказывать им о себе?

– Да, отчасти.

Стоддард отрицательно покачал головой:

– Ни в коем случае, доктор. Я не готов раскрывать свою душу перед посторонними. Они сразу распознают во мне политика и в конце концов могут догадаться, кто я такой.

– Мне это кажется весьма маловероятным. Кроме того, речь идет не обязательно о групповой терапии, хотя я отдаю ей предпочтение. Мы можем провести сеанс один на один.

Стоддард сделал гримасу:

– Иными словами, мне придется уйти в себя и, лежа на кушетке, лепетать что-то о том, как меня неправильно воспитывали, когда я еще ходил на горшок, и как я ненавидел мою дорогую мамочку или моего дорогого папочку. Или обоих сразу.

Ноа рассмеялся:

– Я не занимаюсь психоанализом, хотя сходство, конечно, есть. Нам нужно выявить истоки вашей зависимости от алкоголя. Как только мы их обнаружим и вы сами их осознаете, у вас появится возможность справиться с этой зависимостью.

– А если нам не удастся их выявить? – Стоддард бросил эти слова ему в лицо, словно вызов.

– До сих пор я еще ни разу не терпел неудачу.

– Звучит не слишком-то скромно, правда, доктор?

Ноа почувствовал, что краснеет.

– Да, пожалуй, со стороны это может показаться самонадеянностью. Но у меня действительно есть немалый опыт в своем деле.

– Извините. Должен признать, я слегка подтрунивал над вами. Но если вы сможете меня вылечить, то по праву заслужите поощрение.

– Постарайтесь кое-что понять, Джон, – сказал Ноа, сделав предостерегающий жест. – Я не могу гарантировать вам полного выздоровления. В моих силах сделать из вас трезвенника, как тут у нас говорят. Это сравнительно просто, главным образом потому, что алкоголь здесь для вас недоступен. И я уверен, что мне удастся найти ваше слабое место, если вы не возражаете против этого определения. Но все остальное зависит от вас. Когда вы выйдете отсюда, алкоголь будет для вас доступен, куда бы вы ни пошли. Вам придется решить, стоит ли удовольствие, которое вы от него получаете, того вреда, который при этом наносится вашему здоровью.

– Я вас понимаю, доктор, – кисло пробормотал Стоддард. – Так когда же мы приступим?

– Начало уже положено. Сегодня во второй половине дня мы переведем вас в отделение реабилитации, после чего вы пройдете полное медицинское обследование. Как только я получу результаты всех анализов, мы займемся терапией.


Джеффри Лоуренс метался из стороны в сторону по своей палате в отделении реабилитации, словно загнанное в клетку животное. Он испытывал возбуждение, которое обычно охватывало его каждый раз перед новым делом.

Джеффри все еще не выяснил, находится ли знаменитая коллекция драгоценностей Лейси в Клинике. Это казалось наиболее вероятным – если только слухи о том, что она не делает без них ни шагу, были правдой. Однако правила здесь довольно жесткие, и ей могли не разрешить держать их при себе.

Ему совершенно необходимо проникнуть в ее палату и проверить, там ли драгоценности, хотя Джеффри понимал, что сделать это будет не так-то просто. Он всегда считал киноактрис тщеславными пустышками, однако ему достаточно было короткого разговора с Лейси, чтобы убедиться в своей ошибке. Она, конечно, особа со странностями, неврастеничка, кокаинистка, но ей никак нельзя было отказать в уме.

На первый взгляд дело казалось сравнительно легким, однако Джеффри понимал, что в действительности это далеко не так. Обычно для кражи драгоценностей он выбирал такой момент, когда их владельцы отсутствовали. Какими бы хитроумными ни были системы охраны и сигнализации, с помощью некоторых уловок ему, как правило, удавалось их обойти. Но у него вошло в привычку никогда не предпринимать никаких действий в чьем-то присутствии.

Первый шаг к цели уже был сделан: он познакомился с Лейси, и притом совершенно случайно. Джеффри был слегка застигнут врасплох тем обстоятельством, что с первого же взгляда почувствовал к Лейси симпатию – и не просто симпатию, а сильное влечение. Этого он никак не ожидал.

Джеффри не раз приходилось встречаться со своими потенциальными жертвами, и порой это помогало ему добиваться успеха. Джеффри довольно было минутного знакомства, чтобы определить, до какой степени осторожен тот или иной человек и обладает ли он достаточной долей коварства, чтобы установить ловушку – дублирующую систему, скрытую за обычной охранной сигнализацией.

Иногда Лоуренс проникался расположением к своим будущим жертвам с первой же встречи, иногда нет, но в обоих случаях он никогда не позволял своим личным чувствам помешать исполнению замысла. Так почему же на этот раз все должно обстоять по-другому?

В сущности, он никогда не думал о предпринимаемых им ограблениях как о чем-то преступном. Для него это было обычной работой, профессией, к которой он шел через долгие и трудные годы ученичества.

Ему было всего девятнадцать лет, когда он в первый раз отправился на дело. Джеффри был голоден и чувствовал себя совершенно разбитым после несправедливого, как он считал, увольнения с рутинной, низкооплачиваемой работы.

Это случилось в небольшом городке на побережье штата Калифорния к северу от Сан-Франциско. Пролистывая городскую еженедельную газету в поисках объявлений о найме, Джеффри напал на информацию, которая сразу же привлекла его внимание:

Мистер и миссис Томас Уилкинс отправляются в месячное путешествие на Восток. Мистер Уилкинс является президентом Фермерского кредитного банка. Миссис Уилкинс – хозяйка одного из наших ведущих светских салонов. Удачного плавания!


Банкир и хозяйка светского салона!

По ограниченному представлению юного Джеффри, все светские дамы должны были непременно владеть дорогими украшениями.

В то время Джеффри еще не приходилось красть. У него даже в мыслях этого не было. Однако он был страстным поклонником триллеров и зачитывался дешевыми романами о приключениях благородных разбойников, крадущих драгоценности у богатых.

Первый шаг оказался самым простым. Фамилия Уилкинсов значилась в телефонном справочнике. Джеффри достаточно долго пробыл в городе, чтобы ознакомиться с его улицами, и без труда отыскал их резиденцию. Она располагалась на высоком берегу над обрывом, откуда открывался вид на Тихий океан, и занимала территорию около половины акра. Двухэтажный дом окружали высокие сосны и похожие на стройные башенки кипарисы, и потому его нельзя было разглядеть со стороны дороги. Он был обнесен высоким железобетонным забором и снабжен управляющимися автоматически воротами.

Едва миновала полночь, как Джеффри отправился на разведку, надев самый темный костюм, какой только мог найти в своем гардеробе, а также пару дешевых хлопчатобумажных перчаток, приобретенных на последние остававшиеся у него пять долларов.

Свернув с дороги и пробравшись к забору, он заметил большое дерево с толстой веткой, свисавшей как раз над самой стеной. Он вскарабкался на дерево и перелез на ветку. Верхняя часть стены была усыпана осколками битого стекла, однако перескочить с ветки на стену, а затем спрыгнуть на землю уже за оградой оказалось довольно простым делом. Джеффри приземлился на четвереньки прямо в ворох опавших листьев и несколько секунд оставался в такой позе, внимательно прислушиваясь. Не исключено, что супружеская чета держала сторожевых собак. В этом случае у него могли возникнуть серьезные осложнения. Однако вокруг не было слышно ни звука, и в конце концов он поднялся на ноги и скрылся среди деревьев. Оказавшись на самом краю широкой лужайки с аккуратно подстриженной травой, Джеффри остановился, осматривая дом, и похолодел, заметив, что окна в двух комнатах на нижнем этаже здания освещены.

Неужели газета поместила неверную информацию? Или Уилкинсы оставили кого-нибудь в доме, чтобы охранять его во время их отсутствия?

Обескураженный, Джеффри уже готов был повернуть назад, признав свое поражение. Но случайный обрывок сведений из какой-то прочитанной им книги вернул ему надежду. Многие люди во время отлучки использовали свет, включавшийся и отключавшийся автоматически при помощи таймеров, чтобы отвадить возможных грабителей. Не имеет ли он здесь дело с подобным случаем? Был лишь один способ проверить.

Собрав всю свою отвагу, Джеффри бегом пересек лужайку, бросаясь из стороны в сторону, и наконец припал к стене, неровно дыша.

Когда прошло несколько минут, а вокруг по-прежнему царила тишина, Джеффри решил, что его не заметили, и принялся искать способ проникнуть в дом. Его сведения о системах сигнализации были довольно обрывочными. Он знал, что существуют разные виды охранных систем: световое реле, которое срабатывало, если кто-то входил через дверь или через окно; проволочные контакты вдоль косяков дверей и подоконников…

Джеффри проскользнул вдоль стены к одному из освещенных окон и заглянул внутрь. Он увидел богато обставленную гостиную. Она была пуста, на столе в дальнем конце комнаты горела небольшая лампа.

В конце концов он решил, что слишком долго торчит тут без дела. Если в доме действительно есть сигнализация любого рода, он должен быстро проникнуть внутрь, забрать все, что ему удастся найти за несколько минут, и немедленно обратиться в бегство. Полицейские силы города были невелики и действовали крайне вяло, так что, по расчетам Джеффри, им потребуется не меньше пятнадцати минут, чтобы ответить на сигнал тревоги. Конечно, громкий звонок мог встревожить соседей, но ближайший дом находился довольно далеко отсюда, да и время было позднее. В любом случае у него все же останется несколько минут в запасе.

Комната, смежная с гостиной, оказалась столовой. Джеффри пошарил рукой по земле и нашел увесистый камень. Глубоко вздохнув, он разбил оконное стекло и наскоро смахнул осколки. Ему казалось, что он произвел страшный шум. Просунув руку сквозь образовавшееся отверстие, он стал нащупывать замок, и тут, к своему изумлению, обнаружил, что он уже разблокирован!

Не тратя время на размышления, он быстро приподнял окно и, перемахнув через подоконник, свалился вниз. Джеффри напряг слух, однако никаких признаков тревоги не было слышно.

Он медленно выпрямился, давая глазам возможность привыкнуть к темноте, после чего осмелился сделать несколько шагов по комнате. Внезапно Джеффри услышал за своей спиной шорох. Он оглянулся через плечо и замер на месте, когда ему в спину ткнули чем-то твердым. На миг ему даже показалось, что сердце в груди перестало биться.

– А ну, стой!

Джеффри не пошевелился – он едва дышал. Перед глазами его маячил зловещий призрак тюремной камеры. Или, что еще хуже, его могли пристрелить прямо на месте.

Голос позади произнес:

– А теперь я отойду на шаг, а ты повернись в мою сторону – медленно, очень медленно. И не делай никаких резких движений.

Давление на спину ослабло, и Джеффри медленно повернулся.

– Ну-ка, дай взглянуть на тебя. – Луч фонарика ударил прямо в лицо Джеффри, и тот заслонил рукой глаза. – О черт, да ты еще совсем ребенок! – Теперь в голосе чувствовалась насмешка. – Ты опоздал, парень. Я пришел сюда раньше тебя. – Свет фонарика погас. – Это твое первое дело?

– Да, – вырвалось из пересохших губ Джеффри.

– Я так и предполагал. Ты когда-нибудь слышал о системах сигнализации против грабителей? Это окно было снабжено проволокой. Если бы я не отсоединил ее, когда только проник сюда, твое появление подняло бы на ноги всех соседей. Тебе это не приходило в голову?

– Я думал об этом, но не знал, как отключить сигнализацию.

– И ты все равно вломился сюда. Никакого соображения, но в твое оправдание должен сказать, что смелости тебе и впрямь не занимать.

– Я был в отчаянии.

– А разве мы все не в таком же положении? В этом городишке я оказался на мели, иначе не взялся бы за такое пустячное дело. Но должен признаться, я сам поражен своей удачей. Наверняка у этого Уилкинса не все в порядке с головой, не то он не оставил бы такую крупную сумму наличными в сейфе. Надо полагать, что со своей системой сигнализации он чувствовал себя в полной безопасности. То-то он будет удивлен, когда вернется!

– Вы уже закончили? – спросил изумленный Джеффри.

– Да. Я как раз собирался уходить, когда ты ворвался сюда, топая, словно подвыпивший слон. – Незнакомец рассмеялся.

В полумраке Джеффри мог различить смутно вырисовывавшуюся перед ним стройную фигуру. Незнакомец поигрывал револьвером…нет, это был не револьвер, а фонарик!

– У вас нет при себе оружия?

– Никогда не беру оружия на дело. – Снова послышался его приглушенный смех. – Первое правило – ничего с собой не носить. Если поймают, за вооруженное ограбление дают больший срок. Кроме того, всегда есть вероятность, что кто-нибудь из этих придурков попытается взять тебя на мушку. Так ведь могут и пристрелить. Но сейчас передо мной стоит другой вопрос: как мне быть с тобой?

– Вам незачем из-за меня беспокоиться. Я никому не скажу ни слова. Все равно я бы от этого ничего не выиграл.

– Да, пожалуй, – глубокомысленно заметил незнакомец. – Ты проголодался, парень?

– Ужасно.

– Я тоже. Я никогда не ем перед тем, как отправляться на дело. Знаешь, я успел убедиться, что поститься тоже иногда бывает не вредно. Так соображаешь быстрее. Но сначала давай выберемся отсюда.

Он отступил на шаг и сделал знак фонариком.

– Ты первый. Я пока что не хочу оставлять тебя за спиной.

Джеффри вылез в окно и спрыгнул на землю. Незнакомец последовал за ним, после чего тщательно закрыл окно.

– С твоей стороны было глупо бить стекло, парень. Именно этот звук привлек мое внимание. Если бы кто-нибудь остался в доме, то они были бы уже наготове.

– Как же вы сюда проникли?

– С помощью резака. Взгляни сюда. – Он взял руку Джеффри и поднес ее к круглой дыре в другом оконном стекле. Дыра была достаточного размера, чтобы просунуть через нее руку. – Ты ведь не знал, что здесь есть отверстие?

– Нет, не знал, – признался пристыженный Джеффри.

– Я проделал все без шума, и отверстие достаточно велико, чтобы просунуть руку и отпереть защелку окна. А теперь пойдем-ка отсюда. Я и так уже торчу здесь слишком долго.

Следуя за ним через лужайку, Джеффри чувствовал себя тугодумом-студентом, слушающим лекцию опытного преподавателя. Только сейчас он заметил, что незнакомец несет маленькую черную сумку наподобие старомодного докторского саквояжа.

Когда они оказались в тени деревьев, незнакомец, чуть запинаясь, представился:

– Меня зовут Мейсон Богард.

Джеффри назвал ему свое настоящее имя – это был один из последних случаев, когда он им воспользовался.

Богард подал ему руку, и Джеффри пожал ее.

– А теперь пойдем немного поедим, если в этом городишке найдется хотя бы одно заведение, открытое в такой поздний час.

Они отыскали небольшой ресторанчик, расположенный рядом с автострадой почти у самой окраины города. Других посетителей там не оказалось, так что они смогли спокойно расположиться в уголке, не опасаясь быть потревоженными. Заказали себе гамбургеры, жареную картошку по-французски и кофе, который им сразу принесла усталая официантка, жующая жвачку. Сидя за столом, они с интересом рассматривали друг друга. Джеффри видел перед собой стройного мужчину лет пятидесяти или около того, с редеющими белокурыми волосами, темными глазами, в которых застыла циничная усмешка, и тонким ртом, окруженным сеточкой морщин.

– О черт! – воскликнул Богард. – Да ты и в самом деле еще ребенок. Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – ответил Джеффри, поникнув головой.

– Я не брался за дело, пока мне не стукнуло тридцать. Раньше я был бухгалтером, можешь себе представить? Тот парень, на которого я работал, занимался жульничеством, а я был настолько глуп, что сразу об этом не догадался. Естественно, именно на меня потом все и свалили. Отбывая свой срок в тюрьме, я прошел краткий курс по части грабежей. – Он скривил губы. – Знаешь, сколько невинных людей попадают в кутузку и выходят оттуда законченными преступниками? Там поневоле многому научишься. Когда я освободился, то не мог решить, как мне быть дальше, но, почувствовав на собственной шкуре, как тяжело приходится на воле бывшим заключенным, я выбрал себе тот путь, которым иду вот уже двадцать лет. С тех пор мне ни дня не пришлось провести в тюрьме, и можно сказать, что я пожил на всю катушку.

– Много ли вам удалось вынести сегодня ночью? – осторожно осведомился Джеффри, не зная, как отнесется к этому вопросу Богард.

– Улов недурен, даже очень недурен. – Он похлопал по черной сумке, лежащей на стуле рядом с ним. – Я рассчитывал перехватить немного деньжат, чтобы добраться до ближайшего города. Но у этого парня в сейфе лежали десять тысяч долларов наличными и по меньшей мере столько же в драгоценностях. Кстати… – Богард с любопытством взглянул на Джеффри, – ты знаешь, как открыть сейф?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Джеффри жалобно.

Богард рассмеялся:

– Значит, ты влез туда только для того, чтобы схватить все, что попадется под руку, и сразу же удрать?

– Да, что-то в этом роде.

– Я-то знаю, как вскрыть сейф, но, как правило, в этом нет необходимости. Люди обычно крайне глупо подбирают комбинации цифр для сейфов. Они используют свою дату рождения – год, месяц и число; номера страховых свидетельств или что-нибудь еще в этом роде, что легко запомнить. На столе Уилкинса я нашел копию его свидетельства о рождении. И можешь себе представить? Дата его рождения оказалась кодом сейфа…

Он умолк, когда к ним подошла официантка с гамбургерами, и некоторое время после этого хранил молчание, уставившись на поднос. Джеффри не сразу обратил на это внимание, всецело поглощенный едой.

Наконец он спросил:

– Разве вы не голодны?

Богард вздрогнул и поднял на него глаза. Тут Джеффри в первый раз заметил, что лицо его собеседника выглядело сильно изможденным, на нем резко выступали скулы.

– В последнее время у меня испортился аппетит – что-то вроде расстройства желудка. Хочешь стать моим партнером, парень?

Джеффри, пораженный, так и отпрянул.

– Партнером? У меня почему-то создалось впечатление, что вы предпочитаете действовать в одиночку. И потом, почему именно я?

– Отвечая на твой первый вопрос, скажу, что я всегда был одинок. Жена бросила меня, когда я сел в тюрьму. Она забрала с собой двоих наших детей, и с тех пор я ничего о них не слышал, даже понятия не имею, где они сейчас. Я обходился без партнеров, потому что грабителю обычно не нужен сообщник. Как я узнал в тюрьме, чуть ли не половина заключенных оказались за решеткой именно потому, что кто-то донес на них. – Он слабо улыбнулся. – По крайней мере так они сами утверждали. Что же касается твоего второго вопроса, то ты молод и горяч, и не мне читать тебе мораль по поводу преступного образа жизни. Так или иначе, я сомневаюсь, что это пошло бы тебе на пользу. И если я научу тебя всему, что знаю сам, то помогу тебе, хотя бы на некоторое время, избежать тюрьмы. Судя по тому, как ты взялся за дело этой ночью, еще до рассвета ты мог оказаться за решеткой. Ну, что скажешь?

Джеффри задумался. Хотел ли этого он сам? Сегодня ночью ему нужны были деньги, и он действовал просто под давлением обстоятельств. И все же приходилось признать, что эта ночь оказалась самой волнующей за всю его жизнь, даже несмотря на то что дело закончилось полным провалом. Еще ни разу прилив адреналина не был настолько сильным. Мейсон Богард явно знаком со всеми хитростями своего ремесла или по крайней мере с большинством из них. Почему бы ему не перенять опыт у этого человека, чтобы потом пойти дальше? Он поднял глаза:

– Я согласен, если вы нуждаетесь во мне.

Богард усмехнулся и протянул ему руку через стол.

– Вот и отлично! А теперь съешь-ка и вот это. Что-то у меня нет аппетита. – Он поставил свою тарелку на место опустевшей тарелки Джеффри.

Когда тот принялся за второй гамбургер, Богард сказал:

– Должен сделать еще одно признание. У меня нелады со здоровьем, так что я беру тебя в партнеры из эгоистических побуждений тоже. Но ты не беспокойся. Я не стану для тебя бременем. Я не заставлю тебя тащить меня за собой.

Джеффри работал с Мейсоном Богардом в течение трех лет, перенимая все, чему мог научить его старший товарищ. Спустя какое-то время он узнал, что у его наставника рак. Богард перенес операцию несколько лет назад, и еще одна операция предстояла ему в скором будущем. Однако он сдержал слово и не стал для него бременем. Как только болезнь зашла слишком далеко, Богард лег в больницу, где вскоре тихо скончался.

К тому времени Джеффри уже горел стремлением пойти дальше своего наставника. Он был признателен бывшему бухгалтеру за все, чему тот его научил, однако понимал, что примитивные кражи со взломом не для него. Джеффри мечтал специализироваться на драгоценностях; ему хотелось действовать в утонченной среде благоухающих дорогими духами женщин и мужчин в смокингах. Поэтому вскоре после смерти Богарда он переменил свой профиль и в какие-нибудь пять лет достиг невиданных высот. Он жил на широкую ногу – костюмы от лучших портных, дорогие автомобили, шикарные женщины. И чтобы получить все это, требовалось провернуть лишь одно-два дела в год.

Но теперь, впервые за очень долгое время, ему приходилось разрабатывать свой план, отчаянно нуждаясь в деньгах. Еще в самом начале своей карьеры Джеффри убедился, что куда проще действовать, имея определенную сумму денег в запасе; это придавало уверенности в том, что ему ничто не грозит, даже если он потерпит неудачу. На этот раз у него такой уверенности не было. Он стал должником Берни Касла, и если его замысел рухнет, придется вернуть сорок тысяч долларов с процентами, а достать их будет очень нелегко.

Надо поскорее выбросить из головы Лейси Хьюстон. Он должен перестать думать о ней как о красивой, желанной женщине и сосредоточиться на одном – ее драгоценностях!

Глава 10

Сьюзен подняла трубку телефона:

– Алло?

– Сьюзен? Это Ноа.

При звуке его низкого голоса ее словно накрыло теплой волной.

– Ноа! Как ваши дела?

– Превосходно. Я хотел спросить… – Он сделал паузу, кашлянул и коротко рассмеялся. – Я хотел спросить, не желаете ли вы пообедать вместе с Карлом Хейнманом?

– С кем?

Ноа снова рассмеялся:

– Да-да, я вовсе не шучу. Я имею в виду Карла Хейнмана, нашего уважаемого отца-основателя и, пожалуй, самую загадочную личность во всем Оазисе. Он позвонил мне вчера и предупредил, что прилетает неизвестно откуда только для того, чтобы пообедать со мной, после чего улетает снова.

– Но почему именно с вами, Ноа?

– Не имею ни малейшего понятия. Я даже не знаком с этим человеком.

– А меня он тоже приглашал?

– Нет, это моя идея. Вероятно, мне просто необходима поддержка. Интуиция подсказывает мне, что это имеет какое-то отношение к дискуссии, развернувшейся вокруг Клиники, а кто может изложить ему суть дела лучше вас?

– Но не будет ли мистер Хейнман недоволен, если вы притащите на обед противницу Клиники?

– О, мне на это ровным счетом наплевать. Что он может со мной сделать – прогнать с работы? В данный момент он бы оказал мне тем самым огромную услугу. Послушайте, Сьюзен, когда еще вам представится более благоприятная возможность войти в клетку со львом? Вот вам случай подергать его за гриву.

– Что ж… – Она некоторое время колебалась, потом бросилась с места в карьер: – Какие тут могут быть вопросы? Если вы не против, то чего ради я должна отказываться?

– Вот и отлично. Я заеду за вами в половине восьмого. Обед назначен на восемь часов. В Загородном клубе, разумеется.


– Знаете, я ни разу не видел даже фотографии Хейнмана. Он наделен почти сверхъестественной способностью избегать представителей прессы. Я не могу припомнить ни одного интервью с ним, – говорил Ноа, ведя свой «вольво» по направлению к Загородному клубу.

– Он и впрямь весьма загадочная личность. Я даже понятия не имею, откуда взялись его миллионы… До меня доходили самые противоречивые слухи.

– Миллиарды, – поправил он ее. – Карл Хейнман – миллиардер. И я тоже слышал много разных версий по поводу того, как он нажил себе состояние. Лишь одно я могу утверждать с уверенностью: он является крупным биржевым дельцом. Хейнман скупает акции идущих под откос компаний, доводит их до полного банкротства и затем перепродает с выгодой для себя. Насколько я понимаю, в его руки вот-вот попадет одна из крупнейших в стране нефтяных фирм.

– Но с чего все началось? Я слышала, что он родился почти нищим. Должен же он был откуда-то достать свой первый миллион.

– На этот счет существует, как я говорил, много различных версий. По одной из них, он сколотил себе первоначальный капитал, торгуя сильнодействующими наркотиками, и впоследствии основал Клинику, чтобы успокоить свою совесть. С другой стороны, мне трудно поверить, что бизнесмен, пользующийся репутацией безжалостного человека, вообще имеет совесть.

– Должно быть, кое-кто из жителей Оазиса с ним знаком.

– Возможно, но держу пари, что таких найдется немного.

– Если мне не изменяет память, Зоя рассказывала, что встречалась с ним как-то раз.

– Меня бы это нисколько не удивило, – ухмыльнулся Ноа. – Вероятно, в Оазисе нет никого, с кем бы Зое не приходилось встречаться.

Они поехали в сторону обсаженной пальмами аллеи, которая вела к особняку, выдержанному в южном стиле. По обе стороны от аллеи зеленели аккуратно подстриженной травой поля для гольфа.

Ноа оставил «вольво» под присмотром охранника и вместе со Сьюзен вошел в помещение клуба. Внутри оно производило внушительное впечатление – высокие потолки и дверные проемы, широкая лестница на второй этаж. За столом по правую сторону от входа сидел дежурный администратор.

Ноа чуть слышно сказал:

– Мне никогда не доводилось бывать внутри этого здания. У меня такое ощущение, что рабы с опахалами были бы тут больше к месту, чем кондиционеры.

– Я приходила сюда вместе с родителями, когда моя мать была еще жива.

– Тот парень за столом смотрит на меня так, словно я пробрался через черный ход, – продолжал шепотом Ноа.

Сьюзен рассмеялась, бросив взгляд на его спортивную рубашку с расстегнутым воротом.

– Вероятно, потому, что на вас нет пиджака и галстука. Они обязательны для всех, кто обедает здесь. Я думала, вы наденете то и другое в машине.

– Никогда не ношу галстук. Мне это кажется совершенно излишним.

– Чем могу служить? – От голоса дежурного мороз пробегал по коже.

– Я – доктор Брекинридж, – ответил Ноа. – У меня тут назначена встреча с Карлом Хейнманом.

Администратор сразу же оттаял:

– Ах да, конечно, мистер Брекинридж. Вы найдете мистера Хейнмана в Золотом кабинете, доктор. Поднимитесь наверх, сверните направо и идите до самого конца коридора.

Поднимаясь по лестнице, Сьюзен со смехом заметила:

– Надо полагать, они делают исключение касательно пиджака и галстука, когда речь идет о госте самого мистера Хейнмана.

– И в Золотом кабинете, не больше и не меньше!

У закрытой двери в Золотой кабинет стоял, прислонившись к стене, высокий мускулистый мужчина. Заметив их приближение, он выпрямился. У него было длинное невыразительное лицо, а серые глаза напомнили Сьюзен пару кубиков льда.

– Чем могу быть вам полезным? – спросил мужчина.

– Я – доктор Ноа Брекинридж.

– А она кто такая? Мне говорили, что к обеду ждут только одного гостя.

– Дама со мной, – отрезал Ноа. – Вам ясно?

– Да, пожалуй, но я не понимаю, почему меня не предупредили, – пробормотал мужчина ворчливо. Он открыл дверь, пропуская их, и снова закрыл ее за ними.

– На какое-то мгновение, – прошептал Ноа, – мне показалось, что он собирается нас обыскать.

Сьюзен окинула взглядом комнату. У большого окна, выходившего на лужайку, был накрыт стол, за которым сидел какой-то человек – судя по всему, сам Карл Хейнман.

При виде его Сьюзен ощутила разочарование. Она ожидала увидеть в его внешности некоторое отражение эксцентричности поведения, но этому таинственному миллиардеру, оказывается, могло подойти единственное определение – «заурядный». У него было ничем не примечательное лицо, которое легко могло затеряться в толпе или вылететь из памяти сразу же, как только исчезнет из виду. Волосы и глаза были какого-то неопределенного бурого оттенка. Когда Хейнман поднялся, Сьюзен увидела, что он среднего роста и почти хрупкий на вид. Его одежда казалась приобретенной где-нибудь на дешевой распродаже – коричневый костюм едва ли стоил больше ста пятидесяти долларов. Галстук идеально подходил по цвету к волосам и глазам.

Однако, несмотря на кажущуюся бесцветность, что-то в его облике внушало Сьюзен легкий страх.

Ноа почти не обратил внимания на одежду и внешность Хейнмана. Он сразу уловил ауру властности, окружавшую этого человека, и безошибочно распознал в нем высокомерие, свидетельствовавшее о том, что Хейнман принадлежал к числу людей, которые привыкли всегда настаивать на своем, пусть даже ценой материальных потерь или утраты человеческого достоинства.

– Насколько я понимаю, передо мной доктор Брекинридж, иначе Джейк не впустил бы вас, – зазвучал высокий, тонкий голос Хейнмана. – Но кто эта дама?

Хотя тон его был совершенно бесстрастным, без малейшей нотки презрения, у Сьюзен сложилось впечатление, что он не слишком высокого мнения о женщинах.

– Это Сьюзен Ченнинг, моя хорошая знакомая, – ответил Ноа.

– То есть ваша подружка?

– Ну… – Ноа бросил беглый взгляд на Сьюзен и усмехнулся. – Я пока еще не смотрел на нее с этой точки зрения, однако полагаю, что мне стоит об этом подумать.

– Я не приглашал ее сюда, доктор.

– Да, я знаю, но мне казалось…

– Что вам казалось? – спросил Хейнман тем же невыразительным голосом.

– Мне казалось, что главной причиной этой встречи было ваше желание обсудить вопрос о растущем противодействии Клинике со стороны жителей Оазиса.

– Противодействии? – Хейнман махнул рукой, как бы отстраняя от себя эту мысль. – Меня нисколько не заботит противодействие с чьей бы то ни было стороны. Я основал Клинику, она процветает и будет процветать в дальнейшем. Весь этот шум, поднятый против Клиники, – не больше, чем комариный писк возле уха мастодонта. И если вы здесь только по этой причине, мисс, – тут он впервые взглянул прямо в глаза Сьюзен, – то я вас более не задерживаю.

Сьюзен покраснела и уже собиралась было покинуть комнату, но тут рука Ноа сомкнулась на ее запястье.

– Нет, мисс Ченнинг останется. Я сам ее пригласил. А если она уйдет, то и я уйду вместе с ней. Так или иначе, я вовсе не был уверен, что мне вообще стоит принимать ваше приглашение.

Тут Хейнман впервые за все время разговора улыбнулся; его тонкие губы слегка дрогнули.

– Мне уже говорили, что вы прирожденный диссидент, доктор. Разумеется, мисс Ченнинг может остаться. Я уже заказал обед на двоих. Придется попросить подать еще одну порцию для нее.

Он поднял трубку телефона на маленьком столике у окна.

– Я хотел бы заказать еще один гамбургер. Пусть его принесут в Золотой кабинет. Погодите минутку… – Его взгляд метнулся к Сьюзен. – Как сильно прикажете подогреть для вас гамбургер, мисс Ченнинг? И что вы предпочитаете из напитков? Я распорядился принести по стакану молока для себя и доктора. Я не потребляю спиртное ни в каком виде.

Сьюзен с трудом сдержала смех. Лучший ресторан в Оазисе, а этот миллиардер заказал гамбургеры! Сделав над собой усилие, чтобы сохранить серьезный вид, она ответила:

– Пожалуй, подойдет немного подогретый, и я тоже не откажусь от молока.

Хейнман кивнул, повторил ее заказ по телефону, положил трубку и пригласил их садиться. Затем вытянул костлявые руки на столе и посмотрел на Ноа:

– Итак, я продолжаю. Я знал, что вы по натуре диссидент, когда брал вас к себе на службу, но я ничего не имею против диссидентов. Это свидетельствует о независимом складе ума, а такое качество всегда ценно, если только оно не заходит слишком далеко. Но я уже получил пару сигналов от Стерлинга Хэнкса…

Ноа, фыркнув, перебил его:

– Я так и полагал. Хэнкс так любит писать записки, что способен извести все леса в штате Вашингтон.

Хейнман снова улыбнулся, на этот раз несколько натянуто.

– Это правда, и я прекрасно знаю, что Хэнкс – высокопарный осел, однако при всем том он неплохой администратор. Я решил сделать остановку здесь по пути в Нью-Йорк и выслушать вашу точку зрения.

Ноа пожал плечами:

– Моя точка зрения предельно проста. Я возражаю против того, чтобы уделять повышенное внимание знаменитостям в ущерб другим пациентам. Для меня простые смертные не менее важны.

– Очень бескорыстный взгляд на вещи, тут я с вами согласен, но, к сожалению, не простые смертные оплачивают счета. Внимание средств массовой информации к богатым и известным людям дает возможность Клинике держаться на плаву.

– То же самое говорил мне Хэнкс, – произнес Ноа угрюмо. – Но когда я выбрал для себя эту область медицины, то сделал это не для того, чтобы лечить исключительно людей, которые настолько пресытились деньгами и славой, что прибегают к наркотикам.

– Позвольте мне кое-что для вас прояснить, – сказал Хейнман сурово. – Я не содержу благотворительных заведений. Многие центры для лечения наркоманов получают субсидии того или иного рода. Любые финансовые потери, которые терпит Клиника, приходится покрывать мне самому.

Сьюзен уже не могла больше сдерживаться:

– Если вы так к этому относитесь, мистер Хейнман, зачем вам вообще понадобилось браться за создание Клиники?

Он взглянул на девушку в крайнем изумлении, словно забыл о ее присутствии или был поражен ее бесцеремонностью. Прежде чем он успел что-либо ответить, раздался осторожный стук в дверь и вошел официант с подносом.

Хейнман мог бы использовать эту заминку как предлог, чтобы проигнорировать вопрос Сьюзен, но как только за официантом закрылась дверь, он перевел взгляд на нее:

– Хорошо, я отвечу вам, мисс Ченнинг, хотя и не считаю себя обязанным это делать, поскольку речь идет о вещах, которые вас совершенно не касаются. Но я хочу, чтобы и доктору стали понятны мои мотивы. – Сделав паузу, Хейнман проглотил кусочек гамбургера и отпил глоток молока, после чего аккуратно вытер губы салфеткой. – Я открыл Клинику вовсе не по той причине, о которой вы, вероятно, подумали, – будто бы я сколотил себе состояние на торговле наркотиками и теперь хочу искупить прошлые грехи. Да, да, – на губах его промелькнула улыбка, – до меня доходили такого рода слухи, и я даже не стану брать на себя труд их опровергать. Узнавать грязные сплетни о себе – обычное дело для человека моего положения. Мое богатство далось мне нелегко. Мне удалось выбраться из самой беспросветной нищеты, и все лишь благодаря упорному труду, а также тому обстоятельству, что я оказался более ловким и безжалостным, чем те люди, с которыми мне приходилось иметь дело за эти годы.

Он снова сделал паузу, чтобы проглотить еще кусочек.

– Восемь лет назад моя жена, с которой я прожил двадцать лет, умерла ужасной и преждевременной смертью. После этого я некоторое время не мог прийти в себя. Я много пил, а когда спиртное перестало приносить мне то забвение, которого я искал, то стал прибегать к кокаину, даже героину. Год спустя я оказался в жалком состоянии, однако у меня хватило здравого смысла, чтобы понять – пора остановиться. Мне никогда даже в голову не приходило, что я уже не могу остановиться сам, по собственной воле. Потребовалось немало времени и еще больше душевной борьбы, чтобы осознать необходимость помощи со стороны. Мне, Карлу Хейнману, который никогда и ни к кому не обращался за помощью!

У него вырвался горький смешок.

– Что ж, на сей раз мне пришлось это сделать. Я обратился за советом в один из медицинских центров, к человеку, который был чем-то очень похож на вас, доктор Брекинридж. Несмотря на весь его опыт, справиться с моей болезнью оказалось не так-то легко. Мне потребовалось целых полгода, чтобы избавиться от зеленого змия. – Хейнман улыбнулся. – Пожалуй, это выражение выдает мой возраст с головой. Теперь оно вышло из моды, но в то время было в большом ходу. С тех пор я не прикасался ни к каким наркотикам и не выпил ни глотка спиртного… Вот почему я основал Клинику, доктор, – чтобы дать возможность людям вроде вас творить чудеса.

