Опаленные войной [Александр Сергеевич Конторович] (fb2) читать онлайн

Опаленные войной (сборник)

И еще один день…

Александр Конторович

Бах!

Комья земли барабанят по крыше блиндажа… Хотя какой, в сущности, это блиндаж?

Когда-то это было… ну, наверное, частью какой-то очистительной или поливочной системы. Яма цилиндрической формы, облицованная красным кирпичом. Тут, надо полагать, был бак или резервуар с водой — в стенах еще сохранились подходящие к нему трубы.

А теперь яму накрыли досками, сверху натащили листы кровельного железа и накидали поверх всего этого всяческий хлам — доски, ветки и прочий подручный материал. Благо, что вокруг такого добра было — завались! И бывшая яма в одночасье превратилась в импровизированный блиндаж. Да, крыша тут не выдержала бы не то что артиллерийского снаряда — граната из АГС разнесла бы тут все вдребезги и пополам! Но тепло она держала и даже вода скатывалась куда-то по сторонам. Во всяком случае, внизу было относительно сухо и более-менее тепло по ночам.

А что до попадания… так, для начала было бы неплохо вообще обнаружить это укрытие! Чем это все было раньше?

Ну… теперь уже трудно сказать. Какие-то сараи, точнее — их останки. Кирпичные постройки, развалины водокачки, куски асфальтового покрытия — вихрь артиллерийских снарядов тут все безжалостно попереломал и снес. И уже почти невозможно сказать — что тут стояло до этого момента? Административное строение или хозяйственная постройка — все теперь выглядело одинаково. Битый кирпич повсеместно скрипел под ногами, а всевозможное железо отовсюду показывало ржавые разводы.

А еще тут был стрелковый бой…

Остатки стен испещрены отметками от пуль, битое и ломаное оружие валялось буквально повсюду — руки трофейных команд сюда не дотягивались. А все призывы командования выносить понемногу оружие в тыл остались без ответа. Никто на эту тему даже и не заморачивался! Ибо путь сюда, по-серому, занимал, без малого, восемь километров — и пройти его надо было быстро! Пока не начинали летать беспилотники противника.

А каждый идущий тащил с собой несколько литров воды, еду на время своего нахождения на передке, оружие, снаряжение, боеприпасы… Проще уж было сказать — чего он не тащил…

Соответственно — и назад!

Только что без воды и еды.

Волочить с собою еще и оружие? Тем более — не свое?

— Так первый же зам сказал!

— Ну, так вперед — пущай сам и волокет! Вон, в яме сразу десяток стволов заныкано — выбирай любой!

И взводник умолкал…

Ибо имелась и еще одна причина. О которой все знали и, просто по умолчанию, обходили ее в разговоре.

Мины…

Они тут были повсюду.

Просто обычные ПМН-ки, раскиданные по лесу тут и там — во время боя никто не заморачивался их правильной установкой. Взвели — и швырнули перед собой. Авось, в горячке кто-то и не заметит?

И не замечали… бывало и такое.

Да и помимо мин тут много чего имелось.

Торчащие из песка неразорвавшиеся «карандаши»^[1], просто минометные мины — их хвостовики порою обнаруживались в самых неожиданных местах. А не сработавшие штатным образом ВОГи^[2], «Колокольчики»^[3] и прочая мура — этого, как грязи — повсюду! Оттого и дорога становилась разновидностью лотереи — повезет или нет?

Пока — везло…

Поэтому и оставалось в ямах собранное оружие… Не до него — есть задачи и поважнее!

«Закреп»…

Новое слово, родившееся в последнее время.

Кто-то сидит в окопах на передке — отсюда рукой подать. И уж тем более — пулей. Там условия… ну… можно сказать, что и получше.

Во всяком случае, огневые точки там реально могут — и укрывают от огня противника. Да, туда и лупят куда чаще — так там и народу побольше! За ночь такое выкопать способны!

А тут… вторая линия обороны.

По науке — и тут народу должно быть побольше… так то — по науке! Кто ее сейчас вообще помнит?

На километр — с десяток бойцов — так и уже здорово! И сидят они по своим позициям по одному-двое. Так и как тут копать прикажете?

Днем?

А самому попробовать?

Дрон с той стороны уже через пару-тройку минут прилетит!

А надо будет — так и не один!

Да и арта противника не спит — периодически сюда накидывает.

А ночью… вообще-то и поспать бы не помешало… и так уже — один спит, второй смотрит.

Да, несмотря ни на что, копали… как могли.

Не Верден, да, но накат отбить можно… пару раз, потом все бойцы попросту закончатся. Но хотя бы на день — но задержат наступающих.

Там еще и свои дроны прилетят… возможно… Да и своя артиллерия чего-нибудь подкинет.

Вот так и живем…

Потихоньку-полегоньку в блиндаже появилась газовая горелка, воду приносили, так что и даже горячее здесь готовить ухитрялись. Для этого в стене устроили пролом, оттуда вывели в сторону какую-то трубу, по которой горячий воздух уходил под стену разрушенного здания — там теперь и грели воду. Это в старые, почти библейские, времена можно было прямо в блиндаже и печку поставить — тогда дронов с тепловизорами не имелось. Сейчас моментом срисуют — и жди подарка на голову!

В соседней яме так и вовсе устроили чудо инженерной мысли — вырыли такой хитрый блиндаж — проход аж за несколько метров под стену уходил! Там никакой дрон, просто в принципе, не страшен — попросту не залетит! И заползаешь-то туда навроде червя — аж в три погибели изгибаешься.

Зато — тихо и относительно безопасно.

Здесь обычно отсыпались те, кто здорово вымотался на дежурстве.

Да, валялся в пяти метрах вражеский дрон с несработавшим зарядом… и что с того? Спать, что ли, не ходить?

Все привыкли…

Вон, у военных неподалеку такой же дрон вообще прямо над входом в блиндаж лежит — и что? Как залезали они в свою нору этим путем — так и поныне заползают…

Да, вокруг чего только не валяется! Невзорвавшиеся снаряды и мины, простреленные гранатометы… а уж гранат — этих и вовсе никто даже и не считал! Почему не разорвались? А хрен его знает…

Руки дошли только до того, чтобы собрать большую часть относительно исправного оружия и утащить его в блиндаж — там сразу стало тесновато. А всякий взрывоопасный хлам… не до него!

Но если бы все так и оставалось постоянно…

Однако прилетающие каждый день с украинской стороны дроны, ежедневно добавляли новые и новые «подарки». Иногда «камикадзе» пикировали на те объекты, что казались им подозрительными — и тогда новый взрыв нарушал тишину. Иногда «мавики» сбрасывали всевозможные «сюрпризы» — крайне неприятные и весьма взрывоопасные. Одно время они повадились минировать импровизированное кладбище в распадке — в нем минометная батарея накрыла сразу целый взвод ВСУ. И все они остались лежать там. То недолгое время, пока распадок оставался в «серой» зоне, ушло впустую — трупы никто и не удосужился эвакуировать, даже и не почесались. Что, в принципе, никого уже и не удивило — обычная практика противника… Они даже своих раненых не вытаскивали, что уж там про мертвых-то говорить?

А потом — последовал рывок, лесополка была занята отрядом морпехов, и импровизированное кладбище осталось в относительном тылу, около линии «закрепов». Тогда его и начали минировать с воздуха — надо полагать, чтобы никто оттуда ничего бы не вынес.

И так-то желающих туда лезть не было, а уж теперь…

Плотно засеяв минами распадок, дроны переключились на окружающие заросли и рощицы. А еще и арта периодически подбрасывала туда-сюда кассетные снаряды с противопехотками — пресловутыми «колокольчиками». И в принципе, начхать было бы и на это… но тропки, по которым подходил народ на ротацию, проходили как раз через те самые кустики…

Дорога сразу же стала занимать больше времени.

Выждав, когда звук моторов очередного дрона затихнет вдали, Мирон выбрался из-под косо нависавшей бетонной плиты и осмотрелся — нет ли поблизости очередного «сюрприза»? Вроде бы ничего сверху не падало… во всяком случае, не было слышно. Но… черт там его ведает… мало ли чего успели придумать на той стороне?

Нет, ничего опасного поблизости нет, можно идти дальше. Должны уже были подойти ребята на смену, надо встретить.

Обогнув привычной тропой развалины, он спрыгнул в яму — когда-то она была подвалом дома. Но прилетевший снаряд, разбросав во все стороны то, что было домом, оставил на этом месте приличную яму. Даже — ямищу! Но сброшенные разрывом плиты перекрытия, опершись на стены, встали косо, образовав, таким образом, небольшие укрытия — там, обычно, и ожидала проводника прибывшая смена.

Мало ли что могло произойти со времени последней ротации?

Снайпер где-то засел, пулемет на позиции появился (что вряд ли, его моментом бы снесли, но, вдруг?) — всего по рации не передашь!

Так что — подождем проводника, целее будем!

Сюда-то еще можно было подойти, не попадаясь на глаза противника, а вот дальше — только от укрытия к укрытию! Перебежками или, в особых случаях, ползком! И никак иначе.

Дробь пальцами по магазину автомата — этот звук вообще ни с чем спутать невозможно.

Два — два — один.

Несколько секунд ожидания — и ответная дробь.

Три — три — один.

Порядок!

Условный сигнал совпадает — свои!

Повернув за угол, он встретил настороженный взгляд двух пар глаз — и, чуть ниже, внимательные зрачки автоматных стволов. Сигнал сигналом, а осторожность никто не отменял!

— Порядок! — один автоматный ствол опустился вниз. — Это Мирон!

Немец… Замкомвзвода — сегодня его очередь ребят менять.

А вот второй…

— Охренеть — не встать! — Мирон присел на корточки, чтобы упавшая когда-то плита прикрывала бы его по максимуму. — Кого я вижу?! Сергеич!

Давний, даже очень давний, почти десять лет уже как, знакомый. Еще по «Призраку»! Старый (не в смысле опыта — там его на пятерых хватило бы) сапер, почти под семьдесят ему, наверное, сейчас!

— Привет! — кивнул тот. — Да, вот, в гости к вам намылился. Не возражаешь? Тропки вам почистить надобно. Я, пока сюда шли, уже присмотрел кое-что…

Ну, он и сказанул!

Возражать… да его б сюда на руках для такого дела притащили бы!

— Ясен пень, примем! А что один-то?

— Вдвоем и шли, — ответил Немец. — Ной в пути ногу вывихнул, когда по завалам скакали. Пришлось его на промежуточной точке, в блиндаже у связистов, оставить — идти дальше он попросту уже не мог…

Мирон прикинул — блиндаж связистов… это же километров пять? Понятное дело, что такому колченогому, по серому времени суток, это расстояние попросту не пройти. Ну, и правильно сделали, что оставили! Ходячую кое-как мишень изображать — нужды нет!

Пока пробирались к блиндажу, Немец кое-что пояснил.

Сергеич, оказывается, ныне работал НИСом^[4] в отряде. Ничего удивительного, что Мирон об этом не знал, не было. ППД^[5] отряда, вообще-то, находился отсюда почти в трехстах километрах, и всяческие новости сюда доходили очень медленно.

Сюда Сергеич прибыл вместе с Ноем, сменили сапера, которому уже пришло время на ротацию. И причина, по которой НИС сюда приехал, была проста, как мычание — он хотел выбить у зама, который тут всем распоряжался, мотоцикл. Не на постоянку, а, чтобы сапера, который выдвигается на закреп, подвозили хотя бы до половины пути. С учетом загруженности… а сапер всегда тащит больше обычного бойца, это было бы очень кстати! Тем паче, что соседи такой метод подвоза использовали давным-давно, и ничего невероятного тут не было.

Но зам (который, вообще-то, принципиально никаких советов и просьб со стороны терпеть не мог) вполне ожидаемо отказал. Мотоцикл (новенький!) стоял у него во дворе, и он совершенно не горел желанием его куда-то там предоставлять.

— Он туда не проедет! — выдвинул он «железный» аргумент.

— Но соседи как-то ездят же? Вот и на карте дорога есть, да и БПЛАшники говорят…

— Мало ли, кто там чего говорит! — Зам совершенно не хотел отдавать «свой» мотоцикл. Пусть даже и на пару часов!

— Но…

— Вот сам и сходи, проверь! Потом и поговорим!

По должности он стоял выше начальника инженерной службы, и подобное распоряжение являлось приказом.

Сергеич спорить не стал, быстро собрался, и в ночи они, на пару с приехавшим сапером, в сопровождении замкомвзвода, выдвинулись на передок.

И вот, они здесь. Правда, «усохшим» на треть составом…

— Ну, кто-то же должен вам тропки почистить? — выдвинул старый сапер «железный» аргумент.

И не поспоришь…

Войдя в блиндаж, ребята сразу же разбрелись по своим местам, Немец опустился на свой коврик, который дожидался его прихода, а Сергеич нашел себе место у стены, где и разложил «пенку». Спальников, слава богу, хватало, никто их назад с собой не уносил, так что на эту тему заморачиваться не пришлось.

«Боцман» — такой позывной он получил за то, что когда-то, в почти забытые мирные времена, служил на военном флоте, уже поставил на горелку чайник. Так что и горячий чай всем был обеспечен.

Но тут всех неожиданно удивил сапер — протянув руку, поставил на землю банку.

— Кофе! Настоящий колумбийский — мужики из Москвы заслали!

Тут тоже ничего невероятного не было. Старый был достаточно известной и, в некотором роде, популярной личностью. Ему постоянно приходили всевозможные посылки, приезжали гости, порою привозившие с собой такое, что дыхание перехватывало много у кого. Уже не раз ему намекали — твое место в тылу! Учить других! Но… он оставался здесь…

Ну, раз пошла такая пьянка…

Из загашника вытащили банку консервированной ветчины, а Немец достал буханку относительно свежего хлеба, что был куплен в магазине еще вчера.

— Эх, под эту закусь бы бутылку… — мечтательно процитировал слова известной песни Боцман.

— Но во время матча пить нельзя! — закончил фразу доселе молчавший Британец.

Пятый член группы, он вообще отличался начитанностью и вниманием ко всяким международным новостям. Оттого, наверное, и получил этот позывной.

Все дружно засмеялись — и чокнулись кружками с горячим кофе.

Перекус вышел отменным — и настроение сразу приподнялось.

Немец устроился на спальнике и постарался задремать — все же долгий переход порядком выматывал хоть кого. А сапер пододвинул свой рюкзак и стал раскладывать на коврике всяческие жуткие штуки.

— Не помешаю? — Мирон опустился рядом.

— Сделай милость, садись! Учись заодно…

Проворные пальцы быстро собирали подрывные заряды, готовили запальные трубки.

— Смотри — это делается так!

Отрезан кусок огнепроводного шнура, осторожно надет на его конец капсюль-детонатор. Из рюкзака появились необычные плоскогубцы…

— Это делается так!

Приладив плоскогубцы к капсюлю-детонатору, Сергеич поднял руки над головой, предварительно убедившись, что возможный подрыв никого не затронет, все уже отвернулись в другую сторону.

— Не надо на это смотреть — запасных глаз в магазине еще не продают!

Четко выверенное движение — юбка капсюля обжата вокруг огнепроводного шнура.

— Вот и все — запальная трубка готова. Пробовать будешь?

Мирон осторожно взял в руки алюминиевый цилиндрик капсюля.

— Так. Клади его вот сюда! Нож доставай.

Рядом лег моток огнепроводного шнура.

— Отрезай. Привыкай это делать одним резом — чтобы сразу до конца. Этот-то шнур еще ладно, а вот детонирующий… его никак нельзя пилить! Одни раз — и готово! Огнепроводной отрезаешь вот так… — В руках сапера появился нож.

Один срез получился прямым. Под прямым углом, ровный.

— Сюда надеваем капсюль.

А второй под сорок пять градусов, косым вышел.

— Тут будем поджигать, это сделано специально, чтобы спичками было бы проще зажечь. Здесь, хоть и порох, однако ж тоже не враз загорается… Попробовать бы тебе… но извини — запасов у меня тут не вагон, все только для работы приготовлено.

— Ничего… — кивнул Мирон. — Как это говорится? Научимся в бою?

— Вот, в бою-то, как раз, и не надобно — не в игрушки играем! — проворчал сапер. — Не так прижал, не туда пихнул — и пихалок враз поубавиться! Не шутки — тут не только для себя могилу можно выкопать одним махом!

Он еще какое-то время ворчал, не прерывая, тем не менее, своих занятий и попутно поясняя некоторые непонятные моменты. И все вроде бы ясно и понятно, ничего особенно сложного… Но было видно, все это действия и неоднократно отрепетированы и за всем этим стоит огромный опыт и какое-то… чутье, что ли? Даже то, как собеседник расположился… Ну, вот, ведь сидит самым обычным образом же? Но, когда из стены выпал, покачнувшись, очередной кирпич… (обыденное же дело, они тут, время от времени, все же вываливаются иногда…), сапер, не изменяя позы и даже почти не оборачиваясь, легко его поймал на лету и положил рядом. Но откуда он мог об этом знать?! Ведь в первый же раз в этом блиндаже! Или это уже какое-то, почти звериное, чутье на возможную опасность?

Все, нужное количество зарядов подготовлено. Из бездонного рюкзака извлечены всякие интересные штуки.

Можно выходить.

— Со мной пойдешь? — полуутвердительно поинтересовался Сергеич у Мирона.

Немец кивнул — прогулки в одиночку и вообще не особо приветствовались, а уж здесь…

Выбравшись наружу, они какое-то время сидели в яме, прислушиваясь к воздуху. Точнее — пытаясь уловить шум моторов очередного беспилотника. Но нет, не свистят винты и не завывают на высоких оборотах моторы — небо пока чистое.

— Давай, к началу тропки пока двинем, там лес погуще, да и видимость так себе… Засветло и посмотрим.

Разумно, самое большое количество всякой вредной гадости именно там и находилось. Во-первых, там когда-то располагались позиции противоборствующих сторон — и они обе изо всех сил стремились засеять подступы к себе всевозможными сюрпризами. Во-вторых, в густых (хоть и изрядно прореженных артиллерией) кустах можно было запросто чего-то не заметить — и наступить…

Полчаса ходу — и вот они, кустики!

— Угум… — присел на корточки сапер, — здрасьте вам…

В кочке торчал неразорвавшийся «карандаш». Блин, вот ведь не раз же тут ходили! И никто внимания не обратил! Хм… не на то, стало быть, смотрели?

— Эта штука, между прочим, тут — аж вон до того дерева, все как метлою подметет!

Боец прикинул — метров пятьдесят тропы точно накроет.

— С тебя и начнем…

Аккуратно уложен первый заряд, размотан огнепроводной шнур. Но поджигать его Сергеич не спешил.

— Тут ведь, ежели бабахнет, то супостат точно же внимание обратит, так?

— Ну…

— А ежели и вдругорядь жахнет?

— Дрон пришлют — и к бабке не ходи.

— Вот… а такой «сюрприз» тут ведь не один же лежит, так?

— Так… — еще пока не до конца понимал Мирон.

— Мы ж тут заманаемся по ямам каждый раз прятаться! Вот и будем рвать сразу по нескольку штук — оттого и длина у шнуров разная! Раскладываем, расходимся и запаливаем их всех по очереди. И уже опосля этого вон в ту яму и ныряем! Прилетит злодей — а нет тут никого! И назад уйдет, ничего не сбросив…

Яма — выворотень, образованная упавшим деревом, и в самом деле могла послужить неплохим укрытием. С воздуха она не просматривалась.

Следующий заряд лег посреди нескольких стандартных противопехоток — сапер, внимательно осмотрев каждую, осторожно перенес их в небольшую ямку и уложил поверх тротиловую шашку.

— Некогда мне тут с каждой из вас ковыряться…

Через полчаса они обозрели результаты своей работу — чуть менее десятка зарядов установлены, опасные «подарки», где возможно, уложены в кучки. А где это небезопасно — так и просто к «сюрпризу» взрывчатку подтащили или палкой подтолкнули.

Сергеич еще раз прошелся вдоль линии зарядов, хмыкнул и повернулся к товарищу. Кивнул ему на дальний конец тропы, где ждали своего часа уложенные тротиловые шашки.

— Начиная с последней — зажигай! Если что-то поджечь не успеешь — наплюй, после рванем! И не задерживайся там! Опосля того, как последнюю запалишь, у тебя всего двадцать секунд останется!

И ведь как в воду глядел!

У третьей шашки вышла заминка, шнур никак не загорался, а время шло!

Да и пес с ней… Зато четвертый заряд не подкачал — зашипело сразу же, шнур окутался дымом.

А вот и ямка…

Нырнув внутрь, он с размаху налетел на старого сапера — тот с комфортом (и тут ведь нашел!) устроился на парочке кем-то затащенных сюда бревнышек. Увидев бойца, он потеснился, освобождая место. Мол, садись!

И как он только успел? Ведь и ему пришлось столько же топать… если и не больше…

— Все запалил?

— Нет… — отдышавшись, произнес Мирон. — Четвертая не зажглась сразу. Ну, я и не стал с ней возиться!

— И правильно сделал! Там у нас что? А-а-а… Дрон с гранатой к РПГ? Не убежит никуда… не парься… — Он взглянул на часы. — Однако ж пора!

Бух! Бух-бух-бух!

Хренак!

Ух, ты, а это что такое было?

Бух! Бух!

— Семь… — покивал головою сапер. — Четыре моих и три твоих.

— А что там наподдало-то так неслабо?

— Вот и я удивляюсь… Вроде бы обычные противопехотки да парочка ВОГов… Ну, «карандаш» — это уж само собой. Нечему там было так взрываться!

— Глянем? — приподнялся с места боец.

— А дрон ежели пожалует?

— И то, правда… — опустился на бревно Мирон. — Эти точняк прилетят!

И прилетели — тут уже он как в воду глядел!

Парочка жужжащих, как назойливые мухи, дронов минут двадцать кружила над рощей. Искали причину взрывов.

Но — не судьба… Им в этот раз не повезло.

Выждав, когда настырные «гости» удалятся восвояси, парочка выбралась наружу. Надо же было посмотреть на результаты своей работы!

Ну, с противопехотками все было ясно — яму на том месте, где их уложили, было хорошо видно издали. А вот, что же там так неслабо наподдало?

Этот вопрос так и вертелся на языке…

На месте, где должен был лежать ВОГ, было пусто (что вполне и предполагалось…).

А вот приличной ямы тут никто встретить не ожидал!

Сапер присел на корточки.

— Иди ты…

На дне ямы лежало то, что когда-то было человеком. Чья на нем тогда была форма, сейчас разглядеть было решительно невозможно — все превратилось в закопченные обрывки тряпок. Ни рисунка, ни цвета, ни оттенков — разобрать решительно невозможно. Ничего практически не осталось ни от тела, ни от формы — даже и хоронить-то было нечего.

— Надо думать, коллега в прошлом был — тоже сапер. Его, видать, взрывом присыпало… На нем, или рядом с ним, судя по всему, рюкзак со взрывчаткой имелся — она и сдетонировала. Уж больно мощный взрыв был… для обычной мины слишком сильно.

Сергеич указал вбок — там имелась воронка от снаряда неслабого калибра.

— А уж после всего и ВОГ сверху упал… Земля тут тогда рыхлая была, вот он и не рванул. Я шашку рядом положил — и рюкзак завелся от нее… Так уж вышло, что она прямо над рюкзаком оказалась.

— Бывает же! — присвистнул Мирон.

— Да, уж! Чего только не встретишь. Ладно, пойдем твой заряд посмотрим…

Идти пришлось недалеко, и вскоре старый сапер присел на корточки около обломков дрона.

— Так… И что у нас тут? Шнур не загорелся? Спичками поджигал? Спешил? А вот и неча тут спешить… Лады, оставь, мы ее после жахнем. Сейчас надо новые заряды уложить.

Час работы — и очередная порция неприятных «подарков» была подготовлена к подрыву. Дважды пришлось ныкаться от дронов — встревоженные недавними взрывами, они так и вертелись над головой. Прятались в ямах, залезали в куст или прижимались к деревьям. И вражеский дрон, покрутившись в воздухе, улетал назад, так ничего и не сбросив.

— Готов?

— Угум…

— Спички оставь! На, мою электроподжигалку возьми — она понадежнее будет. Ветром, по крайней мере, не задует.

И снова шипят поджигаемые шнуры, разбрасываются искры. И летит под ногами земля — скорее! Скорее добежать до укрытия!

Бух-бух-бух!

Гремят взрывы!

И почти тотчас же в воздухе разносится надрывное жужжание моторов — опять дроны…

— Похоже, тут на сегодня все… — качает головою Мирон. — Сейчас подвесят в воздухе наблюдателя, и все — уже башки не высунуть. Так и будем до темноты сидеть. А по темноте какая работа?

— А ежели в другое место свалить? И пусть он тут висит хоть до посинения!

— Ну, — еще раз выглядывает на улицу Мирон. — Попробовать-то можно… Только бежать, в случае чего, надо будет быстро!

— Будет надо — я и полететь смогу! — хмыкает Сергеич. — Другой вопрос — что не особо-то и далеко улечу… Разве что, сверху вниз? Староват я для долгих побегушек.

— А долго и не надо… — не отрывает взгляда от неба Мирон. — Тут все укрытия рядом, метрах менее чем в ста одно от другого.

— Ну, столько-то и я пробежать смогу!

Новый объект…

Разбитые в хлам кирпичные строения, длинные ряды непонятно каких сооружений — металл там перемешан с кирпичами и обломками досок. Чем это было раньше?

Навстречу подходящим выглянула пара бойцов, которые занимали тут позиции.

— О, привет, мужики!

Уселись под стеной, закурили. Сверху нависали остатки крыши, и вездесущие дроны тут никого заметить не могли.

Некурящий сапер присел чуток поодаль, так, чтобы все слышать и ответить при необходимости.

— Какими судьбами? — поинтересовался старший поста.

Тут все давно уже друг друга знали в лицо, и никакой необходимости в паролях и прочем не было.

— Да вот, — кивнул Мирон, — сапера к вам привел, у вас ведь все так же дрон на крыше валяется?

— Куда ж ему деваться? — пожал плечами боец. — Лежит, падла…

Он и впрямь лежал себе смирно. Поломанные лопасти винтов грустно топорщились во все стороны.

А прямо под ним, внизу, проходил лаз, по которому забирались в блиндаж. Который, к слову сказать, тоже не имел ничего общего с уставным сооружением. Показали бы это военному инженеру — у того волосы встали бы дыбом на всех частях тела! Узкий лаз уходил куда-то под фундамент разрушенного дома, на глубину в несколько метров под кирпичи и бетонные плиты. И уже там, внизу, разветвлялся на отдельные… хм-м… каморки? Дно которых было выложено обломками досок и ветками. Сверху брошен коврик, спальник, в углу сложен нехитрый солдатский скарб — вот и все. В каждой каморке помещался всего один человек — и достаточно! Такого, чтобы поставить стол, да лавки… и-и-и — это все в кино! Или в тылу, подальше отсюда. Поесть выбирались наружу, внизу только спали или пережидали очередной обстрел.

— Так… — Сергеич осмотрел дрон, не трогая его руками и особо не приближаясь. — Грамм шестьсот пластика… угу… джоник^[6]… Трогать его или куда-то перемещать — крайне нежелательно!

— Так, ежели его тут рвануть — амбец блиндажу! — возразил один из его обитателей. — Плиты поползут — и финиш! Не войти — не выйти!

— Знаю… — кивнул сапер. — Так что, други вы мои милые, выметайтесь-ка наружу для начала! И подальше отсель свалите, мало ли что…

Дождавшись, пока все постояльцы данного сооружения повыползали наверх, он снова присел около дрона.

— А подай-ка мне веревку из рюкзака…

Минута — и в его руках появилась самозатягивающаяся петля.

— Вон, наверху, у края стены, какая-то железяка торчит — видишь?

Мирон присмотрелся — и утвердительно кивнул.

— Вот тебе пластиковый хомут — затяни его на ней. Да, обожди ты! Веревку сначала в эту петлю продень! И обвяжи хомут куском огнепроводного шнура, сейчас я тебе все сделаю…

Через пару минут перед бойцом лежало интересное сооружение. Уже знакомый огнепроводной шнур, на конце которого изолентой была прикреплена небольшая коробочка.

— Это что за хрень такая? — поинтересовался тот.

— Покажу… И вон к той железка также хомут, шнур и еще одну такую штуку надобно будет присобачить. Валяй!

Спустя несколько минут они оба разглядывали результат своих трудов.

Веревка, проходящая через кольца, образованные хомутами, шла поверху стены и сворачивала за угол, куда и утянули ее конец.

— И… на хрена все это?

— Смотри!

Наброшенная петля затянулась вокруг одного из «лучей» дрона. А торчавшие в стороны лопасти не позволили бы ей с него соскользнуть.

Все эти манипуляции сапер производил, избавившись от всего металлического — даже ремень из брюк вытащил.

— Эта фиговина может и на металл среагировать…

Отойдя за угол, он послал Мирона «на глаза» — контролировать все перемещения опасного «подарка».

Веревка натянулась — и дрон медленно приподнялся в воздух.

Медленно — очень медленно, Сергеич вытягивал ее к себе.

— Все, под хомутом повис!

Теперь от «бомбы с винтами» до входа в блиндаж было порядка трех метров — уже имелся шанс, что взрыв ничего не обрушит.

Закрепив конец веревки, Сергеич выглянул из-за стены.

— Не жахнул… Видать, контакт отвалился или батарея села. Ну, однохренственно — его тут оставлять нельзя. Да и взрывать тоже нежелательно — полстены вниз уйдет, парни заманаются кирпичи от входа отгребать.

В его руке появился пульт с антенной, нажата кнопка, и вверху что-то зашипело.

— Шнур загорелся, — пояснил сапер. — Перегорит — и заодно пластик пережжет…

Так и вышло.

Хомут лопнул, и дрон описал полудугу, чуть не коснувшись земли.

Сапер довольно крякнул — расчет оказался верным! И снова стал подтягивать веревку, утаскивая опасную игрушку подальше от блиндажа.

В принципе, его можно было бы подорвать и там, взрыв навряд ли причинил бы какой-то вред… но ему было виднее.

Вся операция повторилась, дрон снова качнулся, и теперь уже находился достаточно далеко, чтобы мог представлять хоть какую-то опасность.

На этот раз его уже не стали оттаскивать в сторону, Сергеич надел на веревку тот же самый хомут из пластиковой стяжки, прикрепив к нему тротиловую шашку со вставленной запальной трубкой. Заискрила зажигалка, пошел дымок — и шашка была перекинута через стену. И по той же самой веревке сползла к дрону.

— Заныкались там все! — крикнул сапер.

Но все солдаты и так уже давно попрятались, стоило им только увидеть, какие фокусы вытворяет эта парочка очумелых.

Хренак!

— Порядок, — поднялся с земли сапер. — Теперь спокойно могут к себе в сховище залезать — ничего уже не рванет ненароком.

На обратном пути он, присмотревшись к лежащим прямо на дороге противотанковым минам, осторожно вывинтил из них взрыватели.

— Мины с собою возьмем. В блиндаже распотрошим их на взрывчатку. Это шнура да капсюлей-детонаторов у меня запас, а вот самой взрывчатки не особо… А, судя по сегодняшнему дню, тут взрывать и взрывать еще! Гадости тут всякой предостаточно навалено повсюду, пахать — не перепахать!

Мирон опасливо покосился на тяжелые зеленые лепешки. Совсем рядом с их блиндажом такая вот недавно шлепнулась откуда-то с небес — и не взорвалась. Так вот и лежала, вынуждая обитателей блиндажа теперь делать изрядный крюк, обходя неожиданный «подарок» с небес. Он рассказал об этом Сергеичу, и тот только головою покачал.

— Фигасе у вас тут штуки сверху падают! Ну-ка, давай, посмотрим на нее.

Свернув в сторону, Мирон кивнул саперу на мину.

— Вон, полюбуйся! Лежит себе…

Тот, положив рюкзак и оружие на траву, сделал пару шагов вперед.

— Угум… а вон и труба лежит… Стало быть, где-то поблизости и банка-пятилитровка должна быть — ее вместо стабилизатора присобачивают. С дронов такие штуки бросают…

— А взрывается она как?

— Да… по-разному бывает. Трубку запальную могут прикрутить или запал от ручной гранаты использовать… Щас глянем…

Обойдя мину, он кивнул.

— Точно, запал! Чеки нет, да и рычаг отстрелен. Должна рвануть.

— Но не рванула же?

— Ну… — пожал плечами сапер. — Так тоже иногда случается. Гранаты, они порою бывает и не срабатывают при броске. Вот и здесь, надо полагать, что-то похожее произошло. Но — шутки шутками, а оставлять ее тут нельзя! Бахнуть может вообще в любой момент! До блиндажа тут далеко?

— Метров десять.

— Охренеть — не встать! И ты мне ничего не сказал?

— Дак… Привыкли уже…

— Ничего себе у вас привычки…

Он что-то еще ворчал под нос, осматривая все вокруг. Вытащил из какой-то ямы простреленный одноразовый гранатомет, матерно помянув некоторый невнимательных товарищей, еще что-то поднял с земли.

— М-де… Ну, что я тебе скажу… Сваливать надобно из блиндажа! Трогать эту хреновину крайне небезопасно, а если рвануть ее прямо здесь… Вам там, хоть и под землей, а прилететь может. Та же взрывная волна приласкает — будь здоров!

— Прямо сейчас сваливаем?

— Нет. Ежели она до сих пор не жахнула, то есть шанс, что и до утра доживет. Куда мы все, на ночь-то глядя, потопаем. Это мы, без ночников, хрен тут чего рассмотрим, а дрон, собака, сверху все прекрасно разберет! Да и не видно будет его по темноте-то… вовремя не заныкаемся.

Боец прикинул — пока сборы, то да се… и впрямь уже темнеть станет. Опять же — на позицию ночью выходить надо. Если из блиндажа — так тут все тропки безопасные помечены. А если из «тыловых» укрытий… то совсем другая песня будет!

— Ладно, Немцу скажем, там и посмотрим…

Но многоопытный замкомвзвода тоже принял решение оставаться пока на прежнем месте.

Ночная смена приготовилась выходить на посты, а трое оставшихся в блиндаже бойцов стали готовиться ко сну. Ну, как готовиться… ботинки сняли, бронник, каску, да и в спальник — вот и вся подготовка! Автомат под бок, патронник проверить — и можно спать.

— Слышь, Сергеич… А этот вот… ну, чей там рюкзак рванул, он кто был, как ты думаешь?

Молчание.

— Дык… Сапер был, скорее всего. Обычный-то боец не стал бы за спиной столько взрывчатки таскать. Оно ему надо?

— А чей, как ты думаешь?

— Да… кто ж теперь-то разберет? Бои там, почитай, уж месяца полтора, как прошли. Очевидцев тех событий тут хрен отыщешь. От тела ничего толком и не осталось, за форму вообще молчу…

Мирон поежился.

— Как подумаю, что вот так может выйти… Чтобы, вообще, на хрен, все в пыль размолотило… Так-то хоть опознают, да похоронят по-человечески… Безбашенные вы тут люди, кто такой работой занимается!

— Не хуже, да и не лучше прочих, — ответил сапер. — На себя-то самого посмотри — можно подумать, аж две башни на плечах таскаешь!

— Не скажи! У нас-то все проще, да понятнее! А вы постоянно всяческие гадости для нашего брата изобретаете!

— А вы тут, стало быть, все прямые, как телеграфный столб? Жизнь такая… без хитрости долго не проживешь!

— Слышь, мужики! — подал голос Немец. — Хорош базлать попусту! Завтра день будет, вот и натреплетесь!

Разговоры затихли.

Поутру, когда еще не совсем развиднелось, и дроны противника не могли что-либо конкретно рассмотреть, обитатели блиндажа переместились в другое укромное место. Не столь, возможно, и «комфортное», но надежно укрытое.

А парочка «чистильщиков» (как их окрестил Немец) потопала к вчерашнему обнаруженному «подарку».

Пошарив по окрестностям, старый сапер собрал там изрядную кучу всевозможных неприятных вещей. Еще один простреленный гранатомет, парочку противопехоток — и чуть не десяток «лепестков, которые он подобрал около разбившегося дрона. Тех, хотя они и не были установлены должным образом (и скорее всего, попросту не встали на боевой взвод), оставлять валяться просто на траве было бы крайне неразумно. Ну и всякие там выстрелы к гранатометам… этих и вовсе уже никто не считал — больше десятка их было точно! Понятное дело, что неведомо по какой причине брошенный (и пролежавший под открытом небом около двух месяцев…) боеприпас никто, в здравом уме и твердой памяти, использовать не станет. Мало ли что…

Куча всяческой гадости получилась изрядная.

Благо, что в воронку от тяжелого снаряда все это поместилось вполне себе нормально — даже возможный разлет осколков был тут крайне маловероятен.

Оставалось дело за противотанковой миной — взрывать ее на месте было слишком опасно, а трогать…

— Так, Мирон, давай-ка вон туда сныкайся! Вон в ту яму!

— А…

— Пулей!

Парень свалился в указанное место и перевел дух. Что там старый задумал-то? Шашку на мину он сам бы положил уже… научился… дело-то нехитрое!

Звук шагов, в яму, не торопясь, спустился сапер.

— Курим… минута у нас точно есть, я шнур длинный отрезал.

— А мина?

— Отнес я ее ко всем прочим бякам…

Боец чуть на месте не подскочил!

— Сдурел?! Она же жахнуть могла в любой момент!

— Ну, три-то секунды у меня в любом раскладе имелось… Нырнул бы куда ни то…

Мирон просто рот открыл, представив себе, как тот тащил на руках мину с несработавшим взрывателем.

— Ты, старый, больше таких фокусов не выкидывай! Хрен бы с ним, с блиндажом, новый бы соорудили… тут и подошвы не уцелели бы!

— Да, забей! Обошлось же… Закуривай, я ж вижу, что тебе невтерпеж.

Докурить Мирон не успел — тяжело ухнуло, удар — даже и на таком расстоянии, толкнул по ногам. Сработало!

— Могу себе представить — какая там яма сейчас образовалась!

В воздухе донеслось надрывное жужжание моторов — дроны противника спешили разведать место столь сильного взрыва.

Бойцы торопливо развернули маскировочную накидку, под которую тотчас же и забрались — теперь с воздуха хрен чего рассмотрят.

Так прятаться пришлось около часа — назойливые дроны висели в воздухе, сменяя друг друга. Все же взрыв получился очень неслабым, и противник резонно проявил к этому факту самый пристальный интерес. Но… и в этот раз им не повезло…

А дальше — дальше все пошло по-накатанному. Топаем по тропке, смотрим под ноги и по сторонам, ищем всяческую опасную гадость.

Находим, маркируем, закладываем заряды…

В ход пошла взрывчатка, которую добыли из разобранных противотанковых мин — она ничем не хуже любой другой. Все запасы, которые с собою притащил сапер, уже закончились. Он даже рискнул — и разобрал боевые части парочки упавших и невзорвавшихся при этом дронов. Появилось около килограмма пластического взрывчатого вещества — тоже, кто понимает, неплохой запас.

Вечер…

Устраиваемся на уже обжитых местах, шипит горелка, разогревая консервы. Утром смена — придут новые, и уходят в тыл двое из присутствующих. Бормочет рация, подтверждая ротацию.

Спать!

А над головою снова слышно жужжание моторов — очередные дроны с обеих сторон выходят на ночную охоту.

Странное дело — смена на ротацию пришла быстрее — почти на час!

Все объяснилось просто — по тропе прошли достаточно легко (если так вообще можно сказать…), не приходилось постоянно смотреть под ноги. Да и то сказать — следы работы «очумелой» парочки были хорошо заметны! По ним-то и шли…

Немец довольно крякает — ему сейчас вести ребят в обратном направлении, и это хорошая новость!

Быстрые сборы — и трое бойцов скрываются в темноте. Пока не рассвело, им надо успеть миновать опасный участок — дальше будет проще. И немного спокойнее. Пусть и весьма относительный — но, все же, тыл!

А парочке взрывников снова выходить на работу…

И опять смотрим под ноги и по сторонам. Те же самые «колокольчики» и на кустах висеть свободно могут. Да и рядом с тропою тоже всякие неприятные штуки попадаются — и не все они безопасны.

— Ну, вот… — сапер пододвинул Мирону коробку. — Тут все тебе сложил. Приду на место, организую вам сюда посылочку. Все, что надо — сделаем.

Он уходил налегке — все свои запасы (увы, уже немногочисленные) оставлял здесь. Война продолжалась, и с воздуха постоянно прилетали все новые и новые опасные «подарки». Тропу теперь надо чистить постоянно, ибо те, кто потом по ней пойдут, должны быть в безопасности. А чистить — теперь есть кому, Мирон уже более-менее поднатаскался в этом деле.

— Бывай!

Сергеич поднялся и закинул за спину изрядно отощавший рюкзак. На улице уже нетерпеливо притоптывали ногами уходящие, сегодня их вел Боцман.

Боец тоже встал и вышел наружу, провожая уходящих.

Им в тыл, смогут помыться и отоспаться. Наконец-то заснуть, не прислушиваясь к жужжанию моторов в воздухе. И спать — спокойно, не дергаясь и не нащупывая рядом лежащий автомат.

А мы — мы останемся здесь.

Выходить в поиск, прочищая дорогу для тех, кто придет нам на смену. Пусть они пройдут этот путь, не озираясь и не ища постоянно под ногами дремлющую смерть.

Новый день.

Еще один из многих…

Не спи, Семеныч!

Александр Конторович

— Семеныч… — прохрипел динамик радиостанции. — Ты как там?

Пауза…

— Держимся.

— Движухи там у тебя нет?

— Притихли пока… думают, небось…

— Было б чем! — хохотнул абонент.

Приподнявшись над бруствером, Петр осмотрел поле боя.

Высокий холм с каменистыми склонами наискось был в этом месте прорезан дорогой. Правый край холма сползал в реку, и объехать его с этой стороны было совершенно невозможно.

Левый же край как-то сразу переходил в относительно неглубокую балку. И все бы ничего, но края балки были достаточно обрывистыми, и никакая техника тут пройти не могла просто по определению. Оставалась только дорога — по ней-то можно было передвигаться достаточно просто. Еще в давние времена ее расширили, подрезав склоны холма, и укрепили, заасфальтировав на всем протяжении. И это было правильно! Ибо стекавшие во время дождей со склонов бурные потоки воды, запросто размыли бы любое грунтовое или щебеночное полотно.

Но сейчас прямо у поворота нехотя чадил дымным пламенем бронетранспортер. Вывернувшись оттуда на полном ходу, он почти тотчас же, получил гранату из «Мухи» прямо в лобешник. А вторая прилетела чуть позже — сверху, под углом. Самодельные противокумулятивные решетки, которые массово наваривали на броню солдаты ВСУ, в данном случае помогли мало — машина остановилась и загорелась.

Повыскакивавшие наружу уцелевшие десантники далеко не ушли — пулемет Петра ударил по ним сбоку. Так что последний десантник успел отбежать от машины всего на пару десятков метров — да там и остался.

Из-за поворота огрызнулись огнем, ударила заполошно автоматическая пушка… но желающих испытать судьбу пока не нашлось.

Здесь не было специально оборудованной позиции. Ополчение заняло холм всего пару-тройку часов назад. Никто и не ожидал тут прорыва противника и никак к этому заранее не приготовился. Просто так получилось, что бронированный кулак ВСУ внезапно пошел совсем не в том направлении, как это ожидалось в штабе. Какой черт заставил их свернуть в сторону — непонятно.

Но теперь под удар ротной тактической группы попадал поселок Светлое. И вся беда была в том, что там, помимо госпиталя не имелось вообще никаких воинских частей. Медиков было прикрывать некому.

А никаких сомнений в том, что с ними сотворят вояки под желто-голубым флагом — не имелось ни у кого. Порядка восьмидесяти неходячих ранбольных —самостоятельно уйти они попросту не могли. И эвакуировать их уже не успевали — первая машина могла подойти к поселку не ранее чем через пару часов. А бронегруппа ВСУ дошла бы до него менее чем за двадцать минут.

— Дело обстоит так, оглоеды… — лейтенант Семерченко обвел взглядом стоящих перед ним бойцов. — Госпиталь прикрывать некому. Никаких сил, кроме нас с вами, поблизости нет. Пока еще держится блокпост на переезде, но это только вопрос времени. Надолго их не хватит — там всего десяток бойцов, пара граников и одно старое противотанковое ружье. Полчаса — это максимум, насколько их хватит.

Он наклонился к карте.

— Единственная позиция, которую с ходу не смогут проломить укры — вот тут!

Карандаш оставил метку на бумаге.

— Этот холм можно преодолеть только по дороге — никаких вариантов объезда попросту не имеется. Пешком, разумеется, можно обойти… но вот полезут ли они из-под брони… Вопрос!

Снова отметки на карте.

— Я, Скиф и Огородник — занимаем позиции вот тут. Михай, Червонец и Коляда — здесь. Берем дорогу под перекрестный обстрел. Мы ударим первыми, к РПГ у нас пяток гранат есть. Как только они развернутся в нашу сторону — работает вторая группа. Задача — выиграть побольше времени для Семеныча. Надеюсь, вы сможете напихать на холме своих подарков… так, чтобы никому мало не показалось!

Пожилой сапер кивнул.

— Да уж, постараемся…

— Хочу, чтобы все понимали — местность на наших позициях открытая. Убежать — точно не выйдет. Всем все ясно?

Второе отделение саперного взвода оказалось тут проездом — забарахлил мотор на грузовике. Пока то да се… так вот и дождались незваных гостей. Воздушная разведка ополчения (этим гордым именем именовался один-единственный беспилотник, купленный на Али-экспресс) тем временем сообщила о прорыве украинской бронегруппы.

— Бронетранспортеры, БМП и БМД — всего порядка десятка единиц. Десант на броне и шесть грузовиков с пехотой. Пушек на прицепе не наблюдаю, — срывающимся от возбуждения голосом прокричал в радиостанцию наблюдатель. — Идут на Светлое!

— Как долго еще можешь их держать?

— Минут десять еще… Потом надо аккумуляторы менять. Пока туда-сюда долетит… Аккумы-то у меня еще есть!

Слабое утешение.

Надежда была на Семеныча. Отделение возвращалось со складов, где бойцы постарались затариться всяким полезным добром. Не сказать, чтобы это получилось совсем уж по полной мере — но некоторое количество мин прихватить все же удалось.

А главное — хмурый бородатый парень-инструктор передал лично Семенычу.

— Смотри… — присел он на корточки перед разложенным на земле добром. — Пульт управления — долбит на полторы версты гарантированно. Десяток приемных устройств — в защищенном варианте. От каждого можно проложить проводную линию — метров на двадцать-тридцать. Практически на любом проводе — кроме полевки, разумеется. Там сигнал может не пройти, не «тапик» все-таки…

Его сотоварищ — неразговорчивый черноволосый мужик с проседью в волосах, кивнул.

— Там, в сумке, триста метров обычного провода — из обычной компьютерной сети надергали. В данном случае — вещь почти оптимальная. Провод тонкий, легкий — для этого дела — в самый раз. Если приемник камнями прикрыть — так взрывом и не заденет. Только антенну над землей надо обязательно приподнять — чтобы сигнал гарантированно проходил.

Вот на это и решили сделать основную ставку.

Всех запасов вооружения, что удалось наскоро накопать в поселке, не хватило бы и на двадцать минут боя. РПГ-7 с пятком гранат, четыре «Мухи» — это против десятка единиц брони? Не смешно…

А вот расставить в узком месте мины, да еще и на радиоуправлении — это был шанс!

Мин, в принципе, хватало, этим добром запаслись основательно. Слава богу, на этот раз на складе оказалось хоть что-то полезное!

И оставшаяся четверка — Петр, Семеныч, Худой и Крашенинников — в поте лица долбили каменистую землю.

Отступив от поворота, прямо на дороге поставили сразу четыре противотанковые — чтобы надежно закупорить проезд, исключив хоть какую-то возможность прорыва бронетехники.

Выше, на склонах, Семеныч установил несколько «озимых» — это могло стать крайне неприятным сюрпризом хоть для кого. Ну и просто в кюветы наскоро понабросали обычных ПМН. Почти не маскируя — так… травой забросали, да в паре мест песочком присыпали «Прощай моя нога», при всей своей невысокой мощности, могла запросто отбить охоту ползать и бегать по всяким там канавкам и ямкам. Уж чего-чего, а изобретать всяческие сюрпризы сапер умел!

Осмотрелись.

Ну…

Вроде бы все правильно…

— Я бы еще и вон там, — кивнул Семеныч, — ниже у дороги чего-нибудь присандалил. Ежели мы их тут тормознем, то вот у этого поворота техника и встанет. Площадка там удобная…

— Так противотанковых-то больше нет! — пожал плечами Худой.

— И чо? «Озимые» есть — их и поставь. На этот самый пульт и воткнем — тот еще сюрприз может выйти!

Выпрыгивающая мина ОЗМ-72 и в самом деле могла причинить немалый урон десанту. Да и грузовикам прилетело бы основательно.

— Старый дело говорит! — кивнул Крашенинников. — Давай, показывай, чего там куда подключать…

Нагрузившись минами, Худой и Крашенинников бодро потопали вниз.

— «Горка», тут Скиф!

— Тута мы! — схватил рацию Петр.

— Готовьтесь там… У нас финиш. Командир и Огородник — двухсотые. Вторая группа… там, похоже, тоже абзац. С той стороны никто уже и не стреляет. К РПГ одна граната осталась.

— М-м-мать…

— Две коробки мы все же зажгли! Ну и десанту наваляли — мало не показалось! Прощайте там! Лихом не поминайте!

— Скиф!

Рация молчала.

— М-м-да… — покачал головою Семеныч. — Ладно, я наверх — оттуда обзор получше.

Через пятнадцать минут снизу прибежал Худой.

— Заканчиваем!

— Граник возьми, да вон там себе позицию оборудуй! — указал Петр. — Как кто из-за поворота выйдет — хреначь!

— До мин что, не допускаем? Оттуда же еще метров пятьдесят еще?

— А ты прикинь — сколько их тогда на дороге окажется? С пяток коробочек — так и к бабке не ходи! Башки поднять не дадут!

— Хм… — почесал в затылке собеседник. — Ну… тебе виднее — я ж в армии не служил! Так прямо, как из шахты вылез — сразу и на войну!

Петр в свое время дослужился аж до сержанта. И хотя боевого опыта не имел, но кое-какие преимущества это все же давало. По крайней мере к нему прислушивались. Да, по правде сказать, из всего отделения только командир, Семеныч, да он сам имели хоть какой-то военный опыт. Старый — так еще Афган помнил! Все прочие учились этому уже на ходу. Раз работал ранее на шахте взрывником, то и быть тебе в армии сапером! По ходу дела и наблатыкаешься!

Прихватив парочку «Мух», Худой поскакал обустраивать себе лежку.

— Краш! — заорала рация. — Ходу! Черт ли тебя там держит?! Вали!

Со своей позиции Семеныч мог видеть дальше всех. И судя по тому, как он закричал в передатчик, валить снизу следовало тотчас же!