– Вряд ли это можно назвать чудесами, – возразил Ноа. – И далеко не всегда мы в состоянии помочь. Многие из наших пациентов снова возвращаются к наркотикам, и это бывает чертовски досадно.

– Я полностью отдаю себе в этом отчет, но ваш труд заслуживает самой высокой оценки. Я внимательно следил за вашей работой и знаю, что у вас гораздо меньше рецидивов, чем у большинства других врачей.

– И все же меня раздражает то, что приходится уделять так много времени высокопоставленным пациентам.

– Не будь их, у вас бы вообще не было ни времени, ни возможности заниматься лечением людей менее удачливых. Надеюсь, вы это понимаете, доктор?

Ноа вздохнул и отодвинул тарелку. Они уже покончили с едой.

– Да, конечно, умом я это понимаю, но все же сама эта мысль мне претит. И помяните мои слова, мистер Хейнман… – Голос его неожиданно обрел силу. – Рано или поздно в Клинике произойдет какой-нибудь срыв.

Хейнман приподнял брови.

– Срыв? – переспросил он.

– Да, вроде тех двух, которые имели место еще до моего появления в Клинике. Только в следующий раз все может обернуться хуже, гораздо хуже, и это принесет нам дурную славу.

– Что заставило вас прийти к такому мрачному выводу?

– Дело в том, что некоторые пациенты, помещенные к нам за последние год или два, были, если можно так выразиться, совершенно неуправляемыми. Прежде большинство тех людей, которые страдали пристрастием к кокаину, даже к героину и обращались к нам за помощью, после первого периода отвыкания от наркотиков вели себя довольно смирно. Даже алкоголики после первых приступов белой горячки чувствовали себя настолько ослабленными, что не поднимали лишнего шума. К несчастью, теперь все обстоит иначе. Те, кто проходит у нас лечение, до такой степени накачаны наркотиками самого разного рода – кокаином, стимуляторами, ЛСД, «ангельской пылью»,[7] – что их поведение совершенно непредсказуемо и их чертовски трудно держать под контролем.

– Тогда я предложил бы вам, доктор, взять эту задачу на себя, – произнес Хейнман спокойно, однако в его голосе явно чувствовался оттенок предупреждения.


Когда они спустились вниз и подошли к главному входу в Загородный клуб, Сьюзен неожиданно рассмеялась. Ноа, который все еще кипел гневом после плохо завуалированной угрозы со стороны Хейнмана, хмуро взглянул на нее:

– Что тут такого забавного?

Все еще смеясь, она повела вокруг себя рукой.

– Мы пришли обедать сюда, в самое изысканное заведение во всем Оазисе, к тому же самое дорогое, и чем же он нас накормил? Гамбургерами – не более и не менее! Сначала мне так не показалось, но Хейнман действительно весьма эксцентричный тип.

– Порядочная свинья, вот кто он такой, – проворчал Ноа.

– Да, очень может быть, – согласилась Сьюзен, все еще смеясь. – Но пожалуй, с его деньгами и властью он имеет на это право.

– Как, черт побери, я могу отвечать за некоторых из тех несчастных, которых мы держим у себя? Большинство из них – люди совершенно ненормальные и способны удрать в любое время.

Как только они покинули Загородный клуб, Сьюзен взяла доктора за руку. Хотя уже стемнело, на улице не стало прохладнее. Они поспешно направились к «вольво» Ноа. Прежде чем включить кондиционер, он завел мотор.

– Вроде того парня, которого я недавно видела в коридоре? – продолжила разговор Сьюзен. – Того, что сбежал из своей палаты?

– Да, он и другие, ему подобные, и я бы отдал все на свете, чтобы его не было в Клинике. Я пытался уговорить Хэнкса выписать его, как только мне стало ясно, до какой степени он отбился от рук, однако директор заявил, что это противоречило бы врачебной этике. Мы, мол, уже приняли его на лечение. – Ноа фыркнул. – Какая уж там этика! Он думает лишь о тех похвалах, которые мы заслужим у прессы, если нам удастся поставить его на ноги.

– Значит, он тоже из знаменитостей? – спросила Сьюзен. – Впрочем, мне не следует об этом спрашивать. Вы думаете, что вам удастся его вылечить?

– В сущности, вряд ли слово «вылечить» вообще применимо к наркоманам. Разумеется, мы поможем ему на время избавиться от наркотиков – поскольку он заперт у себя в палате, они для него недоступны. Но наиболее важной частью курса лечения является терапия. Мы должны выявить причину или ряд причин, которыми вызвано пристрастие к наркотикам, и раскрыть их перед пациентом. У меня предчувствие, что этому парню ровным счетом на все наплевать и он снова примется вдыхать, курить или колоться, как только выйдет из Клиники. – Ноа тяжело вздохнул. – Сьюзен, умоляю вас – никому ни слова. Вероятно, мне вообще не стоило об этом заговаривать, но меня довели до ручки.

– Уж не думаете ли вы, что я брошусь прямо к Синди Ходжез и все ей выложу? – спросила она резко, но сразу улыбнулась, стараясь смягчить язвительность своих слов. – Не беспокойтесь, Ноа. Вы можете на меня положиться. Я буду хранить молчание.

– Сьюзен… – Он сжал обеими руками ее ладонь. – У меня нет настроения возвращаться сегодня вечером в Клинику. В случае необходимости они смогут со мной связаться. Бог свидетель, мои коллеги всегда поддразнивали меня из-за того, что я слишком редко позволяю себе отдых. Наверное, я чересчур много времени провожу на работе, а иногда даже ночую там. – Его губы скривились в усмешке. – Сьюзен. – Он с серьезным видом заглянул ей в глаза. – Давайте поедем ко мне домой.

Сьюзен на секунду замерла, хотела было отнять руку, но передумала и покорилась. Внезапно им показалось, что воздух между ними вибрирует от напряжения, и Сьюзен вдруг обнаружила, что ее дыхание стало быстрым и неровным. Она желала этого человека, желала всем своим существом и не сомневалась, что и он тоже желает ее. Она не была девственницей, однако всегда отличалась разборчивостью, и давно уже ни один мужчина не вызывал у нее такого сильного влечения.

– Хорошо, Ноа, – просто ответила она.


Отто Ченнинг и мэр Уошберн наблюдали, как Ноа и Сьюзен покидали здание клуба, с самого престижного места у входа в обеденный зал на первом этаже.

Уошберн бросил вопросительный взгляд на Ченнинга:

– Что за дьявольщина, Отто?

– Это действительно была моя дочь, Сьюзен. Но я понятия не имею, что она тут делала. Или доктор, если уж на то пошло. Ни один из них не состоит в Загородном клубе, и они могли обедать здесь лишь в качестве гостей кого-то из постоянных посетителей.

Уошберн пожал плечами, теряя всякий интерес к тому, что они увидели.

– Разве это так важно, Отто?

– Нет, но мне все равно любопытно.

Он направился к дежурному администратору, Уошберн последовал за ним. Как только человек за столиком поднял на него глаза, Ченнинг спросил:

– Как поживаете, Говард?

Тот бодро улыбнулся:

– Отлично, мистер Ченнинг. А вы?

– Да так, помаленьку. Я хочу кое о чем вас спросить, Говард. – Ченнинг оперся о стол, чтобы ему было поудобнее. – Моя дочь только что вышла отсюда вместе с доктором Брекинриджем.

На невозмутимом лице администратора появилась легкая тень.

– Ваша дочь? Я не знал об этом, мистер Ченнинг.

– Судя по всему, они были гостями кого-то из членов клуба. Кого именно?

Лицо человека за столиком окаменело.

– Извините, мистер Ченнинг, но давать сведения подобного рода не в правилах клуба.

– Послушайте, я вхожу здесь в совет директоров, так же как и мэр Уошберн. Именно благодаря нашей протекции вы и получили это место. – Ченнинг наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу Говарда. – А теперь вы скажете мне, с кем они обедали, либо пеняйте на себя. Вам понятно?

Говард побледнел. Он пару раз сглотнул и, бросив испуганный взгляд в сторону лестницы, произнес шепотом:

– Это был мистер Хейнман. Умоляю вас, не выдавайте меня. Если он узнает, что я сказал вам об этом, он будет очень разгневан!

Ченнинг пропустил мимо ушей просьбу Говарда. Выпрямившись, он тоже взглянул на лестницу. Разумеется, Карл Хейнман не станет по ней спускаться, а выйдет через служебный вход.

– Вы слышали, Чарльз? Вы знали, что Карл Хейнман находится в городе?

– Нет, меня вообще редко об этом оповещают, – ответил мэр. – Он приезжает и уезжает из Оазиса прежде, чем кто-либо узнает о его посещении города, за исключением, разумеется, того человека, с кем он прибыл повидаться.

– Но, ради всего святого, с какой стати ему понадобилось встречаться со Сьюзен и доктором Брекинриджем? – спросил Ченнинг раздраженно.

– Кто может понять этого Хейнмана? И почему бы вам не спросить об этом у дочери?

Ченнинг мрачно посмотрел на него.

– Вы же знаете, что это невозможно. Эта негодная девчонка наотрез отказывается со мной разговаривать. – Он снова бросил взгляд в сторону лестницы. – У меня сильное искушение подняться туда и самому побеседовать с Хейнманом.

– Ради Бога, нет! – Уошберн схватил его за руку. – Не делайте этого, Отто. Ни в коем случае! Никто, ни одна живая душа не ищет встреч с Карлом Хейнманом. Обычно бывает как раз наоборот.

Бросив взгляд через плечо на лестницу, Ченнинг позволил мэру увести себя из клуба.


Ноа жил в многоэтажном доме примерно в миле к востоку от Клиники. Район этот был не из самых дорогих, и обстановка в квартире казалась чересчур скромной, но для его нужд ее было достаточно, учитывая, что он проводил здесь очень мало времени. По крайней мере ему не приходилось жаловаться на беспорядок – раз в неделю сюда наведывалась уборщица, – но в первый раз с тех пор, как он поселился здесь, Ноа спрашивал себя, каким может выглядеть его жилище в глазах другого человека. Эта мысль прежде не приходила ему в голову, когда он приводил в свою квартиру других женщин; и он вдруг осознал, к немалому своему изумлению, что не считает Сьюзен, выражаясь словами Хэнкса, «подружкой на одну ночь».

Несмотря на выступления Сьюзен в защиту дела, которое он считал заранее проигранным, а также присущий ей идеалистический взгляд на вещи, эта девушка успела занять очень важное место в его жизни. Ему нравились ее внешность, острый ум и чувство юмора. И даже ее противостояние Клинике могло оказаться не таким уж необоснованным, как это представлялось на первый взгляд. В последнее время ему все чаще случалось разделять ее точку зрения – как, например, сегодня на обеде у Карла Хейнмана.

– Прошу прощения, – произнес он извиняющимся тоном, – но это место вряд ли выглядит обжитым. Я редко здесь появляюсь.

Сьюзен окинула обстановку равнодушным взглядом и пожала плечами:

– Мне здесь нравится. В сущности, меня в отличие от многих других женщин не слишком заботит мое собственное жилье. Пожалуй, я просто не являюсь домоседом по натуре. У меня есть своя небольшая квартирка, однако большую часть времени я провожу у Зои. Мое жилище вряд ли кто-нибудь назовет уютным и комфортным. – Ее лицо приняло меланхолическое выражение. – Наверное, это своего рода протест против того, что случилось с моей матерью. Она была безупречной хозяйкой, доходя в этом почти до одержимости, и в доме у нас всегда было много дорогой мебели. Но в конце концов вся эта роскошь не принесла ей добра.

– Малышка… – Ноа коснулся ее плеча, заставив ее повернуться к себе лицом. – Давай сегодня не будем больше говорить о грустном, ладно?

Он приподнял кончиком пальца ее подбородок и поцеловал в уголок губ. Сьюзен ответила на его поцелуй с таким пылом, что у него захватило дыхание. Он обвил руками ее талию, и они слились в страстном объятии.

Сьюзен была поражена своей неожиданной реакцией на прикосновение его губ. Затем удивление исчезло, сменившись приливом волнения, которое это прикосновение пробудило в ней. Все словно перестало существовать за пределом кольца его рук. Страсть вспыхнула с такой силой, какой она не могла припомнить, и ее пальцы вцепились в его спину. Сьюзен словно окутал туман; порыв восторга охватил все ее существо, когда их губы слились. Она лишь смутно осознавала, что судорожными движениями срывает с него одежду, между тем как он не спеша раздевал ее.

Сьюзен, обнаженная, оказалась на кровати, Ноа стоял рядом. У него было сильное, мускулистое тело. Сьюзен окинула его взглядом, и по ее телу пробежала дрожь, когда она поняла, как сильно этот человек хотел ее. Ноа заметил, к чему был прикован ее взгляд, и хриплым голосом произнес:

– Сьюзен… ах, малышка!

Набравшись смелости, она протянула руку, лаская его тело кончиками пальцев. Он издал гортанный звук и тотчас оказался рядом с ней на кровати.

Тут не было места неловкости, присущей неопытным любовникам. Казалось, что они занимались любовью уже много раз до этого, что они просто созданы друг для друга.

На вершине страсти она крепко обхватила его руками и ногами, стараясь продлить наслаждение как можно дольше.

Позже, когда они лежали в объятиях друг друга, она тихо засмеялась. Он приподнял голову:

– Это было смешно?

– Нет, что ты, милый. Это было чудесно. Просто мне кое-что пришло в голову… – На этот раз она рассмеялась громко, от всей души. – Тебе не кажется, что меня могут обвинить в связи с врагом?

– Ты подумала о Зое Тремэйн?

Она покачала головой:

– Нет, Зоя тут ни при чем. Она не только поняла, но и одобрила бы меня. Зоя – очень незаурядная женщина. Я подумала о других.

– Судя по тому, что мне известно, именно она является главной пружиной всего движения. Без нее никакого противодействия Клинике не было бы вовсе. Так или иначе, мне трудно понять, из-за чего поднялся весь этот шум. Как бы резко я ни высказывался порой, Клиника – не такое уж темное пятно на облике нашего города. Не будь ее, никто за пределами Оазиса не знал бы о его существовании.

– Как раз это главный аргумент всех сторонников Клиники. Именно по этой причине большинство из нас настроены против нее. Покорно благодарим, но мы прекрасно обойдемся и без внимания прессы.

Ноа внимательно посмотрел на нее:

– Ты сама говорила мне, Сьюзен, что твоя мать умерла от алкоголизма. Мне кажется, ты должна быть только рада, что здесь, совсем близко, есть лечебное учреждение. Если бы оно существовало тогда, ее жизнь могла бы быть спасена.

– Близко или далеко, не имеет никакого значения, – с жаром произнесла она. – Мой отец не разрешил бы ей обратиться за помощью в подобное место.

– Однако, если не ошибаюсь, он внес значительный вклад в дело создания Клиники, и, безусловно, сейчас он является одним из главных ее сторонников.

– Он поддерживает Клинику только потому, что, по его убеждению, она принесет Оазису большие деньги и рекламу, – сказала Сьюзен с горечью. – По той же самой причине он выступает против ограничения роста города. Это заставило бы его сбавить обороты и положило бы конец махинациям.

– А ты противишься любым его начинаниям. Не к этому ли все сводится?

Его голос звучал ровно, однако Сьюзен почувствовала себя задетой.

– Нет, черт побери, дело вовсе не в этом! Просто я считаю, что… – Она не договорила, потому что Ноа был прав, по крайней мере отчасти.

Сьюзен положила руку ему на грудь.

– Я вовсе не хочу с тобой ссориться, Ноа, – произнесла она мягко, – тем более после того, что только что произошло между нами. Я думаю, нам надо по возможности избегать в разговорах тему Клиники.

Он казался немного удивленным, но через мгновение на его губах промелькнула улыбка.

– Думаю, ты права. За последний час мы с тобой неплохо поладили.

Он привлек Сьюзен к себе.

Глава 11

Билли Рипер чувствовал себя измотанным до предела и готов был вступить в сделку хоть с самим дьяволом ради одной-единственной дозы кокаина. Короче говоря, он находился на спаде и с каждой минутой опускался все ниже и ниже. У него стучало в висках, руки дрожали. Билли заказал разговор с Джо Девлином. Ему пришлось чуть ли не ползать на коленях, выклянчивая разрешение воспользоваться телефоном. Он умолял менеджера пронести тайком к нему в палату немного кокаина или какие-нибудь пилюли – черт побери, хоть что-нибудь! Но этот ублюдок ответил отказом, заявив самоуверенно, что делает это ради блага самого же Билли.

Он уже устал сверх всякой меры от людей, которые все делали ради его блага, в особенности от тех, кто наживался за его счет. Билли твердо решил уволить Девлина сразу же, как только выйдет из этого проклятого заведения.

Меряя шагами свою палату, Билли вдруг остановился, прикусив ноготь большого пальца. Он мысленно пробежал глазами список своих друзей и знакомых – довольно короткий список, как ему только теперь пришло в голову. Неужели среди них нет никого, кому бы он мог позвонить? С ходу ему ничего не удалось придумать; он не осмеливался довериться ни одному из них, боясь, что тот сразу же помчится докладывать Джо Девлину.

Билли забрался в кровать и нажал кнопку вызова; мысли его все еще путались. Он начисто утратил ощущение хода времени и никак не мог припомнить, кто из сотрудников Клиники в данный момент находился на дежурстве. Билли надеялся, что это не Кэти Марлоу. Он все еще не оставил надежд потискать ее прежде, чем выпишется отсюда, однако у него было сильное подозрение, что вряд ли медсестра способна оказать ему ту услугу, которая в данный момент нужна ему больше всего.

Он снова принялся расхаживать по палате, пока в замке не звякнул ключ. Дверь распахнулась. Дежурный – полный, мрачного вида человек лет тридцати – был незнаком Билли. Певец окинул его быстрым, оценивающим взглядом. У незнакомца были голубые водянистые глаза; на круглом лице залегли морщины недовольства жизнью. Билли инстинктивно догадался, что этот человек – бывший наркоман, прошедший курс реабилитации, как и многие другие сотрудники Клиники.

– Ты что, из новеньких? Как тебя зовут? – спросил Билли.

– Джек Ньютон.

На лице Билли засияла обворожительная улыбка, которую он пускал в ход всякий раз, когда того требовали обстоятельства. Он протянул дежурному руку:

– Привет, Джек. Я – Билли Рипер.

Тот пожал его руку:

– Да, я знаю, кто вы такой. Крупнейшая рок-звезда. Но…

Билли изобразил удивление:

– Как, ты не любишь рок? Ты ведь, кажется, не намного старше меня, парень.

Ньютон слегка оттаял:

– Да нет, я очень люблю рок, просто мне трудно понять, как человек вроде вас, с вашими деньгами и славой, мог… – Он замолчал, бросив нервный взгляд на закрытую дверь.

С лица Билли не сходила чарующая улыбка.

– Если у меня все есть, то как я мог здесь оказаться? Вот что я тебе на это отвечу, Джек. Многие люди мне бы не поверили, но ты производишь впечатление парня с головой. Быть на вершине не так-то легко. Это адская нагрузка, и мне просто необходимо поддерживать себя кокаином, чтобы не оставаться на месте. Тебе ясно?

На лице дежурного отразилось сомнение.

– Да, пожалуй.

– А сидеть тут взаперти, как в клетке, еще большая мука. Скажи мне вот что, Джек. Сколько ты тут зарабатываешь?

Ньютон невольно отступил на шаг.

– Достаточно.

– Достаточно? Достаточно для чего, Джек? – Билли по-волчьи оскалил зубы. – Быть может, тебе и перепадает какая-то мелочь, да ведь львиная доля достается Дядюшке Сэму. Хочешь заработать лишнюю сотню-другую долларов, свободных от налогов?

– Кажется, я чего-то не уловил.

– Такой сообразительный парень, как ты, должен уловить. Мне необходимо что-нибудь, чтобы мне не пришлось лезть тут на стену.

Ньютон, казалось, был поражен.

– Вы имеете в виду наркотик?

– Наркотик, порошок, леденец – называй это как тебе угодно, парень.

Ньютон отступил еще на шаг.

– Ох, нет, ни за что! Это может стоить мне работы.

– Нет, если тебя не поймают. И никто никогда об этом не узнает, кроме нас с тобой, Джек.

Дежурный прикусил губу:

– Кроме того, я понятия не имею, к кому обратиться за товаром.

Билли с трудом сдержал усмешку, понимая, что Ньютон заглотил наживку.

– Брось. У такого ловкого парня, как ты, должны быть связи.

Ньютон покачал головой:

– Это слишком рискованно.

– Что тут такого рискованного? Джек, неужели ты так трясешься из-за этой паршивой работы? Выносить горшки за разными хлюпиками! Если что-нибудь случится, я сам позабочусь о том, чтобы ты нашел новое место, еще лучше прежнего. – Он похлопал собеседника по плечу. – Просто обещай мне об этом подумать, ладно? Но только не слишком долго. Я здесь страдаю, по-настоящему страдаю. – Он подошел поближе и подмигнул Джеку. – Проверни для меня это дельце, и я с тобой поделюсь.

Когда Джек Ньютон покинул палату, Билли был совершенно уверен, что дежурный теперь у него в кармане. Мысль о лишних деньгах и в придачу перспектива самому перехватить несколько порций представляли собой слишком сильный соблазн, чтобы ему противиться. Теперь Билли необходимо было добыть некоторую сумму денег на расходы. В ту ночь, когда его поместили в Клинику, у него забрали все находившиеся при нем деньги вместе с личными вещами, так что единственным возможным источником был Джо Девлин. Его менеджер всегда имел при себе туго набитый кошелек. На гастролях трудно было предвидеть, когда может возникнуть нужда в наличных. И кроме того, черт побери, это ведь его, Билли, деньги! Если бы не Рипер, Девлину просто пришлось бы пойти по миру с протянутой рукой.

Через несколько минут после ухода дежурного дверь снова открылась, и вошел доктор Брекинридж. Он был хмур, и на какое-то мгновение Билли испугался, что Джек Ньютон все выложил доктору.

Однако Ноа даже не вспомнил о дежурном. Держа в руках блокнот, он перелистывал страницы.

– Итак, Билли, результаты последних анализов свидетельствуют, что твой организм чист, если не считать остаточных следов потребления кокаина.

– Чего же вы ожидали? – кислым тоном осведомился Билли. – Я здесь все равно что заключенный. Как я могу тут что-нибудь достать?

– А разве не в этом вся суть дела?

– Суть дела в том, что меня заперли здесь, словно в тюремной камере. Когда мне позволят выходить из палаты?

– Когда мы решим, что ты в состоянии собой владеть.

– «Мы»? Кто это «мы», черт побери? Вы не имеете никакого права держать меня под замком. Это противозаконно!

– Ни в малейшей степени. Ты не только сам согласился остаться в Клинике, но и твой менеджер, Джо Девлин, подписал документы, которые дают нам право проводить твое лечение так, как мы сочтем нужным.

– Девлин? – Билли изумленно уставился на врача. – Он ведет мои дела, только и всего!

– Кроме того, он твой законный опекун.

Взгляд Билли тотчас выразил досаду. Он совсем забыл, что Девлин, согласно условиям контракта, должен осуществлять опеку над Билли до тех пор, пока рок-звезде не исполнится двадцать один год. А это означало, что он не сможет его уволить еще в течение ближайших шести месяцев!

Наблюдая за противоречивыми чувствами, отражавшимися на лице пациента, Ноа вернулся мыслями к короткому разговору со Стерлингом Хэнксом, который состоялся этим утром и стал главной причиной его дурного настроения.

Все еще находясь под впечатлением от вчерашней встречи с Хейнманом и плохо завуалированной угрозы со стороны миллиардера, Ноа ворвался в кабинет директора.

– Я хочу поговорить с вами насчет Билли Рипера, Хэнкс.

Директор откинулся в кресле.

– Как идут дела у мальчика, доктор?

– Мальчика! – фыркнул Ноа. – Хоть он и несовершеннолетний, но считает, что все тут должны ходить перед ним на задних лапках. Это совершенно безответственный и неуправляемый человек, не говоря уже о том, что он с самого начала курса противится лечению…

Хэнкс чуть нахмурился.

– Но ведь теперь его организм чист от наркотиков?

– Да, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Но он способен причинить большие неприятности, как только переступит порог палаты. Мы не можем все время держать его под замком!

– Если возникнет необходимость, мы так и поступим. Его менеджер подписал документ, по которому нам предоставляется полное право проводить лечение Рипера так, как мы считаем целесообразным.

– Почему менеджер взял на себя такую ответственность?

– Да потому, что Джо Девлин является законным опекуном Билли до тех пор, пока мальчику не исполнится двадцать один год.

– Разве у Рипера нет семьи?

– Насколько я понимаю, ни единой души. Его родители погибли в авиакатастрофе, когда Билли только начинал свою карьеру. У него нет ни братьев, ни сестер, ни даже дядюшек или тетушек.

Ноа пребывал в нерешительности. Эти сведения могли полностью изменить его отношение к певцу. Ни родителей, ни близких родственников… Ноа невольно почувствовал жалость к Риперу. Вероятно, многие люди сочли бы эти обстоятельства в какой-то степени оправдывающими необузданное поведение рок-звезды. Кроме того, поддержка семьи была жизненно необходима для удержания пациента от наркотиков после выписки из лечебного учреждения.

– Стерлинг, почему бы нам не отпустить Билли прямо сейчас, пока его организм чист от наркотиков? Он вовсе не собирается сотрудничать с нами, и я готов держать пари, что мальчишка вернется к прежним привычкам сразу же, как только выйдет отсюда.

Хэнкс сложил пальцы пирамидкой.

– Это невозможно, доктор. – Слегка улыбнувшись, он открыл ящик стола и вынул номер «Инсайдера» с колонкой Синди Ходжез. – Всему миру известно о том, что рок-звезда находится здесь. Как, по-вашему, мы будем выглядеть со стороны, если выбросим мальчика на улицу до окончания срока лечения?

Ноа нахмурился:

– Неужели вы читаете эту газетенку?

– Разумеется. Синди Ходжез создает нам бесплатную рекламу.

Ноа понимал, что дальше обсуждать эту тему с директором бесполезно. Поэтому он просто развернулся и бросился вон из кабинета…

Теперь, говоря с Билли, он старался придать своему голосу оттенок бодрости:

– Думаю, ты должен быть рад тому, что твой организм наконец чист, Билли. Сейчас самое время обсудить предстоящую тебе терапию.

– Терапию? – Билли отшатнулся. – По-моему, это слово скорее подходит для умственно отсталых!

Ноа воздержался от замечания, которое так и вертелось у него на языке.

– Мы должны выявить истоки твоей зависимости от наркотиков. В противном случае все, что тебе пришлось испытать за период отвыкания, окажется напрасным.

– Причина? Зачем копаться в своей душе, чтобы узнать причину, док. Она ясна. Мне просто необходим какой-нибудь стимул, чтобы собраться перед началом концерта и суметь продержаться до конца. Вы хотя бы представляете себе, что это значит – каждый вечер появляться перед толпой фанатов? Стремиться быть лучшим, работать на износ? Да это же ад кромешный! Но вряд ли вы поймете. Никто не в состоянии понять, если сам не прошел через это.

Билли Рипер выглядел в этот момент в точности на свои годы, и Ноа не мог не заметить, как за внешней бравадой проступило лицо испуганного подростка. Снова его охватил порыв сострадания.

– Я понимаю, что это нелегкая стезя, Билли, но если ты и дальше будешь употреблять наркотики перед выступлениями, то убьешь себя раньше, чем тебе исполнится тридцать. А кокаин может убивать, поверь мне. Знаю, ты читал, будто бы этот наркотик окружен романтическим ореолом и совершенно безобиден. Так вот, это полнейшая чушь. Он не только способен разрушить твой носовой аппарат и вызвать галлюцинации – в этом ты убедился на собственном опыте, но также может усилить сердцебиение до опасного предела или вызвать эпилептический припадок, который приводит к внезапной смерти.

Билли хотел было жестом выразить презрение, однако у него это плохо получилось.

– Ну и черт с ним! Все равно я успею сделать больше, чем большинство людей за пятьдесят лет.

– Другие исполнители обходятся без искусственных стимуляторов, Билли.

– Я таких не знаю. Думаете, я не читал о звездах минувших лет? Кросби и Синатра употребляли спиртное. Натали Коул и Билли Холидей принимали наркотики. А вспомните Элвиса! Так или иначе, рок-певцам в этом отношении приходится всего тяжелее. Все, кого я знаю, хоть что-нибудь, да принимают. Травку, пилюли, спиртное, кокаин или даже зелье покрепче – кому что нравится.

– Но ведь это вовсе не обязательно, Билли, – произнес Ноа мягко. – Как правило, употребление наркотиков обусловлено чувством собственной неполноценности, страхом оказаться не на высоте, сознанием того, что ты обязан всем простой удаче, которая может тебе изменить в любой момент.

– Нечего потчевать меня всей этой чушью, – с жаром возразил Билли. – Я отнюдь не чувствую себя приниженным. Уже много раз мои песни занимали первые места в хит-параде. Какое уж там чувство собственной неполноценности?

Ноа вдруг охватила досада. Одной из первых его заповедей было: если пациент не желает лечиться, дело его практически безнадежно. Однако он должен сделать все от него зависящее. Подавив вздох, он продолжал:

– Итак, ты здесь, Билли, и твой организм чист от наркотиков. Пока. И тебе придется провести у нас еще по меньшей мере месяц. Так что следующим шагом должна стать групповая терапия.

– Групповая терапия? – Билли не проявил особого интереса. – Это когда все наркоманы собираются в круг и делятся друг с другом своими секретами?

Ноа пожал плечами:

– Твое описание довольно примитивно, но по сути верно.

– Что ж, я не против. Почему бы и нет? По крайней мере будет чем убить время. Может быть, там найдется пара-другая цыпочек, готовых рассказать, как им не хватало классного секса без нескольких затяжек кокаином, и мне представится случай доказать им, что с Билли Рипером в кокаине нет необходимости.

Его губы искривила нагловатая ухмылка. Потом выражение его лица стало серьезным.

– Но не ждите, что я стану изливать перед вами душу. Буду сидеть и слушать, но это все.


Джеффри Лоуренс оказался в тупике. До встречи с Лейси Хьюстон он думал, что актриса окажется такой же тщеславной и испорченной, как и другие кинозвезды, с которыми ему приходилось встречаться. Однако очень скоро ему пришлось убедиться в противоположном. Лейси нимало не гордилась своей внешностью, хотя, бесспорно, имела на это право; похоже, она воспринимала свою красоту просто как житейский факт. Слава и лесть, которыми она была окружена, отнюдь не испортили ее. От нее не было слышно ни нытья, ни жалоб, которых следовало бы ожидать от богатой и избалованной женщины.

Встречи в солярии вошли у них в привычку, и они стали приходить туда так часто, как только позволяли обстоятельства. Обычно во второй половине дня в солярии никого не было, поскольку лучи солнца, палившего в это время суток в полную силу, били прямо в окна из цветного стекла, а большинство пациентов Клиники с трудом переносили зной.

– Мне нравится жара, – призналась Лейси.

В шортах и тенниске, растянувшаяся в шезлонге и словно окутанная лучами рассеянного света, она выглядела потрясающе красивой.

– Я переношу ее не хуже ящерицы. – Лейси обернулась к Лоуренсу, в ее огромных глазах застыло любопытство. – Вы до сих пор не спрашивали меня, как я здесь оказалась, Джеффри.

Он пожал плечами:

– Я решил, что это меня не касается. Разумеется, на самом деле мне кое-что известно, – признался он смущенно. – Я прочел о том, как вы сюда попали, в колонке Синди Ходжез – если только она изложила все верно.

– О, я не сомневаюсь, что она все изложила верно. Я здесь для того, чтобы избавиться от пристрастия к кокаину. – Взгляд ее был прямым. – Она ведь об этом писала в своей колонке?

Лоуренс кивнул.

– А прежде чем стать наркоманкой, я лечилась в одном медицинском центре от алкоголизма. Надеюсь, что доктор Брекинридж на этот раз сумеет мне помочь.

Джеффри произнес не без внутренней неловкости:

– Лейси, вовсе не обязательно рассказывать мне все это.

– Нет, я хочу, чтобы вы больше знали обо мне. – Она слегка нахмурилась. – Мне почему-то кажется, что вы должны об этом знать.

– Ну, я, само собой, польщен тем, что вы решили довериться мне.

– Хотя я знаю вас всего лишь несколько дней, Джеффри, рядом с вами я чувствую себя спокойно, а я крайне редко испытываю подобное ощущение в присутствии мужчины. – Ее губы изогнулись в горькой усмешке. – Видимо, одна из причин, по которой я стала наркоманкой, как выразился бы доктор Брекинридж, – мужчины в моей жизни. – Лейси заметно оживилась. – Знаете, я думаю, что он на самом деле способен мне помочь. Благодаря ему я уже смогла глубже заглянуть в свою душу, а такого со мной никогда не случалось.

Она подробно пересказала Лоуренсу все, что уже говорила доктору Брекинриджу о своей жизни, не забыв при этом изложить точку зрения Ноа на наркотическую зависимость.

Джеффри внимательно слушал, и когда Лейси закончила, ему стало ясно, что перед ним совсем не тот человек, которого он ожидал встретить. Ее жизнь отнюдь нельзя было назвать легкой, и он сумел разглядеть в ней внутреннюю глубину, о существовании которой прежде даже не подозревал. В противном случае этой женщине едва ли удалось бы выжить после всего, через что ей пришлось пройти.

Погруженный в размышления, он не расслышал ее последней фразы.

– Прошу прощения?

– Я сказала, что теперь ваша очередь.

Это был вопрос, которого он ждал и боялся одновременно. Разумеется, у Джеффри имелась в запасе правдоподобная вымышленная история для прикрытия, которую он и поведал доктору Брекинриджу в тот день, когда его поместили в Клинику. Однако по какой-то непонятной причине ему не хотелось лгать Лейси.

– Откровенность за откровенность?

– По-моему, это будет справедливо. – Казалось, она защищается. – Обычно такие вещи меня не слишком волнуют, но с вами все обстоит совсем по-другому, хотя я и не знаю почему. Наверняка и вы испытываете то же самое чувство.

Джеффри посмотрел на нее в крайнем изумлении. Лейси была права. С каждым днем чувствуя к ней все более глубокую привязанность, он вполне отдавал себе отчет в собственных переживаниях. Однако ему даже в голову не приходило, что Лейси может ответить ему взаимностью. Более того, он не предполагал, насколько сильным было его влечение к ней, пока она не призналась открыто в своем чувстве к нему. Но как это повлияет на его планы? Неужели он способен ограбить женщину, в которую влюблен?

– Джеффри? – Она наклонилась к нему. – Разве вы не слышали то, что я вам только что сказала? Или вы шокированы моей откровенностью?

Он через силу усмехнулся:

– И то, и другое, надо полагать.

– У меня есть склонность порой выдавать такое, о чем следовало бы молчать. Так что если вам угодно, мы можем просто забыть об этом разговоре.

Протянув руку, Джеффри нежно коснулся ее щеки.

– Нет, я вовсе не собираюсь о нем забывать, однако мне нужно как-то с этим освоиться.

– Что ж, я переживу. – Лейси откинулась на спинку шезлонга, вытянув невероятно длинные стройные ноги. – А теперь расскажите мне, почему вы здесь. Если только воспоминания не кажутся вам слишком болезненными.

– Конечно, приятного тут мало, но я уже к этому привык. – Он на миг отвернулся. – Я был пилотом гоночного автомобиля. О, не слишком известным, так что вряд ли вам когда-нибудь приходилось обо мне слышать. Мое имя знают лишь немногие. Примерно год назад со мной произошел несчастный случай. К счастью, я пострадал не очень серьезно, просто сломал ногу, но после этого у меня сдали нервы.

В его словах присутствовала доля истины. Когда у него было много денег и свободного времени, Джеффри пробовал себя в качестве пилота на автогонках, однако никогда не выигрывал сколько-нибудь важных соревнований. Чтобы добиться настоящего успеха, нужно быть профессионалом в своем деле. А вот та часть его рассказа, которая касалась несчастного случая, была чистой воды вымыслом.

– Во всяком случае, именно тогда я запил. Какое-то время старался держать себя в руках, но день проходил за днем, а я так и не смог оправиться от потрясения. Примерно три недели назад я понял, что слишком налегал на спиртное и мне лучше поскорее с этим разобраться, иначе можно ставить на себе крест. Вот так я оказался здесь.