— Да бегу уже! — ответил Крашенинников. — Присыпать тут надо было кой-чего… в глаза бросалось…

Чух-чух-чух!

Автоматическая пушка с брони.

— Краш!

Чух-чух-чух!

Тишина…

— Амбец Крашу… Не добежал… — каким-то севшим голосом прохрипел старый сапер.

Петр сплюнул, выругался и придвинул к себе пулемет.

Но из-за поворота первыми появились не десантники с брони, как он предполагал, а высунулся хищный нос бронетранспортера.

Тут он теперь и догорал.

Выждав пару минут, в атаку рванулась, наконец, и пехота — и ей крупно не повезло. Во-первых, всякое там ползанье по кюветам и придорожным канавам закончилось очень быстро — после пары подрывов народ смекнул, что над этим тут кто-то поработал. И тогда они поперли уже по дороге.

Вот тут и сказал свое веское слово ПК — потеряв несколько человек, и эти гаврики откатились назад.

Зато снизу ударили минометы — и вот тут поплохело уже защитникам.

Отступавшая пехота успела «срисовать» их позиции — и по ним теперь молотили жестоко и безжалостно. Кинули несколько мин и на верхушку холма, справедливо полагая, что такую удобную в плане обзора позицию, уж кто-нибудь наверняка да займет.

И вот, надо же такому случиться!

Одна из них (наверное, по какой-то досадной случайности) легла аккурат рядышком с ложбинкой, где примостился старый сапер. Он остался жив, но осколками его поранило весьма основательно. Да и глушануло ко всему прочему…

— Худой! — услышав по рации сбивчивую речь товарища, гаркнул во всю мочь луженой глотки Петр. — Укладку схватил — и к Семенычу!

Укладка…

Таким громким обозначением именовалась обыкновенная автомобильная аптечка. Главной ценностью там являлись несколько упаковок противошоковых препаратов — их берегли как зеницу ока! По случаю удалось добыть у гуманитарщиков и обычных перевязочных пакетов. Глядя на так называемую «медукладку», главврач госпиталя только головою покачал. Но ничем особенным помочь не мог и он — не хватало буквально всего! Даже и у них. Однако пару шприц-тюбиков с промедолом все-таки выдал…

И со всем этим добром Худой теперь спешил на холм. Петр достаточно отдавал себе отчет в том, что, лишившись старого спеца, отряд разом утратит свою боевую мощь… ну, больше чем наполовину — это и к бабке не ходи. Нет, нажать на кнопку, разумеется, мог любой… но какой пульт чему соответствовал? И в какой именно момент надо эти самые кнопки нажимать? Когда взрыв будет максимально эффективным?

Семеныч знал! И со своей позиции видел почти все.

А то, что не попадало в поле его зрения — видел уже Петр. И поэтому ему до зарезу был нужен Семеныч на своем месте.

Безо всей этой хитрой машинерии остатки отделения не продержались бы и пяти минут…

Вернулся Худой.

Скатился на заднице с откоса — и прямо в свое гнездо.

— Как там? — поднес рацию ко рту Петр.

— Перевязал, промедол вколол. Жить… ну, я ж не доктор! Будет, наверное…

— Тебя, балабола, еще переживу! — тотчас же откликнулся сапер.

С души прямо-таки изрядный каменюка свалился!

— А никто тебя, старого черта, и не хоронит! Че там у заклятых друзей-то происходит?

— Чего ж там может происходить? Готовятся… скоро попрут… сейчас в колонну выстраиваются…

— И до хрена их там набирается?

— Две коробочки вижу… десант на броне. И еще с полсотни головорезов сзади топают.

— Чего ж не все разом?

— А я знаю? Нам и этих, по большому счету, дофига… — сапер закашлялся. — Блин, в глазах темнеет… спать хочу…

— Это от потери крови так бывает! — авторитетно вклинился в разговор Худой. — Ниче, старый, не менжуйся там! Скоро наши подойдут — и тогда уж отоспимся!

Подойдут…

Да неплохо бы…

Какая-то там группа бойцов в тылу собиралась, это так. Последний телефонный звонок Боцману (который, после ранения, сидел на узле связи) принес некоторую надежду. Но тыл… где он там вообще?

— Пошли… — выдохнул Семеныч.

Внизу, за поворотом, послышался рев моторов и лязг гусениц.

Петр подтянул к себе гранатомет. Второй находился у Худого — и тот должен был стрелять в том случае, если первый выстрел будет безрезультатным.

Пехоты пока слышно не было, но не имелось никаких сомнений в том, что она от брони далеко не отстанет.

Движок взревел громче, залязгали гусеницы, и на полном ходу, поливая все впереди из автоматической пушки, из-за дымящегося бронетранспортера вынырнула БМП.

Ш-ш-шух!

Стартовала граната.

Но в последний момент мехвод, надо думать, ударил по тормозам, машина клюнула носом… и граната, просвистев мимо, улетела неведомо куда.

Правда, и башенный стрелок в результате этого «клевка» промазал — и снаряды попросту взбили пыль на дороге.

Обхватив пулемет, Петр шустро укатился за камень — его никаким снарядом пролупить было невозможно. А там и канавка имелась… Не особо глубокая — но в тыл по ней отползти было можно.

— Худой! — крикнул он в рацию. — Твой выход! Я пустой, один пулемет остался!

Тот не ответил, надо полагать, ему было малость не до болтовни.

Р-р-р-а-а!

Пехота!

Выглянув из-за камня, Петр тотчас же спрятал голову назад. Перестреливаться лоб в лоб с тридцатимиллиметровкой — затея несерьезная. Но пары секунд ему вполне хватило.

— Старый! — поднес он к губам рацию. — Твой выход! Они уже рядом с подбитым бэтээром!

— Сделаем…

Лязг гусениц послышался совсем рядом!

Гр-р-р-ах!

Четыре мины стартовали почти одновременно.

Картечь стеганула и по камню, за которым прятался сержант. Добило даже и сюда. А уж что там творилось на дороге… представлять было страшно!

Вонючий соляный выхлоп, рев мотора — БМП перла прямо по дороге.

«Эх, нет противотанковых гранат!» — мелькнула в голове шальная мысль.

Хренак!

Худой выжидал не напрасно — реактивная граната ударила точно!

Противокумулятивными решетками у БМП было прикрыто не все, и разлетевшаяся брызгами гусеница явилась тому убедительным подтверждением.

Машину с размаху занесло, она крутанулась на месте и остановилась, перекрыв собою добрую половину дороги. Пушка — так и вовсе уставилась куда-то в тыл.

Топот ног, стук каблуков по броне — на серо-зеленую стальную глыбу вскочил удачливый стрелок.

«Правильно! — подумал Петр. — Небось башкою там все капитально приложились, пока еще в себя придут!»

Рывок — заскрежетала поднимаемая крышка люка. На солнце блеснула отлетевшая чека — и Худой сунул гранату внутрь стальной коробки. Спрыгнул на землю, собираясь отбежать в сторону…

Петр не слышал выстрелов — просто на земле вокруг его товарища вдруг заплясали шустрые такие фонтанчики пыли…

Хрипло выругавшись, сержант перевернулся, выкатываясь из-за камня и ставя на сошки ПК.

Кр-р-р!

Словно горох в ведро просыпали.

И оседает на землю парень в черном разгрузочном жилете.

Бух!

Взгляд назад — над БМП встало пыльное облако. Она не загорелась — просто замолк мотор. А спустя несколько секунд, лязгнув, приоткрылся десантный люк.

Куда тотчас же улетела пулеметная очередь.

А спустя несколько секунд — еще и ребристое тело Ф-1.

— Семеныч! Долбани им там!

За поворотом прогрохотали взрывы мин. И наступила почти полная тишина, лишь изредка прерываемая каким-то непонятными звуками. Никто более не стрелял.

Вторая боевая машина из-за поворота так и не показалась…

Оттащив в сторону тело своего товарища, сержант уложил его в стороне от дороги — там имелась небольшая канавка, куда никто не запихал никакой взрывоопасной гадости. Тут целее будет… может быть…

Осмотрел подбитую БПМ, разжился патронами к пулемету.

И забрался под подбитую бронекоробку. Если опять начнут хреначить минами, здесь можно от них укрыться. Сверху не достанет, а с боков частично катки прикроют. А стрелять можно и с этой позиции.

Внутрь подбитой машины залезать не хотелось, слишком уж там все было… словом, хреново. Неуютно… да и вообще БМП боком стояла, сектор обстрела получался какой-то ущербный.

Ответки долго ждать не пришлось — уже через несколько минут на его прежней позиции бабахнуло несколько разрывов — минометчики мстили за сорванную атаку. Но на этот раз все ограничилось десятком мин — по-видимому, стрелять наугад никто не хотел.

И снова потянулось время…

— Семеныч…

Тишина.

— Семеныч!

Снова молчание.

— Старый! Ты че там?!

— А… блин, прости… сморило меня что-то… — ответила рация.

— Ты это, Семеныч! Не шуткуй так больше! Я тут чуть не охренел!

— Дык, это… в сон клонит… ты поговори со мною, лады? Так не усну…

Вот же, блин, сказанул! И о чем тут говорить, когда все темы для разговоров давным-давно известны и сто раз проговорены?

— Слышь, старый! А мне тут от дочки письмо пришло!

— От Светки, что ль? — спустя какое-то время откликнулся передатчик.

— А от кого ж еще-то?

— И чего она там пишет?

— А, вот… — Петр лихорадочно зашарил по карманам. — Щас… Во, слухай!

— Ну…

Сержант торопливо достал из кармана помятый конверт, развернул.

— «…Привет, папочка! Я не очень хорошо умею писать письма, но очень старалась, правда. У нас с мамой и Таней все хорошо. К нам на прошлой неделе откуда-то прибежал котенок. Серо-черный, с торчащими усами и длинным хвостом. Он тебе очень понравится. Мы с Танькой даже поссорились из-за того, как его назовем: она хотела Леопольдом, а я — Бобиком. И как она не понимает, что кот с таким именем — это весело? Представляешь, что будут думать соседи, услышав: «Бобик, кис-кис-кис»? Мы решили, кто выиграет в «камень, ножницы, бумага», тот и называет его, так что все равно стало по-моему. Правда, я немного смухлевала. Только тс-с-с — это тайна! Не говори ей ничего, хорошо? Зато теперь у нас будет самый настоящий дворовый кот Бобик, а не какой-то там Леопольд!»

— Ишь ты — Бобик! — внезапно развеселился старый сапер. — Надо ж так кота назвать! И чего там дальше?

— «…А когда ты вернешься домой, мы все вместе будем ходить на рыбалку, а потом кормить Бобика свежей рыбой. Кстати, он вчера поймал самого настоящего кузнечика. Еще чуть-чуть подрастет и станет грозой всех местных ящериц, будем их втроем с ним и Таней гонять. Ей тоже нужно вырасти, маленькая еще для настоящей охоты. Только мама почему-то ругается, когда я об этом говорю. Она думает, что мы еще долго с мальчишками не будем ходить на пустырь за ящерицами, потому что там теперь опасно. А я знаю, что это неправда. Ты скоро вернешься и все будет, как раньше. Не будет больше взрывов и стрельбы, а мы будем все вместе. И гулять будем, где захотим. Вот!»

Слышно было, как Семеныч вздохнул.

— Да… погулять и я бы сейчас не отказался…

Серия минометных разрывов внезапно легла на дороге. Несколько мин упало на склоны холма. Противник явно расчищал себе путь. Возможно, там имелась надежда, что какие-то мины сдетонируют от близких разрывов.

Еще один залп — прицел сместили чуть дальше. По броне БМП залязгали осколки.

— Черт!

— Что такое? — встревожился сапер.

— Ерунда… забей…

— Чего там дальше-то? Ну, в письме?

— Щас… Где там я остановился… Ага! «…А еще у нас трубы с газом перебило, и мама готовит во дворе. Это у многих так, не только у нас, не переживай. Теперь мы часто готовим самую настоящую печеную в золе картошку, как тогда, с тобой, помнишь? Она намного вкуснее домашней и о том походе напоминает каждый раз. А вот Тане не очень нравится почему-то. Давай потом еще как-нибудь отправимся в поход, а то у меня сестра какая-то неправильная растет.

Пап, можно я на нее еще немного пожалуюсь? Когда начинают стрелять, Таня сразу начинает плакать, вместо того, чтобы быстро спускаться в подвал. Скажи ей что-нибудь, а то она меня не слушает совсем. А потом и мама из-за нее тихонько плачет, пока мы, как она думает, не видим…»

— Ну че? Правильная у тебя пацанка растет! Одобряю! И сестру воспитывает как должно, — крякнул старый спец.

— А то ж! Так и есть… в кого расти-то… Эх, не видел ты моей Аленки!

— Повидаюсь еще. Дальше-то там чего?

— «…Танька хныкать перестает только когда я письма твои ей читаю, так что пиши почаще, хорошо? Представляешь, она даже попросила и ее научить читать. Я буду ее самым настоящим учителем! Если у тебя получится, пиши, пожалуйста, печатными буквами, а то она прописные совсем-совсем не понимает.

Папа, ты мне снишься иногда. Только не на войне, а обычный, как раньше. Я очень-очень тебя люблю и скучаю по тебе. Возвращайся, пожалуйста, поскорее, чтобы мы видели тебя не только во снах и на фотографиях, хорошо? Мы все тебя ждем, папочка. Твоя дочь, Света…»

Слышно было, как Семеныч скрипнул зубами.

— Эх, блин! Дожили! Дети уже сами друг друга грамоте учат, нет, чтобы родители… Ничего! Мы еще пободаемся!

Рация в ответ промолчала.

— Петр? Ты чего там?

Внизу снова взревели моторы.

— Ах, вот оно как?! — сапер пододвинул к себе пульты. — Ну, валяйте… щас вам тут будет весело!

* * *

— Мы подошли, когда там почти никого уже и не осталось, — Андрей присел на придорожный камень. — Две коробки они разбили, одну — так даже и зажгли! Правосеков там положили… вообще охренеть! Семеныч последние заряды подорвал прямо около их колонны. Ждал, крепился — и в нужный момент все и запустил! Ну, а тут и мы ударили… Никто не ушел.

Его собеседник, немолодой уже мужик с проседью в волосах, кивнул.

— А я его еще тогда запомнил. Это ж я им тогда снарягу выдавал. И систему подрыва ему объяснял. Не думал, однако, что еще раз с ним встречусь!

Он посмотрел наверх. Туда, где на крутом склоне сидел старый сапер. А около него вертелись две девочки в ярких платьях. Их одежда резко контрастировала с общим фоном. Серые каменистые склоны холма, темно-зеленая форма Семеныча — и цветастые платья девочек.

— Он теперь каждый год сюда с ними приезжает. За могилами ухаживают. Ребят — тех, кого смогли найти, похоронили на вершине холма. Оттуда вид во все стороны — закачаешься!

— Правильное дело!

— Они там подолгу сидят… — Андрей вздохнул. — Он им письмо всякий раз читает.

— Какое письмо?

— А то, что Светка тогда отцу написала. Когда Семеныча ранило, Петр ему по рации его читал. Чтобы тот, значит, не уснул. Он тогда крови много потерял, и его, понятное дело, разморило всего. А минами только он рулить мог!

— Вот оно как…

— Да… А самого Петра тогда осколками сильно посекло — мина рядышком упала. Потом, когда все уже закончилось, я его так и нашел. Около пулемета лежал, холодный уже. А в руке — то самое письмо. Ну, я его и прибрал. Думал родне отправить, а тут Семеныч — мол, отдай! Ну, я и отдал…

Собеседник посмотрел на холм.

— Руками девчонки машут…

— К себе зовут! — приподнялся Андрей, подхватывая с земли рюкзак. — Я им каждый раз сверху ракеты запускаю — яркие! Чтобы издалека видно было!

— Конечно, пойдем, — согласился собеседник. — Нехорошо заставлять их ждать.

Сделав несколько шагов, Андрей обернулся.

— Ты это… расскажи им потом… ты ж их последний тогда видел.

— Да, не вопрос, расскажу. Память-то у меня хорошая — многих запомнил. Не всех — но вот Петра, как раз, помню.

— Так напиши! Ты ж у нас в этом деле мастер!

— Думаешь?

— А чего тут думать-то? Мы должны всегда помнить о тех, кому стольким обязаны!

И они зашагали по склону наверх. Туда, где среди давно оплывших воронок и испещренных осколками мин камней метались яркие платья играющих девочек. Они играли в догонялки…

Быть рядом

Александр Конторович

— И тогда я ему говорю, мол, какого хрена ты тут суетишься? Сядь, притихни и не отсвечивай — они нас и не заметят! — хрипло произнес Михаил.

— А он чего? — оторвавшись на мгновение от штопки куртки, повернул голову в его стороны «Лысый».

— Чего-чего… сам же знаешь — он шебутной до невозможности! Покудова я его силком не одернул, так всю дорогу и порывался куда-то вскочить! Танк и ушел… А если бы он и дальше дергался, то и прилетело бы нам всем! Ей-богу, еле удержался, чтобы ему в рыло не сунуть!

Собеседник молча кивнул, его товарищ славился завидной выдержкой и спокойствием. И частенько подобным образом приводил в чувство неопытных и еще необстрелянных бойцов. Восемь лет на войне… срок громадный! И тот, кто сумел уцелеть в подобной обстановке, заслуживает — по меньшей мере, уважения. К словам такого человека стоит прислушиваться!

Воодушевленный поддержкой товарища, Михаил продолжил свое повествование.

— Я уж потом к взводному подходил — мол, что-то с ним делать надобно! А то… и сам может башку свою неразумную сложить, да еще и подставит кого-нибудь. Вот его на «калитку» и перевели — пущай подумает. Время есть…

«Калиткой» в просторечье называли пост у входных ворот на базу. На нем периодически дежурили почти все бойцы подразделения. И это считалось нормой. Но некоторых, особо, так сказать, «отличившихся» могли оставить здесь и постоянно. Во всяком случае, надолго… пока не поумнеет. Проведя здесь какое-то время, такие «отличники» обычно просились назад, во взвод. Доходило…

— Так что пущай думает! На то человеку голова и дадена! Так ведь, Марфа? — Михаил опустил взгляд вниз.

Марфа ничего ему не ответила. Да и при всем желании — не смогла бы этого сделать. Ибо была… кошкой. Необычного раскраса, пегая, половина мордочки у нее была черной, а половина — удивительное сочетание сразу трех цветов. Белого, рыжего и черного. Это делало ее внешность сразу запоминающейся.

Марфа и ее братик — Рыжий появились в отряде не так-то уж и давно. «Саперные кошки» — так их окрестили привезшие котов в располагу саперы. И у них имелись все основания для такого вывода…

Она не помнила почти ничего из своего прошлого.

Лес…

Большой, дремучий.

Наполненный всевозможными запахами и звуками.

Пение птиц, шорох пробегающей по траве всевозможной живности.

Мягкий пушистый живот мамы-кошки, который Марфа толкала лапами, когда хотела поесть.

Большие, воняющие бензином и машинным маслом, автомобили, которые часто появлялись в лесу. Он привозили какие-то большие ящики, оставляли их на траве и снова куда-то уезжали. А люди, которые жили в подземных блиндажах, разгружали эти машины, разбивали ящики, из которых они устраивали себе лежанки и прочие нужные вещи.

Марфу с братом — их тогда еще никто и никак не называл — пускали спать в эти блиндажи. Там она впервые забралась в чей-то спальный мешок, угрелась и задремала. С тех пор ей понравился такой вид ночлега, и она всегда предпочитала чей-то спальник любой другой постели.

Потом… потом куда-то пропала мама-кошка. «Лиса…» — говорили люди вокруг.

Кто это? Котята не знали…

«Надо приглядывать за малышами…» — говорили они.

И какое-то время их не выпускали на улицу.

А потом люди ушли.

Погрузились с вещами в большие автомобили — и уехали.

Все сразу, не оставив тут никого и ничего. Бросили даже часть продпайков — картонные коробки со всякой вкусной едой. Именно это и помогло котятам продержаться какое-то время. Благо, что на улице было тепло, а в брошенных блиндажах остались спальники…

Но люди вернулись.

Точнее — приехали новые.

Сначала их было мало — всего несколько человек.

Причем по лесу ходили только двое — уже немолодые мужики. Один из которых тотчас же подхватил Марфу на руки и почесал ей за ушком. Она не возражала — руки у человека были большие и теплые, да и держал он котенка бережно. Погладив, он опустил кошку на землю и, подхватив с земли какие-то палки-железки, направился за уходящим товарищем. Все прочие, внимательно обследовав один из блиндажей, спустились вниз, оставив на улице только одного. Занятый рассматриванием леса, он не обращал никакого внимания на котят — и они, задрав хвосты, поскакали в лес. Туда, где ходили двое мужиков.

— Глянь, Петрович! Коты прибежали! — окликнул напарника тот, что брал Марфу на руки.

— Помощь пришла… — проворчал тот, не поднимаясь с колен. — Придержи-ка их пока… что-то мне здесь не по сердцу…

Ловко вывернувшись из-под рук, рыжий братик подскочил к нему и заскакал вокруг.

— Ах, ты ж, непоседа! — возмутился мужик. — Ведь влезешь же куда-нибудь!

Рыжий остановился, прислушиваясь и наклонив голову набок.

— Опа-здрасьте! — и Марфу вдруг подхватили с земли и засунули за отворот куртки. — Глянь, Петрович, около чего этот котяра стоит!

— Охреносоветь… — пробормотал тот. — Тут же растяжка около него…

Ворочаясь за пазухой, Марфа ничего не понимала — какая-такая «растяжка»? Те самые ниточки-проволочки среди которых они с братиком ловко проскальзывали? И что тут в них такого необычного? Их полно в лесу…

Зашуршала ткань, и недовольно ворчащий братик оказался рядом с Марфой. Котята тотчас же заворочались, пытаясь выбраться наружу.

Но большая и сильная ладонь легонько шлепнула обоих сразу.

— А ну — сидеть там тихо! Не хватало, чтобы вы тут нам чего-нибудь сорвали! Сидеть, вам говорю!

Котята притихли — голос у мужика внезапно стал жестким и резким. А шлепок ладони… было понятно, что он может ограничиться и не только шлепком.

— Так… — прозвучал голос снаружи. — Понятно… Ничего особенного, простая тротиловая шашка на двести граммов. Но этому шалуну хватило бы по уши! Все! Где там эта парочка?

Выпускай!

Котят посадили на траву. Рыжий осмотрелся, неуверенно махнул лапой… и, подойдя к саперу, уткнулся мордочкой ему в руку.

— Ишь ты!

— Благодарит!

— Ну, тут уж кто кого благодарить должен… И дать-то мне тебе нечего, чего делать?

— Я их отнесу к парням, попрошу, чтобы накормили.

Так оно и пошло.

Ночью котята попеременно дрыхли в блиндажах. То у саперов, то у взвода охраны. А днем, подкрепившись во время завтрака, частенько бегали в тех местах, где работали оба немолодых мужика. В отличие от прочих, они практически не носили с собою никакого громыхающего и пахнущего порохом железа — только пистолеты. Не имелось у них и бронежилетов — точнее, они их не надевали. На одном из них удобно устраивался в блиндаже Рыжий. Марфа же предпочитала спальный мешок — там помягче и уютнее.

На все замечания сослуживцев Петрович только отмахивался.

— И-и-и, милок, в этом схроне чуток поменее пяти сотен только стопятдесятвторых снарядов! Какой здесь, к поросям, бронежилет, от чего он спасет-то? В пыль все, к хренам, размолотит!

И из-под земли доставались тяжелые чушки артиллерийских боеприпасов. Тут уже впахивали все, кроме парочки инженеров — те валялись на траве, выполнив свою работу. А рядышком лежали обезвреженные «сюрпризы»…

Марфе нравилось в этот момент устроиться на коленях того мужика, что был чуток постарше. Он теперь всегда таскал в карманах какие-то вкусняшки, которыми щедро одаривал котят. Приятно было, закрыв глаза, греться и подремывать.

С течением времени эта парочка людей стала уходить дальше, расширяя район своих поисков. И все чаще они находили на полузаброшенных тропах какие-то неприятные вещи. Неприятные и крайне опасные.

Коты чувствовали их внутреннее напряжение, у людей слегка изменялся даже запах! Но они не прекращали своих поисков, которые частенько увенчивались успехом — и земля с неохотой отдавала им очередной тайник с какими-то железяками.

Уставали и прочие люди — им приходилось грузить все найденное в грузовики. Спать уже получалось меньше, народ стал раздражительным.

И тогда старший из инженеров принес обоих котят в блиндаж, где жили охранники.

— А пускай эта парочка теперь у вас постоянно живет? А? А то мы двое постоянно на ногах, пригреть и обиходить живность попросту некому…

— Давай, Сергеич! — Поднялся на ноги один из бойцов. — Рыжик-то этот частенько сюда захаживает! Привыкли мы к нему. Пущай и правда у нас пока поживут. Тут-то им все рады только будут!

Блиндажи находились почти в полукилометре друг от друга — и понятное дело, котята за ночь туда-сюда не бегали. Где задремали — там, обычно, и оставались…

Первые же два дня ночлега пушистых квартирантов на новом месте дали совсем неожиданный эффект! Котята оказались великолепными природными… э-э-э… ну, психоаналитиками их называть было как-то… ну… наверное, неправильно. Но вот прижмется ночью к боку теплый мохнатый комочек, заведет свой муркотальник-воркотальник…

И человек просыпался свежим! (Пусть и спал всего несколько часов.) Уходила усталость, пропадала неведомо куда и раздражительность. Народ слегка приободрился. А тут еще и на подмогу прислали несколько человек. Стало полегче…

Но, по старой памяти, котята еще навещали удаленный блиндаж. Где для них всегда находилось что-то вкусненькое.

Но всему рано или поздно приходит конец.

Первыми начали собираться охранники. Выносили на улицу вещи, укладывали их в автомашины. Собирались быстро, но тщательно и обстоятельно.

Странное дело, но вот парочка инженеров осталась, никаких сборов у них не было.

И когда за поворотом лесной дороги скрылся последний автомобиль, котята подбежали к оставшимся.

— Ну что, Петрович, все? — спросил тот, что был постарше.

— Должно отъехали уже… Но подождем еще! Они по связи скажут.

И верно, не прошло много времени, как зашипела черная коробка на поясе одного из саперов.

Прислушавшись к словам, что оттуда раздавались, тот только кивнул.

— Все, отъехали. Оцепление выставлено, можно начинать.

Однако, сразу они никуда не пошли.

Петрович, не торопясь, докурил сигарету, сунул в ямку окурок и только тогда поднялся.

— Почапали…

Отойдя несколько шагов, он окликнул хвостатых.

— Эй, а вы-то куда намылились? Сидите уж тут! Давай, — повернулся он к напарнику, — в блиндаж их, что ли, запрем?

— Эти вылезут! — безнадежно махнул рукою тот. — Сам знаешь… Да и… ежели что, то кто их оттуда-то вытаскивать станет? Можно подумать, других дел ни у кого не будет?

— И то верно…

Они прошли недалеко по дороге, свернули в чащу и остановились. Здесь в земле имелась дыра, откуда чем-то неприятным попахивало. Нет, не испорченными продуктами. Запах был… какой-то недобрый и настораживающий. Зловещий какой-то…

Сергеич спустился вниз и посветил фонарем.

— Все в норме, можно начинать.

В дыру протиснулся и второй сапер.

А следом спрыгнула и Марфа — ей все было интересно. Куда и зачем полезли эти люди? И почему от них сегодня не пахнет вкусняшками?

— От, ты, чертовка пушистая! — поймал ее за холку Петрович. — Тебя-то куда понесло?!

Кошку бесцеремонно отодвинули в сторону, так, чтобы она не вертелась под ногами в тесном проходе. Мало того, что он и изначально-то был нешироким, так его зачем-то еще и мешками с землей почти загородили…

С одной стороны проход был весь завален тяжелыми чушками снарядов — Марфа столько никогда и не видела сразу. А с другой, если протиснуться мимо мешков, стоял еще один. И вот около него-то сейчас и возились оба сапера.

— Не, — покачал головою один из них. — Нельзя снимать, хрен там его знает, как эта штука срабатывает. Была бы простая механика… а тут, сам посмотри, что-то электронное стоит!

— Да, вижу… Будем рвать? Не должна взрывная волна по коридору пройти, скорее уж, попросту крышу снесет, да вверх и уйдет.

— По логике вещей — да, не должна. А внизу под ним что? Щуп-то не заходит!

— Ну, там и камни вполне лежать могут.

— Могут… а могут — и не только камни. Ладно, давай шашку.

Они еще какое-то время повозились, постоянно отпихивая локтями любопытную кошку.

— Все, хорош… Тянем шнур…

Выбрались в проход и стали закладывать его заранее заготовленными мешками с землей. Поднялись наверх и Петрович, опустившись на поваленное дерево, закурил.

— Передохнем, спешить некуда.

Рыжий, вынырнув из кустов, запрыгнул на колени старшему.

— Кстати, надо будет и Марфу отловить, полезет еще сдуру вниз… — сказал тот.

Они осмотрелись — кошки не было.

— Так, держи этого субчика, а я вниз!

Естественно, она была там — а где же еще? Тут было столько много всего интересного!

В который уже раз ее бесцеремонно сгребли за шкирку и запихали под куртку.

— Тут сиди!

Что-то зашипело — и сапер быстро выбрался наверх.

— Запалил!

— Ну, минут пять у нас точно есть… Почапали…

Самым близким к этому месту был блиндаж охраны — туда все и направились. Спустившись по лестнице вниз, притворили дверь, кто-то включил фонарь. И только тогда выпустили котов. Впрочем, оказавшись в знакомой обстановке, никто из них и не подумал куда-то там убегать. Котята свернулись в клубок на ближайших нарах и собрались было уже задремать.

— Сколько там осталось?

— Минута где-то…

Что-то бухнуло, по земле прошла дрожь…

— Все?

— Похоже. А не взорвался снаряд-то! Сталбыть — точно все рассчитали!

— Хм! Ну, кабы неточно — мы б это не только услышали, но и на своем горбу ощутили в полный рост! Полтора десятка тонн снарядов — тот еще фейерверк получиться мог!

Захрипела радиостанция — народ интересовался обстановкой.

— Сейчас ножками туда сходим и все на месте выясним. Сидите там пока… — Петрович поднялся на ноги. — Пошли уж…

Услышав, что люди поднялись со своих мест, оживились и котята. Так что у двери они оказались первыми. Стоило ли упоминать о том, что и к месту взрыва они прибежали гораздо раньше саперов?

Взрыв сорвал маскировку на схроне и разбросал во все стороны доски, которыми была накрыта яма. Оттуда остро воняло кисловатым запахом взрывчатки. Вокруг валялись щепки, какие-то тряпки и обрывки полиэтилена — им была накрыта вся яма. Это уж потом ее засыпали еще и землей.

— Глянь — снаряд не сдетонировал! А все машинерию — сдуло к чертям свинячьим! — присел на корточки Сергеич.

— Ну, так! Не зря кумекали…

Петрович поднес ко рту радиостанцию.

— Порядок тут… можно возвращаться! Готовьтесь таскать…

Это был последний схрон. Больше в лесу таких тайников не оказалось. И через пару дней, погрузив оставшиеся снаряды в грузовики, народ стал сворачиваться уже окончательно. Собирали и укладывали вещи, остатки продовольствия. Это уже была не срочная эвакуация, а планомерное перемещение куда-то в другое место.

— Слышь, Петрович… А котов-то куда? Смотрю я, народ за них как-то даже и не озаботился вовсе. Неужто здесь оставим? Лиса так и шастает около лагеря! Они малыши еще, куда им с ней бодаться! Это сейчас она людей боится…

— Так они погрузкой заняты — дофига чего собрать-разобрать надобно. Потом, глядишь, и до хвостатых руки дойдут…

— Ну, да фиг с ними — нам-то тут особо грузить нечего, а машина у нас своя…

— Так и то верно! Саперные наши кошки — справедливо будет их на нашей машине и отвезти.

Ничего не подозревавший Рыжий был отловлен первым — и помещен в душноватый салон автомобиля. Стекла в окнах были подняты, так что внутри было несколько некомфортно. Кот зашипел и попробовал сбежать на улицу.

Да, хрен там! Дырки нигде не нашлось.

А через десяток минут рядом плюхнулась и сестричка — ее тоже весьма бесцеремонно отловил один из саперов.

— Вот вам броник — устраивайтесь! — им пододвинули импровизированную лежанку.

Щас!

Неистребимое любопытство погнало котят на плечи одного из пассажиров — к Сергеичу. Так они всю дорогу и ехали — коты с любопытством смотрели в окно и даже не пищали. Там, за окном, было столько всего интересного! Какой уж тут писк и пустяшное мяуканье…

Ехали долго. Котята успели уже задремать, проснуться и снова задремать.

Окончательно проснулись они тогда, когда щелкнул замок на двери и сильные руки подхватили их под теплое брюшко.

— Вот! Обживайтесь!

Это тоже был лес.

Не надо верить тем, кто уверяет, что лес везде одинаков — это не так. Разные запахи, разное окружение… да и много чего еще!

Да, здесь присутствовали и знакомые запахи — те самые бойцы, что охраняли блиндажи и их прежнее место жительства. Были и другие, тоже проявившие интерес к новым обитателям.

Здесь не имелось блиндажей, все обитатели этого лагеря жили в небольших домиках — по четыре-пять человек в двухкомнатных строениях и по трое в однокомнатных. Видно было, что лагерь стоит здесь давно, большинство домиков носили следы ремонта.

А котам тут были рады все!

Нельзя сказать, что Рыжий с Марфой тут были первыми — в лагере обитало еще несколько кошек. Но они были относительно независимы, и на глаза обитателям попадались только около столовой. В те моменты, когда повар выносил на улицу всякие вкусные вещи, которыми и подкармливал хвостатых.

Но именно «саперные кошки» (как кто-то окрестил новых обитателей лагеря) и стали всеобщими любимцами. Их неприкрытая человекоориентированность и желание быть рядом с людьми однозначно выводили их на первое место среди всех.

Да, мышей и всякую прочую вредную живность ловили все.

Но вот прийти ночью на пост и просидеть рядом с часовыми до утра… прочие кошки за этим замечены не были ни разу!

А улечься рядом с отдыхающим бойцом и тихонечко уркотать всю ночь ему на ухо… Тот, кто не бывал в тяжелых ситуациях, когда сам вопрос дальнейшего существования становился весьма и весьма сомнительным и неопределенным, не сможет в достаточной степени оценить подобную теплоту и ласку.

Да, это всего лишь маленький котик. Но это и кусочек домашнего тепла и уюта, которого так порою не хватает на войне! Пушистики не требовали ничего, они только лишь хотели быть рядом с теми, кто дарил им тепло и поглаживал по гибкой спинке. Лежать рядышком с сильным большим человеком, слышать его дыхание и ощущать себя в безопасности… Знать, что никакой зверь из чащи, никакая лиса не нарушит твоего покоя — и наслаждаться этим чувством покоя и уюта.

То, что сами они дарили своим присутствием — они ничего такого не ощущали.

Коты, уже прилично подросшие, были рядом со своими защитниками и платили им за это своей лаской и милыми песнями-муркоталками.

А люди…

Они занимались своими делами.

Периодически куда-то уезжали — в лесу появлялись ворчащие двигателями грузовики. Солдаты вытаскивали из домиков свои вещи, закидывали их в кузова машин и забирались туда сами. И небольшая автоколонна исчезала в лесу.

Некоторое время в лагере было тихо, ведь народа тут оставалось немного.

Потом те же грузовики привозили других солдат — и они занимали пустующие ранее дома. Пару дней в лесу стоял шум-гам — баня, вечерние посиделки на верандах у соседей. Таким образом, прибывшие бойцы снимали напряжение, накопившееся где-то далеко…

Стоило ли говорить о том, что коты были непременными участниками этих застолий и гостями в любом домике? Их старались накормить чем-то вкусным, погладить и подержать на руках. А уж за право утащить пушистого воркоталкина в дом, чтобы он спел на ночь свою песенку-муркоталку, спорили многие.

— А у тебя он вчера дрых!

— Ну, он и сегодня это сделать собирается… Вон, глянь — уже себе и место облюбовал!

— Ну, ты и нахал! Любит он тебя — вот, этим и пользуешься!

Да, у пушистиков были и свои любимцы — те, кого они особо выделяли среди прочих. И не вкусняшки были тому причиной — кошки умеют чувствовать многое… то, что абсолютно не способны понять и увидеть люди.

Впрочем…

Иногда кто-то из людей не возвращался — и тогда вместо шума-гама в лесу некоторое время царила совсем другая атмосфера.

Одно дело — когда о невернувшихся говорили — мол, он «триста»… Что это значило, коты не понимали, но бывало, что этот человек через какое-то время снова появлялся в лагере — и его появлению радовались все! И хвостатые не были исключением.

И совсем другое, когда про отсутствующего говорили — «двести». В таком случае, в том домике, где он раньше жил, накрывали стол, за который молча садились его товарищи. Говорили мало, никто не смеялся и не шутил. Люди какое-товремя сидели за столом, потом расходились. Иногда кто-то брал из этого дома какую-то безделушку.

И вот как раз это Марфа могла понять. Иметь рядом вещь, которая пахнет кем-то близким? Это же так естественно!

Жаль, что подстилка, на которой кормила их мама-кошка осталась где-то в далеком лесу…

Последнее время Марфа частенько сидела у кровати Михаила. «Горец», как называли его почему-то товарищи, всегда встречал ее дружелюбно, и в его карманах почти никогда не переводились всевозможные вкусняшки для котов. Он был нетороплив и рассудителен, и частенько к нему заходили бойцы, чтобы обсудить ту или иную проблему. И он частенько находил приемлемый для всех вариант решения. Во всяком случае, народ искренне его благодарил. Порою сюда приводили кого-то из молодых бойцов.

Чаще всего, в тех случаях, когда за гостем числился какой-то там непонятный «косяк». Что это была за штука — неизвестно, но, наверное, что-то неприятное и некрасивое, заставлявшее того, за кем это было замечено, чувствовать себя виноватым.

«Горец» не был командиром — «замок», как говорили друзья. То есть далеко не самый главный — были персоны и поважнее. Тем не менее, если судить по словам гостей, Михаил пользовался всеобщим уважением. Даже приезжавшие иногда в лес всевозможные начальники всегда персонально с ним здоровались, подчеркивая свое к нему отношение. А оно было весьма и весьма уважительным.

И когда в небольшую комнатушку набивалось изрядно народа, в ней обычно открывали окна — проветрить и «горячие головы остудить», как говаривал «Горец». В особых случаях приглашали еще кого-нибудь уважаемого. Так здесь иногда появлялся и кто-то из «стариков-террористов» — так народ иронически прозвал парочку саперов. Порою — так и оба сразу. Другое дело, что они вообще почти никогда не сидели на месте — постоянно куда-то уезжали. Так что и здесь они были нечастыми гостями.

А обсуждения иногда были весьма шумными — в этих случаях Михаил перебивал говорящего.

— Не шуми так! Будущая мамка волнуется!

И его рука осторожно поглаживала тугой животик Марфы.

Да, скоро уже должны были появиться на свет и маленькие котятки — не зря ее последнее время обхаживал большой серый кот, который приходил в лагерь из ближайшей деревни. Надо сказать, что сия новость была воспринята в лагере с одобрением — бойцы реально полагали, что будущие котята последуют по стопам своей мамы и станут желанными гостями в любом доме.

Мыши, которым это точно придется не по вкусу, все же вторичны. Да, кошки их прогонят и те перестанут воровать у людей всякие съедобные вещи. Перестанут портить снаряжение. А вот теплый мурчащий комочек рядом с кроватью… это кусочек мирной жизни, напоминание о доме, о… у каждого солдата это находило свой, лично ему присущий, отклик в душе.

И снова уходили солдаты, грузовики увозили их куда-то в лес. Возвращались, привозя ранее уехавших. Опять на какое-то время в лагере царила приподнятая атмосфера. Топилась баня, дружеские посиделки на верандах затягивались далеко за полночь. Парни изо всех сил стремились сбросить со своих плеч то страшное напряжение, которое незримо висело над их головами там, откуда они недавно прибыли.

— Горяч ты, Витя! Аккуратнее быть надобно! Вот, скажи на милость, какого, пардон, рожна, ты через поле рванул? Куда тебя черти понесли — там же простреливалось все!

Молодой парень неуверенно почесывает бородку — она как-то делает его старше.

— Дык… Там же окоп был… Я туда и наладился… Там же бежать-то было метров двадцать!

— Угу… — кивает собеседник. — Метиса спроси — он, аккурат, в том самом окопе двоих субчиков заземлил. Прямо в тот самый момент, когда ты туда и подорвался. А если бы он припоздал? Или не разглядел бы их вовремя?

Парень открывает рот… да, так и замолкает.

— Ну… — находится он через какое-то время. — А чего он тогда мне не сказал?

— Так подранило его — санитары и уволокли. Это он уже после, из больнички, передать ухитрился. Когда ребята туда Апельсина контуженого приволокли.

Виктор озадаченно чешет в затылке. Слов у него нет…

— Так что повышать тебя, на мой взгляд, рановато. До «комода»^[7] пока еще ты не дорос, походишь пока в штурмах…

Виктор уходит, смущенно потоптавшись в дверях.

— Не резковато ты его так? — ставит кружку с чаем на стол Петрович, в разговоре участия не принимавший. — Так-то парень грамотный, толк с него будет…

— А нельзя иначе! — качает головою «Горец». — Горячность — она в нашем деле до добра не доводит! Думать надобно! Да, по сторонам вовремя смотреть!

Остальные присутствующие молча кивают — со словами Михаила тут согласны все.

Да, понятное дело, что окончательное решение будет принимать командир. Но мнение собравшихся он учтет… так бывало практически всегда.

И снова заводили свои муркоталки пушистые психотерапевты. Ничего не требуя взамен, желая только одного — быть с теми, кто дарит им доброту и ласку.

А время шло… уже начали опадать с деревьев листья, в лесу становилось холодновато, особенно по ночам. Для Марфы соорудили маленький домик, утеплив его всевозможными способами. Чтобы будущие ее котятки не замерзали бы. Понятно, что ей было бы комфортнее жить в каком-то из домов, вместе с людьми. Но… они постоянно уезжали — порою, так весьма надолго. И некоторые не возвращались… и их дома оставались закрытыми.

Тем не менее коты пользовались любой возможностью побыть поблизости от тех, к кому они уже успели привязаться. Стоило только кошке мяукнуть у двери, как обитатели домика тотчас же ее распахивали, пропуская внутрь пушистого гостя. Ему всегда находилось какое-то угощение — помимо того, чем обычно подкармливали котов у столовой. Кусочек вкусной колбаски, приятно похрустывающие на зубах шарики специального корма — народ не ленился заезжать в магазин, чтобы купить кошачье лакомство. Много ли нужно для того, чтобы выразить свою приязнь хвостатому визитеру? И коты благодарно терлись бочком о ногу обитателя домика.

Устраивались поудобнее, порою забираясь на чью-то кровать, сворачивались в комочек — и подремывали. И даже жаркие споры обитателей не выводили их из состояния душевного равновесия. Странное дело — но в присутствии котов, даже самые горячие дискуссии слегка сбавляли свой накал! Боялись ли люди разбудить пушистого гостя, или это было что-то другое?

Кто знает…

— А вот, ни хрена и не за бабки! Не, не спорю, кому-то наша зарплата существенно помочь может — это да! Но — не в них дело! Что-то другое сюда народ привлекает…

— Ну, — возражал собеседник. — Идейные есть, да… Но, согласись, лишними деньги никому тут не стали ведь?

— Да, ты на Миху глянь! Два своих автосервиса, автомагазин, а рядовым же бойцом сюда пришел! Коршун — так и вовсе в Газпроме работал, чуток менее миллиона в месяц получал — его какой хрен сюда затащил? За двести тыщ воевать?

— Ну… всяко бывает… мало ли чего человеку на гражданке может не хватать? Тех же, как модно говорить ныне, «острых ощущений»… А чо? Вполне же так может быть? — не соглашался оппонент.

— Острых? Хм… Ладно, с другого боку глянем. Петровичу — за полста лет, и он почти десять лет на войне. Как полагаешь, хватило ему этих самых ощущений? А они, с напарником, под смертью кажинный раз ходят! Это пуля — та еще попадет ли или нет, а полста кило взрывчатки… тут шансов вообще ноль целых, хрен десятых! — хмыкнул хозяин дома. — Не то нажал или задел — пожалте бриться!

— Ну, саперы — это те еще отморозки…

— Ага… напарнику его — так вообще уже под семьдесят! Я все думал — где ж его морду видал? А тут — по телеку какой-то репортаж, с конференции всяких там режиссеров да писателей. Глянь — а харя-то знакомая! В первых рядах сидит! Уж потом стал его расспрашивать — да, говорит, это я там сидел. И не гостем — по его книгам фильмы ставят. Вот и скажи — ему-то здесь какого хрена надобно? И не токмо ему, тут каждый третий — вполне себе человек самостоятельный да на ногах стоит крепко. Есть, не спорю, и у нас всевозможные сорвиголовы. Молодые, кровь играет… все так. Однако ж не они тут тон задают! Да и немного их… Сюда каждый сам по себе пришел, никого волоком, да силком не тащили. Значит, есть что-то, за-ради чего они тут все собрались…

А меж тем, уже ощутимо похолодало, белые мухи снегопада уже порою кружились в воздухе. Но в один из дней кто-то из бойцов, не обнаружив у столовой Марфы, сначала не придал этому никакого внимания. Но она не пришла и в обед — и это уже заметили многие. И тогда кто-то заглянул в кошачий домик.

Под теплым и пушистым бочком кошки притулились маленькие пушистые комочки — котята!

Эта новость быстро облетела лагерь, и к Марфе потянулись любопытные — каждый тащил с собою что-то вкусненькое. Новоявленной мамаше навалили в миску столько всяких угощений, что она вполне могла бы еще пару дней вообще никуда не выходить. Хватило даже и рыжему котику-братику — тот постоянно крутился рядом. И вовсе даже не для того, чтобы посмотреть на малышей — запах угощений был слишком уж соблазнительным…

Домик дополнительно утеплили, накрыв его сверху старыми спальными мешками — новорожденным требовалось тепло! Но попытка перенести их всех в один из домов была встречена глухим ворчанием Марфы — и народ прекратил свои попытки.

В конце концов, ей никто не стал бы мешать, захоти она это сделать самостоятельно. Не хочет — ей виднее!

Но все это никак не сказалось на кошачьем самочувствии — маленькие котики и кошечки подрастали достаточно быстро. Правда, все поползновения взять их на руки недвусмысленно пресекались бдительной мамашей! Глухое ворчание — и человек прятал свои ладони.

Когда маленькие котятки немного окрепли, Марфа снова стала появляться у столовой. Быстро проглатывала свою порцию — и назад, к детишкам!

А через некоторое время она стала появляться и в домике у Михаила — чему тот весьма обрадовался. Но надолго она и там не задерживалась. Давала погладить себя по спинке, урчала — и неизменно возвращалась назад, к детишкам.

А те, уже ощутимо подросшие, постоянно норовили куда-то сбежать, вылезти из теплого и уютного домика… Приходилось их отлавливать, тащить назад и всячески оберегать.

Сегодняшний день выдался, на удивление, теплым. Ну… как теплым… не было уже привычного холодного ветра, который временами пронизывал аж до костей. И даже солнце старалось изо всех сил, чтобы своими лучами хоть как-то согреть и приободрить обитателей лесного городка.

Где-то к обеду в лесу появилось несколько машин — ротация. С далеких позиций привезли очередную группу на отдых.

Разумеется, их встречали обитатели лагеря — как всегда. Но в этот раз не было слышно привычных шуток и радостных возгласов, все происходило как-то… непривычно тихо.

Немного понаблюдав за людьми, Марфа вернулась к своему домику. Котят уже не надо было кормить, они ели сами — миску с едой ежедневно ставил возле их обиталища повар. Но кошка все равно следила за своими питомцами, оберегала их, вылизывала шерстку и не давала никуда далеко отходить от места проживания.

В очередной раз, поухаживав за котятами, она убедилась, что все они улеглись подремать. Поела и отправилась в ежедневный обход по лагерю.

Странное дело, но дверь в дом Михаила ей не открыли — несмотря на возмущенное мяуканье. Пришлось забираться через окно, благо, что форточку он обычно не запирал. Вскочив серой пушистой тенью на раму, она ловко проскользнула внутрь и бесшумно пробралась на свое излюбленное месте — на кровать к Михаилу.

Тот машинально, не прекращая разговора, потрепал ее по спинке и подвинулся, давая место на кровати.

В доме сегодня было непривычно много людей, неудивительно, что мяуканье кошки никто не услышал. Тем паче что она не имела привычки орать во все горло, тихо мявкнет — и ждет…

— Как же так вышло-то? — хозяин дома покачал головой. — Блин — и когда! В день ротации!

— Кассета прилетела… — развел руками один из бойцов. — Петр как раз к нам подъехал на машине — мол, чтобы пацанам с грузом недолго идти было. И вот…

— Он же опытный вояка был! Что, не мог, что ли, машину в леске оставить?

— Ему говорили. А он — парни и так уже устали, им домой поскорее надобно. Вот и поехал за нами. Водителя высадил и сам за рулем был — чтобы места в машине больше было бы. Мол, так за два приема всех заберет…

— Забрал…

Звякнули жестяные кружки — но одна так и осталась стоять на столе. Кусочек хлеба сверху — и никто к ней руки не протянул.

— Блин, и как теперь семье об этом сообщать? Ему полтора месяца до окончания контракта оставалось, домой собирался, подарки дочкам готовил. Вон, котенка у Марфы забрать хотел — есть там один шустрик серенький. Говорил, мол, дочке младшей привезет, она таких пушистиков любит.

— Оттого-то к тебе и пришли, — поставил свою кружку на стол взводник. — Ты ж у нас человек уважаемый, с людьми говорить умеешь — слушают они тебя. Вот, может, и попробуешь? Я ж ни разу не психолог, таких слов-то и не сыщу.

— Лады… — тяжело вздохнул Михаил. — Чо уж там… чай, не чужим он и мне был — какой год рядом уже! Напишу…

Хлопнула дверь — гости молча покинули дом.

— Эх, Марфа… — тяжелая ладонь погладила кошку по спине. — Молчишь? А и то верно — чего тут скажешь уже? Раньше говорить надобно было, когда он тута, вот, за столом сиживал. А сейчас об чем? Покудова жив человек, надобно с ним разговоры говорить, тогда и смысл в это главный есть! Живы мы все до тех пор, пока можем с кем-то рядом вот так сидеть, да неспешно общаться. А как ушел человек — да, хоть куда! Так и все, считай, что помер… Ни слова от него, ни весточки! А оттуда — так и вовсе теперь ничего не придет.

Кошка потерлась боком о ногу хозяина дома.

— Понимаешь? А говорят, мол, скотина бессловесная! Сами они… Рядом с человеком завсегда кто-то должен быть! Хоть кот, хоть кто! Не в пустынях ведь живем — для других! В этом смысл…

Он опустился на кровать — скрипнули пружины.

— Вздремну малость… Ты посиди со мною, не убегай! Проснусь — а в доме пусто. И ты ушла… и Петр — не с кем словом перемолвиться…

И он уснул.

Некоторое время Марфа лежала рядом с ним, тихонько урча и прижимаясь к его боку. Потом аккуратно спрыгнула на пол и вылезла в открытую форточку. Быстро добежала до своего жилища и залезла внутрь.

Тут все было в порядке, котята мирно спали, прижавшись друг к другу пушистыми бочками. Серенький котик устроился сбоку, прижавшись к своей сестренке. Марфа легла рядом и принялась вылизывать своих котят, как она это делала постоянно.

Примерно через полчаса она снова пробралась в форточку только что покинутого дома. И опустила на кровать Михаила серенького котика. Тот потоптался на месте, повернулся и неловко перебирая лапками, устроился под боком у человека.

Марфа же легла так, чтобы видеть их обоих.

Прислушалась.

Человек спал неспокойно, что-то бормотал во сне. Переживал… даже и сейчас.

А серый котик спал безмятежно.

Мама-кошка рядом. Люди, как он уже успел усвоить, никогда не причинят зла котятам. Так что никаких причин для беспокойства нет, можно спокойно спать.

А кошка смотрела на них обоих.

Человек — сильный. И многое может.

Но он же сам говорил, что кто-то должен быть рядом даже и с самым сильным человеком!

Вот, пусть тогда, когда он проснется, первым, кого он увидит, будет маленький серый котик.

Который мирно лежит рядом…

Капитан медицинской службы

Юрий Хоба

Никогда прежде Фотинье не доводилось держать в руке собственную смерть. И хотя эта ее погибель вполне могла сойти за елочную игрушку, она знала о притаившейся под железной кожурой слепой ярости.

И не только знала, но могла добавить в учебник по военно-полевой хирургии абзац о том, как под хлопки рвущихся за окнами малокалиберных снарядов удалить вбитый осколком гранаты в грудную клетку пятиконечный орден.

Раненого на испятнанном соляром и кровью байковом одеяле принесли четверо ополченцев. Трое в танкистских шлемах, на голове четвертого — чалма из грязных бинтов. Опустив на влажный после утренней приборки линолеум коридора ношу, они взглянули на Фотинью так, словно та была, по меньшей мере, ближайшей помощницей Матери Божьей.

— Извините, товарищ докторша, — молвил забинтованный, — какая-то тетка внизу, похоже — техничка, сказала, что наш командир не жилец на этом свете. Однако мы все-таки решили вас побеспокоить. На вас вся надежда теперь, Златовласка вы несказанная…

— Ну, если тетки со швабрами будут ставить диагноз, — рассердилась Фотинья, — то пора закрывать хирургическое отделение… Кладите вашего командира на каталку и можете быть свободны. И на забудьте заглушить тарахтелку. Иначе потравите больных угарным газом.

— У нас не тарахтелка, а самоходное орудие, — заметно обиделся назвавший Фотинью Златовлаской служивый. — А глушить двигатель никак нельзя. Иначе придется заводить с буксира.

— В таком случае отгоните подальше.

— Куда именно?

— Да хоть в парк за моргом. Судмедэксперт глуховат, а его пациентам ничего не повредит, — вмешалась операционная медсестра Ульяна Михайловна, о которой похожий на ежа главврач говорил, что она видела живого Ленина. Проведенная за операционным столом ночь давала о себе знать. Тупо ныли, словно их залило болотной водой, икроножные мышцы, а уложенная в шесть колец коса цвета омытого горным ручьем золотого самородка отягощала затылок.

— Лично я бы поостерегся лечь к тебе на стол, — подшучивал главный. — Ты, конечно, хирург от Бога, однако здесь мной движет инстинкт самосохранения. Если коса сорвется со стопоров, перелом ключицы или пары-тройки ребер обеспечен.

Впрочем, воспоминание о сомнительного качества шутке оказалось короче просверка бракованной спички, а болотная вода в ногах испарилась, словно влага с линолеума, на который пали проникшие через оконные стекла лучи февральского солнца.

Наверное, нечто подобное испытывает комбат, который поднял своих людей в атаку. Сейчас для него главное — сбить врага с безымянной высоты. О задетом пулей предплечье и утративших чувствительность после контузии барабанных перепонках он вспомнит потом, после атаки.

Так и Фотинья. Она даже не вздрогнула, когда в ответ на секущие кроны тополей за окнами операционной осколки малокалиберных снарядов от морга начала бить самоходка.

— Похоже, наши новые знакомые боятся, что командира могут ранить еще раз, — вполголоса сказала Ульяна Михайловна.

Приняла из рук Фотиньи то, что сейчас лишь отдаленно напоминало боевой орден. Однако бросила его не в ведро с отходами, куда минутой раньше отправила рубчатый осколок, а положила на край умывальника:

— Позже отмою…

Награду Фотинья вернула полтора месяца спустя, когда командир самоходчиков зашел попрощаться со своей спасительницей. Вслед за ним в ординаторскую ввалились четверо его однополчан. По случаю мартовского тепла расхристанные, без шлемов, у говорливого бинты уже сняты, в одной руке полиэтиленовый пакет, из которого выглядывает зеленый чубчик ананаса, другой смущенно потирает огрызок левого уха.

— Не обессудьте, Златовласка вы наша, — повинился одноухий. — Поляны с подснежниками все заминированы, а единственный в вашем городке цветочный магазин закрыт по причине болезни продавщицы. Поэтому вместо букета примите нижайший поклон.

— И вам спасибо, парни… Как за что? Доброе слово не только кошке приятно.

— Позвольте сказанное считать тостом? — вскричал одноухий.

— С тостами повременим до лучших времен, — возразила Фотинья. — Да и ухом бы стоило заняться. Чтобы не травмировать психику будущей невесты. Кстати, где это вас угораздило?

— Командир оторвал, — рассмеялся одноухий. — Чтобы злее бил нациков.

— А мне он злым не показался. Молчун великий — это да, но не злой, — хотела присовокупить, что у командира самоходчиков очень теплые глаза и что впервые за всю ее жизнь глянулся не рослый красавец-брюнет, а мужчина скромной комплекции, однако промолчала. Лишь обойдя стол, на который одноухий водрузил пакет с выглядывающим чубчиком ананаса, коснулась пальцами левой руки изувеченного ордена на груди командира самоходчиков и добавила:

— Пусть, парни, ангел-хранитель оберегает вас от пуль, осколков и всего прочего, что способно причинить боль.

Гости ушли, унося запах солярки и воскресшей земли, однако Фотинья продолжала думать о командире самоходчиков. Удивлялась: как могло случиться что прежде незыблемые вкусы и симпатии на поверку оказались сродни одуванчику?

Вообще-то, разочарование в избранниках испытывала и прежде. Еще много лет назад в заводской столовке, куда бегали после лекций соблазненные вкусными обедами студенты мединститута, Фотинья однажды увидела на раздаче такого красавца, что уронила ложку.

Модный, без единой помарки комбинезон, выдававший принадлежность молодца к рабочей аристократии, был так же элегантен, как смокинг завсегдатая аристократических салонов.

С той поры Фотинья перестала ощущать вкус шницелей заводской столовки. Все ее внимание было приковано к объекту воздыхания. А однажды ей сказочно повезло. Заняла очередь за молодцем в комбинезоне. Но лучше бы она продолжала восхищаться им издали. И тогда бы зарождающееся чувство миновала участь убитого морозом картофельного ростка.

— Ты чего такая? — удивилась подружка, расставляя на пластиковой столешнице тарелки. — Никак муху в рассольнике узрела?

— Хуже, — потрясенно прошептала Фотинья. — Он сказал: «А мне — каклету».

— Ну и дура. Если будешь оценивать мужиков по уровню их интеллектуального развития, судьба старой девы тебе обеспечена.

Предсказание сбылось лишь наполовину. Но и после замужества продолжала помнить сказанное подружкой. Как ни коробила привычка супруга громко чавкать, сумела убедить себя, что это не самое худшее из зол. Тем более, недостаток с лихвой компенсировали сто восемьдесят девять сантиметров роста, горделивая осанка и должность главного механика пригородной агрофирмы.

Правда, жить пришлось на два дома. Но оно, может быть, и к лучшему. Выходные слишком короткий срок, чтобы чавканье за столом начинало казаться чересчур оглушительным.

Однако вскоре свидания и вовсе стали вовсе редкими. Между городом и агрофирмой пролегла граница, которая отрезала мятежную республику от продолжавших скакать на майдане киевлян.

И хотя городскую квартиру от сельского дома отделяли все те же семь километров, дорога только в один конец растягивалась на весь день. Да и не имелось никакой гарантии, что после тягомотного ожидания удастся получить разрешение на пересечение линии боевого соприкосновения, а не осколок мины восемьдесят второго калибра, которыми щедро обменивались враждующие стороны.

Первым не выдержал муж. Укатил на приобретенном за общие деньги грузовичке в Болгарию, где у него жили родственники по материнской линии.

— Как только обустроюсь на новом месте, — сказал по мобильнику, — сообщу свой новый адрес… Хотя сомневаюсь, что ты сразу бросишь больных. Они ведь у тебя на главном месте. Поэтому твои вещи и телевизор оставил. Появится возможность — забери.

Фотинья от упреков воздержалась. Это все равно, что швырять камни вслед уходящему за горизонт поезду. Остановить не остановишь, а вот сердчишко надорвешь. Даже не всплакнула, как это полагается при расставании. Не осталось у нее слез. За день до бегства супруга изрыдалась по скоропостижно скончавшемуся заведующему хирургическим отделением, который был для нее учителем и ангелом-хранителем в одной ипостаси.

Даже поминальную свечу в церкви не смогла зажечь с первых попыток. Из-за беспрестанно набегавших слез отсырела не только антиковидная маска, но и спички, а утыканный свечами столик казался размытым густым туманом костерком.

Хорошо, сыскалась добрая душа. Нашла управу на закапризничавшие спички и под локоток провела за церковную калитку.

— Примите мои самые искренние соболезнования, — рокотал над ухом приглушенный баритон, — Да и все мы скорбим по поводу тяжкой утраты.

По голосу, а еще больше — по запаху дорогого одеколона, Фотинья узнала главу городской администрации, который прошлой зимой оказался на операционном столе с острым приступом аппендицита и о котором ехидный главврач говорил, что мэр посещает туалет лишь после того, как нацепит галстук.

При других обстоятельствах Фотинья, наверное, обрадовалась бы встрече. Все-таки приятно, когда тебя под локоток провожает элегантный мужчина в голубом, под цвет глаз, галстуке. И, возможно, заметила бы завистливые взгляды, которыми гвоздили ее встречные дамы.

Но сейчас хотелось одного — уйти туда, где никто не догадается о кровоточащей душе и где можно сбросить антиковидную маску, на которой смытая слезами тушь оставила траурные дорожки.

— Спасибо, — молвила Фотинья, высвобождая локоть из чужих пальцев. — Дальше я сама…

— Это я должен сказать спасибо. И знаете кому? Паршивому аппендициту. Ведь это благодаря ему я узнал о существовании женщины с руками ювелира от хирургии и косой цвета драгоценного металла. Вот моя визитка, звоните в любое время. Всегда буду рад слышать, лицезреть и помочь в меру слабых сил. Если понадобится спонсор или транспорт…

— Вы очень добры, однако ни в том, ни в другом я не нуждаюсь. И прошу великодушно извинить. Больные ждут.

Распрощавшись с главой администрации, свернула на пешеходную дорожку, которую с одной стороны теснили исцарапанные гусеничной техникой серые поребрики, а с другой — плотный ряд гледичьи.

Эти деревья напомнили Фотинье ее теперешнюю жизнь. Куда не поткнись, везде шестидюймовые шипы. Даже не верилось, что на гледичью однажды вскарабкался убегавший от выгуливаемого без намордника бойцовского пса пономарь местной церкви. Клыков-то он благополучно избежал, а вот хлопот занятым людям доставил изрядно. Вначале — снимавшим с макушки дерева-недотроги спасателям, а затем — травматологам.

А еще Фотинья казалась себе человеком, который балансирует на стуле без трех ножек. Первую вышибла война, вторую — кончина заведующего отделением, третью — бегство мужа.

Слава Господу, цела четвертая. Наверное, самая важная. И пусть похожий на ежика главврач называет ее служебные обязанности гужповинностью, Фотинья благодарна за ниспосланный дар, который помогает художнику создавать бессмертные полотна, а доктору возвращать к жизни таких, как командир самоходчиков.

Правда, в отличие от живописца, хирург прифронтовой зоны — существо измордованное. Он — скорее прикованный к галерному веслу раб, чем окрыленный вдохновением творец прекрасного.

Болотная вода уже просто застаивалась после бесконечной, с малыми перерывами, череды операций. Она все выше поднималась по телу, грозя захлестнуть сердце, а угнетавшая затылок тяжесть, наоборот, переместилась вниз, сковав мышцы плеч.

И развязка вскоре наступила. Поздней ночью доставили пожилого ополченца, в спине и ягодицах которого глубоко увязли десятки мелких осколков. Выуживали чуть ли не под микроскопом, тратя на каждый от десяти до двадцати минут.

И когда наконец появилась возможность разогнуть спину, Фотинья обнаружила, что солнце успело свить гнездо в кроне искалеченного тополя. Но еще больше поразил больничный коридор с влажным после утренней приборки линолеумом. Оказывается, он способен принимать вертикальное положение и заодно отвешивать оплеухи.

В третий раз удивилась тому, что лежит на диванчике в ординаторской и что над ней склонился главный врач больницы. Как всегда, чем-то напоминающий ежика и, по обыкновению, очень ехидный.

— Ты спрашиваешь, почему смердит нашатырем? Это Ульяна Михайловна приводила тебя в сознание. Она же доложила, что питаешься исключительно черным кофейком, а в нем калорий явно маловато для того, чтобы таскать на голове целый золотой прииск. И я ей верю, ведь она живого Ленина видела. Ну а если серьезно, сейчас мы тебя нашпигуем всем, что способствует поднятию тонуса, и в сопровождении сестры-хозяйки автомобилем доставим по месту прописки. Она заодно поможет тебе запастись харчишками на десять дней.

— Зерно надо купить.

— Какое еще зерно? — изумился главврач.

— Для голубей. Двое их у меня на лоджии. Калечки. Возле церкви подобрала.

— Ну вот, ради больных ты готова уморить голодом не только себя, но и горемык-пернатых! — с наигранным возмущением воскликнул главный. — Но знай, увильнуть от гужповинности я тебе не позволю. Республике нужны врачи, которые до кровавого пота тянут лямку, но не ложатся в борозде… Короче, я позвонил куда следует, сегодня пришлют из столицы парочку опытных хирургов. Поэтому отдыхай, наедай брюшко. Но учти, если Ульяна Михайловна доложит, что жировая прослойка возле пупка так и не появилась, отправлю в палату для дистрофиков.

— Нет такой у нас.

— Будет. Специально по такому случаю откроем.

Фотинья малость солгала. Но ее вины в том не имелось. Бывая дома набегами, успевала лишь отмыться, устроить постирушку, постелить на полу лоджии газеты взамен испачканных птичьим какашками и сменить воду в поилке. Зерна же насыпала в суповую миску столько, что должно хватить на целую неделю отлучки.

Появление хозяйки калечки, по обыкновению, встречали ворчаньем. Словно укоряли за долгое отсутствие, а затем, помогая себе нелетучими крыльями, карабкались ей на плечи. Но сегодня Фотинья почувствовала присутствие еще одной живой души. И эта душа глядела на нее из выделенного пернатым под ночлежку картонного ящика.

— Выходит, — молвила Фотинья, — пока я пропадала на работе, вы решили доказать, что имеете право на продолжение рода…

Двое суток Фотинья вялыми шажками передвигалась по треугольнику диван — ванная комната — кухня — диван. При этом старалась не глядеть под ноги, опасалась, что полы родимой квартиры, по примеру больничного коридора, могут встать на дыбы.

И только утром третьего дня, впустив через форточку ручеек солнечного половодья, ощутила себя почти здоровой. Расплетенная коса кошкой ластилась к голым лодыжкам, прохладный линолеум под ногами обрел незыблемость, а черемухи у подъезда соседней пятиэтажки казались облитыми глазурью пасхальными куличами.

Но главное — за двое суток война переместилась к западу, далеко за мужнин дом, и поэтому хрустальные фужеры в серванте перестали брюзжать в ответ на порождаемое канонадой землетрясение.

Обиходив косу и накормив пернатых, Фотинья затеяла генеральную приборку. Двигалась по квартире словно пчелка, которая в кронах цветущих черемух исполняет танец весны. Потом соорудила огромный бутерброд и налила вина, такого же легкого, как и теребящий портьеры ручеек солнечного половодья.

Однако блаженствовала с бокалом в руке самую малость. Порожденное прибранной, будто к Светлому Воскресенью, квартирой и вином ощущение праздника властно звало ее на свидание с весной. Фотинья даже знала, что она наденет. Платье из тяжелого шелка, в котором легко затеряться среди цветущих черемух.

Только прятаться она не станет. Если у женщины в душе праздник, она обязана поделиться им с окружающими и всем белым светом.

К сожалению, платья из тяжелого шелка на месте не оказалось. Уже заканчивая ревизию гардероба, Фотинья вспомнила, что оставила его в сельском доме. Планировала обновить в день рождения мужа, однако подвели синоптики. Вместо обещанных плюс восемнадцати по Цельсию пригнали перегруженную ледяной крупой тучу. Поэтому к праздничному ужину пришлось облачиться в свитер, брюки и вязаные носки.

Фотинья, конечно, огорчилась. Однако не до такой степени, чтобы исчезло желание выйти на люди. Тем более что имелось в резерве еще одно любимое платье. Длинное, до пят, цвета неба, каким оно бывает лишь в конце апреля, и с пелеринкой.

Еще меньше сказался на настроении звонок по мобильному телефону:

— Здравствуйте, многоуважаемая Фотинья, — выплеснулся из трубки баритон уверенного в себе мужчины. — Мэр говорит. Так и не дождавшись от вас звонка, принял решение взять инициативу в свои руки… Позвонил главврачу, а тот сказал, что после обморока отправил вас под домашний арест сроком на десять дней… Однако поверьте человеку, который без выходных тащит воз служебных обязанностей, подорванные силы следует восстанавливать не пилюлями, а вылазкой на природу, куском горячего мяса и хорошим глотком натурального вина… Короче, я велел замариновать шашлыки, осталось лишь погрузить кастрюлю в багажник. Скажите, когда и куда мне подъехать? Почему вы молчите?..

— Думаю.

— Как помягче послать меня на деревню к бабушке?

— Коль на то пошло, не послать, а попросить. И не на деревню, а в пригородную агрофирму. Там, в мужнином доме, пылится мое лучшее платье и куча другой одежды.

— С вами согласен отправиться хоть на край света…

В начале пути глава городской администрации сыпал комплиментами, однако по мере приближения к бывшей границе между Украиной и мятежной республикой, сделался молчаливым. Не до разговоров, когда приходится петлять между разбросанными кубиками блокпостов, обрывками ржавого железа и язвами, которые проделали в дорожном полотне снаряды.

А Фотинья, хоть и насмотрелась за последние годы всякого, но вид разорванных сдетонировавшими боекомплектами танков и на нее подействовал угнетающе. Она даже засомневалась: а действительно ли эти грозные машины сделаны из металла особой прочности? И уж совсем расстроилась, когда приехали на место. Двухэтажная контора агрофирмы, клуб и близлежащие дома выглядели так, будто на их крышах отплясывали пьяненькие черти, а сбитый набекрень купол церкви скорее напоминал колпак подвыпившего шута.

Лицо главы администрации и вовсе сделалось растерянным, когда пришлось огибать низверженный наземь снарядом и теперь валяющийся посреди дороги церковный колокол.

«Наверное, сейчас раскаивается, что связался со мной, — подумала Фотинья. — Впрочем, сам напросился… Пригласил бы вместо меня кого-нибудь другого и сейчас бы разводил костерок подальше от линии фронта». Однако озвучить догадку посовестилась. Как ни крути, а ее вина тоже присутствует. Лишь попросила остановиться у третьего за перекрестком дома и заодно проверила кармашек небесного платья — на месте ли ключи от калитки и входной двери?

Впрочем, ни то, ни другое не понадобилось. Сваренная из ажурных прутьев калитка отсутствовала, исчезла и аккуратно срезанная с петель входная дверь, а на месте росшего посреди двора ореха валялась пересыпанная свежими опилками груда обрубленных веток.

Так же основательно, без спешки, неизвестные похозяйничали и внутри дома, оставив из мебели подставку для рабочей обувки мужа, а из одежды — поясок платья, в котором можно затеряться среди цветущих черемух. Наверное, сочли, что он будет коротковат для талии будущей хозяйки.

Подняв поясок с полу, Фотинья вернулась во двор и здесь обнаружила в проеме отсутствовавшей калитки рыжего с белым кота. Он смотрел на нее, как и все бездомные животины, которые гадают, что следует ожидать им от человека — милостыню или пинок?

Фотинья знала, что ее за глаза называют собачницей. Однако она просто чувствовала себя неуютно, когда видела рядом оголодавшего, и по пути в больницу делилась с бездомными животинами бутербродами. А в итоге приходилось глушить чувство голода крепчайшим кофе.

— Тебя тоже покинули те, кого считал главной опорой? — спросила Фотинья. — И при этом забыли освободить от ошейника сиреневого цвета. Но в таком случае скажи, как тебя зовут? Барсик, Мурзик, Рыжик?..

Кот отреагировал на Лиса. Причем так стремительно, что Фотинья растерялась уже после того, как абориген оказался у нее на руках.

— Наверное, ты принял единственно верное решение, — молвила Фотинья. — Что ж, в жизни бывают ситуации, когда чужая тетка может показаться роднее собственной матери… Однако ты должен дать слово, что подружишься с обитателями лоджии. А чтобы не сбежал по дороге, привяжу к ошейнику поясок от платья.

Появление Фотиньи с Лисом глава администрации встретил корявым намеком, из которого нетрудно было понять, что он хотел бы сейчас оказаться на месте кота. А до этого ни разу не вышел из внедорожника. Курил, пуская колечки дыма через опущенное стекло. Со стороны поглядеть — водитель такси, который скучает в ожидании отлучившегося по делам клиента. И лишь когда вновь пришлось огибать валяющийся посреди дороги церковный колокол, соизволил поинтересоваться:

— А где ваши вещи и особенно — любимое платье?

— Наверное, воришки посчитали, что им нужнее. Оставили только вот этот поясок… Так что потревожила я вас совершенно напрасно. А учитывая, что приношу сплошные хлопоты, для вас же будет лучше, если распрощаемся у моего подъезда.

— Хлопоты с лихвой компенсировало тепло, которое исходит от вашей золотистой косы. Но если вы решили отнять у меня возможность продлить приятные минуты, то поступайте как знаете.

— Хорошо, — после секундного замешательства ответила Фотинья. — Только поднимусь в свою квартиру, накормлю зверя и сооружу ему что-нибудь вроде лотка.

— Вот и славненько… А это еще что за явление народу? Танки прут! Почти по осевой линии прут. Конечно, правила дорожного движения воякам не писаны, — ругнувшись, съехал на левую обочину, почти вплотную к полезащитной полосе, где снизошедшими с небес облачками клубились островки цветущих черемух.

Однако такие меры предосторожности кот посчитал недостаточными. Воспользовавшись тем, что приобретенная хозяйка отвлеклась, перепрыгнул на колени мэра, а оттуда вместе с поводком сиганул в открытое окно.

— Вы куда собрались? — взревел глава городской администрации, увидев, что спутница взялась за ручку двери. — В посадке все заминировано! Мне об этом комендант говорил!

— Господь милостив. Поможет вернуть беглеца. Иначе зацепится пояском за какой-нибудь сучок и погибнет голодной смертью. А виновата в том буду только я.

Фотинья как в воду глядела. Лис действительно зацепился поводком за кончик острой проволоки, которой был обмотан приземистый колышек.

— Испугался, дурашка ты эдакий? — облегченно выдохнула Фотинья. — И меня чуть до инфаркта не довел. А теперь успокойся — танки уехали… Сейчас я тебя быстренько освобожу, и мы отправимся домой. Обещаю после пережитого двойную порцию колбаски. Ты любишь колбаску, Лис?

Разговаривала так, словно это был не запутавшийся поводком кот, а боец, из предплечья которого через минуту начнут извлекать застрявшую пулю.

Опасаясь испачкать о молодую травку платье цвета апрельского неба, приподняла подол и опустилась на правое колено.

— Прекрати дергать поясок, — приказала коту. — Ты мешаешь его отцеплять…

Однако операции по вызволению препятствовало не только это. Оказывается, поясок от платья держало нечто, напоминающее устройство, при помощи которого достают оброненное в колодец ведро. Только уменьшенное.

В десяти сантиметрах от колышка с проволоки свисала точно такая же штучка, чуть поодаль — еще одна, и еще…

«Да это же трехлапые рыболовные крючки, — догадалась Фотинья. — Но зачем они здесь, на сухопутье? Неужто караси из пруда решили переселиться под кустики?»

Повела взглядом вдоль проволоки и увидела, что противоположный ее конец пропущен через кольцо примотанной скотчем к такому же приземистому колышку гранаты, которую снизу подпирал заневоленный кустик лесных фиалок. Разумеется, капитан медицинской службы Фотинья смогла объяснить происхождение расхожего выражения: «От страха волосы на голове дыбом встали». Однако сейчас ей было не до этого.

Плоские мышцы сжали черепную коробку с такой силой, что произошло то, о чем предупреждал главный врач. Собираясь в путь-дорогу, вместо положенных восемнадцати, ограничилась шестью, по числу колец, заколками и теперь будет наказана за собственную поспешность.

В учебнике по военно-полевой хирургии ничего не сказано о том, как следует вести себя на заминированном крючке. Однако с пострадавшими от мин и растяжек приходилось иметь дело, да и звание капитана медицинской службы обязывало быть сообразительной.

Не дожидаясь, когда коса золотой анакондой обрушится на проволоку, Фотинья пальцами правой руки обхватила спусковой рычаг гранаты. И только сейчас, уткнувшись лицом в прорастающую сквозь опавшие листья траву, ощутила запах лесных фиалок, перед которым меркнут самые изысканные духи.

— Где вы застряли? — послышался раздраженный баритон.

— Здесь я, в обнимку с гранатой.

— Шутить изволите?.. Матерь Божья, что же теперь делать?..

— Хватит причитать, — рассердилась Фотинья. — Лучше помогите отцепить Лиса, а потом снять с крючка мою косу. Или она вас уже больше не привлекает?

— А если граната…

— Да не рванет она. Я крепко зажала пальцами вот эту штучку… Кажется, она называется спусковым устройством, или — рычагом. И кольцо с чекой выдвинулись самую малость.

— Ну, знаете, здесь нужны специалисты. Сейчас позвоню коменданту, пусть пришлет сапера. Должен же быть такой у него под рукой… А вы пока не двигайтесь. И кота, будь он неладен, покрепче держите. А то опять в какую-нибудь неприятность втянет.

«Странно, — подумала Фотинья, услышав шум отъезжающей иномарки, — разве мэр не мог позвонить с места? Телефон разрядился? Взял бы мой, он на сиденье валяется… Или решил перегнать машину туда, где ее в случае чего не достанут осколки?.. Мужик называется. Бабу под кустики сманивать горазд, а как только жареный петух в попу клюнул… Поэтому надо самой выпутываться. А как?.. Руки заняты, коса на крючке, головы не повернуть, даже платье одернуть не в состоянии… Разлеглась вроде последней шалавы… Хорошо, хоть на боку, не на спине. Земля сверху вроде прогрелась, а из глубины могильная сырость подбирается».

— Лис, — попросила заискивающим голосом, — сядь рядышком. Чтобы, не отпуская поводка, смогла отцепить косу… Ты просто молодец, Лис. Вот если бы еще помог с этой чертовой косой. Никак, зараза, не отцепляется… Все, как только доберусь до первой парикмахерской, попрошу отрезать по самую репицу. Хотя репица — это уже что-то другое… Лис, тебе не кажется, что мэр возвращается? Нет, на легковушку мало похоже. Мотор урчит, как у грузовичка моего мужа. А он сейчас там, где, наверное, не принято ловить разинь, вроде нас с тобой, на заминированные крючья. Тихо, Лис, кто-то приближается. Неужели глава городской администрации все-таки вызвал сапера?

Фотинья не ошиблась. Мэр вышагивает, словно поднимается по ведущей на Олимп беломраморной лестнице, а у этого шаги легкие. Так передвигаются по минному полю и вблизи вражеских окопов.

Правда, голос чужака показался знакомым. Не имея возможности повернуть прикованную косой к растяжке голову, попыталась напрячь извилины, однако так и не вспомнила лицо того, кому он принадлежит. Впрочем, если станешь учитывать голос каждого, кто хоть однажды переступил порог хирургического отделения, голова распухнет до размеров астраханского арбуза.

Да и чужак Фотинью признал не сразу:

— Ну и кто здесь вместе с котом разлегся под кустиками?.. Господи, да это же наша докторша, Златовласка несказанная! Так что с вами приключилось?

— Решили с Лисом переквалифицироваться в рыбок, — Фотинье сделалось неловко от того, что тогда, в ординаторской, она не соизволила поинтересоваться именем одноухого ополченца. — А вас каким ветром сюда занесло?

— На выезде из города тормознул мужик в голубом галстуке. Говорит, женщина на растяжку напоролась. Ожидал увидеть самое жуткое, а здесь, оказывается, не все безнадежно… Я только за кусачками к машине слетаю.

Одноухий вернулся быстро. Держал себя так, словно с утра до вечера только тем и занимался, что выпутывал крючки из дамских причесок.

— Теперь можете подняться на колени, — разрешил одноухий. — Иначе воспаление легких схватите. А когда перекушу вот здесь проволоку, верну на место чеку, можете разжать пальцы. Да не бойтесь, железный зверь с этой минуты опять в наморднике. Теперь нам осталось лишь срезать скотч и вывернуть запал… Итак, все могут быть свободными. В том числе — фиалки. Ишь как благоухают…

— Подержите, пожалуйста, поводок, — попросила Фотинья. — Иначе кот опять удерет. Я хоть самую малость приведу себя в порядок.

— У меня не удерет, — усмехнулся одноухий ополченец. — Ну что, потопали к моей колымаге?

Название машинешке дано точное — колымага. Формой напоминает хлебный кирпичик. Только сильно попорченный грызунами. Недаром глава городской администрации побрезговал припарковать рядом внедорожник. Остановился за полторы сотни метров, курит, пуская в окошко кольца дыма.

— Кто вам этот гражданин в голубом галстуке и с душой трусливого зайца?

— Никто. Теперь уже никто.

— То есть если я предложу вас доставить к подъезду больницы, возражать не будете?

— Лучше уж домой. Кстати, почему вы один? Где боевые друзья, где самоходка, которая стреляет так оглушительно, что пациенты судмедэксперта чуть не разбежались? У меня сегодня уйма свободного времени, а мы с Лисом еще должны сказать спасибо своему спасителю… Поэтому звоните друзьям, скажите, что хочу видеть всех у себя в гостях. Вот и Лис такого же мнения.

— Звонить бесполезно.

— Что, вне зоны мобильного покрытия?

— Значительно дальше, Златовласка вы наша. Там, откуда никто еще не вернулся… Я думал, вы знаете… Противотанковый фугас… Один я уцелел. Да и то признан ограниченно годным к несению службы.

На какое-то мгновение Фотинья почувствовала, как исцарапанный танками асфальт качнулся под ногами. Однако не позволила ему, по примеру больничного коридора, занять вертикальное положение. Лишь потемнела лицом. Но может, это просто набежавшая тучка уронила скорбную тень на островки цветущей черемухи, спасенные одноухим ополченцем фиалки и рыжего с белым кота, который игрался кончиком косы цвета омытого в горном ручье золотого самородка.

Серая зона

Юрий Хоба

По минному полю шли двое. Вернее, один шел, второй ехал на обрывке брезента, которым военные укрывают танки, а крестьяне — сенохранилища.

Но, оказывается, эта особо плотная ткань годится для транспортировки обезноженного осколками ранбольного. Надо лишь к углам брезента привязать буксирный трос и обзавестись тягловой силой.

А так как в наличии не имелось ни наземного тягача-беспилотника, ни смирной лошадки, коренником пришлось поставить другого ранбольного, у которого руки были плотно прибинтованы к изодранной на груди камуфляжной куртке.

— Ты еще узду на меня накинь, — горько пошутил ходячий, отстраняя лицо от выдуревшей в человеческий рост амброзии, стебли которой горбились под мелким дождем. — И заодно хлыст вырежь…

— Я уж как-нибудь словами обойдусь, — в том ему ответил лежачий. — Матерными. Кстати, как теперь тебя величать? Иваном вроде неудобно, нет у лошадей таких кличек. Решено, будешь Буланым.

— Он, твой Буланый, случайно не мерин? А то невеста узнает, выйдет замуж за другого.

— Нашел о чем колотиться. Думай, как в борозде не лечь.

— Чего здесь думать? Мне тащить, пока грыжа наружу вылезет, тебе ехать, да говорить — куда сворачивать.

— Не нравится, топай дальше один, а я полежу здесь, дождик-то весенний, проклюнувшейся травкой пахнет.

— Куда топать? Через поле, тобой заминированное? Вот уж не ожидал от тебя, тезка, такого коварства. Да и как я отцеплюсь без рук от волокуши, к которой ты меня приковал?

Со стороны послушать — препираются после доброй чарки два старинных приятеля, а на деле познакомились только вчера при обстоятельствах, которые нормальному человеку могут привидеться исключительно в дурном сне.

Так вот, вчера неполный взвод бывших ополченцев на двух БМП десантировали у полезащитной полосы, где окопался враг.

Постреляв для устрашения чужих и придания пущей отваги своим, боевые машины вместе с сопровождавшим танком-тральщиком отошли на исходные позиции, предоставив пехоте право довершать начатое.

Однако в поединок вмешалась третья сила. На той, вражеской, стороне, решили воспрепятствовать захвату опорника. Ударили целым артдивизионом, не дожидаясь окончания рукопашной схватки.

Пушкари потрудились на славу. Они внесли такую сумятицу в стройные ряды ясеней с обозначившимися по случаю скорого тепла почками, что будь на месте оператора беспилотника пейзажист, он бы немедленно принялся писать картину под названием «Дорога в чистилище для особо злостных грешников».

Но оператору чужды эмоции. Он воспринимал мир, как картинку с экрана монитора. И поэтому бесстрастным голосом доложил начальству, что нападавшие полностью уничтожены.

О защитниках опорника оператор промолчал. Когда деревья валят снарядами, щепки и все прочее относят к сопутствующим потерям.

Не нашлось места в докладе и для одинокого бойца со странно болтающимися руками, который при звуке беспилотника сусликом шмыгнул в какую-то норку. Это уже его, оператора, забота. Ночью выпустит из клетки железную птицу по имени «Баба Яга» с тепловизором, проверит, что за норное существо обитает на опорнике. Свой к звуку железной птицы привычен, прятаться не станет, а для чужака на подвеске имеется целая гроздь фугасок.

Тот, у кого над головой четверть часа гремели барабаны войны, а ушные раковины забиты мусором, едва ли услышит брюзжанье беспилотника. Но он услышал и, до конца еще не разобравшись, почему вдруг онемели руки, на попе съехал в первую попавшуюся нору.

Как вскоре выяснилось, единственную уцелевшую после бомбардировки снарядами сто двадцать второго калибра. Все прочее, в том числе ходы сообщения, было либо обрушено, либо завалено ампутированными ветками и человеческими телами.

Спасаясь от беспилотника, нарушил одну из заповедей идущего в атаку: прежде, чем войти в незнакомый блиндаж, пошли туда гранату. И поплатился за это.

— Если дернешься, — послышалось из подземных сумерек, — тут же схлопочешь пулю в брюхо.

— Я не дергаюсь, я сижу.

— Ну тогда сиди, где сидишь, — милостиво разрешил голос. — Только быстренько продемонстрируй мне трезуб.

— Трезуб — это что?..

— Вот бестолковый попался. Трезуб есть государственный герб Украины, на который замечательно смахивают поднятые руки и голова между ними. Усек?

— Я-то усек, только руки не поднимаются.

— Ранен?

— Хрен его знает. Не шевелятся, хоть плачь. И предплечья огнем горят.

— В таком случае ползи сюда. Как тебя?..

— Иван.

— Тезка, значит. Меня, правда, покойный дед больше Ванюшком звал. А в селе Иваном Михайловичем величали… Ну чего сидишь, как задница в солдатских штанах. Я же сказал — ползи сюда. Но осторожно, на подставки не наступи.

Впрочем, Иван уже приноровился к сумраку землянки, которая изнутри напоминала что угодно, но только не фортификационное сооружение. Это впечатление усиливал прислоненный в углу грубо сработанный крест из сырой древесины и тот, особый, запах, который незримо витает над раскрытой могилой.

В другом углу, опершись спиной на скатанные матрацы, полулежал-полусидел на спрессованной соломе хозяин. Возле правой руки походная сумка с крестом, ржавый до невозможности автомат, ноги поверх рябых штанин спеленуты бинтами, сквозь прорехи в серых носках желтеют пятки.

Лицо хозяина подземелья в тени. Виден лишь сильно выдвинутый вперед подбородок. Голос с трещинкой.

— Тебя как прикажешь величать? Иваном Михайловичем? — спросил гость.

— Можешь как дед, Ванюшком. Так душе приятнее… Ну что ты все время в угол таращишься? Креста никогда не видел?.. Его для троих наших приготовили. Думали, после обеда похоронить за посадочкой, да вас черт принес… Но ничего, крест на войне — товар ходовой. Кто знает, может, и для нас сгодится. Слушай, раб божий, сколько тебе повторять? Ползи сюда…

— Ты — медбрат?

— По совместительству. А так старший куда пошлют. Позавчера поле минировал, вчера из гранатомета пулял, сегодня крест для ребят строгал. Маленько не доделал… А сейчас твоими грабками буду заниматься… Итак, что мы имеем? Крови нет, а переломы обоих предплечий имеют место быть. И как это ты ухитрился?

— Взрывной волной о пеньки шваркнуло. Лежу, сверху ветки и прочая хрень сыплется, но прикрыть голову нечем. Даже не знаю, как без рук из-под того завала выполз… Поосторожней никак? Или хочешь, чтоб уписался в штаны?

— Я хочу одного… Чтобы ты заткнулся. Для начала всажу обезболивающее, потом примотаем руки к туловищу и — гуляй…

— А если приспичит?

— Пообещаешь после войны бочку пива выставить, так и быть, пособлю… Ну что, полегчало? Закончу бинтовать, заброшу в твою пасть чудо-таблетку. Я одну уже накатил, теперь козликом готов скакать. Жаль, ноги отказываются подчиниться… Учти, последнюю таблетку жертвую. Нет, спасибо — слишком много будет. Согласен обойтись еще одной бочкой. Как за что?.. А кто тебя, вражину-сепара, приютил? Кто оказал первую медицинскую помощь?.. Въезжает, понимаешь, на заднице в мои апартаменты подозрительная личность, руки поднять отказывается, зубами лязгает.

— Это чисто нервное…

— Да, корежило тебя от страха знатно. И физиономия лица такая разнесчастная, что рука не поднялась пристрелить. И вдобавок знакомая.

— Все может быть, — согласился Иван, прислушиваясь к уходящей из прибинтованных рук боли.

— Может, и пересекались где… Сам-то из каких краев будешь? Ну что ты торчишь на коленях? Я тебе не Иисус Христос, ты не ученик его Матфей, который из мытарей переквалифицировался в бродяги. Падай на задницу рядом и слушай. Ты когда-нибудь о речке Веселая Боковенька слыхал?

— Откуда? Но название симпатичное.

— Еще бы, — довольно, будто он сам дал название неизвестной Ивану речушке, улыбнулся хозяин «апартаментов». — Там красотень райская. Сидишь с удочкой на берегу, серебристый лох золотой пыльцой плешь тебе посыпает, ужик пойманного пескаря в пасти тащит, соловьи восход солнца приветствуют. Короче, кто видел все это, по доброй воле оттуда не уйдет… Если, конечно, сельский голова, он же — родимый кум, земля ему после смерти настоянной на моче стекловатой, не сдаст тебя бесчувственного военкому… Понимаешь, тезка, созывала эта гнида мужиков, которые в селе оставались, на свой день рождения, опоила каким-то зельем и позвонила заготовителям человеческого мяса. А сам теперь вроде единственного на всю округу петуха. Какая молодка приглянулась, ту и топчет. Моя же, как на грех, в той округе самая аппетитная… Кстати, не мешало бы пожрать. Пузырек в матрацах заныкан, но из закуски только анальгин. Пойди, пошарь по опорнику, может, удастся съедобное раздобыть. Да не дрейфь. В подранка никто стрелять не станет. Тем более — безрукого… Только думается мне, все они убитые. И твои, и мои. Иначе бы голос подали.

— Издеваешься? В чем я съестное принесу? В зубах?

— Ноги для чего у тебя к туловищу привинчены? Правильно, чтобы пинать. Говяжью тушенку, бычков в томатном соусе. Вспомни, как в детстве в футбол играл.

Но для того, чтобы играть в футбол и даже просто передвигаться по земной поверхности одних ног маловато. Особенно, если эта поверхность измордована фугасами.

Кое-как выцарапавшись из норы, Иван почувствовал себя канатоходцем, которому предстоит пройти по переброшенной через ущелье проволоке. Однако подобный щелчку окрик вывел его из оцепенения:

— Вперед, тезка! Только вперед! Без жратвы не возвращайся!

Иван шагнул раз, второй и только теперь понял истинный смысл расхожего выражения: «Как без рук». Оказывается, верхние конечности то же самое, что и шест для канатоходца. И вдобавок — лучшие в мире амортизаторы. Жаль, что во время атаки они пришли в полную негодность. И теперь могут пострадать во время падения другие, еще более важные части человеческого тела.

Особенно жуткими Ивану казались остряки на месте срубленных снарядами ясеней. Если споткнешься, один, а то и оба глаза долой.

И везде разбросанные по посадке тела. В полузасыпанных ходах сообщения, среди скошенного под корень подлеска. Обезображены так, что не понять, где свой, где чужой. Всех уравняла смерть.

Но не покойники страшат Ивана. Кто убит, тот уже не выстрелит в тебя, не замахнется саперной лопаткой. Для него куда большая опасность — воронки и бурелом с изрядной примесью обрывков спирали Бруно. Явная погибель тому, у кого руки прибинтованы к туловищу.

Да и мелких препятствий более чем достаточно. Чья-то оторванная в голени нога, распятый дряблым парусом на срубленных ветках обрывок танкового брезента, связанный в двух местах автомобильный буксир, вскрытые патронные цинки.

Но ничего съестного. Такое впечатление, будто защитники опорника питались исключительно подножным кормом.

Лишь возле расплющенного прямым попаданием блиндажа невесть каким чудом уцелевшая банка грибов.

— Закуска, конечно, жидковатая, — вздохнул Иван. — Но все же лучше анальгина из сумки медбрата.

Хозяин «апартаментов» встретил гонца полными укора словами:

— Долгонько же ты шлялся… Ладно, пихни банку поближе. Я ей вскрытие делать буду. Падай рядом и открой пасть пошире. Как зачем? А куда я огненную воду буду заливать и грибы закидывать? Ну что, хороша самогоночка? То-то… Самогон — не водка. Примешь стопарь, и так славно на душе, что лютого врага готов простить.

— Даже сельского голову, который тебя военкому сдал?

— С ним случай особый. Для головы, пусть земля ему бракованными презервативами, есть потайное плесо с голодными раками.

— Прежде отсюда выбраться надо…

— Что предлагаешь?

— Волокушу соорудить. Я здесь кой-чего присмотрел. И выдвигаться к нашим по следу танка-тральщика. Там мин точно не будет.

— Слушай, тезка, на кой хрен тебе обуза? Или медаль решил заработать? Чтобы потом в твоих газетах написали: «Наш герой, будучи тяжелораненым, взял в плен языка, который дал ценные сведения о дислокации противника…» Так я, кроме матюгов, ничего не знаю. Не говоря уже о военной тайне. Даже если яйца дверью прищемят.

— Дурак ты, Иван Михайлович! Даже не удивлюсь, если от такого дурака жена насовсем к сельскому голове уйдет.

— За такие намеки можно в рыло схлопотать!

— Но вместо этого меня приютил, перевязал, пожертвовал обезболивающим и сейчас вот грибами с ложки кормишь. И я вместо благодарности должен тебя бросить? Мол, пущай подыхает от гангрены.

— Тебя послушать, мать Тереза — моя родная сестра. На деле же все проще. Чувствую себя неуютно, если рядом кто-то зубами или чем другим мается. И жрать не сажусь, когда вижу напротив голодные глаза. По этой причине даже злостного браконьера Петра штрафовать не стал. У него жинка вечно хворая и пятеро короедов по лавкам. Пришлось простить засранца.

— А как же сельский голова, которому местечко с голодными раками приготовлено?

— Считай, ляпнул со зла. Стану я самую светлую на всем белом свете речку поганить. Бог ему судья. А что глаз на мою кралю положил, то, как говорил покойный дед, земля ему подушкой из лебяжьего пуха: «Сучка нэ захочэ, кобель нэ скочэ». В случае чего, с нее первый спрос.

— После таких слов как-то расхотелось жениться, — молвил Иван, пытаясь почесать нос о левое плечо. — Правда, где та свадьба и где я…

— Шнобель свербит, — усмехнулся хозяин подземных «апартаментов», отвинчивая пробку. — Сейчас мы это дело поправим. И заодно подумаем над твоим предложением. Открывай, тезка, пасть, залью огненной водицы. После нее, сам знаешь, дышится веселей и мысли стоящие появляются. Давай, излагай свой план… Только прежде грибком закуси, пусть брюхо услаждает.

— Там, в одном месте, обрывок брезента валяется. Как раз по росту человека. И автомобильный буксир рядом. Короче, подручный материал для волокуши имеется. А как ее смастерить, то это уже не моя, безрукого, проблема. Дождемся сумерек и двинемся по следу танка-тральщика.

— Мыслишь верно. Сумерки — лучшее время. Но, тезка, насчет тральщика ты малость того… Даю башку на отруб, твои кореша успели заминировать колею. Не дураки ведь. Понимают, что наши ею могут воспользоваться.

— Предупреждаю сразу, я лучше здесь подохну, но в плен не пойду.

— Думаешь, мне сильно к своим хочется? Да и какие они мне свои? Скорее — геморрой. Он тоже свой, только кто ему рад. И сочувствия от этих своих не жду. Малость подлечат и — вперед, Ванюшок, в окопы. Или под эту погонят… Ну, городишко такой под Донецком, который наши фортецией величают?..

— Авдеевку? Так ваших оттуда выбили на прошлой неделе.

— Значит, вовремя наша рота оттуда смоталась. Все сорок пять гавриков с прапорщиком в придачу. Высадили нас на околице прямо в грязь. «Топайте дальше своим ходом», — приказали. Холодрыга, с неба крупа сыплется. Одна радость — погода нелетная. Только и та радость вскоре слиняла… В километре, или около того, бомба-полуторатонка так хренонула, что мы в грязь дружненько повалились…

— Осколками никого не зацепило?

— Бог миловал. Как говорится, обделались легким испугом. Вся рота во главе с прапорщиком. На наше счастье, неподалеку чей-то домишко догорал. Обступили его со всех сторон, нежданчики с подштанников вытряхиваем. Видуха та еще. Сорок шесть голых задниц, морды в грязи, духан на всю околицу… А домишко тот найти запросто. Вокруг него, поди, подштанники до сих пор валяются.

— Иван Михайлович, беспилотник зудит.

— Пусть зудит на здоровье. Пара калек, тезка, для него не добыча… Словом, после земной штормяжки я понял, почему дед-покойняга про свою войну ничего не рассказывал. Наверное, у него тоже были свои подштанники. И я внукам, если уцелею, ничего рассказывать не стану.

— Выживешь, куда ты денешься. Не знаю, как твои, а наши в окопы не пошлют. Если, конечно, сам того не пожелаешь. На нашей стороне, говорят, целый батальон из военнопленных дерется.

— Извини, но воевать я больше не буду. Ни на твоей стороне, ни на своей. Лучше уж до конца всего этого на тюремных нарах…

— Решил придерживаться принципа: «Моя хата с краю»?

— А моя хата и так на самом краю села. Дальше, по берегу Веселой Боковеньки, одичавшие сады. Там раньше тоже жили… И я не желаю, чтобы с моей хатой такое же сталось. Не знаю, Иван, как там будет после смерти, но до меня только под этой Авдеевкой дошло, что жил я в раю. Работенка по душе, от речки прокопал что-то вроде заливчика, отгородил его сеткой и теперь в нем карасей откармливаю. Приедут гости, зачерпнул сачком сколько надо… По чарке-другой приняли, а там, глядишь, и уха подоспела.

— Вкусно излагаешь.

— Приезжай, коль тоже желаешь ощутить себя в раю. После войны, конечно. Приму по высшему разряду. С кем бедовать пришлось, тому всегда рад будешь.

— Спасибо, приеду. Как ты и предлагаешь, после войны. Если, конечно, выберемся отсюда.

— Выберемся, — заверил бывший егерь. — Иначе для чего же нам бошки к туловищам привинчены?

— По воздуху?

— Зачем по воздуху? По земле. Как и положено человекам, в том числе — инвалидам войны. Слушай сюда… Поле напротив нашей берлоги минировал я. Но не сплошняком, как прапорщик приказывал. Сам понимаешь, мало радости в бурьяне ползать. Короче, поленился я. Половину мин выставил, а половину схоронил в укромном месте.

— То есть у нас появился шанс пропетлять? А вдруг и возле нашей посадки тоже заминировано?

— Скорее всего — да. Но здесь уже следует уповать на милость Божью и на мои глаза.

— Ну так что, идти за брезентом и буксиром? — спросил Иван, поднимаясь с занемевших колен.

— Топай. И на небо поглядывай. Услышишь беспилотник, ветошью прикинься. Видуха такая, что за жмура сойдешь.

Однако похожее на засиженный мухами низкий потолок мартовское небо был пустынно. Безмолвствовали и полезащитные полосы по обе стороны отошедшего в серую зону опорника.

С автомобильным буксиром управился без особых помех, а вот танковый брезент упорно отказывался от роли футбольного мяча. Пришлось пустить в ход зубы.

— Я же говорил — башка не напрасно к туловищу привинчена, — встретил шуткой бывший егерь. — Всегда даст дельный совет. И при надобности заставит ходить задом наперед… Слушай, тезка, чего это ты с лица спал? Умаялся? Так огненная вода осталась на донышке.