– Должно быть, вам пришлось нелегко. – В ее голосе звучало искреннее сочувствие. – Лишиться возможности заниматься любимым делом… Моя ситуация в чем-то сходна с вашей. Злоупотребление кокаином повлияло на мою работу. Единственная разница в том, что у меня не хватило здравого смысла самой это осознать. Только когда режиссер пригрозил свернуть съемки фильма, я нашла в себе силы взглянуть в лицо реальности.

Джеффри чувствовал себя настоящим подонком из-за того, что пришлось прибегнуть к столь низменным уловкам. Заглянув в глубину ее огромных глаз, он увидел там только доверие и надежду. Лейси протянула ему руку, и он ответил на ее молчаливый призыв.


Ноа вошел в солярий, но тут же остановился в смущении при виде Джеффри и Лейси, взявшихся за руки. Он уже заметил, что они проводят все больше времени вместе. Интимные отношения в Клинике находились под строжайшим запретом. Разве найдется другой такой сильный отвлекающий фактор, как эмоциональная привязанность между мужчиной и женщиной? Но если вмешаться прямо сейчас, это тоже почти наверняка приведет к осложнениям.

К тому же у него оставались сомнения касательно Джеффри Лоуренса. Брекинриджу самому нравился этот человек, и ему нетрудно было понять, что именно в Лоуренсе могло привлечь внимание женщины. Однако автогонщик почему-то не вполне соответствовал стереотипу алкоголика. Правда, когда его поместили в Клинику, он был до краев накачан спиртным, однако отвыкание далось ему и вполовину не так тяжело, как этого следовало ожидать. Ноа даже приходило в голову, что Лоуренс симулировал зависимость от алкоголя, чтобы оказаться в Клинике. Конечно, само по себе это предположение абсурдно. Какой человек в здравом уме и твердой памяти станет прикидываться алкоголиком, чтобы попасть в лечебницу?

Ноа привычным жестом провел рукой по волосам, громко откашлялся и пересек комнату.

Лейси, вздрогнув, оглянулась и поспешно вырвала ладонь из рук Джеффри. На ее лице появилась обворожительная улыбка.

– Здравствуйте, доктор Брекинридж!

– Привет вам обоим, – отозвался Ноа дружелюбно. – Вам пора на сеанс, Лейси.

– Ох, неужели уже так поздно? Я не знала. Как говорится… – она с нежной улыбкой взглянула на Джеффри, – в приятной компании время пролетает быстро.

Ноа поймал на себе пристальный взгляд автогонщика. Тот сразу отвел глаза, словно боясь себя выдать, и доктор снова задался вопросом, кто же такой этот Лоуренс.

– А с вами, Джеффри, мы встретимся сегодня днем на групповом сеансе.

Джеффри кивнул, по-прежнему глядя куда-то в сторону. Он принимал участие в трех групповых сеансах, во время которых почти ничего не говорил. Ноа решил, что настала пора поручить Джеффри роль ведущего; возможно, так ему удастся присмотреться к этому человеку поближе. Обычно Ноа так не поступал, предоставляя пациентам возможность самим выбрать время для того, чтобы открыть свою душу посторонним, но ему казалось, что Джеффри нуждается в небольшом толчке.

– О? Вы посещаете сеансы групповой терапии, Джеффри? – удивилась Лейси.

– Да, – отозвался он чуть слышно.

– У меня на это пока что не хватает храбрости. Впрочем, наверное, мне будет не так тяжело в обществе друга. – Она взглянула на Брекинриджа: – Как вы полагаете, доктор?

– Решение за вами, Лейси. Поступайте так, как считаете для себя удобным. Но вам хорошо известно, что я отдаю предпочтение групповой терапии.

– Думаю, мне стоит попробовать. – Ее губы дрогнули в улыбке. – Вы не против, Джеффри?

– Лучше доктора не скажешь: поступайте так, как считаете для себя удобным, – произнес Джеффри тусклым голосом и улыбнулся – принужденной улыбкой, как показалось Ноа. – Но если вы согласитесь присутствовать на сеансах, Лейси, я буду очень рад.


Пациенты, попавшие в лечебные центры для алкоголиков, обычно проявляют одну из двух совершенно противоположных реакций. Некоторые чувствуют себя потерянными в замкнутой, строго контролируемой обстановке, часто оказываясь при этом на грани истерики. Другие, напротив, бывают только рады оказаться в таком месте, где об их нуждах заботятся другие и все решения принимаются за них лечащими врачами. Лейси Хьюстон, насколько было известно Ноа, относилась к последней категории. Она казалась вполне довольной своим вынужденным заключением. Весь окружающий мир словно перестал существовать для нее, и она чувствовала себя в Клинике почти счастливой. Однако тут присутствовала определенная доля риска. Когда курс лечения будет завершен и настанет пора выписываться, она будет испытывать страх – ведь ей снова придется самой справляться со своими проблемами.

Губернатор Стоддард относился к первой категории. Поскольку он уже несколько дней обходился без капли спиртного, его организм был почти полностью очищен. Отвыкание далось ему тяжело, хотя лекарства несколько облегчили этот процесс, однако теперь он чувствовал себя зверем, загнанным в клетку.

Ноа с сочувствием наблюдал за Стоддардом, нервно расхаживавшим по палате из стороны в сторону. Он не брился с самого прибытия сюда, и на его щеках отчетливо проступала щетина.

– У меня так дрожат руки, что я боюсь порезать себе горло даже электробритвой, – пояснил губернатор.

Тут он остановился, оказавшись лицом к лицу с Ноа.

– Доктор, я вот-вот полезу на стену! У меня появилось сильное искушение присутствовать на одном из ваших сеансов групповой терапии, несмотря на опасность быть узнанным. Как вы полагаете, если я отпущу себе бороду и надену темные очки, я буду в безопасности?

– Думаю, некоторый риск тут есть, Джон, однако вряд ли вы пользуетесь широкой известностью в Калифорнии. В любом случае большинство участников этих сеансов слишком поглощены своими собственными проблемами, чтобы задаваться вопросом, кто есть кто.

Стоддард отвернулся, уставившись невидящим взором в окно и прикусив нижнюю губу. Он был погружен в невеселые размышления. Ноа понимал, что этот человек не хотел подвергать себя опасности быть узнанным. Помощник губернатора Бобби Рид наверняка придет в ужас, если ему станет известно, что Стоддард, пусть только в мыслях, допускал посещение открытых сеансов терапии. Тем не менее было очевидно, что Стоддард действительно полезет от тоски на стену, если придется целый месяц торчать в заключении у себя в палате. И кроме того, если верить словам Рида, Стоддарду будет очень недоставать женского общества. Губернатор не слишком старался хранить верность своей жене Майре с самого начала их совместной жизни, хотя Рид делал все от него зависящее, чтобы сохранить в тайне случайные романы своего патрона, и поведал об этом Брекинриджу лишь ради блага самого Стоддарда.

– Джон?

Стоддард вздрогнул и отвернулся от окна.

– Извините, доктор, я просто отвлекся. Я решил пойти на риск и принять участие в групповых сеансах. По крайней мере там я буду видеть людей, а не только вас и четыре стены. Не сочтите за обиду, доктор.


Физически Рем чувствовал себя довольно прилично, учитывая, в каком состоянии он попал в Клинику. Приступы белой горячки еще повторялись, но самое худшее было уже позади, если не считать судорог. Он даже мог съесть легкий завтрак, не испытывая при этом тошноты. Антабус полностью заглушал в нем тягу к спиртному.

Однако на душе у Рема было скверно как никогда. В течение нескольких дней его занимали только собственные невзгоды. Наконец этим утром ему удалось подговорить Джека Ньютона пронести тайком в палату очередной номер «Инсайдера», пообещав охраннику щедро вознаградить его в будущем. Рем просмотрел всю эту бульварную газетенку от корки до корки, дважды перечитал колонку Синди Ходжез; хотя она и упоминала мимоходом о каком-то рок-певце Билли Рипере, в «Новостях» не было ни единого слова о том, что Тодда Ремингтона поместили на лечение в Клинику.

Будь она трижды проклята! Она ведь знала, что он в Клинике, еще с того самого дня, когда пригласила его с собой на прием. Неужели все те муки, через которые ему пришлось здесь пройти, оказались совершенно напрасными? Не говоря уже о том, что он по уши в долгах!

Если никто из представителей киноиндустрии не узнает, что он здесь, и если ему не удастся сделать на этом хотя бы какую-то рекламу, он потерпит полное поражение.

Невзирая на свою алкогольную зависимость, Рем был оптимистом и борцом по натуре; ему никогда даже в голову не приходила мысль покончить с собой. Но теперь… теперь самоубийство казалось ему единственным решением всех проблем. Если ему не дадут роль в кино, у него не будет никакой возможности вернуть долги, и Рем не скрывал от себя, что снова запьет в тот же самый день, когда его выпишут отсюда. Почему бы не избрать самый легкий выход и не покончить со всем сразу?

Его мысли перенеслись на вечеринку, куда его пригласила Синди Ходжез, и он вспомнил хозяйку дома. Хотя Рем в тот день сильно напился, он был совершенно уверен, что видел перед собой Мэй Фремонт. И судя по обстановке дома и по пышности устроенного ею приема, она очень богата.

Кроме того, она явно пользовалась в Оазисе безукоризненной репутацией, из чего следовало, что никому из местных жителей не известно о ее прошлом. Наверное, она готова дорого заплатить за то, чтобы сохранить тайну!

Никогда за всю свою жизнь Рем не совершил ни одного преступного деяния, если не считать наездов в пьяном виде и драк в барах, а шантаж, бесспорно, можно считать преступным деянием. Но, как заметил один драматург, крайние ситуации требуют крайних мер. Кроме того, если Мэй богата, ее деньги, во всяком случае, большая их часть, получены от торговли живым товаром, а разве это само по себе не противозаконное занятие?

Какое имя она носит теперь? Рему пришлось снова перебрать в памяти события последней недели, порядком перепутанные в его сознании, прежде чем он наконец вспомнил. Зоя Тремэйн! Да, именно так.

Пациентам не разрешалось иметь в палатах телефоны, однако он все равно не рискнул бы звонить с собственного номера. Рем вспомнил, что во время своей короткой вылазки из палаты он видел в солярии телефон-автомат. При оформлении в Клинику у него забрали почти все личные вещи, но все же оставили горстку разменных монет.

В пижаме и шлепанцах он пересек коридор, шаркая ногами, словно дряхлый старик; руки у него дрожали, как у паралитика. Обнаружив, что солярий пуст, Рем вздохнул с облегчением. Пролистав телефонный справочник, он не нашел там имени Зои Тремэйн. Быть может, если позвонить Синди Ходжез под тем предлогом, что он хочет извиниться перед Зоей за свое поведение на приеме, журналистка даст ему номер ее телефона?

Синди наверняка окажет ему эту услугу, но, опустив несколько монет в ячейку автомата, Рем вдруг заколебался. Он снова пролистал справочник и нашел номер редакции «Оазис энтерпрайз», еженедельной городской газеты.

Когда на другом конце провода подняли трубку, он попросил позвать заведующего отделом новостей. Через минуту мужской голос произнес, лениво растягивая слова:

– Берт Даунс слушает. Чем могу быть полезным?

– Вы знаете, что Тодд Ремингтон помещен в Клинику для прохождения курса лечения от алкоголизма?

– Кто такой Тодд Ремингтон, черт побери?

Рем молчал.

– Пожалуйста, назовите свое имя.

Рем повесил трубку, прижавшись горящим, словно в лихорадке, лбом к холодному пластику. Ему хотелось размозжить себе голову.

Две минуты спустя он смотрел на листок бумаги с телефоном Зои Тремэйн, который сообщила ему Синди, и набирал номер. Долго никто не поднимал трубку, и Рем уже решил было, что никого нет дома, но тут тихий голос ответил:

– Алло?

– Мэй Фремонт? Это ты, Мэй?

Последовала короткая пауза.

– Боюсь, вы ошиблись номером. Мое имя Зоя Тремэйн.

– Возможно, теперь тебя зовут так, но когда мы впервые встретились в Неваде, ты носила имя Мэй Фремонт. Это Тодд Ремингтон, Мэй. Мы недавно виделись на приеме у тебя дома, помнишь?

В трубке раздался тихий вздох.

– Что тебе нужно, Рем?

Оказавшись перед необходимостью отвечать на прямо поставленный вопрос, Рем не мог найти слов. Он еще не решил, готов ли пойти на шантаж, и если даже это было так, он представлял себе все несколько иначе.

– Я только хотел удостовериться, что действительно видел именно тебя и что это мне не почудилось с перепоя. Мне предстоит провести тут еще около месяца, и вот я подумал, не встретиться ли нам с тобой и не поболтать ли по-дружески о старых добрых временах.

– Те времена уже давно в прошлом, и у меня нет никакого желания к ним возвращаться. – Ее голос стал жестким и холодным.

– Послушай, Мэй, ради нашей былой дружбы… – произнес Рем умоляющим тоном. – Какой от этого вред?

– Нет!

Рем поморщился, когда Мэй швырнула трубку.


Зоя дрожала, словно в лихорадке. Ей не сразу удалось зажечь тонкую сигару.

Возможно, она совершила ошибку, признав, что знала Рема в прошлом. В конце концов, доказательств у него нет, а кто поверит на слово неисправимому пьянице?

Зоя вздохнула, понимая, что не только упрощает действительное положение вещей, но и уклоняется от самой сути. Ее прошлое, которое она так упорно стремилась сохранить в тайне от жителей Оазиса, вот-вот выплывет наружу. Зоя была далеко не глупа и понимала, что Тодд Ремингтон имел в виду нечто большее, чем просто встречу старых добрых друзей. В те давние времена он произвел на нее впечатление человека порядочного, но ведь тогда Рем находился на вершине славы – популярный актер, у которого денег куры не клюют. Теперь же для него настали трудные дни. Рем не только спился, но и оказался без цента в кармане, и Зоя очень сомневалась, что его образ жизни сильно изменился с тех пор, как его звезда закатилась. К тому же из прошлого опыта она знала, что ни в коем случае нельзя доверять алкоголику. Долгие годы пристрастия к спиртному расшатывают моральные устои.

Нет, в глубине души она знала, что рано или поздно Рем явится к ней с протянутой рукой и станет просить помочь ему удержаться на плаву и одолжить по старой дружбе денег. А если не пойти ему навстречу, он пригрозит сделать ее прошлое достоянием гласности.

Что же ей предпринять? В данный момент у нее почти не оставалось выбора. Зоя могла лишь постараться выиграть время, действуя сообразно обстановке. Ей всю жизнь приходилось иметь дело с людьми вроде Тодда Ремингтона, и хотя Зоя готова была признать, что уже немного стара для подобных опытов, скорее всего ей удастся найти какой-нибудь выход из положения.

Она расправила плечи, придав лицу радостное выражение, когда до нее донесся веселый голос Сьюзен:

– Зоя, ты дома?

* * *

Как раз в этот самый момент начальник полиции Тед Дарнелл был занят делом Зои Тремэйн. Он только что получил телекс из штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне: отпечатки пальцев, посланные им туда, были идентифицированы как принадлежащие некоей Мэй Фремонт, в свое время арестованной в Денвере по обвинению в содержании публичного дома.

Дарнелл лениво постукивал пальцами по листку бумаги на столе. Он мог с полным основанием предположить, что обвинение было снято в обмен на согласие Мэй Фремонт покинуть город.

Он поднял трубку телефона и набрал номер отделения полиции Лас-Вегаса. Спустя мгновение его старый друг, Дэн Бартелл, был на проводе.

– Чем могу помочь, Тед?

– Помнишь тот запрос, который я послал на прошлой неделе в Вашингтон насчет Зои Тремэйн?

– Да, помню. Проверка наших архивов показала, что особы под таким именем в них не значится.

– А не мог бы ты навести для меня справки о женщине по имени Мэй Фремонт?

– Мэй Фремонт? Наводить справки нет необходимости. – В трубке раздался короткий смешок. – Я отлично знал Мэй. Она содержала заведение недалеко от города под названием «Райский уголок». Классное местечко. Но Мэй уехала отсюда много лет назад. Если не ошибаюсь, она с тех пор пошла в гору. Открыла шикарное заведение в самом Голливуде. Но она теперь, наверное, уже совсем старуха, ведь ей должно быть около семидесяти. Наверняка Мэй давно оставила свои штучки.

– Да, верно. По крайней мере она удалилась от дел, – сообщил Дарнелл. – Теперь она живет здесь, в Оазисе.

– Что ж, я не удивлен, что она осела в вашем городе. Но откуда этот внезапный интерес к ней? Вряд ли Мэй в ее возрасте еще способна причинить кому-либо неприятности. К тому же она успела поднакопить изрядное количество деньжат.

– Она еще не настолько стара, чтобы не доставлять нам хлопот.

– Каких хлопот, Тед?

Дарнелл колебался. В какой степени он мог доверять этому человеку? Он знал Бартелла уже много лет; Дэн четыре года служил на подводной лодке под его началом, и сейчас начальник полиции был в долгу перед ним за предоставленные сведения.

– Она раздувает тут небольшую бурю, Дэн, возглавляя группу горожан, которая выступает против роста Оазиса, новшеств в общественной сфере и тому подобного.

– А! Одна из этих. – Дэн снова усмехнулся. – И ты ищешь, чем бы ее прижать, если такая необходимость возникнет.

– Да, что-то в этом роде.

– Что ж, этот тип людей для нас вроде геморроя. Удачи тебе, Тед. Рад, если сумел тебе помочь.

– Спасибо, Дэн. Надеюсь, когда-нибудь смогу отплатить услугой за услугу.

Дарнелл повесил трубку. Теперь у него была та информация, которую хотел получить Отто Ченнинг. Как быть дальше? Еще год или даже несколько месяцев назад он тотчас бросился бы с полученными сведениями к Ченнингу. Но теперь все изменилось. Или, вернее, изменился он сам. Все в нем восставало против необходимости подчиняться требованиям Ченнинга.

Дарнелл испытывал к Зое Тремэйн симпатию, смешанную с восхищением, и он понимал, что Отто воспользуется этой информацией, чтобы опорочить ее в глазах жителей Оазиса. Кроме того, сам он не видел ничего дурного в действиях Зои и ее единомышленников. Эти люди поступали в соответствии со своими убеждениями. Если бы Зоя совершила какое-нибудь правонарушение, он бы, не мешкая, принял меры. Но если он посвятит в это дело Ченнинга, тот воспользуется полученными сведениями, чтобы шантажировать Зою, а это сделает его, Дарнелла, соучастником преступления. Правда, Зоя Тремэйн в прошлом неоднократно преступала закон в строгом смысле этого слова; но как бы ни был Дарнелл суров во всем, что касалось соблюдения правовых норм, он признавал, что многие из этих норм несправедливы. Закон о проституции относился к их числу.

Начальник полиции сухо рассмеялся, вспомнив обо всех тех преступных сделках, которые он втайне совершал вкупе с Ченнингом и мэром. Почему на старости лет он должен колебаться по поводу небольшого шантажа?

Вероятно, в этом и была вся загвоздка. Он устал от Ченнинга, мэра и их мелочных интрижек.

Приняв решение, Дарнелл положил телекс из ФБР в нижний ящик с правой стороны своего стола – этот ящик он всегда держал запертым. В данный момент он оставит сведения, которые ему удалось добыть, при себе.

Он понимал, что играет с огнем. Если Ченнинг узнает об этом, то сделает все от него зависящее, чтобы лишить Дарнелла его места, а он все еще обладал достаточным весом в политических кругах, чтобы добиться своего.

Возможно, если не останется иного выбора, придется уступить требованиям Ченнинга, а пока Дарнелл приготовился втайне усмехаться при виде растущей досады своего бывшего сообщника.

Глава 12

Дик Стэнтон вырвал страницу из пишущей машинки, скомкал ее и швырнул об стену. Бумага упала на пол рядом с еще несколькими пожелтевшими комками. Что за хлам! И, Бог ты мой, до чего же ему хочется пить! Он поднялся и вышел на небольшой балкон своей квартиры в многоэтажном доме. Уставившись вдаль, Дик молча следил за потоками знойного воздуха, поднимавшимися со стороны пустыни.

Неужели ему никогда больше не суждено написать ни одного произведения, хоть мало-мальски пригодного для публикации?

Ему отчетливо припомнилось письмо от издателя, полученное этим утром. Именно оно заставило его засесть за пишущую машинку – что ж, как говорится, и на том спасибо!


…Прошло уже два года с момента выхода в свет «Ликов судьбы», Дик. Нам нужна новая книга, если мы хотим сохранить твое имя для читающей публики. Как быстро люди склонны предавать все забвению! Ты не раз писал мне, что не можешь преодолеть творческий кризис, и так как за последние полгода я не получил от тебя ни единой весточки, то могу только заключить, что ты все еще в его власти.

Дик, это еще не конец света. Мы оба можем выручить большие деньги от публикации нового бестселлера Ричарда Стэнтона. На прошлой неделе я обедал с Кайлом Кембриджем. Ему очень нужна работа, и он в любую минуту готов засесть за очередной роман Стэнтона. Только дай мне знать, что ты согласен, и мы немедленно возьмемся за дело…


– Проклятие! – Дик ударил по парапету балкона с такой силой, что на какое-то мгновение ему показалось, что он сломал руку.

Потирая ушибленную ладонь, он вернулся в комнату, вынул из холодильника банку с тоником и снова рухнул в кресло перед письменным столом. Долго сидел так, угрюмо уставившись на пишущую машинку. Дик чуть было не поддался искушению швырнуть ее через перила балкона в плавательный бассейн внизу. Что еще, черт побери, ему оставалось делать? Похоже, сам он как писатель больше ни на что не годится.

Кайл Кембридж был автором-невидимкой, и к тому же очень хорошим. Когда Дик в процессе работы над «Ликами судьбы» попал в творческий кризис (сам роман тогда был готов лишь на треть) и оказался не в состоянии закончить книгу, издатель в конце концов уговорил его прибегнуть к услугам подставного лица.

– Черт побери, Дик, в этом нет ничего постыдного! – сказал он ему однажды по телефону. – Другие писатели сталкиваются с той же самой проблемой, и многие из них прибегают к помощи авторов-невидимок. Ты бы искренне удивился, если бы я назвал тебе имя одного писателя, чьи книги постоянно фигурируют в списке бестселлеров, и тем не менее почти всё за него теперь пишут другие. Он собирался удалиться от дел, но его издатель не захотел лишиться такого выгодного источника дохода.

Но Дик упирался в течение четырех месяцев – месяцев, показавшихся ему одной сплошной мукой. Он пытался писать, напивался каждый вечер до потери сознания и постоянно вступал в пререкания со своим тогдашним партнером Кеном, но в конечном итоге был вынужден сдаться и позволил Кембриджу завершить книгу за него. Подставной автор отлично справился со своей работой, роман «Лики судьбы» вошел во все списки бестселлеров, однако Дик чувствовал себя тогда смешанным с грязью, и то же самое ощущение охватывало его и по сей день, стоило ему только подумать об этом.

Он твердо решил, что либо напишет следующую книгу сам, либо никогда больше не подойдет к пишущей машинке. Но в одном его издатель прав – деньги ему нужны, высокая стоимость жизни и приобретение квартиры в Оазисе существенно истощили его финансы. Он не может позволить себе останавливаться на достигнутом.

Что-то проворчав себе под нос, Дик повернулся в кресле к телефонному аппарату и набрал номер.

После четырех гудков женский голос ответил:

– Алло?

– Синди? Это Дик Стэнтон.

Последовала короткая пауза. Он уже начал задаваться вопросом, помнит ли она его вообще, но тут Синди заговорила:

– А, привет, Дик! Как ваши дела?

– Отлично, Синди. Надеюсь, я вам не помешал?

– Вообще-то я работаю над заметкой для следующего номера, но буду только рада небольшому перерыву. А что, собственно, случилось?

– Я только хотел вас спросить… Не найдется ли у вас в ближайшее время свободный вечер, чтобы пообедать со мной?

Еще одна короткая пауза.

– Что ж, отличная мысль. Но нам придется отложить встречу до следующей недели. Сначала мне нужно закончить эту проклятую заметку, и, кроме того, я должна подготовить большой материал для редакционной статьи.

Сердце Дика забилось учащенно.

– Значит, на следующей неделе? Как насчет вторника? Ночных заведений в Оазисе не так много, но все же есть одна приличная дискотека. Если хотите, можем пойти туда после обеда.

На этот раз она не колебалась.

– Думаю, меня это устроит, Дик. Увидимся во вторник, часов в семь. – Судя по голосу, Синди была довольна такой перспективой.

Дик повесил трубку с глуповатой усмешкой на губах. Но усмешка быстро исчезла с его лица. Сможет ли он правильно держать себя при встрече? Прошло уже много лет с тех пор, как он в последний раз ухаживал за женщиной.

Он открыл ящик письменного стола, вынул блокнот и аккуратным мелким почерком начал записывать:

Синди Ходжез. Красивая женщина. Великолепно одевается, умеет себя подать и держится с непревзойденным изяществом. Производит впечатление недотроги, так что придется вести себя осмотрительно и не слишком торопить события. Кроме того, она остроумна, обаятельна. Интересная собеседница. Ее обаяние то проявляется, то снова исчезает по ее желанию. Подозреваю, что она может стать опасной противницей. В ее облике присутствует некий налет агрессивности. Но это даже к лучшему. Моему собственному характеру как раз недостает агрессивности, и, возможно, некоторые ее черты передадутся мне.


Синди Ходжез тоже улыбалась, повесив трубку телефона, но ее улыбка была несколько озадаченной. Она зажгла сигарету и откинулась на спинку кресла, недоумевая, что именно заставило ее согласиться на предложение Дика Стэнтона.

Еще с первой встречи она знала, что Дик гомосексуалист, но как раз это ее не смущало. Синди нравилось общество «голубых» – с ними она чувствовала себя в полной безопасности, и за редким исключением они оказывались довольно приятной компанией.

Как только Синди пришла к заключению, что Оазис, и в особенности Клиника, могут стать богатейшим источником материала для ее колонки и отдельных крупных статей в «Инсайдере», она приняла решение делить свое время между Беверли-Хиллз и этим небольшим городком посреди пустыни. Ее заработка вполне хватало на содержание обоих домов, поскольку по большей части ее расходы в Оазисе оказывались так или иначе свободными от налогообложения.

Но выяснилось одно обстоятельство, которое она не приняла в расчет. Жизнь в Оазисе казалась такой скучной! Здесь не было и следа того блеска, к которому она привыкла в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Синди быстро поняла, что те три месяца в году, которые она посчитала необходимым проводить здесь, могут стать для нее добровольной тюрьмой. В Оазисе было не слишком много интересных мужчин, поскольку жили здесь в основном люди, уже ушедшие на покой. Большинство были женаты, а остальные выглядели настолько дряхлыми, что, наверное, с трудом могли подняться по утрам с кровати.

Единственными свободными мужчинами, которые попадались ей на глаза, были шоферы грузовиков и строительные рабочие. Грязные проходимцы, их главные интересы в жизни сводились к футболу, пиву и интрижкам с женщинами – любыми, какие только подвернутся под руку, причем, как правило, именно в таком порядке.

Энергично встряхнув головой, Синди вернулась к работе. На этой неделе у нее возникли проблемы с содержанием колонки. Никаких свежих новостей о знаменитостях из Клиники не поступало. У нее имелся там свой осведомитель, которому она платила по пятьдесят долларов за любые полезные сведения, однако после Лейси Хьюстон и Билли Рипера среди поступивших в Клинику или выписавшихся оттуда не оказалось никого из тех, кто мог бы представлять для нее интерес. По данным ее источника, вскоре после прибытия Лейси Хьюстон там появился еще один пациент, мужчина, однако его появление было окружено завесой секретности, и пока что его личность установить не удалось. Синди обладала безошибочным чутьем на разного рода скандалы, и оно подсказывало ей, что этот таинственный пациент, судя по всему, – лицо значительное. Если в самом скором времени она не получит новых сообщений от своего осведомителя, придется заняться этим делом самой.

Синди пролистала свои заметки. У нее были источники информации на обоих побережьях, однако ни один из них не предоставил ей на этой неделе сколько-нибудь пикантной новости. На глаза попалась запись в блокноте о поступлении в Клинику Тодда Ремингтона. Какое-то время Синди размышляла над ней, но потом решила не давать ей хода. Кому интересно знать, что актер вроде Ремингтона, чьи лучшие годы были давно позади, вынужден пройти курс лечения от алкоголизма? Вероятно, большинство ее читателей даже не вспомнят это имя.

Ей придется ограничиться несколькими слухами, особо оговорив, что они поступили из непроверенного источника. Использование подобных слухов всегда чревато судебным иском за клевету, однако именно такого рода судебные преследования весьма способствовали процветанию «Инсайдера». Владелец газеты полагал, что дополнительное число подписчиков, которых привлекали пикантные подробности подобных процессов, более чем окупало расходы на адвокатов, защищавших бульварный листок в суде.


Отто Ченнинг ворвался в кабинет начальника полиции без стука. Дарнелл, поглощенный бумажной работой, в досаде поднял на него глаза.

– Отто, неужели твоя матушка не говорила тебе, что, прежде чем войти в дверь, нужно постучать? Или ты не видишь, что я занят?

– Я займу всего лишь несколько минут твоего драгоценного времени, Тед, – отозвался Ченнинг с едким сарказмом в голосе. Не дожидаясь приглашения, он опустился на стул.

Вздохнув, Дарнелл откинулся на спинку своего кресла.

– Ладно, Отто. Что тебе от меня нужно?

– Думаю, ты и сам это отлично знаешь. Прошло уже много времени, а я все еще не имею от тебя никаких сведений насчет Зои Тремэйн. Ты уже должен был получить ответ на запрос по поводу отпечатков пальцев.

– Ответа пока еще нет, – беззастенчиво солгал Дарнелл и подавил вздох. Теперь он обречен. Начальник полиции и сам не понимал, что побудило его вступиться за Зою Тремэйн, однако дело обстояло именно так. – Я не звонил потому, что мне пока нечего тебе сообщить.

– Проклятие! – Ченнинг ударил себя кулаком по бедру. – Я готов был биться об заклад, что об этой особе сохранились данные в полицейских архивах.

Дарнелл невозмутимо положил руки на стол.

– Что ж, выходит, ты проиграл пари, Отто.

– Да, по-видимому, – кивнул Ченнинг. Какое-то мгновение он угрюмо смотрел на свои сложенные на коленях руки, затем вдруг оживился: – Ну, тогда нам придется действовать по-другому. Пусти в ход тот метод, который я уже предлагал тебе раньше.

– Ах, оставь, Отто! Я не могу арестовать кого бы то ни было за один-единственный плевок на тротуар. Такое можно видеть только в фильмах о не в меру ретивых шерифах.

– Нет, можешь, и ты сделаешь это. Ты же начальник полиции! Сфабрикуй обвинение, если все остальное окажется бесполезным. И не прекращай слежку за моей дочерью.

Дарнелл смотрел на Ченнинга с отвращением. Ему все это было не по вкусу.

– Итак, Тед? – произнес Ченнинг с вызовом. – Неужели мне нужно напоминать тебе о том, что поставлено на карту? Если оппозиция будет нарастать и поднимется шум на всю страну, это отпугнет людей как от Клиники, так и от самого Оазиса. А пресса проглотит все это с потрохами. Газетчики – те же стервятники, слетающиеся на запах падали, и положительные стороны вопроса их нисколько не волнуют. И кроме того, как я уже говорил, речь идет не только о судьбе Клиники. Если им удастся добиться своего, это притормозит дальнейшее развитие Оазиса. Инициатива по ограничению роста города уже заставила многих подрядчиков отступиться. А это неизбежно отразится на наших карманах.

Дарнелл отвел взгляд в сторону. Алчность – вот что двигало людьми вроде Ченнинга, мэра Уошберна и… да, и его тоже. И хуже всего то, что он не испытывал особой нужды в деньгах. У него нет семьи, и ему не на кого их тратить, кроме самого себя. Однако начальник полиции был прочно связан с Ченнингом и Уошберном. Не деньги, а власть – вот к чему он стремился. Но для того чтобы добиться этой власти, ему пришлось стать их сообщником. Теперь же они напоминали зловещих сиамских близнецов с тремя головами.

– Если я арестую их по пустячному обвинению, – заметил Дарнелл, – то они будут отпущены на поруки, прежде чем за ними захлопнется дверь тюремной камеры.

– Мне на это ровным счетом наплевать. – Ченнинг сопроводил свои слова выразительным жестом. – Я хочу, чтобы им не давали покоя. Каждый раз, когда Тремэйн, Сьюзен или кто-нибудь еще из их шайки посмеют открыть рот, наседай на них. Если так будет повторяться всегда, рано или поздно они отступятся. Я-то знаю эту породу людей.

«Вот уж не думаю, что ты знаешь Зою Тремэйн или даже свою собственную дочь», – подумал Дарнелл.

– Хорошо, Отто, пусть будет по-твоему, – отозвался он устало.


День близился к вечеру, и Зоя сидела в прохладной тени атриума с сигарой и стаканом коктейля. Мадам примостилась на столе и клевала семечки подсолнуха прямо из рук хозяйки. Это время суток Зоя любила больше всего. Хотя было довольно жарко, невыносимый зной от раскалившейся за день пустыни несколько спал. Зое нравилась жара, и это стало одной из причин, побудивших ее поселиться в Оазисе. В более холодном климате она всегда страдала от озноба, который словно пробирал ее до самых костей. Очевидно, многие пожилые люди испытывали то же самое, и поэтому так называемый Солнечный пояс пользовался огромной популярностью среди пенсионеров.

Зоя зашевелилась в кресле, что-то проворчав себе под нос. Ее всегда раздражали рассуждения о бренности всего живого. С самого рождения она отличалась превосходным здоровьем, и доктора уверяли ее, что для своего возраста она находится в прекрасной форме. Однако вся суть заключалась именно в слове «возраст», и порой Зоя боялась засыпать вечером – вдруг утром она не сможет проснуться. Не то чтобы она испытывала страх перед смертью, вовсе нет! Просто ей нравилось получать удовольствие от жизни, в особенности с тех пор, как она переехала в Оазис. Кто знает, чего она может лишиться, если умрет этой ночью?

Зоя отнюдь не была пессимисткой; она не считала, что в старые времена жизнь была лучше, чем теперь. Даже несмотря на пугающие заголовки в утренних газетах, она не верила, что все вокруг вот-вот полетит в тартарары. Как бы много ни было на свете зла, каким бы слабым и порочным ни казался в целом род людской, Зоя все же придерживалась убеждения, что с момента ее рождения мир заметно изменился к лучшему и что прогресс невозможно остановить, даже если на каждый шаг вперед, сделанный цивилизацией, приходилось по два шага назад. Правда, в молодые годы все казалось ей гораздо проще, но разве достоинство в простоте?

Зоя понимала, что многие люди были не в состоянии совладать со сложностями современной жизни. Отсюда и наркотики, и Клиника. Так или иначе, это были их трудности, а не ее.

Она услышала, как хлопнула дверь в комнате Сьюзен, и отпила глоток коктейля. Сьюзен вошла в атриум. Она была во всем белом, вплоть до перчаток. Мадам раскричалась, злобно глядя на девушку.

Зоя щелкнула птицу по голове:

– Прекрати, Мадам.

Затем она снова обратила пристальный взор на Сьюзен. Ей редко приходилось видеть свою помощницу в платье, поскольку та обычно носила блузку и брюки или шорты – в зависимости от времени года.

– Девственница в белом? – произнесла Зоя самым сухим тоном, на какой только была способна.

Сьюзен покраснела – очаровательное свойство, по мнению Зои. Большинство молодых девушек в нынешние времена утратили способность краснеть.

Сьюзен пригладила платье спереди.

– Бог свидетель, я далеко не девственница, однако в белом всегда чувствуешь себя свежее. Тебе нравится?

– Да. Очень милое платье, Сьюзен. Надо полагать, собираешься на свидание?

– Да, с Ноа.

Зоя склонила голову набок:

– Похоже, дорогая, для вас это стало обычным делом.

– Он очень мил, Зоя, в самом деле очень мил, – сказала Сьюзен поспешно.

Зоя потрепала ее по руке.

– А разве я это оспариваю?

– Я только не хочу, чтобы ты думала, будто я предала тебя, переметнувшись на сторону врага.

– Предала? – Зоя насмешливо приподняла брови. – У нас тут не шпионский роман, дорогая. Твоя личная жизнь касается только тебя. Кроме того, мне самой нравится доктор Брекинридж. Из того, что он работает в Клинике, вовсе не следует, что он негодяй.