— Иди ты со своей самогонкой. И так с души воротит. Чуть брюхо наизнанку не вывернулось, пока вонючую брезентуху волок. Отхожее место ею накрывали, что ли?

— Нет. Убиенных рабов Божьих, которым я крест с утреца ладил… Тезка, ты на фронте давно?

— Прошлой осенью мобилизовали. А что?

— Должен уже привыкнуть к окопной вони и грязи. Я до войны брезговал подать руку тому, у кого чернозем под ногтями и от кого заношенными носками смердит. А теперь дошел до того, что могу сухарь из сидора убиенного одолжить. И совестью особо не маюсь. Сам должен понять — войну в белых перчатках и чистых подштанниках не делают.

— Что-то слишком мудрено для сельского егеря изъясняешься…

— Изъясняюсь, как и положено школьному учителю истории, на которого отпечаток наложило крестьянское происхождение.

— Надоело сеятъ разумное, вечное, доброе?

— На кой хрен оно тому, из кого академиков все равно не получится. Научили буквы до кучи складывать, да в платежной ведомости расписываться — и будя.

— По-моему, историю обязан знать каждый.

— Я тебя умоляю! Какая история? Я в институте учил одну, преподавать же пришлось совершенно другую. Вот когда напишут учебник, где каждое слово будет соответствовать истине, а не хотелкам слуг народа, вот тогда, может быть, и вернусь в школу… Но что это мы все обо мне да обо мне… Сам-то, догадываюсь, тоже не весь «Букварь» на самокрутки извел.

— Музыкальное училище. По классу баяна. Лауреат всяких там конкурсов.

— Вот откуда мне твоя рожа знакомой показалась! Я же ее по телеку видел.

— Разве на Украине наши программы идут?

— Здравствуй, жопа Новый год. А спутниковые тарелки зачем? Одна — на Киев, другая — на Москву настроены. Так сказать, черпал информацию из двух источников.

— И каким больше веры?

— Ни тем, ни другим. Одни — брешут, другие — врут. Вот и все отличие. А твою персону, ты уж, тезка, извини, запомнил из-за дамочки, которой ты на фисгармонии аккомпанировал. Колись, кто такая?

— Директрисса нашего Дома культуры. Людмилка. Что, понравилась?

— Глядя на нее, лишний раз убедился, что наши девки хороши и без водки. Только на кой хрен начальница вашего очага культуры прячет фигурку под длинным платьем? Ноги кривоваты, или какая иная причина?

— И кривизна есть, и лохматость присутствует. Она после одного случая на автобусной остановке стала носить исключительно длинные платья или брюки свободного покроя.

— Чего лыбишься?

— Да вспомнил случай… Подходит, значит, к Людмилке на автобусной остановке паренек лет полутора от роду и давай ей ножки гладить со словами: «Кися, кися».

— Огорчил ты меня, конечно, до невозможности, однако, когда вернешься в домой, передай своей начальнице, что егерь с берегов веселой Боковеньки страстно желает оказаться на месте того мальца.

— Гены покойного деда взыграли?

— Яблочко от яблоньки… Впрочем, пора заняться транспортным средством. Больно уж быстро сумерки накатываются. Дождик, часом, там не намечается?

— Похоже, обложной.

— Промокнуть не боишься?

— Иван Михайлович, в нашем теперешнем положении это не самое страшное. Но ты не отвлекайся… Кстати, зачем запалы из «лимонок» вывинчиваешь?

— Теперь это просто подручный материал. Заверну в углы брезентухи, чтобы буксирный трос не соскальзывал. Иначе наша конструкция развалится на первых же метрах.

— Заодно смастери что-нибудь наподобие хомута.

— Все уже продумано. Отдам тебе командирский ремень. Он нашему прапорщику принадлежал, а после того, как его убило — мне. Снял, так сказать, с раба Божьего в счет оплаты за могильный крест…

Закончить предложение помешала череда взрывов. Не очень громких, но весьма ощутимо встряхнувших перекрытие подземных «апартаментов», из которого густо посыпались комья глины и мыши.

— Наши лупят, — определил бывший егерь. — Из польских минометов. Поэтому мы и не слышим звук исходящего выстрела. Да и мины не чета нашим. Летят крадучись, на цыпочках. Однако беседу нашу нарушили, да и мышек, будь они неладны, подбросили для потехи… Правда, потеха эта сомнительного качества. Только вознамеришься сухарь в пасть сунуть, а его с другой стороны уже грызут.

— К нашему опорнику кошка с котятами прибилась, — молвил Иван, по-собачьи отряхиваясь от комков глины. — Поэтому квартирантов значительно меньше.

— Здесь не они квартиранты, а мы с тобой, — возразил хозяин «апартаментов». — Вторглись в законные владения полевок, да еще и возмущаемся.

— Разве по своей воле вторглись?

— А я разве говорю, что по своей? Все мы, люди и зверье всякое, одно горе мыкаем. На этом поле, поди, пшеница колосилась, теперь железо ржавеет. Вот мышки сухари у бойцов и воруют, а мы с тобой грибами без хлеба пробавляемся. Куда ни кинь, голодуха везде. И война везде… Ну вот, кажись и ваши проснулись…

— Точно, наши, — подтвердил Иван, прислушиваясь к хлопкам малокалиберных снарядов. — Бээмпэшка. Нас стращает, на мышек панику наводит, убитых по второму разу осколками шпигует.

— Циник ты, тезка, однако.

— Сам говорил, что война вещь, с чистыми подштанниками несовместимая. А это что-то новенькое тарахтит. Похоже, дождь все-таки собрался.

— Дождь — хорошо. Под дождь легче ночь коротать, и боль вроде бы глуше становится. Главное, чтобы силушку до завтра сберег. Как утверждал наш прапорщик: «Загривком лучше дождевые капли ловить, чем сброшенные с беспилотника бомбочки»… А теперь посторонись, матрацы раскатаю… Все же не окончательные мы с тобой калеки. Две ноги и две руки имеем. Кстати, тебе по нужде не надо? Так чего мнешься, будто стыдливая деваха перед первой брачной ночью? Дуй в угол. Что, на улицу пойдешь? Гляди, дело хозяйское. Только против ветра не писай, запасных штанов нет.

Предупреждение оказалось не лишним. Сырой ветер стенал в кронах уцелевших ясеней, придавая им сходство с оголенными шквалом мачтами бригантины. А еще он вытряхивал из туч тяжелые, словно волчья картечь, капли.

— Все же ослушался меня, — молвил бывших хранитель Веселой Боковеньки, застегивая ширинку на Ивановых брюках. — Описался по самое некуда. Знал бы прапорщик, чьи подштанники вместе с моими сейчас украшают пепелище, что подряжусь застегивать ширинку сепару, он бы удавился… Да шучу я, шучу прапорщик, земля ему макаронами по-флотски, сильно он сей харч уважал, уже на том свете, а нам еще горе мыкать на этом.

— Тебя, Иван Михайлович, когда ранило?

— Тоже утром. Спасибо бронику и напашнику, хозяйство уцелело. Зато ноги нашпиговало от души. Теперь во мне железа больше, чем в зажаренном на вертеле зайце чесноку. Вот черт, опять у пушкарей очередной приступ бессоницы… Похоже включили «Малку» двести третьего калибра… И стоит она на огневых в шести верстах. Или — семи, учитывая скорость распространения звука в воздухе.

— Какой воздух, — возразил Иван. — В нем половина воды, значит «Малка» отаборилась еще дальше. Впрочем, нам с тобой без разницы. Главное, не по нас бьют… Слушай, Иван Михайлович, матрацы случаем не из больнички? Смердят лекарством спасу нет.

— Дурень, это мои протухающие подставки озонируют.

Замолчали. Слушали, как после каждого выстрела вздрагивает, словно ее обожгли кнутом, земля. Но еще раньше, за двадцать одну секунду до этого, далекая вспышка озаряла внутренности «апартаментов», в том числе крест из сырой древесины, этот самый ходовой товар войны.

— Спишь? — спросил Иван, стараясь улечься так, чтобы не потревожить притихшую под бинтами боль.

— С тобой уснешь. Вздыхаешь, будто мой дед, земля ему полной чаркой, когда бабка обнаруживала заначку с самогоном. Чего хотел?

— Спросить. Объясни мне на правах старшего: по чьей милости мы с тобой сейчас загибаемся в этой норе?

— Ты, я вижу, имеешь самое отдаленное представление о таких вещах, как летописи Древней Руси? Так вот, монастырские летописи, если хочешь знать, не только история нашего с тобой Отечества, в них ответы на все интересующие вопросы.

— На мой тоже? Монахи что, провидцы, вроде Нострадамуса и Ванги?

— Запомни, тезка, провидец это — мыслящий человек, который берется предсказывать будущее, основываясь на прошлом и настоящем. Ты возьми для сравнения любой из веков и увидишь, что ничегошеньки не изменилось в природе человеческой. И тогда, и сейчас «в оврагах, порохом пропахших, бьет славянина славянин». Вновь распри, вновь удельные князья кличут бусурманина, чтобы пособил одолеть единоутробного брата. А все это тоже войдет в новые летописи, которые напишут не гусиным пером, но наберут на компьютере. Вот и вся разница между прошлым и настоящим.

— Разумеется, нам о тобой местечка в тех летописях не сыщется…

— Молоток. Соображать начал. Значит, должен понять и то, что все беды от тех, кому хочется еще больше власти и денег… Извини, если задрал заумными речами.

— Ничего. Продолжай. Правда, мы с ребятами по вечерам о другом речь ведем…

— Вели. Теперь твои да и мои ребята обмолоченными снопами по всему опорнику валяются. И такая досада меня от этого берет, прямо выть хочется… Господи, когда эти чертовы пушкари угомонятся?

Однако дальнобойное орудие продолжало сотрясать перекрытие убежища, и порождаемые им всполохи всякий раз являли из мрака прислоненный в углу крест.

— Иван Михайлович, будь другом, поправь сползший матрац, — попросил Иван, но при очередной вспышке разглядев, что у того смежены веки, осекся. Бывший егерь то ли уснул, то ли отключился под воздействием адской смеси из обезболивающего и символически разбавленной грибами самогонки. Дышал тяжело, словно продолжал копать братскую могилу для побратимов.

Иван не стал больше тревожить уснувшего, хотя с правого бока немилосердно тянуло сыростью. Тоже закрыл глаза и стал слушать, как дождь отпевает павших на поле боя солдат и за компанию с ними — ясени, которые после штурма опорника обрели сходство с размочаленными шквалом мачтами. А в шести-семи километрах отсюда главный жнец войны — дальнобойное орудие — продолжал без устали выискивать поживу.

Вырубился лишь после того, как пушкари, удовлетворившись результатами жатвы, принялись чехлить огнедышащую «Малку». Но сквозь дрему продолжал внимать заупокойной молитве дождя и тяжелому дыханию товарища по несчастью, который и во сне продолжал копать братскую могилу в растерзанной снарядами полезащитной полосе. Пробуждение оказалось под стать ненастному утру и кресту из сырой древесины. Гнетущее, с похмельным привкусом. А вместе с рассветом вернулась приглушенная на время адской смесью боль.

— Жив? — спросил Иван, окидывая взглядом серое лицо бывшего хранителя Веселой Боковеньки. — Ну раз жив, помоги подняться. Затекло все к такой матери. И мураши под шкурой гуляют.

— Может, тебе спинку почесать? Давай, эксплуатируй обезноженного калеку по полной программе.

— Сильно хреново?

— Лучше, чем в позапрошлом году, когда браконьеры влепили в бочину заряд дроби. Но самую малость… Видно, пушистый зверь-песец подкрался…

— Ну так чего валяемся? Труби, Иван Михайлович, сбор!

— Знаешь что? Я на пальцах растолкую, где мины закопаны, а ты иди с Богом. Дюже уж видок у тебя никудышный. С таким на больничной койке отлеживаться, не волокушу через поле тащить.

— Давай сделаем вид, что ты глупостей не говорил, а я их не слышал. Настраивай волокушу, цепляй сбрую и укладывайся на брезентуху. Тебе, думаю, на спине сподручнее ехать.

— Плохо думаешь. Кто в таком случае подскажет — куда ехать? Да и на брюхе отталкиваться руками буду. Все-таки подмога. Особенно когда из апартаментов выползать станем…

Небо над разгромленным опорником оказалось свободным от чужеродных предметов. Правда, товарищи по несчастью обратили на него внимание только отдышавшись у входа в покинутые «апартаменты».

— Слава богу, выползли, — прохрипел бывший егерь, вытирая о край брезента ладони. — А то я всерьез начал опасаться, что ляжем в первой же борозде… Но ты молоток. Упирался почище целой артели бурлаков. Кстати, упряжь не жмет?.. Видишь посреди поля сгоревший броневик? На него и держи. А я буду помогать. Где — оттолкнусь, где — за стебли амброзии ухвачусь… Прижилась зараза американская на нашей землице… И вообще, тезка, ты обратил внимание — сколько гадости приплыло из-за океана? То жуков колорадских подбросят, то штаны мятые по названию джинсы, то дерьмократию всучат… Извини, мелю языком что ни попадя. Прям понос словесный…

— То у тебя жар. Вначале, когда под матрац стало поддувать, чуть не задубел, а после от тебя как от печки потянуло… Ладно, заводи бурлацкую…

— Белый пудель шаговит, шаговит. Черный пудель шаговит, шаговит…

Странной, наверное, казалась эта, созвучная шлепкам бурлацких лаптей о песок речной отмели, песня в два голоса. Правда, ее могли услышать только горбящиеся под дождем стебли заморского сорняка да обломанные на манер мачт пережившего шквал парусника ясеня серой зоны.

После того, как в компании с пуделями одолели первые тридцать метров, бывший егерь приказал остановиться:

— Видишь с двух сторон холмики? Постарайся аккуратненько вписаться между ними. Если промажешь, вознесемся на небеса… Теперь поищи взглядом прореху в посадке, где ваши окопались. Держи курс точно на нее…

Поначалу Ивану ноша казалась невмоготу. Пряжка офицерского ремня давила на солнечное сплетение, а оттуда боль перемещалась в спеленутые руки. Да и разбавленные потом струйки дождя застили зрачки, отчего Иван дважды терял из виду указанный ориентир.

Но потом приспособился. Ногами укладывал стебли амброзии так, чтобы волокуша скользила, словно кораблик по смазанных китовым жиром стапелям, а влагу с лица удалял по-собачьи, резко встряхивая головой.

— Ты сейчас действительно похож на Буланого, — подал голос из-за спины бывший хранитель Веселой Боковеньки. — Башкой мотаешь, словно конь, которого одолевают мухи.

— Иван Михайлович, лучше следи, чтобы я на мину не наехал. И хватит мне помогать. Грязь и мокрые стебли амброзии — прекрасная смазка.

— Тезка, тормози! — Сдается, сбились с пути истинного. Возьми малость левее прорехи… А как только заприметишь еще одно взрыхленное место, опять ложись курсом на сгоревший броневик. Дальше двигайся самым малым, впереди насыпанный мышками курганчик. В нем целых пять мин закопано.

— Мыши чего худого тебе сделали? — поинтересовался Иван и остановился, чтобы дать передышку заневоленному пряжкой офицерского ремня солнечному сплетению.

Но бывший хранитель речки с развеселым названием не откликнулся. Он лежал, уронив голову на брезент, одинаково пригодный для того, чтобы укрывать сено, танки, погибших солдат, а при необходимости способный заменить транспортное средство.

— Ты только не умирай! Богом заклинаю — не умирай! Ведь никто, кроме тебя, не снимет с меня эту проклятую сбрую и не подскажет выход с минного поля… Ну будь другом, Ванюшок, очнись Христа ради!

Так и не дождавшись ответа, Иван пал на колени перед волокушей, словно то был ковчежец с мощами святого. Однако небеса не явили чуда. Они продолжали осыпать холодным дождем застрявших посреди серой зоны горемык, у одного из которых были прибинтованы к туловищу руки, а другой пребывал между тем и этим мирами.

Девочка и гроб

Олег Тарасов

Мишка полюбил рассветы. Может быть, потому, что никогда раньше не видел их так часто, как тут, на войне, или потому, что ничего красивее вокруг не было.

А были дома с пятнами копоти. Они выглядели так, словно какая-то беспечная хозяйка забыла их в гигантской, раскаленной духовке. Остатки деревьев торчали из земли, как головешки сгоревших спичек, серые куски бетона и кирпичи, покореженные, ржавые остовы некогда грозных машин, в которых ехали герои фронтовых сводок, — все сливалось в один мрачный цвет маскировочной сети, накрывшей этот мир.

Прежде он был густо населен людьми, уверенными в том, что их жизнь бесконечна. Мишка заходил в брошенные ими дома, ел там, иногда спал или просто сидел в мягких креслах, сняв броник, что само по себе уже было удовольствием.

В такие минуты он ни о чем особенном не думал, просто смотрел в стену и заставлял себя расслабиться.

Мысли о прошлой, мирной жизни появлялись редко. Размытыми, как в расфокусированном бинокле картинками, проскальзывали воспоминания: солнечный день на пляже, столик в летнем кафе, дыня на столе в маленькой кухне.

Все это походило на то, как, открыв глаза утром, вспоминаешь только что виденный сон, но детали его растворяются почти мгновенно. Помнишь лишь, что сон был настолько фантастическим, что быть такого не может. Дыня…

Зато четко, жесткими мысленными мазками, рисовались в воспоминаниях эпизоды рядовые и скучные: запах краски в коридоре военкомата, теплый котенок, живший в их палатке на полигоне, теснота и пыль в кузове КамАЗа, где их мотало несколько часов, пока не остановились к исходу ночи в безымянном селе. Он тогда выпрыгнул вместе со всеми на заросшую травой обочину и отошел в сторону, ожидая дальнейших приказов.

Рядом, неровными очертаниями темнел сельский дом. Мишка присмотрелся и заметил, что один угол у него обвалился, крыша просела, но осталась целой, и потому дом выглядит кособоко, как инвалид, припавший на одну ногу.

За домом доживал свои годы старый яблоневый сад, а за садом он увидел первый рассвет, который ему запомнился. Тот рассвет был очень похож на сегодняшний, хотя здесь не село, а город, к которому они так долго шли.

Темно-розовый свет взял под контроль отведенный ему сектор неба и, постепенно захватывая низкие облака, окрашивал их в самые разные оттенки, от желтого до фиолетового. Полыхнул краешек солнца, и слепящий алый цвет стал заливать собой беспорядочную палитру, замешанную первыми лучами.

Мишка сидел, прислонившись спиной к кирпичной стене особняка, и смотрел на город. Солнце поднялось до половины над горизонтом, и черные силуэты далеких многоэтажек казались зубами дракона, в пасти которого копится пламя, готовое вот-вот излиться и сжечь все вокруг.

Рядом молча сидели Куба и Слэшер. Говорить не хотелось. Они не знали, чего ждать от города. В последние часы все шло не так, как обычно. Батальон продвигался невиданными ранее темпами, почти не встречая сопротивления. Это обнадеживало и настораживало. Они давно разучились верить в хорошее. Им казалось, что даже самые информированные спецы в штабе тоже не понимают, что происходит и как будет там, ближе к центру.

Задачу они уже получили и теперь слушали, когда рация прохрипит о начале движения.

Задача простая как дважды два: продвинуться по улице до торгового центра на пересечении с шоссе и занять там позиции. Работают с парнями Дака. Они были рядом, лежали в кустах сирени у дома напротив. По параллельным улицам к торговому центру идут группы Самары и Ворона.

— Тишина какая-то херовая, — прервал молчание Слэшер. — Не нравится мне это.

Похожий на сильно похудевшего Санта-Клауса, с глубокими морщинами на лбу и жидкой седой бородой, он волновался всегда и обо всем. Начиная с того, будет ли обед, заканчивая перечнем условий капитуляции врага, в который он вносил время от времени все новые и новые пункты. Его жизнь состояла из тревог и проблем, но, несмотря на это, Слэшер не был неврастеником. Он привык видеть все только с негативной стороны и научился успешно переваривать эту реальность, выдавая на выходе бесконечные речи о том, что этому миру настал конец.

— Не переживай, сейчас начнут, — успокоил его Куба и глянул на часы.

Он, напротив, никогда ни о чем не волновался, по крайней мере, не показывал свои эмоции. Куба прошел первую и вторую чеченскую, но почти не вспоминал об этом, как будто было все в другой, не его жизни. Обычно был молчалив и строг. Только в минуты по-настоящему напряженной обстановки, становился оживленным и разговорчивым. Однажды, сидя в простреливаемой со всех сторон лесополке, он выдал Мишке свое жизненное кредо: «А я никогда не кипешую. Будет как будет. Ведь всегда что-то было, и никогда не было, чтобы никак не было».

Еще несколько минут прошли в тишине.

И вот, впереди глухо бухнуло, потом еще раз, но так далеко, что никто не разобрал что это было. Коротко отстучали несколько еле слышных автоматных очередей.

— Вот, Слэшер, теперь порядок? — спросил Мишка. — И бахнуло что-то, и стрелкотня, — все как ты хотел.

— Ничего я не хотел, — угрюмо ответил Слэшер, — просто не могу поверить, что мы вот сюда так легко добрались. Как будто нас спецом впустили.

Та же мысль давно появилась и в Мишкиной голове, но он отгонял ее подальше, потому промолчал и сейчас. Какая разница, если и так.

Наконец, закашляла рация. Начали движение.

Мишка первый, за ним, метрах в десяти Слэшер, замыкал Куба. Позади по другой стороне улицы, шла группа Дака. Старались двигаться быстро, короткими перебежками, замирая, только чтобы осмотреться и выбрать следующую точку для укрытия.

Кирпичные заборы особняков, столбы и мелкая канава возле узкой асфальтированной дороги, укрытия так себе, но что есть, то есть.

До торгового центра оставалось метров сто, и был уже хорошо виден его синий торец в конце улицы, когда послышался знакомый протяжный свист.

Мишка мгновенно ткнулся лицом в траву на обочине. Через секунду раздался взрыв. Он поднял голову. Черный столб дыма поднимался за забором дома метрах в тридцати впереди них.

Прошло несколько секунд, больше прилетов не было.

«Корректируют, — сразу сообразил Мишка. — Значит, вели с самого начал и где-то рядом висит птичка. Сейчас начнут наваливать беглым».

Оглянулся. Куба и Слэшер лежали в канаве у забора.

«Нормально, — подумал Мишка, прополз пару метров вперед и заглянул между двумя кирпичными столбами, ведущими во двор. — Чисто».

По его расчетам миномет должен был отработать по ним с секунды на секунду. К счастью, заборы у некоторых местных олигархов были такие, словно они строили мини-крепости, готовые выдержать осаду, по правилам столетней войны. Он устроился за одним из столбов и привычно нарезал угол на правую сторону улицы.

От увиденного в лицо ему ударила жаркая волна адреналина. Он был собран и готов ко всему, но только не к этому.

Прямо на середине дороги, напротив того дома, где раздался взрыв, стояла девочка, лет пяти. Ее бело-голубое платье медленно шевелилось от ветра.

Не думая, действуя на инстинктах, он резко сорвался с места и побежал к девочке. Время начало растягиваться, как жгут, готовый лопнуть в любое мгновение. Он хорошо слышал свое дыхание, стук крови в голове, видел трещины на асфальте, смятую пивную банку на обочине и то, как смотрит на него девочка, большими карими глазами, из которых льются слезы.

Свист прилета он тоже услышал очень отчетливо, ощутив его как часть этого необычного яркого отрезка жизни, длиною в двадцать метров.

Звук не испугал его, а принес облегчение, потому что почувствовал, что успевает. На бегу сбил девочку рукой, и она упала на асфальт рядом с ним. Раздался взрыв.

Мишка почувствовал толчок в спину и легкое касание, словно кто-то мягко провел по стриженому затылку пальцем. Он машинально поправил съехавший шлем и, толкая девочку перед собой, за несколько секунд, переместился к обочине. Прижал ее к себе, на этот раз осторожнее, потому что не мог понять, не сломал ли он ей чего в момент, когда они упали на асфальт.

Девочка не шевелилась и молчала, но он чувствовал, что ее маленькое, худое тельце напряженно подрагивает.

Раздалось еще три взрыва, дальше по улице, где залегла группа Дака. Черный дым потянулся над дорогой.

Мишка полежал еще минуту. Ничего больше не происходило. «Странно, что только три», — подумал он. И тут же услышал взрывы чуть дальше, в жилом секторе. Видимо, перенесли огонь на идущие параллельно группы.

Он схватил девочку под мышку и побежал в тот двор, куда был первый прилет.

На пороге крыльца, держась за перила, стояла девушка. Увидев их, она завизжала так, что Мишка едва не выронил девочку. Он остановился, упал на колени и положил ребенка на траву.

Девушка замолчала так же резко, как и начала кричать. На секунду застыла, как бы не решаясь сойти с места, а потом бросилась к девочке:

— Где болит? Скажи скорее!

А девочка, широко раскрыв глаза, смотрела на Мишку.

— Вот тут болит, — она указала на сбитое в кровь колено.

— Царапина, — глухо сказал Мишка, — ударилась, когда на асфальт упала.

Девушка ощупала ногу и прижала девочку к себе, начала гладить ее по голове.

Девочка вырвалась из объятий, посмотрела еще раз на Мишку и тихо спросила:

— Ты мой папа? Ты вернулся, да?

Девушка вновь прижала голову девочки к своей груди и поцеловала ее в макушку.

— Нужно зайти в дом, — сказал Мишка, — может опять прилететь и лучше быть в доме.

Он помог им подняться и проводил к двери.

— Медведь, тебя задело! — услышал он знакомый голос за спиной. Куба и Слэшер зашли во двор.

Мишка коснулся рукой затылка и почувствовал липкое тепло крови.

— Давай в дом, — скомандовал Куба. — У Дака и Самары «триста». Да и ты тоже…

Они быстро прошли темную прихожую и оказались на маленькой кухне, где втроем им уже было тесновато. В нос ударил какой-то странный запах. Знакомый и необычный одновременно, будто жирную баранину сварили в чистящем средстве.

Мишка снял каску и почувствовал легкую тошноту и головокружение. Куба осмотрел его голову.

— Вроде ничего, жить будешь. Чиркануло по затылку на излете. Сейчас замотаем, и нормально.

— У нас Медведь «триста», легкий, — сообщил по рации Слэшер и, обращаясь уже к ним, добавил: — А я говорил. Все как я говорил, так и вышло. Ждали нас, вели и накрыли сразу.

— Я нормально, до точки дойду, — сказал Мишка.

На кухню зашла хозяйка с домашней аптечкой в руках.

— Давайте я перевяжу, — она достала бинт и перекись, — а вы отдохните пока.

Куба присел на пол у окна, а Слэшер остался смотреть, как девушка плеснула на рану перекись и приклеила сложенный в несколько раз бинт.

— Меня Катя зовут. У вас тут и правда царапина, повезло, — сказала хозяйка и, помедлив, добавила: — Спасибо вам, что спасли мою дочь.

— Точно! — вспомнил Слэшер. — Ты же герой, Медведь! Прям как в кино все. Фильм такой был. Там Николас Кейдж, кажется, вот так же прыганул и спас там кого-то. Забыл точно кого, но прямо похоже было!

— Хватит трындеть, — остановил его Мишка. — Что будем делать?

— Ничего. Сидим здесь, — ответил Куба и кивнул на рацию, — там пока видно прикидывают хрен к носу, как дальше двигать.

— У вас попить есть? — спросил Мишка.

Катя открыла холодильник, достала бутылку колы и протянула ее Мишке.

Он открутил крышку и отпил несколько глотков. Кола была холодная, но облегчения это не принесло. Опять затошнило.

— Ты в порядке? — спросил Куба, увидев, как позеленело лицо товарища.

— Нормально. В глазах что-то потемнело резко.

— Короче, Медведь, оставайся пока тут, полежи, оклемайся. Мы выглянем, как там обстановка, и вернемся скоро, а Катя пока присмотрит за тобой. Да, Кать? — спросил Куба.

— Конечно, присмотрю, не беспокойтесь. Все будет нормально, — уверенно ответила девушка и улыбнулась.

— Хорошо, — прошептал сухими губами Мишка. Ему вдруг действительно очень захотелось полежать, в мышцах появилась тяжелая, разливающаяся по телу слабость.

Он увидел, как Слэшер и Куба выходят из кухни, и остался вдвоем с Катей. Она присела на корточки рядом с ним и пристально посмотрела в глаза. Что-то в этом взгляде ему не понравилось, но он не понял, что. В то же мгновение кухня неожиданно совершила переворот, словно он резко крутанулся на аттракционе вверх головой, и все быстро исчезло в плотном сером тумане. Свет погас.

Мишка открыл глаза, ему показалось, что прошло несколько секунд, но, осмотревшись, он понял, что это были как минимум минуты или даже часы.

Он лежал на боку у холодной, влажной стены. Перед ним, в тусклом свете лампочки, висящей на шнурке под потолком, мутно поблескивали банки с огурцами и помидорами. Пахло плесенью, землей и еще сильнее, тем странным, тошнотворным запахом, который он почувствовал, когда они вошли на кухню.

Руки, связанные за спиной, горели и, казалось, налились расплавленным свинцом. Ноги, как и рот, были замотаны скотчем. Он увидел справа от себя какой-то продолговатый ящик. Уперся в него ногами, развернулся и сел, прислонившись спиной к холодной цементной стене.

Присмотрелся и понял — то, во что он уперся ногами, не ящик, а гроб. В нем лежал человек в камуфляже. Он смог разглядеть, что труп лежит давно, начал высыхать, и это именно от него идет сладковатый запах чистящего средства — зеленое яблоко пополам с еще гниющим мясом.

Первая мысль, которая мелькнула в голове, это все какой-то сон, кошмар, снящийся ему в бреду после ранения. Ведь что-то попало в голову, это он помнил точно.

Откуда-то с потолка раздался шум. Щелчок — и открылся люк. Стало светлее. По лестнице спустилась Катя.

Она подошла к нему и, поймав его взгляд, констатировала:

— Живой.

Затем присела на корточки у гроба и, глядя трупу в черные глазницы, заполненные тлеющей плотью, зашептала:

— Вот, посмотри, я наконец привела твоего убийцу, как и обещала. Скажи мне, что с ним сделать. Как скажешь, так и сделаю, любимый.

Она наклонилась к лицу трупа и замерла так на несколько секунд. Губы на разлагающемся лице иссохли и обнажили белые, тускло блестящие зубы. Ее ухо почти касалось их.

Мишка подумал, что, даже если бы его рот не был залеплен скотчем, он все равно не произнес бы ни слова. Не от ужаса, а скорее оттого что не ощущал себя полноправным участником всего происходящего. Это как в кинотеатре во время сеанса начать говорить с героями на экране.

Катя резко отклонилась от гроба и посмотрела Мишке в глаза. Он увидел, как у нее в руке блеснул короткий нож для очистки картофеля.

— Помнишь, как убивал моего Сашеньку? — спросила она медленно и глухо, растягивая слова, так, как будто хотела спеть колыбельную со ртом, набитым песком.

Мишка, понимая всю бессмысленность ситуации, все же замотал головой. Катя, не обращая на это внимания, продолжила, все больше говоря на распев:

— Вижу — помнишь, тварь. Но теперь все будет хорошо. Сашенька увидит, как я отомщу. Он мне подсказал, что сделать. Знаешь, как ты умрешь? Сначала я отрежу тебе нос, потом…

Она прервалась и прислушалась. Наверху раздался какой-то стук. Потом наступила тишина.

— Что, думаешь, твои пришли? — она улыбнулась, криво, одним уголком рта, как улыбаются после инсульта. — Не придут, не надейся. Они были уже. Я им сказала, что ты ушел.

Мишка удивился, как это никто из них сразу не заметил, что хозяйка дома абсолютно безумна.

Катя рассмеялась, натужно и неестественно, но тут же осеклась. Наверху вновь раздался какой-то стук. Она опять насторожилась. В ее лице появилось раздражение и недовольство.

— Ты подожди тут немного. Я сейчас.

Она встала и пошла к ступенькам, ведущим наверх. Заглянула в светящийся квадрат, но, ничего не увидев, начала подниматься по ступенькам.

Когда она наполовину скрылась в проеме двери, Мишка услышал звук удара. Катя издала короткий глухой звук, словно всхлипнул старый громкоговоритель, и рухнула со ступенек вниз. Ее тело бухнулось о цементный пол почти без звука, как большая, тяжелая подушка.

— Все, кто есть внизу! Сколько вас? Если не услышу ответа, кидаю гранату! — раздался голос Кубы.

Мишка замычал изо всех сил и, вновь оттолкнувшись ногами от гроба, подкатился к лестнице. В проеме увидел голову осторожно выглянувшего Слэшера.

— Медведь! Ты один?

Мишка опять замычал и закивал головой.

Спустя четверть часа они расположились в гостиной того же дома. Куба, как обычно, сидел на полу у окна, Слэшер на диване. Рядом с ним сидела девочка в белом платье с васильками и смотрела большими карими глазами на Мишку, который расположился напротив них в кресле.

— Медведь, а ведь это она тебе должок отдала… — кивнул Куба на девочку. — Оля зовут. Так что можешь ее поблагодарить.

— И прикинь, это вообще не ее мать! Она где-то там живет! — добавил Слэшер и махнул рукой за спину.

Куба продолжил:

— Эта сука быстро сориентировалась. Сначала девочку схватила, потом напоила чем-то тебя. Мы торговый центр заняли, там никого не было, и за тобой вернулись, а она такая вся улыбчивая, говорит: ушел он. Подумали, что решил запятисотиться, ранение и все такое. И уже уходить собрались, а девчонка нас на улице догнала. Сбежала через заднюю дверь, пока эта сука чокнутая с нами разговаривала. Ну и сказала, что ты в подвале.

Мишка встал и подошел к девочке. Присел на корточки перед ней.

— Оля, ты знаешь где твой дом?

— Знаю, там, где красный забор. А ты не мой папа?

Мишка секунду подумал и ответил:

— Знаешь, это непростой вопрос. Всякое может быть. Давай сначала я тебя к маме отведу, хорошо?

— Хорошо, — сказала девочка.

Он снял перчатку и взял в свою ладонь ее маленькую теплую руку.

Викинги

Александр Юдин

— Бац! — глухо хлопнула пружина мышеловки.

— Ух ты ж ее… — по привычке «испугался» сержант, разливая исходящий ароматным паром напиток из большого алюминиевого чайника с помятым боком по кружкам, сгрудившимся на столе. Хохол не шелохнулся. Только потом, через минуту, над ним взяло верх то самое чувство, что сгубило немалое число «диванных тигров», и он, преодолевая непоборимую дрему, оторвал голову от валенка, служившего ему подушкой. Повел изумрудным глазом по сторонам и снова уткнулся носом в войлок.

— Чего пялишься, зараза? Уже с топчана сползти не можешь. У-у, дармоед!

— Что у нас опять не так, Григорий? — Дверь блиндажа открылась наружу, и вслед за вопросом порог переступил невысокого роста крепыш в ладно подогнанном снаряжении, с автоматом в руках. Бросался в глаза не зарубцевавшийся, еще совсем свежий шрам, пунцовым червяком прилепившийся к щеке, а на бронежилете крепыша над «лифчиком» с магазинами виднелась бирка на липучке с выведенным по ней фломастером крупными буквами словом «Рагнар».

— Да Хохла вот воспитываю, товарищ прапорщик. Совсем совесть потерял. Мало того, что мышей не ловит, так он их еще и жрать перестал. Тем, что в мышеловки попадаются, только головы откусывает. И опять на боковую. Они ему заместо шоколадок, что ли, те головы-то? Не пойму я…

— А где Тоник, ну котенок, что я три дня назад принес? — вопросом на вопрос ответил прапорщик с позывным, позаимствованным из скандинавской саги, и тут же задумчиво добавил:

— И Жужи, собачки нашей, я наверху не видел… Она ведь постоянно меня встречала, радовалась.

— Так он же, Хохол, и выгнал их! — вскричал сержант и, в волнении взмахнув рукой, тут же зашипел от боли. Встреча руки и все еще пускающего пар чайника, не осталась безнаказанной. — Совсем обнаглел, скотина!

Но, справившись с болью, уже почти спокойно закончил:

— У медиков их утром видел. Бегают себе резвятся… А чего им вдали от нашего сатрапа… Меня узнали, но подходить не стали. Наверное, думают, что я с этим заодно.

Хохол до появления в блиндаже Рагнара, возлежавший на топчане в вальяжной позе римского патриция, почувствовав, что речь идет о нем, себялюбивом, и ничего хорошего ему от этого не светит, настороженно прижал уши к круглой, как мячик, голове и не сводил глаз со строгой, в образе прапора, Фемиды, способной решить его участь. Он, казалось, даже дышать перестал, лишь нервно помахивал хвостом из стороны в сторону, стараясь не пропустить момент. Командир группы или хирда, как сами себя называли друзья Хохла, прапорщик Рагнар слыл человеком суровым и наказать провинившегося мог так, что лучше было бы тому и на свет не рождаться. В своей ситуации наглый Хохол мог запросто оказаться на улице, а его место тут же было бы занято этой мелочью Тоником и противной Жужей. Но… Сколько они с Рагнаром сиживали за одним столом и тот под хорошее (или не очень) настроение делился с сердечным другом — котом сокровенным… Рассказывал о семье. Даже фотку с дочками показывал. Кудрявенькие такие, милые. Особенно младшенькая, Аленка. А он, Хохол? Да за любимого вождя! Со всеми его хирдманами! Нет такого врага, с которым бы ради друзей Хохол не справился. Неужто же у них поднимется рука на боевого товарища?! Да за что-о?!

Прапорщик, качаясь с пятки на носок и заложив большие пальцы рук за лямки броника, задумчиво смотрел на шкодливого любимца. Собачка Жужа Рагнару нравилась. Да и к Тонику за те три дня, что они были знакомы, он начал привыкать. Но Хохол… Тут было другое. Уж скоро год исполнится с тех пор, как это блохастое безобразие, подобранное в развалинах освобожденного села, путешествует в составе разведбата из края в край пылающего войной Донбасса. Сколько вместе довелось хлебнуть! А с кем еще можно так поговорить? И пускай кот молчит, произносить слова ему не дано, но зато как слушает! И ведь все понимает, зараза!

— Ладно, — махнул рукой, приняв решение, вождь «викингов», — нашего Хохла перевоспитывать все равно, что небо красить. Какой ни будь, а он свой. Уж таким самолюбивым уродился. А то, что мышами брезгует… Так нечего было его тушенкой баловать. Вот сами теперь и ловите грызунов. Остальные наши где?

Сказано было негромко, себе под нос, но сержант услышал командира.

— Так на складе все, товарищ прапорщик, граники получают. Да чего-то задерживаются. Уж пора бы им и прийти. Я вот уже и чай вскипятил, — откликнулся Григорий, он же Сигурд. Входящий в ударный кулак батальона и носящий на плечах сержантские лычки, он, как и все в группе Рагнара, имел второе «имя», почерпнутое в эпосе обитателей Севера. И не сказать, что парни были такими уж закоренелыми язычниками. Отнюдь нет. Скорее наоборот. Души их, чистые и светлые, будучи по природе своей христианками, напрочь отказывались мириться с древним культом многобожия, темным и кровавым. Но юности свойственно творить себе героев. У каждого поколения они были своими. Будь то Стенька Разин или Василий Иванович Чапаев, капитан Блад или Монтигомо Ястребиный Коготь… Почему бы и викингам, овеянным ореолом загадачной романтики, не послужить до конца еще не освободившимся из плена юношеских иллюзий, молодым людям в качестве образца для подражания? Тем более что и сериал про суровых пенителей морей недавно по телевизору показывали. Да и вдобавок ко всему случилось так, что прежний командир их роты глубинной разведки, теперь подбирающий себе протез ноги в одном из столичных госпиталей, молодой еще совсем старлей, оказался большим поклонником нашумевшей киносаги «Викинги». Сам имел позывной Ярл, ну и особо доверенных своих бойцов нарек именами героев из полюбившегося фильма. Ну а простые русские парни, как говорится «от сохи», хоть поначалу и стремались немного, но со временем свыклись и обращались друг к другу в основном по позывным. Уж так было на этой войне заведено. И только Гришка Сигурд, служивший под началом прапорщика Рагнара еще до войны, никак не мог отделаться от привычки величать свое начальство официальным званием, как было завещано уставом.

И как будто подтверждая слова сержанта, в этот момент за дверями, преграждавшими вход в подземелье, раздался непонятный шум, чем-то ударили по дереву, створку из ладно пригнанных друг к другу досок потянули наружу, и в спертую духоту блиндажа прорвалась свежая воздушная волна. А следом за ней, пригибаясь под низким потолком, ввалился крупный парень в полной боевой выкладке, в которой он казался совсем уж великаном. Подпираемый в спину парой разведчиков, нагруженных всякими смертоносными «приблудами» не меньше, чем он сам, парень прошел к столу и остановился, слеповато щурясь в полумраке.

— О, явились не запылились, отродья Локи! — весело приветствовал друзей сержант Сигурд. В миру Григорий. — А у меня уже чай почти остыл. Вас только за смертью посылать.

— Ага, за хохляцкой, — хлопнул ладонью по тубусу висевшего на плече «Шмеля» вошедший первым Берсерк, при рождении названный Иваном. Умывающийся в своем углу разбуженный Хохол подозрительно скосил глаза.

— Ладно, на месте разберемся, где чья смерть, — на корню пресекая охочих до болтовни бойцов, по возрасту почти мальчишек, хлопнул по столу ладонью Рагнар.

— По делу. Тот «пупок», что наблюдали почти неделю, брать будем все-таки мы. «Кашники» соседей обделались по полной. Почти все легли, а толку ноль. Упоротые зацепились там намертво. Элита, фуля ж. Но ничего, ночью посмотрим, чья элита элитарней окажется. В этот раз начальство расщедрилось, аж целый танчик нам отслюнявило. Вот под его прикрытием и пойдем. Пока «мазута» будет нациков разбирать по бревнышку, мы тихой лаской и прошмыгнем той балкой. Помните, мы такой вариант учитывали с вами? Там и «птицами» нас не достать. Тем более что темнеть начнет скоро.

Все согласно закивали. Предполагаемый штурм обсуждался и не раз, и не пять. Крутили многие ходы, вот один из них, получается, признан адекватным.

— Пейте чай, чего вы? Традицию на дорожку чайку попить нарушать нельзя, иначе удача отвернется. А она нам, я думаю, там, в укрепе, ой как понадобится сегодня. Значит, Берсерк, не увлекайся, дурь свою при себе держи, не как в прошлый раз. А то, боюсь, что случится так, что выдернуть тебя мы можем и не успеть. Ролло, присматривай за ним.

Боец с заросшим кустистой бородой широким подбородком кивнул и спокойно отхлебнул из кружки.

— В общем решили: пока пушка будет мешать с их же дерьмом нацистов, подкрадываемся к ним на подкрадалах как можно ближе. На расстояние одного броска. Как только танкисты отработают, заходим в окопы и всех, кто на горе себе уцелел, режем на хрен. Потом дожидаемся закрепов и откатываемся. В общем, все как мы любим. Вопросы?

— Режем? — глупо моргнул глазом простодушный снайпер Один, недавно пришедший в команду на замену угодившему в госпиталь коллеге. Для него этот боевой выход был первым, и парень чувствовал себя немного неуверенно. Рагнар поначалу и брать его с собой не хотел, но потом передумал. Уж больно ловко новый снайпер мишени разбирал. А опыт, что ж… Со временем придет. Если уцелеть удастся…

— Не тупи, — мягко положил руку на плечо новичку командир. — Ты, как и полагается громовержцу, находишься со своим Гунгниром на оптимальной для себя дистанции и мочишь недругов на расстоянии. О чем задумался, Сигурд?

— А странная у нас все-таки компания собралась, — в ответ улыбнулся сержант. — Викинги в степях Украины. Да еще с Хохлом в придачу…

Все, коротко хохотнув шутке, двинулись на выход, застегивая ремешки касок на ходу и внутренне собираясь перед нешуточным замесом. И только сержант, замыкающий цепочку штурмов, затягивая на себе потуже бронежилет с притороченной к нему снарягой, задержался у лежанки с дремлющим котом, провел ему рукой по шерсти и негромко шепнул в поросшее жестким волосом ухо:

— Все будет хорошо, Хохол. Ты только никуда не уходи. Нас дождись.

И дунув в нос полосатому «талисману», Сигурд ринулся догонять товарищей. У выхода замер, как будто вспомнил что-то важное, что-то такое, без чего и жить нельзя, резко, всем телом развернулся к углу, в котором к бревну стальными кнопками была приколота фотобумага с изображенным на ней Спасителем, размашисто перекрестился и снова бросился вдогонку за своими, чьих голосов уже почти не было слышно.

А кот, чихнув от такого проявления чувств малахольного сержанта, недовольно поморщился, потом чихнул еще раз. Сухо щелкнула ловушка под ударником которой сгинула очередная жертва, но штатный мышелов даже ухом не повел. Лениво почесался, прогоняя привязавшееся насекомое, перевернулся с боку на бок, накрылся пушистым хвостом да и заснул.

Проснулся он лишь под утро, подстегнутый неодолимой природной нуждой. Приученный строгим Рагнаром к порядку, Хохол даже при всей своей беспримерной наглости и врожденной вседозволенности в помещении не гадил никогда. А потому, повинуясь внутреннему позыву, кот сбросил с себя дрему, припал низко к шерстяному одеялу, покрывавшему доски топчана, вытягиваясь всеми сочленениями, а затем, грациозно приземлившись на холодный пол, порысил на мягких лапках к выходу. Туда, где в крайней доске двери специально для таких дел был оборудован лаз заботливым сержантом.

Выскочив наружу в вязкую гущу предрассветных сумерек, Хохол едва не позабыл, зачем проснулся. Будучи по природе своей романтиком, он аж зажмурился от удовольствия и едва не процитировал неведомого ему доселе классика. Ту самую строчку про тишину украинской ночи. А ночь и вправду выдалась дивной. Неведомый художник набросал щедрою рукою по темному, начинающему сереть холсту желтой сочной краски, придав ей образ далеких светил, немного в сумерках померкших, завершающих свой ночной хоровод и норовящих спрятаться на время. До поры, когда уставшую ото дня Землю вновь завесит темный драп ночи, и они, стерегомые своим пастухом — месяцем, которого Хохол в этот раз не рассмотрел за тучкой, вновь украсят собою небосклон. И так за разом раз, за ночью ночь… Ошалевший от нахлынувших чувств кот с минуту послушал серенаду надрывавшегося где-то рядом сверчка и зачарованный предутренним туманом, что пеленою накрыл все окрест, зябко вздрогнув, задумался.

Давно, еще в прошлой жизни, когда не было войны, звали Хохла Барсиком, и жил он в своем доме. Ну как в своем… С бабой Гриппой, в общем, жил. Не сказать, что жилось так чтобы уж очень сытно. Приходилось и мышей самому ловить, и рыбку у пенсионерки со стола потыривать… Но зато как сладко спалось на печи! А тот клубок с бабушкиной пряжей, что загнал под шифоньер, он не забудет никогда. И не потому, что за спутанные нити прилетело веником от бабки. Нет, за подобный кайф Хохол, он же Барсик, готов был огребать хоть ежедневно. Только нет больше дома. Сгорел. И бабу Гриппу куда-то увезли военные. Забрали бы и Барсика. Знакомый еж, что жил за собачьей будкой, рассказывал, что искала она его тогда. Убивалась крепко, все отказывалась без любимца своего уезжать. Да только Барсик, обуреваемый чувствами, отлучился в тот день к старой знакомой на свидание. Вот и укатила хозяйка, понуждаемая людьми в форме. Без него. И тогда пришлось Хохлу побомжевать. Через многое прошел, чего уж греха таить. И холодно приходилось, и голодно. Корм-то нужно было добывать подножный. А раз самого чуть собаки не сожрали. От того и нелюбовь к недоволкам в родственнике царя зверей поселилась стойкая, ничем не замутненная. Он ведь и к разведчикам Рагнара прибился как раз тогда, когда, спасаясь от разъяренной стаи, заскочил в стоявшую на окраине села «буханку» «викингов». Псы, хоть и были голодны, но связываться с вооруженными людьми сочли себе дороже и тихо отступили. А бдительный прапорщик, хорошенько рассмотрев заскочившее к ним в салон запаршивевшее недоразумение, выгонять его не стал и велел сидевшему за рулем сержанту по приезде в лагерь везти попутчика сразу к медикам на санобработку. Так у потерявшегося Хохла началась новая, третья по счету жизнь. Сытая да привольная. И менять ее на какую-либо еще он не стал бы ни за какие коврижки. А Жужа, хоть и добрая, но все ж таки собака. Как с ней вместе жить? Тоника вот немного жалко. Но ничего, он молодой ишшо, выдюжит. Он ведь, Хохол, справился, вот и Тоник справится. Должен.

Кот вздохнул совсем как пожилой повар Валентиныч, правящий на кухне, почесал за ухом и поймал себя на мысли, что было бы неплохо покошмарить молодого Ваську, прибившегося на днях к саперам. Но, прищурившись, посмотрел в сторону, противоположную нарождающемуся солнцу, туда, где отчетливо погромыхивало, нет-нет да мелькали всполохи, и явления эти были точно не природными, и решил, что не время сейчас для веселухи. Своих сперва дождаться нужно. И, справив выгнавшую его из теплого укрытия нужду, отправился восвояси, по пути дав себе зарок поймать самую наглую мышь дабы показать ее Григорию. Ибо не фига на честного трудягу напраслину возводить, дармоедом его обзывать. Так, весь в сладостных мечтах кошак добрел до своего места, снова проигнорировал щелчок одной из ловушек, запиханных разведчиками куда только можно, и особенно туда, куда нельзя, и, уже укладывая голову на жесткий валенок, он успокоил себя тем, что мышь поймать можно и попозже. Никуда она не денется. С тем и отбыл лентяй к своему кошачьему Морфею в гости.

Проснулся он от того, что в блиндаже отчетливо дохнуло Смертью. Настоящей, не киношной. Разящей крутым замесом из крови, ненависти и страха. И еще чем-то сладковато приторным… Тем самым, что всегда витает в местах, где отлетают на Суд души. А еще сгоревшим порохом. Этот «аромат» Хохол не спутал бы ни с чем. И исходил он от человека, сидевшего за столом, низко склонив голову, перед выстроенными в ряд кружками, с недопитым группой чаем. Человек то что-то бормотал, пересчитывал кружки, строя их в каком-то одному ему известном порядке, сдвигая их вместе и раздвигая порознь. То замолкал, неотрывно наблюдая, как сгорает тонкий фитилек окопной свечи, дающей тусклый свет на краю стола.

Хохлу стало страшно. И не от того, что рядом с ним витала костлявая. Живя с разведчиками, он привык к этой старухе, и ее близость переносил спокойно. Но он узнал человека за столом! Это был Рагнар. И он пришел один! Страшная догадка промелькнула в умной голове. Уходили впятером, а вернулся только прапорщик… Страх снова полоснул по трепещущему сердцу животного, завладел его чувствами и отнял волю. Кот, не в силах одолеть напавший на него ужас, жалобно мяукнул и, спрыгнув с нагретого им же лежака, бросился, прося защиты к Рагнару. К Человеку.

— А, Хохольчик, — засияло улыбкой перемазанное в чужой крови, что не отмылась совсем, лицо прапорщика. — Ну ты и спать здоров! Чем ночью-то занимался? Неужели и вправду мышей ловил?

Разведчик нагнулся и потрепал любимца за холку.

— Ну что ты мурчишь? Жрать хочешь? Сейчас я тебе паштетика открою. На-ка вот… Не хочешь?! Ну ты даешь! А чего тогда орешь? — с недоумением смотрел Рагнар на ходившего вокруг него кота с поднятым будто бы труба хвостом.

— А-а-а, — догадался разведос, — ты хочешь знать, взяли ли мы тот «пупок»? Так я тебя обрадую, браток, взяли. Хирд Рагнара всегда берет все, что ему нужно. Да только не совсем гладко у нас там вышло. Снайпера группа опять лишилась на откате. Нет, ты не подумай, живой наш Один. И даже почти целый. Ногу ему продырявило. Вот ребята и потянули втроем этого бугая на эвакуацию. Он ведь не из легких. А я к комбату заскочил и сразу к тебе с докладом. Прихожу, а ты ряху плющишь. Ну я будить тебя не стал, понимаю, как-никак не дикий. Ночь тяжелая была, все такое… Но не в этом суть. Второго подряд снайпера теряем. И оба раза на отходе. Надо что-то в тактике менять. Вот смотри, если мы начнем движение вот так… — Рагнар подсел к столу и снова принялся на манер Чапаева (современные гаджеты он почему-то недолюбливал) вертеть кружками на нем.

Ошеломленный новостью Хохол, сам не свой от радости вспрыгнул на колени командиру и принялся бодать его лобастой головою без устали, горланя какую-то бравурную песню. В груди кота гремели барабаны, а в глазах стояли слезы. Рагнар, ни разу не видевший питомца таким, опешил на секунду, а потом заглянул ему в глаза, и бывалому воину все стало ясно. Он обнял друга обеими руками, прижал к себе и чуть слышно прошептал:

— А ты что подумал, дурачок? Нельзя так друзей недооценивать. Разве можем мы тебя еще раз осиротить?

Хохол зажмурился от счастья и, не выдержав пережитого, тут же и заснул. Прямо на коленях друга.

Проводник

Сергей Бережной

1

Гончар^[8] так бы и остался в истории специальной военной операции безымянным проводником, если бы все прошло гладко, как и думалось теми, кто начал войну: девчата с вплетенными в косы лентами и хлебом-солью на рушниках и разудалые парубки в шароварах и вышиванках с песнями и плясками встречают армию-освободительницу прямо на границе. В крайнем случае на харьковской окружной. Если, конечно, вообще думалось.

Звездопад на погоны ему не грозил, потому что давно их снял, а оказаться среди осыпанных наградами надеяться не стоило по той же причине: гражданская приблуда, не весть как оказавшаяся в авангарде славной армии-освободительницы.

Мы работали на соседнем направлении фронтального удара через Липцы, и спустя неделю к нам пришло стойкое ощущение, что никто ничего не планировал, что вообще в штабах думалось не о войне, а о посиделках в окружении криминального харьковского бизнеса и все надежды были на привычный русский авось. Потому и гоняли бестолково наши полководцы батальоны и роты туда-сюда до окружной дороге и обратно, а потом вообще по окружной под прицелом ошалевшей от такой дерзости и глупости украинской армии, которая сначала робко, а потом просто обвально стала жечь наши «мотолыги»^[9] да грузовики и вообще всю технику, добивая раненых и не позволяя забрать тела погибших.

Впрочем, Гончар даже не остался бы в памяти тех, кто будет писать историю этой странной войны под названием «специальная военная операция», потому что о нем просто не вспомнили бы, как и о дюжине других таких же проводников. Да и не могли вспомнить, потому что его как бы и не было. Он не входил в состав бригады, батальона, роты, взвода и даже экипажа «тигра», перешедших на рассвете границу. Он вообще не значился в списках подразделений российской армии, непонятно, как и зачем затесавшийся в ряды российского спецназа, как, впрочем, и наша крохотная группа со специфическими задачами под прикрытием фронтового агентства «ANNA News», от которой постарались избавиться: к чему лишние глаза? И спецназовцы, и комроты, и офицеры Главного управления называли Гончара просто Дядя Володя.

Впрочем, нет, о нем и таких, как он, знали те, кому по долгу службы полагалось знать. Это они подбирали их, отбирали и просеивали, словно селекционеры. Да и кто лучше их знал леса и тропы приграничья, кто еще имел обширные связи и даже агентуру, как не эти незаметные мужики. Конечно, они гордились тем, что именно им доверили быть проводниками или разведчиками в штурмовых подразделениях, которые должны были прорвать «ленту» и повести колонны. Гордились и понимали, что им суждено остаться безвестными.

Пройдет совсем немного времени, и его имя будут с уважением и долей восхищения передавать из уст в уста не только бойцы и офицеры второй бригады специального назначения Главного управления Генштаба, по привычке именуемого коротко и таинственно ГРУ, но и оперативники этого управления.

Два года о нем не принято было рассказывать. Даже жена не знала, что с первыми залпами он с разведчиками бригады пересек границу. Для нее он уехал в командировку в Воронеж на несколько дней, как бывало прежде. Она все пыталась дозвониться ему, отругать за то, что здесь такое творится, такое — ну просто уму не постижимо! Что война началась, а он где-то шляется, и чтобы немедленно возвращался домой. О нем и сегодня можно говорить вполголоса, да и то чуть приоткрыв занавесочку его прежней жизни и ни слова о второй настоящей: одной для всех и другой для избранных.

2

Воскресным утром двадцатого февраля Гончар копался в гараже со своим стареньким «фольксвагеном». За ночь, особенно к утру, подмораживало, ледок на взявшихся хрусталем лужицах и проталинках похрустывал, но уже ощущалось дыхание весны, еще обманчивое и капризное. К полудню отпускало, отчего прежде поскрипывающий снег становился мягче и тяжелее, напитываясь влагой.

В два часа пополудни его вызвал к себе Батя^[10]: нужна консультация по определению логистики движения отрядов спецназа. Короче, он должен был найти скрытный и кратчайший путь, обеспечивающий максимальную скорость движения от границы до Харькова через Казачью Лопань. По большому счету от него требовалось совместить несовместимое: в условиях зимнего бездорожья спрямить путь на Харьков в обход сел, поселков и городов, в обход гарнизонов, опорных пунктов, заграждений и препятствий.

То, что у Гончара полон рот своих забот, Батю не волновало. А того, в свою очередь, тоже не очень-то трогало, что у этих оторванных от семьи и дома офицеров вот уже третий месяц не было выходных, что спали они урывками и что надо было им постоянно показывать свою ретивость перед Москвой. Они на службе, которая, как известно, совсем не мед, что опасна и трудна и, на первый взгляд, как будто не видна. Но это про нашу советскую милицию, которая уже канула в лету, а Батя и его ребята — это армейский спецназ, это мозговая элита армии.

Гончар свое уже отпахал, а подрядился пойти в связку к ним — так это из спецназовской солидарности. Он сейчас как та охотничья собака, еще не взявшая след, все рыскает и петляет вокруг хозяина, задирает голову и глазами да виляющим хвостом выражает готовность выполнить любую команду, пусть даже самую абсурдную. А хозяин все раздумывает, все не спешит дать отмашку.

Через час Гончар уже водил остро отточенным карандашом по расстеленной на столе огромной топографической карте Генштаба образца 1988 года. Еще той, советской, добротной и обстоятельной, да только столько воды утекло с тех пор, что местность не узнать: одно снесли, другое возвели, новые дороги проложили, болота высушили, холмы просели, а то и вовсе выровнялись по горизонту, как и распаханные курганы с уничтоженными тригапунктами.

Он прошел в отрядах ГРУ и таджикский Памир, и Кавказ, всю Чечню излазив на животе, и знал цену точности и надежности этих карт, отличающихся от туристских и масштабом да нанесенной сеткой высот и низин, детализацией, сечением рельефа, возможностью топопривязки и другими особенностями, незаметными на первый взгляд и кажущимися ненужными несведущему. Но за три с лишним десятка лет устарели карты, и Гончар с горечью вздохнул:

— Новее не нашлось? Могли бы на Барабашовской барахолке купить, все актуальнее были бы, чем этот архивный хлам.

— Да ладно кобениться, все равно других нет и не будет. Теперь даже офицеры карты не читают — все больше пальцем по планшету елозят.

Красные стрелы от самой границы стремительно рассекали север Харьковской области. Одна начиналась с Шебекинского погранперехода, шла через Волчанск, Старый Салтов и раздваивалась змеиным языком: один конец упирался в юго-восточную окраину Харькова в районе аэропорта, а другой — в Чугуев. Две другие начинались у Нехотеевки и сразу же расходились: одна шла прямо по симферопольской трассе, а вторая левее через Журавлевку, Стрелечье, Липцы, Циркуны. Третья отталкивалась от Красного Хутора, рассекала Казачью Лопань, Слатино и Дергачи. Все три стрелы пересекали окружную дорогу и смыкались в центре Харькова.

К основаниям стрел были прикреплены маленькие листочки с краткой характеристикой местности, дорог, предполагаемой скорости движения для колесной и гусеничной «ходовки», возможные инженерные препятствия или узлы активного вооруженного сопротивление. «Хорошо, если сведения более-менее точны и получены через агентуру, а если штабные фантазии? Покрошат людишек на мелкий салат…» — мелькнула мысль у Гончара, но он тут же отогнал ее прочь.

Батя даже словом не обмолвился, что проводнику предстоит идти в составе передового штурмового отряда. Он вообще был против того, чтобы использовать его на начальном этапе: ему предстояла работа в городе вместе с оперативниками главного управления по захвату документов, активации немногочисленного подполья, изрядно прореженного и раскромсанного СБУ, нейтрализации националистов, фильтрации задержанных и многое другое, что всегда сопутствует установлению новой власти. Но это была военная часть операции, а оставалась еще и политическая: их должны были встретить боевые отряды местной герильи^[11], чтобы захватить обладминистрацию и СБУ, водрузить российские флаги, показав всему миру, что одержана победа и Харьков взят. Ни Батя, ни Гончар даже не подозревали об еще одной составляющей — коммерческой, в которой им отводилась роль мелкой разменной монеты.

Батя внимательно выслушал Гончара, сделал необходимые пометки, обговорили условное место и время будущей встречи.

— Вы пойдете со второй бригадой. Пацаны грамотные, в их работу не вмешивайтесь и постарайтесь остаться живым. Но в плен попадать не имеете права. Полевыми дорогами проведете бригаду к харьковской окружной дороге и возвращайтесь домой. Дальше будут работать другие.

Батя ко всем обращался исключительно на «вы», даже к рядовым бойцам. Гончар ничего не ответил, лишь кивнул: а что тут говорить? Да и вообще предстоит ли работа или опять все перейдет в спящую фазу? С декабря жили в неопределенности, но все же в ожидании, лишь после заявлений Жириновского поверил, что все случится двадцать третьего февраля. Очень хотелось верить. До физической боли. До крика и разорванной на груди рубахи. Даже воздух тревожно звенел натянутой струной и искрило напряжение.

Из-за «ленты» тоже передавали, что ожидают вторжение именно двадцать третьего. Но утро прошло обычно, день тоже и хотя вечер не сулил никаких неожиданностей и тяжесть ожидания отпускало, вытекая по капле, как раздался звонок. Он по привычке бросил взгляд на часы: девятнадцать ноль-ноль. Разговора не было в привычном понимании, лишь хрипловатый голос и всего несколько слов:

— Валькирия^[12], двадцать ноль-ноль.

Это был сигнал сбора.

Гончар усмехнулся: кто-то наверху предпочитает мифологию античной Греции и скандинавского эпоса, потому и позывные в отряде Ясон, Ахилл, Спарта, Один, Тор… Теперь вот Валькирия… Неудачное название. Не хватало, чтобы все закончилось так же. И вообще нельзя любое новое дело называть именем уже состоявшегося поражения.

И все равно отпустило, будто гора с плеч долой, и шевельнулось в душе облегчение: ну, наконец-то!

Он сложил в рюкзак заранее подготовленные комплект белья, теплые носки, компас, нож, зажигалку, аптечку, продукты — пятнадцать лет службы старшим группы спецназа выработали привычку всегда держать наготове необходимый минимум для работы в автономке на сопредельной стороне.

В небольшом кабинете, кроме Бати и Хриплого^[13], находилось еще пятеро незнакомых, не очень молодых, но, судя по одежде и снаряжению, явно невоенных. Хриплый, с умными карими глазами, худощавый и мускулистый, с недельной щетиной, коротко поставил задачу: находиться в разведывательно-дозорной машине, прокладывая дорогу подразделению. Главное — выбрать безопасную. Разведки впереди не будет, саперов тоже, поэтому выбирать дорогу на нюх, на запах, на интуицию.

Гончар поморщился: войнушку затеяли, а элементарные вопросы не проработали. А они у него были: порядок связи в случае экстренной ситуации; если отстал от группы, то запасной пункт сбора; пароль. И самое главное: что делать, если попал к своим? Что говорить? На кого ссылаться? Допустимо ли разлегендирование? Ведь они могут и шлепнуть, особо не задумываясь: подозрительный гражданский с негражданским набором в рюкзаке в прифронтовой полосе. Но спрашивать не стал: промолчишь — за умного сойдешь, а начальство вопросов не любит. К тому же к вечеру его миссия наверняка будет исчерпана.

3

Вторая бригада спецназа расположилась в поле за Октябрьским^[14]. Сидели в машинах с выключенными двигателями, костры не разводили, мерзли, дремали. Резкий ветер срывал снежные шапки с пахоты и гнал их через все поле к дальней посадке. С вечера небо вызвездило, но за полночь наползли тучи, будто ластиком стерли звезды, а заодно и ущербный месяц, погружая землю в черный мрак. Невесело. Ждали сигнала.

В штабе царила обычная суета и бестолковщина. Кто-то на кого-то по рации орал благим матом. Кто-то куда-то пробегал или тащил какие-то коробки. Прогромыхали берцами парни из военной полиции, как на подбор рослые и картинно экипированные. Тенями проскользнули сухощавые и неприметные разведчики. Хлопалидвери, врывался в узкий и длинный коридор холод и старался заползти в комнаты через неплотно прикрытые двери. Кто-то спал прямо на полу, в лучшем случае раскатав спальник, а кому-то повезло устроиться на стульях или даже на диване.

К полуночи Хриплый привез Гончара и незнакомого ему проводника лет за сорок, молчаливого и даже внешне равнодушного, к комбригу, коротавшему ночь в тесном штабном кунге^[15], представил. Развернув карту на приставном столе, еще раз проговорили задачи.

— Пойдете со штурмовой группой третьего отряда через Казачью Лопань на Русскую Лозовую и дальше на Харьков вдоль железной дороги. Если встретите сопротивление, переходите на симферопольскую трассу, а с теми разберутся мотострелки и танкисты, — комбриг потер виски и поморщился.

«Видно, тяжело даются ночи без сна или полудрема на кулаке подле телефонов и потрескивающей рации. Минимум пару суток уже мается, бедолага, судя по красным кроличьим глазам», — подумал Гончар, украдкой поглядывая на полковника.

На командирском УАЗе двинулись в сторону Октябрьского. За блокпостом спешились, подошли к сгрудившимся в поле у обочины машинам бригады. Из-за «тигра» вынырнул высокий военный в «разгрузке» поверх бронежилета и с автоматом в левой руке. Быстрым шагом подошел к ним:

— Командир третьего отряда^[16] старший лейтенант…

Но комбриг жестом руки прервал доклад.

В темноте лица представившегося видно не было, но по голосу — молод. Комбриг будто прочитал его мысли и как бы вскользь бросил:

— У меня все молодые, да шустрые. С ним пойдете, а пока знакомьтесь, обустраивайтесь, обживайтесь.

Знакомиться — это понятно, но вот насчет обустраиваться и обживаться комбриг явно погорячился. Чай, не санаторий и даже не лыжная база. Хотя теперь для него машина с разведчиками — самое то, в которой придется коротать как минимум сутки, пока эта байда закончится.

Комбриг пожал руку, сел в «уазик» и уехал.

Гончар пересел в командирский «тигр», и машина с места рванула в сторону Церковного. Шум двигателя заглушал слова комроты и разрывал их на невнятные слоги, словно шифровальная засовская аппаратура^[17], поэтому разговор отложили до прибытия на место. На окраине поселка свернули на узкую дорогу, ведущую к Валковскому^[18].

В центре хутора сжалась в пружину небольшая колонна: несколько «тигров» и два КамАЗа. Машина комроты обогнула их по обочине и встала во главе. Ночь наполнилась приглушенным ворчанием работающих двигателей.

Прошел час. Рация захрипела, откашлялась, распорядилась дойти до Красного Хутора, остановиться и ждать команды. Выполнили не спеша, словно прогуливаясь вразвалочку по набережной. На перекрестке у околицы села вновь остановились перед железной дорогой и замерли в ожидании, выключив свет: решили соблюдать светомаскировку. Ждали команды, но рация молчала, только индикатор подмигивал красным.

— Ишь, гад, клеит, соблазняет, обидеть норовит, — старлей кивнул на мигающую лампочку рации, достал сигареты и приоткрыл окошко. — Глуши мотор.

Позади остался Валковский, впереди тускло размывал ночь уличный фонарь Красного Хутора. Холодный морозный воздух ворвался в салон, нырнул вниз и медленно пополз по полу, обволакивая ноги. Сидевшие сзади спецназовцы заерзали, вжимаясь в спинки сидений и пытаясь сохранить тепло.

Машины, как обычно, сгрудились в кучу, как овцы, головами к центру. Где-то хлопнула дверца, заалели огоньки сигарет, говорили тихо и неразборчиво. Гончар вздохнул: бестолковщина как отличительная черта армейской организованности. Стадо баранов, которое умнеет, когда им волк кровь пускает.

— Слушай, командир, мы ведь на самой высокой точке остановились. С Казачки увидят и арта разберет нас в один миг, — между затяжками негромко заметил Гончар.

Ротный покрутил головой, осматриваясь: ночь по-прежнему темна, даже оставленный в полукилометре хутор растворился, справа низинка вдоль речушки — там уже Украина и до границы меньше километра. А вот тусклый фонарь на столбе на окраине села неплохой ориентир для арты.

— В штабе здесь определили место встречи. Стратеги, — проворчал он и выбросил в окошко сигарету. — Возвращаемся. В два ночи должны подойти три танка. В шесть часов начнется артподготовка, в семь мы должны быть у границы, в восемь — пересекаем. Поехали обратно. Ты прав: здесь мы как чирей на заднице.

Всей колонной вернулись к Валковскому, но в хутор въезжать не стали, а опять столпились у околицы. «Ну привили же нам стадность за годы советской власти, да так крепко, что новое поколение прихватили ее на генном уровне», — мелькнуло у Гончара, но говорить ничего не стал: нечего лезть со своими советами к командиру и повторять то, что уже было сказано полчаса назад.

Ротный выбрался из «тигра», размялся, позвал проводника:

— Дальше пойдешь вон на том «тигренке». Будешь показывать дорогу, а то забурятся куда-нибудь.

Гончар забрал рюкзак, подошел к машине, заглянул в салон: бойцы спали, прижавшись друг к другу. Будить их он не стал, лишь втиснул свой рюкзак между ними, а сам забрался в кабину стоявшего рядом КамАЗа.

На улице было мерзко и, несмотря на легкий мороз, сыро и туманно: метров до ста видимость, ветер пробирал до самых костей и норовил прокрасться под бушлат. Резвится, шалун, выгоняет тепло, выхолаживает. Рядом расположились артиллеристы, но разобрать, что за системы у них — из-за тумана было невозможно.

По кабине разливалось тепло, негромко урчал двигатель, и Гончар задремал. Проснулся от рыка и лязга: подошли обещанные танки, опоздав на целый час. Силуэты едва прорисовывались в темноте, и было ощущение надвигающихся огромных чудовищ. Они долго выбирали место, где бы разбить свое становище, потом, сгрудившись за обочиной, угомонились, и обвалилась тишина.

Он попытался вновь заснуть, но сон уже ушел. Ворочался, устраивался поудобнее, и мысли тоже ворочались, тяжелые и совсем не радужные. Гончар вздохнул: ну зачем нужно было людей гонять по холоду, вымораживая остатки тепла, вместо того, чтобы дать отдохнуть, согреться, накормить горячим завтраком или хотя бы чаем и уже с места базирования бросить на рубеж атаки. За полчаса и адреналин бы не захлестывал, и волнение улеглось бы, и сознание выкристаллизовалось бы…

Вылез, закурил, взглянул на часы: половина шестого утра. Остатки полудремы улетучились. Через полчаса должна начаться артподготовка, а значит, для кого-то оставались последние минуты жизни. И все же не верилось, что это случится: постоим, как весной две тысячи четырнадцатого, и разъедемся.

4

На востоке занималась заря, багрово-кровавым узким клинком располосовавшая горизонт. Сабля в крови. Плохое знамение. Губы прошептали «Спаси и сохрани», и рука машинально потянулась ко лбу, но от плеча опустилась: будь что будет, если правое дело, то Господь и так хранить будет, ну а если нет, то просить помощи у Бога не стоит…

Экипажи уже проснулись, кто-то курил, кто-то справлял нужду, кто-то жевал прихваченный с собою сухарь. Несколько минут, и заря заалела, поблекла и расползлась по горизонту в длину и ширину, пожирая ночное небо и перекрашивая его в тусклую серость.

Неожиданно грохот, рев и вой разорвали рассвет, и следом через несколько секунд стали вырос частокол разрывов на сопредельной стороне. Ну вот и все. Началось. Теперь дороги назад нет, отрезали ее — и остается только вперед. Он ждал этой минуты, ждал все десять лет, но теперь не было ни радости, ни внутреннего подъема. Скорее опустошение.

Он автоматически взглянул на часы: шесть пятнадцать. Хорошо хоть не в четыре утра, а то бы сравнение было не в нашу пользу. Хотя и так будут твердить о внезапном и вероломном нападении. К чему все это? Спектакль, увертюра устрашения, а по большому счету глупость несусветная. А еще показатель слабости. Если в Крыму обошлось практически без стрельбы и крови, и это была демонстрация устрашающей мощи армии, то вот эти стрелялки — наоборот.

Ротный зычно крикнул:

— По машинам!

Гончар нырнул в закрепленный за ним «тигр», примостился по правому борту за спиной старшего. Тот с улыбкой протянул руку:

— Димон, старший прапорщик. Прапорщик в иерархии императорской армии — знаменосец, а значит, впереди всех идет.

— Ага, на камбузе, — съехидничал сидящий рядом с проводником сержант.

— Пайки лишу, — лениво огрызнулся Димон. — А тебя как звать-величать?

— Владимир. Ваш проводник.

— Значит, дядя Володя, — подытожил прапорщик и толкнул водителя в бок. — Спишь, что ли? Давай-ка двигай в голову.

Они стали во главе колонны из «тигров» и КамАЗов, замыкали танки, и в хвосте поплелась машина разграждения.

Ожила рация и голосом ротного прохрипела:

— Скорость сорок километров, дистанция тридцать метров. Вперед!

«Тридцать, — маловато, — подумал Гончар. — Смотря какая реакция у водилы, а то запросто въедет в корму впереди идущего. Ну, а если крыть минами начнут, так как раз одной на пару машин хватит».

При въезде в Наумовку ротный приказал сбросить скорость до двадцати километров — «коробочки»^[19] отстают.

— Сорок километров не выжимают, а на биатлоне летали котами наскипидаренными, каскадеры хреновы, — проворчал прапорщик. — Не торопятся. Голову на отсечение: как только припечет, так они сразу рванут в тыл с крейсерской скоростью.

В Красном Хуторе в конце улицы стояли «мотолыги» с пехотой, танк Т-82 и ИМР^[20], которые перед селом обошли «тигрят» по целине. Машина разграждения в несколько приемов сделала заезды на полотно железной дороги с обеих сторон и, перевалив через полотно, отползла в сторону, освобождая дорогу.

Гончар взглянул на часы: семь утра. «Тигр» пошел первым, неторопливо и без проблем перевалил через «железку», но идущая следом машина скользнула вправо и медленно сползла с насыпи. Высыпавшие из салона спецназовцы споро зацепили трос, и «тигр» Димона перетащил ее через насыпь. Следом двинулась колонна, вытягиваясь в цепочку, перевалила через «железку» и двинулась вдоль нее в направлении границы. Вслед за «тиграми» шел танк, следом мотолыги, опять танки и в хвосте тяжело урчала машина разграждения.

В полусотне метров до «ленты» колонна остановилась. От насыпи на восток поле перечеркивала сетка зеленого цвета, уходящая к симферопольской трассе. Напротив, с украинской стороны тянулся сначала ров, по краю огороженный забором из металлической сетки, вдоль которого тянулась запорошенная снегом грунтовка. С украинской стороны полусотне метров параллельно им через все поле тянулись окопы.

У нашего забора суетился пограничник, что-то поправляя и громко сетуя, что понаехали тут всякие, сейчас разнесут на хрен ограждение, а ему потом восстанавливать. Рация вновь захрипела голосом ротного: велел забрать разведгруппу, которая зашла на ту сторону еще с вечера. «Тигр» рыкнул и двинулся к пограничной вышке, возвышавшейся метрах в трехстах. Около нее притоптывали берцами и похлопывали себя по бокам и спине трое разведчиков в мокрых и грязных маскхалатах, изрядно перемерзшие. Со стороны казалось, что они лихо отплясывают какой-то диковинный индейский танец. Машина мягко подкатила к ним, распахнулись дверцы, и они буквально запрессовались внутрь салона. Старший группы, чертыхаясь, сказал, что облазили всю округу до самой Казачки^[21], никого не нашли и что все можно было бы прощупать беспилотниками. Разведчиков довезли до Красного Хутора и высадили у школы, где их уже поджидал командирский «уазик». Распрощавшись, вернулись к колонне, по-прежнему маявшейся у ограждения, и заняли свое место в голове колонны.

Из машины никто не выходил. Сидели молча, даже не курили, и лишь Димон хрустел сухариком. Время тянулось занудно и бестолково. Чего выжидали? Канонада давно стихла, а команды на штурм все не было. Томительно тянулись минуты ожидания. Остатки тумана, осевшего вдоль заболоченной старицы справа от железной дороги, рассеялись. Висела непривычно тревожная тишина, и даже хуторские собаки не устраивали утренней перепалки, молчали и куры.

В восемь часов ожила рация ставшим привычным треском и скрипуче прохрипела:

— Вперед!

— Да, с такой связью далеко не уедем. За двадцать лет после Чечни ничего не изменилось. Хоть бы почтовых голубей завели, — проворчал Гончар.

— В штабе сказали, что в обед будем уже на мобильниках, — прапорщик усмехнулся. — И ужинать в Харькове.

Инженерный танк, урча и отфыркиваясь сизым дымом, обошел колонну по целине, остановился перед сеткой, словно раздумывая, а затем, взревев, смял и вдавил ее в мерзлый груз. Проводник вздохнул: как чувствовал пограничник, что придется ремонтировать забор, если он вообще будет. А ведь могли братья-славяне аккуратно снять сетку, заштабелевать ее — и катись хоть до края земли.

Машина разграждения в несколько приемов засыпала ров, разровняла, прошлась несколько раз туда-сюда, утрамбовывая землю, и отползла в сторону, уступая дорогу «тиграм». Те рывком прошли несколько метров и опять встали, упершись в ворота, закрытые на висячий китайский замок. Дороги не было, а вот ворота были. И такой же забор из сетки — стена Яценюка, обрывавшийся метрах в трехстах.

Гончар усмехнулся:

— Мужики, что встали? Замок увидели? Вы на войну приехали или как?

— Да вроде команды не было ворота ломать, — повернулся Димон. — Война — дело деликатное, тут без команды стремно инициативу проявлять.

— Вы спецназ или куда? Ну ладно, вы в погонах, а я без, так что с меня спроса никакого. Давай-ка, парень, или в ворота двигай, или пролет вали, но стоять себе дороже — одним снарядом для нас войну закончат.

Можно было бы пройти вдоль забора и обогнуть его, но вдруг вот там как раз минами поле засеяли, а саперов в экипаже не было. Их вообще в роте не было — не предусмотрели.

Водитель взглянул на прапорщика, тот кивнул, машина попятилась для разгона, взревела и резко рванулась к воротам. От удара бампером створки ворот распахнулись, и замок с петлей в дужке обиженно и одиноко остались болтаться на стойке.

5

К Гранову^[22] «тигры» прошли сначала вдоль «железки», затем по полевой грунтовке. Осторожно, будто щупая тропу, проехали по узковатой дамбе. Впереди показалась Казачья Лопань. Около трансформаторной будки вновь остановка в ожидании приотставшей колонны — теперь не только танки, но и «мотолыги» не спешили показывать ретивость. Простояли больше четверти часа на виду города, продуваемые всеми ветрами. Из машины не выходили, хотя понимали, что одним снарядом укры могут сделать братскую могилу. Надеялись на привычный авось, но дверцы на всякий случай приоткрыли. Опять захрипела рация и разродилась коротким:

— Вперед!

— Куда вперед? Зачем вперед? Они хоть сами знают, что почем и куда? — ворчал Димон. — Ну почему так: пока в лейтенантах ходит — нормальный мужик с головой на плечах. Как дослужится до лампас, так дуреет по полной. — Это точно, — подтвердил сидевший сзади сержант. — Хорошо прапорщику эта эволюция не грозит — всегда умный.

— Правильно мыслишь, — Димон достал из кармана сухарь.

— И вообще вегной догогой идете, товагищи! — грассирует сержант, подражая вождю революции.

Спецназовцы заулыбались, а Гончар отметил, что ребята не унывают, и это уже показатель духа.

Опять раздался треск электрического разряда, и из рации скрипуче донеслось:

— Пройти Казачку и остановиться у лесопосадки.

Местных видно не было, лишь бабушка ковыляла с палочкой вдоль домов да двое мужиков у калитки улыбались и махали руками. Даже тени враждебности не было на лицах. Неторопливо проехали мимо них по узким улицам, выехали на окраину, остановились опять в ожидании команды. «Мотолыги» отставали из-за танков, а те по-прежнему совсем не торопились на войну.

В километре за городом напротив притулившейся справа к железной дороге лесопосадке снова остановились. На этот раз толпиться не стали, рассыпались веером, разбирая окрестности на сектора стрельбы. Прапорщик косился на рацию, покуривая в окошко и посматривая на посадку. Лучшего места для засады на них придумать сложно. Если в лесополке укрылись вэсэушники, то пиши-пропало: никто живым не выйдет, птурами да граниками^[23] сожгут всю технику, а из пулеметов да автоматов добьют выживших. О чем думали отцы-командиры, отдавая приказ? Танкисты не дураки, в пару сотнях метров остановились от лесополки и навели на нее стволы.

— Ну-ка возьми эту имитацию тайги на прицел, — прапорщик ткнул пальцем в посадку. — Если что — чеши ее и кромсай в капусту из своего карамультука не прицеливаясь. Главное — темп и интенсивность.

Пулеметчик откинул люк, по пояс высунулся из него, передернул затвор и направил ствол «корда» на черные в своей наготе деревья. Минут через двадцать опять раздался треск рации и все тот же хриплый голос распорядился начать движение, увеличив скорость и сократив дистанцию. Дурь, конечно, танки опять отстанут, да и сокращение дистанции абсурдно при увеличении скорости, но это армия, здесь приказ командира — закон для подчиненного.

Ехали, говорили о достоинствах и недостатках «тигра». Так, пустые разговоры, лишь бы снять напряжение. Впереди на обочине замерла «таврия» с заиндевевшими стеклами. Боже мой, «таврия»! У нас ее уже лет тридцать с огнем не сыщешь, а тут раритет советской эпохи сиротливо притулился у обочины, словно милостыню просит.

Димон по рации передал, чтобы к машине не лезли: может быть заминирована, и чтобы проходили мимо осторожно и не вздумали останавливаться.

— Знаю этих архаровцев, им лишь бы затрофеить что-нибудь да ободрать, как липку, — проворчал прапорщик и вздохнул. — Да я и сам не против…

Глупо, конечно, предупреждать: дорога узкая, так что продвигались на малой скорости, едва не цепляя бортом машину.

Гончар толкнул пулеметчика: присядь, иначе, если рванет, то осколками в лучшем случае иссечет, а то и вовсе бестолковую голову срежет. Тот нырнул в салон, но как только миновали легковушку, вновь встал за свой «корд».

Прошли Новую Казачью. Вдали показалась Цуповка^[24], от которой должны были свернуть влево к трассе и выйти к Алисовке. Через километр поравнялись с Токаревкой, к околице которой подступал лесок. Напротив, справа километрах в трех виднелся еще один, но покрупнее.

Выстрела никто не слышал и сначала даже не поняли, что произошло: глухой звук удара и чего-то лопнувшего, заглушаемый шумом двигателя, и из впереди идущего «тигра» повалил сизый дым.

— Это что, дымовая завеса? — Гончар тронул плечо водителя, не желая верить, что их обстреливают.

— Да нет у нас никаких дымовых шашек, — сквозь зубы зло бросил тот. — Либо на мину напоролся, либо заптурили^[25], либо арта.

Он хотел что-то еще сказать, но не успел: с ходу его машина врезалась в уже полностью затянутый дымом «тигр». Капот согнулся домиком, а из запарившего и пробитого радиатора потек антифриз и клубком вырвался пар, смешиваясь с дымом. Пулеметчик медленно сполз в салон и процедил сквозь стиснутые зубы, что у него сломана рука.

Прапорщик выругался:

— Сократить дистанцию! Сократить дистанцию! Досокращались, стратеги, мать вашу!..

Он открыл окошко, высунул автомат и стал короткими очередями гасить засверкавшие на опушке огоньки. Грохот автоматных очередей оглушающе ударил по ушам, едко и кисло запахло сгоревшим порохом.

То ли граната из подствольника пришла, то ли мина прилетела, но удар пришелся в короткий нос «тигра», тряхнув машину. Взрыв, мгновенная вспышка, оглушающий звук, будто кувалдой по бочке, словно в замедленной съемке вздувающаяся панель, разлетающаяся на мелкие осколки.

Прапорщик выронил на колени автомат и, застонав, сжал ладонями голову. Крови не было видно, значит, контузило. Гончар схватил его автомат, высунул в окно и выпустил две короткие очереди: все, патроны кончились. К «тигру» потянулись трассеры, по броне защелкали и заискрили пули, рассыпаясь веером в стороны от рикошета.

Батя напутствовал ни во что не вмешиваться, только показывать дорогу и в случае огневого контакта постараться отойти в тыл: есть кому воевать, а задача проводника никем другим выполнена быть не может. А тут сразу же попали в переплет: первая машина горит, их тоже подбита, пальба со всех сторон. А обещали рушники с хлебом-солью, цветы, девчат и парубков с песнями и танцами…

Пулеметчик со стоном сполз в салон, словно грудничка прижимая руку к груди. Гончар отодвинул его в угол салона, высунулся из люка и из «корда» стал короткими очередями бить по всему фронту, поводя стволом, пока не закончились патроны.

— Где лента? — нырнул он в салон и толкнул пулеметчика, сидевшего согнувшись и нянча руку.

Тот одной рукой подал ему тяжеленую ленту, набитую патронами, и проводник попытался сложить ее в короб, а конец вставить в приемник, но лента все врем выскальзывала и патрон упрямо шел наперекос.

— Помоги!

Пулеметчик, бледный от боли, процедил сквозь зубы, что надо заменить коробку. Гончар отсоединил пустой короб, попытался присоединить новый, но он все никак не входил в пазы и тогда проводник вставил ленту без него. «И какой же дебил придумал, чтобы пулеметчик стоял, по пояс высунувшись. Лучшей мишени не придумать», — успел с досадой подумать он и закричал на выскочивших из первого «тигра» троих спецназовцев, чтобы ушли с линии огня. Один тащил волоком водителя, а другой, стоя в полный рост, отстреливался короткими очередями. Они не слышали Гончара и продолжали медленно пятиться на «тигр», закрывая собою сектор стрельбы.

— Ты можешь повернуть башню? — крикнул проводник пулеметчику. — Давай крути ее вправо.

Тот дернул рычажок, башня повернулась, но «корд» заклинило. Гончар быстро откинул крышку, в несколько приемов ему удалось передернуть затвор, опять вставил ленту в приемник, но спецназовцы сместились вправо, по-прежнему перекрывая линию огня. Теперь они втроем — двое стоя и один лежа — стреляли по опушке леса.

Чертыхаясь, Гончар снял пулемет с установки, соскользнул в салон, открыл окно, высунул в него ствол и стал короткими очередями бить в сторону железной дороги, откуда тоже тянулись трассеры.

Рация захрипела:

— Уходите.

Из-под капота валил пар: движок закипел.

— Выключи печку! — крикнул Гончар водителю. — Давай назад.

Машина попятилась, затем круто развернулась на месте и поспешила прочь с места засады, но, проехав всего метров триста, как зачихала. Задергалась, задымила и остановилась: заклинил двигатель.

— Ну вот и все, приехали, для полного счастья только не хватало стать мишенью в чистом поле, — пробурчал Гончар и скомандовал: — Все на выход, занять круговую оборону.

Конечно, он бесцеремонно посягнул на полномочия командира, но прапорщик все еще мычал, тиская раскалывающуюся от боли голову, но опыта войны Гончара ни у кого не было. К тому же спецназовцы подчинились беспрекословно этому молчаливому гражданскому, который оказался не таким уж и гражданским, виртуозно управлявшимся и с автоматом, и с пулеметом.

Все выскочили из машины. К ним на скорости подлетел КамАЗ, и водитель «тигра» стал разматывать трос, а двое спецназовцев помогать ему. Высунувшийся из приоткрытой дверцы водитель КамАЗа крикнул, что не сможет вытащить «тигра»: машина загружена БК и вдоль бортов мешками с песком, прикрывавшими сидевших в кузове автоматчиков.

Прапорщик пытался отстегнуть от борта «мухи»^[26], но пальцы скребли броню и ему все никак не удавалось осилить кронштейны. Проводник помог снять прикрепленные к борту «мухи», забросил за спину рюкзак и, не выпуская из рук пулемет, подошел к грузовику. Вместе с экипажем подбитого «тигра» забрался в кузов, пристроил «корд», расправил ленту. Кто-то стукнул ладонью по крыше кабины:

— Но-о-о, Савраска! Давай трогай!

КамАЗ взревел и натужно тронулся к селу. За околицей у фермы в молодом саду остановились. Так себе место, ни укрыться, ни спрятаться, деревца что спички, тоненькие совсем, с палец толщиной.

Молодой боец привстал в кузове, огляделся и с плохо скрытой тревогой спросил, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

— А где наши танки?

— Да сбежали, суки, — сплюнул спецназовец. — У них аллергия на войну. Спешиваться надо, а то шандарахнет в кузов и махом все на небесах будем.

Выгрузились, рассыпались веером, заняли круговую оборону.

— А ты что пулемет не отдашь кому-нибудь? — умащиваясь вторым номером, спросил пулеметчик.

— Если бы ты был половчее, так ни в жизнь не обручился бы с этой невестой поневоле. А то давай руки ломать, лишь бы эту дуру не таскать, — отшутился Гончар, приспосабливая «корд» на свой рюкзак.

— Да я не хотел, — извиняюще сказал второй номер и некстати добавил: — А вообще-то меня Саня зовут.

Подошел санинструктор, осмотрел руку пулеметчика, попросил срезать пару веток для шины. Проводник выбрал две ветки поровнее, срезал их, приставил с двух сторон к сломанной руке Сани, а санитар примотал их.

Мысль, что сейчас хохлы на танках попрут, а у них ничего нет, не давала покоя.

— Слушай, Димон, лучше бы свалить отсюда от греха подальше. Наша задача выйти на Алисовку и дальше к объездной, так что ее надо выполнять, а здесь пусть мотострелки да танкисты с хохлами бушкуются. Это не наше направление.

Прапорщик согласно кивнул.

Вновь погрузились в КамАЗ и выскочили к трассе. Сидевший рядом с Гончаром боец поинтересовался, кто он.

— Да так, прохожий, мимо проходил.

У бойца в недоумении брови поползли вверх и замерли шалашиком.

— Понимаешь, устроили засаду на русских, началась стрельба, дым, ничего не видно, я куда-то запрыгнул, а теперь сам не пойму, как среди вас оказался, — дурачился Гончар, говоря со всей серьезностью и делая вид растерянности.

Спрашивавший упер автомат в бок Гончару, но остальные засмеялись:

— Шутка. Проводник я, провожаю отсюда и в вечность. У нас бросок навылет и, похоже, билет в один конец.

— Шутит парень, не понял, что ли? — засмеялись спецназовцы.

На перекрестке КамАЗ остановился, все посыпались из кузова и бросились занимать оборону в оставленных украинцами окопах. Хорошо, что копать не надо, а то ни у кого, кроме Гончара, саперных лопаток не было. Он срезал дерн, уложил его пластами перед собою, установил пулемет, прицелился, поводил перед собою по всему фронту и довольный улыбнулся: стрельбе ничего не мешало.

Через полчаса пришел боец и извиняющимся тоном попросил отдать пулемет: приказ командира. Жаль, конечно, позиция хорошая, но спорить не стал: раз командир приказал, значит, так надо. Взвалив «корд» на плечо, боец поспешил обратно.

Оставаться в окопе безоружным бессмысленно. Он вылез и пошел к перекрестку, где стояли командир отряда и ротный мотострелков.

— Ну, что будем делать? — спросил он.

Командир отряда ошарашенно несколько секунд смотрел на него, словно на чудо:

— Ты же сгорел в «тигре»!

— Считай, что меня архангел Гавриил не принял и вернул обратно на грешную землю. Иди, говорит, выручай детвору, а то они навоюют. Я был во второй машине, а сгорела первая. У нас выскочили все, только прапорщика твоего контузило не на шутку и у пулеметчика рука сломана. Про остальных не знаю.

— Дай мне танк и «мотолыгу» под десант. Задачу все равно выполнять надо, — повернулся командир к ротному.

Тот кивком головы подозвал взводного, что-то сказал ему, и минут через десять приполз танк.

— «Мотолыга» разулась, — сказал, высовываясь из люка, танкист и чертыхнулся.

Комроты приказал дать вторую. Когда она пришла, то десантники расселись на броне, и она двинулась в сторону Харькова. Проехали с километр, десант спешился и занял оборону, а танк и «мотолыга» подались к месту боя. Часа через два танк притащил сцепленные тросом первую «мотолыгу» и подбитого «тигра».

Задул северный ветер, подмораживало, небо наливалось свинцом. Под прикрытием посадки мотострелки установили гранатомет «Метис». Ветеран, ну да все же лучше, чем ничего. Со всех сторон раздавалась стрельба: то редкая, то частили очередями.

Подъехали на легковушке гражданские, но им посоветовали возвращаться от греха подальше. Пронесся КамАЗ с ранеными.

— Пулеметчика надо в тыл отправить. Он уже не боец — обуза, рука сломана, — Гончар закурил и посмотрел на командира группы. Тот согласно кивнул. Военные машины пролетали без остановки. Остановилась легковушка, за рулем мужчина лет шестидесяти, рядом женщина такого же возраста: бежали от войны. К ним посадили пулеметчика, сказали, чтобы доставили в Белгород.

У санинструктора был открытый перелом пальца, из тактической перчатки торчала кость. Гончар стал убеждать его уехать вместе с пулеметчиком, но тот категорически отказался.

— Как я буду своим пацанам в глаза смотреть? Перевяжи лучше.

Гончар примотал бинтом палец к двум другим, натянул перчатку.

По дороге расхаживал пехотинец с «ксюхой»^[27] в руках:

— Что, мужики, страшно? И мне страшно, только дурак не боится. Ну погибнем здесь, так за родину погибнем. А воевать надо, хорошо воевать, крепко.

— Таких бы побольше и замполитов не надо, — повернулся Гончар к командиру группы.

Танкист возился с установленным на башне ПКВТ^[28]. Неожиданно пулемет зататакал, и очередь пронеслась над головой, срезая ветки и засыпая ими бойцов.

— Ты что, воин, озверел! Сейчас гранатами забросаем!

Танкист нырнул в люк и в мгновение ока задраил его.

— Ты вот что, — командир группы посмотрел на часы, потом на планшет, — бери-ка группу и двигай на Харьков.

У Гончара разболелась голова и никуда ехать никак не хотелось, но приказ есть приказ. Залез в кузов КамАЗа, приподнял тент, увидел длинные зеленые ящики с боекомплектом. Подумалось: если один прилет, то поминай, как звали. Но ехать-то надо…

Снова двинулись в направлении Харькова. Около Алисовки на спуске курился дымом наш подбитый «тигр». Огонь все еще лизал колеса, пламя вырывалось из покореженного капота. Метрах в полутораста от него замер танк — люки открыты, по корпусу следы копоти и огня. Еще в сотне метров в сторону города около лесопосадки — сгоревший «буцефал»^[29].

Сидевшие в кузове мотострелки сказали, что «буцефал» поджидал наших в засаде, когда показался «тигр». Из ПТУРа он подбил машину, добил ее из пушки и успел снаряд всадить в идущий за «тигром» танк прежде, чем тот ответным выстрелом зажег его. Подбитая «восьмидесятка»^[30] сползла в кювет, мехвод погиб, в «тигре» погибло четверо спецназовцев, успел выскочить только один.

— На войне как на войне, — хмуро сказал кто-то из спецназовцев.

— Заметь, они ведь видели, какая сила прет, могли уйти, а все равно приняли бой. Это вам не пиндосы — свои же, братья славяне, одним словом — русские… Говорить друг с другом так и не научились, все в морду дать норовим… — кивнул Гончар на «буцефал» и выщелкнул из пачки сигарету.

Все промолчали. Настроение, и так ни к черту под стать погоде, совсем упало.

Алисовка осталась слева, двинулись в сторону Русской Лозовой, откуда доносились звуки разрывов и пулеметной стрельбы. Догнали «гвоздики», ползущие с зачехленными пушками в походном положении и открытыми люками.

— И эти катят на прогулку, — сплюнул сержант и выматерился. — Хоть бы стволы расчехлили.

Русскую Лозовую обошли слева, КамАЗ свернул на целину и направился в сторону Циркунов. Темнело, но свет в домах не горел. Заехали в лес, заняли оборону. Никто не спал, обсуждали бой: шел от силы минут десять, а показалось, что целый час. Первый бой всегда кажется долгим.

День закончился. Подкравшаяся ночь накрыла темной, укутала и укрыла от чужих глаз. Холодно и ветрено, мела поземка, мелкая и колючая.

6

Гончар достал походный примус: привычка таскать его с собою еще с Таджикистана, когда в пограничном спецназе служил. Разогрел банку тушенки, одним движением вскрыл ее и принялся есть.

Подошел взводный, улыбнулся:

— Это же надо! Только из боя вышел, а уже сидит и тушенку жрет. Во нервы!

Поужинали, принялись устраиваться на ночлег. Кто слева, кто справа — никто не знал и вообще в тылу ли они или на передке, а может, вообще к украм заехали — можно было только гадать. Сигарет ни у кого не осталось, но отправляться на их поиск не рискнули. Спальников ни у кого не было, спать на земле — гарантия воспаления, так что опять полезли в кузов: там хоть под тентом не задувало.

Ночь прошла довольно тихо, лишь изредка где-то постреливали. Рассвело. Позавтракали сухпайками: в машине их оказалось навалом. Пришел комроты, сказал, что по имеющейся информации хохлы начнут обстрел леса в семь часов утра. Гончар усмехнулся: ага, либо наши уши в Генштабе у укров сидят и стучат, не выходя из-за стола, либо привычная лабуда наших штабистов, придуманная в оправдание своей бездеятельности.

Оказалось, что лес буквально забит людьми и техникой. Совсем рядом расположились росгвардейцы и пехота. Чуть поодаль прогревали двигатели самоходчики и танкисты. «Вот бережет же Господь нас, — подумал Гончар. — Долбанули бы ночью «градом», так сами друг друга бы передавили или перестреляли».

Он прошел по лесу. Навстречу попался генерал-майор: бушлат застегнут на «молнию» наполовину, ремень автомата через грудь и зацеплен на одной антабке на прикладе — удобно, оружие справа под рукой и в одно мгновение движением руки уже готово к стрельбе. Так носит оружие спецура. В его-то звании по обычаю в тылу сидят, а этот по лесу шарится. Видать, боевой мужик, сам ходит, без охраны, не боится.

— Кто таков? — генерал полоснул взглядом.

— Проводник, вторая бригада спецназа.

— Иди к себе, нечего здесь землю топтать.

Сигаретку бы стрельнуть у него, но суров мужик, к такому лучше не соваться.

К опушке прижался украинский «град», к кабине жались трое вэсэушников, курили, тихо переговаривались. Обожгла мысль: неужели вляпался? Боковым зрение увидел копошащихся у КамАЗа наших солдат, из кустов торчала корма танка, подъехал «тигр» и выбросил троих спецназовцев, которые тут же растворились в лесочке.

Он подошел к вэсэушникам, стрельнул у них сигарету, разговорились. Оказывается, что это они в семь утра должны были накрыть пакетом «града» лес, но не стали. Свои же, славяне, что же в них стрелять? Нацики власть захватили, а они воевать с русскими не хотят. Вот и рванули по трассе навстречу русским. Никто не останавливал, а когда увидели наши танки, то остановились и попросились в плен. Танкисты дали блок сигарет и отправили дальше по трассе: не мешайте, тут своих забот полон рот, а еще вы… Пришлось ехать до питомника, где наших мотострелков упросили взять к себе под охрану. Смеются: никто в плен не берет, маята одна, в тюрьме уже макароны дают, а они с вечера ничего не ели. Маху дали: надо было сразу в Белгород переть, уже и накормили бы, и спать уложили. А может, и паспорта дали бы…

Моросил мелкий дождь. Гончар вернулся к машине.

— Слышь, командир, надо окапываться, иначе если начнут артой долбить, то мало не покажется. Да и бойцов надо занять, чтобы дурацкие мысли в голову не лезли.

Командир отряда согласился, и бойцы, поеживаясь, потянулись за лопатами. Проводник тоже взял лопату и с бойцами стал копать что-то вроде блиндажика. В вырытую яму набросали лапник, сверху накрылись плащ-палаткой. Сухо, не дует, дождь не достает, теперь жить можно.

Время тянулось медленно. В полдень по лесу отработали минометы: окопы оказались кстати. Вечером позвал ротный, сказал, что поставлена задача выйти к Русским Тишкам и что ему придется идти с третьим взводом. Рота будет ждать их в Борщевой.