Сьюзен уселась в кресло напротив.

– Зоя, пойми меня правильно. Я вовсе не отказываюсь от борьбы. Я предана нашему делу столь же глубоко, как и ты. Но у меня давно создалось впечатление, что для тебя речь идет о чем-то гораздо более личном.

Зоя откинулась на спинку кресла и перевела дыхание.

– Мне казалось, Сьюзен, все вы согласились с тем, что Клиника оказывает дурное влияние на Оазис, и приводили при этом сходные соображения.

– О да, я знаю. – Сьюзен энергично закивала. – Но, как я говорила тебе с самого начала, я ввязалась в борьбу в основном потому, что мой отец на другой стороне, то есть для меня эта борьба в некотором роде личное дело. И я сильно подозреваю, что у тебя тоже есть на то своя личная причина, о которой ты никому и никогда не рассказывала.

На какое-то мгновение Зоя отвела взгляд. Затем снова посмотрела в глаза Сьюзен.

– Да, у меня действительно есть личная причина для борьбы. Глубоко личная. Я хотела бы ответить, что тебя это нисколько не касается, однако ты слишком много значишь для меня, чтобы я могла так с тобой поступить. С другой стороны, ты застала меня врасплох, и разговор на эту тему все еще причиняет мне невыносимую боль.

– Тебе нет нужды говорить об этом со мной, Зоя. Ты совершенно права: меня это нисколько не касается. Просто меня разобрало любопытство.

– Нет, я хочу и буду говорить. Я расскажу тебе о Кэсси.

– Кэсси? – переспросила Сьюзен.

– Да, о моей дочери. – Зое снова пришлось отвести глаза. – Я бывшая проститутка, Сьюзен. Сначала я торговала своим телом, а затем в течение многих лет была содержательницей публичного дома.

Когда она, собрав в кулак всю свою волю, осмелилась наконец взглянуть на девушку, то ожидала увидеть на ее лице осуждение. Однако Сьюзен выглядела просто заинтересованной.

– Ты уверена, что в состоянии говорить об этом со мной?

Зоя кивнула:

– Да, и следовало сделать это намного раньше. Сейчас мне больше всего на свете хочется, чтобы ты меня выслушала. Ты стала для меня ближе родной дочери, Сьюзен. – Она сделала паузу, охваченная приливом грусти. – Я хочу, чтобы ты узнала о другой моей дочери…

* * *

Как считала Зоя, никто не знал о том, что Кэсси – ее дочь, кроме Клои, сестры Зои. Кэсси была плодом законного брака, единственного в жизни ее матери. В восемнадцать лет Зоя вышла замуж за очаровательного проходимца, карточного шулера, который зарабатывал себе на жизнь азартными играми в Новом Орлеане, Чикаго, Нью-Йорке и других крупных городах. Спустя год после свадьбы его поймали с тузом, спрятанным в рукаве, и пристрелили прямо на месте.

Зоя осталась без гроша в кармане, на восьмом месяце беременности. У нее не было никакой профессии, так как она вышла замуж спустя месяц после окончания средней школы. Зоя была красивой женщиной, с сильной аурой чувственности, и потому вскоре после появления на свет ребенка она обратилась к занятию, которым, как ей казалось, могла заработать больше всего денег. Изменив свое имя, она стала проституткой. Из всех ее родственников в живых к тому времени оставалась только ее овдовевшая сестра, которая охотно согласилась растить дочь Зои за щедрый ежемесячный взнос – с условием, что Кэсси никогда не узнает о том, кто ее настоящая мать.

Много раз за долгие годы разлуки Зоя испытывала страстное желание повидаться со своей дочерью, поговорить с ней; однако приходилось довольствоваться присылаемыми раз в год фотографиями. Судя по ним, за это время девочка превратилась в красивую женщину. Лишь впоследствии Зоя узнала, что ее дочь отличается диковатым и несколько необузданным нравом. Самой Кэсси было известно только то, что ее мать умерла во время родов.

Кэсси исполнилось тридцать лет, когда ей наконец стала известна правда. К тому времени за ее спиной было уже два замужества и два развода, а также трудности с полицией: один раз ее задержали за езду в нетрезвом состоянии, а в другой – за торговлю наркотиками. Обо всем этом Зое тоже стало известно лишь задним числом.

Спустя месяц после тридцатого дня рождения Кэсси сестра Зои умерла, и когда Кэсси просматривала личные вещи покойной, то обнаружила среди них письма Зои. На последнем из них значился адрес шикарного борделя в Западном Голливуде.

Кэсси объявилась там однажды вечером, когда все заведение бурлило. Швейцар сначала не хотел ее пропускать, однако она настаивала на своем, утверждая, что Мэй Фремонт – ее родная мать. Наконец швейцар согласился позвать хозяйку.

Зоя была потрясена до глубины души. Она знала о смерти сестры, но при всем своем желании не смогла присутствовать на похоронах. И вот теперь ее родная дочь стоит на пороге публичного дома, требуя свидания с матерью. Первым побуждением Зои было прогнать ее, однако у нее не хватило на это сил.

Она приказала швейцару проводить Кэсси к ней в кабинет. Ожидая появления дочери, Зоя пыталась собраться с духом, однако мысли ее путались, а сердцебиение опасно участилось. Что она скажет своей девочке? И, что еще важнее, что скажет ей сама Кэсси – теперь, когда она знает правду?

Ей не пришлось долго оставаться в неведении. Первые же слова, которые произнесла ее дочь, едва войдя в комнату, были:

– Значит, моя мать – шлюха!

Зоя почувствовала прилив гнева, однако вовремя сумела себя сдержать. Пожалуй, девочка имеет на это право. Разумеется, теперь ее уже нельзя назвать девочкой, хотя Кэсси и была одета, как заправский хиппи, – выцветшие джинсы, поношенные кроссовки, тонкая блузка, которая не слишком скрывала не стесненную бюстгальтером грудь. Темные волосы были коротко подстрижены и взлохмачены, словно по ним прошлись садовыми ножницами, а на лице отражался цинизм, обычно несвойственный такому возрасту. Во внешности Кэсси было так мало от самой Зои, что она могла с тем же успехом сойти за дочь любой другой женщины.

– Но зато из дорогих, тут ты должна со мной согласиться, – через силу выговорила Зоя.

– О, это видно сразу. Каждый хмырь с толстым кошельком готов выложить большие бабки за любую задницу в этом борделе.

Зоя внутренне поморщилась, услышав от дочери подобные выражения, однако ничего не сказала, решив дать Кэсси возможность выпустить на волю накопившуюся в душе злобу.

– Я не понимаю, почему ты никогда не давала мне знать, что ты жива! Все эти годы я думала, что у меня нет матери, пока не прочла те письма, которые ты писала тете Клои. – К удивлению Зои, лицо Кэсси исказилось, и по щекам потекли слезы.

– Когда твой отец умер, я осталась без гроша в кармане и стала проституткой.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Неужели ты могла бы расти в довольстве и покое, зная, что твоя мать – женщина легкого поведения? – резким тоном спросила Зоя.

– По крайней мере я бы знала, что у меня есть мать, – всхлипнув, произнесла Кэсси и гневным движением руки смахнула слезы с глаз. – Тебе обязательно было идти на панель?

– Я же ничего не умела делать, Кэсси, и я не смогла найти иного способа заработать деньги на твое воспитание, кроме торговли своим телом. – Губы Зои искривились. – Если быть точной, я стала «девушкой по вызову». Знаю, у тебя есть все основания спросить меня, так ли велика разница. Но ты должна признать, что это звучит гораздо лучше, чем «уличная проститутка». Постепенно я выросла до хозяйки публичного дома.

– А, ладно. – Лицо Кэсси прояснилось, слезы исчезли. – Думаю, я вела себя немногим лучше. – Взгляд ее стал испытующим. – Но ты ведь могла снова выйти замуж. Почему ты этого не сделала?

– Если бы все кончилось так же, как и в первый раз, я бы оказалась в еще худшем положении. А после того, как я некоторое время имела дело с мужчинами, мое мнение о них отнюдь не стало выше.

Кэсси усмехнулась:

– Я знаю, что ты хочешь этим сказать. Мне везло с мужчинами не больше твоего.

– Нужно, чтобы ты поняла меня правильно, Кэсси… – Зоя понизила голос: – В мои намерения не входило, чтобы ты считала свою мать умершей. Но когда Клои узнала, какое занятие я для себя избрала, она решила сказать тебе, когда ты стала взрослой, что меня нет в живых. И наверное, она была права. Впрочем, хотя Клои неодобрительно относилась к тому способу, которым я зарабатывала деньги, она никогда их не отвергала. И неплохо жила за счет моих бесчестных доходов.

Кэсси рассмеялась:

– Я знаю. Тебе нет нужды распространяться насчет тети Клои. Она была тупая как чурбан. Настоящий чирей на заднице.

Зоя снова хотела было отругать дочь за ее грубость, но решила, что не имеет на это права. К тому же она успела заметить, что сквернословие стало отличительной приметой современной молодежи.

– Вероятно, мне нашлось бы здесь местечко, – сказала вдруг Кэсси. – Я бы тебя не подвела.

На какое-то мгновение Зоя пришла в ужас, но увидела в глазах дочери лукавый огонек и втайне осталась довольна. По крайней мере Кэсси унаследовала кое-что от своей матери – склонность к озорству и чувство юмора.

– Я слышала, что у клиентов в подобных заведениях иногда возникают довольно причудливые сексуальные запросы, – продолжала Кэсси. – Пожалуй, они были бы не прочь переспать с дочерью хозяйки.

– Я бы предпочла не проверять это, если ты не против, – отозвалась Зоя сухо.

– Ах, мама, я просто решила тебя разыграть. Мне нравится секс, но если мне придется заниматься любовью с каждым хмырем, который является сюда, то очень скоро я буду сыта этим по горло.

Зоя встала и произнесла дрожащим голосом:

– Ты назвала меня мамой.

Лицо Кэсси выражало искреннее изумление.

– В самом деле?

И вдруг она сорвалась с места и бросилась в раскрытые объятия Зои. Прижавшись лицом к плечу матери, Кэсси зарыдала.

Зоя была охвачена сильнейшим волнением. Она почувствовала, как ее собственные глаза тоже наполнились слезами. Бормоча что-то бессвязное, она гладила волосы Кэсси. Было странно держать в объятиях собственную дочь, которую она ни разу не качала на руках, когда та была совсем крошкой. Могучий поток любви вырвался наружу – любви, о существовании которой Зоя даже не подозревала.

Наконец они разомкнули объятия и сразу отстранились друг от друга, словно смущенные таким чрезмерным проявлением эмоций.

– Каковы твои планы на будущее, Кэсси? – спросила Зоя, прервав молчание.

Дочь пожала плечами:

– О, я пока еще не знаю. Скорее всего пробуду здесь еще некоторое время. Вот думаю, не попытать ли счастья на голливудских подмостках, – это должно быть интересно. И возможно, мне удастся найти работу.

– Тебе нет нужды бросаться очертя голову во что бы то ни было. И ты можешь пожить у меня, Кэсси. Не здесь, конечно. Недалеко отсюда у меня есть собственная квартира.

Зоя не была уверена, что такое решение разумно. Она уже давно привыкла жить одна. Те немногие мужчины, которые входили в ее жизнь, никогда не могли набраться достаточно смелости, чтобы остаться у нее на ночь. Как-то она выдержит постоянное присутствие в ее квартире другой женщины?

Словно прочитав ее мысли, Кэсси спросила с лукавой усмешкой:

– Ты уверена, что при твоем образе жизни я не буду помехой, мама?

Зоя звонко рассмеялась:

– Я постараюсь это пережить, дитя мое.


Сначала Зое казалось, что у них все сложится превосходно. Она была рада, что дочь живет с ней, и старалась не обращать внимания на некоторые связанные с этим неудобства. Кэсси отнюдь не отличалась аккуратностью. Зоя уже смирилась с тем, что ей приходилось перешагивать через груды грязного белья, – у Кэсси выработалась привычка сбрасывать с себя одежду, едва переступив порог квартиры, и швырять ее куда попало по пути в спальню. Кроме того, она уходила из дома по утрам, не застелив кровать. Зоя убирала за ней без разговоров, напоминая себе мрачно, что сама она всегда была чистюлей. Она считала это сравнительно недорогой ценой за то, что дочь после тридцати лет разлуки снова жила рядом с ней.

Куда больше ее беспокоило другое: Кэсси редко можно было застать дома. Она приходила и уходила, когда ей хотелось, и часто пропадала где-то по ночам. Зоя старалась воздерживаться от укоров. Кто она такая, чтобы осуждать Кэсси? Но вскоре она заметила, что дочь подвержена странным перепадам в настроении. То она была полна оживления, щебеча, словно птичка, то становилась угрюмой, апатичной. Кроме того, она не отличалась хорошим аппетитом.

Зоя считала себя настоящей гурманкой – для нее хорошая кухня стала своего рода хобби. Она не слишком часто готовила для других, но, когда такое случалось, ей всегда делали комплименты по поводу ее кулинарных способностей.

Спустя две недели после появления в ее доме Кэсси, когда та нехотя одолевала роскошный обед, приготовить который стоило большого труда, Зоя наконец не выдержала и нарушила молчание:

– Ты уверена, что у тебя все в порядке со здоровьем, Кэсси? Мой длиннохвостый попугай и то ест больше, чем ты.

– Я в порядке, мама, – отозвалась Кэсси равнодушно. – Просто меня не тянет на еду и никогда не тянуло.

Позже Зоя поняла, что эти слова должны были сразу дать ей ключ к разгадке. Возможно, подсознательно она восприняла их как сигнал бедствия, хотя тогда и не отдавала себе в том отчета.

Еще неделю спустя Зоя вернулась домой на рассвете и обнаружила, что дверь не заперта, а в гостиной горит свет. Собираясь пожурить Кэсси за то, что та по небрежности оставила дверь открытой, Зоя направилась в гостиную.

Телевизор работал, звук был слишком громким, а Кэсси полулежала на кушетке, уставившись невидящими глазами на экран. Она повернула вялое, апатичное лицо к матери. С краешка ее приоткрытого рта сочилась слюна, взгляд был рассеянным.

– Какого дьявола! – воскликнула Зоя.

Кэсси моргнула и уронила подбородок на грудь. Охваченная гневом, Зоя решительно подошла к телевизору, выключила его и вернулась к кушетке. Замахнувшись, она ударила дочь по щеке.

Кэсси подняла голову и посмотрела на мать.

– Привет, мама, – произнесла она словно в полусне.

– Что с тобой?

– Со мной? – Кэсси развела руками. – О, я просто плыву где-то в вышине, свободная, как птица.

На ней был один из купальных халатов матери. Охваченная внезапной догадкой, Зоя закатала рукав на правой руке Кэсси и увидела крохотные следы от иглы.

– О Господи! – произнесла Зоя чуть слышно. – Что ты принимаешь?

Не добившись вразумительного ответа, она грубо встряхнула Кэсси за плечи.

– Это героин? Ты колешь себе героин?

– Не имеет значения, мама, – невнятно пробормотала Кэсси. – Я могу с этим справиться.

– Разумеется, можешь. Так же, как и другие наркоманы, которых я знаю, – с горечью сказала Зоя. – И давно ты принимаешь героин?

– Ох, время от времени. Я могу остановиться, когда… – На половине фразы Кэсси потеряла сознание.

Зоя смотрела на нее, поддавшись приливу отчаяния. Ее дочь – наркоманка! Она не знала, как быть. Ей уже приходилось видеть, что делают наркотики с ее девушками, и в подобных случаях она просто вышвыривала их из своего заведения. Но она не могла поступить так с собственным ребенком! Зоя стояла возле кушетки, задумчиво глядя сверху вниз на Кэсси, как будто пытаясь что-то припомнить. Пару месяцев назад один из ее самых выгодных клиентов поведал ей во всех подробностях, как он в свое время пристрастился к кокаину и в конце концов сумел избавиться от этой привычки. По ходу рассказа он упоминал о медицинском центре для лечения наркомании… Зоя напрягла память и вспомнила его название.

Она взяла справочник и нашла там адрес и телефон центра. Было еще рано, только-только рассвело. Сомневаясь, что в такой час ей кто-нибудь ответит, она все-таки набрала номер. Вопреки ожиданиям на другом конце провода сняли трубку, и Зоя, вкратце обрисовав суть дела, заручилась обещанием, что Кэсси примут туда на лечение. Затем она вызвала машину частной санитарной службы.

Покончив с этим, Зоя направилась в спальню, которую занимала Кэсси, упаковала в дорожную сумку смену белья и самые необходимые личные вещи. Вернувшись с сумкой в гостиную, она взглянула на свою дочь, по-прежнему лежавшую неподвижно на кушетке, и ею снова овладели сомнения. Правильно ли она поступает?

За свою полную превратностей жизнь Зоя успела убедиться в том, что всегда добивалась лучших результатов, следуя своим первым побуждениям. Раз решение принято, его надо придерживаться. Кроме того, она достаточно знала о наркотической зависимости, чтобы понять: если дожидаться, пока Кэсси придет в себя, потом ее дочь ни за что не согласится отправиться на лечение в медицинский центр.

Дочь все еще была без сознания, когда прибыла машина «скорой помощи». Два дюжих санитара подняли Кэсси на ноги, более-менее привели ее в чувство, чтобы можно было не прибегать к помощи носилок, и повлекли ее к двери.

Кэсси, сопротивляясь изо всех оставшихся сил, обернулась и посмотрела на Зою:

– Мама, что тут, черт побери, происходит?

– Это ради твоего же блага, Кэсси, поверь мне.

Глаза девушки горели нескрываемой ненавистью, однако она перестала вырываться и покорно последовала за санитарами.

Зоя должна была поехать с ними, чтобы оформить в регистратуре документы на Кэсси. Пока она поспешно натягивала на себя пальто, ее снова начали одолевать сомнения. Не совершает ли она ошибку? А что еще остается делать? Насколько ей было известно, лечебные учреждения, пользовавшиеся хорошей репутацией, успешно справлялись со своей работой, а сама она, разумеется, не в состоянии избавить дочь от наркотической зависимости.

Зоя ехала в санитарной машине вместе с Кэсси, однако дочь лежала, отвернувшись, и наотрез отказывалась с ней разговаривать.

Когда они добрались до центра, Кэсси тотчас увели, а Зоя заполнила бланки необходимых документов и заплатила требуемую сумму за лечение. Ей посоветовали вернуться домой и не пытаться увидеть свою дочь до тех пор, пока ее организм не очистится от наркотиков.

– Поверьте мне, миссис Фремонт, – объяснял лечащий врач Кэсси с сочувственной улыбкой, – процесс отвыкания от наркотиков – настоящий ад как для пациента, так и для его родственников. Если даже ваша дочь узнает вас, скорее всего она станет осыпать вас оскорблениями за то, что вы поместили ее сюда. Повремените несколько дней.

Спустя три дня доктор разрешил Зое повидаться с дочерью. Она нашла Кэсси на удивление присмиревшей. Хотя та приветствовала мать без особой теплоты, злобы она тоже не проявляла.

– Тебе уже случалось проходить через это, Кэсси? – спросила Зоя.

Дочь с безразличным видом пожала плечами:

– Да, пару раз.

– И тебе это не пошло впрок? – произнесла Зоя резко, но тут же пожалела о своих словах. – Прости меня, Кэсси. Я не вправе тебя укорять. Но зачем, зачем тебе вообще понадобилось прибегать к наркотикам?

Кэсси снова пожала плечами:

– Зачем? Во-первых, этот мир – дерьмо, как тебе самой хорошо известно. А во-вторых, их принимают все.

Двумя днями позже Зое позвонил лечащий врач Кэсси:

– Миссис Фремонт, ваша дочь исчезла.

– То есть как это – исчезла?

– Она просто взяла и ушла.

– Но как ей это удалось?

– У нас тут не тюрьма, миссис Фремонт. Мы не можем лечить людей, которые не хотят лечиться.

Повесив трубку, Зоя вся кипела от ярости. Какая польза от подобных заведений, если пациентам позволяют уходить по собственному желанию? Вероятно, она была не совсем справедлива, но в тот момент ей так не казалось.

Она прождала Кэсси весь день, но дочь так и не появилась. Зоя надеялась, что Кэсси придет за своими вещами. Правда, гардероб Кэсси был небогат и состоял главным образом из того, что купила для дочери Зоя, но вряд ли она могла скрыться, не имея при себе ничего, кроме смены белья в сумке.

На следующее утро Зоя пришла к выводу, что Кэсси именно так и поступила. Она уже подумывала сообщить о ее исчезновении в полицию и нанять для ее розыска частного детектива, однако не сделала ни того, ни другого. Кэсси была взрослой женщиной и имела право устраивать свою жизнь, как сочтет нужным. Позже, когда Зоя больше узнала о наркоманах и наркотической зависимости, она поняла, что ее решение было ошибочным. Наркоманы почти никогда не соглашались на лечение по собственной воле; обычно такую ответственность приходилось брать на себя кому-либо из родных.

Зоя могла сослаться на свое невежество – невежество во всем, что касалось обязанностей матери, а также в том, что имело отношение к наркотической зависимости. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы избавиться от чувства вины.

Она не получала известий от дочери в течение почти двух лет. Но однажды Кэсси неожиданно объявилась, истощенная, взвинченная и умоляющая о помощи.

Она снова оказалась в центре для лечения наркоманов, на этот раз в другом. По окончании месячного курса лечения Кэсси вернулась домой. В течение двух месяцев она проводила время за чтением, телевизором и сном, почти никуда не выходя.

Однажды утром Зоя, вернувшись домой, обнаружила, что Кэсси опять исчезла. На этот раз она оставила записку:

Извини, мама. Я не в силах с этим справиться. Я готова лезть на стену, сидя тут взаперти.


Зоя и раньше подумывала о том, чтобы отойти от дел. У нее накопилось больше денег, чем она в состоянии была потратить до конца своих дней, однако она еще никогда не рассматривала всерьез возможность уйти на покой. Теперь она приняла решение. Безусловно, это было связано с появлением в ее жизни дочери и с наркотической зависимостью Кэсси, однако Зоя никогда не брала на себя труд более глубоко проанализировать причины своего шага.

Она тщательно все продумала. Продала свою долю в публичном доме, приобрела дом в Оазисе и навсегда покинула Голливуд, снова вернувшись к своему девичьему имени – Зоя Тремэйн.

Она полностью доверяла женщине, которой передала заведение, и оставила ей номер своего телефона в Оазисе на тот случай, если Кэсси попытается с ней связаться. Прошло три года, и однажды ночью ей позвонили из Лос-Анджелеса. Кэсси была арестована за хранение наркотиков и отчаянно нуждалась в помощи.

Зоя сразу же отправилась в Лос-Анджелес. При посредстве дорогого адвоката и благодаря вмешательству влиятельного друга в самых высоких кругах она добилась условного приговора для Кэсси и взяла ее на поруки.


– Итак, Сьюзен, я привезла дочь сюда, в Оазис, – продолжала свой рассказ Зоя. – Клиника была открыта примерно за год до этого. Я слышала только хорошее об их работе и потому поместила туда Кэсси под вымышленным именем. Никто не знал о наших родственных отношениях – я представилась просто знакомой. Спустя десять дней мне позвонили среди ночи. Кэсси каким-то образом удалось ускользнуть из Клиники. В деловой части города, на Бродвее, она попала под машину, водитель которой скрылся с места аварии, и погибла.

– О, Зоя, как это ужасно! – воскликнула Сьюзен в порыве сострадания. – Значит, та погибшая женщина была твоей дочерью? Я и не предполагала!

– У тебя не было на то оснований. Об этом никто не знал, – отозвалась Зоя печально. – Я даже похоронила ее под вымышленным именем. Но тяжелее всего для меня то, что я до сих пор не знаю наверняка, было ли это несчастным случаем, или Кэсси намеренно бросилась под машину.

– Боже мой, Зоя, что тебе пришлось пережить! – Сьюзен протянула руку через стол и сжала ее ладонь. – Так вот почему ты настроена против Клиники – из-за смерти дочери.

– Да, я обвиняю в ее гибели Клинику, так же как и другие медицинские центры, в которые я ее помещала. Они не принесли ей ровным счетом никакой пользы, – произнесла Зоя с раздиравшей душу горечью. – О да, я понимаю, это против логики. Можно сказать, и вполне справедливо, что я оказалась плохой матерью для Кэсси. Можно сказать, что и сама она была слабым человеком. Но именно это чувство владеет мною сейчас, чувство настолько глубокое, что меня пробирает мороз до самых костей.

Сьюзен нерешительно взглянула на нее, и Зоя тотчас пожалела о том, что рассказала девушке всю правду. Разве может другой человек понять, какие переживания пробудила в ее душе гибель Кэсси?

– Как ты относишься к тому, что я была проституткой, содержательницей публичного дома, Сьюзен?

– Что тут можно сказать? Должна признаться, я немного потрясена, но, впрочем, я всегда догадывалась, что ты скрываешь что-то из своего прошлого. И в конце концов, это ведь твоя жизнь, Зоя. – Она неожиданно улыбнулась. – Речь могла идти и о куда более страшных вещах, например, об убийстве. Я никогда не уделяла особого внимания проблеме проституции. Многие считают это не таким уж большим преступлением.

– Ты очень славный человек, моя дорогая. – Зоя потрепала Сьюзен по руке. – А теперь тебе лучше поторопиться, иначе опоздаешь на свидание, слушая болтовню старой карги.

– Ты уверена, что можешь сейчас остаться одна? Все будет в порядке?

В ответ раздался резкий смех Зои.

– До сих пор со мной все было в порядке. Вряд ли после всего пережитого я могу тронуться умом из-за своей откровенности.

– Ладно, я… – Сьюзен бросила беглый взгляд на часы и вздрогнула. – Боже мой, я уже опоздала! Ноа будет просто… – Она поднялась с места. – Мы еще поговорим позже.

– Разумеется, у нас для этого есть много времени.

Сьюзен прикоснулась губами к ее щеке и вышла. Зоя зажгла новую сигару, взяла стакан и долго сидела, рассеянно поглаживая Мадам, между тем как птица с довольным видом чистила себе перышки.

– Не беспокойся, Кэсси, – сказала Зоя. – Возможно, я и подводила тебя раньше, но больше этого не случится. Что бы ни случилось, я не оставлю свою борьбу против Клиники.

Глава 13

Когда Тодда Ремингтона перевели из отделения детоксикации в реабилитационное, его поместили в палату на двоих, где он увидел высокого стройного человека, нервно расхаживающего из угла в угол. Он остановился и с любопытством уставился на Рема.

– Привет, – сказал актер. – Я – Тодд Ремингтон. – И протянул незнакомцу руку, которая все еще слегка дрожала.

– Джеффри Лоуренс. – Длинные пальцы этого человека обладали на удивление крепкой хваткой. – Ваше лицо кажется мне знакомым. Мы не встречались с вами раньше?

– Насколько я могу припомнить, нет. Впрочем, когда я напиваюсь до потери сознания, память мне изменяет. – Рем ухмыльнулся с глуповатым видом. – Вы когда-нибудь ходили в кино на ковбойские фильмы?

– Ах да! – Джеффри прищелкнул пальцами. – Когда я был подростком, прямо-таки обожал вестерны. Помнится, вас ставили вровень с Гари Купером. Вы даже немного похожи на него.

– Верно. Меня часто путали со стариной Гари. Такое случается даже теперь, хотя Купер уже давно отправился к праотцам.

– Сейчас уже не снимают так много вестернов, как в прежние времена.

– Что правда, то правда, черт побери. Вестерны перестали снимать. Может быть, один фильм в год, да и то, как правило, с Клинтом Иствудом.

– Наверное, нелегко бывает, когда вдруг перестают делать фильмы определенного жанра, в которых вы долгие годы имели успех.

– Волей-неволей приходится привыкать. – На лице Рема появилась гримаса отвращения. – Черт побери, зачем пытаться обмануть вас и себя? Все это бред собачий. К этому не привыкнешь. По крайней мере мне не удалось. Потому-то я и оказался здесь. Я пью, чтобы забыть. – Он слабо усмехнулся. – Сколько раз вам доводилось слышать такое же признание?

Тут он впервые окинул взглядом палату. Обстановка напоминала по своей скудности монашескую келью – две узкие койки с тумбочками, два кресла и два одинаковых комода по обе стороны платяного шкафа. Но зато помещение было достаточно просторным, с изобилием свежего воздуха и света, проникавшего через окно на западной стороне.

– Которая из коек ваша, Джеффри?

– Я спал на той, что ближе к окну. Я был тут один, поэтому мог выбирать. Но если вы предпочитаете именно ее, я не против.

– Да нет, и эта тоже ничего. – Рем швырнул свою сумку на кровать и со вздохом сел.

– Вас только что поместили в Клинику? – спросил Джеффри.

– Нет, я провел здесь несколько дней. В отделении детоксикации. Мне нужно было протрезвиться. Меня привезли пьяным в стельку. А вы давно здесь?

– Я прибыл в Клинику примерно в то же время, что и вы.

Рем растянулся на койке.

– Вы впервые в подобном заведении?

– В общем, да. Я понял, что сам не в состоянии перестать пить, – солгал Джеффри.

– Значит, у вас еще есть надежда выкарабкаться. Я уже сбился со счета, сколько раз мне пришлось подвергаться этой же пытке.

– И ничто не помогало? – спросил Джеффри.

– Помогало. На время. Но проходил день, неделя, а один раз даже целый месяц, и я снова брался за старое. – Рем поднял голову, его выцветшие глаза увлажнились. – Но я никогда не пробовал обращаться именно в этот центр. Для меня он слишком дорогой. Я не читал о нем ничего, кроме хорошего, и надеюсь, что на этот раз лечение окажется успешным. А что вы думаете о Клинике на данный момент?

– Ну, я не так уж ею доволен, – ответил Джеффри уклончиво. – Здесь довольно строгий режим, а я к этому не привык. Никаких книг или журналов. Даже позвонить не разрешают. И если ты неправильно застелил кровать или не поддерживаешь порядок в комнате, то получаешь замечания. Определенное количество замечаний, и можешь убираться вон. Здесь порядки словно в военной казарме.

Рем кивнул:

– Я думаю, это необходимо, Джеффри. Алкоголики и наркоманы нуждаются в строгой дисциплине. Если им будет позволено нарушить хотя бы одно из правил, они тотчас улизнут и отыщут ближайший бар или торговца на углу.

– Но неужели с нами нужно обращаться, как с детьми?

– Знаете, что они вам ответят, если вы попробуете возмутиться вслух? Что люди, злоупотребляющие спиртным или наркотиками, и есть дети. – Рем ухмыльнулся. – Я далеко не во всем с ними согласен. Но на их стороне тоже есть доля правды. Послушайте, я вовсе не собираюсь их защищать… – Он широко развел руками. – Черт побери, через несколько дней я скорее всего буду приставать к вам с теми же самыми придирками. Вы участвовали в сеансах групповой терапии?

– Да, в трех или четырех.

– Приятного в них мало, не правда ли? Я уже прошел через нечто подобное в других медицинских центрах. Каждый раз, когда тебе дают слово, надо сказать: «Привет, меня зовут Рем, и я – алкоголик». От этого поневоле чувствуешь себя неловко. И все же это лучше, чем некоторые другие методы лечения.

– У вас, видимо, немалый опыт.

– Можно сказать и так, – отозвался Рем с усмешкой. – Я как-то раз проходил курс лечения, который не назовешь иначе, как сущим адом. Это был ускоренный курс, гарантировавший полное исцеление за десять дней. Там применялся антабус. Конечно, здесь его тоже используют, но не таким образом.

– Антабус? – заинтересовался Джеффри. – Я много о нем слышал. Как он действует?

– Я тогда оказался в одной небольшой больнице. Курс лечения состоял главным образом из «даффи».

– Что такое «даффи»?

– Этот термин заимствован из старой радиопостановки под названием «Таверна Даффи». Вы слишком молоды, чтобы ее помнить. В этом госпитале «даффи» были предписаны через день в течение всего срока пребывания. В одном халате и тапочках вас ведут в небольшую комнату, которая представляет собой маленький бар под надзором медсестры, забитый самым первоклассным спиртным. Скотч, бурбон, джин – все, что вам угодно. Для начала вам делают инъекцию антабуса, после чего усаживают в кресло и прикрепляют к животу большой металлический лоток. Затем медсестра говорит бодрым голосом: «Приходилось ли вам хоть раз в жизни видеть такой великолепный бар? Не начать ли нам с двойной порции «Джека Дэниэльса»?» Она размахивает бутылкой перед самым вашим носом, чтобы вы могли хорошенько почуять запах, а потом в вас вливают спиртное, которое выходит наружу, едва оказавшись в желудке. Тогда вам становится ясно, почему на вас только халат и тапочки и для чего предназначен лоток. Видите ли, антабус вызывает аллергию на алкоголь.

Рем перевел дух, прежде чем продолжить:

– Однако это еще не конец – нет, сэр! Медсестра продолжает накачивать вас спиртным и спустя полчаса дает вам дозу, достаточную для того, чтобы убить слона. К этому времени вы уже умоляете ее остановиться. Вкус ужасный, и от одного запаха выворачивает кишки. Тогда медсестра говорит: «Какая мерзость, не правда ли? Что за вонючая отрава! Давайте попробуйте еще». Наконец она решает, что пора сжалиться над вами, и помогает вам кое-как доплестись до вашей палаты. В довершение ко всему вас заставляют выпить «баттерфляй» – искусственное пиво, от которого вас снова рвет и до конца дня мучает понос. На следующий день вам дают тиопентал натрия и позволяют немного отдохнуть. Я готов был расцеловать ту медсестру, понадеявшись, что все уже позади. Не тут-то было! Это оказалось просто передышкой перед новым приемом «даффи». Так продолжалось в течение десяти дней, и они стали самыми ужасными за всю мою жизнь.

– И это подействовало?

– Примерно на месяц. Ровно месяц после лечения я не мог выносить ни вида, ни даже запаха алкоголя. Достаточно было почуять его, чтобы меня начинало воротить. На исходе третьей недели я рискнул осушить рюмочку «Джека Дэниэльса» и тут же бросился в ванную. Однако в конце концов тяга к спиртному взяла верх, и я снова принялся за старое. Говорят, что такое лечение в большинстве случаев приносит успех. Однако ко мне это не относится. По-моему, я безнадежен.

Джеффри пожал плечами:

– Не знаю… Кажется, если бы мне пришлось пройти через нечто подобное, я бы никогда больше не притронулся к спиртному.

– Очень может быть. Но тогда вы не такой неисправимый пропойца, как я, и пребывание в Клинике скорее всего пойдет вам на пользу.


Когда Лейси узнала, что вторую койку в ее палате займет другая пациентка, она чуть было не покинула Клинику. Лейси всегда предпочитала одиночество. Еще девочкой она отказывалась жить в одной комнате с кем бы то ни было и чувствовала себя крайне неловко, когда ей приходилось всю ночь делить постель с мужем или любовником. Обычно сразу же после медового месяца она осторожно намекала своему партнеру, что ему придется спать в смежном помещении с ее спальней, где они занимались любовью.

Один из ее мужей – Лейси забыла, который именно, – предположил не без досады, что именно по этой причине мужчины не удерживаются возле нее, и вскоре покинул Лейси. Она выбросила это из головы, уверенная, что навсегда останется замкнутой натурой.

Но прошло всего несколько дней, и Лейси была более чем признательна судьбе за присутствие в палате соседки. Ей никогда в жизни не приходилось застилать за собой кровать, а тем более убирать комнату или ванную. Бетель Уильямс, чернокожая дипломированная медсестра, не только отлично справлялась с такого рода обязанностями, но и охотно научила всему Лейси. Она призналась, что после пятнадцати лет службы, в течение которых ей постоянно приходилось наблюдать за людьми, умиравшими мучительной смертью, а также вследствие неудачного брака и исчезновения сына, который в шестнадцать лет убежал из дома, ее потянуло на наркотики. Поскольку Бетель работала медсестрой, они были для нее легко доступны, и вскоре она пристрастилась к морфию. Однажды доктор поймал ее с поличным, когда она пыталась украсть очередную дозу. Так как Бетель была превосходной медсестрой и в остальном проявила себя вполне надежной, ей предоставили выбор – либо пройти курс лечения, либо оказаться перед угрозой увольнения, которое положило бы конец ее карьере.

– До своего появления здесь я готова была поклясться в том, что не существует способа заставить меня взяться за уборку комнаты, – сказала Лейси доктору Брекинриджу во время первого сеанса терапии. – А теперь я не только справляюсь с ней, но и делаю это… почти с удовольствием. Я слышала, что Элизабет Тейлор приходилось мыть полы в центре Бетти Форд. Это правда, доктор?