Было их десятка полтора — усталых и мокрых. Комвзвода лейтенант чертыхнулся: ну почему надо весь день маяться от безделья, а ночью переться в какие-то Тишки, а? За полночь след в след двинулись через лес и через пару часов вышли к окраине села. Гончар и еще двое спецназовцев отправились в разведку.

Шли по улице вдоль домов, завернули за угол и увидели три КрАЗа: значит, украинцы, у наших КрАЗов не было. Вернулись обратно, доложили комвзвода. Решили выходить из села. Перелезли через забор, вышли к крайнему дому. На шум появился хозяин. Узнав, что перед ним российские солдаты, не удивился, пустил в дом, напоил горячим чаем. Спросил: надолго ли пришли?

— Навсегда, — лейтенант аккуратно поставил чашку и повторил: — Навсегда, батя, навсегда.

— Ну, дай-то бог.

Вроде бы поверил, а в голосе все равно неуверенность.

Попрощались, опять запетляли вдоль домов по улице. Около какой-то фермы заняли оборону, выслав разведку. Через полчаса она вернулись: напоролись на КамАЗы с «зетками», но подходить не стали. Комзвода приказал дать зеленую ракету. Нашлась одна, ее выстрелили, но ответа не было. Осторожно двинулись дальше, обошли коттеджи, вышли к лесу. На опушке увидели две СВД, аккуратно прислоненные к дереву, но брать не стали: вдруг заминированы. Опять вернулись на дорогу, перешли мост, вышли к перекрестку, повернули налево в Борщевую к месту сбора. На окраине села их окликнули.

Из взвода никто пароль не знал — не сообщили, но комвзвода уверенно пошел на голос. Минут через пять позвал остальных. Закурили, сказали, что в Тишках видели КрАЗы, но вэсэушников не встретили. Выкурили еще по сигаре, и взводный повел свой изрядно озябший отряд к месту сбора. В центре Борщевой стояли КамАЗы, «несколько «тигров», «мотолыги». Здесь же находился командир роты. Комвзвода коротко доложил обстановку и рассказал о найденных снайперских винтовках.

Гончар промерз, натер ноги, поэтому сразу же сменил носки, залез в кузов КамАЗа, завернулся в спасательное одеяло и провалился в сон.

Ну, вот и закончился еще один день войны. Странной войны. Не война, а какая-то «Зарница», только раненые, погибшие и сгоревшая техника настоящие.

7

Проснулся оттого, что кто-то называл его позывной. Откинув брезент, выглянул: спецназовец ходил между машинами и звал его. Оказалось, приехал комбриг и хочет его видеть.

Глянул на часы: восемь утра. Небо серое, зимнее, морозное.

Полковник был уже в возрасте, поджарый, с пронзительным взглядом — сразу видно, что спецназовец. Гончар подошел к нему, и тот с улыбкой протянул руку:

— Давай без официальностей. Поведешь нас по Харькову.

— Я город плохо знаю. Задача была довести вас до окраины, а дальше другие подключатся.

— Ну до города, так до города.

Надо было сообщить в штаб, что он жив, здоров и что ему ставят другую задачу, но мобильник капризничал: сети не было.

Третий день войны прошел в бестолковщине и суете. Полевых кухонь не было, и в ход опять пошли сухпайки. Местные особо на контакт не шли, в разговоры не вступали, а если и спрашивали их, то отвечали односложно и норовили уйти.

С северо-востока наползли тучи, небо насупилось, срывался редкий снег. Наступил вечер. Гончар забрался в кузов машины, устроился между ящиками, накрылся своим «космоодеялом», успел подумать, что в бронике не чувствуешь жесткость пола, и провалился в пеленающий сознание сон, предупредив спецназовцев, чтобы толкнули, если захрапит.

Сквозь сон услышал, как всхрапнул, проснулся, спросил, почему не разбудили. Сержант рассмеялся:

— Впервые вижу человека, который сам себя контролирует даже во сне. С тобою и часовых не надо — все одно супостата услышишь.

8

Утро четвертых суток ничем не отличалось от предыдущих, разве что со стороны Харькова изредка доносились стрельба и взрывы. С воем на форсаже пронеслись две «сушки», едва не цепляя крыш домов: низко прошли, значит, ПВО у хохлов работает. В сотне метров ревели прогреваемые танковые двигатели. По улице проехали «Уралы» с прицепленными гаубицами и КамАЗы с пехотой. Новый день вступал в свои права. Четвертый день войны.

Тело затекло, мышцы задеревенели, и Гончар, выбравшись из кузова на землю, принялся разогревать и возвращать задеревеневшие мышцы к жизни, приседая и размахивая руками. Полевых кухонь по-прежнему не было, и солдаты грызли галеты: так себе завтрак, но хоть что-то. Вода быстро стала дефицитом и у многих закончилась еще накануне вечером. У колодца уже выстроилась очередь с фляжками, флягами, канистрами и полторашками.

В кузове нашли еще две канистры, полные воды, на костре в таганке вскипятили чай, бросив в воду несколько пакетиков. Обжигающий чай на морозе — это же такое блаженство! Тепло разливалось по телу, согревая изнутри, и утро уже казалось не таким серым, и куда-то исчезли грустные мысли, и повеселели глаза, и появились улыбки. Сигаретку бы — и вообще жизнь удалась! Нашлась парочка, пустили их по кругу в одну затяжку — закон делиться всем и вся соблюдался строго. Только вот с сигаретами беда — закончились еще вечером.

Гончар прошел к магазину в надежде купить сигарет, но решетки на окнах были опущены, а на двери висел огромный амбарный замок, красноречиво говоря, что незваный гость хуже татарина, потому с русскими торговли пока не предвидится.

Выручил прапорщик — раздобыл где-то целое состояние: два блока сигарет, а значит, по пачке на брата. Живем, славяне!

Пришел вестовой, сказал, что Гончара зовет к себе командир отряда. Ротный разложил на откидывающемся столике карту и водил по ней пальцем, слушая басовито и неразборчиво галдящую рацию. Затем повернулся к проводнику:

— Серьезная байда заваривается. Пойдешь на втором «тигре». Задача прежняя — вывести к Харькову.

— А что тут выводить? Вот Борщевая, вот дорога, сзади Белгород, впереди Харьков, катись — не хочу хоть туда, хоть сюда — все едино. Тем более уже не одна колонна к окружной прошла, да и обратно тоже: не наступление, а какие-то вялые фрикции.

Комроты пожал плечами: что тут возразишь, но задача поставлена и ее надо выполнять.

Старый знакомый комвзвода обрадовался Гончару:

— Пацаны, это дядя Володя, наш проводник, с нами пойдет. Теперь не пропадем: и накормит, и спать уложит, и сбережет, и сделает все, что душа желает.

А душа у Гончара желала одного — ясности: четвертые сутки бардака выматывали, но до нее никому не было дела. И вообще душа — субстанция не материальная и даже в чем-то мистическая, а здесь реалии, здесь война, здесь место разума, который почему-то забился в угол и с недоумением, а порою и с ужасом смотрел на происходящее.

Проехали какое-то то ли сельцо, то ли хуторок и пошли вдоль холма. На обочине стоял КамАЗ росгвардейцев; бойцы курили, разговаривали, махали проезжавшим иулыбались. Тот самый КамАЗ, в котором коротал ночь Гончар и с которым сутки назад он мотался по полям и лесам. В кузове остались его рюкзак и чудо-одеяло, в котором даже в самый лютый мороз можно было без проблем спасаться от холода. Когда миновали его и отъехали на сотню метров, то сзади раздался оглушительный взрыв: мина легла точно в середину кузова.

Комвзвода приказал возвращаться: вдруг нужна помощь.

КамАЗ догорал, резина чадила нещадно, неподалеку сидели прямо на земле бойцы. Кого-то перевязывали, двое были накрыты плащ-палаткой с головой — «двухсотые». Вот как бывает: вчера были вместе, гоняли сигарету по кругу, а теперь разделились на живых и мертвых.

Сигарет ни у кого не осталось. Гончар успокоил: в следующем селе купим в магазине. Комвзвода зло сплюнул:

— Какой на хрен магазин, когда гривен все равно нет.

— У меня есть, — Гончар достал несколько смятых купюр.

— Покажи, покажи, покажи, — неслось со всех сторон, и тянулись руки к этой заграничной невидали.

Оказывается, они даже никогда в жизни в глаза украинских денег не видели.

Опять въехали в Русские Тишки: ну просто какой-то заколдованный круг. Или соломоново кольцо: направо пойдешь или налево — разницы нет, все одно встретимся, потому что земля круглая. Или Гегель с его теорией развития всего сущного по спирали на более качественном витке. Конечно, качественном: прошлый раз ночью в село зашли, ничего толком не видели, на этот раз утром, а это уже отличие.

Появились местные, в основном молодые девчонки с белыми повязками на рукавах. Не чурались, разговаривали нормально, любопытствовали. Проехали мимо закрытого магазина. У добротного кирпичного дома в три окна и с мансардой стояли мужики, курили и с любопытством посматривали на подъехавшую машину. Гончар поинтересовался, где украинская армия. Мужики пожали плечами:

— А бис его знает. Давеча были, а утром уже нет. Вот вас бачим, а куда те подевались — не знаем. Скорее бы ваши заходили, а то без власти никак. Нам все едино: белые, красные или зеленые, главное — стабильность. Да чтобы войны не было. Без власти народ дуреет, ему кнут нужен.

За Циркунами перед речкой свернули влево и остановились. «Тигр» загнали в кусты, хоть и не знали, где свои, а где враг, но на всякий случай оборудовали позицию: маленький окопчик по пояс глубиной на два стрелка.

Со стороны Харькова глухо доносилась стрельба: судя по всему, палили хохлы для острастки. После обеда появились «тигры» первой роты. Ротный нервно курил глубокими затяжками и говорил рублено и резко:

— Наши в городе напоролись на засаду. Шли на бронированных КамАЗах и «тиграх», но их птурами сожгли. Больше никто в город не зашел: ни росгвардия, ни мотострелки. Наши там одни рубятся.

Поступила команда выдвинуться к окружной дороге и занять оборону. Эти два километра махнули в одно касание, машины загнали в сосняк и замаскировали лапником, сами заняли позиции по опушке. Рация подтвердила, что группы спецназа, зашедшие в город, ведут бой.

Гнетущая неизвестность давила, добавляя нервозность. Ближе к вечеру опять пробудилась молчавшая до того рация и известила голосом комбата: вышел на связь командир второй роты^[31] и сообщил, что техника подбита, они окружены в школе, которая уже горит, и вызвал огонь на себя.

Ночью пришла машина из бригады и кто-то сказал, что все спецназовцы, зашедшие в Харьков, погибли. Потом узнали, что все-таки кому-то удалось вырваться.

Доносившаяся с вечера стрельба на окружной слева и справа от Циркунов к полуночи стихла. Ночь прошла в напряженном ожидании. Никто до утра так и не сомкнул глаз. Думал каждый о своем и о том, почему же никто так и не пришел на помощь спецназовцам. Что это: головотяпство, равнодушие, халатность или предательство?

Едва рассвело, Гончар попросил взводного дать ему в сопровождение двух бойцов, чтобы сходить к подбитому КамАЗу, забрать рюкзак и флаг Харьковской области. Комроты предупредил, чтобы были осторожны, так как хохлы могли заминировать.

Рюкзак нашли метрах в десяти от машины — выбросило взрывом. Чуть в стороне лежало одеяло с обгоревшим краем. Жаль, хорошее было одеяло, выручало не раз. Вернулись. Взводный приказал снайперу дать Гончару «винторез»^[32]. Тот передал винтовку, два десятка патронов и еще полмагазина. Прапорщик Карим протянул «лимонку»:

— Держи, дорогой, это чтобы в плен не попасть. Потом Карима благодарить будешь.

— С того света, что ли?

— Э-э, брат, зачем с того? С этого. Вот как припечет, так достанешь гранатку и сразу меня вспомнишь.

Гончар поймал себя на мысли, что сомневается в себе: сможет ли рвануть чеку? Хватит ли сил и духа? А ведь никогда раньше даже сомнений не было, всегда была готовность к самоподрыву, чтобы плена избежать, а теперь… А ведь Батя предупреждал, что в плен попадать нельзя. Он верил, что Гончар никогда в плен не сдастся, а тут сомнения… Да нет, конечно не сдастся.

Подошел «тигр», остановился, не глуша двигатель. Открыв дверцу, высунулся ротный:

— Все, баста, отвоевались пока. На переформирование возвращаемся, ну а ты, дядя Володя, еще с двумя бойцами нас прикрывать будешь. Пожалуйста, старик, на тебя надежда…

Гончар посмотрел в сторону Харькова, затем в направлении Белгорода, перевел взгляд на винтовку, словно что-то оценивая. Усмехнулся:

— Прикрывать так прикрывать, благодарен за высокое доверие. Винтовка — это как раз то, что надо, особенно если пойдут танки.

А жена так и не знала, где он. Ничего не сказал, когда уезжал. Ничего не рассказывал и когда вернулся. Если погиб бы, то так и не узнала, что случилось — пропал и все. Исчез. Был человек и нет его.

С севера показались «мотолыги» и КамАЗы с пехотой:

— Ну вот и «империя зла» идет. Очень зла империя, добра не ждите, — сержант повернулся к Гончару. — Поехали, дядя Вова, на сегодня мы свое отработали.

Ну вот и все, война для него закончилась.

Муравей

Сергей Бережной

Сегодня я «муравей». Неожиданно для себя. Не моя очередь тащить медикаменты и воду в Волчанск на агрегатный завод. И вообще моей очереди нет и быть не может, хотя никакой очереди в помине нет и не было. «Муравьи» — это целый взвод материально-технического обеспечения бригады, сутки напролет таскающий на себе пластиковые емкости с водой, рюкзаки и вьюки с медикаментами, сухарями и БК. Как ишаки навьюченные, но ишаки не ползают, а у этих весь путь делится на отрезки: шагом и во весь рост; пригнувшись и уже семенящим шажком; перебежками; на карачках; ползком. А раз ползком — значит муравьи.

«Муравей» живет от силы пять-шесть суток, хотя штурмовик и того меньше. Слава богу, я не штурмовик, поэтому у меня в запасе не менее четырех суток фронтовой жизни, если останусь в бригаде. Четверо суток на войне — это целая вечность. Или мгновение. Это как посмотреть.

* * *

Я не собирался становиться «муравьем». Я вообще с «муравьями» и рядом не стоял. Я сугубо гражданский, а они армия. Я думал, что меня встретят с распростертыми объятиями и под белы рученьки препроводят в Волчанск на агрегатный, где я с кем-нибудь поговорю, напитаюсь мужеством, проникнусь героическим моментом и выдам что-нибудь пафосное в «телеге», а потом и на странице очередной книги. Конечно же поснимаю дозволенное, а заодно и сам запечатлеюсь непременно с мужественным лицом и пламенным взором. Но «муравей» на час? Даже на минуточку? Да никогда. Ни-ког-да и ни за что! И вообще я же не контрактник и даже не волонтер. Я вообще по другой части. Вовсе не блажь и не погоня за адреналином — я за сюжетами. Я должен прожить жизнь «муравья», чтобы потом писать о нем. Пусть даже мгновение жизни, но «муравья».

Я приехал в штаб, как и договаривались, перед рассветом. Комбриг обещал дать сопровождение в Волчанск на агрегатный, где его батальоны дрались, выживали, погибали. Где ФАБы заживо хоронили в развалинах и своих, и укров, разбирая их на молекулы. Где наша арта заколачивала смертоносные снаряды в уже взятые, но пока не зачищенные многоэтажки наперегонки с укропами. Конечно, не по злому умыслу, а по ошибке.

Комбриг грозился обеспечить впечатлениями для будущей книги, а пока распекал комбата-два, совсем мальчишку с прилипшим ко лбу чубчиком и распахнутыми голубыми глазами. Нереально голубыми и по-детски чистыми. А еще у комбата был перебит нос и ротный санитар налепил ему блямбу из ваты и бинтов так, что она мешала ему смотреть, и он медленно поворачивал голову на забинтованной шее то влево, то вправо, потому что не мог охватить одним взглядом все пространство.

— Да что ты, б…, вообще видел?! Ну, разъе…ли вас пару раз «хаймерсами». Ну, заполировали на х… минами да артой. Ну, прошлись, б…, стрелковкой. Ну и что?! Что ты мне тут размазываешь всякую сопливую хрень?! Достоевщину свою и нытье оставь для слезливых барышень. Заруби себе на носу: настоящая война жесткая и даже жестокая, хотя на войне это не жестокость, а необходимость, вызванная страстным желанием выжить.

Я наслаждался слогом комбрига: сочно, экспрессивно, густо просолено и сдобрено перцем. Ну просто Пушкин, а Александр Сергеевич знал толк в крепком словце. Да что там знал — виртуозом был наш светило русской словесности. Ну и поэзии, конечно.

Комбат просил дать разрешение на вывод своих бойцов из девятиэтажки рядом с заводом, потому что третьи сутки у них не было еды и воду они брали из батарей отопления, рыжую от ржавчины и пахнущую чем-то кислым.

— На штурм идут голодными совсем не потому, что в случае ранения в живот есть шанс выжить. Вытащили кишки, прополоскали в луже и обратно запихнули: живи, воин! Главное — не обосраться прямо в штаны. Иногда так накроют артой, что кишечник сам опорожняется без команды. А когда живот пуст, то штаны не обосранные. Беречь надо казенное имущество.

Комбриг — грубиян, циник и матерщинник, но прав на все сто.

Это было позавчера после полудня. Комбат не остался в госпитале и вернулся к своим, прихватив две полторашки воды и два цинка патронов. Утром его снял снайпер: вогнал пулю в сломанную переносицу, но вытащить его не смогли. Он так и остался в девятиэтажке вместе с остатками батальона, а к вечеру ФАБ-1500 похоронила их вместе с прорвавшимися украми.

Комбриг — мужик настоящий, слово всегда держит. Только вот на месте его не оказалось: четверть часа назад полковника увезла скорая. Повезли его в госпиталь снижать давление, взмывающее вверх до немыслимых высот и падающее в преисподнюю: после контузии оно скачет, как гимнаст на батуте. Слава богу, что напоследок он успел распорядиться пропустить меня в штаб бригады.

Вместо него сидел незнакомый мрачный майор с перевязанной шарфом шеей: фолликулярная ангина лишила его возможности разговаривать и даже нормально дышать. И как он умудрился схватить эту детскую болезнь в такую жару? Говорил он едва слышно густой хрипотцой, дырявил мрачным взглядом, и казалось, что еще секунда — и он погонит меня трехэтажным матом, чтобы не путался под ногами. Эти товарищи военные при всех потугах изъясняться высоким штилем в минуты эмоционального подъема легко переходят на доходчивый русский матерный. Но что-то сдерживало его: может, то, что я был приятелем комбрига, может, воспитание не позволяло, хотя на воспитанника института благородных девиц он явно не тянул. Жесткий мужик, без сантиментов. Со страдальческой гримасой на заросшем щетиной лице он пожал протянутую руку и кивнул на топчан — присаживайся покуда, черт тебя подери. Я было начал рассказывать об обещании комбрига отправить меня с оказией в город, но он резко оборвал:

— Забудь. И вообще пока я здесь, то никого из посторонних в бригаде не будет. И тебя тоже.

* * *

Заместитель комбрига не хотел и слушать, чтобы я оказался в Волчанске. Во-первых, без согласования с пресс-центром армии ни один военкор не мог находиться в расположении бригады. Во-вторых, доставлять гумку вообще и медикаменты в частности в Волчанск посторонним дядей не первой свежести никакой надобности нет. В-третьих, судьбу испытывать не стоит. Придет время, и она сама так испытает на излом, что еще и не рад будешь.

Но я был упрям. По-своему упрям, и мое упрямство шло не от характера, а от стыда: сам же вслух сказал, что пойду на агрегатный, причем в присутствии начштаба, комбата разведосов и радистов. Это свидетели, хотя старательно и делали вид, что не слышат нашего разговора. Никто за язык не тянул, а теперь в кусты? В глаза никто ничего не скажет: что с гражданского взять, да к тому же запредельно возрастного, но смотреть будут с долей скрытого превосходства. Во всяком случае я считал, что моя честь требует защиты действием.

Замкомбрига был неумолим. Дежурный проводил меня к машине, крикнул часовому на КПП, чтобы выпустил, попрощался и ушел. Нет, ну так не пойдет! Мы так не договаривались! Я что, за просто так встал в такую рань несусветную и ни свет ни заря приперся сюда, чтобы мне под нос сунул кукиш этот хрен с майорскими звездами? Хоть кровь из носу, но я должен быть в Волчанске, и я там буду!

Я поднял капот и тупо уставился на двигатель, прокручивая варианты. Сцена для ребят на блокпосте строго по Станиславскому. Пусть думают, что у машины какая-то поломка и крупнейший спец мирового автопрома пытается ее ликвидировать. Хотя ко мне они давно привыкли — примелькался уже, выпроводить меня команды они не получали, так что, может, напрасно комедию ломаю?

Рядом резко затормозил «уазик», взбив пыль. Дверца резко распахнулась, и на пружинящий слой рыжей хвои, ковром покрывшей песок, спрыгнул Лешка, комбат разведчиков. Поджарый, с круглой, наголо остриженной головой, рассеченной от виска до затылка шрамом — осколок разрезал шлем, как ножом масло, а заодно и Лешкину черепушку, и пришлось ему полгода проваляться в госпитале. Его лукавая монгольская рожа будто светилась счастьем встречи.

Меня осенило: вот с кем проберусь в город! Господь услышал мои молитвы и послал спасителя в лице комбата. А ведь он знает об обещании комбрига помочь мне пробраться в город! Сегодня мой день, а значит, никто и ничто мне помешать не может.

Конечно, с точки зрения нормального человека идти в город, который разбирают по кирпичику, который задыхается от трупного смрада, который изнывает от жажды, который корчится от боли, — это авантюра, безбашенность, безрассудность и самоубийство. Это только внешне храбрость напоказ, а внутри загнанный под самые пятки страх. Это распирающая гордыня — грех человеческий, страшная сила, всепоглощающая и таящая саморазрушение. Это подавление комплексов, которые мы страшимся показывать — неуверенность, слабость духа, страстное желание покорить окружающих — безотносительно мужчина или женщина, ребенок или старик тем, что у тебя напрочь отсутствует. Хотя нет, это ответственность за свои слова: раз назвался груздем, то полезай в кузов. И вообще в мужчине должен доминировать мужчина, а не размазня.

Это я так оправдывал себя, потому что никто, случись что, оправдывать не будет. Скажут просто: дурак, нормальные так не делают…

— Привет, Леш! Ну тебя сам Господь послал, а то думаю, кто же меня проводит в город? Возьмешь? — тискаю его за плечи и заглядываю в глаза.

Комбат радостно жал руку и кивал головой. Гляди, и комбриг оценит проявленное им уважение к его приятелю.

— На блокпосте могут прицепиться из военной полиции, так что я впишу вас в бээрку^[33] как… — и комбат назвал чужую фамилию. — Запомните, хотя наверняка не пригодится.

Ну вот, не хватало еще, чтобы какой-нибудь служака попросил предъявить документы. Тогда наверняка без комендатуры, а потом и интеллектуальной беседы в контрразведке не обойтись. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Обошлось: с блокпоста ребят из военной полиции словно корова языком слизала.

Сорокалитровый тактический рюкзак производства «наших партнеров» набиваю упаковками с нефопамом, бинтами, антисептиками и всем, что край необходимо на передовой, засовываю четыре полторашки и запихиваю и без того забитый багажник «уазика» комбата. Туда же летят «разгрузка», броник, каска, фляжка, аптечка, компас. Нож закрепляю на поясе, бандану повязываю на шею и усаживаюсь на заднее сиденье рядом с разведчиком. Все, готов.

Комбат резко бросает водителю:

— Гони!

* * *

На бешеной скорости пролетаем по Новой Таволжанке, сворачиваем на Волчанскую, в конце улицы петляем вправо-влево, соскакиваем на грунтовку, метров триста катим вдоль леса и упираемся в шеренгу сосен, за которыми прячется густая дубрава. Можно бы и дальше ехать по просеке, но комбат командует:

— Стоп машина, сушите весла. Приехали, дальше пешком.

Под сосной на траве в ожидании комбата сидят бойцы. Немного, всего с дюжину. Это «муравьи». Они не из его разведбата, но ждут именно его: он их поведет к себе в батальон на агрегатный.

Надеваю «броник», поверху разгрузку, цепляю аптечку и всякую нужную и ненужную ерунду, не обязательно пригодящуюся, повязываю на голову бандану. Шлем надевать не стал — прицепил сзади к рюкзаку. Со стороны так обхохочешься — тот еще вид: морда вниз, спина параллельно земле, колени согнуты! Тут и так годы к земле гнут, а с этим «баулом» на бравого солдата совсем не похож. Если только на Швейка, да и то из комиксов.

Комбат шутит:

— Надо было палки взять для скандинавской ходьбы. Заодно и от укров отбиваться, когда через лес обратно пойдете.

— Почему через лес?

— Так там тропка петляет между сосен и тенечек. К тому же через лес короче. Вам непременно захочется сократить путь и воспользоваться прохладой леса.

— А почему сейчас не воспользоваться «прохладой леса»? — передразниваю его.

Кто бы думал, что этот мальчишка с монгольскими скулами может так изысканно изъясняться. И даже поэтично: «прохлада леса». Это же надо!

— Там «птицы» кружат, добычу высматривают, стервятники. Если сейчас пойти, то можно задачу и не выполнить, а вот обратно можно и рискнуть.

Конечно, лесная тропа — это хорошо. Это прохлада, это защита от посторонних глаз. Но с другой стороны тропинка в лесу — это плохо. Даже скверно: ты ни черта не видишь, что таится за ближайшим кустом, зато сам — как на ладони. Одна радость — в сосняке без лиственного подроста светло и видимость, что надо. Но здесь сосна только по кромке, лес густой, лиственный, темный… Зато дышится легче, чем в хвойнике. Ну вот почему в сосновом лесу дышать тяжеловато, сушит горло и дерет…

Ну что за дурацкие мысли одолели? Лес да лес, тропа как тропа, лишь бы миной не садануло да «птичка» не капнула…

Двое бойцов подначивают друг друга, раскладывая по мешкам привезенное комбатом.

— Тебе памперсы сейчас отдать, или когда штаны менять будешь?

— Себе прибереги на обратный путь.

* * *

Уже девятый час. Солнце карабкается в зенит и начинает припекать. На небе ни облачка. Вытягиваемся в цепочку: впереди разведчик, затем комбат, в спину ему дышу я, за мною «муравьи», замыкает еще один разведчик, поджарый и, кажется, неутомимый. Он умудряется догнать комбата, что-то негромко сказать ему, потом вернуться на свое место, прочесать лес справа, опять вернуться к комбату, доложить ему и вновь занять свое место замыкающего.

Тропинка окаймляет кромку леса и за месяц вытоптана берцами солдат. Зной выжигал землю с выжженной травой, а заодно плавил подкожный жир. Я нисколько не возражал против персональной парилки: шанс сбросить лишние килограммы меня даже радовал.

Комбат шагает широко и бесшумно, а я задыхаюсь и начинаю отставать. Нельзя, интервал определен в полтора метра, все движение рассчитано по минутам. Впереди в городе грохочет все отчетливее. Наверное, нам радуется, салютует… Да нет, бьется в конвульсиях, задыхается… И я тоже задыхаюсь, травяной настой сушит горло, забивает нос и кружит голову. Не хватает еще приступа проклятой астмы… Нет, война не для стариков с букетом болячек. Это удел молодых. Но они-то в чем виноваты, что мы не сберегли страну, не смогли управлять разумно тем, что осталось, свалились в пропасть и теперь ничего лучшего не придумали, как разрушать и убивать…

Комбат оглядывается, и я рывком сокращаю расстояние до полутора метров, спотыкаюсь и едва не падаю, успев схватиться за Лешку. Он удерживает меня, окидывает взглядом свое войско, но я понимаю, что его взгляды для меня: ну как, дышишь еще?

Сколько прошли? Пожалуй, километра два, а уже невмоготу. Так не годится, у них все отработано на раз-два, а тут… Нет, так нельзя, надо идти одному…

Комбат словно услышал меня и коротко бросает:

— Привал пять минут.

Поворачивается ко мне, словно извиняясь:

— Мне ко времени надо быть на агрегатном. Давайте я вам дам бойца в сопровождение, он проводит до точки сбора. Вы только обратно до темноты успейте.

Я с облегчением выдохнул: ну вот и проблему разрешили. Благодарен комбату: и по моему самолюбию берцами не топтался, и проблему решил.

— Слушай, Леш, вы идите, а я сам потихоньку. Мне ведь не ко времени, у меня променад в удовольствие, а тебе воевать надо. И сопровождение мне ни к чему. Я же взросленький, без нянечки уж как-нибудь сам…

Комбат торопится, ему некогда возиться со старой ветошью, и он сует мне «азарт»^[34].

— Возьмите на всякий случай. Оставите на точке.

По мне так эта штука неудобная, особенно торчащая петлей антенна, к тому же лишний килограмм уже в тягость, но обижать отказом его не хочется. Это же забота, рация у него совсем не лишняя, а вот поди ж ты, от себя отрывает.

Наматываю на руку белую ленту — припас из дома. У всех ребят красные, а у меня белая. Как в феврале двадцать второго. Дежавю.

А со стороны Волчанска накатывает гул — работает артиллерия.

* * *

Комбат опять вытягивает в цепочку своих ребят, и вижу сначала их нагруженные рюкзаками и вьюками спины, а потом и те скрываются за вильнувшей тропой.

Запрокидываюсь на спину, не снимая рюкзака, задираю ноги и упираю их в ствол сосны. Позвоночник растягивается, кровь отливает и ногам легче. Блаженство! Пять минут прошло, пора вставать, но как не хочется!

Переваливаюсь на живот, подтягиваю ноги, поднимаюсь на колени и встаю. Да, палки не помешали бы уже сейчас, чего там ждать возвращения. Это только треть пути, а что дальше? И еще обратно топать…

Снимаю рюкзак, «разгрузку» и бронежилет. Его решил спрятать в лесу и забрать на обратном пути. Не к чему он мне: в бой не идти, а таскать на себе четверть пуда не по годам.

«Броник» прячу в терновнике — колючий, гад, не иначе у укров на пайке содержится, все руки исполосовал. Возвращаюсь на тропу, ножом делаю на сосне засечку. Опять надеваю «разгрузку» и рюкзак — ну совсем другое дело!

* * *

Сколько прошел? Скорее, протащился. Минут сорок или час? Не засек время после привала, теперь гадай, черт возьми… Жарко, потно, тяжело, ноги давно свинцовые… Впрочем, лучше быть мокрым от пота, грязным и вонючим, чем мертвым, поэтому жмусь ближе к соснам, поглядывая на небо и по сторонам.

В Волчанске грохочет все отчетливее. Глухо погромыхивает сзади: то ли по Шебекино бьют, то ли по Новой Таволжанке. Когда шли, то пульсирующая в висках кровь долбила посильнее канонады, глуша все звуки… Да, знатно бухает…

Кромка леса подрезала то ли вырубку, то ли поле, заросшее бурьяном, а может, заброшенную луговину. Вдоль нее ползет тропа — натоптанная натруженными ногами бойцов. Пару раз отворачивали изрядно заросшие просеки, ныряя в лес. Куда и зачем? И что за прямоугольные проплешины редколесья виднеются? Грибной лес, наверное, побродить бы по нему с лукошком…

Навстречу ползут «муравьи». Не в буквальном смысле, конечно, а просто еле ноги передвигают. На этот раз целое отделение. Идут стайкой, тащат двоих раненых. Останавливаются, стреляют сигарету. Им не хочется торопиться, хоть и идут в тыл. Быстро придут — быстро загрузят и опять отправят обратно. А так дотащатся к сумеркам, значит, лишние три часа поживут, а может, и до утра останутся. Поедят, отоспятся…

Интересуюсь, далеко ли укры. Конечно, непросто так спрашиваю: не вляпаться бы. Для меня всегда лес был безопаснее городской улицы, но только не сейчас…

Солдат, на вид лет сорока в заляпанной кирпичной крошкой, мелом и бурой засохшей кровью, стреляет у меня вторую сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает дым медленно, смакуя:

— Да хрен его знает, где они. Может, и рядом лазят, вон за теми кустами сидят и уши греют, а может далеко. Сплошняка нет, лес за Огурцово то ли наш, то ли укропов — те шарятся по кустам, как у себя в огороде. А ты что без автомата?

— Да вроде не положено.

— Что значит не положено? На вот, возьми. Это вот этого, — он кивает на раненого, лежащего на носилках: глаза закрыты, дыхание редкое и прерывистое, лицо какого-то синюшного цвета.

— Ему он больше не понадобится — дойдет в дороге или на базе, но все равно дойдет. Осколки кишки вывернули. Засунули обратно, перевязали… Другой бы уже давно Богу душу отдал, а этот живучий…

Беру автомат, от магазинов отказываюсь. Тут в случае засады и одного более чем достаточно: и нажать на курок не успеешь, если вляпаешься…

Перекур в пять затяжек, полторашка воды по кругу и — в путь. Раненому даже губы смачивать не стали: дыхание едва-едва, глаза закрыты и впрямь парень уже на переходе в мир иной… Не прощаемся, но желаем удачи и расходимся.

* * *

Сколько осталось? Километр, полтора, два? Грохочет так, что аж земля бьется в мелкой дрожи. «Господи, спаси и сохрани. Господи…» — шепчу мысленно и упрямо топчу тропу. Бандана намокла так, что хоть выжимай. Язык что наждак и не ворочается, словно прилип к небу. Голову будто засунули в жаровню и медленно проворачивают в ожидании, когда она расколется. Глаза выедает пот, деревья, кусты, трава подернуты красной пеленой. Это скверно, это похоже на границу теплового удара. Шандарахнет — и поминай, как звали.

На ходу отстегиваю фляжку и остатки лью на голову. Вроде бы легче, но не очень, хотя пелена с глаз спала, будто резкость навели. Попить бы, да полторашки трогать нельзя, табу, а фляжка теперь совсем опустела.

Волчанск грохочет, черный дым заволакивает полнеба, ощущается запах гари. Жарко, очень жарко и душно. Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к сосне, но не присаживаюсь: сил встать едва ли хватит. Ну до чего же тяжел рюкзак. Нефопам — пушинка, бинты — пушинка, а вместе тяжесть неподъемная. Закрываю глаза. «Надо идти, надо идти, надо идти», — пульсирует в висках. Через силу отрываюсь от пахнущего скипидаром ствола, делаю несколько шагов по тропе.

Навстречу медленно колышутся какие-то фигуры. Словно мираж — плывет все и колышется. Снимаю автомат с плеча, кладу руку на затворную раму. Нырнуть бы за сосну — всего-то шага три, да только сил нет и накатывает оглушающее равнодушие: будь что будет, но все равно первым успею нажать на курок. Первым, не привыкать…

Они придерживают шаг, потом машут мне рукой: свои. Подходят, присаживаются. С ними пленный — дебелый малый, багровая, вспухшая через всю щеку, царапина, синие скотчи через предплечья и на ногах выше колен. Руки связаны скотчем за спиной. Садится прямо на тропу, поджав ноги под себя по-турецки. Э-э, парень, да ты не прост. Так садятся из спецухи — пружиной выстреливают тело вверх в случае опасности, распрямляясь, и сразу нога идет в удар.

Пленный — это подарок судьбы, удача редкостная: их сразу забирает контрразведка и увозит. Штурмы обычно до располаги их не тащат — выпотрошат все, что знают, и кончают на месте. А зачем они? Ну обменяют, а они снова за автомат и в траншею. Звереют, хотя и до плена были не лучше. А так пусть на том свете грехи свои и «побратимов» замаливают. Поговорить бы с ним. Эдакий экспресс-опрос, а то когда еще повезет.

Достаю сигареты, угощаю разведчиков, интересуюсь:

— Сам сдался или взяли?

— Ага, сам, как же, держи карман шире. Это только трепачи из «ящика» сказки рассказывают. Патроны кончились, вот и взяли, — затягивается сигаретой крепыш с типичной рязанской физиономией.

— За что воюешь? — спрашиваю хохла.

Тот старательно изображает хуторского дебила, через пень-колоду понимающего русский язык. Морщит лоб, беря паузу, словно пытается понять вопрос, но явно переигрывает. Блин, да я сам не хуже тебя обучен по Станиславскому, так что напрасно комедию ломаешь.

Конвоир невысок и щупл: то ли бурят, то ли тувинец, раскос и внешне невозмутим. Не Макаренко, конечно, и наверняка даже не слышал о нем, но педагогическим даром убеждения обладает. Он с ноги печатает ему в подбородок, разбивая губы в кровь, и тот сразу же переходит с рагульского на чистый русский язык. Даже почти классический литературный, на котором разговаривал товарищ Ленин, а еще раньше Пушкин.

Мне совсем его не жалко. Ну, разбили ему ребята хавальник, так нас, попади к ним, давно бы на ремни порезали…

— Ты ненавидишь хохлов? — вопрос, конечно, дурацкий и не ко времени, но все же…

Крепыш задумчиво смотрит на небо, еще не выцветшее и без единого облачка, переводит взгляд на меня:

— Ненависть надо выстрадать. В бою для меня нет хохлов, поляков, французов — есть враг, которого надо убить, иначе он убьет меня. А пленных поздно ненавидеть. Ему Господь дал шанс жить, так что же в божьи дела вмешиваться? И потом, ненависть надо заслужить. Если дурак запутавшийся, так что ж его ненавидеть? А если идейный нацик попадется, то ненавидеть не успеваю. Эти не перевоспитуемые, этих кончаем сразу…

Спрашиваю, к чему они тащат этого в тыл. Ну, выпотрошили бы на месте в траншее и обнулили, а так мороки не оберешься. Видно же, что сволочь конченая.

Крепыш хитро скалится: ничего ты, дядя, не понимаешь. Приведем на точку, начальство машину вышлет, чтобы в штаб доставить, час-полтора пройдет, а это все лучше, чем на перевалке кантоваться. Потом за ним контрики приедут, а это еще пару-тройку часов. Итого, считай, четверть суток при хорошем раскладе пройдет. А вот не было бы его, так хрен из города выбрались бы. Жить-то хочется…

— Да какой с него толк? Видишь же, что дурака валяет…

— Э-э-э, брат, и не такие рогули соловьем заливались.

Захрипел мой «азарт», зашипел, раскашлялся, и раздался такой родной голос комбата:

— Ну, где вы?

— Да рядышком я, рядышком, вот ребят твоих встретил…

Крепыш в двух словах рассказывает, где найти точку сбора, и они неторопливо уходят.

* * *

Мне осталось совсем немного — километра полтора, от силы два. Грохот выстрелов и разрывов не утихает, сливаются и земля припадочно бьется в лихорадке, а небо чистое и солнце жарит. И этот чертов грохот, от которого ощущение, будто это ты мишень и тебя выцеливает смерть. С оглушающим треском где-то рядом что-то разрывается и невольно втягиваю голову в плечи. Нет, все-таки не рядом, просто очень громко, очень… Словно раскаты грома, словно рвут на части брезент, которого много, бесконечно много, а его все рвут и рвут… Гроза в полдень, а я «Дети, бегущие от грозы» в одном лице. Сюр какой-то…

Ускоряю шаг, то задирая голову, то оглядываясь по сторонам. Свернуть бы с тропинки в лес и ломануть через чащу. Лес — это все-таки защита, он примет в себя и взрывную волну, и осколки, укроет от чужого глаза…

Спотыкаюсь, но шаг не сбавляю. Жара, одышка, судорожно хватаю раскрытым ртом воздух, пот ручьями по лицу, форменная рубашка мокрая, хоть выжимай. Кровь в висках толчками бьется, заглушая звуки разрывов.

Тропинка обрывается у крайнего дома. Гатищи^[35]. Две трети пути позади — и слава богу. Вымершая околица без признаков жизни. Даже птиц и тех нет, но жизнь все-таки есть: где-то вдалеке слышно кудахтанье, доносится редкий собачий лай. Это людей нет: то ли уехали, то ли попрятались, а жизнь осталась… Пульсирует…

Мысль судорожно бьется птицей в силках: то ли пересечь окраину села по улице и далее по дороге вдоль улицы до самой речки, то ли сразу податься влево к железной дороге и вдоль нее до самого моста, который не миновать ни в первом случае, ни во втором. Первый вариант опаснее, но легче идти. Второй — ломиться медведем вдоль железки, из сил выбьешься, но раньше вряд ли до моста доберешься… А от него еще полкилометра до окраины города, где меня ждут.

Выбираю первый вариант. Лень — двигатель прогресса, а в данном случае экономия сил и вера в русский авось. Ориентирую компас, пересекаю окраину села по улице и ходко до лесочка поспешаю. Пусть опаснее, зато короче и быстрее.

Дальше иду вдоль Волчьей без остановок на отдых. От речушки не тянет прохладой, зато самого тянет к воде. Искупаться бы! В такую жару блаженство окунуться с головой. Мечты, мечты, где ваша сладость!..

Через мост почти бегом, дальше полкилометра вдоль железки. Справа ни куста, ни деревца, и, если появится птичка — пиши-пропало. Зато справа за рельсами узкая посадка: есть куда спрятаться. И все-таки опять выбираю полевую дорогу: хоть и опасно, зато легче идти.

От моста до окраины добрался минут за семь. Смотрю на часы: от Новой Таволжанки до Гатищ шел пять часов. Сколько километров? Три? Пять? Семь? Неважно. В любом случае обратно налегке доберусь на час раньше, а значит — засветло.

Во дворе под навесом на снарядных ящиках сидит боец с унылым лицом, не обращая никакого внимания на грохот. Так и я давно уже ни на что не обращаю. Третий год войны, так что пора привыкнуть. Спрашиваю, где старший и кому сдать медикаменты. Он молча и лениво показывает рукой на сарай. Ох, парень, ну зачем мне в сарай. Я же сюда притопал вовсе не из-за нефопама и всякой медицинской ерунды, а чтобы с тобой поговорить, с бойцами, которые пришли из Волчанска и которые идут обратно в Волчанск. Мне нужна психология, и я буду задавать вопросы.

Боже мой, ну как же долго длится день! Есть не хочется, фляжка давно пуста, и я сначала иду в дом, чтобы напиться вдосталь и набрать воды. Увы, воды в кране нет.

Невесть откуда прибежала «буханочка» и спряталась в другом сараюшке, на воротах которого было намалевано окно, а сами ворота выкрашены желто-белой краской под мазаную стену и состарены паяльной лампой. Из машины волокут раненых и заносят в дом. Ну вот и работа для «муравьев» прибыла.

Я в Волчанске по имени «муравейник». Так называют его Лешкины ребята из разведбата. Точнее, разворошенный «муравейник». А вот удовлетворения нет. Совсем. Выдохся, перегорел, короче — спекся. Устал зверски, и даже мысли о возвращении обратно радости не добавляют и едва-едва лениво ворочаются где-то глубоко в мозгу. И то при условии, что он все-таки есть, мозг-то. Или его остатки.

Никого ни о чем расспрашивать не хочется. Да и что спрашивать? О чем думается под снарядами и минами, разбирающими их на молекулы? Это знакомо по прошлому. Как дышится в трупном смраде? Да внимай сейчас. А как на вкус ржавая вода из батарей отопления? Не пробовал — Господь миловал. Как спится под не смолкающий ни днем, ни ночью грохот и спится ли вообще? Мне спится, да и вообще каждому по-разному. Почему топтались перед городом в первые дни, не наступали, а потом полезли в лоб? На этот вопрос даже комбриг не стал откровенничать. И почему застряли в уличных боях? Потому…

Чтобы говорить с ними на равных, надо хотя сутки прожить с ними, а так…

Через два часа я ушел обратно. Первыми поднялись «муравьи»: уложили раненых на носилки, перекрестились буднично и привычно, словно проделывали этот повседневный ритуал с детства, да и пошли неторопливо, вытянувшись в цепочку.

А я все маялся, не находя себе места. Прилег в тени под стеной дома, подложив под голову рюкзак и закрыв глаза, но сон не шел. Непрерывный грохот то отдалялся, то приближался, но не прекращался ни на минуту. Лежал, слушал канонаду и думал, что остаться не могу, а уход мой будет сродни предательству тех, кто остается. Что я ничего для них, в общем-то, и не сделал: ну, притащил рюкзак медикаментов да четыре полторашки воды, так это же — крохи от потребности. Что хочу остаться здесь и с ними. Что война стала для них просто работой, достаточно обременительной, тяжелой, но мужики на Руси ко всему привычные.

Я многого не знал, хотя знаю, что такое осознанная готовность к смерти. Нет, не обреченность от безысходности, а именно осознанная готовность жертвенности.

За два с лишним года войны многое повидал: обживал траншеи и блиндажи, выживал под обстрелами, глушило разрывами и от контузии заливало глаза сплошной красной пеленой: ярко-багровой, рассекаемой неоновыми сполохами, как от сварки, потому что отслоилась сетчатка. В лесах под Лиманом гнули к земле «броник», разгрузка с восемью магазинами и шестью гранатами, карабинами, эвакуационным тросом, аптечкой, ножом и всем тем, чем забиваешь карманы. А еще за плечами как минимум РД с БК, бутылкой воды, полблока сигарет и пачкой галет. И истлевала в считанные дни футболка под «броником», пропитанная потом и солью. Все это было, но не сразу, а перманентно растянуто по времени и местам боев, а потому психика успевала вернуться в норму. Были заходы по тылам и «языки». Были мартовские «прогулки» в «серой зоне» вдоль Оскола.

Я не был штурмовиком. Я не лежал, засыпанный кирпичной крошкой, в развалинах агрегатного завода с распоротым животом или оторванной ногой, когда жизнь истекает из тебя вместе с пульсирующей кровью. Я не знаю, что такое ожидание смерти, как изорванный осколками штурмовик, который изначально знает, что за ним никто и никогда не придет, потому что днем на завод не пробраться, а ночью тем более. Он знал это и все равно шел на штурм. Наверное, так шли русские мужики на лед Чудского озера и на поле Куликово. И это была не покорность — осознанная готовность сложить голову во имя Руси. Парадоксально: готовность смерти как высшая ценность жизни.

Я не знаю, о чем думает боец, штурмуя город, которого уже нет, который остался только на штабных картах, и думает ли вообще.

Я не знаю, что думает отдавший приказ штурмовикам, зная, что никто из них не выйдет из боя. О чем он думает, ставя в храме свечу за души погибших.

Я не знаю, что такое быть избитым пьяным комвзвода или комроты неизвестно за что. Хотя нет, знаю: это они заливали свой страх, потому и били солдат. В морду. В кровь. А те воспринимали как должное и даже глухо не роптали. Они-то знали, что взводный или ротный вряд ли переживут их в следующей атаке, потому и прощали их. Христианское всепрощение русского православного человека.

Подсознательно я хотел быть среди этих мужиков, сражающихся в Волчанске на агрегатном заводе, но отчетливо понимал, что не сегодня. Или это оправдание того, что не останусь здесь? Так, заканчивать пора достоевщину: уже полдень и надо засветло добраться до Новой Таволжанки.

На крыльцо вышел фельдшер с закатанными по локоть рукавами халата, который когда-то был белым. Достал сигарету, закурил:

— Скажешь на базе, чтобы прислали пакетов для «двухсотых» и перевязки побольше. Давай, двигай, у них как раз перерыв на второй полдник, так что у тебя в запасе не больше часа. Хохлы теперь европейцы, сволочи, все собезьянничали, даже вот этот послеобеденный кофе. Но ничего, мозги вправим, вспомнят, кто они.

Солнце забралось в зенит и жарило со всей мощью, плавя асфальт. Надел «разгрузку», забросил за спину автомат, махнул рукой часовому и вышел за ворота. Ну вот и все. Я уже больше не «муравей» — я им был только в один конец, а теперь сам по себе.

Я оглянулся: там, в районе агрегатного завода и высоток поднимались дымы и раздавались взрывы, словно кто-то частил в огромный барабан.

Там убивали город.

Там освобождали город.

Миколка

Олег Черницын

Если бы не долгая звонкая трель сложно было бы угадать в ясном, чистом небе пернатого вестника весны. Но тревожно было пение жаворонка. Не узнал он луга и поля — будто безжалостная оспа густо покрыла землю, изуродовав ее. Не узнал он и соседний лес. Покалеченный, с частоколом черных, обугленных стволов он был жалок и даже страшен.

Случилась война, люди воевали с людьми…

Вот и сейчас по широкому междулесью бежал человек, вокруг которого со свистом падали мины. Человек валился в траву, полз, вновь бежал, пригнувшись к земле.

Отставной майор, добровольный участник специальной военной операции Игорь Черница возвращался с передовой. Задание было выполнено, и до своих оставалось совсем ничего, как был замечен нацистами, а тут уж как подобает — без шумных, благопристойных «про́водов» не обошлось. И если бы не воронка на его пути, вряд ли майор встретил день завтрашний. Он бросился в спасительную яму, вжался в ее влажное вязкое дно, закрыв голову руками. Земля содрогалась от близких разрывов мин. «Одна, вторая, третья…» Во вдруг наступившую тишину поверил не сразу. Приоткрыл глаза. Ждал, не поднимаясь. Тишина…

«Слава те, Господи! Опять уберег — живой…»

Сколько раз он говорил это в Чечне, в других горячих точках и вот повторяет здесь — под Харьковом… В висках поутихло. Игорь перевернулся на спину — воронка оказалась внушительных размеров, пригнувшись, можно было даже стоять, — и вдруг резко вскочил: в трех шагах от него сидел на корточках человек. Исподлобья на Черницу смотрели воспаленные, с прищуром глаза.

Разглядев шеврон флага России, человек сжался, обхватив колени руками. Желтая повязка на рукаве его камуфляжа говорила сама за себя. Щелчок затвора — и ствол автомата майора нацелен на зажмурившегося бойца вооруженных сил Украины.

— Руки в гору! Руки!!

Игорь ногой подтянул к себе валявшийся в сырости автомат — в магазине ни одного патрона, передернул затвор — пусто.

«Сосед» оказался парнишкой лет двадцати, с мягкими чертами запачканного бледного лица, юношеским золотистым пушком, вряд ли еще знающим бритву, слегка припухлыми губами и рыжеватыми волосами, собранными в хвост. Парнишка этот был больше похож на церковного служку, чем на солдата.

— Не убивайте меня, дяденька! — не сводя глаз с черного нутра направленного на него ствола, громко всхлипнул он.

— Во как — и русским языком не брезгуем! Молодца́! А то ведь и по-украински побалакать можно, я не гордый! — ухмыльнулся майор. — Ну, здоровеньки булы, сосед негаданный! Отсиживаешься, значит? Расчесали вас наши?

Юноша кивнул, потупил взгляд:

— Начисто… Часа три ховаюсь. Нас пятнадцать было. Когда погнали, сказали, что разведка боем. Вот — разведали… Кто где не знаю. Живые ли? А кто жив да отступил, так тех точно заградотряд покосил. Вот и решил — поберегусь здесь дотемна…

— Принято. Сам откуда? Служишь давно?