Ноа усмехнулся:

– Мне уже много раз приходилось слышать эту историю. Не могу утверждать с уверенностью, правда это или нет. Но по-моему, столь красивую легенду мисс Тейлор не станет опровергать. И я даю слово, Лейси, что вам не придется драить тут коридоры.

Сегодня, во время третьего сеанса терапии, проходившего с глазу на глаз, Лейси призналась доктору, что ей всегда было невыносимо делить с кем-либо комнату.

– Но, поверите вы мне или нет, я не имею ничего против Бетель. Более того, если бы я сейчас осталась одна, мне бы ее не хватало.

У Ноа вошло в привычку, делая заметки в блокноте, иногда потирать кончиком ручки правую сторону носа. Сейчас был как раз один из таких моментов. Его пристальный взгляд был прикован к Лейси.

– Вы говорите, это относилось к вашим мужьям и любовникам?

– Да, обычно я старалась как можно скорее спровадить их в соседнюю комнату, не задев при этом их самолюбия. К несчастью, это не всегда удавалось.

– Вы производите на меня впечатление нежной, страстной натуры, Лейси.

– Так оно и есть. По крайней мере мне самой хотелось бы так думать. Но это не значит, что я хочу видеть рядом с собой мужчину каждую минуту, будь то днем или ночью.

– Большинство людей стремятся не расставаться друг с другом сразу после того, как они занимались любовью. Им нравится засыпать в объятиях любимого человека.

– Со мной все по-другому. Обычно я даже не могу заснуть, если рядом со мной в постели есть еще кто-нибудь. И когда я все же засыпаю, то просыпаюсь с ощущением, будто лежу в постели с совершенно посторонним человеком. Даже более того, мне становится страшно, как бы странно это вам ни показалось.

– Даже когда вам случалось слишком много выпить? Или когда вы находились в кайфе после кокаина?

– Тогда все обстояло еще хуже. Если я просыпаюсь в состоянии похмелья или если начинается ломка, меня охватывает неудержимое отвращение к человеку рядом со мной.

– Ответьте мне еще на один вопрос, Лейси… Вашу мать можно было назвать любящей женщиной?

– Насколько мне известно, нет. По крайней мере отца она не любила вовсе. А! Вы имеете в виду, была ли она нежна со мной?

Ноа молча кивнул.

– Да, и даже сверх всякой меры. Можно сказать, что она подавляла меня выражением своей любви. Старая история, не так ли?

– Да, это классический образец.

– И вы думаете, что именно по этой причине я всегда избегала сближаться с людьми? Из-за того, что она постоянно, каждую минуту довлела надо мной?

– Да, в этом источник ваших переживаний, которые развились до такой степени, что почти превратились в фобию, – ответил Ноа осторожно.

– Вы можете как-то это исправить?

– Разумеется, мы попытаемся. Ваша положительная реакция на присутствие Бетель является обнадеживающим признаком.

– Вы полагаете, что моя фобия, как вы это называете, могла привести меня к зависимости от наркотиков?

– Вполне возможно, что она сыграла в этом не последнюю роль, Лейси… – Ноа снова потер нос кончиком ручки. – Думаю, вам самая пора принять участие в сеансах групповой терапии. Вы сами обещали мне это, когда узнали, что Джеффри уже присутствовал на них, помните?

– Я знаю, но… – Она вздохнула. – Я только что пыталась вам объяснить, как я реагирую на близость людей.

– Именно поэтому вы и должны к нам присоединиться. Как еще вы сможете побороть свою фобию?

– О, я вовсе не против общества. Например, я люблю вечеринки, где меня окружает множество людей.

Ноа покачал головой:

– Я вовсе не это имел в виду. Когда вы присутствуете на вечеринке, даже если вас окружают друзья, вам вовсе не обязательно с кем-либо сближаться. Вы всегда можете держаться на расстоянии. В нашей группе это невозможно. Вам придется раскрыть свою внутреннюю сущность. Как бы ни были вновь прибывшие враждебно настроены друг к другу в самом начале лечения, к тому времени, когда им приходит пора получать свидетельство о прохождении курса, они неизбежно проникаются взаимной симпатией. Разумеется, есть и немногочисленные исключения.

– Проникаться симпатией друг к другу? Раскрывать свою внутреннюю сущность? Боже мой, доктор, я просто на это не способна!

– Вам придется сделать усилие. Боюсь, что я вынужден настаивать, в особенности после того, что услышал от вас сегодня.

Лейси поникла головой.

– Хорошо. Если вы так считаете.

– И еще одно. – Ноа взял со стола ее записную книжку. – Я просил написать, что значит для вас быть наркоманкой и как вы своим поведением подводите людей из вашего окружения, причиняя им боль… Но то, что я прочитал, никуда не годится, Лейси.

– Я же говорила, что я не писатель.

– А я и не требую от вас писательского дарования. В том-то и состоит ваша главная ошибка. Вы старались изо всех сил пригладить ваши проблемы, превратить их в шутку. Я вовсе не хочу, чтобы вы меня забавляли. Перестаньте щеголять красноречием и сведите все к главному. Будьте честны с самой собой и со мной. Начните с сути. Опишите, как вы воспринимаете вашу зависимость от наркотиков и ваше пребывание здесь. – Он протянул Лейси записную книжку. – Придется это переделать.


Одной из худших сторон алкогольной зависимости, если не самой худшей, является потеря памяти. Вращаясь в обществе, ты встречаешь многих людей, чаще всего незнакомых, и после вечерней попойки утром с похмелья тебе не так легко вспомнить имена. Для политика это особенно скверно. Память на имена и лица для политика все равно что хлеб насущный.


Губернатор Стоддард перестал делать записи в блокноте и задумался. Разумно ли с его стороны называть себя политиком? Правда, доктор Брекинридж заверил его, что содержание этих записей останется только между ними двумя, и дал слово, что блокнот будет уничтожен, как только он, Стоддард, выпишется из Клиники. Все же за долгие годы политической карьеры губернатор привык к осторожности и не спешил доверить что-либо компрометирующее бумаге. Если кто-нибудь, вроде той же Синди Ходжез, заглянет в этот блокнот, даже без его инициалов, у него или у нее может возникнуть интуитивная догадка.

Все еще глядя в окно, он провел рукой по песочного цвета поросли на своем лице. Доктор Брекинридж согласился, чтобы он отпустил бороду, когда Стоддард признался, что опасается быть узнанным на сеансах групповой терапии. Доктор также пообещал предоставить ему контактные линзы, чтобы изменить цвет глаз. При этом Брекинридж снова, уже в который раз, уверял губернатора, что вероятность раскрытия инкогнито для него крайне невелика.

– У людей здесь достаточно собственных проблем, чтобы еще строить догадки, кто есть кто.

– Но мне то и дело приходится читать, что такой-то или такая-то из известных личностей помещены в медицинские учреждения на лечение от алкоголизма, – заметил Стоддард.

– Вы правы, но в большинстве случаев эти сведения просачиваются наружу после того, как они покидают наши стены. А те, кто не возражает против огласки, принадлежат обычно к миру шоу-бизнеса. Некоторые из них даже умудряются извлекать из этого для себя какую-то пользу. Что-то вроде рекламы. – Доктор коротко улыбнулся. – Похоже, что проходить лечение от наркотической зависимости стало почти модой среди представителей шоу-бизнеса. Думаю, вам не о чем беспокоиться, Джон.

В конце концов Стоддард уступил и согласился присутствовать на сеансах групповой терапии. Доктор Брекинридж настаивал на том, что именно этот метод является одним из их главных орудий в процессе лечения, и губернатор решил, что если он не воспользуется всеми преимуществами от пребывания здесь, то оно окажется пустой тратой времени. Жизнь вообще полна разного рода опасностей и ловушек.

Стоддард уставился на блокнот. Да, эта маленькая книжечка тоже могла сработать против него. Ну да черт с ним! Он ведь знал с самого начала, что пребывание здесь будет сопряжено для него с риском.

Он продолжал делать записи в дневнике и как раз подошел к концу, когда раздался стук в дверь.

– Войдите!

Дверь открылась, вошел Брекинридж.

– Как вы себя сегодня чувствуете, Джон? – с улыбкой осведомился Ноа.

– Вот. – Губернатор протянул ему блокнот. – Я только что завершил работу над своим ежедневным заданием.

– Очень хорошо. – Ноа уселся в кресло и внимательно посмотрел на Стоддарда. – Борода поможет вам остаться неузнанным, и я пришлю, как обещал, пару цветных контактных линз. Я записал вас на свой сеанс групповой терапии завтра утром. Должен предупредить еще о двух вещах. Во-первых, с завтрашнего дня у вас появится сосед по комнате. Он – дантист из маленького городка в центральной части нашего штата, и я сомневаюсь, что он когда-либо слышал о губернаторе Стоддарде. И во-вторых, телефон. Нам придется его забрать. Я уже и так пренебрег правилами, позволив вам им пользоваться. Как я уже говорил, телефоны в Клинике запрещены, так как служат отвлекающим фактором. Если другие пациенты узнают, что я позволил вам иметь аппарат у себя в палате, дело может кончиться бунтом.

– Разве вы не можете сделать для меня исключение, доктор? Мое положение несколько отличается от остальных. Я должен быть на связи с моим помощником каждый день на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.

– Мне очень жаль, но это запрещено. Однако я готов войти в ваше положение и сделать шаг вам навстречу. Выберите определенное время для ежедневного разговора с вашим помощником и воспользуйтесь аппаратом в моем рабочем кабинете. Это самое большее, что я могу для вас сделать.

– Ладно, – вздохнул Стоддард. – Полагаю, мне придется довольствоваться этим. Знаете, телефон – совершенно необходимая вещь для такого прожженного политика, как я. – Он рассмеялся. – Моя жена однажды сказала, что я, должно быть, родился с телефонной трубкой, приросшей к уху.

– Это еще один вопрос, который меня беспокоит, – нахмурился Ноа. – Вы говорили, ваша супруга не знает о том, что вы здесь?

– Верно, и я не хочу, чтобы она об этом узнала. Я полностью ей доверяю, и в общем-то Майра достаточно сдержанна по натуре, но если ей станет известно, что я в Клинике, она тут же бросится сюда, чтобы быть рядом со мной. А если о ее прибытии пронюхает пресса, кто-нибудь наверняка сумеет сопоставить факты.

– Но, видите ли, это тоже является жизненно важной частью нашей программы. Мы стараемся пригласить сюда супруга или кого-нибудь из близких родственников пациента на всю последнюю неделю его пребывания здесь. Мы даем им подробные разъяснения, какого рода помощь от них потребуется после того, как пациент выпишется из Клиники. Последующий уход имеет не меньшее значение, чем курс лечения здесь, и вашей жене необходимо пройти инструктаж.

Стоддард покачал головой:

– Извините, доктор, но я не могу позволить себе такой риск.

– Вы существенно усложняете мне задачу, Джон, – сказал Ноа. У него появилось сильное искушение отослать губернатора паковать свои вещи, но это означало бы еще одну стычку с Хэнксом, и, кроме того, он понимал всю сложность положения Стоддарда. – По отношению к вам я допустил такие отступления от правил, о каких прежде не мог даже помыслить.

– Знаю и очень это ценю. Вот что я вам пообещаю: я подумаю над вашим предложением пригласить мою жену сюда за неделю до выписки. Ладно?

Стоддард лгал и сам понимал это, однако все же счел благоразумным угодить доктору, к которому он чувствовал инстинктивную симпатию.

Ноа встал.

– Пусть будет по-вашему, Джон. – Он взял блокнот, который отдал ему Стоддард. – Я прочту ваш дневник и выскажу свое мнение завтра.

Стоддард усмехнулся:

– Я чувствую себя учеником средней школы, ждущим отметки «отлично»!


Синди Ходжез получила с утренней почтой послание от своего осведомителя, работавшего в Клинике. В конверте лежало несколько ксерокопий. Один лист она прочла с особым интересом – это был дневник пациента. В глаза ей сразу бросились две фразы:


Для политика это особенно скверно. Память на имена и лица для политика все равно что хлеб насущный.

Как сообщал осведомитель, на обложке блокнота значилось имя Джона Таунсенда, однако Синди понимала, что оно было вымышленным. Ни один сколько-нибудь видный политик не согласился бы проходить курс лечения в Клинике под своим подлинным именем. Кто же такой этот Джон Таунсенд? Вот что ей надо выяснить. Придется пообещать своему осведомителю щедрую награду, чтобы добиться нужной информации.

Глава 14

Заканчивая свою речь, Зоя окинула взглядом увлеченные лица слушательниц; их было около сорока.

– Итак, мне хотелось бы еще раз заверить вас в том, что я целиком поддерживаю так называемую инициативу по ограничению роста города. Я уже подписала петицию, требующую включить этот вопрос в избирательный бюллетень, и настоятельно советую вам всем сделать то же самое. – Она сделала паузу, снова окинув взглядом аудиторию.

Они находились в банкетном зале ресторана «Эмберс», где обычно проходили собрания Женского клуба Оазиса. Зоя выступала главным оратором на их очередном ежемесячном ленче, а основной темой ее выступления была инициатива по ограничению роста города, которая, как они надеялись, должна была получить одобрение на ноябрьских выборах.

– Всем вам прекрасно известно мое резко отрицательное отношение к Клинике, – продолжала она. – Вероятно, у вас возникает вопрос, что общего между этим местом и инициативой по ограничению роста города? Разумеется, прямой связи здесь нет, но и то и другое можно назвать симптомами одной и той же болезни – тяги к коммерциализации и урбанизации, погони за сверхприбылями. Застройщики ни в малейшей степени не считаются с нашим стремлением сохранить окружающую среду хотя бы отчасти приближенной к естественной. Большинство из нас переехали сюда, чтобы избежать суеты, заторов на дорогах и ядовитого смога крупных городов вроде Лос-Анджелеса. Если наша инициатива получит одобрение на ноябрьских выборах, это по крайней мере поставит барьеры дальнейшему росту Оазиса. А там кто знает? Если мы заставим прислушаться к себе тех безответственных политиканов, которые виновны в бесконтрольном росте города, то, возможно, они переберутся куда-нибудь еще, и тогда мы бросим все силы на противодействие Клинике. Благодарю вас за внимание, дамы.

Зоя уселась на свое место под сдержанные аплодисменты. Сьюзен, сидевшая по правую сторону от нее, наклонилась и прошептала:

– Не думаю, что ты завоевала их полную поддержку. Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые из этих дам могут оказаться женами алчных застройщиков?

Зоя кивнула:

– Ты, без сомнения, права, дорогая. Тем не менее я убеждена, что большинство из них на моей стороне. Помимо всего прочего, мы уже собрали более чем достаточно подписей на петиции, чтобы инициатива была включена в избирательный бюллетень. И если мы приложим усилия, есть все шансы, что она пройдет.

– Мой отец и прочие наши противники не остановятся перед самыми крайними мерами, Зоя. Я думаю, они решили, что петиция не соберет достаточно подписей, и потому оказались застигнутыми врасплох.

Зоя улыбнулась:

– Мне уже приходилось и раньше вступать в довольно неприятные схватки с политиками. И хотя я не всегда оставалась победительницей, все же никому не удавалось заставить меня отступиться.

Сьюзен окинула взглядом зал. Шум голосов усилился, послышалось шарканье отодвигаемых стульев – собравшиеся начали постепенно расходиться. Сьюзен взяла сумочку.

– Мы идем, Зоя?

– Да, пожалуй.

Снаружи яркий свет солнца, отражавшийся от стекол припаркованных машин, слепил глаза. Когда они направились туда, где Сьюзен оставила свой автомобиль, Зоя надела солнцезащитные очки и вдруг пошатнулась.

Сьюзен поддержала ее за локоть.

– С тобой все в порядке?

– Да, я вполне здорова. Просто мне не стоило пить те две рюмки мартини перед ленчем. На такой жаре я буду ужасно потеть.

Они уселись в машину, и Сьюзен завела мотор, вклинившись в длинный ряд автомобилей, отбывающих с парковочной площадки. Зоя терпеть не могла садиться за руль, и с тех пор как она переехала в Оазис, у нее не было собственного автомобиля. Она либо пользовалась такси, либо полагалась на друзей, таких как Сьюзен.

Ресторан находился примерно в двух милях от особняка Зои. Они отъехали совсем недалеко от «Эмберса», когда позади раздался вой полицейской сирены.

– Это по твою душу, Сьюзен? – спросила Зоя.

Девушка взглянула в зеркало заднего обзора.

– Не знаю. Копы следуют за мной по пятам, но мне кажется, что я не нарушала никаких правил.

Сирена взвыла снова. Вздохнув, Сьюзен притормозила «фольксваген» у обочины. Полицейская машина остановилась рядом, и Зоя обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть высокого красивого молодого человека в желтовато-коричневой форме офицера полиции Оазиса, подошедшего к их автомобилю с той стороны, где сидела Сьюзен. Это был голубоглазый блондин – безупречный образец нордического типа, как и все здешние полицейские. Среди городских служащих не было ни чернокожих, ни латиноамериканцев.

Офицер нагнулся к окну Сьюзен:

– Не могу ли я взглянуть на ваше водительское удостоверение, мисс?

Сьюзен уже вынула из сумочки бумажник и протянула его полицейскому.

– Не будете ли вы так любезны достать удостоверение из бумажника?

Сьюзен со вздохом подчинилась. Офицер взял у нее документ.

– В чем дело, офицер? Я не превышала скорости и не пропустила ни одного стоп-сигнала. Да их и нет вообще между этим местом и рестораном «Эмберс», где мы были на ленче.

– Вы вели машину не совсем уверенно, мисс.

– Не совсем уверенно?

– И вы не сделали полной остановки, когда покинули автостоянку, прежде чем влиться в общий поток движения.

– Так же, как и все остальные! – не сдержалась Сьюзен. – Моя машина была лишь одной в длинном ряду, и там вообще не было никакого движения, кроме автомобилей, выезжавших с парковки!

Полицейский оторвал взгляд от ее водительского удостоверения, приблизил к ней лицо и принюхался:

– Вы принимали спиртное?

– Я выпила две рюмки за ленчем, но, ради всего святого, я же не пьяна!

Офицер отступил на шаг и с изысканной вежливостью попросил:

– Будьте так любезны, выйдите из автомобиля, мисс Ченнинг.

Сьюзен недовольно поджала губы. Зоя слегка коснулась ее ноги и прошептала:

– Делай, как он говорит, дорогая. Никогда не спорь с блюстителем порядка. Для тебя это заведомо проигрышная ситуация.

Офицер устремил взгляд на Зою:

– Вас я тоже попрошу выйти, мисс Тремэйн.

Когда Сьюзен выбралась из «фольксвагена», офицер сделал ей знак подойти к тротуару, где их уже ждала Зоя.

– Могу ли я взглянуть и на ваше водительское удостоверение тоже, мисс Тремэйн?

– У меня нет водительского удостоверения. Я никогда не сажусь за руль.

Офицер взглянул на нее с недоверием:

– Тогда предъявите какой-нибудь другой документ, удостоверяющий личность.

Порывшись в сумочке, Зоя нашла свое страховое свидетельство и кредитную карточку. Взяв их в руки, офицер вплотную приблизил свое лицо к Зое. Ее удивило, что ему известно ее имя. Она поняла, что должно сейчас произойти, и готова была с этим смириться.

Пока полицейский изучал ее документы, Зоя смотрела вдоль улицы. От «Эмберса» все еще следовала вереница автомобилей. При виде полицейской машины и офицера, стоящего рядом с Зоей и Сьюзен, все тормозили, чтобы поглазеть на своего недавнего оратора, которая явно подвергалась допросу. Слух о происшествии разнесется по Оазису с быстротой молнии. Сьюзен тоже это заметила и теперь просто кипела от ярости, постукивая каблучком по тротуару.

– Вы тоже принимали спиртное, мисс Тремэйн, – заявил офицер.

– Но это нелепо! – воскликнула Сьюзен. – Никто из нас не пьян, и уж в любом случае Зоя не сидела за рулем.

– Находиться в автомобиле в состоянии опьянения противозаконно. Мне придется проводить вас обеих в отделение полиции, чтобы взять пробу на содержание алкоголя.

– Ах, полно, офицер! К чему весь этот шум?

Поведение полицейского по-прежнему оставалось безукоризненно вежливым.

– Не были бы вы обе так добры проехать со мной в участок?

– А как быть с моим автомобилем?

– Вы можете запереть его и оставить здесь. Если понадобится, вы позвоните из участка, и его отбуксируют в нужное место.

– Отбуксируют? – Сьюзен метнула на него испепеляющий взгляд. – Уж не хотите ли вы сказать, что нам грозит тюремное заключение?

– Если результаты пробы покажут, что содержание алкоголя в крови превышает допустимое, то да.

– Ох, ради всего святого!..

– Сьюзен! – остановила ее Зоя. – Делай так, как он говорит.

Сьюзен была до такой степени взбешена, что, отыскав на дне сумочки ключи, уронила их на тротуар. Подобрав ключи, она подняла вверх стекла и заперла двери «фольксвагена». Ее все еще била дрожь, когда она уселась на заднее сиденье полицейской машины рядом с Зоей.

Та ласково потрепала ее по руке:

– Спокойнее, дорогая. Просто покорись неизбежному.

– Но ведь это просто лишний шум, Зоя! – произнесла Сьюзен дрожащим голосом. – Из всех автомобилей, выезжавших с парковочной площадки… Наверняка он специально следил за мной все это время!

– Тут ты, без сомнения, права.

Офицер сел за руль, сказал что-то в передатчик и завел мотор. Автомобили, отъезжавшие от ресторана, по-прежнему тормозили, завидев их.

– Скоро чуть ли не весь город будет знать, что нас препроводили в полицейский участок, – заметила Сьюзен. – Уж конечно, этот кретин позаботится на сей счет!

– Осторожнее в выражениях, дорогая, – заметила Зоя сухо. – В своде законов есть пункт касательно оскорбления офицера полиции при исполнении служебных обязанностей. Называть этого симпатичного молодого человека кретином – значит преступать закон.

Сьюзен тут же умолкла. Она уже отметила, что офицер медленно повел машину в сторону Бродвея, главной улицы города, словно они участвовали в каком-то параде. Достигнув полицейского участка, он притормозил перед центральным входом, где все прохожие могли хорошо их видеть, вместо того чтобы подрулить к парковочной площадке, где обычно высаживали арестованных.

Когда они вышли из машины, Сьюзен спросила язвительно:

– Уж не собираетесь ли вы надеть на нас наручники? Такое зрелище было бы куда более впечатляющим.

Игнорируя ее замечание, офицер сделал жест рукой, предлагая им проследовать за ним в участок. Оказавшись внутри здания, он проводил их в первую по коридору комнату за вестибюлем и оставил там одних, предварительно заперев дверь.

Зоя уселась за стол в центре комнаты и зажгла сигару.

– Не понимаю, как ты можешь воспринимать это так спокойно! – с раздражением воскликнула Сьюзен. – Они делают это преднамеренно, пытаясь запятнать твою репутацию.

– Я уже давно поняла, что терять самообладание из-за вещей, которые не в твоей власти, – всего лишь пустая трата времени и сил. Правда, я разгневана не меньше твоего, но в данный момент я абсолютно беспомощна.

– Я чувствую, что мой отец приложил к этому руку, – произнесла Сьюзен мрачно.

Зоя нахмурилась:

– Ты полагаешь, он действительно может так поступить по отношению к своей собственной дочери?

Сьюзен мерила шагами тесное пространство комнаты.

– Неужели ты не видишь, что этот человек готов пойти на все, Зоя? Мы противостоим ему лично, так же как и Клинике, и он решил, что, действуя подобным образом, может подорвать доверие к нам. Разве тебе не ясно?

Зоя кивнула:

– Да, пожалуй, он вполне способен…

Тут в комнату вернулся офицер с аппаратурой для взятия пробы на алкоголь. Обеим женщинам пришлось дыхнуть в прибор, причем офицер принял меры, чтобы они не могли прочитать показания на шкале.

– Итак, молодой человек? – спросила Зоя. – Что показала проба?

Он не глядел в ее сторону.

– Я должен сначала посовещаться с моим начальством…

– Офицер… – Она сделала глубокий вдох. – Полагаю, я проявила просто ангельское терпение, но теперь ему приходит конец. Я требую личной встречи с начальником полиции Дарнеллом. И немедленно!

– У нашего начальника и без того много хлопот.

– У него их будет гораздо больше, если он сейчас же не придет сюда. Вам обоим придется защищаться в суде, когда я предъявлю иск за незаконный арест!

– Я пойду выясню, сможет ли он вас принять, – пробормотал офицер и поспешно удалился.

Сьюзен зааплодировала:

– Ты просто молодец, Зоя!

– Теда Дарнелла не так-то легко запугать. Он человек бескомпромиссный и чуждый сентиментальности.

– Но если за нас решили взяться, то тут не обошлось без его приказа.

– Может быть, да, а может быть, и нет. Если за всем этим действительно стоит твой отец, он мог подкупить того молодого офицера. В Оазисе случались и более странные вещи.

– В любом случае пробы не могли показать, что мы находились в состоянии опьянения.

– Безусловно. Я достаточно глубоко изучила все, что касается употребления спиртного и наркотиков. То количество алкоголя, которое мы приняли за последние два часа, не могло составить больше двух сотых процента, что намного ниже максимально допустимого.

Дверь распахнулась, пропуская начальника полиции Дарнелла. Он натянуто кивнул:

– Мисс Тремэйн, мисс Ченнинг. Что такое я слышу от офицера Мэннинга? Вы собираетесь подать иск за незаконный арест? Но никакого ареста не было, дамы. Вы просто задержаны для взятия пробы.

На губах Зои появилась мрачная усмешка.

– Я знаю это, начальник, однако угроза сработала, и вы тут же бросились сюда.

– А как насчет иска за полицейское преследование, мистер Дарнелл? – гневно подхватила Сьюзен.

– Молодой офицер просто исполнял свой долг, как он сам его понимал. Возможно, он немного переусердствовал, однако вам не причинили никакого ущерба.

– Это не совсем так, – возразила Зоя. – Ущерб был нанесен, и немалый.

– Вы имеете в виду, что вашему делу едва ли пойдет на пользу, если станет известно, что главная противница центра для лечения алкоголиков была задержана и препровождена в участок для взятия пробы на степень опьянения? – Дарнелл слегка улыбнулся. – Тогда я посоветовал бы вам полностью воздерживаться от спиртного на публике.

– Что показала проба? – осведомилась Зоя.

– Содержание алкоголя в вашей крови составило одну сотую процента.

– И как, по-вашему, этого достаточно, чтобы предъявить обвинение в вождении автомобиля в нетрезвом состоянии? Или за нахождение в автомобиле в пьяном виде?

– Разумеется, нет. Вы обе свободны. Мы отвезем вас обратно к вашей машине, мисс Ченнинг.

– Нет уж, спасибо, мы вызовем такси, – отказалась Сьюзен. – Нас и так уже слишком многие горожане видели сегодня в полицейской машине.

– И никаких извинений за причиненное беспокойство, начальник полиции Дарнелл? – спросила Зоя.

Он бросил на нее суровый взгляд:

– Я не приношу извинения за действия офицеров, слишком ревностно относящихся к своему долгу. Предпочитаю видеть их скорее такими, чем излишне мягкотелыми.

– Мистер Дарнелл, если подобное повторится, я вынуждена буду заключить, что Сьюзен права и что мы подверглись преследованию со стороны полиции. И тогда вам это даром не пройдет. У меня сохранилось кое-какое политическое влияние в Оазисе, возможно, даже достаточное для того, чтобы помешать мэру Уошберну быть переизбранным на следующий срок. В таком случае уже в ноябре у нас может появиться новый начальник полиции.

Взяв под руку Сьюзен, Зоя с гордым видом выплыла из комнаты, проследовав мимо Дарнелла.

Начальник полиции смотрел им вслед, нисколько не обескураженный угрозой. Он знал, что она уже пыталась помешать мэру Уошберну на прошлых выборах и потерпела неудачу.

Однако его уважение к Зое Тремэйн заметно возросло. Пусть когда-то она была содержательницей публичного дома, однако это занятие не оставило следов на ее душе, и она по-прежнему оставалась достойной противницей в любом сражении. Дарнелл всегда предпочитал иметь дело с врагом, которого он уважал: от этого борьба становилась более волнующей.


– Итак, друзья, – начал Ноа, окинув взглядом восьмерых людей, собравшихся в «Змеином логове», – все в сборе. Тем, кто только что присоединился к нашей небольшой группе, хочу сообщить, что мы тут предпочитаем обходиться без формальностей и обращаемся друг к другу по именам. Позвольте мне представить вам трех наших новичков. Это Лейси, – он указал на нее кивком головы, – напротив меня сидит Рем, а вон там – Джон.

Ноа был доволен тем, что группа увеличилась. Лейси хотя и нервничала, что было вполне понятно, но, кажется, примирилась со своей участью. Тодд Ремингтон явно чувствовал себя обессиленным после того, как его организм очистился от спиртного, а губернатор Стоддард, тяжело опустившись в свое кресло, поднес ладонь к щеке, словно пытаясь спрятаться.

Ноа быстро назвал вновь прибывшим имена остальных пяти членов группы. В нее входили: Эл, дантист, который занимал одну палату с губернатором; Бетель, чернокожая медсестра, поселившаяся вместе с Лейси; Джим, пятидесятилетний пилот гражданской авиалинии; Карла, фармацевт по профессии, а также Джеффри.

Лоуренс представлял собой загадку, которую Ноа еще предстояло разгадать. Анализы, проведенные в тот день, когда он был помещен в Клинику, показали, что перед самым появлением здесь он выпил несколько рюмок спиртного, однако он далеко не был пьян и мало походил на настоящего алкоголика. Когда Ноа разговаривал с ним, ответы этого человека показались ему уклончивыми. Тем не менее Джеффри находился здесь, и вряд ли он согласился бы лечиться в Клинике, если бы не был зависимым от алкоголя.

Ноа решил попытаться слегка расшевелить Лоуренса.

– Итак, Джеффри, как вы посмотрите на то, что мы сделаем вас сегодня ведущим? До сих пор очередь до вас не доходила.

Лоуренс выглядел изумленным и, как не без удовольствия заметил Ноа, обескураженным.

– Но… – Джеффри явно чувствовал себя неловко, – я не слишком хорошо понимаю, что именно от меня требуется.

– Прежде всего представьтесь группе. Полагаю, всем уже известно ваше имя, но это обычный порядок.

– Всем привет. Я – Джеффри.

– Так не пойдет, – покачал головой Ноа. – Попробуйте еще раз: «Привет, я – Джеффри, и я – алкоголик». – Ноа пристально смотрел на своего пациента. – Ведь это так, не правда ли?

Джеффри сдержал гнев и приложил все усилия, чтобы сохранить на лице невозмутимое выражение. Чего добивается от него этот человек?

– Разумеется, иначе меня бы здесь не было, – отозвался он и, обернувшись в сторону Лейси, поймал на себе ее взгляд. – Привет, я – Джеффри, и я – алкоголик.

– Привет, Джеффри! – отозвался хор голосов.

– Превосходно! – воскликнул Ноа. – А теперь скажите мне, почему вы стали алкоголиком?

– Почему? Потому, что я слишком много пил, – ответил Джеффри со смущенным смешком.

– Друзья? – Ноа окинул взглядом группу.

– Чепуха! – заявил Джим, пилот авиалинии. – Ты же был опытным асом, Джеффри. Алкоголизм – нешуточное дело.

– Конечно, это дело нешуточное, – согласился Джеффри с оттенком неловкости в голосе. – Я не могу точно определить, почему я так много пью. Пожалуй, желание выяснить это и стало одной из причин, по которой я здесь.

Он осмотрелся вокруг, задаваясь вопросом, проглотили ли собравшиеся его ложь.

– Я – автогонщик. Я всегда испытывал сильное давление на психику и начал пить, чтобы уменьшить это давление. Почему-то тяга к спиртному усиливалась, пока совершенно не вышла из-под контроля. Я понимал, что пройдет какое-то время и меня поймают с поличным во время тестирования на трассе. – Теперь он сочинял историю на ходу, пытаясь сделать ее возможно более правдоподобной.

– Ваши родители были пьющими, Джеффри? – спросил Ноа.

Лоуренс ухватился за эту соломинку:

– Да, мой отец пил. Он был алкоголиком, каких свет не видывал. Он избивал меня каждый раз, когда напивался.

– Странно, – задумчиво произнес Ноа. – В вашей анкете об этом ничего не говорится, и вы ни разу не упоминали о своем отце во время наших бесед.

– Мне было стыдно признаться. – Джеффри понурил голову.

– Что мы слышим, друзья? – спросил Ноа.

– Новая чушь, – отозвалась Карла.

– Он готов лить крокодиловы слезы, – добавил Эл.

– Похоже, вы полны жалости к себе, Джеффри, – заметил Ноа. Под его проницательным взглядом Лоуренс чувствовал себя еще более неловко.

– Да, пожалуй, это именно так, – пробормотал он.

– Что заставило вас обратиться сюда, Джеффри? – спросил Ноа. – Мне это до сих пор не совсем ясно. Ваши ответы в анкете довольно уклончивы.

Джеффри снова пришлось импровизировать:

– Однажды вечером, едва покинув бар, я попал в аварию. Врезался в автомобиль, припаркованный у обочины, и чуть было не разбил его. К счастью, я не пострадал, и еще больше мне повезло в том, что автомобиль оказался пустым.

Ноа не отрывал от него испытующего взгляда.

– Об этом случае в вашем личном деле тоже не упоминается. Там нет ни слова по поводу того, что вас арестовали за вождение в пьяном виде.

– О, я не был арестован, – ответил Джеффри, пряча глаза. – Я побоялся вызвать полицию и скрылся с места происшествия. Мой автомобиль был поврежден, но не настолько, чтобы я не мог продолжать путь. Если бы мне было предъявлено официальное обвинение, какой владелец гоночного автомобиля согласился бы нанять меня после этого?

– И как вы сами восприняли свой поступок?

– Мне было ужасно стыдно. Именно поэтому я и не рассказывал вам об этом случае раньше, и именно он стал главной причиной, побудившей меня принять меры.

Ноа пристально посмотрел на него, кивнул и переключил внимание на других пациентов.

– Хорошо, друзья. Кто еще хочет сегодня побыть в роли ведущего?

– Всем привет. Меня зовут Эл, и я – наркоман.

– Привет, Эл! – пропело сразу несколько голосов.

Джеффри откинулся на спинку кресла, испытывая явное облегчение. На этот раз пронесло.


Билли Рипер мерил шагами тесное пространство своей палаты, нервы его были словно натянутая струна. Он отчаянно нуждался в каком-нибудь стимуляторе. Кокаин, пилюли – черт возьми, тут все сойдет! Если он в самом скором времени не окажется снова в седле, им придется отдирать его от стены.

Ему больше не позволяли даже близко подходить к телефону. Как только Билли оказался здесь, его обыскали с ног до головы и забрали все деньги. Однако Джо Девлину удалось добиться свидания с ним.

– Что за дьявольщина, Билли! – воскликнул менеджер со своей неизменной улыбкой на лице. – Я едва сумел к тебе пробиться. Такое впечатление, что ты находишься в камере смертников!

– Черт побери, приятель, – проворчал Билли, – это гораздо хуже, чем находиться в камере смертников. По крайней мере там я знал бы, когда моим бедам придет конец. Я просто схожу тут с ума! И все по твоей вине, Джо. Это ты посадил меня сюда.

– Билли, Билли! Все это делается ради твоего же блага, и ты сам это знаешь. Ты был вне себя и до такой степени издерган, что удивительно, как ты не покончил с собой. Или не убил кого-нибудь.

– Сейчас у меня есть большое желание убить тебя. – Билли пошел на Девлина, растопырив руки, словно клешни.

Тот отступил к двери.

– Ну же, Билли! Все, что мне нужно сделать, – это постучать в дверь. Прямо за ней стоит охранник.

– Тогда забери меня отсюда!

– Я не могу этого сделать, Билли. Вся твоя карьера висит на волоске. Весь мир уже знает о том, что произошло в Ирвин-Мидоуз. Я уже сыт по горло отмененными выступлениями. Даже фирма звукозаписи угрожает разорвать контракт с тобой. Но прессе стало известно, что ты здесь, в Клинике.

– И я готов держать пари, что знаю, кто распустил этот слух. Ты, мерзавец.

– …И я же ухитрился хотя бы на время отвести от тебя грозу, заявив, что ты выйдешь из Клиники совершенно другим человеком. Послушай, парень, в том, что тебя поместили на лечение от наркотической зависимости, теперь уже нет ничего зазорного. Да что там говорить! Пребывание в заведениях вроде Клиники стало своего рода средством рекламы. Посмотри на Лиз, Лайзу, Боба Митчема. Никто не стал думать о них хуже. Но если ты не останешься тут до конца курса, ты – конченый человек. Тебе просто перестанут доверять.

Билли понимал, что Девлин прав, и потому вынужден был отступиться.

– Тогда оставь мне немного деньжат, приятель.

– Зачем тебе здесь понадобились деньги?

– Это тебя не касается! У меня есть свои потребности.

– Сколько? – осторожно осведомился Девлин.

– Десять сотен.

– Так много? Послушай, Билли, у меня нет при себе такой суммы.

– Не пытайся меня провести. Ты всегда расхаживаешь с туго набитым кошельком. Сейчас же дай мне денег, не то я подниму шум. Помимо всего прочего, это мои бабки.

– Если я соглашусь, ты обещаешь остаться тут на целый месяц?

– Да-да. Я буду держаться до конца, но будь добр в следующий раз, когда явишься сюда, принести побольше зеленых.

Девлин отсчитал десять стодолларовых купюр и неохотно передал их Билли, намереваясь спросить у сотрудников Клиники, зачем тому вообще понадобились деньги. Затем он постучал в дверь.

Билли заглянул через плечо менеджера, чтобы увидеть лицо дежурного. К его радости, на этот раз им оказался Джек Ньютон.

Из-за спины Девлина Билли сделал Джеку знак головой. Вскоре после того как Девлин ушел, в замке звякнул ключ, и в палате появился Джек Ньютон.

– Ты уже прочел все эти газеты, Билли? Мне нужно избавиться от них, пока газеты не нашли и не начали допытываться, кто принес их сюда.

– Конечно, Джек. Погоди минутку.

Билли открыл ящик шкафа, где лежало его нижнее белье, и вынул оттуда сумку для продуктов, в которой хранил газеты. Однако он не сразу отдал их дежурному.

– Джек, я хочу, чтобы ты оказал мне еще одну услугу.

– Принести тебе еще газет?

– Нет, на этот раз кое-что более важное. Я отчаянно нуждаюсь в поддержке, парень. Кажется, я вот-вот сойду с рельсов. Я уже намекал на это раньше, и ты обещал подумать.

Ньютон затаил дыхание:

– Я понимаю, Билли, но не знаю, как…

– Принеси хоть что-нибудь, мне все равно. Я бы хотел попробовать чистый кокаин, но у меня нет курительной трубки. Так что достань для меня немного порошка. Или «ангельскую пыль». Все что угодно.

Дежурный так и подскочил на месте.

– Я не имею дела с наркотиками! Проносить сюда газеты и тому подобное – пожалуйста, на это я готов. Лишние деньги никогда не помешают. Но наркотики – ни за что на свете! Если меня поймают, то не просто уволят – мне придется отбыть срок в тюремной камере!

– Кстати, о деньгах… – Билли отделил от пачки сотенных две бумажки так, чтобы дежурный видел остальные купюры, и помахал ими перед его носом. – Это задаток. Еще сотню получишь, когда доставишь товар. И конечно, я оплачу полностью стоимость покупки.

Мутные глаза Ньютона загорелись алчностью, однако он все еще качал головой.

– У меня нет никаких связей в Оазисе. В этом городишке строгие порядки. Начальник полиции Дарнелл держит всех в узде.

– Должен найтись какой-нибудь знакомый продавец в Палм-Спрингс. Все богатые наркоманы живут там.

– Только не на улице. Тамошние крупные шишки делают свои покупки по знакомству. Неужели ты думаешь, что какая-нибудь кинозвезда станет покупать у уличного торговца?

Билли быстро терял терпение.

– Тогда прокатись до Лос-Анджелеса, парень. Сегодня же вечером, как только сменишься с дежурства. Ты сам был наркоманом и должен знать, как достать товар на улицах Лос-Анджелеса. До него – дай-ка вспомнить – всего четыре часа пути в оба конца. Я покрою все расходы. Получишь лишнюю сотню, если привезешь мне товар к завтрашнему утру.

В конце концов алчность взяла верх над осторожностью, и Ньютон согласился выполнить просьбу Билли.


На следующее утро Билли расхаживал по палате в предвкушении скорого кайфа. Вряд ли ему опять станут делать анализ мочи, ведь он заперт в четырех стенах, у него нет никакой возможности раздобыть наркотики.

Он весь напрягся, услышав звяканье ключа в замке, и оказался у двери как раз в тот миг, когда она открылась. Там стоял дежурный.

Бросив взгляд в обе стороны коридора, Ньютон прошептал:

– Вот, Билли. Я достал для тебя грамм порошка.

Билли взял у него прозрачный конвертик.

Глава 15

Уильям Стоддард с первого взгляда почувствовал сильнейшее влечение к Лейси Хьюстон. Хотя он не был страстным поклонником кино и видел лишь две картины с ее участием, ему казалось, что ни одна из них не отразила должным образом ее физической привлекательности. В жизни она выглядела восхитительно – стройное, хотя и зрелое тело, белая, гладкая как шелк кожа, водопад темных волос и огромные зеленые глаза, в которых можно утонуть… А какая бесподобная грудь!

Направляясь этим вечером вместе с Лейси, Ремом и Джеффри в аудиторию, где им предстояло слушать выступление очередного оратора – доктора, работающего в «Обществе анонимных алкоголиков», – губернатор не сводил взгляда с Лейси. Стоддард давно убедился, что многие женщины находят его привлекательным, и он знал, что Лейси Хьюстон отнюдь не ханжа; ему было известно о трех ее браках, не говоря уже о бесчисленных интрижках.

Однако Стоддард задавался вопросом, подходящее ли это место для того, чтобы попытаться соблазнить женщину. Одним из главных правил Клиники был запрет на общение пациентов друг с другом после определенного часа и, само собой, на любые сексуальные отношения между ними. Здесь считали недопустимыми какие бы то ни было отвлекающие факторы, а что отвлекает сильнее, чем бурный роман?

Ну и черт с ними, с этими запретами! Он должен пробыть здесь в течение целого месяца, и теперь, когда его организм очистился от спиртного, в нем снова пробудились интимные желания. Он не мог припомнить случая, когда бы ему приходилось обходиться в течение целого месяца без женщин, начиная с подросткового возраста.

Что ж, надо положиться на собственную интуицию, а там будь что будет.

Он прислушался к разговору. Трое его спутников обсуждали между собой «Общество анонимных алкоголиков».

– Я дважды пытался обращаться туда, – признался Рем. – И оба раза все оказалось бесполезным, во всяком случае, действовало лишь до того времени, пока мне на пути не попадался бар.

– Но, если верить доктору Брекинриджу, из всех их методов здесь применяется лишь один, – заметила Лейси. – А именно то, что мы должны последовательно проходить двенадцать ступеней, которые сформулированы в «Большой книге Общества анонимных алкоголиков». Это всего лишь еще одно из орудий, применяемых при лечении, как он мне объяснил.

– Орудий! Наш славный доктор то и дело упоминает об орудиях. Мне это кажется неприличным,[8] – ворчливо отозвался Рем и тут же спохватился: – Простите меня, мэм. Я вовсе не хотел…

– Все в порядке, Рем, – перебила его Лейси с ослепительной улыбкой на губах. – Я нисколько не задета.

– В здешней программе лечения есть еще один элемент, позаимствованный из практики «Анонимных алкоголиков», который у меня лично вызывает раздражение. И у нас, и у них курс лечения так или иначе связан с религией: кто-нибудь непременно начинает распространяться насчет обращения к Богу за советом и помощью.

– Не обязательно к Богу, – поправила Рема Лейси. – Речь идет о некоей высшей силе.

– А разве это не одно и то же?

– Не совсем так, Рем, – вступил в разговор Джеффри. – По крайней мере как я сам это понимаю. Они не используют здесь какое-либо определенное вероучение. От тебя требуется лишь верить в существование высшей силы. Даже агностик должен сознавать, что в природе существует сила более могущественная, нежели он сам. По-видимому, они считают, что человек не способен самостоятельно переменить свой образ жизни.

– Да, я все это уже слышал. Они говорят, что нужно пройти через обращение, прежде чем можно будет покинуть это место. Один парень рассказывал мне, как однажды утром он стоял на коленях возле койки и внезапно комнату залил сильный поток ослепительно белого света, после чего в его уме все вдруг прояснилось. – Рем фыркнул. – Да, какой-нибудь телевизионный проповедник мог бы нажить себе здесь целое состояние.

Лейси с улыбкой обернулась к нему:

– Неужели вы ни во что не верите, Рем?

– Пожалуй, нет. Если Бог, или какая-то другая высшая сила, и существует, то он, во всяком случае, никогда не протягивал мне руку помощи, – ответил Рем, сразу приуныв. – Того, что со мной случилось, вполне достаточно, чтобы заставить любого человека сомневаться в существовании Бога.

– А как насчет вас, Джон? – спросила Лейси, переводя взгляд на Стоддарда. – Вы во что-нибудь верите?

Стоддард не сразу уловил суть ее вопроса. Он до сих пор не успел полностью привыкнуть к имени, под которым его здесь знали.

– Да, разумеется, верю.

Губернатор был католиком и, несмотря на некоторые слабости, регулярно посещал церковь; однако теперь он стал сомневаться в том, является ли он человеком верующим.

Они уже находились у двери в аудиторию, и разговор сам собой заглох, к немалому облегчению Стоддарда.


Оказавшись в аудитории, Джеффри сначала почти не слушал лектора. Он сидел рядом с Лейси, с особой остротой ощущая ее близость. До сих пор еще ни одна женщина не влекла его с такой силой. Разумеется, Лейси по праву считалась одной из первых красавиц в мире кино, однако в ней было и нечто большее, чем просто красота, – гораздо большее. Она излучала душевную теплоту, и Лоуренс почувствовал в ней глубоко скрытую способность любить…

Тут его мысли резко оборвались. Он влюблен в Лейси Хьюстон! В первый раз в жизни он по-настоящему влюбился. Джеффри подавил стон. Разве он сможет ограбить ее? Он получил деньги под свою затею и теперь был по уши в долгах. Если не вернуть Берни одолженную сумму, ростовщик не только живьем спустит с него шкуру, но и раззвонит всему свету, что Джеффри больше нельзя доверять. Нет, теперь уже слишком поздно отступать, слишком поздно менять свои планы. Он должен довести дело до конца. У него не было другого выхода.

Пока он нисколько не продвинулся в осуществлении своего замысла. Еще до того как Джеффри попал в Клинику, он предполагал, что Лейси хранит драгоценности у себя в палате, однако ему с самого начала пришлось убедиться, что пациентам не позволяют держать при себе почти никаких вещей, кроме самых необходимых. Даже тюбики с зубной пастой проверялись на наличие наркотиков, а лосьон для бритья – на содержание алкоголя. Однако он все же умудрился провести накануне беглый осмотр палаты Лейси – просто для того, чтобы лишний раз в этом удостовериться. Незаметно ускользнув из столовой во время ленча, пока все остальные были заняты едой, он пробрался в ее комнату, благо ни одна из палат в отделении реабилитации не запиралась на замок. Там не нашлось ни одного достаточно крупного предмета, куда можно было бы поместить коллекцию драгоценностей. Тогда где же они?

Само собой, Лоуренс не мог спросить ее об этом прямо. Но так как они проводили большую часть свободного времени вместе, оставалось надеяться, что Лейси случайно обмолвится в минуту отдыха. Ему казалось по меньшей мере непорядочным обманывать ее доверие подобным образом. Но разве у него была альтернатива?

Вздохнув, Джеффри переключил внимание на оратора – высокого худощавого человека лет шестидесяти. В начале своей речи он представился доктором Джонасом Картером, бывшим алкоголиком.

Джеффри прислушался к его выступлению как раз в тот момент, когда доктор Картер затронул в своей речи отличительные особенности «Общества анонимных алкоголиков».

– Как вам всем, без сомнения, уже известно, в нашей организации отсутствуют какие-либо членские взносы. Мы существуем исключительно за счет пожертвований, поступающих главным образом от тех, кому удалось избавиться от алкоголизма благодаря усилиям нашего общества. Оно представляет собой прочный союз мужчин и женщин, которых объединяет как собственный жизненный опыт, так и общие устремления и чаяния – помочь другим людям избавиться от их недуга. Мы не связаны ни с каким отдельно взятым вероисповеданием или религиозной сектой. Мы не оказываем поддержку какой-либо политической партии и не вмешиваемся ни в какие конфликты. Наша единственная цель – вести трезвый образ жизни и содействовать нашим ближним в достижении этой высокой цели. Большинство из тех людей, которые следуют по указанному нами пути, сумели преодолеть зависимость от алкоголя.

Оратор сделал паузу, чтобы привлечь внимание аудитории к следующим своим словам:

– Всегда помните один непреложный факт: мы имеем дело с алкоголем, который многолик, необычайно коварен и силен, слишком силен для большинства из нас, чтобы мы могли бороться с ним самостоятельно.

Далее Картер перечислил двенадцать ступеней, которые, по определению «Общества анонимных алкоголиков», являлись жизненно важными для полного выздоровления.

– Уверен, те двенадцать принципов, которые я только что вам изложил, помогут вам побороть болезнь. Я хорошо понимаю, что на первый взгляд они могут показаться невыполнимыми. Однако не забывайте, что они являются просто общими указаниями, которые должны нацелить вас на духовный прогресс, а не гарантией духовного совершенствования.

Тут доктор Картер улыбнулся:

– В прежние времена сильная тяга к спиртному часто приписывалась одержимости демонами. Разумеется, теперь это мнение устарело. Однако для тех, кто страдает от алкогольной зависимости, сама по себе эта зависимость является своего рода демоном, от которого необходимо избавиться. Я желаю вам успеха в вашем крестовом походе.

Последние слова оратора были встречены восторженными аплодисментами. Джеффри, Рем, Лейси и Стоддард ждали, пока освободятся проходы между рядами, чтобы покинуть аудиторию.

– Кажется, я зря трачу здесь время, – уныло произнес Рем.

– Рем… – Лейси коснулась его руки. – Вам нужно заглянуть в свою душу, чтобы найти в себе силы для борьбы. Нужно быть честным с самим собой.

– Если я последую этому совету, у меня будут крупные неприятности, – отозвался Рем. – Я привык всегда полагаться на себя, и довольно долгое время это срабатывало, но теперь все изменилось.

Наконец проход освободился, и они направились к двери.

Джеффри удержал Лейси.

– В данных обстоятельствах вряд ли я могу пригласить вас выпить со мной рюмочку, но как насчет чашки кофе в закусочной?

Она бросила на него испытующий взгляд и одарила нежной улыбкой.

– С большим удовольствием, Джеффри.


Отто Ченнингу пришлось прождать в приемной, смежной с кабинетом Теда Дарнелла, без малого четверть часа, и он готов был взорваться от ярости. Он не привык прохлаждаться у порога чьего бы то ни было кабинета.

Наконец дверь открылась, и показалась голова начальника полиции.

– Заходи, Отто. Извини, что заставил тебя ждать, но у меня был междугородный разговор.

Внутренне все еще бушуя, Ченнинг вошел в кабинет и уселся на стул.

Дарнелл вернулся на свое место, положил руки на стол и спросил напрямик:

– Чем могу служить, Отто?

Ченнинг наклонился вперед:

– Я устал ждать, Тед. Что тебе удалось раскопать насчет Зои Тремэйн?

Взгляд Дарнелла ничего не выражал.

– Вот что я тебе скажу, – продолжал Ченнинг. – Если ты не сумел найти ничего такого, чем бы мы могли припугнуть эту женщину, я обращусь в частное детективное агентство. И должен тебя предупредить: если они выяснят что-то, что ты предпочел утаить, это будет стоить тебе твоего места, можешь не сомневаться!

– По правде говоря, именно по этому поводу и был звонок, – солгал Дарнелл, поняв, что больше нельзя водить Ченнинга за нос. – Я только что говорил по телефону с одним моим другом из Лас-Вегаса, который служит там в полицейском департаменте. Я отправил отпечатки пальцев с пепельницы Зои на экспертизу в Вашингтон. Эти ребята печально известны своей медлительностью, как ты сам, должно быть, хорошо знаешь, и отчет поступил ко мне только вчера. В нем говорится, что Зоя когда-то была известна под именем Мэй Фремонт. По крайней мере именно это имя она назвала, когда ее арестовали за содержание публичного дома в Денвере.

– Вот видишь! – торжествующе вскричал Ченнинг. – Я же говорил тебе, что она что-то скрывает!

– Но она не была осуждена. Ей никогда не выносили никакого приговора.

– Однако на нее наверняка было заведено дело. – Ченнинг нахмурился. – Ты только что сказал, что звонил полицейскому из Лас-Вегаса. Так ведь?

– Да, я позвонил ему наудачу.

– И что же тебе удалось выяснить?

– Примерно двадцать лет назад некая Мэй Фремонт содержала недалеко от Лас-Вегаса публичный дом под названием «Райский уголок». Затем она уехала оттуда и открыла заведение более высокого класса на окраине Беверли-Хиллз.

– Черт побери, я оказался прав! – Ченнинг ударил ладонью по столу. – Теперь у нас есть чем ей пригрозить.

– Все это дела давно минувших дней, Отто. И не забудь, что она никогда не была осуждена и ей ни разу не пришлось отсидеть срок в тюрьме.

– Меня это не волнует. Ты думаешь, ей придется по вкусу, если тот факт, что она в прошлом содержала публичный дом, выплывет наружу? Это существенно подорвет доверие к ней, и сторонники постепенно покинут ее, словно крысы, спасающиеся с тонущего корабля. – Ченнинг вскочил на ноги. – Спасибо тебе, Тед. Ты здорово меня выручил. Я этого не забуду.

Преисполненный воодушевления, Ченнинг уверенным шагом вышел из кабинета. Начальник полиции испытывал отвращение к самому себе, оказавшись замешанным в таком грязном деле, тем более что он чувствовал некоторую симпатию к Зое Тремэйн. Кем бы она ни была в прошлом, она не заслуживала подобного обращения. Ее образ жизни с момента переезда в Оазис был безупречным.

Дарнелл даже протянул руку к телефонной трубке, чтобы предостеречь Зою, но остановился. Скоро она сама обо всем узнает: Отто позаботится об этом.


Тяжелая форма гриппа уже третий день держала Зою дома, и большую часть времени она проводила в постели. Она не стала сообщать Сьюзен о своей болезни, так как знала, что девушка непременно примчится сюда и будет настаивать на том, чтобы самой за ней ухаживать, а Зоя этого вовсе не хотела. Почувствовав себя скверно, Зоя всегда предпочитала забраться в свой угол и оставаться там никем не потревоженной до тех пор, пока ей не станет лучше. Она даже попросила Хуаниту не приходить к ней. Зоя сама кормила птиц, однако на всякий случай перестала сажать Мадам к себе на плечо, чтобы та не подхватила от нее каких-нибудь вирусов. Горло у нее болело и саднило от постоянного кашля, потому пришлось воздержаться на время и от сигар.

Она сидела на кухне в потрепанном халате и стоптанных тапочках, потягивая горячий пунш, когда раздался звонок в дверь.

Несколько секунд Зоя колебалась, стоит ли ей вообще подходить к двери. Она никого не ждала, а Сьюзен никогда не пользовалась звонком, поскольку у нее был свой собственный ключ; так что скорее всего это заявился какой-нибудь коммивояжер.

Звонок раздался снова, на этот раз более настойчивый. Примерно в это время дня обычно приходил почтальон – она периодически получала заказные письма с квитанциями на денежные переводы.

Вздохнув, Зоя поднялась и через силу поплелась к входной двери, почти не задумываясь над тем, какой у нее вид. Почтальон и раньше видел ее растрепанной. Она открыла дверь. За ней стоял улыбающийся Отто Ченнинг.

– Ох, ради всего святого! – севшим голосом проговорила Зоя. – Что вам нужно, Отто? Я не совсем здорова.

– Мне очень жаль это слышать, Зоя. Я просто хочу перемолвиться с вами словечком.

– Если вы имеете в виду ту речь, которую я произнесла недавно в Женском клубе, то один из ваших молодых офицеров полиции уже придирался ко мне из-за этого. Впрочем, вам ведь все это уже известно.

– Нет, я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.

– Готова держать пари, что вы лжете. Ох… я сейчас не в том настроении, чтобы спорить с вами, Отто. Заходите, облегчите вашу душу и потом оставьте меня в покое.

Она провела его в кухню.

– Я приготовила горячий пунш для лечения моего… – Зоя громко высморкалась и уселась за столик. – Если хотите, в холодильнике есть пиво.

– Я пришел сюда не затем, чтобы пить.

Она подняла на него увлажнившиеся глаза:

– Тогда почему вы здесь?

– Я пришел сообщить вам, что ваша тайна раскрыта. Я знаю, кто вы такая, Мэй Фремонт.

Зоя даже не пошевелилась, скрывая свое потрясение, однако по самодовольному выражению лица Ченнинга поняла, что тот уже считает себя победителем. Она пыталась замаскировать волнение кашлем, однако кашель закончился судорожными спазмами. Когда Зоя наконец смогла справиться с приступом, она взяла бумажную салфетку из специально приготовленной пачки и вытерла выступившие на глазах слезы.

– Итак? Вы даже не собираетесь этого отрицать?

– Думаю, мне это не принесло бы особой пользы, – с трудом выговорила она.

– Ровным счетом никакой, – заявил Ченнинг торжествующе.

– Вся эта история, Отто, уже давно канула в Лету. Прошло более пятнадцати лет с тех пор, как я удалилась от дел.

– Не так уж и много. Вы ведь знаете жителей нашего города. Как, по-вашему, они будут реагировать на присутствие в их среде бывшей владелицы дома терпимости, живущей за счет состояния, нажитого неправедным путем?

– Вы рассуждаете, как персонаж какой-нибудь старомодной мелодрамы, Отто. Теперь подобные вещи никого не волнуют.

– Я считал вас человеком более разумным. В других местах, возможно, это и так, но не у нас в Оазисе.

– Против меня нет никаких сколько-нибудь существенных обвинений. Меня не могут арестовать.

– Никто и не говорит о вашем аресте.

– Тогда к чему вы клоните, Отто?

Само собой разумеется, ей был в точности известен ответ.

– Вы должны прекратить свои выступления против Клиники. Вы откажетесь поддерживать эту проклятую инициативу по ограничению роста города. Короче говоря, вы перестанете вмешиваться в те дела, которые вас не касаются!

– А если я не соглашусь?

– Тогда Синди Ходжез получит небольшое письмо, извещающее ее о вашем прошлом.

– Я ведь не знаменитость. С какой стати она должна интересоваться никому не известной старухой?

– Бывшей проституткой, Зоя, – ответил Ченнинг беспощадно. – И я думаю, ей это будет любопытно. Ваша деятельность у всех на слуху. Но если даже Синди не проявит интереса, нам будет легко напечатать несколько тысяч листовок и разослать их по почте жителям Оазиса. Как, вы считаете, ваши преданные сторонники воспримут известие о том, что их главный оратор в прошлом – шлюха, содержательница публичного дома?

– Надо полагать, им это вряд ли понравится, – отозвалась Зоя упавшим голосом.

– И что же? Вы готовы умерить свою прыть, или же мне придется осуществить свою угрозу?

– Вы и сами понимаете, что это шантаж.

– Шантаж? – Ченнинг глумливо усмехнулся. – Вы не в том положении, чтобы бросать камни в других. Итак, что же вы решили?

– Боюсь, выбор у меня невелик.

– У вас вообще нет выбора. Но по крайней мере вы сможете жить здесь в мире и покое, если будете вести себя как следует. Разве не за этим вы и переехали в Оазис? И разве не об этом вы прожужжали нам все уши? Так или иначе, вы должны быть мне признательны, что я сразу не передал все эти пикантные подробности в прессу.

– Ладно, Отто. Ваша взяла.

– Вот и хорошо, Мэй. Теперь вам не помешает выпить чего-нибудь покрепче, – добавил он с мрачной иронией. – Если это и не поможет вылечиться от простуды, то хотя бы на некоторое время вы почувствуете себя лучше. И можете ни о чем не беспокоиться. Если вы пристраститесь к этому зелью, Клиника находится всего лишь в нескольких кварталах отсюда.

Когда Ченнинг уже собирался уходить, Зоя вдруг спросила:

– А как насчет вашей дочери Сьюзен? Я не могу отвечать за нее.

– Все вокруг прислушиваются к вам, а не к ней. Без вас никто не станет обращать на нее внимания, что бы она ни говорила.

Ченнинг ушел, а Зоя осталась сидеть в кресле, охваченная отчаянием. Случилось то, чего она боялась больше всего. Теперь она разоблачена, и ей не нужно строить догадки относительно того, как воспримут эту новость окружающие, если дело приобретет огласку. Зоя прекрасно понимала, что в этом случае она станет объектом всеобщего презрения. Более того, для нее было очевидно, что, если слух распространится по Оазису, она не сможет здесь оставаться. А она уже слишком стара для того, чтобы снова паковать вещи и пытаться начать жизнь в другом месте.

– Прости меня, Кэсси, – произнесла Зоя вслух. – Я пыталась бороться. Но чему быть, того не миновать. – Она почувствовала, как у нее защипало в глазах, однако не могла пролить ни слезинки.

Осушив чашку с пуншем, она встала с кресла и принесла бутылку. Налила себе виски прямо в чашку, залпом выпила ее и налила еще. Какое это имело значение? И что вообще имеет для нее теперь значение?

Зоя не привыкла к крепким напиткам и поэтому очень быстро опьянела – в первый раз за всю свою жизнь. Она была настолько пьяна, что не решалась подняться с места из опасения тут же упасть.

Она хихикнула. По крайней мере в одном Отто был прав: виски на время облегчило мучительную боль в душе и страдания от болезни.

До ее слуха донеслось звяканье ключа в двери. Затем показался неясный силуэт Сьюзен.

– Зоя?

Та подняла на девушку мутные глаза:

– С-сьюзен…

– Зоя? Боже мой, ты пьяна!

– В-верно, С-сьюзен. Я пьяна… в стельку.

Сьюзен опустилась в кресло по другую сторону стола.

– Но ведь ты никогда… Почему?

Слезы потоком хлынули из глаз Зои, и она, всхлипывая, сделала то, на что, как она смутно сознавала, никогда бы не решилась на трезвую голову, – рассказала Сьюзен о визите Отто Ченнинга и его угрозах.

Глава 16

Отто Ченнинг вел образ жизни, явно не соответствующий его доходам. Ему нравились дорогие автомобили, изысканные костюмы, роскошные женщины – все, что отличало людей состоятельных, а в данный момент у него было особенно туго с деньгами. Хотя инициатива по ограничению роста города еще не обрела в Оазисе силу закона, возможность его принятия на выборах существенно сдерживала энтузиазм застройщиков, подрядчиков и инвесторов.

– Подождем до ноябрьских выборов, а там посмотрим, – повторяли они в один голос, словно сговорившись.

Ченнинг понимал, что ему крупно повезет, если к ноябрю он не окажется банкротом. Но теперь по крайней мере у него появилось средство заставить Зою Тремэйн замолчать, и он мог снова приступить к активным действиям. Возможно, удастся убедить некоторых застройщиков в том, что без участия Зои Тремэйн оппозиция в значительной мере утратит боевой пыл.

Если Зое и ее сторонникам удастся добиться своего, Оазису грозит застой и с ним медленное умирание. Слава Клиники сделала Оазис не просто точкой на географической карте, и именно она гарантировала городу дальнейшее процветание.

На следующее утро после своего визита к Зое Тремэйн Ченнинг рано пришел в офис, опередив даже свою секретаршу Этель Берроуз, чтобы сделать несколько важных звонков. Одной из причин, по которой у него было туго с наличными, стала сделка на приобретение нескольких акров свободной земли на восточной окраине города. Если ему не удастся в самом скором времени заинтересовать застройщиков, сроки контракта истекут, и он окажется банкротом.

Его офис находился в парке недалеко от Бродвея, в самом конце тенистой аллеи. Парк был разбит совсем недавно, и Ченнинг сыграл немалую роль в его создании.

Он набрал номер Уолдо Риза, одного из застройщиков в Риверсайде.

– Отличные новости, Уолдо!

– Это очень кстати, – отозвался застройщик. – В последнее время дела идут туго.

– Я обезвредил главного агитатора, выступающего против дальнейшего роста города. Вы ее знаете. Это Зоя Тремэйн. Именно она в основном и проталкивает инициативу по ограничению роста, и она же является главной противницей Клиники.

Риз оживился:

– Как вам это удалось?

Ченнинг усмехнулся:

– Просто я пустил в ход свою силу убеждения.

– Это превосходно, но должен сказать, что вы немного опоздали. Эта проклятая инициатива уже включена в избирательный бюллетень. Я не могу рисковать, ввязываясь в это дело, пока не буду твердо уверен, что инициатива не пройдет.

– Без Тремэйн им никогда не удастся помешать нам. Она все это время была главной движущей силой в группе. Без нее все распадется, и я не сомневаюсь, что мэр Уошберн сможет заручиться достаточным количеством голосов, чтобы инициатива потерпела поражение.

– Вы действительно так считаете?

– Я абсолютно убежден в этом, Уолдо, – заявил Ченнинг твердо. – Готов поставить на кон мою репутацию.

– Очень хорошо, Отто. Вот что: завтра я приеду к вам в Оазис, и мы обсудим все на месте.

Ченнинг старался не выдавать своего внутреннего ликования. Если ему удастся снова заинтересовать Риза, то и остальные застройщики наверняка последуют его примеру.

– Не позавтракать ли нам вместе в Загородном клубе, Уолдо? – предложил он.

Как только Ченнинг повесил трубку, он услышал в приемной чьи-то шаги.

– Это вы, Этель?

Дверь распахнулась.

– Нет, отец. Это я, – ответила Сьюзен, входя в кабинет.

Ченнинг оторопело уставился на дочь. Она заговорила с ним в первый раз с тех пор, как покинула родительский дом.

– Вот так сюрприз!

– Держу пари, что так и есть, – сказала Сьюзен сухо.

Она окинула взглядом офис – мягкие ковры, дорогой письменный стол, украшенный резным орнаментом, обитые кожей кресла. Стены увешаны фотографиями зданий, появившихся в Оазисе благодаря содействию Ченнинга, а также самого Ченнинга, позировавшего со всевозможными знаменитостями – от шоуменов до политических деятелей.

– А ты неплохо устроился, отец.

Ченнинг с подчеркнуто виноватым видом пожал плечами:

– Когда имеешь дело с крупными шишками, хороший офис просто необходим.

– А ты любишь иметь дело с крупными шишками, не так ли?

– Что тебе нужно, Сьюзен? – с раздражением спросил он. – Если ты пришла за деньгами, то как раз сейчас у меня проблема с наличными.

– За деньгами? От тебя? Я бы не опустилась так низко. Нет, отец, я пришла сюда, чтобы сказать тебе прямо в лицо, какой ты мерзавец!

Ченнинг резко подался вперед, лицо его вспыхнуло.

– Что?

– Ты не имел права поступать так с Зоей. Это отвратительно даже для такого, как ты. Она самый прекрасный человек из всех, кого я знаю, а ты чуть не убил ее вчера вечером!

– Хороший человек! – фыркнул Ченнинг. – Она проститутка!

– Возможно, когда-то она и была ею. Но ведь и ты тоже проститутка. Зоя по крайней мере имела честность в том признаться. Ты же просто отъявленный лицемер, скрывающий за высокопарными словами свою низость!

– Я не обязан выслушивать твои оскорбления, Сьюзен. Ты мне больше не дочь и сама достаточно ясно дала мне это понять!

Она взглянула на него с нескрываемым презрением:

– Мне стыдно, что в моих жилах течет твоя кровь. Я иногда задавалась вопросом… быть может, ты вообще мне не отец. Не потому ли ты так ненавидел маму? И не из-за твоей ли ненависти она в конце концов спилась?

Он вскочил:

– С меня хватит! Я требую, чтобы ты сейчас же ушла отсюда.

– Я не уйду, пока не выскажу тебе все, что собиралась сказать. В противном случае тебе придется силой вышвырнуть меня отсюда, а как посмотрят на это люди, которые гуляют сейчас в парке?

Ченнинг стиснул зубы, пытаясь сдержать гнев, бушевавший в его груди.

– Что ж, говори, и покончим с этим скорее.

– Думаю, бесполезно просить тебя не разглашать то, что ты узнал про Зою.

– Совершенно бесполезно, – ухмыльнулся Ченнинг. – Даже если ты станешь ползать на коленях.

– Я не собираюсь ползать перед тобой на коленях, отец. Если бы я пошла на такой шаг, Зоя никогда бы мне этого не простила. Я просто хочу, чтобы ты поступил, как велит элементарная порядочность, – чтобы ты хранил молчание.

– Порядочность! А ты и все прочие из этой шайки, которой вы с Зоей верховодите, будете и дальше подрывать благосостояние Оазиса, чиня препятствия его росту?

Сьюзен не сводила с него пристального взгляда.

– Значит, ничто не заставит тебя изменить свое решение?

– Не будь идиоткой, Сьюзен. Конечно, я не стану об этом молчать, если только она сама не будет держаться тише воды, ниже травы. Я уже давно искал повода прижать ее. – На губах Ченнинга появилась глумливая усмешка. – Тебе приятно сознавать, что ваш праведный лидер когда-то содержала публичный дом?

– Тогда я должна предупредить тебя, отец: если ты вздумаешь ее разоблачить, я повсюду стану рассказывать, почему я покинула твой дом и не захотела больше иметь с тобой ничего общего.

– Можешь сплетничать о чем угодно, – пожал плечами Ченнинг. – Меня это нисколько не волнует.

– А если я расскажу всем и каждому, что ушла из дома потому, что ты вынуждал меня к сожительству после смерти мамы?

Ченнинг отшатнулся:

– Это ложь, и тебе это хорошо известно!

– Возможно, мне это и известно, однако вопрос в том, кому поверят жители Оазиса. Ты же знаешь, что в большинстве своем представляют собой люди. Они охотно верят всему дурному. Во всяком случае, у них непременно возникнут сомнения на твой счет. Как, ты думаешь, подобного рода откровения повлияют на твое положение в обществе?

– Ты не посмеешь так поступить!

– Что ж, попробуй и увидишь сам, – произнесла Сьюзен спокойно.

– Как тебе такое в голову могло прийти? Ведь я же твой родной отец!

– У меня ведь был хороший наставник, отец. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить Зою.

– Я не верю своим ушам!

– Положись на мое слово, отец. Я не просто сдержу его, но и получу от этого большое удовольствие.

Ченнинг, пораженный, молча смотрел на нее.

– Итак?

– Обещаю тебе, что буду молчать, – произнес он через силу.

– Твое обещание для меня ничего не значит. Но если я хотя бы краем уха услышу, что кто-то шепчется по углам насчет прошлого Зои, я тут же исполню свою угрозу.

– Погоди! А если я не единственный, кто об этом знает? – Ченнинг вспомнил о Теде Дарнелле. Когда-то он мог поручиться за начальника полиции, теперь же не был уверен, что в состоянии контролировать Дарнелла. – Кто-нибудь еще может проболтаться.

– Тогда тебе придется проследить, чтобы этот человек держал язык за зубами. Прощай, отец.

Сьюзен коротко кивнула, повернулась и вышла, не сказав больше ни единого слова. Ченнинг остался сидеть, совершенно убитый. Мир вокруг него рушился на глазах. Оказаться побежденным после всего, через что ему пришлось пройти! И кто же победитель? Его собственная дочь!

О чем ему теперь говорить с Уолдо Ризом на встрече за завтраком? Он пробежал взглядом список имен – телефоны тех лиц, которым он собирался сегодня позвонить, чтобы сообщить им, что теперь они могут без опаски продолжать строительные работы. В порыве крайнего отчаяния Ченнинг скомкал лист бумаги и швырнул его через комнату.


Дик Стэнтон одевался, напевая себе под нос что-то на калифорнийский манер. Он выбрал замшевые ботинки с кисточками на шнурках, брюки перламутрового оттенка, рубашку сизого цвета, идеально облегавшую его узкий торс, с вырезом у ворота, достаточным для того, чтобы была видна верхняя часть груди, покрытой густой порослью.

У него было назначено свидание с Синди Ходжез. Сначала обед в «Эмберсе», затем дискотека.

Дик плеснул на лицо немного лосьона и, чуть отступив, посмотрел на себя в зеркало. Разумеется, он радовался предстоящему свиданию, однако у него хватило честности признаться самому себе, что он немного нервничает. Казалось, прошли века с тех пор, как он в последний раз ухаживал за женщиной, а не просто приглашал какую-нибудь хорошую знакомую на дружескую вечеринку в непринужденной обстановке.