— С Полтавы я. На рынке схватили и сюда. Даже не обрили. А бой первый.

Обветренное, прихваченное первым весенним загаром лицо Черницы посерело, широкие брови сошлись над горбинкой переносицы.

— То-то вижу — магазин пустой. Допоследнего патрона расстрелял! С испуга, что ли? Все вы тут против своей воли — кого с улицы забрали, кого из бани!

— Честно, дяденька! Побожиться могу!

Парень поднял руку для крестного знамения, но, ойкнув, опустил ее.

— Ранен?

— Шаркнуло малость. — Солдат прижал плечо рукой.

— Малость… Обработал? Перевязал? — Серая тень сошла на миг с закаменевшего лица Игоря.

— Было бы чем. Экономят на нас. И вообще — чем больше тяжелораненых, тем лучше им.

— ?..

— Так на органы тебя разберут и не спросят! Потрошат, яки кур — бизнес нынче такой…

Майор оголил рану — действительно легкая, пуля навылет. Обезболивающий укол и жгут не понадобились, Игорь умело наложил повязку.

— Все, делов-то. Жить будешь!

— Дякую.

— Пожалуйста! Нема за що!

Уголки потрескавшихся губ юноши шевельнулись в улыбке.

— Будем дома — наши девчата получше посмотрят, что к чему.

Слова Черницы шокировали парня.

— А вы разве меня не отпустите? — выговорил он, с мольбой глядя майору в глаза.

Черница усмехнулся:

— Все мало́й, отвоевался! Военнопленный ты нынче!

— Дяденька, а может быть?.. У меня мама одна, дивчина засватана…

— Вот целее и будешь! Они мне за тебя еще спасибо скажут! В отличие от вас мы пленным кости не ломаем и яйца не режем!

— Я не резал.

— Кто бы сомневался, все вы здесь шофера да повара! Лиха беда начало. Нет, сказал, и точка! По сумеркам и двинем.

Долго молчали. Насупившийся юноша старался не смотреть на майора, а когда встречались взглядами, быстро отводил глаза.

— Тебя хоть как звать-величать, сосед?

— Микола, — не сразу откликнулся парень. — Як вас?

— Зови Игорем.

Черница помолчал, потом поинтересовался:

— А как мамка в детстве звала?

Сморщив лоб, Микола задумался на секунду-другую.

— Миколка, — юноша улыбнулся краешками глаз.

Далекое завывание ракет прервало разговор.

— Ваши бьют. «Град»…

— Он самый… — кивнул Черница, вскользь отметив осведомленность человека, только что попавшего на фронт. — Не завидую я кому-то сейчас…

— Храни Бог! — Микола кратко перекрестился кистью руки.

Помолчали.

— Игорь… — Юноша осекся. — Дяденька, у вас пить е?

— Е.

Микола жадно отпил из фляжки, вытерся рукавом, размазав грязь по лицу.

— Во, чертом больше! — усмехнулся Игорь. — «Вечера на хуторе близ Диканьки» читал? Гоголя.

— Нет, не читал. Он ваш письменник, не велено нам.

— Твою дивизию! Гоголь наш? В общем-то да — любим его, в школе изучаем, но писатель-то он украинский! Великий! Гордиться им нужно, а вы… Ну, ребята-демократы, довели до ручки свою неньку Укра́ину, ох довели!

Разгорячившись, Черница чуть не встал в полный рост.

— Ну скажи мне, кого вы кроме своих любимых Бандеры и Шухевича чтите?

— Они мне не любимые. И Зеленского с его шайкой не чту! Наркоманы и воры!

— Ты это сейчас для меня балакаешь?

Юноша мотнул головой:

— Для чего мне врать вам?

— А такие фамилии известны тебе — Шевченко, Довженко, Патон?

Молчание.

— А Юрий Гагарин кто такой?

Микола встрепенулся:

— Знаю — первый в мире космонавт! Наш, укра́инец!

— Да уж, слышал я про такую ересь, почему и спросил. И вертолет вы придумали, и парашют изобрели… Словом, дурдом — не страна! Еще в Европу хотите — «Украина це Европа!» Лечить вас надо…

Недобрые искорки сверкнули в глазах Миколы, нахохлившись, он присел на корточки.

— Да ты не бычься, дурят вас по-черному! Запад с Америкой верхи ваши, а те вас — народ. Чего добились после Майдана?

— Украина ридна мати моя и я кохаю ее!

— Так и я люблю ее! И все мы, русские, любим ее! Иначе и не стали бы очищать от грязи!

Майор перевел дыхание:

— А ведь сказать — и я украинец. Все мои дедушки-бабушки с Украины. Кто из Днепропетровска, кто из Никополя, кто из Херсона — во как! В тридцатые годы переехали на Урал, в Нижний Тагил, завод строить, там и обосновались, корни пустили. Так-то, хлопчик!

Хлопчик слушал, нервно надламывая ногти на руках.

— Так может тогда вдвоем?.. — и, не сводя глаз с «земляка», он еле заметно шевельнул подбородком в сторону «своих».

Игоря передернуло:

— Ну вы точно больные на всю голову!

Отставник нахмурился:

— И что же такого плохого мы вам сделали, что вы так ненавидите нас, Россию?..

Ответ не последовал, но по виду украинского солдата он был очевиден: «А что хорошего?»

Сколько-то молчали, дожидаясь темноты. Солнце нехотя спускалось к дальнему лесу, золотя его верхушки.

Черница расстегнул камуфляж, размялся:

— Подвигайся, ноги затекут — не дойдем.

— А покушать у вас е?

Игорь вспомнил про остатки галет.

— Таки е, запасся трохи для себе. — Майор улыбнулся. — Вы же только свинцом да железом потчуете.

Микола с жадностью проглотил несколько раскрошившихся армейских хлебцев, попросил запить.

«Наш бы поделился…»

Вдруг пленный вздрогнул и засмеялся тихонько, указывая поверх майоровой головы. Черница щелкнул предохранителем и ствол автомата чуть не коснулся непрошеного гостя: с гребня воронки смотрели бусинки-глаза серого зверька. Не без опаски, вытянув шейку и поджав лапки, пушистик часто втягивал воздух мокрым носом-кнопкой.

— Ховрак, суслик по-нашему.

— На хлебный запах пожаловал. А угостить-то тебя, маленький, и нечем, так что прости нас, дружок.

Дружок, поняв, что теряет время зря, так же проворно исчез, как и появился.

— К своим побиг.

— Да уж, у каждого свои свои…

Молчали, изредка поглядывая друг на друга. Когда взгляды встречались, юноша первым приветливо улыбался Игорю.

— А хотите я вам заспивати? Мама пела мне в детстве — колыбельную.

— Спой конечно, почему нет.

Ой, ходить сон коло викон,

А дримота — коло плота,

Питається сон дримоти:

Де ми будем ночувати?

Голос у Миколы оказался приятный, грудной. Переведя дыхание, продолжил.

Де хатонька теплесенька,

Де дитина малесенька,

Там ми будем ночувати,

И дитинку колисати.

Слезы блеснули в уголках его закрытых глаз.

* * *

Солнцу бы к концу дня угомониться, поостыть да где там — вошло в раж, разгорячилось! Черница распахнул куртку, сладко зажмурился, подставил лицо жарким лучам. Липкие струйки пота затекали под одежду, щекотали крепкое тело.

«Скинуть бы всю эту амуницию, позагорать всласть… Весенний-то загар — он самый цепкий, красивый. Скоро и к нам на Урал придет тепло, соскучился народ по нему, ждет погожие денечки. Снег растает, зелень пробьется — благодать… Глядишь, и июнь — отпуск. Как своих пацанов здесь оставлю? Но и по дому дела накопились. А в сад-огород уеду — перво-наперво банька! Заскучала без дела, меня дожидается. Растоплю ее, милую, до красна, не обидится! И кваском на топку, кваском!» Игорь незаметно для себя проваливался в сладкое забвение, сдавался охотно и не сопротивляясь. «Напарюсь, рухну на полок, продышусь березовым да хлебным духом, и лети моя душа хоть на седьмое небо! И ничего-то тебе больше не нужно, и все другое где-то далеко и есть ли вообще… А Микола зачем здесь? Точно — он. Крадется… и оскал какой-то звериный, клыки…»

Майор выбил нож из занесенной над ним руки, пинком свалил юнца на землю. Тот взвыл — не то от боли, не то от отчаяния.

Что-то опять не дало Игорю выстрелить.

— Ну ты и сучонок! Дяденька, говоришь? Племянничек херов! Тварь неблагодарная! Ужиком заделался, гадюка! Точно говорят: «Есть украинцы, а есть и хохлы!» Вот ты-то и есть хохол! Самый настоящий хо-хол!

— А мы для вас все хохлы!

— Не ври! Не все! Те, кто георгиевскую ленточку надеть не боятся, кого вы в Одессе заживо сожгли хохлами не были! На рынке его схватили! Спектакль тут устроил, песенки жалостливые заспивает!

— Ну и да, ну и так — сам я в ВСУ пошел! Ненавижу вас, москалей! Русня поганая! Все беды от вас! Трутни! Жили за счет Украины и еще хотите! Выкусите!!

Кукиш влетел в лицо майора.

— Мы жили? Волки вы ненасытные! Да мы…

Микола не дал договорить, его прорвало. Стоя на четвереньках в натоптанной грязи, смачно плюнул в Черницу.

— Брата моего старшего в Дебальцево убили! Шурина без ног оставили! Оккупанты!

— А кто звал их на Донбасс?! Кто привел?! Порошенко ваш, Петро Олексийович?! Советнички ваши дорогие, кураторы? Получили по морда́м и еще получите! А насчет оккупантов — так был бы я оккупантом, давно бы уже спал с твоей дивчиной!

— Посмотрим еще, кто кого! За все ответите, на гиляку всех вас!

— Встать! — крик майора оборвал истерику. Розовый старый шрам, рассекающий его щеку, побагровел, на щетинистых скулах заиграли вздувшиеся желваки. — Встать!!

Юнец затих, по-черепашьи втянул голову, спина его часто, нервно вздрагивала.

— Не стреляйте! Не убивайте меня, дяденька!! — взвыл он по-бабьи, в голос, сжавшись в ожидании выстрела. Повисшая тишина давила голову. Казалось было слышно, как над далеким горизонтом собирались низкие хмурые облака, угрожающие мощным, словно морским, валом пройтись над землей.

— Обоссался, герой?

— Набрехал я все, набрехал! Похорохориться хотел, дурак! Век за вас буду Бога молить!

Русский майор с отвращением смотрел на «героя». Сталь курка автомата холодила напрягшийся палец.

— А ну-ка, вали отсюда, гаденыш…

Парень с недоверием, снизу вверх глядел на Игоря.

— Оглох, что ли? Геть отсюда! Свободен!

Не веря услышанному, Микола медленно поднялся. Как собака, ожидавшая пинка, смотрел на майора — жалкий, грязный, в обмоченных штанах…

* * *

Оставшись один, Игорь ясно осознал, что только что был на волоске от смерти. Не в бою, где смерть воспринимается как явление очевидное и осознанное, а здесь, в этой воронке, в этой сырой яме — бестолково и бесполезно.

«Расслабились вы, товарищ майор, бдительность потеряли! Развели «дяденьку», как зеленого новобранца развели! На жалость взяли профессионала спецназовца! Пацанам рассказать — не поверят! Точно говорят — и на старуху бывает проруха…»

В горле сушь. Черница встряхнул фляжку. «Все выпил, змееныш…»

Смеркалось. В помощь ночи с трудом оторвавшиеся от горизонта тяжелые облака взяли в оборот вечернее солнце. Но оно не было в обиде — посветило всласть! — и уходило с надеждой на новый яркий день, туда, где за дальней далью, возможно, был мир и люди не воюют с людьми…

«И мне пора…»

Мягкая, по-весеннему свежая трава приняла, прикрыла Игоря. Где короткими перебежками, где ползком он продвигался в сторону леса, к своим, не зная, что его недавний «сосед», доброволец Микола, лежит в десяти метрах от их случайного укрытия — снайпер сделал свою работу. На войне как на войне…

Если бы не долгая звонкая трель, сложно было бы угадать в ясном, чистом небе пернатого вестника весны. У него была своя жизнь, свои заботы — в гнезде ждали корм еще слепые, покрытые пухом птенцы…

Тося

Михаил Афонин

Своему автомату Женька сразу дал имя. Нет, не какое-то героическое, типа Змей или Томагавк, и даже не ироничное, однако явно намекающее на цель и результат, Свинобой. Все гораздо проще и даже обыденней, что ли. Тося. Эти четыре буквы, хоть и не положено по Уставу, Женя выцарапал на прикладе.

— Баба твоя? — первое, что спросил ротный, когда увидел надпись. Он и не думал Женьку ругать или объявлять «наряды вне очереди», как в фильмах про войну и армию. — Ладно, можешь не отвечать.

И Женька не ответил. А вот в казарме, товарищам по оружию, таким же добровольцам, пришлось рассказывать все как есть.

— У отца такая татуировка была, — немногословный Женька надеялся, что на этом дружеский «допрос» закончится.

— Мамку Антониной звали? У меня соседка была, баба Тося. Антонина Ивановна, если по паспорту, — спросил Славка Богородов. Женька запомнил его имя сразу. Его, Женькиного, родного брата тоже звали Славой.

— Маму звали Людмила, — как можно скучнее, в надежде, что отстанут, ответил Женька.

— Тогда что за Тося? Ошибка молодости? — Славка рассмеялся, а за ним и остальные. — Бывает. У моего бати якорь наколот, а в море ходил только на надувном матрасе.

Насчет «ошибок» Женька рассуждать не стал:

— Покурю, пока есть возможность, — Женька встал и, не дожидаясь, вдруг кто решит с ним за компанию, ушел в курилку.

Не рассказывать же всем, на самом деле, что папка у него неродной. Мама вышла замуж, когда ему, Женьке, только исполнилось четыре. В «свадебное путешествие» молодожены, если можно так сказать, поехали в поселок Мелекино, на первый спуск. Это под Мариуполем. Младшего сына, а детей мамин муж сразу усыновил, взяли с собой. Женькин брат, Слава, остался дома. Ему в тот момент было уже тринадцать. А значит, есть свои подростковые дела: и «отработки» в школе, и летний трудовой лагерь, тоже от учебного заведения. «Не младенец», такое определение Женька услышал от родителей. Правда, не понял смысл. Разве не очевидно, что Слава не в пеленках и не просит соску?

— Что написано? — Женька показал на наколку. В четыре мальчик еще не умел читать, поэтому спросил у папы. Он сразу стал так называть этого, почти незнакомого на тот момент, мужчину. Впоследствии выяснилось, что детское сердце не ошиблось. Женька и Слава получили любящего их и мать заботливого отца и мужа.

— Тося написано. Знаешь, что это означает? — папа посадил Женьку к себе на плечи. — Видишь, вон там кораблики? С песка-то не видать!

— Не знаю. Что значит? — Женька рассматривал морские суда, бывшие, скорее всего, баржами.

— Это счастливые буквы. Расшифровывается — Твоим Отцом Стану Я. ТОСЯ, если по буквам. Понял? — мужчина лукавил, но малышу знать этого совсем необязательно. Была когда-то Тося, да вся вышла, а наколка осталась.

— Понял. Я тебя люблю! — Женька изогнулся у папки на плечах и поцеловал того в макушку. Мама, наблюдавшая за всем этим со стороны, только улыбалась.

Мамы не стало через два года. Погибла она до обидного нелепо. Не сгорела от онкологии или еще от какой болячки, нет. На автостанции «Центр», которую в народе именуют не иначе как «Яма», ее насмерть задавила маршрутка.

Мамин муж, теперь вдовец, детей не бросил. Мужчина стал заботиться о них за двоих. Это был 2006 год.

Начало Майдана 2013 года в памяти Женьки не отложилось. А вот Новый год, 2013/2014, запомнил хорошо. Отец тогда остался без работы, предприятия в Донецке, где они жили, потихоньку схлопывались. То есть закрывались одно за одним. Хотя, если положить руку на сердце, это «потихоньку» стало стремительным и скоротечным. Но Женька тогда, по малости лет, такие тонкости не замечал.

За новогодним столом, а семья никогда не нарушала народные традиции и собиралась вместе, отец произнес речь. Только не обычный праздничный тост, а совсем даже наоборот.

— Я поеду в Киев. Говорят, там деньги платят на майдане этом. Попрыгаю, с меня не убудет, — отец залпом махнул бокал шампанского, поставил его на стол, подумал, налил себе снова и снова выпил. — Иначе, братцы, нам хана. Жрать не за что.

— Я с тобой, — старший, Славка, отпил из своего бокала. — Двоим больше заплатят.

— А я? — В Женькином бокале пузырился лимонад, но он тоже, как все, сделал большой глоток.

— А ты дома, — отец накладывал себе салат оливье.

— Один? — удивился Женька.

— Один. Не младенец, — Славка взял салатник из рук отца, положил оливье в тарелку брата, а после и себе.

В памяти Женьки всплыл «не младенец» из детства. Ему уже тринадцать, как тогда, во время их отдыха в Мелекино, Славе. Только мамы больше нет.

— Я спать пойду. С Новым годом! — Женька ушел в свою комнату.

Отец со Славой уехали. Деньги они действительно привезли. Некоторое время семья жила безбедно.

— Если бы знал, на что подписался, ноги бы моей на майдане не было, — позже, когда начали обстреливать Донецк, говорил отец. Естественно, он произносил это только в кругу семьи. Выносить такой постыдный факт из биографии на суд общественности в Донецке означало стать изгоем. Объектом насмешек — так вообще сто процентов.

Женькин папа чувствовал свою вину за то, что происходило. Как человек здравомыслящий, он понимал, что был только каплей в море, но совесть не давала уснуть все равно. И ответственность за детей, хоть Слава уже давно не ребенок.

Именно из-за чувства долга перед детьми любимой женщины Женькин отец не пошел в ополчение. «А ну как убьют? Как вы без меня? Или еще хуже — стану калекой. Вам и так тяжело, а будет еще хуже. Стану обузой», — говорил он детям.

Женькин папа пошел работать электриком. Его бригада восстанавливала поврежденные украинскими обстрелами линии электропередачи. Служба, по военным временам, очень опасная, но мужчина на рожон не лез и работал на совесть. Это несмотря на то, что четверо из его бригады погибли прямо во время выездов на объекты. Каратели не жалели никого. Видят, что приехали ремонтники, — обычно открывали по бригадам огонь из минометов или делали работяг мишенями для снайперов.

Слава тоже без работы не сидел. Первое время он торговал на рынке, как сам говорил, «работал на дядю», а после организовал свой бизнес. Парень ездил на Украину, закупал там всякие колбасы, приправы и прочее, что требовалось в Донецке. Город в то время находился в жесткой блокаде — украинским товарам большая дорога перекрыта, а российских на всех не хватало. Цены взлетели до небес.

— Спекулянт ты, Славка, — говорил старшему сыну отец.

— Это почему? Я людей кормлю, — оправдывался Слава.

Чуть позже Слава стал ездить в Мариуполь, чтобы обналичивать донецким старикам украинские пенсии. Естественно, за процент. «Челноков» такого рода появилось достаточно.

— Ты же на людях наживаешься. Кто ты после этого? — отцу не нравилась деятельность сына.

— Не я, так другой. Процент у меня божеский и людей не «кидаю». Знаешь, сколько мошенников? А у меня все честно, — Слава снова находил себе оправдание.

Женька в работу брата не вникал. Он учился и вообще был «на хозяйстве». На нем держался весь дом.

В одной из своих поездок в Мариуполь Слава познакомился с девушкой. Влюбился и женился, так говорят в подобных случаях.

— Что-то ты, Слава, как-то скоропостижно все это, — шутил папа.

Слава уехал жить к супруге. Оттуда молодожены перебрались в Польшу. Слава регулярно выкладывал в соцсетях фото со счастливой улыбкой. Ни Женька, ни отец его не осуждали. Каждый строит жизнь по-своему.

Когда в Донецке стали выдавать российские паспорта, Слава с женой вернулись, получили вожделенные документы и переехали в Воронеж.

— Несладко в Польше было? — выводил Славу на откровение отец.

— Все нормально, — бурчал Слава. Больше из него про «жизнь в Европе» невозможно было вытянуть ни слова.

С началом СВО Женька пошел служить. К этому времени он уже достиг совершеннолетия. Дома парня не держало больше ничего. Брат в Воронеже, а отец, наконец, дал благословение.

— Осторожней там, сынок, — только и сказал он на прощание. А что мужчина еще мог? Понимал, Женька — пацан упертый, если решил, с пути не свернет.

Через три месяца Женькин папа погиб в собственном дворе, наступил на мину-лепесток. Украинцы стали разбрасывать такие над жилыми кварталами Донецка.

— Евгений Самойлов награждается медалью «За Отвагу», — командир перед строем вручил Женьке коробочку с наградой. — Давай, герой, рассказывай, как было дело.

Женька молчал. Все говорили, что он совершил подвиг, но парень так не считал. Его группа, а служить парень попал в разведку, нарвалась на засаду. Женька остался прикрывать товарищей.

— Со страху всех бандеровцев перестрелял со своей Тоси. Да, Женька? — Славка Богородов, записной весельчак, пытался погреться в лучах Женькиной славы. Он, Славка, и сам был в той переделке. Его, раненного в ногу, Женька вынес на себе. — Я бы тоже помогал, но потерял много крови, без сознания был. А так…

Тося, автомат, погибла в том же бою. Пуля, предназначенная Женьке, попала в приклад и ушла в рикошет. Вот, о чем на самом деле, жалел Женька. Прикладу конец, значит и автомат пойдет на свалку. Боевые потери, так сказать. Но ведь Тося спасла Женьке жизнь, как ни крути.

— А также Евгений Самойлов награждается… Хотя, какая эта награда герою? — командиру подали что-то, замотанное в камуфляжную сетку. — Разворачивай, раз такое дело.

Когда сверток оказался в Женькиных руках, он почувствовал, как сердце стало колотиться с удвоенной силой. Что там? Парень снял с «презента» импровизированную подарочную упаковку.

В Женькиных руках лежала его Тося. Оружие отремонтировали, но не узнать Женька не мог.

— Официально разрешаю нанести на приклад имя, — командир не мог сдержать улыбку. Ранее такого он никогда не говорил и не делал. — Тося? Пусть будет Тося.

— Служу России! — Женька закричал так, что у самого заложило уши.

Женька нацарапал имя на новеньком прикладе. Твоим Отцом Стану Я, Тося. Нет, он не считал себя родителем автомата. Эти буквы, как и в первый раз, на его первом оружии, стали памятью о воспитавшем Женьку мужчине.

Сейчас Женька и Тося несут службу под Донецком, на марьинском направлении.

Пашка

Александр Сергеев

Вот так покажется кому, мол, родился человек и родился. Жизнь себе прожил. Что тут такого? А я думаю, что каждый человек ведь не зря на свет родился. И кто-то от «Бабы Яги» погиб в районе Купянска. И это не значит, что он неважный. Он очень даже важный. Для кого и самый важный на свете. Как мой Пашка. Он человек. Пашка был особенным, непохожим на других. Умным, эрудированным, воспитанным человеком. Всегда отстаивал до конца свою точку зрения и презирал невежество. Был верным своему слову и делу до конца. И посвятил всю свою жизнь служению Родине, как и хотел с самого детства.

Родился Пашка на следующий день после дня рождения своей мамы. Это был для меня, наверное, самый лучший подарок. Как сейчас помню, тогда я на работе был. Пришла тетка моей жены. Ира ее зовут. Глаза мне сзади закрыла и говорит:

— Поздравляю тебя, папочка. Сыночек у тебя родился.

Я так и сел на пол, не понимая ничего. От счастья, конечно же от счастья. Помню, что для меня это был самый лучший праздник, самый лучший день из всех, что у меня были в жизни. Потому что Пашка был дитя любви. По-другому не скажешь. Мы с его мамой очень любили друг друга, и теперь он стал навсегда ее самым любимым мужчиной.

Павлик рос очень красивым ребенком. Редкий прохожий мог пройти равнодушно мимо очаровательного малыша, похожего на девочку, с нежными, белокурыми кудрями до плеч. Сравнение с девочкой доводило мальчика до слез и крика. Такая реакция была первым проявлением характера. Упрямство, наметившееся уже в раннем возрасте, с годами превратилось потом в основную черту характера Пашки. У нас не было поблизости ни бабушек, ни дедушек, поэтому всегда все везде сами. И Пашка в детстве все время с нами. Ни к кому ни шел без крика. Такой упрямый, можно даже сказать дикий был ребенок. Даже подстричь его толком не могли сводить. Ну, потому что он к чужим людям вообще никак не шел. Только с нами и все. Характер!

Ум и сообразительность отличали Пашку от многих его сверстников. В школе учеба давалась ему очень легко. Он самостоятельно выполнял домашние задания и не любил, когда его опекали. Рано полюбил книги, читал много и все подряд. В скором времени начитанность и зрелые, не по-детски серьезные и прямые высказывания выделяли его из школьного коллектива. Одноклассники уважали его, авторитет был высоким. Учителя оценивали по заслугам неординарного ученика, который имел глубокие познания в предметах гуманитарного цикла. Истории и литературе в основном. Несмотря на непохожесть, Пашка никогда не был зазнайкой. Он был очень добрым и воспитанным. За это ребята его любили. Отличало Пашку и хорошее домашнее воспитание. Мама привила ему нормы поведения и манеры, к которым он придерживался всегда и везде. Я же воспитывал Пашку по-мужски. Приобщил к спорту. Помню, я его тогда отдал в школу на карате в первом классе. Тренировки три, наверное, он только походил. После последней тренировки, когда я приехал с работы, он меня спросил.

— Папа, отгадай, что мы сегодня делали на тренировке?

— Отжимались, — говорю, — я уже был наслышан про этого тренера.

— Ну да, — сказал Пашка.

И уже потом перед тем, как собраться на следующую тренировку, он мне говорит такой.

— Пап, можно я не пойду?

— Можно, сынуля, — отвечаю.

И, в принципе, в первом классе занятия спортом мы закончили, потому что ему с детства не нравилась однообразность и тягомотина. Ну что за тренер, в самом деле. Пацан карате пришел заниматься, а все тренировки, как в школе на физкультуре, бег по кругу и отжимания. Пашка такое с детства чувствовал и не любил. Поэтому первый класс ему дал к школе привыкнуть, к ребятам, общению и так далее, а со второго класса, я его уже отдал в айкидо. У нас неподалеку от дома был спортзал. Очень хороший, прекрасный тренер. Сперва, конечно, он ходил туда неохотно, капризничал. Даже сквозь слезы его водил несколько раз. Но это было буквально месяц или, может, два. Потом он втянулся и сам, еще там за час или за полтора до тренировки уже бежал. За уши не оттащить. Тренировки были интересные, разносторонние, можно даже сказать — интеллектуальные. Там они с ребятами встречались, общались, тренировались. Пашка даже получил коричневый пояс. В общем, он долго, с удовольствием, ходил на тренировки по айкидо. Вплоть до самого нашего развода с его мамой. Ну а когда мы развелись, то стали жить раздельно и мне уже было неудобно туда ездить. А без меня он перестал туда ходить.

Как я и говорил, мы с его мамой очень любили друг друга. Так часто бывает. Когда очень сильно кого-то любишь, то обязательно расстаешься. Мама его, Лена, прекрасный человек. Я? У меня практически нет недостатков. Просто так получилось. Это жизнь.

И каждое лето Пашка жил всегда со мной. На каникулах жил всегда со мной. И новогодние праздники всегда встречал со мной. Ездили, куда, допустим, одним днем съездить можно было. В Манежку, в Москву или еще куда-нибудь.

— Поедешь со мной? — спрашивал у него.

— Поехали, — всегда отвечал Пашка.

И мы ехали. Там мы гуляли, ели мороженое и всегда интересно проводили время. Пашку, когда он в девятом классе учился, выбрали для участия в Параде Победы. В городе Тула. Ну в нашем городе. Мы из Тулы. А после Парада Победы он еще и в почетном карауле стоял. На посту номер один у Вечного огня. Вот этим я очень гордился.

После школы мама его настояла, значит, чтобы он пошел в юридический колледж. Но Пашке это не особо нравилось. И, по сути, он так и не окончил это обучение. То есть, в принципе, ему оставалось только защитить диплом, но не срослось. Уже потом, когда он был в армии, то начал говорить, что, мол, надо получить диплом. Потому что неоконченное среднее образование не очень хорошо, а у него в планах было пойти в военное училище, на офицера учиться. А для этого, естественно, нужно было как минимум среднее специальное образование.

В армию, его, значит, сначала забраковали. В военкомате на медосмотре у Пашки зрение оказалось просевшее. Забраковали, в смысле того, что в ВДВ негодным был или спецназ. Мы с ним тут же экстренно поехали в клинику лазерной хирургии и сделали ему операцию на глаза. Зрение стало стопроцентным, но в военкомате уже сказали, что все, пофигу. Все равно ВДВ, спецназ или еще куда наподобие такого он негоден. Отправили его в Мулино. В учебку на специальность наводчик-оператор БМП-2. Ему это, конечно, это дико не нравилось.

— Пап, вот не хочу, вот с техникой вообще не хочу иметь дел, — говорит.

— Ну, конечно, — говорю, — ты же хочешь, как такой Рэмбо, обвешанный пулеметами, гранатометами по поясу в сугробе.

— Да, вот так хочу, — говорит, — как Рэмбо.

Ну, в итоге, пять месяцев он в Мулино в учебке отучился. И потом, в принципе, он даже с теплотой вспоминал это время. Хотя с техникой он вообще не любил возиться. Нет, не сказать, чтобы вообще. Разбирался, конечно, но только если надо. Любви к технике особо не испытывал. Такой был больше гуманитарий, значит.

После Мулино в учебке его отправили в Таманскую дивизию. В пятнадцатый гвардейский мотострелковый Шавлинский полк. Это Наро-Фоминский район, Московская область. Ездил я к нему часто. И с мамой ездили. И в Мулино мы с мамой ездили несколько раз. И на присяге, конечно же, были.

После того, как его направили в войска, его сперва отправили в командировку, где-то почти месяца на два. В Раменское. Туда я к нему ездил раза три, наверное. Ну, и потом в Калининец. В принципе, пока «срочку» служил, то особо часто не ездил, а потом уже, когда он подписал контракт, а контракт Пашка подписал за месяц до окончания «срочки», вот тогда почаще я к нему добирался.

Первое время Пашка жил в казарме. Потому что жилье снять было проблематично. Дорого в Московской области. Зарплаты невысокие были. Ему это очень не нравилось, потому что приходилось жить по внутреннему распорядку части. То есть независимо от того, после наряда ты или нет, ты должен быть там на всех построениях и так далее. А если живешь ты в квартире, значит, то был бы полноценный выходной. Короче, в итоге, спустя почти год проживания в казарме Пашка нашел себе жилье где-то в садовом товариществе. Хочу отметить это особенно. Это, значит, был бывший коммерческий киоск. Как мне кажется — даже неутепленный. Вдвоем они и снимали этот домик. С сослуживцем. Я приехал к нему туда. Стоит двухъярусная кровать, плитка, холодильник. А я приехал, где-то, наверное, в ноябре, было уже холодно. Думаю, матушки мои, сынуля, как же ты будешь жить-то? Потому что, в принципе, я в то время сам жил примерно в таких же условиях. Вот, и я представляю, насколько это тяжело. Ну, хотя, знаете, молодой пацан, думаю — выдержит.

— Пап, только маме не говори, в каких условиях я здесь живу. Не хочу, чтобы она переживала, — попросил меня.

Конечно же я маме ничего не сказал.

Спустя где-то пару месяцев он уже переехал в квартиру. На четверых они снимали однушку. Тесно, ну да ничего. Кто в наряде, кто еще что-нибудь. Поэтому места всем хватало. И я уже даже успокоился. Потому что жили-то они уже в тепле, в комфорте. С водой, отоплением и со всеми такими делами. То есть уже как-то полегче было.

Службой, в целом, сперва Пашка был доволен, но потом разочаровался. В 2022 году у него в октябре должен был контракт закончиться. И Пашка тогда говорил: «Все, буду увольняться!» Хотя до этого в училище хотел, но за три года контрактной службы насмотрелся. Как я и говорил, не любил он эту тягомотину, однообразность. Еще с детства. А уж чего-чего, то этого добра в армии хватало.

— Это не та армия, в которой я хочу служить, — говорит, — надоел этот армейский дебилизм.

— Ну и куда ты пойдешь? — спрашиваю.

— В ОМОН, в СОБР, там, куда угодно, в «вагнера». С Министерством обороны я больше дела иметь не хочу. Вот.

Я всегда с ним разговаривал, ну, даже применительно этого случая, я всегда пытался разобраться. Не давил на него, но и не хотел, чтобы он сгоряча поступал. Хотел, чтобы он принял правильное решение. Только и всего.

— Паш, выслушай меня, — говорил я ему, — говорю тебе сейчас с высоты своих лет. Не торопись. Взвесь все «за» и «против», а потом поступай, как знаешь. Я тебя всегда поддержу и приму любое твое решение.

— Хорошо, пап, — соглашался он со мной.

И вот, в феврале 2022 года их отправили на учения. Стояли они сперва где-то в Курской области. Даже не в Курской области. Они в самом Курске стояли. На запасных путях. Долго, недели две, наверное, они там были. Потом вроде как учения закончились.

— Ну что вы все, домой? — спрашиваю его.

— Ну, наш основной полк поехал домой, а нас оставили здесь, — отвечает Пашка.

Они были в роте охранения. Потом их перебросили под Белгород. И вот 23 февраля мы с ним еще списались в телеграме.

Поздравили друг друга с 23 февраля, значит.

Утром 24 февраля я просыпаюсь и слышу по телевизору эту страшную, всем известную новость. Я за телефон, а сын уже все, не в сети. И для меня потянулись эти вот дни ожидания, неизвестности. У меня сердце разрывалось, когда хохлы постили фотографии, видео разбитых колонн, пленных, издевательств над трупами наших парней…

Я всюду писал, звонил, концов нигде найти не мог, выяснить что, где, как… Вообще, что там с моим Пашкой.

Первый раз он мне позвонил 4 марта, где-то в час, наверное, два ночи. Позвонил не со своего номера. Я, в принципе, даже его не узнал сперва. Долго выпытывал у него, что, чего и как. Он молчал, как партизан. В итоге, нашлась наша секретная фраза. У нас один из любимых фильмов, это «О чем говорят мужчины». Вот Пашка мне говорит.

— Пап, ты помнишь, какой наш любимый фильм?

— Помню, — говорю.

— Ну, так вот, я сейчас в Угорщине.

После этого, когда я уже все понял, что все. Он на Украине. Стояли они тогда где-то, в 120 километрах от Киева. Точное место он, конечно, не знал, но где-то около того. Потом он еще выходил, раз или два, звонил. Рассказывал, что спят в бэхах и все очень серьезно. А тут вот как-то он позвонил и рассказал, что расположились они в доме в каком-то. Говорит, впервые за две недели спал на кровати без броника. И с таким наслаждением он это сказал, что прям радостно, значит. Еще сказал, что яичницы пожарили да хлеба поели, а то от сухпайков уже тошнило. Хотя сухпайки не просроченные были. Вранье это все от хохлов. Нормальные они были. Просто сухпайком долго питаться так себе перспектива, значит.

В следующий раз он вышел на связь 17 марта. Это все 2022 год. Откуда-то с Белгородщины. Они тогда выводили срочников, которые с ними оказались на Украине. Вот они вышли, вывели срочников. Он с упоением это рассказывал. Рассказал, как белгородцы их встречали. Гуманитарку раздавали, народу видимо-невидимо. Уже все, не нужно ничего вроде. И пихать-то некуда, а люди все несут и несут, пихают и пихают. До слез говорит картина. Попросил меня тогда, если будет возможность, купить носков, трусов и передать все это с гуманитаркой.

— Пап, конечно, мне это не дойдет, — говорит, — но другим дойдет, а этого здесь очень не хватает.

То есть даже тогда о других Пашка думал больше, чем о себе. И да, он был убежден, что они делают правильное дело. Я тогда еще Пашке сказал.

— Вы молодцы, вы сейчас пишете историю.

Еще я ему тогда говорил, не лезь на рожон. Не прячься за спинами ребят, прикрывай их, но и на рожон не лезь! Не выделывайся! Конечно же он меня не послушал. Снова поступил по-своему. Все это его упрямство, будь оно неладно.

17 марта они вышли. Сутки они пробыли в России, и он сказал тогда нам с мамой.

— Пап, мам, я понимаю, что вы сейчас будете против, но нам предоставили выбор. Остаться в России или вернуться обратно на Украину. Я ухожу обратно на Украину. Это именно то, ради чего я и шел служить в армию. Защищать родину. Вот сейчас я на своем месте.

Что мы могли ему сказать? Молча согласились.

И вот, 18 марта он снова ушел на Украину. Они должны были на Сумы идти, но, в итоге, их отправили под Харьков. На Изюм. Это уже потом выяснилось. Потому что в 2022 году интернета у них не было и вся связь, которая и была, то только по сотовому телефону. Да, что там и в 2023 году интернета тоже не было. И когда они ходили на боевое задание в районе еще действующих вышек, то кое-как связывались. Это, конечно, только в самом начале СВО. Когда поняли какие риски, то, естественно, прекратили это безобразие. И только с ПВД если где-то получалось позвонить, то уже хорошо. А так связи с Большой землей не было. Вообще никакой.

И вот, значит, Пашка мой с 12 апреля по 19 мая не выходит на связь. Вообще никак. Я весь на нервах, места себе не нахожу. Собираю посылку, сажусь в машину и еду в Калининец. Думаю, сейчас там передам посылку. Ну, и вообще, думал, что там как у нас в Туле. В 51-м десантном полку есть чат, в котором командование доводит, там, до жен, родителей и родственников военнослужащих, как обстановка, значит. Ребята объявляют в чате, что будут отправлять посылки, например. Вся информация, мол, такого числа вот соберите, перевезите. Думаю, что за фигня? Почему у Пашки такого нет в полку? Может есть? Может быть, Пашка просто не сообщил? Приезжаю в полк, а у Пашки квартира в доме, который стоит рядом с КПП. Я смотрю, а окошко-то на проветривании стоит, открытое. Думаю, ни фига себе. Дай, думаю, постучусь, значит. Стучу, открывает Женька, сослуживец его.

— Женька, привет, — говорю — вы что, тут, что ли, значит?

— Да, мы вернулись.

— А Пашка где? — спрашиваю.

— А Пашка там остался, — говорит. — Мы не знаем, где он.

— Хорошие дела, — говорю, — ну-ка позови мне командира роты.

Вызывает мне Женька командира роты. Приходит ротный и заявляет мне.

— А я и не знаю, где ваш сын!

— В смысле, не знаешь? — сам смотрю, он в пол смотрит. Явно чего-то не договаривает.

— Ну, у меня отец умер, — говорит, — я на похороны уехал, а когда вернулся, то полк уже вышел. Его с ними не было, и где твой сын — я не знаю.

— Ты себя-то слышишь, — спрашиваю, — ты командир или кто? Где боец твой?

— Мне сказали, что он там остался и с ЧВК двигается. С каким — не знаю.

Я плюнул и начал обзванивать разные ЧВК. «Вагнер», в частности. Там мне сразу сказали, что физически невозможно, чтоб он был у них. Потому что к ним на службу можно только с закрытым контрактом МО. Поэтому в «вагнерах» его вообще не может быть никак.

Потом, как я уже говорил, Пашка вышел на связь, 19 мая. Тоже забавно получилось. Пришла мне эсэмэска. С хохляцкого номера. «Жив-здоров. В отпуск не хочу. Родину люблю. Слава ВС РФ». Я сразу же понял, что это Пашка. Обрадовался, жуть как, конечно. Ну да ладно, созвонились. И Пашка рассказал всю эту историю. Полк практически в полном составе «запятисотился». Просто отказались выполнять приказ и решили самостоятельно выходить в Россию. Но не все. Человек пятьдесят или шестьдесят остались. Вот они остались там под Изюмом, возле села Великая Камышеваха. И там же, рядом с ними, значит, были добровольцы. Черт знает, как они там оказались. Все мужики от сорока и выше, за пятьдесят. В принципе, вот этими добровольцами, сорока-пятидесятилетними мужиками, Пашка мой тогда и командовал. И как ребята, сослуживцы, рассказывали, командовал хорошо. Пользовался уважением и авторитетом. Потому что людей берег, бессмысленные команды не давал. Подходил ко всему очень расчетливо и внимательно. А этот командир роты просто лапши мне на уши навешал и попытался передо мной юлить, что, мол, не знает, где все. Знал он, просто стыдно ему стало, что все они «запятисотились», а мой Пашка с мужиками по пятьдесят лет остался задачу выполнять. Что тут еще скажешь?

Ну да ладно. Где-то как раз в эти дни Пашка подружился с прикомандированными к ним парнями из глубинной разведки. И, в принципе, все последующее время, до осени 2022-го, он часто ходил на БЗ^[36] вот именно с этими ребятами, с разведчиками. И я сейчас не буду врать, в конце мая или в начале июня они взяли в плен майора ВСУ. Целого зампотыла дивизии. Ну вы, может, и видели, его все телеграм-каналы военкоров постили. Турушев Д. К. того майора звали, 4-я танковая бригада ВСУ. За это их обещали представить к ордену мужества. А когда они еще рассказали про остальные свои вылазки и рейды, то им обещали еще по одному «мужику»^[37]. Но, забегая вперед, ни одного, ни второго не дали. Как Пашка тогда потом сказал: «Кому-то в штабе наш „мужик” нужен сильнее». Короче говоря, этого пленного майора записали на разведку полка, хотя те на ЛБС^[38] вообще не выходили. Они сидели на второй или на третьей линии. И вся их роль сводилась к охране командира полка. Зато за этого майора Пашке дали отпуск на две недели.

Вот я съездил в Белгород, встретил там ребят, привез в Тулу. Был случай, поехали мы в Москву в магазин. За обмундированием и снаряжением. Пашка там встретился с одним из своих сослуживцев, с которым пересекались когда-то где-то там.

— Паша, а я думал, ты в плену, — говорит ему сослуживец.

Мы посмеялись, конечно. Как выяснилось, тогда в плен попал другой Паша, снайпер, доброволец. Часовой, который их опорник охранял, увидел ДРГ. Испугался. Бросил автомат и убежал с позиции. Никого, естественно, не предупредил и шума не поднял. А дээргэшники эти закидали подвал дома гранатами. В этом подвале ребята отдыхали. Ну а выживших забрали в плен. Такой вот был неприятный случай.

Вообще, Пашка очень мало рассказывал про саму войну. Один случай он мне все же рассказал. Это было, когда они Изюм только брали. Их собрали несколько человек. Сказали, вот сейчас идете с этим вот разведчиком. Куда идете, зачем идете, ничего не сказали. Сказали просто, вот идете, место он знает. Он вас проведет. Боевую задачу получите уже там, на месте, значит. Ну, пока они шли, их все это время обстреливал танк. И танк этот наводился с дрона. Ребята тогда еще даже понятия не имели, что это такое. Думают, что так кладет ровно. Короче, пока они шли, этого разведчика тяжело ранило. Куда идти? Они сами-то уже не знают куда. Запрашивают связь по рации. Тишина в эфире. Ну, куда идти дальше-то? Они же не знают, куда идти. Ну, запрашивают связь. Потом ребята-связисты говорили, что их слышали. Им просто сказали не отвечать. Зачем? Почему? Никто не знал. Как вот это вот объяснить? Я не знаю, я не понимаю. Но такое было. И много таких моментов было.

После отпуска, конечно, Пашка снова вернулся обратно. На Украину. Даже слушать ничего не хотел. Для меня опять эти нервные дни потянулись. Когда редко созванивались, он ничего не рассказывал. Обычные: «Родину люблю. В отпуск не хочу. Россия мощь. Слава ВС РФ».

У него заканчивался контракт 15 октября 2022 года. По условиям контракта, он должен был отгулять все отпускные дни. Там у него накопилось порядка 45 суток. Поэтому 5 сентября 2022 года он выехал с Украины в Белгород. 6 сентября я приехал за ним в Белгород. Забрал его. Повез домой. Я тогда думал, что это еще один самый счастливый день в моей жизни, что для меня все уже позади. Закончилось все. Пашка дома. Едем, и как раз у хохлов начался харьковский контрнаступ. Балаклея, Красный Лиман, Изюм. В общем, все эти дела. Едем. Пашка новости читает.

— Вовремя я вышел, — говорит, — или наоборот, не вовремя. Даже не знаю.

Тем не менее вернулись мы в Тулу. Я помню, как он радовался, когда Суровикина назначили. Когда первый массированный ракетный удар нанесли по Украине.

— Наконец-то, — говорил, — так и надо. И каждый день бы так.

Тогда мы с ним твердо решили, что заходить будем вместе. Он правда собирался зиму отдохнуть, а по весне, уже в составе «музыкантов», заходить снова на Украину. Он помогал мне, подсказывал, какую экипировку купить. Вместе с ним ездили, покупали, выбирали. Помню, как мы с ним броник выбирали. Я, значит, броник себе купил за семь тысяч, а плиты уже мне Пашка подогнал. Трофейные. Я в общем эти плиты засовываю, а Пашка мне говорит.

— Пап, плохой у тебяброник. Китайский, наверное.

— Да ладно, пойдет, — говорю.

— Нет, нужен другой, — говорит и показывает мне броник за тридцать пять тысяч.

— Паш, у меня денег нет на такой.

— Да ладно, я куплю, у меня есть деньги.

— Вот еще, — говорю, — нормальный у меня броник. В самый раз мне. Не такая я уж и важная птица, чтобы броники за такие деньги покупать. Оставлю себе этот, а деньги найдешь куда потратить!

Чуть не поругались с ним тогда.

В сентябре объявили мобилизацию. Соответственно, все контракты автоматически продлили. У Пашки же контракт еще не закончился. И его дернули обратно. Он продолжал закупаться уже самостоятельно. Что-то просил докупить ему из того, что он не успел купить из-за экстренной мобилизации. До середины января они пробыли в Белоруссию, вот в середине января зашли, ну и снова на купянское направление.

Я же съездил в его полк, получил отношение, чтобы мне к сыну попасть. Правда в нашем военкомате меня решили немножко обмануть. Отправить не к сыну, а совершенно в другое подразделение. Но это выяснилось уже только в Курске. Поэтому я вернулся обратно в Тулу. Собирался уже к губернатору на прием записываться, чтобы он помог. Ну, отцу к сыну попасть, значит, а тут Пашка звонит такой, говорит: «Пап, подожди пока. Тормозни, потому что у меня наклевывается перевод в другую часть. Чтобы не получилось так, что ты приедешь, а меня уже нет. Или ты приедешь, а меня еще нет. Точнее, ты приедешь, а меня уже нет. Или ты приедешь, и мне тогда придется забросить перевод».

Я и тормознул. А еще через неделю он позвонил через телеграм. Дела, думаю, как это телеграм-то? У него отродясь интернета не было. Отвечаю на звонок.

— Откуда это у тебя интернет? — спрашиваю.

— Пап, а я в России, в госпитале, — говорит Пашка.

Ранение было осколочное. В левую руку. Но у него еще в 2022 году было ранение. Тоже осколочное ранение. В эту же руку. Там ранение было сквозное. Тогда его не вывозили никуда, и Пашка сам отказался от эвакуации. Его, значит, тогда в окопах перевязали, да уколы прокололи и все. А здесь осколки задержались в руке. И поэтому пришлось его вывозить. Тут уже не отказаться было.

Месяц он отлежал во Владимир. В госпитале. И потом его направили на реабилитацию к нам сюда, в Тулу. В военный санаторий Слободка. Примечательно, что за забором этой Слободки учебный центр нашей тульской дивизии. Мы приезжаем, время — двенадцать ночи, приезжаем на реабилитацию, а там стрельба стоит из пушек. Пашка такой: «Отлично! Это то, чего мне не хватало последнее время!»

Я тогда сразу вспомнил один случай. Еще до ранения. Пашка мне позвонил. Мне тогда даже показалось, что он звонил как будто попрощаться. Потому что я слышал тогда в трубку телефона и свист пролетающих снарядов, и разрывы. Прямо хорошо их тогда накрывали. Но он спокойный был. Я тогда очень за него испугался, но благо обошлось все.

Дальше, после реабилитации, он уже был здесь. Под Тулой. Пункты постоянной дислокации. Каждый раз должны были отправить. Вот-вот сейчас отправят. Я срывался с Тулы проводить его. Сам сидел на чемоданах. Сумку со шмурдяком полгода не разбирал. Думаю, как ясность с подразделением наступит, то я сразу туда, к Пашке. Хоть в штурмы, хоть в обеспечение слесарем. Плевать кем. А его не отправляют. Не отправляют. Не отправляют. И так долго длилось. Полгода как минимум я так на чемоданах куковал.

В итоге, уже в 2024 году, Пашка сам не выдержал, пришел в штаб и напросился.

И вот 12 мая Пашка уехал, а 20 мая он погиб. Мне никто ничего не сообщал. Мне позвонил вот его сослуживец, Женька, с кем они квартиру вместе снимали. 28 мая он мне позвонил. Даже не позвонил, а мне написал в телеграме. «Я не знаю, сообщили вам или нет. Короче, Паша погиб».

Они с товарищем выходили на БЗ. В этот момент заходили также штурмы, ну, все было, в принципе, в порядке. Они начали продвигаться, и тут, в момент продвижения, вылетела «Баба Яга»^[39] и затрехсотила обоих. Скинула что-то тяжелое. Либо мину, либо ТМ-ку^[40]. Точно не могу сказать. Потому что были сильные осколочные поражения. Товарища его сильно затрехсотило, и он сразу потерял сознание. Пашке поменьше досталось, поэтому он распорядился первого вытаскивать его друга. Товарища успели эвакуировать, а Пашку не успели. Прилетела вторая птичка и добила Пашку.

На этом, в принципе, моя жизнь, если не кончилась, то, по крайней мере, остановилась.

Хоронили мы Пашку на воинском кладбище. На аллее Славы. Со всеми воинскими почестями.

На могилку ему племяшка маленькая письмо написала. Ровно в день похорон ей исполнилось семнадцать лет, значит…

«Паша — мой дядя, но для меня он был всегда, как старший брат. Он был очень понимающим человеком и всегда был готов прийти на помощь, когда мне было плохо или грустно. Я буду помнить о нем всегда с любовью и благодарностью».

Просил маму написать что-нибудь, но она вообще не в силах. Только вспомнила, как он ей на день рождения подарил огромный букет роз, штук двести, не меньше…

Птичница

Олисава Тугова

— Что вы чувствуете, когда убиваете людей? — вихрастый парнишка-военкор старается заглянуть мне в глаза и поэтому неловко сгибается в три погибели перед тем, как приземлиться на гнилые доски. Я сижу прямо на земле и чую спиной бетон стены, нагретой солнцем. Мне наоборот хочется распрямиться, вытянуться. Когда наконец отвлекаешься от экрана смартфона, понимаешь, как устали от напряжения позвоночник, шея, плечи; замечаешь, как режет глаза от света, ветра и от слез после яркости дисплея, выкрученной на максимум. Думаю, что ему ответить. Вот бы изобразить брутальную непроницаемость, повернуться вполоборота, посмотреть вдаль — и пафосно бросить:

— Отдачу!