На память ему пришло предостережение Зои:

– Синди – настоящая акула, Дикки, и способна проглотить тебя живьем. Она властная и высокомерная. Почему бы тебе не подыскать какую-нибудь милую, добрую девушку?

– Тебе этого не понять, Зоя. Стать таким, как все, мне удастся только с женщиной, подобной Синди. Она – испытание для любого мужчины. Не думаю, что у меня это получится с девушкой, начисто лишенной страстности.

– Да, она действительно может стать для тебя испытанием. Просто я не хочу видеть, как тебе причиняют боль, только и всего, Дикки. И потом, я не понимаю, откуда это внезапное желание «стать таким, как все». Разумеется, одно время я не одобряла твой образ жизни, но в конце концов пришла к убеждению, что каждый имеет право на свой выбор.

– Зоя, но ведь именно мой прежний образ жизни и превратил меня в алкоголика. Наконец-то я это понял. Я просто не могу смириться со своей гомосексуальностью.

«Кроме того, – подумал Дик, все еще разглядывая свое отражение в зеркале, – я не был гомосексуалистом от рождения. Ни в коей мере!»

Подростком он ухаживал за девушками, как и любой другой в его возрасте, и часто пользовался успехом, в особенности у тех, кого не привлекали «волосатики».

Затем его призвали в армию и отправили на короткое время во Вьетнам, где он встретил Джесси Симса. Джесси был жизнерадостным, остроумным, красивым молодым человеком и к тому же гомосексуалистом. Они искали в обществе друг друга покой и утешение после всех тех ужасов, которые происходили у них на глазах. Да и кто бы не претерпел перемену, попав в этот ад? Они видели, как их товарищи поддавались безумию убийств, насилия и разбоя, и это причиняло им глубокую боль.

Дику удалось выйти оттуда почти невредимым, а вот Джесси убили за неделю до того, как они оба должны были вернуться в Штаты. Его сразила пуля снайпера на глазах у Дика. Тот был совершенно подавлен и до самого конца службы в армии чувствовал себя словно в тумане.

Затем Стэнтон переехал в Сан-Франциско и оказался в среде «голубых». Он сразу же погрузился в нее, ограничиваясь в первый год партнерами на одну ночь, пока наконец не поселился вместе с Кеном.

Вскоре гомосексуализм начал выходить из подполья, но Дик так и не смог к этому приспособиться. Кен воспринял с восторгом наступившую свободу нравов и даже укорял Дика за его замкнутость. Именно тогда тяга Дика к спиртному стала неуправляемой.

Он мог винить во всем Вьетнам или свое нежелание выставлять напоказ собственные сексуальные предпочтения, однако в глубине души Дик понимал, что его запои напрямую связаны с тем, что он так и не сумел полностью принять свою гомосексуальность как нечто данное природой. Дик был уверен, что, если ему удастся установить нормальные отношения с женщиной, он будет в состоянии совладать с алкогольной зависимостью.

Когда раздался звонок в дверь, Дик весело махнул рукой своему отражению в зеркале и пошел встретить таксиста. Сам он уже давно не садился за руль. Водительские права у него отобрали несколько лет назад, после трех арестов за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии.


Вернувшись в тот вечер домой, Дик сделал длинную запись в своем блокноте:


Теперь я верю, что Синди – именно та женщина, которая мне нужна!

Зоя ошибалась на ее счет. Бросающаяся в глаза жесткость Синди – всего лишь видимость, защитная оболочка, за которой скрывается нежная, ранимая женщина. Правда, временами она может быть безжалостной – Синди сама согласилась с этим в нашем разговоре сегодня вечером. Чтобы преуспеть в своем деле, ей приходится быть равнодушной к чувствам знаменитостей, о которых она пишет в своих «Новостях».

Правда и то, что я сам не питаю особого уважения к ее профессии. Стоило мне обмолвиться об этом, как она рассмеялась своим журчащим смехом и сказала, что хотя это и грязная работа, но кому-то нужно ею заниматься.

Однако Синди призналась мне, что порой испытывает отвращение к тем средствам, которыми добивается нужной информации, хотя она достигла в своем ремесле немалых успехов и ей хорошо за него платят. По ее словам, она всегда хотела стать писательницей. Несколько лет назад она начала книгу, но так и не сумела ее закончить.

Синди добавила, что надеется на то, что я, как профессиональный писатель, смогу помочь ей преодолеть внутренний ступор, который мешает ей закончить книгу. Какая ирония судьбы! Просить меня о помощи, когда я не в состоянии помочь даже самому себе. Я сказал ей, что за много лет не написал ни единого слова, достойного публикации, а она ответила, что, быть может, работая совместно, мы принесем друг другу пользу.

Я бы не мог желать для себя ничего лучшего, хотя никогда не работал с соавтором. По сути дела, я знаком лишь с очень немногими писателями и в общем-то не питаю к ним особой симпатии. Но для меня это могло бы стать хорошим предлогом для сближения с Синди, не говоря уже о возможности помочь друг другу в работе.

Однако я все же не решаюсь вступить с ней в профессиональный контакт – никоим образом. Если я пойду на это, то докажу себе свою полную несостоятельность как писателя. Фонтан творческой энергии, если он вообще когда-либо существовал, уже иссяк. И конечно, я не мог признаться ей, что «Лики судьбы» были дописаны за меня другим. Что она обо мне подумает? Синди неоднократно выражала восхищение моими работами. Я не хочу рисковать. Я просто ответил ей, что литературное творчество – сугубо частное дело и, каким бы странным это ни показалось со стороны, не может быть разделено с кем-то еще.

Мне очень хотелось спросить Синди о теме книги, над которой она работает, однако я не решился.

Интересно, подозревает ли она о том, что я – «голубой»? Нет, лучше сразу выкинуть эту мысль из головы. Подозревает ли она, что я был когда-то «голубым»? Во всяком случае, она ничем не дала мне этого понять. В моем поведении мало черт, обычно присущих гомосексуалистам. Особенно когда я сам прилагаю к этому усилия.

Сегодня вечером я вел себя особенно осмотрительно и не делал никаких сексуальных намеков. Я пока что к этому не готов. Один раз, когда мы танцевали, тесно прижавшись друг к другу, я почувствовал сильное возбуждение. Я знаю, что для мужчины и женщины в наше время не столь уж необычно отправляться в постель после первого же свидания, даже несмотря на угрозу СПИДа. Однако я весьма консервативен в этом отношении и надеюсь, что Синди это поняла и прониклась ко мне еще большим уважением.

Я очень доволен этим вечером. И Синди, похоже, получила немалое удовольствие. По крайней мере когда я предложил ей снова встретиться в самое ближайшее время, она не ответила мне отказом…


Дик перестал записывать, пораженный внезапным радостным озарением. Он нанес на бумагу больше слов, чем за очень долгое время до того. Правда, это не было романом, но зато у него получился связный текст. Не означает ли это, что период творческого застоя подошел к концу? Если это действительно так, он может считать себя в неоплатном долгу перед Синди Ходжез!

Глава 17

– Сегодня, друзья, у нас в группе новичок, – объявил Ноа. – Билли, будь добр встать и представиться остальным.

Билли Рипер поднялся с места и, ухмыльнувшись, обвел взглядом полукруг кресел, в которых сидели пациенты доктора Брекинриджа.

– Вряд ли в этом есть необходимость. Но для тех, кто меня не знает, я – Билли Рипер.

Ноа был слегка удивлен сегодняшним поведением Билли. Впервые за много дней он был гладко выбрит, и его длинные волосы были аккуратно зачесаны назад со лба. Вместо выражения угрюмой замкнутости, к которому Ноа уже успел привыкнуть, на лице Билли появилась самоуверенная плутоватая ухмылка.

– Так не пойдет, Билли, – покачал головой Ноа. – Никому из этих людей нет дела до того, кем ты являешься за пределами Клиники. Кто ты здесь – вот что имеет значение.

Билли дерзко взглянул прямо в глаза доктору:

– И что же я должен им сказать? Просветите меня.

Прежде чем Ноа успел ответить, заговорил Тодд Ремингтон:

– Ты должен назвать нам свое имя и сказать, что ты либо алкоголик, либо наркоман. Это делают все остальные, когда обращаются к группе.

Билли заметно помрачнел:

– Кто ты, черт возьми, такой, чтобы учить меня, что я должен говорить?

– Меня зовут Рем, и я – алкоголик.

– Ладно, мое имя Билли, как я уже сказал. Но почему я должен признаваться каким-то там придуркам, что я наркоман или алкоголик?

– Потому что именно по этой причине ты и попал сюда. И ты ничем не лучше остальных, так кто дал тебе право называть нас придурками?

– Послушай, папаша, не смей класть меня в одну корзину с остальными. – Билли, наклонившись, вплотную приблизил свое лицо к лицу Рема. – Еще раз полезешь ко мне, и я снесу тебе голову!

Ноа вмешался:

– Довольно! Сейчас же перестаньте, вы оба. Садись, Билли, и постарайся вести себя, как полагается взрослому.

Рипер обернулся, бросив сердитый взгляд на доктора, однако мгновение спустя медленно опустился в кресло.

– Итак, друзья, – сказал Ноа, – давайте сегодня разыграем небольшую психодраму. Скажите мне, Рем, когда у вас были сильные запои, вы посещали бары?

– Разумеется. Я не из тех, кто напивается в одиночку. Это верный признак алкоголизма, не правда ли, док? – осведомился Рем с легкой усмешкой. – И мне нравится проводить время в хорошем баре, где можно спокойно посидеть и встретить интересных собеседников.

– Вы хотите сказать, собутыльников?

Рем вспыхнул:

– Да, пожалуй, их можно назвать и так.

– Скажите нам, Рем, вы когда-нибудь затевали драки в барах?

Рем какое-то время колебался.

– Нет, ни разу, – наконец ответил он с усмешкой. – Я люблю выпить, но не люблю лезть в драку.

– Что мы с вами слышим, друзья? – спросил Ноа.

– Чушь! – раздался дружный хор голосов.

Рем бросил гневный взгляд на окружающих.

– Да погодите же минуту, черт бы вас побрал!

– Вы рассержены? – осведомился Ноа. – Готовы ударить любого в этой комнате?

– Да, но ведь я не… Но я же не пьян! – В голосе Рема звучало торжество.

Ноа листал подшивку бумаг, лежащую у него на коленях.

– Передо мной ваше личное дело. Вы были три раза арестованы за драку в пьяном виде в баре и один раз за вождение в нетрезвом состоянии, причем тут сказано, что вы вели себя крайне грубо и оскорбительно по отношению к полицейскому, производившему арест. – Он поднял глаза. – Это правда, Рем?

– Откуда вы раздобыли весь этот хлам? – спросил актер с вызовом. – Вы не имели права копаться подобным образом в моей жизни!

– Вы сами дали мне на это право, когда согласились на лечение, – возразил Ноа спокойно. – Возможно, вы и не помните об этом, но на бумаге с соответствующим разрешением стоит ваша подпись.

Он осмотрелся вокруг:

– Кто хочет играть роль бармена?

– Я, – отозвался Эл. – Я когда-то служил в баре, чтобы заработать деньги на учебу в колледже.

– И тебе позволили? – удивился Рем. – Обычно подросткам не разрешают работать в баре.

– Я поздно поступил в колледж, – объяснил Эл, нисколько не задетый его словами. – Мне тогда уже исполнился двадцать один год.

– Эл, принесите сюда вон тот столик. – Ноа указал на противоположную сторону комнаты. – И пару стульев.

Эл подчинился.

– И поставьте на столик кувшин с водой и пару стаканов, – добавил Ноа. – Джеффри, я попрошу вас помочь нам.

Когда Лоуренс подошел к Ноа, тот передал ему лист бумаги.

– Вы будете играть одну из ролей в нашей небольшой психодраме.

Прочитав текст, Джеффри с сомнением пожал плечами, хотел было что-то сказать, но промолчал.

– Займите место за стойкой бара, Эл, – сказал Ноа. – А вы, Рем, подойдите к стойке и закажите себе вашу отраву.

– А как насчет моих реплик, док? В конце концов я ведь актер. – Рем коротко рассмеялся. – Хотя кое-кто может с этим поспорить.

– Вам не нужны заранее заготовленные реплики. Вы просто должны реагировать на то, что будет говорить Джеффри.

Пожав плечами, Рем уселся за столик.

– Эй, парень, подай-ка двойную порцию «Джека Дэниэльса» со льдом.

Когда Эл наполнил его стакан водой, Рем снова рассмеялся:

– Если бы виски было настоящее, я сыграл бы намного убедительнее.

– Джеффри, ваша очередь.

Чувствуя себя немного неловко, Джеффри уселся на другой стул.

– Мне, пожалуйста, водку со льдом, – попросил он, не отрывая глаз от листка бумаги.

Эл налил воды в его стакан. Джеффри уже собирался было поднести «водку» ко рту, но, бросив взгляд на Рема, остановился.

– Скажите, мистер, вы, случайно, не Тодд Ремингтон, прославленная звезда вестернов?

Рем приосанился:

– Да, это я.

– Мне всегда нравились фильмы с вашим участием. Как называется следующий, и когда он выйдет на экран?

– Ну и вопрос! Я и сам хотел бы это знать.

– О да, я понимаю. – Джеффри попытался изобразить презрительно-сочувственную усмешку, как того требовал «сценарий», однако опасался, что у него это плохо получилось. – Раз уж мы об этом заговорили, я не видел ни одного фильма с вами уже многие годы.

– Черт побери, сущая правда, дружище! – Рем со стуком опустил стакан на «стойку». – Еще одну двойную порцию, парень.

– А почему так? – продолжал Джеффри.

– Это самый трудный вопрос.

– Что ж, я думаю, если ваша звезда закатилась, то это уже навсегда.

Рем бросил на него злобный взгляд:

– И что вы хотите этим сказать?

Джеффри, теперь уже окончательно войдя в роль, пожал плечами и усмехнулся:

– Мне кажется, в моих словах нет ничего неясного. Для мира кино вы – конченый человек. Ваши лучшие годы уже позади.

Из груди Рема вырвался вопль ярости:

– Ты, сукин сын! Никто не имеет права называть меня конченым! – Вскочив, он схватил Джеффри за воротник рубашки и принялся трясти. – Я сверну твою чертову шею!

Ноа в тревоге воскликнул:

– Рем! Хватит!

Но актер как будто его не слышал. Он продолжал трясти Джеффри, беспрестанно выкрикивая ругательства. Ноа подбежал к столику, Эл тоже вскочил, и вместе они оттащили Рема.

Тот повернул к ним искаженное, с оскаленными зубами лицо, и на какой-то момент у доктора возникли опасения, что ему придется обороняться. Затем в глазах Рема мелькнул проблеск сознания, и он сразу обмяк в их руках. Весь его гнев бесследно улетучился.

– Проклятие! Кажется, я хватил через край? – Он бросил обеспокоенный взгляд на Джеффри. – Надеюсь, я не причинил тебе вреда?

Джеффри отступил на шаг, его била дрожь.

– Нет, со мной все в порядке, но ты напугал меня до смерти.

– Мне жаль, Джеффри, очень жаль, что так вышло, – пробормотал Рем сокрушенно. – Не знаю, что на меня нашло.

– То же самое случилось и на приеме у Зои Тремэйн, – мягко произнес Ноа. – Вы не забыли, Рем?

– Ну да. – Актер провел рукой по лицу. – Я помню что-то в этом роде. Но в тот вечер я был в стельку пьян.

– Гнев и досада уже жили в вашей душе, и им нужен был лишь повод, чтобы вырваться наружу. Мы часто используем пьянство как предлог оправдать свои действия.

Рем с упрямым видом покачал головой:

– Вам этого не понять. Когда кто-то называет меня конченым человеком, я прямо вскипаю от ярости, потому что это правда и я сам вынужден это признать. Вот почему я так много пью. Моя звезда закатилась.

– Что мы слышим, друзья?

– Чушь!

Ноа снова занял свое кресло.

– Вы сами признались мне, Рем, что всегда много пили, даже когда находились на вершине славы.

Рем уселся лицом к нему, наклонившись вперед.

– Но в то время я мог с этим справиться.

– Настоящий алкоголик в действительности никогда не может с этим справиться. Просто вашу выносливость окончательно подорвали продолжительные запои.

– Я по-прежнему утверждаю, что мое пристрастие к спиртному вышло из-под контроля только тогда, когда моя карьера рухнула.

– Рем, у меня есть сильное подозрение, что вы из тех, кого я называю людьми, работающими на публику. У истоков вашей алкогольной зависимости лежит чувство собственной неполноценности, постоянное опасение, что вы окажетесь не в состоянии оправдать ожидания ваших зрителей. И когда ваша карьера, по вашим собственным словам, рухнула, это лишний раз доказало, что вы долгие годы страдали от чувства собственной неполноценности, и подсознательно это служило вам предлогом спиваться все больше и больше.

– Если употребить любимое здесь словечко, все это просто чушь собачья! Я не поверю вам ни на минуту. – Рем оглянулся вокруг. – А как насчет вас, Лейси? Вы по этой же причине стали наркоманкой?

– Так нечестно, парень! – вставила Бетель, чернокожая медсестра. – Не стоит переводить стрелки. При чем тут Лейси? Твои трудности – это только твои трудности.

Ноа хотел было вмешаться, чтобы отвлечь внимание от Лейси, но, бросив взгляд на актрису, увидел, что она не чувствует себя задетой или смущенной, и потому предпочел промолчать, с интересом выжидая, что из этого получится.

– Все в порядке, Бетель. Я нисколько не обижена. – Лейси заглянула в глаза актеру. – Я отвечу на твой вопрос, Рем. Это вполне возможно. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом несколько недель назад, я бы возмутилась. Но после объяснений доктора Брекинриджа я часто размышляла над этим и пришла к выводу, что он скорее всего прав. Думаю, причину того, что я стала принимать наркотики, следует искать в моей матери. Какого бы успеха мне ни удавалось достичь, для нее он никогда не был достаточным. Если бы я, по ее мнению, прилагала больше усилий, то могла бы добиться большего. И вероятно, постепенно я сама стала думать так же.

Рем недоверчиво фыркнул в ответ:

– Что я слышу! Наш док, должно быть, загипнотизировал вас, Лейси, если сумел внушить вам весь этот вздор. Черт возьми, я готов держать пари, что девяносто процентов женщин отдали бы все, лишь бы оказаться на вашем месте!

Ноа вынужден был с ним согласиться:

– Наверное, вы правы, однако мы говорим здесь не о том, что мы есть в действительности или кем нас считают остальные, но о том, как мы воспринимаем самих себя.

– Ну, едва ли вы можете винить моих стариков за то, что я стал ощущать собственную неполноценность. Они оба умерли прежде, чем я снялся в своем первом фильме. Это случилось, когда я еще был простым погонщиком скота в штате Монтана.

– Как вы попали в кино, Рем?

– Недалеко от ранчо, где я работал, расположились павильоны одной кинокомпании. Они пригласили для съемок нескольких настоящих ковбоев, и я оказался в их числе. Когда съемки закончились, меня повезли в Голливуд, чтобы выполнить несколько трюков для других вестернов. Там я получил выгодное предложение. Режиссер подыскивал новых актеров для своего фильма. Я прошел кинопробу, он остался доволен результатом, и меня утвердили на роль.

Ноа подумал, как поразительно схож этот рассказ с историей Лейси, – карьера, основанная на удаче.

– А потом все покатилось под гору?

– Да. Вестерны перестали снимать.

– И вы не попытали свои силы в других фильмах?

– Да, в общем-то можно сказать и так.

– Почему? Потому, что вы для них не подошли? Или вам только казалось, что не подошли?

– Вы ничего не знаете о кинобизнесе, док. Когда в течение многих лет играешь определенный тип ролей, тебя не станут брать ни на какие другие.

– Но ведь другим же это удавалось!

– Я не желаю слышать про других, – отрезал Рем. – Пусть я низкий эгоист, но меня прежде всего интересует моя судьба. Во всяком случае, когда почва стала уходить у меня из-под ног, я запил.

– Удобная позиция.

– Можете считать как вам угодно, док, – отозвался Рем угрюмо.

Ноа встал.

– На сегодня хватит, друзья.

Когда все стали расходиться, Ноа окликнул Лоуренса:

– Джеффри, будьте любезны, задержитесь на минутку.

Тот остался в комнате вдвоем с доктором, стараясь быть настороже. Брекинридж далеко не глуп, и Джеффри невольно задавался вопросом, удалось ли ему окончательно ввести в заблуждение этого человека.

– Я должен попросить у вас прощения за этот небольшой скандал, Джеффри, – извиняющимся тоном произнес Ноа. – Вы слишком убедительно сыграли свою роль. Я ожидал, что Рем может взорваться, однако недооценил глубину его переживаний.

Джеффри пожал плечами:

– Ничего страшного не случилось.

Ноа достал из своего «дипломата» блокнот.

– Так не пойдет, Джеффри.

– Что вы имеете в виду, доктор?

– Я просил вас глубже вникнуть в самого себя, в собственные ощущения и описать подробно, что для вас значит быть алкоголиком и как другие люди реагировали на ваше появление в нетрезвом состоянии, когда вы могли оскорбить их или причинить им вред своими поступками.

– Ну, у меня было не так уж много подобных эпизодов, – осторожно заметил Джеффри. – Я довольно рано понял, что не в состоянии совладать с запоями. Как я уже говорил, меня мучил страх, что я могу оказаться за рулем гоночного автомобиля в пьяном виде. Если бы такое случилось, дело кончилось бы катастрофой. Я несколько отличаюсь от других здешних пациентов, доктор. Напившись или накачав себя наркотиками, они могли стать посмешищем, лишиться жен или друзей и даже поставить под удар карьеру. Ну а я при моей профессии был способен погубить не только себя, но и других. И это внушало мне адский страх.

Ноа кивнул:

– Допустим, вы не так часто попадали в неприятные ситуации, находясь в состоянии алкогольного опьянения, но ведь случались такие моменты, когда вам было стыдно перед своими друзьями?

– Не совсем так. Я по натуре скорее склонен к одиночеству, – ответил Джеффри в порыве вдохновения. – Кроме того, я предпочитал пить без свидетелей. Я понимал, что, если напьюсь и допущу срыв на людях, слух об этом сразу же разнесется и никто больше не доверит мне автомобиль. Помнится, я где-то читал, что пить в одиночку – один из главных симптомов алкоголизма. Это еще одна причина, по которой меня стала тревожить моя тяга к спиртному.

– Вы ставите меня в тупик. – Прямой взгляд Ноа привел Джеффри в замешательство. – Мне крайне редко случалось встречать человека, который достаточно мудр и честен с самим собой, чтобы признать, что он является алкоголиком или близко подошел к опасной грани.

В уме у Джеффри вертелось одно легковесное замечание, однако он решил придержать язык. У доктора и без того хватает подозрений на его счет.

Ноа ждал ответа, но Джеффри не произнес больше ни слова. Доктор стал не спеша перелистывать страницы блокнота.

– Должен признаться, я в недоумении. Будь на вашем месте кто-то другой, я бы предложил ему копнуть свою душу поглубже, до тех пор, пока это не начнет причинять боль, а затем изложить все на бумаге. Но, по всей вероятности, вы уже проникли так глубоко, как только возможно. Вероятно… – Он снова бросил на него испытующий взгляд. – Вероятно, вам больше нет необходимости оставаться здесь.

Джеффри похолодел. Он не мог этого допустить – ему пока еще слишком рано покидать Клинику. Поэтому он сказал, тщательно подбирая слова:

– Я бы предпочел не рисковать, доктор. Думаю, мне лучше остаться до конца курса.

– Разумеется, Джеффри. – Теперь на лице Ноа появилась улыбка. – Я сказал это просто в шутку. Я выписываю пациентов только тогда, когда им можно выдать свидетельство об окончании курса или же если они отказываются от помощи. Почему бы вам не попробовать копнуть глубже? – добавил Ноа, закрыв «дипломат» и направившись к двери.

Выйдя из «Змеиного логова», Джеффри вдруг ощутил, что весь покрылся липким потом. Он как никогда был близок к провалу. Доктор Брекинридж в один прекрасный день может запросто вышвырнуть его отсюда. А он по-прежнему не имеет ни малейшего понятия, где Лейси хранит свои драгоценности. Ему придется это выяснить, и как можно скорее.

Из солярия доносились голоса, и он направился туда, надеясь увидеть Лейси.


Губернатор Стоддард был вне себя от радости, что Лоуренса нет рядом. Обычно Джеффри ни на шаг не отставал от Лейси. «Вот удобный случай», – подумал Стоддард.

Он поравнялся с актрисой.

– Услышав, как доктор попросил Джеффри остаться, я вспомнил школьные дни. Когда кто-нибудь из нас шалил или плохо справлялся с домашним заданием, преподаватель обычно оставлял нас после уроков.

Лейси перевела на него взгляд своих невероятно больших зеленых глаз.

– Что ж, в некотором роде мы снова стали школьниками.

– Я не совсем вас понимаю.

– Нам нужно больше узнать здесь о самих себе. Или, вернее сказать, заново узнать самих себя.

Они вошли в пустой солярий, и Лейси расположилась в шезлонге под лучами полуденного солнца. Стоддард пододвинул свое кресло поближе к ней.

– Пожалуйста, объясните мне свое последнее замечание.

– Мы должны установить причину, по которой злоупотребляем алкоголем или наркотиками, – ведь так, Джон? По словам доктора Брекинриджа, корень наших проблем таится в нас самих, и после того, как мы заново откроем себя, нам будет легче справиться с любыми трудностями, даже за пределами Клиники. – По ее губам пробежала легкая улыбка. – Нам тоже приходится выполнять домашнее задание, ведя дневник, а наши ежедневные сеансы терапии можно сравнить со школьными занятиями в классе.

– Существует теория, что алкоголизм – явление наследственное, что он может передаваться с генами. – Стоддард вспомнил своего отца, который в течение последних лет жизни выпивал по кварте в день.

– Я уже обсуждала это с доктором Брекинриджем, и хотя он не склонен с ходу отвергать эту теорию, она все же вызывает у него сомнения. По его словам, он знал слишком много алкоголиков и наркоманов, у которых в роду не было никого, кого можно было бы отнести к названным категориям. Мне хорошо известно, что мои родители никогда не были пьяницами и не принимали наркотики.

Стоддард украдкой разглядывал ее.

– У меня сложилось впечатление, что вы очень высокого мнения о докторе Брекинридже. Вы всегда говорите о нем в превосходной степени.

Лейси покраснела:

– Я вовсе не это имела в виду. Да, я восхищаюсь им, но мне кажется, что весь месяц будет потрачен для нас впустую, если мы не будем относиться с полным доверием к людям, которые проводят курс лечения. Разве вы со мной не согласны?

Стоддард рассеянно кивнул:

– Пожалуй, в этом отношении вы правы, но полагаю, что тут, в Клинике, они все же хватили через край. Большинство личных вещей забирают. Никаких телефонов, никаких книг и журналов, кроме тех, которые имеют отношение к вашей проблеме. Даже телевизор и то не позволяют смотреть, разве что по два часа каждый вечер в комнате для отдыха.

– Как объяснил мне доктор Брекинридж, для успеха лечения особенно важно избегать любых отвлекающих факторов. Когда он не позволил мне держать драгоценности у себя в палате, я подумала, что не в состоянии с этим смириться. Но теперь… По сути, я в первый раз за многие дни вспомнила о них.

– Верно. Я читал об этом. Говорят, что вы никуда не выезжаете без вашей коллекции драгоценностей. Они были при вас, когда вы прибыли сюда?

– О да, конечно.

– И что вы с ними сделали? Отправили домой?

– Нет, они находятся в моем «роллсе». У меня есть специальный сейф, встроенный в корпус автомобиля. Теодор, мой шофер, остановился здесь же в Оазисе, в мотеле «Холидей инн», чтобы быть поблизости, пока я здесь…


Джеффри вошел в солярий как раз вовремя, чтобы услышать последние слова Лейси. Он был взбешен. Неужели у нее хватило ума хранить драгоценности, стоившие целое состояние, в автомобиле? И зачем ей понадобилось открывать их местонахождение совершенно постороннему человеку?

Но гнев быстро угас, сменившись приподнятым настроением. Теперь он знал, где Лейси прячет свою коллекцию, и ему даже не пришлось спрашивать ее об этом. Все, что ему надо сделать, – это поскорее до них добраться. Легкой, летящей походкой Джеффри направился к паре, сидевшей у окна.

Глава 18

Было воскресенье – выходной день для пациентов Клиники, и большинство из них пребывали в праздничном настроении. По воскресеньям не назначали никаких лекций или сеансов терапии и было позволено принимать у себя посетителей.

Джеффри не ожидал гостей, равно как и Лейси, Рем и губернатор Стоддард. Они коротали время в солярии за неспешной беседой.

Обычно Брекинридж оставался по воскресеньям дома, но сегодня был особый случай, и он появился в Клинике. Сьюзен попросила разрешения навестить его на рабочем месте.

Ноа встретил девушку у служебного входа, они поцеловались.

– Часть нашей компании собралась сейчас в солярии – те, у кого сегодня нет гостей. Наверняка они жалуются друг другу, как тяжело им тут приходится.

– Мы можем к ним присоединиться?

– Я так и знал, что ты об этом попросишь, – усмехнулся он. – Я согласен, если только они будут не против и ты дашь мне обещание вести себя как следует.

– Разумеется, обещаю.

– И никаких выпадов против Клиники? По крайней мере меня радует, что ты не взяла с собой фотоаппарат.

Сьюзен подхватила его под руку.

– Торжественно клянусь вам, сэр, что на этот раз я буду паинькой.

Когда они вошли в солярий, Рем как раз начал свой рассказ. Ноа и Сьюзен подошли поближе и стали слушать.

– Когда я стал работать в Голливуде в качестве каскадера, мы, мелкая сошка, считали, что нам повезло, если удавалось заработать по десять долларов в день. А еще больше везения требовалось, чтобы вообще получить работу. Черт побери, нам приходилось целыми сутками просиживать в студиях за проволочными ограждениями, ожидая, пока режиссеру потребуются каскадеры или статисты. Наверное, они огораживали нас проволокой потому, что хотели всегда иметь под рукой на случай необходимости. – Рем от души рассмеялся. – Но провалиться мне на этом месте, если даже в таких условиях мы не зарабатывали больше, чем на ранчо. Многие продюсеры платили за падение с лошади куда более крупные деньги, чем те, которые мы получали, стараясь как можно лучше удержаться в седле, погоняя скот. Мы представляли собой своего рода касту, со своей системой рангов. О нас судили по тому, как мы ездили верхом, насколько стойкими были к выпивке и как часто пускали в ход кулаки. По вечерам мы играли в покер в одном местечке под названием «Уотерхоул», пили там текилу и мескаль[9] и так загибали полы наших шляп, что люди сведущие сразу понимали, из каких мы мест.

Рем оглядел своих слушателей, довольный их вниманием, и продолжал:

– В некоторых отношениях работа каскадера оказалась труднее и, бесспорно, куда опаснее той, что нам приходилось выполнять у себя дома. Например, управлять шестеркой лошадей, впряженных в дилижанс, было ничуть не легче, чем месить грязь на дорогах Монтаны или любого другого места на Диком Западе. К тому времени как я пришел в кино, большинство трюков были уже изобретены и только совершенствовались. Производство вестернов тогда находилось в самом расцвете. Пару этих трюков я помню очень хорошо, и они были смертельно опасны как для всадника, так и для лошади. Один из них назывался «вилка на скаку». К передним копытам лошади с обеих сторон была примотана проволока, концы ее прикреплялись к кольцу, которое всадник держал в одной руке. Разумеется, ни одно из этих приспособлений в камеру не попадало. От каскадера требовалось на полном скаку выдернуть ноги из стремян и потянуть за кольцо, отчего лошадь спотыкалась, а каскадер вылетал из седла.

Рем усмехнулся.

– Во время этого трюка многие ломали себе кости. Одна из его разновидностей называется «вилка на месте», или «падающий покойник». Трюк подготавливался с помощью тонкой проволоки около ста ярдов в длину, которая крепилась к вкопанному в землю шесту. Наездника выбрасывало из седла без всякого предупреждения, когда лошадь падала, натянув до предела свою проволочную привязь.

– Бедные лошади! – произнесла Сьюзен с состраданием. – Наверное, им тоже приходилось нелегко?

Рем обернулся к ней:

– Само собой разумеется, мэм. У нас на съемочной площадке всегда были наготове одно-два заряженных ружья. Вы, наверное, слышали, что ковбои пристреливают лошадь, если она ломает себе ногу? Это чистая правда. На съемках любого вестерна обычно погибало много лошадей. В те времена еще не существовало никаких обществ по защите животных от жестокого обращения. Каскадерам было не по вкусу, когда лошадей пристреливали, и потому они делали все от них зависящее, чтобы сохранить животных, в особенности заслуженные ветераны вроде Якимы Канутта.

– Якима Канутт был живой легендой, не правда ли? – спросила Лейси.

– Да, мэм, он был лучшим из всех. Ему принадлежит не меньшая заслуга в успехе первых вестернов, чем знаменитым кинозвездам, таким как Джон Уэйн и Джон Форд. Я несколько раз работал с ним, и он полностью оправдывал свою репутацию. Все дело в том, что у него имелся немалый жизненный опыт по этой части. Он родился и вырос на ранчо и был одним из лучших укротителей необъезженных мустангов за все времена. Он стал одной из первых звезд родео, когда родео только-только начали входить в моду. Якима играл главные роли в немых вестернах, о чем многие люди даже не подозревают. Он снялся и в нескольких звуковых фильмах, но обычно ему доставались роли негодяев, а главных героев этих картин он дублировал в трюковых эпизодах. Наверное, вы не забыли знаменитую сцену из фильма Спилберга «Искатели потерянного ковчега», где старина Индиана Джонс довольно долго едет под грузовиком, цепляясь за ось? Считается, что это один из самых сложных трюков, когда-либо осуществленных. А изобрел его Якима, но только прежде вместо грузовика был дилижанс.

– Поразительно! – воскликнула Сьюзен.

– А помните Джона Уэйна с его прославленной походкой вразвалку? Якима двигался точно так же. Уэйн подражал ему, и эта походка сделала его знаменитым. Эти двое встретились, когда Джон снимал второсортные вестерны, и они стали близкими друзьями на всю жизнь.

– Я где-то читал, что очень многие звезды вестернов начинали свою карьеру каскадерами, – заметил Джеффри.

– Да, конечно, но некоторым из них пришлось усовершенствовать свое искусство, когда они стали получать ведущие роли. Я помню рассказы об одном из таких каскадеров – о Чарльзе Фредерике Гебхарте. Он стал звездой компании «Фокс филмз»[10] в тысяча девятьсот девятнадцатом году, но его заставили сменить имя, и он стал Баком Джонсом. Мне не довелось знать Бака лично – он погиб при пожаре на Коукнат-Гроув в Бостоне в тысяча девятьсот сорок втором году. К тому времени, когда он появился на экране, престиж актера в ковбойских фильмах заметно повысился. Я слышал о правилах, которые установили для Бака люди из «Фокс филмз». Он должен был всегда быть аккуратно причесан, за исключением тех сцен, где ему приходилось драться. Ему приходилось стричь и укладывать волосы раз в неделю. Зубы требовалось не только тщательно чистить, но и полировать, для чего ему раз в месяц нужно было посещать пользовавшегося хорошей репутацией дантиста. И его попросили улыбаться как можно шире, чтобы зубы были лучше видны. Ему также приказали тщательно следить за ногтями, чтобы они всегда были чистыми и не слишком коротко подстриженными. Кроме того, требовалось всегда быть идеально одетым на публике, не говоря уже о том, что его моральный облик должен был оставаться безупречным. Никаких шатаний по барам или по девочкам.

– Мало похоже на героев так называемых «взрослых» вестернов, которые вышли в свет в шестидесятых и семидесятых годах, – заметил Стоддард.

Рем усмехнулся:

– О, к тому времени, когда Джин Отри появился на экране, образ героя вестерна был до крайности идеализированным. Настоящий ковбой не мог поступить бесчестно даже с врагом, никогда не брал назад свое слово, никогда не поднимал руку на женщин или детей, стариков или животных; помогал всем, кто попал в беду, уважал своих родителей и закон – короче говоря, был чист в мыслях, словах и поступках и, разумеется, не пил, не курил и не… – Рем рассмеялся. – Дьявольщина, это же ясно само собой. Никогда он не потреблял наркотики ни в каком виде.

Стоддард снова вступил в их разговор:

– Я не большой любитель кино, однако, как и большинство из вас, прочел немало книг по американской истории… Если бы первопроходцы Дикого Запада в те давние дни следовали этому своду правил, то его колонизация не продвинулась бы дальше реки Миссисипи.

Рем кивнул:

– Это правда, но, с другой стороны, вполне возможно, что именно более свободная мораль звезд так называемых «взрослых» вестернов в немалой степени способствовала падению популярности этого жанра.

Рем вздохнул и погрузился в молчание, глядя куда-то вдаль с меланхолическим выражением лица.

Ноа воспользовался коротким перерывом в беседе:

– Я бы хотел представить вам мою знакомую, Сьюзен Ченнинг.

Он познакомил девушку со своими пациентами. Рем снова оживился.

– Ваша подружка, док? – спросил он с лукавым блеском в глазах. – Поскольку вы оказываетесь где-нибудь поблизости почти каждую минуту дня или ночи, меня удивляет, откуда у вас берется время. Это делает вас более человечным в моих глазах.

– Он человек, мистер Ремингтон, всего лишь человек, – отозвалась Сьюзен, занимая свободное кресло рядом с ним.

– Называйте меня просто Ремом, моя прелесть. «Ремингтон» звучит слишком похоже на револьверный выстрел. Вообще-то, – тут на его обветренном лице появилась улыбка, – эту фамилию придумал для меня мой агент, позаимствовав ее от старого револьвера марки «ремингтон» сорок четвертого калибра. А в действительности меня зовут Клайд Пакетт. Как бы, по-вашему, это имя смотрелось на киноафише?

– Хорошо, пусть будет Рем. Расскажите, пожалуйста, еще что-нибудь о старых временах Голливуда. Я слушала как завороженная.

– Чего бы я ни отдал в те времена за компанию настоящих поклонников кино вроде вас, Сьюзен, – протянул в ответ Рем. – И у меня в запасе много историй о старых временах, это верно. Некоторые бы даже сказали, что у меня их слишком много. Но если вы хотите их послушать, я, конечно, не могу вам отказать. Итак, однажды я работал каскадером в одном из фильмов Уэйна…


У Билли Рипера был гость – Джо Девлин.

Менеджер пребывал, как обычно, в самом приподнятом настроении.

– Ты отлично выглядишь, Билли. Бодр и здоров, как прежде.

– Не пытайся меня обмануть, Джо, – огрызнулся Билли. – Вид у меня паршивый. Как еще я могу выглядеть, попав в подобное заведение?

– Это все ради твоего же блага, Билли, – произнес Девлин самым елейным тоном, на какой только был способен. – Я все это время занимался контрактами на будущие твои выступления. Мне удалось убедить большинство антрепренеров, что ты вернешься в наилучшей форме.

– В таком случае ты можешь подбросить мне немного деньжат. – Билли протянул руку. – Дай-ка мне для начала тысчонку.

– Тысчонку! – Эта сумма заставила Девлина на время убрать улыбку с лица. – Я ведь уже дал тебе тысячу, когда в последний раз приезжал сюда.

– Верно, и мне нужно еще.

– Но для чего? Я все еще не понимаю, для чего тебе здесь понадобились деньги.

Девлин забыл расспросить персонал Клиники, зачем их пациенту могли понадобиться наличные.

– На взятки, Джо. Чтобы сделать жизнь здесь сносной, все время приходится кого-нибудь подмазывать. Каждый раз, когда я выхожу из палаты, какой-нибудь придурок уже стоит с протянутой рукой.

– Может быть, я поговорю с директором…

– Нет! Тебе ни с кем не надо говорить. Просто дай мне эти проклятые деньги. Или ты выполнишь мою просьбу, или я проведу аудиторскую проверку счетов сразу же, как только выйду отсюда. – Он вплотную приблизил свое лицо к лицу Девлина. – Вероятно, мне уже давно следовало это сделать. Внутреннее чутье подсказывает мне, что ты меня обворовываешь.

– Погоди, Билли! – Девлин отступил на шаг, глаза его блеснули. – У тебя нет никаких оснований так разговаривать со мной.

– Я уже беседовал с другими рок-исполнителями. Те из них, кому случалось проводить аудиторскую проверку счетов своих менеджеров, всегда обнаруживали кое-какие расхождения. – На лице Билли появилась самая злорадная усмешка, на какую он был способен. – Ты хочешь рискнуть, Джо?

– Возможно, какая-то часть денег и проваливается сквозь щели. Но нет никакой необходимости затевать всю эту возню. К тому же, как ты сам сказал, эти деньги принадлежат тебе, Билли.

– Тогда отдай их мне. Десять сотен.

Девлин поспешно вынул из бумажника десять стодолларовых купюр, отдал их Билли и быстро удалился.

К своей радости, Рипер обнаружил, что и на этот раз в коридоре дежурил Джек Ньютон. Он привлек внимание Ньютона, размахивая за спиной Девлина стодолларовой бумажкой. Дежурный едва заметно кивнул.

Билли принялся нетерпеливо расхаживать по комнате. Грамма кокаина, которым снабдил его Ньютон, хватило лишь на два дня. Он постоянно уговаривал себя не слишком налегать на порошок, так как доктора Брекинриджа провести трудно. Если у того возникнет хотя бы малейшее подозрение, что Билли снова принялся вдыхать кокаин, он распорядится провести анализы и, само собой, вышвырнет такого пациента из Клиники. Хотя Билли сейчас больше всего на свете хотелось поскорее выбраться из этого заведения, у него еще хватало ума, чтобы понять смысл неоднократных предостережений Девлина. Если ему в самом скором времени не выдадут свидетельства, подтверждающего, что он, Билли Рипер, больше не является наркоманом, антрепренеры откажутся подписывать контракты. Однако до тех пор необходимо время от времени подхлестывать себя, просто для того, чтобы иметь силы двигаться дальше. Пока ему довольно успешно удавалось водить за нос Брекинриджа. На всем свете не найдется доктора, достаточно сообразительного, чтобы разгадать уловки Билли Рипера!

Когда раздалось звяканье ключа, он улыбнулся, придав лицу самое заискивающее выражение, на какое только был способен. В комнату вошел Ньютон, предварительно бросив встревоженный взгляд через плечо.

– Привет, Джек, старина. Хочешь заработать еще немного деньжат?

– Я не знаю, Билли, – ответил дежурный в замешательстве. – Я чертовски многим рискую. Если тебя поймают на этом деле и узнают, кто снабжал тебя наркотиками, это будет стоить мне места.

– Джек, Джек, не беспокойся. Я тебя прикрою. Неужели я поставлю под удар парня, который помог мне выкарабкаться? – Из груди Билли вырвался хриплый смешок. – Кроме того, кто и как обо всем узнает? Мы оба для этого слишком хитры.

Он добавил еще три зеленые купюры к той, которую уже держал в руке.

– Вот тебе четыре сотни. Свяжись с каким-нибудь торговцем, до которого сможешь добраться, и я дам еще ровно столько же. Легкий заработок, парень, – куда уж легче!

– Не такой уж легкий. В прошлый раз мне повезло, что вообще удалось раздобыть товар. В Лос-Анджелесе сейчас жарко. Кое-кто из крупных шишек недавно попал в тюрьму, так что с этим очень туго.

– Тебе не обязательно доставать для меня кокаин. Привези то, что попадется под руку, лишь бы это помогло мне продержаться. – Он взял Ньютона за руку и вложил ему в ладонь четыре сотни долларов. – Ты сможешь сделать это, Джек. Я знаю, что сможешь.

Ньютон сунул деньги в карман и поспешно покинул комнату.

Чувствуя себя свободнее в предвкушении кайфа, Билли закружился по комнате в танце. Жаль, что при нем нет его гитары! Если бы она была здесь, он бы смог сыграть и спеть пару своих композиций для этой компании в «Змеином логове». Черт побери, что за жалкая кучка хлюпиков! Их просто необходимо немного взбодрить, а кто может сделать это лучше Рипера?

Билли подумал о Лейси Хьюстон. Аппетитная цыпочка, ничего не скажешь. Он был удивлен тем, как хорошо она выглядит, принимая в расчет ее возраст.

Будь он проклят, если не найдет способ подобраться к ней! Возможно, в следующий раз ему удастся убедить старину Джека раздобыть для него порошка побольше, и тогда он уговорит Лейси вдохнуть пару доз наркотика вместе с ним. Сейчас она, должно быть, изнывает от его отсутствия.

* * *

Когда тем же вечером после обеда с Ноа Сьюзен вернулась к Зое, та была в атриуме, на плече у нее сидела Мадам.

– Я очень интересно провела день в Клинике, – сказала девушка.

Зоя уже подметила то обстоятельство, что Сьюзен стала называть это место Клиникой. Неужели она лишилась одной из самых преданных своих сторонниц?

Стряхнув с сигары пепел, она произнесла чуть насмешливо:

– Ну что ж, рассказывай.

– Ты можешь смеяться надо мной, но мне это действительно показалось занимательным. Мне представилась возможность поговорить с Лейси Хьюстон. Она очень мила, Зоя, по-настоящему мила.

Зоя пожала плечами:

– А разве я когда-либо это отрицала? Многие наркоманы бывают милейшими людьми, пока что-нибудь не примут.

– И Рем… то есть Тодд Ремингтон. Тот самый актер, бывшая звезда вестернов, который испортил тебе вечеринку и выставил себя на посмешище…

Зоя насторожилась.

– И что же Рем?

– Теперь, когда он трезв, он тоже показался мне очень приятным человеком. Он буквально напичкан всевозможными голливудскими историями и доставил нам всем массу удовольствия, делясь воспоминаниями.

– Он называл в разговоре мое имя? – небрежным тоном спросила Зоя.

– Нет, по крайней мере насколько я помню. Учитывая, что в тот день Рем был пьян в стельку, я сомневаюсь, что он вообще помнит, как попал на прием, а тем более – кто ты такая. – Во взгляде Сьюзен мелькнуло любопытство. – А почему он должен о тебе спрашивать?

– Я знала его раньше. Когда я рассказывала тебе о своем прошлом, то ни словом не упомянула о Реме.

Она вкратце поведала Сьюзен, какую роль играл в ее прошлой жизни Тодд Ремингтон.

– Но он был так пьян, что скорее всего не узнал тебя.

– О нет, он меня узнал. Он позвонил мне через несколько дней после вечеринки и предложил встретиться, чтобы поговорить о старых добрых временах. У меня такое ощущение, что он хочет выжать из меня деньги в обмен на молчание.

– На меня он произвел совсем другое впечатление, Зоя. Шантаж? Вряд ли он на это способен.

– Я знаю, Тодд Ремингтон – человек вполне порядочный. Но он – алкоголик, моя дорогая, а я уже давно убедилась на опыте, что ни в коем случае нельзя доверять алкоголикам. Кроме того, Рем всегда жил с размахом, а в последнее время покатился по наклонной плоскости. Меня удивляет даже то, что у него нашлись деньги на лечение в Клинике. Скорее всего он где-нибудь их одолжил. Даже порядочные люди могут поступить бесчестно, если их прижать, а я подозреваю, что Рема в данный момент именно приперли к стене.

– Иногда меня поражает твой цинизм, Зоя. Должно быть, это осталось в тебе от прошлого, ведь ты видела так много темных сторон жизни… О! – Сьюзен поднесла руку ко рту. – Прости меня. Мне не следовало говорить это.

– Почему бы и нет, дитя мое? Я выжила только потому, что всегда подозревала в людях самое худшее. Гораздо легче совершить ошибку и потом попросить прощения, чем проявить наивность и потом горько за нее расплачиваться.

– Я все же думаю, что ты ошибаешься насчет Рема, – не отступала Сьюзен.

– Если так, я охотно принесу извинения…

Тут ее прервал телефонный звонок. Зоя направилась в кухню и взяла трубку.

– Зоя? Это Мэри Ли Босуорт.

Мэри Ли Босуорт совсем недавно стала сторонницей их дела и, как все вновь обращенные, отдалась ему со страстностью евангельского проповедника.

– Привет, Мэри Ли. Чем могу быть полезной? – спросила Зоя.

– Не знаю, в курсе ты или нет, но на следующей неделе в Палм-Спрингс должно состояться собрание агентов, занимающихся торговлей недвижимостью.

– Да, кажется, я что-то об этом слышала.

– Насколько я понимаю, Отто Ченнинг собирается устроить для потенциальных застройщиков экскурсию по Оазису. Мы тут поговорили между собой и решили, что это самое подходящее время для проведения очередного митинга. Мы могли бы даже организовать пикет против дальнейшего роста Оазиса, тем самым дав понять непрошеным гостям, что им лучше убраться отсюда. Но надо, чтобы ты непременно выступила на митинге.

– О, я не знаю, что тебе ответить, Мэри Ли. Всю эту неделю я была не совсем здорова.

– Но без тебя наша затея может потерпеть крах. Ты нужна нам.

– Хорошо, я подумаю. Это все, что я могу пока обещать.

Зоя некоторое время оставалась на кухне, размышляя над угрозами Ченнинга и той потенциальной опасностью, которую представлял для нее Тодд Ремингтон.

Когда она вернулась в атриум, Сьюзен спросила, кто звонил.

Зоя хотела было солгать, но в конце концов передала Сьюзен содержание телефонного разговора.

– Почему ты ей отказала?

– Я не отказала, а просто обещала подумать.

– Прежде в таких случаях у тебя не было нужды в долгих размышлениях. Ты ведь собираешься отказаться, да? – В голосе Сьюзен прозвучал укор.

– Вероятно, мне не стоит рисковать. – Зоя тяжело опустилась в кресло.

– О каком риске идет речь? Я же тебе говорила, что мой отец будет держать язык за зубами.

Зоя взглянула на нее с любопытством:

– Да, но ты так и не объяснила мне, каким образом тебе удалось его запугать.

– Тебе не нужно об этом знать. Просто поверь мне на слово: Отто Ченнинг и словом не обмолвится о твоем… бурном прошлом.

– Не забудь Рема. Он тоже знает.

– Мне с трудом верится, что он станет использовать это против тебя. Но если даже допустить, что я ошибаюсь, каким образом твое выступление против дальнейшего роста Оазиса может заставить его перейти к решительным действиям? Для него эта тема не представляет ни малейшего интереса. Скорее всего он даже ничего не узнает о митинге. Пациенты Клиники не читают газет и не смотрят телевизионные новости.

– Пожалуй, ты права. Я просто уклоняюсь от прямого ответа…

– Что совсем несвойственно тебе, Зоя. Неужели я должна напоминать тебе о том, что поставлено на карту? Ты – наш признанный лидер.

– И в этом ты тоже права. – Зоя поднялась, вновь почувствовав решимость. – Я перезвоню Мэри Ли и скажу ей, что все обдумала и почту для себя честью выступить на митинге.

Глава 19

Охваченный волнением, Джеффри лежал на койке без сна, когда во всей Клинике уже воцарилась ночная тишина. К счастью, Рем спал как убитый, правда, с той разницей, что громко и беспрерывно храпел. В первую же ночь, которую им пришлось провести в одной палате, Рем похвастался, что в отличие от большинства алкоголиков, которые в трезвом виде испытывают проблемы со сном, он всегда спит крепко, независимо от того, трезв он или пьян.

Спустя несколько минут после того, как часы пробили полночь, Джеффри откинул одеяло и встал с постели. Он был полностью одет, за исключением ботинок. Все на нем было черного цвета – свитер с высоким воротом, брюки и даже носки. Натянув на ноги темные кеды, он бесшумно направился к двери.

Приоткрыв ее на дюйм, Джеффри осмотрелся по сторонам. Коридор был пуст. Тогда он вышел, затворил за собой дверь и быстро проследовал по коридору к служебному входу.

Во время первой беседы с Лоуренсом доктор Брекинридж сказал ему:

– Вы вольны покинуть нас в любое время, когда вам угодно, и я не стану вас останавливать, так же как и никто другой в Клинике. Вы должны оставаться здесь по своей воле, в противном случае весь курс лечения окажется бесполезным. Если кто-либо из пациентов нас покидает, он освобождает место, крайне необходимое тому, кто действительно желает избавиться от недуга.

Однако Джеффри не хотел, чтобы его заметили на входе или на выходе. Если он сейчас попадется кому-нибудь на глаза, ему придется вернуться к себе в палату. Скоро все узнают, что драгоценности Лейси пропали, и если кто-то вспомнит, что видел в ночь происшествия Джеффри входящим в Клинику или выходящим из нее, то рано или поздно подозрение неминуемо падет на него.

Он приехал сюда из Лос-Анджелеса во взятом напрокат «кадиллаке», который оставил припаркованным в дальнем конце небольшой автостоянки, примыкавшей к подъездной аллее Клиники. В запертом багажнике машины хранилась небольшая сумка с инструментами для взлома. Он был признателен судьбе за то обстоятельство, что площадка не слишком хорошо освещалась. Хотя автомобиль стоял здесь уже в течение десяти дней, мотор завелся сразу, и Джеффри облегченно вздохнул.

Прежде чем покинуть стоянку, он быстро осмотрелся. Пока что все в порядке. Его не заметили.

Джеффри выбрался на скоростную автостраду, проложенную через город. Он вспомнил, что проезжал мимо мотеля «Холидей инн» по пути в Клинику. Но, оказавшись на автостраде, сразу же свернул в сторону центра города и вскоре притормозил возле автобусной станции, на пересечении Бродвея и автострады. Здание станции было ярко освещено изнутри, там на жестких скамьях дремали трое пассажиров, однако касса не работала и дежурного на месте не оказалось.

Выйдя из автомобиля, Джеффри направился к ячейкам автоматической камеры хранения, расположенным вдоль одной из стен, опустил в прорезь две монеты по двадцать пять центов и закрыл ячейку.

Затем он поехал к мотелю «Холидей инн» и оставил машину в одном из прилегавших к нему переулков. Теперь Джеффри предстояла самая сложная часть дела, для успеха которой понадобится определенная доля везения.

На территории мотеля Джеффри увидел двухэтажное здание в форме подковы, плавательный бассейн и площадки для парковки автомобилей вокруг него. Площадки были наполовину заполнены.

К счастью, имелся обходной путь к автостоянкам – мимо холодильной установки и автомата с прохладительными напитками. Джеффри потихоньку пробрался через служебный вход и, стараясь оставаться в тени, окинул взглядом нужную ему площадку.

Шел уже второй час ночи, и если не считать ярко освещенной конторы, свет горел только в двух комнатах, да и те находились на втором этаже. Нетрудно было заметить среди автомобилей белый «роллс» Лейси – он оказался третьей по счету машиной от того места, где притаился Джеффри, и стоял вплотную к стене здания. Яркий свет фонаря, прикрепленного под балконом второго этажа, падал прямо на «роллс». Без сомнения, именно комнату под фонарем, расположенную на первом этаже, занимал шофер Лейси.

Джеффри глубоко вздохнул. Это дело было самым рискованным из всех, за какие ему когда-либо приходилось браться. Если он издаст хотя бы один неосторожный звук, то привлечет внимание шофера, и тот сразу же бросится сюда – разумеется, с оружием в руках. Да шофер и сам может выглянуть в окно и застать Джеффри прямо на месте преступления.

«Обладай я хотя бы малейшей долей здравого смысла, – подумал Джеффри, – то просто потихоньку сел бы в «кадиллак» и укатил обратно в Лос-Анджелес». Но это невозможно – он по-прежнему был должен сорок тысяч долларов, а Берни – безжалостный кредитор. И тут Джеффри почувствовал то особое возбуждение, которое испытывал всякий раз, когда приходилось сталкиваться с невыполнимой на первый взгляд задачей. Соблазн был слишком велик.

Он побежал к своей машине, достал сумку, натянул пару хирургических перчаток и вернулся к «роллсу».

Одного беглого взгляда по сторонам было достаточно, чтобы убедиться: вокруг все по-прежнему тихо. Даже два окна на верхнем этаже теперь погрузились в темноту. Цепляясь за стену, Джеффри неслышно подобрался к выступу балкона.

Тут он обнаружил, к своему немалому облегчению, что прямо к опоре для фонаря прикреплен изолированный пластиком провод. Джеффри стал аккуратно снимать с помощью резака изоляционную прокладку, чтобы обнажить провод. Это было очень рискованно: либо шофер, либо дежурный в конторе могут заметить отсутствие света, однако Джеффри предпочитал действовать в темноте.

Быстрым движением он перерезал провод, и фонарь, мигнув, погас. Площадка, где стоял «роллс», погрузилась в относительную темноту. Джеффри затаил дыхание, переводя взгляд от конторы к комнате шофера и обратно. Прошло несколько секунд, однако он не заметил никаких признаков тревоги.

Джеффри подошел к автомобилю сзади и опустился на колени перед багажником, ища с помощью карманного фонарика выключатель системы сигнализации. Вот он – в правом нижнем углу. Пока все шло как по маслу. Он попробовал несколько ключей из своей связки. Некоторые даже не входили в замочную скважину. Но вот наконец один из них подошел без труда. Почти не дыша, Джеффри осторожно повернул ключ. Раздался слабый щелчок. Теперь ему оставалось только надеяться, что в автомобиле нет дублирующей системы, установленной где-то еще.

Джеффри осторожно подошел к месту для шофера и снова принялся возиться с ключами. Система сигнализации, судя по всему, была установлена в Соединенных Штатах, тогда как дверные замки – в Англии, где был произведен сам «роллс», и потому на этот раз удача ему не сопутствовала. В течение пятнадцати минут он перепробовал все ключи, а дверь так и не открылась. Джеффри выругался про себя. Придется пойти на крайние меры.

Он перешел на другую сторону автомобиля и присел на корточки. В этот час на автостраде не было большого движения, однако время от времени проезжал какой-нибудь случайный грузовик. Он вынул кернер[11] и молоток, поместил кернер как можно ближе к замочной скважине и стал ждать. Наконец до него донесся рев мотора. Он выбрал момент, когда грузовик оказался почти напротив мотеля, и ударил по кернеру обернутым в войлок молотком – раз, другой – и вот все готово.

Тут Джеффри снова замер, напрягая слух и бросая взгляды то на окно шофера, то на контору. Удача пока не изменяла ему.

С помощью изогнутого прута он обследовал внутреннюю часть дверной панели, нашел ручку и осторожно потянул за нее. Теперь настал самый критический момент. Если в автомобиле есть дублирующая система сигнализации, вся его затея рухнет. Но дверь открылась легко и без единого звука.

Протянув руку, Джеффри открыл заднюю дверь и проскользнул на сиденье. Он понимал, что именно здесь логичнее всего было разместить сейф. Во всяком случае, внутри автомобиля он сам меньше бросается в глаза.

Задняя часть «роллса» поражала своими размерами и роскошью. Здесь имелся небольшой бар с подбором первоклассных вин, а также телевизионная панель, встроенная с обратной стороны переднего кресла.

Прежде всего Джеффри откинул подушку сиденья. Пусто. Затем тщательно осмотрел бар. Там тоже ничего не оказалось. Наконец он переключил внимание на телевизионную панель. Он нажал на кнопку, однако экран не осветился. По-видимому, телевизор работал только при включенном зажигании.

Джеффри осмотрел каждый дюйм на корпусе телевизора с помощью карманного фонарика. С чувством нарастающего волнения он обнаружил, что корпус представляет собой отдельную секцию, удерживаемую на месте болтами, расположенными с трех сторон.

Джеффри вынул из кармана ножик и принялся отвинчивать болты, их было всего шесть. Работа казалась ему ужасно нудной, и он проклинал себя за то, что не прихватил из «кадиллака» набор отверток. Ему не хотелось возвращаться к своей машине, а между тем его время стремительно истекало. Он пробыл здесь почти целый час, однако везение не могло длиться до бесконечности. Рано или поздно кто-нибудь обратит внимание на то, что фонарь погас, и решит проверить, в чем дело.

Джеффри показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ему удалось снять все болты. Было более чем вероятно, что система сигнализации срабатывала при попытке удалить корпус телевизора, – если только сейф действительно спрятан за ним. Еще один риск, на который ему придется пойти.

Чуть дыша, он приподнял корпус. Это оказалось легким делом. И там, на месте проводов и ламп телевизора, Джеффри увидел сейф.

Он сделал несколько глубоких вдохов и какое-то мгновение сидел неподвижно, откинувшись на спинку кресла и разминая онемевшие пальцы.

В памяти промелькнул обрывок одного из бесчисленных поучений его наставника Мейсона Богарда:

«Люди обычно крайне глупо подбирают комбинации цифр для сейфов. Они используют свою дату рождения – год, месяц и число; номера страховых свидетельств или что-нибудь еще в этом роде, что легко запомнить…»

Изучая прошлое Лейси Хьюстон, Джеффри запомнил дату ее рождения. Когда его пальцы снова обрели чувствительность, он медленно набрал год ее рождения, месяц и день. Ничего не произошло.

Он набрал те же цифры в обратном порядке и спустя мгновение услышал слабое щелканье тумблеров. Джеффри повернул ручку, и дверца сейфа распахнулась. При свете фонарика он увидел три футляра с драгоценностями.

Дрожащей рукой Джеффри вынул футляры и, установив их в ряд на полу машины, благоговейным жестом открыл крышку первого. Сияние камней, отразившееся в луче фонарика, походило на звездную россыпь. Он быстро открыл остальные футляры, и сердце его учащенно забилось от волнения.

Бриллианты, словно высыпавшиеся из рога изобилия, – бриллианты в кольцах, браслетах и ожерельях, не говоря уже о множестве неоправленных камней. Да ведь это же целое состояние! Он не отрывал от них взгляда, совершенно загипнотизированный ослепительным блеском…

Тут Джеффри очнулся, и у него вырвалось короткое восклицание. Пора сматываться отсюда. Он закрыл сейф и снова установил на место корпус телевизора. Кража и так будет обнаружена довольно скоро, и ему незачем торопить события, оставляя лишние улики.

Достаточно было бегло осмотреться по сторонам, чтобы убедиться: до сих пор ему удалось остаться незамеченным. Прижимая одной рукой к груди футляры с драгоценностями, Джеффри выскользнул из автомобиля, поспешил под прикрытие балкона и, прокравшись через служебный выход, устремился к своему «кадиллаку». Заведя мотор, тут же рванул с места и вздохнул свободно, лишь когда его отделяли от мотеля несколько кварталов.

Он направился через деловой центр города в сторону автобусной станции. Уложив футляры с драгоценностями в холщовую сумку, вышел с ней из автомобиля и пошел на станцию, с облегчением обнаружив, что она теперь совершенно пуста. Джеффри поместил сумку в ячейку камеры хранения и опустил в прорезь автомата еще пару монет из того запаса, который всегда имел при себе, когда шел на дело. Каждой монеты хватало ровно на сорок восемь часов, а это значило, что ему придется приходить сюда через день и опускать новые монеты, пока он не выберется из города. Впрочем, если на этот раз ему удастся незамеченным проникнуть обратно в палату, это не должно доставить ему особых хлопот, независимо от того, как долго он решит оставаться в Клинике.

Джеффри уже подумывал о том, чтобы этой же ночью вернуться в Лос-Анджелес, однако предпочел задержаться тут до тех пор, пока страсти после обнаружения кражи не улягутся. Но, отъехав от станции, Лоуренс задал себе прямой вопрос: кого он, собственно, пытается обмануть? Все, что от него теперь требовалось, – это вернуть взятый напрокат «кадиллак», уладить дела с Берни, поторговаться с ним насчет цены за украденные ценности и исчезнуть, взяв себе новое имя.

Нет, единственной причиной, по которой он хотел остаться, была Лейси, хотя сам Джеффри не представлял себе, к чему могут привести их отношения. Разумеется, у них нет никакого будущего. Даже если она ответит ему взаимностью, из этого ничего хорошего не получится. Прославленная кинозвезда и вор? Нет, только не это. И все же ему хотелось быть с нею, видеть ее рядом, и как можно дольше.

Он вернулся к себе в палату без особых приключений. Рем все еще громко храпел и, судя по всему, даже не заметил отсутствия соседа.

Джеффри быстро и беззвучно разделся и залез в кровать. Однако ему не спалось. Обычно после успешного дела он чувствовал себя настолько утомленным, что сразу же засыпал. Но этой ночью он лежал без сна до тех пор, пока первые лучи солнца не проникли в палату. Где же то чувство торжества, которое он обычно испытывал после подобных ночей?


– Я полагаю, сегодня ваша очередь, Лейси, – сказал Ноа.

Лейси вздрогнула и посмотрела на него.

– Что вы имеете в виду?

– Вы еще не принимали участия в наших небольших психодрамах, Лейси. Сейчас самое время. Давайте сделаем вас звездой.

Лейси окинула взглядом лица, выжидательно смотревшие на нее.

– Это так необходимо?

– Да. – Ноа откинулся на спинку кресла. – Из наших бесед с глазу на глаз, а также из того, о чем вы говорили в присутствии группы, следует, что вы утратили доверие к людям, начиная с вашей собственной матери. Вы считаете, что все они так или иначе пытались вас принизить и в конечном счете умудрялись причинить вам вред. Поэтому вы утратили доверие к себе и стали сомневаться, что кто-то способен полюбить вас ради вас же самой. Вы ведь так на это смотрите?

– Ну… я не думаю, что все так уж плохо. – Она нервно рассмеялась. – Я все же доверяю некоторым людям.

При этих словах Лейси посмотрела на Джеффри, а тот беспокойно зашевелился в кресле. Он чувствовал себя неловко под взглядом ее сияющих глаз, светившихся доверием.

– Например, – продолжала она, – я доверяю вам, доктор.

– Речь не обо мне, – улыбнулся Ноа. – Ваш врач в расчет не идет. Как вы думаете, хотя бы один из присутствующих здесь любит вас? Есть ли здесь кто-нибудь, кому вы можете доверять?

– Я не уверена в этом. – Ее взгляд снова обратился к Джеффри. – Вряд ли кто-нибудь здесь любит меня.

– Вы думаете, что кто-нибудь здесь ненавидит вас?

– Ну… – Она явно колебалась. – Наверное, «ненависть» – слишком сильное слово…

Ноа окинул взглядом группу:

– Есть ли среди вас кто-то, кто ненавидит Лейси?

– Нет! – ответили хором все, за исключением Билли.

– Я думаю, что все здесь любят и понимают вас, Лейси, – сказал Ноа. – По моему мнению, это главная составная часть вашей проблемы. Я знаю, у вас было трудное детство. Вы убеждены, что ваша мать вас предала, так же как и трое ваших мужей. Разве это неправда?

– Правда! – К своей глубокой досаде, Лейси почувствовала, как у нее защипало глаза и по щекам потекли слезы. – Все, кого я искренне любила в жизни, в конце концов предавали меня!

– Тогда вам придется снова научиться доверять людям. Вы должны понять, что люди принимают вас такой, какая вы есть, без всяких оговорок. И мы приступим к этому прямо сейчас.

Из своего «дипломата» Ноа вынул большой белый платок.

– Прошу всех встать и собраться вокруг Лейси.

Актриса поднялась первая, остальные окружили ее.

– А теперь я должен завязать вам глаза, Лейси.

Она отступила на шаг.

– Завязать мне глаза?

– Обещаю, что от этого не будет никакого вреда.

Тихо вздохнув, она утвердительно кивнула, и Ноа завязал ей платком глаза.

– Вы видите что-нибудь, Лейси?

Она покачала головой:

– Нет, ничего.

Он взял ее руки в свои и произнес спокойным голосом:

– Лейси, теперь слушайте меня внимательно. Вы никогда не были слишком высокого мнения о себе – это верно?

Она слабо кивнула, по ее лицу все еще текли слезы.

– Но мы все считаем вас прекрасным человеком. У вас много достоинств. Вы по натуре добры и сердечны и много работали, чтобы добиться успеха. Быть может, у вас и есть кое-какие недостатки, но они присущи всем, и в этом отношении мы ничем не лучше вас. Мы все любим вас – не правда ли, друзья?

– Да!

– Мы любим тебя, Лейси, любим от всей души, – добавила Бетель.

– И мы хотим вам помочь. Не так ли, друзья? – спросил Ноа.

– Да!

– А вы любите нас, Лейси?

– Я… я хотела бы так думать.

– Вы доверяете нам?

– Я… – Она замолчала, глотая слезы.

– И вы готовы довериться нам?

– Ну… ну, хорошо.

– Если я попрошу вас упасть назад, вы уверены в том, что они подхватят вас прежде, чем вы упадете на пол и причините себе боль?

Лейси медленно кивнула.

– Хорошо, тогда я начинаю считать до трех. При счете «три» вы падаете прямо на спину. Вы готовы?

Лейси, всхлипнув, снова кивнула.

– Раз, два… три!

Какое-то мгновение Лейси стояла не двигаясь, сжав опущенные руки в кулаки. Затем она резко подалась назад, стараясь держать тело прямым, как доска.

Джеффри стоял за ее спиной. Когда она стала падать, он протянул руки и подхватил ее. И еще несколько пар рук устремились к ней, чтобы удержать от падения. Билли Рипер протолкнулся мимо Джеффри и тоже протянул руки, при этом постаравшись коснуться пальцами ее грудей. Увидев, что Лейси крепко держат, Джеффри схватил Билли за запястья и оттащил его в сторону. Они стояли друг против друга так близко, что Джеффри почувствовал зловонное дыхание певца.

Выпученные глаза Билли горели от ярости.

– А ну отстань от меня, парень, или я разорву тебя на части!

– Только попробуй, подонок, – отрезал Джеффри. – Я видел, как ты пытался ее лапать. Мне следовало бы переломать тебе руки…

Тут Ноа встал между ними.

– Я видел, что ты хотел сделать, Билли. Сейчас же уходи отсюда к себе в палату. Я разберусь с тобой после.

Билли гневно глядел на Брекинриджа, его костлявое тело напряглось, губы шевелились, у краешков рта выступила слюна.

Затем он, похоже, сдался. Развернулся и вышел из комнаты, волоча ноги.

Вспомнив о Лейси, Джеффри повернулся в ее сторону. С нее как раз сняли повязку. Теперь она плакала не таясь, но глаза ее светились счастьем.

– Я люблю вас! Я люблю вас всех!

Она пожимала руки то одному, то другому. Наконец осмотрелась, отыскивая взглядом Джеффри, направилась было к нему, но вдруг остановилась.

– Джеффри?

– Он был там, Лейси, – вмешался Ноа. – Джеффри стоял как раз позади вас, и он первый вас подхватил.

– О Джеффри! – Она бросилась к нему и с жаром обняла.

Джеффри обвил ее руками, сердце его отчаянно билось. Он поймал на себе пристальный взгляд Ноа поверх головы Лейси. В глазах врача застыл вопрос.

В это самое мгновение раздался сигнал переносного телефона на поясе у Ноа. Он подошел к столу, поднял трубку, молча что-то выслушал и спустя минуту снова ее опустил. С озадаченным лицом он направился туда, где стояли рядом Джеффри и Лейси.

– На сегодня это все, друзья. Не могли бы вы задержаться на минуту, Лейси?

Когда все, кроме актрисы и Лоуренса, ушли, Брекинридж сказал:

– Здесь полиция, Лейси, и с ними ваш шофер.

Лейси вздрогнула и схватила за руку Джеффри.

– Что случилось? Неужели Теодор попал в беду?

– Не имею ни малейшего понятия. Вы, наверное, хотите их видеть?

– Разумеется.

– Если вам угодно, я могу прислать их прямо сюда.

– Буду вам очень признательна.

Джеффри, лучше всех понимавший, чем вызвано появление полиции, хотел было уйти вместе с Ноа.

Лейси крепче сжала его руку.

– Нет, Джеффри. Пожалуйста, останься.

Тот внутренне словно съежился. Он никак не ожидал, что ему придется присутствовать при том, как Лейси сообщат о пропаже ее драгоценностей.

– Я не представляю, что могло случиться. Теодор – прекрасный человек, он вполне надежен и никогда не попадал ни в какие истории. Конечно, я знаю, что в таком небольшом городке Юга, как Оазис, довольно мало чернокожих, а те, что есть, находятся под пристальным надзором полиции. Вероятно, они просто хотят удостовериться в том, что Теодор действительно работает на меня.

Джеффри стоял в угрюмом молчании. Он не мог сказать ничего, что не выглядело бы явной и откровенной ложью.

Спустя несколько минут дверь открылась, и в комнату вошли двое мужчин. Один из них был высокий негр, а другой – коренастый, средних лет белый, с циничным выражением глаз.

– Мисс Лейси Хьюстон? – спросил второй.

– Да, это я.

Он показал Лейси свое удостоверение.

– Я – Райли Бенсон из отдела по расследованию краж и грабежей. – Его тонкие губы изогнулись в улыбке. – По сути, весь