На самом деле ничего я не чувствую. Вглядываюсь в нерезкие пиксели на экране, чтобы привычно распознать в них технику, живую силу противника, раненых или трупы. Мое дело — разведка, корректировка. К моей легкой «птичке» сейчас не прицепляют сбросов. Да и когда прицепляли, подкараулить бэху укропов или группу на ротации — это было скорее охотой, похожей на компьютерную игру, где за размытыми пикселями не видишь человеческих судеб — существуют только вражеские единицы, которые нужно уничтожить. Тогда исчезаешь из реальности, забываешь следить за работой арты, потому что если прилетит, то прилетит — тут полнейший фатализм. Единственное, что отслеживаешь всегда — днем, ночью, во сне, на отдыхе, в наряде, на задании — это мерзкий жужжащий звук чужого БПЛА. Звук опасности, звук смерти.

Паренек ждет ответ и поглядывает на небо. У него так и не вышло поймать мой взгляд — не люблю встречаться с кем-то глазами. Зато я смотрю на него. Лет двадцать ему. А то и меньше. В неуставном новеньком камуфле. На рукаве затертый, выцветший шеврон «Родился орком — защищай Мордор». Шеврон с пареньком не сочетается настолько, что я улыбаюсь:

— Да я людей и не убиваю. Только врагов.

Не повезло ему со мной. Приехал, вишь ли, на фронт — не на ЛБС, конечно, но все-таки километров двадцать до зоны активных боев, тоже поступок для мирного — хотел интересное героическое интервью взять, а ему меня подсунули, чтобы под ногами не мешался. Сплошное разочарование, наверно.

Августовское солнце высушило бурьян, он опутан блестящей паутиной, и в нем шуршит ветер. По ветру лежат ленточки маскировочной сети, натянутой над нами. На вытоптанной, потрескавшейся земле мельтешат солнечные блики. Вот бы снять тяжелые тактические кроссы и пойти босиком на соседний ставок — купаться. Но там все заминировано. А в бурьяне, метрах в пяти от места, где мы сидим, со вчерашнего дня валяются несдетонировавшие части кассетных боеприпасов со вздыбленными лопастями. Саперы должны приехать. Но пока не доехали.

Я встаю, отодвигаю железную, ржавую, посеченную мелкими осколками дверь пункта нашей временной дислокации — это бывший укроповский опорник. Из него пахнет сыростью, плесенью и разбухшим гнилым деревом. Выкатываю из темного угла полосатый, глянцевый арбуз, бью его с размаху о какую-то арматуру — и разламываю с сочным хрустом. Парнишка подскакивает и ловит половину арбуза, которую мне становится неудобно держать. А потом мы просто сидим на земле и вычерпываем ложками красную сладкую мякоть.

— Знаешь, какое первое осознание было у меня, когда воевать приехала? Не такое, которое умом понимаешь, а такое, которое проживаешь всем своим существом. Это осознание хрупкости человеческого тела. Оно ведь правда очень слабое. Непрочное. Кожа, кости, кровь, мышцы… Вот, к примеру, сидели с парнишкой, чай пили. Прилет. Осколочек маленький, меньше сантиметра и крови-то почти нет, а наглушняк. Парнишка «двухсотый». А у него еще чай не допитый стоит. Горячий, не успел даже остыть. От этого понимания люди становятся другими — они тебя не спросят, что ты чувствуешь, зато спросят, не голодный ли — и постараются обогреть, накормить и спать положить, чтобы ты отдохнул. И к смерти проще отношение. Осознаешь, что все мы смертны. И смерть — это естественно. Ей не обязательно быть героической, а жизни не обязательно быть значимой. Пустая жизнь, глупая смерть — ничуть не умаляют этих двух категорий. Хоть оценивай, хоть не оценивай. Жизнь — есть жизнь, а смерть — есть смерть. Паренек из окопа в соседнюю зеленку вылез по естественной надобности. А тут обстрел. Так и погиб со спущенными штанами. И он от этого не стал меньшим героем, чем тот, который собой товарища закрыл. Просто у одного обстоятельства так сложились, а у другого — этак.

— Тогда, наверно, и убить проще, раз «обстоятельства так сложились»? — мальчишку-военкора явно интересуют какие-то морально-психологические стороны войны. Он плюется арбузными семечками в злобных августовских мух и все еще пытается поймать мой взгляд.

— Наверное, — соглашаюсь я.

Впервые я убила, когда мне было десять.

Обычное детское лето в девяностых — это лето в деревне у бабушки. В настоящей деревне, большой, с деревенскими еще крепкими домами, изукрашенными причудливой резьбой светелками, палисадниками с цветущими флоксами, гвоздиками, пионами, с хлевами и птичниками, в которых держали скотину, и с огромными огородами, распаханными под картошку. Вдоль деревни шла широкая улица, на ней встречались все деревенские дети — играли в прятки и в лапту, сбивались в дружные ватаги для походов в лес, на пруды, для посиделок на крыше амбара. По чужим домам детям ходить было не принято. Поэтому у меня вызывало особенное любопытство, а что там — за высокими заборами — у других бабушек. Особенно у одной. Ее звали баба Шура. Она была высокой, худой, но очень сильной и жилистой старухой, на ее прямоугольном лице застыло беспристрастное выражение — ни единой живой эмоции никто из детей никогда не видел. И двигалась она тоже жутковато — ритмично, как выверенный механизм, не совершающий лишних движений. Не бабка — Терминатор. Она каждый день приходила к моей бабушке, потому что у нас был черно-белый пузатый телевизор, и они вместе смотрели «Просто Марию». К бабе Шуре на лето приезжали два внука. Володя лет тринадцати и Саша лет десяти. Оба ушастые, побритые налысо, со смешными тонкими челочками. У Володи всегда спадали огромные не по размеру треники, вытянутые на коленках — и он подвязывал их кушаком от цветного халата. А Саша лихо вытирал сопли рукавом — от запястья до локтя. Баба Шура, очевидно, больше любила старшего. Если она поручала внукам принести воды, наколоть дров, встретить с пастбища корову или прополоть морковь, то разговаривала только с Володей. Саша хотел быть взрослым, как Володя, и носить бейсболку с сеточкой и с кривым козырьком. Поэтому, когда баба Шура подошла к нам с Сашей, увлеченно ловивших в камышах лягушек, и сказала размеренно и четко: «Санька, надо курицу на суп зарубить», — мы опешили. Саша обалдел от счастья и оказанного ему доверия. Пока мы вылезали из пруда, то постепенно осознали всю сложность задачи. Мы были городскими детьми и никогда никого не убивали. Я уже прикидывала, что может быть лучше пойти помочь своей бабушке — огурцы, например, собрать… Но любопытство, а что там у бабы Шуры в доме, было сильнее.

— Зайдем в дом, молока попьем, — разумно предложил Саша.

Я любила отстоявшееся в холодке молоко, когда сверху, на горлышке трехлитровой банки собрались кремовые жирные сливки — плеснуть их в чашку и с наслаждением пить.

В доме у бабы Шуры были точно такие же, как и у моей бабушки, межкомнатные ситцевые занавески, разноцветные лоскутные половички, высокие кровати с кружевным подзором внизу и с горой подушек, покрытых белой тюлью, большое зеркало, портреты умершей родни, дозревающие на подоконниках помидоры…

А потом Саша принес коробку привезенных из города машинок. Модельных, разноцветных. Мы принялись катать их по широким половицам. И забыли про курицу.

Хлопнула тяжелая дверь из сеней.

— Санька, где курица-то? — баба Шура смотрела на нас не мигая. И мы метнулись мимо нее во двор, на ходу застегивая сандалии и не попадая в дырочки сложной застежкой.

— Какую рубить, ба? — издалека тоненько пискнул Саша.

— Белую дуру, которая яица давит, — ответила бабка, не повышая голос, но мы услышали каждое слово.

Саша с трудом выдернул из колоды топор, я стащила с забора сушившуюся там тряпку. В сарайку к курицам мы зашли вооруженные. Они только что лениво ходили из стороны в сторону — и вдруг заметались, заголосили. Почувствовали.

— Вот эту лови, — Саша указал жертву. И я ее спеленала тряпкой. Курица била сильными, когтистыми лапами, орала — и я старалась держать ее так, чтобы она не смогла меня клюнуть. Она дрожала под тряпкой. И я чувствовала ее живое тепло и ее страх. И было совершенно непонятно, как так можно взять — и убить ее. До этого момента все казалось игрой, а теперь вот стало по-настоящему. Саша придержал мне дверь, чтобы я вышла наружу. Я держала курицу, будто спеленутого младенца. По глазам Саши было понятно, что он вот-вот заплачет, он тихо положил топор обратно на колоду. И тут курица извернулась и изо всех сил клюнула меня в руку. Слезы сами полились не от жалости, а от боли. И нахлынула безотчетная ярость: «Я ее жалею, а она!!!» Я сунула замотанную в тряпку курицу Саше, схватила топор, скомандовала: «Ложь ее и держи за ноги!» И одним ударом отрубила голову. Голова защелкала клювом и упала в опилки. Саша держал испачканную кровью тряпку, в которой еще дергалась незадачливая птица. Потом отпустил. Мы молча прошли мимо крыльца — Саша постучал в окно: «Ба, забери на колоде». На улице звенели удары мяча о биту — ребята играли в лапту.

По укропам можно сверять часы. Ровно в шесть полетели их «подарки», ложатся стабильно — куда попало, но в радиусе трассы и жилых строений. В подвал здания-располаги бежать опаснее, чем оставаться на месте. Поэтому мы с военкором прячемся в опорнике, возле которого сидели. Земля гудит и дрожит от прилетов — вибрация идет даже от дальних попаданий. От свиста закладывает уши. Я смотрю в глаза парнишке-военкору и думаю о том, что Володя погиб в Чечне. Война догнала его поколение раньше. Нас с Сашкой она догнала на Донбассе. Сашка ушел добровольцем. Хватит войны и поколению этого парнишки-военкора, который так внимательно слушал про курицу, жалел ее, но не боится обстрелов.

Прямая склейка

Павел Кутаренко

Из сна его словно выкинуло. Кровать подпрыгнула, что-то застонало вокруг, оглушил грохот, и сразу там — за окном спальни — мерзко завизжали сирены сигнализаций машин на парковке. Вскочил с кровати раньше жены, ринулся в коридор. Из комнаты сына — его ломающийся голос: «Мама, мама, что случилось?»

В коридоре — серая пелена, из-за пыли толком ничего не видно, не понятно. Комната дочки — слева рядом, от силы три шага по коридору. Эти три шага — как в невесомости, время и пространство растянуты, каждая секунда — это не «раз и два», как было раньше, это какое-то тесто из времени, как на той картине Дали.

Он видит белую дверь в ее комнату, за ней почему-то очень светло. Хотя сейчас ночь, точно — и он знает, что света в комнате дочки быть никак не должно. В последнее время она просила выключать ночник. Перестала бояться темноты, но начала бояться открытых шкафов и дверей — просила закрывать перед сном. Открыл дверь в комнату, которую сам же закрыл… сколько часов назад? Сейчас точно ночь, но почему у нее так светло?

Увидел: за дверью ночная улица в серо-оранжевом мареве, горят фонари. Комнаты дочки — нет. Сразу за порогом двери — провал. Внизу, почти на два этажа — груда обломков, какая-то мешанина из кусков бетона, шкафа из дешевого ДСП, чужого торшера и ее кровати. Да, это ее белая кровать, как у принцессы. Ее розовое одеяло с HelloKitty — уже не очень розовое, оно в бело-серой пыли, да и большая часть ее кровати — под обломком стены с веселыми детскими обоями. Увидел: из-под одеяла торчит нога в носке с морковками. Это ее любимые носки, белые с оранжевыми морковками, они быстро пачкаются, и жене приходится часто их стирать. Нога тоже в серо-белой пыли.

Это нога его дочери.

* * *

Он работал в новостях, должен был рассказывать о том, что случилось/или не случилось/или может случиться. Оператор снимает, а он рассказывает, чего сложного-то? Если это не прямой эфир, то он напишет текст, озвучит его, снятое потом смонтируют — и репортаж в эфир. В новостях монтируют «прямой склейкой» — без всяких «микшеров», «уходов в затемнение» и других художественных эффектов. Просто встык — общий, средний, крупный план, в нужной последовательности. Где общий план как бы показывает, что вообще происходит, средний — кто в этом участвует, а крупный — что чувствуют/думают участники. Если б это было возможно — он показывал бы только крупные планы. Но их нельзя давать прямой склейкой.

Мертвых людей он видел и раньше. Бабушка и дедушка на похоронах — не в счет, так же, как и те, погибшие в ДТП незнакомые люди, как та девочка, что утонула в реке и лежала на песчаном пляже вся какая-то нежно-голубая, — это было в детстве, когда смерть впервые показала ему себя. По-настоящему взглянуть в бездну — в ее лицо — ему пришлось в первой командировке на войну, хотя тогда называть ее «войной» было нельзя, а теперь почему-то вдруг стало можно.

Неожиданно красивый город Донецк — его символом раньше были розы, а теперь им стала артиллерийская канонада. Стреляли наши — это «выходы», громко, но уже не страшно. И стреляли они — это «прилеты», не так громко сначала, но потом по нарастающей — и характерный мерзкий «буууумс!». Все местные давно научились отличать по звуку «выходы» от «прилетов». Он тоже научился неделе на второй — такая работа.

Площадь Бакинских комиссаров — почти в центре Донецка. Это была суббота, полдень — в будние дни даже на центральных улицах города мало людей, а тут выходной, остановка троллейбуса у минирынка с несколькими магазинчиками и шавермой. Натовский «155-й» снаряд упал прямо на остановку, у входа в магазин. Водила Слава — местный парень с такими узнаваемыми «гэ» и «шо» — привез их туда с оператором всего через полчаса после прилета. Надо было сразу же выйти в прямой эфир, рассказать, что произошло, хотя он даже не успел осмотреться на месте. После прямого выяснилось, что за его спиной в кадре лежала женщина со светлыми волосами — точнее, полженщины. Там, на горячем асфальте, много чего лежало — где рука, где нога. Когда зашли в магазин с шавермой — он вышел, оставил оператора — там было месиво из людей, продуктов с яркими этикетками и куриного мяса с гриля.

Тогда — в 2022-м — на обстрелы Донецка приезжало много журналистов. Хотя журналистами были не все — среди людей с профессиональными камерами было полно мальчиков и девочек с телефонами без каких-либо опознавательных знаков прессы. И если представители реальных СМИ старались не мешать друг другу и не лезть в кадр, дожидаясь, пока коллеги запишут «стендапы», то многочисленные «блогеры» снимали на телефоны, не заморачиваясь — лезли куда можно и нельзя без раздумий. Там ему запомнились двое таких. Один мальчик-блогер, пытаясь снять эффектный «видосик», наступил в лужу крови — не заметил и пошел дальше, оставляя кровавые следы модных белых кроссовок на горячем асфальте. Другая — девочка с телефоном — пробыла на месте всего несколько минут. Он видел, как ей стало плохо, как она побледнела и убежала за угол, где ее вырвало.

Там погибли тринадцать человек — мужики, женщины, двое детей. Просто прохожие, сотрудники магазинов и покупатели. В его памяти остался — и похоже навсегда — молодой парень, что лежал на асфальте в дешевых черных шлепанцах. Единственный, кого не разорвало на куски. Лежал на спине, а на груди — телефон, который постоянно звонил каким-то простеньким «рингтоном». Телефон был в крови — видимо, когда все произошло, кто-то вытащил его из кармана погибшего парня, ответил на звонок, положил на грудь. Но он все продолжал звонить. Может, мать? Отец? Жена? Девушка? Сестра? Брат? — этого парня увидели новости, поняли, что он мог быть там. Или не расслышали, отказались верить словам того, кто ответил на первый звонок вместо него. Но больше на его телефон никто не ответил, а он все звонил, сука.

От тела того парня по черному асфальту стек алый длинный тонкий ручеек крови. Кто-то из фотографов сделал снимок этого ручейка — и его «запостили» с заголовком «это те самые красные линии?» Подразумевались заявления руководства России, что, мол, если противник перейдет некие «красные линии», мы ответим так, что мало не покажется. Всего через два дня после того прилета на Бакинских Комиссаров наш Главный объявил, что поддержит референдумы о вхождении в состав России новых территорий. Тот алый ручеек крови и правда оказался той самой «красной линией».

На обстрелы Донецка он выезжал много раз. Осенью 2022-го прилеты с погибшими случались через день — и били по центру города. По парку кованых фигур у бульвара Пушкина, где случайных прохожих убило возле детской площадки. По улице Челюскинцев, где снаряд прилетел в частный дом и убил бабулю, которая не вовремя решила выйти на крыльцо. По рынку промтоваров у ж/д вокзала, где палатки горели вместе с продавцами. По центральному рынку, где один снаряд угодил в маршрутку, полную людей, а другой разорвался рядом с цветочными рядами — и убил девчонку-цветочницу, чья мать сначала долго смотрела на нее, не веря, что это ее дочь, а потом накрыла лицо, чтобы никто из журналистов не снял ее доченьку — уже некрасивой, уже убитой.

Они с оператором жили на площади Ленина. Туда «прилетало» регулярно — по гостинице «Донбасс-палас», где сначала селились некоторые известные военкоры (потом они перестали там селиться), по зданию Главпочтамта, чьи «часы мира» остановились той же осенью 2022-го, по администрации Ворошиловского района и Народному Совету ДНР — окна нижних этажей у них уже заколотили фанерой, иначе слишком часто пришлось бы менять стекла. После очередного прилета в здание Народного Совета он снял «стендап» — рассказал в кадре, что произошло, какие разрушения, кто погиб — и лишь много позже узнал от знакомых, что кусок этого «стендапа» попал в клип рэпера, прославившегося композицией «грязная работа» про пацанов, которые «без перерыва на коньяк, без перерыва на субботу». В новый — весьма депрессивный клип этого рэпера — по до сих пор непонятной для него причине взяли звуковую нарезку из его репортажа со словами «Донецк с самого утра обстреливают, выбиты окна, двери входной группы, а там — дальше — лежит тело погибшей женщины». Когда он услышал свой голос в том депрессивном клипе, подумал — как же обыденно и страшно звучит это перечисление: окна, двери, тело женщины… Ведь он ничего не узнал о том, кем она была, куда шла, поднявшись по подземному переходу, навстречу смерти. Да и вообще, «тело погибшей женщины» — это плохо звучит, эта бездушная формулировка навсегда лишает ее жизни.

Они жили не в гостинице, а в обычной квартире, выходящей окнами на площадь Ленина. Как и все жители Донецка, раз в три дня они по очереди набирали воду в канистры — тогда, в 2022-м, воду давали всего на несколько часов — и надо было успеть набрать ее про запас. Хуже всего было, когда обстрелы случались в это драгоценное время подачи воды — приходилось ехать на съемку, не помывшись и не набрав воду — московской редакции, где воду не нужно набирать в канистры, особенности жизни и работы в Донецке объяснить было сложно. Зато из этой квартиры на обстрелы можно было ходить пешком, а однажды они сняли репортаж, не выходя дома.

Тогда опять была суббота, полдень, они как раз вернулись с утренней съемки на позициях — и сразу несколько прилетов по площади Ленина, те самые мерзкие «бууумс» — прямо под окнами. В их квартире было три окна, оператор стал снимать через крайнее правое, он — через левое. Увидел, как из магазина внизу вышла женщина и пошла на площадь — заорал ей через окно: «Вы куда? Там стреляют, бегите в подъезд!» Подъезд оказался заперт, пришлось спуститься и впустить ее, чтоб переждала обстрел. Сразу после — еще несколько прилетов — таких, что руки, снимающие через окно видео на телефон, инстинктивно дернулись. Да, сразу после он понял, что снимать обстрел, стоя перед окном — это редкая глупость, как минимум осколками стекол могло посечь. А потом увидел, что в центральное окно их квартиры прилетел осколок и оставил в стекле аккуратную дырку с паутиной трещин вокруг. На подоконнике лежал кусок снаряда — кто-то из коллег, что до них жил в этой квартире, видимо подобрал его ранее на месте прилета и притащил сюда. Им местные сразу сказали — не забирайте осколки снарядов, не таскайте с собой — мол, плохая примета, другой снаряд его найдет. Донецким вообще нужно верить сразу и на слово — вот и в тот раз они оказались правы. Мелкий осколок прилетел только в то окно, на подоконнике которого лежал другой осколок снаряда. В то единственное окно, через которое они не снимали.

Это было в 2022-м — в его первую командировку в Донецк. К 2024 году город изменился. Во многих квартирах поставили огромные баки, в которые вода набирается сама — и больше не нужно суетиться с канистрами и «ловить», когда дадут воду. А на обстрелы журналисты стали ездить куда реже — линию фронта отодвинули и противнику стало сложнее «достать» город, хотя теперь почти каждый день в небе видны белые тонкие «стрелы», заканчивающиеся маленьким «облачком» — значит, работает ПВО. Обстрелы не прекратились — и люди в Донецке не перестали гибнуть из-за прилетов. Но они привыкли к ним, что ли. Наверное, что-то подобное было и в Ленинграде в 1943-м — те, кто выжил после самой страшной первой блокадной зимы, кто дождался весны и лета, кто уцелел после второй зимы в осажденном городе, уже не боялись обстрелов и бомбежек. В Донецке тоже устали бояться — на улицах города стало куда больше прохожих, а первые этажи многих зданий защищены мешками с песком. Здесь научились поразительно быстро заделывать воронки и дыры от прилетов на дорогах и тротуарах. Здесь привыкли жить на войне — всегда рядом со смертью.

* * *

Свой дом у него появился недавно. Не назовешь же своим домом маленькую родительскую квартиру с двумя комнатами «трамваем» в Заполярье. Да и студенческую общагу, что тогда стояла в сотне метров от Финского залива, а теперь — благодаря намыву — оказалась в километре от него — домом тоже не назовешь. Потом была комната в коммуналке — в сером доме с башенкой, где Алексей Толстой написал свой «Гиперболоид инженера Гарина». Окно той комнаты площадью 11,7 квадратных метров выходило на глухую желтую стену. Еще из него было видно трубу завода, который потом снесли, старое дерево, которое потом срубили, и небо, которое осталось там до сих пор. Небо было видно чуть-чуть, солнце там вообще никогда не появлялось. Точнее — около 11 утра в ясную погоду из того окна можно было увидеть приближение солнца — многообещающее сияние возле — и казалось, что вот-вот появится и оно. Но геометрия дореволюционной застройки там очевидно сговорилась с физикой вращения звезд и планет — поэтому солнце исправно ныряло правее и выше — к чужим окнам, расположенным удачнее.

Коммуналка была хорошая — что редкость для коммунальной столицы страны. Там был всего один выключатель света в туалете и один стульчак на всех — ему приходилось бывать в коммуналках, где выключателей было несколько, а внутри туалета на гвоздиках висели сразу несколько стульчаков. Чтобы каждый жилец пользовался своим светом и мог усаживаться на личный стульчак, непопорченный соседом/соседкой. Иногда в «плохих» коммуналках на дверь туалета вешали замок, чтобы неправильные соседи, которые отказываются убираться в местах общего пользования по графику, не платят за общий свет и не имеют своего стульчака, не могли попасть в туалет. Ключи от замка в таких коммуналках раздавали только «хорошим» соседям, «плохим» оставалось лишь ссать им в борщ на общей кухне.

В его коммуналке если кто и ссал кому в борщ, то делал это аккуратно, незаметно и с дружелюбным выражением лица. У каждого из жильцов были свои претензии к другим — иначе и быть не может, когда три семьи вынуждены жить в одной квартире и пользоваться одним стульчаком. Его больше всего беспокоил соседский чайник — глава семьи с красивой армянской фамилией, но с абсолютно русскими «пацанскими» ухватками был уверен, что воду в чайнике для вкуса и здоровья надо кипятить долго — а жили они дальше всех от кухни, и их чайник был оборудован самым мерзким по звуку свистком. С такой очень протяжной нотой «сииииииии», после которой никогда не наступала не многообещающая «до», не нежная «ми». Закипевший соседский чайник мог тянуть свою «си» по полчаса — и если он выходил на кухню и выключал его, то сосед с красивой армянской фамилией приходил и снова ставил чайник на газ. Заканчивалось все это обычно почти полностью выкипевшей в нем водой, для чая уже не хватало, поэтому сосед набирал воду и снова ставил чайник закипать. И ждать протяжную «си».

В комнате площадью 11,7 квадратных метров он жил сначала один (очень недолго), потом с будущей женой (5 лет), потом с женой и сыном (5 лет), потом с женой, сыном и дочерью. Вряд ли можно считать своим домом место, где на каждого человека приходилось меньше трех квадратных метров. У него не получалось там читать, у жены — мечтать, у сына с дочкой вроде бы почти все получалось, они другого дома и не знали — откуда взяться рефлексии, когда не с чем сравнивать. Но в определенный момент он понял, что им нужен свой дом, чтобы все не рухнуло.

Своим домом для них стала трехкомнатная квартира в «пятиэтажке» 1958 года постройки. Он гордо называл ее «сталинкой» — хотя Сталин к тому моменту уже умер, но дом успел отхватить наследие его эпохи — трехметровые потолки, просторные комнаты с большими окнами и двумя балконами и кухня размером с их бывшую комнату в коммуналке. Дом этот был экспериментальный — построили по шведскому проекту из шлакоблоков, квартиры «давали» сразу со встроенной деревянной кухней с крутящимися шкафчиками и большой мойкой из нержавейки с импортным клеймом «Motala Rostfritt». С балкона спальни было видно магическую «чернильницу» Исаакия и безжалостную «кукуризину» Газпрома, но главное — там было очень много неба. Неба над карьером, который ему нравилось называть «озером», где кружили заунывно горланящие чайки. Неба, где закат каждый летний вечер сваливался на город оранжево-розовым сияющим одеялом. Неба, которое словно обнимало тебя, иногда давило так, что он боялся упасть.

И солнца в том небе было много. Если в коммуналке оно всегда обманывало и пряталось за угол, то здесь появлялось днем слева — и бесстыдно, прикрываясь только облаками, катилось вправо — до оранжево-розового заката, если повезет с погодой. Когда они покупали эту квартиру и сидели в офисе банка вместе с ее уже почти бывшими владельцами — семьей военного медика, состоящей из его вдовы и двух выросших детей — бабушка-вдова, которой явно не хотелось продавать квартиру (но выросшие дети настаивали), горько сказала: «А какие у нас там закаты…». Его жена ответила: «И теперь эти закаты будут наши» — после этих слов бабушка заплакала. Но плакала недолго — выросшие дети купили ей «однушку» недалеко от того же района. Но было ли ей видно оттуда закаты — он так и не узнал.

Они жили под самой крышей — «где немного ближе до звезд», как пели уральские парни в своей старой песне про пацана, вернувшегося с войны. Ему нравился этот дом, он полюбил его. И долго отказывался замечать странности, которые стали возникать как прыщики на щеках девочки, в которую влюбился в восьмом классе. Сначала на газонах у подъезда появились какие-то провалы. Потом вдруг перестали закрываться двери в комнатах. Он выяснил — ригели замков вдруг оказались выше планок в косяках дверей, куда должны были заходить при закрытии, хотя три года все работало нормально. Он переставил планки выше — и двери снова стали закрываться. Потом по стенам пошли трещины — небольшие, замазал шпатлевкой — и забыл. Но появился звук. Когда он в тишине работал/читал/просто лежал в спальне — из-под потолка как будто стал скрипеть сверчок. Непостоянно, но очень назойливо. Он решил, что так его 66-летний дом реагирует на проезд тяжелых фур по соседней оживленной магистрали. В 1958-м грузовики были полегче, да и вообще машин под окнами поменьше. Тогда, как известно, только деревья были большими.

Черно-белый фильм «Когда деревья были большими» он впервые увидел в детстве — и запомнил навсегда. Он так отличался от цветных гардемаринов и мушкетеров с их песнями на конях и красивыми женщинами в странных, но отдаленно волнующих платьях. Отличался даже от мрачных и страшных «Десяти негритят», после которых ему долго снились кошмары. «Когда деревья были большими» сначала зацепили его одним только названием — каким-то очень многообещающим. И это обещанное ему дали — чистой и искренней историей про потери. Где сначала неожиданно несмешной клоун Никулин ронял чужую стиральную машинку в лестничный пролет, потом оказывался в деревне, где жила девушка, которую родители потеряли в войну, а после — из страха потерять ее менял всю свою несмешную жизнь.

Страх потери — это то, с чем живет каждый. И впервые переживает его сразу после рождения — младенец начинает кричать не только из-за того, что его легкие вдруг стали вынуждены качать воздух. Новорожденный кричит, потеряв мать — оказавшись вне ее, лишившись самого комфортного и безопасного места. Это уже потом мы горько плачем, впервые потеряв любимую игрушку, переживаем первые потери любимой воспитательницы в детском саду, первой девочки, в которую влюбились, а она села за парту с другим или ее вообще перевели в другую школу. Переживаем потерю ключа от квартиры, который носил на шее на шнурке, а он все равно куда-то делся — и родители точно будут ругаться. Первую потерю твоей собаки или кошки — ты играл с ней еще когда она была щенком/котенком, ты рос с ней — и она смотрела тебе в глаза так, как никто больше не умеет, а потом умерла неожиданно рано. Потерю родителей, которые по умолчанию не имеют права оставить тебя одного, потерю детства, которое заканчивается, когда ты теряешь кого-либо из родителей. Мы живем с этим страхом постоянно — боясь потерять деньги, работу, жену — и даже если у тебя с ней все хорошо, то ночью обязательно приснится сон, где она уходит к другому — причем с мучительными подробностями.

Но острее всего — страх за своего ребенка. Ты начинаешь ощущать его еще тогда, когда он в животе твоей жены. Твой ребенок уже там — внутри нее, но ты никак не можешь его защитить и уберечь. Когда ребенок родился — ты начинаешь прислушиваться к его дыханию по ночам, ведь ты когда-то читал про синдром внезапной смерти младенцев, а вдруг и твой — просто перестанет дышать? Когда твой ребенок впервые сам — один — пойдет в школу — ты идешь незаметно следом, чтобы проверить, правильно ли он переходит дорогу, не собьет ли его машина. А когда он впервые уедет ночевать к друзьям, ты не будешь находить себе места, представляя, как твоему ребенку кто-то сейчас предлагает бухло или наркоту. Или представляя что-то еще хуже, если у тебя дочь. Страх за свою жизнь — как дым, который возникает редко и ненадолго. Страх потерять ребенка — как туман, в котором ты находишься постоянно.

В ту секунду, когда он увидел ножку дочери в носке с морковками на пару этажей ниже порога ее комнаты, он обвинил себя. Это потом он хотел прыгнуть туда — вниз, чтобы поднять с ее кровати кусок стены с веселыми обоями, чтобы — ломая ногти на пальцах, увидеть — что там, в ее кровати с розовым одеялом.

Но сначала понял, что виноват — только он. Что никакая чужая смерть на войне — на позициях или на донецких улицах — чужая гибель в искореженной машине, или на песчаном дне реки, где зеленые водоросли обнимают тело юной утопленницы — не сравнится с тем, что он видит сейчас. Что он мог этого не допустить, мог раньше позвонить в ЖЭК, вызвать комиссию, добиться обследования дома — любимого дома.

Дома, который стоит этой ночью с провалом с пятого по первый этаж — с дырой ровно от стены до стены комнаты его дочери. И повсюду — на машинах, что визжат у подъезда, на деревьях, на обломках стен, пола и потолка, на дешевом шкафе из ДСП, на чужом торшере и на ножке его дочери — серо-белая пыль. Так похожая на пыльцу на крыльях мотыльков. Он знал, что это не пыльца никакая, а крохотные чешуйки, которые и складываются в рисунок их крыльев. Но в детстве он думал, что эта пыльца на крыльях помогает мотыльку летать, что, если схватишь его, и смажешь пальцами пыльцу — мотылек уже никогда не сможет взлететь.

Его дочка — вся в этой пыльце. Но она уже никогда не взлетит. Не встанет. Не побежит. Не подпрыгнет как Дима Билан на Евровидении. Не скажет: «Привет, папуля!»

* * *

Из сна его словно выкинуло. Звонил телефон, на часах — 5:30 утра (или еще ночи?). Он понял тут же, что за окном не орут сигнализации машин. Что в спальне нет никакой серо-белой пыли. Что его жена и сын наверняка спят, а дочка — тоже, лежит за стенкой в своей комнате под розовым одеялом с HelloKitty. Он никогда еще не был так рад столь раннему звонку из редакции в Москве. Ответил на вызов — бодрый девичий голос (у них же там работа по сменам, вот щас она еще несколько часов отработает и домой, а следующую неделю вообще выходная) сказал: «У вас там рухнул дом, надо срочно ехать снимать, нужна картинка и прямое на утренний выпуск». Он — предательски скрипящим спросонья голосом — попытался уточнить, отказаться, съехать. Понял, что не выйдет.

Встал. Вышел из спальни, чтобы не разбудить жену. Позвонил — разбудил оператора, ассистента оператора, водителя, инженера «флайки». Пошел в туалет, где один выключатель света и один стульчак. Пошел в ванную, где воду — в отличие от Донецка — дают постоянно — умылся, почистил зубы. Открыл крутящийся деревянный шкафчик на кухне, насыпал кофе в турку над нержавеющей мойкой со шведским клеймом. Пока варится кофе, уткнулся в телефон, чтоб узнать, что за дом там рухнул. Выпил кофе с невкусным, но обязательным с утра бутербродом. Оделся. Осторожно, чтобы не разбудить, заглянул в комнату дочки — за порогом все в порядке, ночник не горит, дверцы шкафа закрыты, розовое одеяло сбилось и обнажило ее ногу. Носка с морковками на ноге нет — сняла перед сном, он всегда говорит ей, что спать надо без носков. Закрыл дверь в комнату дочки, вышел в ночь.

У рухнувшего дома они оказались одними из первых — конечно, среди коллег по СМИ. Типичная улица в центре — уставшие фасады разновеликих домов, бывших молодыми и красивыми во времена империи, одной стеной слепо глядят на десятки машин с мигалками и людей в разном обмундировании. С улицы уже все перекрыто — ничего не снять. Они находят арку в проходной двор рядом, идут мимо молодого сотрудника в скучной серой форме.

Сотрудник кричит: Вы куда, у вас есть разрешение?

Он отвечает: Конечно, есть!

Сотрудник: От кого?

Он: От оперштаба!

И проходят мимо сотрудника в арку. Там, со двора, все вполне видно — рухнули две «парадных» старого доходного дома, с шестого по первый этаж, убогий флигель уныло желтого цвета. Цвет можно понять только по обломкам — самого дома нет, зато вокруг, на машинах, спортивной площадке, стыдливо грязном подтаявшем снегу — серо-белая пыль. Спасатели тоже в этой пыли, уже не бегают, а устало ходят. Включили яркий прожектор — и ощупывают пятном света стены домов, стоящих впритык к рухнувшему флигелю.

Ему всегда были интересны питерские дома. То, что таких больше нет нигде, он понял еще в детстве — когда приезжал сюда с Заполярья на каникулы. Дворцы его не особенно впечатлили — кроме одного беззастенчиво розового, похожего на слишком сладкое пирожное, что стоит у Аничкова моста на Невском. А вот дома — такие разные, часто обшарпанные и явно уставшие, но вставшие одной стеной на болоте, как забытая своим предводителем армия — они многое видели и могли рассказать. Вот в том, коричневом на Большой Зелениной, в блокаду жила семья людоедов, об этом знали все в округе, поэтому и запрещали детям ходить туда. А этот, серый, у Некрасовского сада, похожий на ассирийский алтарь, был задуман как самый передовой и прогрессивный, здесь должны были быть механические прачечные и пылесосные станции, а в мансарде — общественные помещения для тусовок жильцов. Только реализовать все это помешала революция — большие современные квартиры поделили на коммуналки, в которых не было даже санузла. Большинство питерских домов в историческом центре как будто стесняются того, какими они были или могли бы стать — и вынуждены прятать свои раны и язвы за рваными зелеными сетками, изредка скидывая на головы прохожим куски дореволюционной штукатурки и клейменых кирпичей.

Рухнувший дом был на Гороховой — и это был ничем не примечательный доходный дом в стиле «эклектика». Мозаичные полы в его парадных давно истерли и залили цементом, облицовку каминов растащили по дачам, и даже ажурную ковку лестничных перил спилили, где смогли. В этом ничем не примечательном доме любили и ненавидели, сочиняли стихи и доносы, рожали детей и убивали по пьяни. Там устроили хостел, где можно переночевать за тысячу рублей, там в коммунальных и в снова отдельных квартирах жили люди — пожилые, которые уже ничего не хотели менять, и молодые, которые пытались поменять свой старый дом, сдирали с уставших стен по пять слоев старых обоев и красили их модной краской. Но их дом рухнул, потому что устал стоять.

Они снимают, пишут «стендапы», выходят в прямой эфир в утреннем выпуске. Он рассказывает о том, что по предварительной информации жертв и пострадавших нет, дом расселили полтора месяца назад, последнюю семью уговорили съехать вчера, когда увидели, что по дому пошла трещина. Та последняя семья еле успелазабрать из квартиры бабушкин самовар — все, что осталось в память о ней. Но все забрать, конечно, не успели. В доме остались шкафы из дешевого ДСП, внутри которых стоял пыльный хрусталь и давно никому не нужный фарфор с неровно заклеенными трещинами. Остались кровати, на которых их владельцы любили друг друга и видели сны про неверных жен. Остались кургузые советские люстры и пыльные аляповатые занавески — некоторые из них до сих пор висят в голых оконных проемах, цепляясь за потолки и стены, которые больше не могут ничего удержать. Потом станет известно, что на первом этаже делали ремонт, смуглые рабочие с добрыми улыбками зеленоватых от постоянного жевания насвая зубов снесли какую-то не ту стену. Они хорошо умеют сносить стены, даже если они — несущие.

Позже на место ЧП приедет Градоначальник — он в красивом черном пальто пройдет по двору в серо-белой пыли, выслушает доклады и даст комментарий: обошлось без жертв, все службы отработали оперативно, всем окажут помощь. А еще расскажет, что при обследовании руин дома служебные собаки кинологов «сработали» на что-то живое под обломками. Что объявили «минуту тишины», разгребли в том месте обломки и нашли… клетку с хомячками. Градоначальник зачем-то уточнит, что хомячки были «местные». Возможно, они были в серо-белой пыли — как в пыльце на крыльях мотыльков.

Когда он вернется со съемки, дома никого не будет. Дети и жена проснулись, умылись, позавтракали вкусными для них бутербродами, ушли в школу и на работу — без него.

В комнате дочки кровать осталась незаправленной — розовое одеяло с HelloKitty неаккуратно, но очень уютно лежало скомканным.

Когда дочка придет со школы, она — сразу с порога — крикнет ему: «Привет, папуля!» И расскажет, что наконец-то научилась подпрыгивать, как Дима Билан на Евровидении. Он не станет ругать ее за незаправленную кровать.

Колыбельная

Павел Кутаренко

Спи, мой сыночек любимый, усни. Спи, мой малыш, счастье мое. Спи, мой маленький.

Я песни колыбельные все забыла, дуреха, поэтому буду тебе не петь, а шептать тихонько-тихонько. Чтоб ты, мой сладкий, наконец-то заснул спокойно — ты же так плохо у меня засыпаешь в последнее время.

Сижу и держу тебя на руках, хотя ты тяжеленький уже стал, четыре годика. Раньше-то на руках часто тебя носила, не отпускала от себя. А еще раньше — в животике ты у меня был, мой единственный. Хорошо я с тобой ходила, не беспокоил ты маму почти. А вот сейчас, мое золотце, мне тебя уже тяжело на руки брать — да ты и сам сразу вырываешься и убегаешь. Еще время пройдет — и даже вот так, сидя, не смогу тебя на руках укачивать. А потом ты вырастешь, станешь большим, смелым, сильным и высоким — точно выше мамы и даже папы. Я и тогда тебя не захочу от себя отпускать, знаю. Но не удержать уже будет — ни на руках, ни просто рядом.

Спи, мой мальчик. Спи, моя радость, усни — вспомнила — так как раз в «спокойной ночи, малыши» пели. Но ты не видел их и колыбельную эту не слышал. Почему не включала тебе — даже не знаю. Зато все песни из «синего трактора» ты у меня наизусть помнишь. Я не все правильно делала, знаю. Но люблю тебя очень, сынок — больше всего на свете. Хочу, чтобы ты спал хорошо. Чтобы не кричал больше по ночам и не писался. Я же не ругаю тебя, когда ты писаешься — не каждую ночь ведь, да и чего мне стоит простынку поменять, это же не сложно. Тем более — здесь, где есть стиральная машинка и можно белье вешать сушить, не как у нас раньше было. Теперь у нас точно все по-другому будет, мой хороший. Спи, усни.

* * *

Помнишь, сынок, ракиту возле нашего дома? Когда ты родился, я с тобой гулять к ней ходила — она рядом, на берегу ставка растет. Как раз начала с тобой на улицу выходить, когда ракита эта зацвела — ветки все как желтыми свечками обсыпало, они такие тяжелые стали, до воды опустились и как будто щекотали нежно ее. Я тебя тогда под этой ракитой тоже щекотала, а ты смеялся, мой маленький. У нас же когда ракита зацветает — значит, уже точно весна пришла. Солнышко греет и птички поют — мы с тобой подолгу там, на берегу, сидели. Только ты не любил тогда, когда солнышко в личико тебе светило — плакать начинал. Я тебя старалась в тени держать, чтобы не плакал. А потом ты у меня и вовсе без солнышка остался.

Ты у меня здоровенький родился, красивый такой. Мы с папой тебя очень ждали. Я тебе раньше не рассказывала, но мы с папой твоим уже восемь лет вместе, познакомились на работе — оба же на «Коксохиме» работали. Теперь «Коксохим» наш разбомбленный весь, я не видела, но люди говорили, что от него мало что осталось. А так завод был очень большой, самый главный у нас в городе. Мне твой папа сначала не очень понравился — скромный какой-то, тихий. Но я видела, как он во все глаза на меня смотрел, когда встречались случайно. И от этого его взгляда мне сразу как-то тепло становилось и как будто даже щекотно. Главное, смотрит — и молчит, даже сказать ничего путного не может. Ну я сама решила с ним заговорить — пошутила что-то, а он покраснел сразу. Потом мы с ним уже часто разговаривать стали, обедать в столовую вместе ходили. Ну и понравился он мне — пусть тихий, зато вроде любит меня. А это же самое важное, мой сыночек.

Сейчас папа твой дрыхнет уже. Ему хоть бы хны — и когда вдруг закричишь ты ночью, и когда я тут тебе колыбельную свою шепчу. Он у нас крепко спит — даже когда бомбы рядом с нашим домом падали, он научился не просыпаться. Только вот заикаться он у нас с тобой начал — после того похода за водой к колодцу. На нашей Соборной улице воду в кране давно уже отключили — вот папа твой и ходил за водой к колодцу, мне не разрешал. И в тот раз, когда воду уже почти набрал — увидел, что дрон к нему летит. Даже ты, сынок знаешь, как много дронов этих у нас летало. И что, если услышал звук этот противный — сразу беги и прячься. Папа поздно услышал, цепь в колодце шумела — и воду он все боялся из ведра разлить. Увидел уже в последний момент — едва успел в сторону упасть — и дрон этот прямо на колодец бросил гранату, и она взорвалась. Хорошо, крыша над колодцем его защитила, чудом не зацепило нашего папу осколками. Только оглушило немного. Ну и испугался он тогда сильно, видимо. Прибежал домой без воды и заикаться вдруг начал. Я больше него испугалась, но успокоить его тогда попыталась — думала, пройдет со временем заикание это. А оно не проходит уже второй месяц. Но я делаю вид, что не замечаю его, чтобы он не расстраивался. Трудно ему слова говорить, особенно когда волнуется, а если начинает заикаться, то волнуется еще больше. Я как будто теперь нашего папу еще больше любить стала, жалею его. Хочу, чтоб ему спокойнее было, чтоб он не волновался больше — может, тогда и пройдет заикание это.

Я, мой хороший, видела ту ракиту перед отъездом. На нашей улице же бои шли, досталось улице нашей. Но все равно я сходила посмотреть, что там, на берегу. Ставок только ото льда освободился, ракита стоит вся с переломанными ветками, верхушку как будто срезало. Я ближе подошла и увидела, что на нижних ветках — тех, что более-менее нетронутыми остались — почки уже появились. Значит, жива наша с тобой ракита, скоро желтые свечки на ней снова расцветут и начнут воду щекотать, как раньше. И мы с тобой, сынок, еще посидим под ней. Ты же теперь уже не плачешь, когда солнышко в лицо светит.

* * *

Ты уже засыпаешь, мой любимый. Я все равно буду тихонько качать тебя на руках и шептать свою колыбельную. Помнишь, как хорошо мы в нашем доме жили? Не дворец у нас, но зато свой дом, с голубой калиткой и с подвалом большим — спасибо дедушке, что такой основательный подвал под домом сделал.

Хорошо же мы жили, сыночек? И пускай последние два года детская поликлиника у нас толком не работала — не могла показывать тебя врачам, но ты и не болел особенно у меня. В садик тебя я не отдала — и до сих пор считаю, что правильно сделала. Мы же с папой твоим оба родились в Авдеевке — здесь ходили в садик, а потом и в школу. И уже тогда в школе нас больше украинскому языку учили, а не русскому. А в техникуме потом вообще только на украинском преподавали. Да, фамилии у нас украинские — ну и что с того? Думали и говорили-то мы на русском всегда. Хотя родились на Украине, получается. Но она разная, эта Украина — у нас тут всегда по-русски говорили, мы же дончане. В Киеве, я знаю, тоже по-украински мало кто между собой разговаривал, а вот на западе — вроде как давно уже на русском не говорят. Хотя чего его, языка, стесняться — как хочешь, так и говори, мне кажется.

Мне подруги на работе рассказывали, что теперь в садиках с детьми стараются на украинском разговаривать и алфавиту только ихнему учат. Поэтому я в садик тебя не стала отдавать, решила, что сама буду всему учить. Помнишь, как мы с тобой в буквы и цифры дома играли? Ты даже до двадцати считать умеешь! Тут вчера к нам тетя приходила из донецкой администрации — так она похвалила меня, говорит — ребенок у вас развитый — молодец, мама. Мне приятно, конечно, стало. Она еще одежду и ботиночки тебе принесла, но они тебе малы оказались, ты у меня большой ведь вырастешь. Тетя из администрации еще сфотографировалась с тобой и сказала, что скоро они другие ботиночки тебе привезут — побольше.

К нам сюда сейчас каждый день кто-то приезжает — и все что-то для тебя привозят. Поздравляют с днем рождения, тебе ведь позавчера четыре годика исполнилось. Отпраздновали прямо здесь — в этой школе в Ясиноватой, где мы пока живем. Смотри, остальные дяди и тети, бабушки и дедушки — кого, как и нас с тобой вывезли из Авдеевки — живут вместе в школьных классах, где им поставили раскладушки. А нам с тобой и с папой дали целый отдельный класс, видишь — доска на стене висит — на ней детки пишут и упражнения решают. Но в этой школе детки уже давно не учатся — как война началась.

Такого дня рождения у тебя, конечно, никогда не было. Первый раз не дома, да и вообще — столько внимания к тебе было. Еще бы — единственный малыш из Авдеевки. Ты у меня один такой, слышишь? Торт тебе подарили со свечками, шарики надувные — ты так радовался. Я в последние месяцы очень переживала, что ты у меня почти перестал улыбаться. А тут вот — как расцвел, мой хороший. Столько всего надарили тебе, уже в комнату не помещается. Раскраски всякие, фломастеры, карандаши, одежду разную, ну и игрушки, конечно. Репортеры, когда приехали тебя снимать, привезли вот эту парковку с лифтом для гоночных машинок. А сегодня — эту черно-зеленую машинку на радиоуправлении, ты так обрадовался — играть сразу начал, жалко батарейки в пульте быстро сели. А вот кто этого огромного белого медведя привез — я уже не помню. Куда такого — он же больше меня ростом! И как тебе играть с ним — если свалится, то и раздавить может. Когда мы домой соберемся возвращаться — разве впихнешь куда-нибудь такого большого медведя? Даже не знаю, что нам с ним делать, мой сыночка. Что вообще дальше нам делать — я вроде бы знаю. А вот с медведем как быть — пока не решила.

* * *

Что же ты все не спишь, мое солнышко? Давай тогда будем с тобой вспоминать, как жили мы в нашем доме с голубой калиткой. Помнишь, рядом с нами дом бабушки Нюры и дедушки Гриши — у них калитка серая, зато наличники на окнах голубые? У них своих деток нет, поэтому они к тебе, мой хороший, как к своему внуку относились — угощали тебя сливами и виноградом из своего сада и часто к нам в гости приходили. Это пока еще можно было ходить в гости.

Ты же, мой сладкий, на улице последний раз гулял больше года назад — еще прошлой зимой. Тогда столько снега было — весь участок наш белый-белый стал, даже глаза от этого сияния резало. Я тебя тогда на саночках катала и видео на телефон сняла. Смотрела я недавно это видео — ты еще тогда сам саночки повез, и они застряли в снегу. Кричишь мне — мама, мамочка, я застрял, помоги мне! А я тебя снимаю и не помогаю — жду, что ты еще учудишь. Кто ж знал тогда, что нам с тобой целый год больше гулять на улице не придется. А снега такого больше и не было у нас.

Когда война началась, мы сначала просто из дома перестали тебя выпускать. Потом, когда в городе начали сильно стрелять, мы на ночь в подвал стали уходить — папа наш там бак с водой поставил и электричество от солнечных батарей провел. Мы смогли мультики тебе включать — особенно твой любимый «синий трактор» — и новости смотреть российские. Зря только мы тебе новости смотреть разрешали. Там же про войну рассказывали — вот ты и начал играть в войну. Из конструктора собирал только танки, автоматы Калашникова и ланцеты. Машинку перевернешь вверх колесами — и играешь, что это пульт от управления дроном-камикадзе. Ты на этих дронах вообще словно помешался — видел же, как они над нашим домом туда-сюда летают, мы еще всегда прятались от них, убегали.

А потом мы насовсем в подвал жить переехали — когда ракеты стали прямо над нашим домом летать. Мы тогда с папой вышли картошку сажать — кушать-то надо же что-то. И тут ракета одна ракета летит — мимо — и мы дальше копаем. А следующая прямо через три дома от нас упала — мы с папой убежать не успели, просто упали — а на нас пыль с камнями. Хорошо, Бог отвел — ты в подвале был, а нас с папой только камнями этими обкидало. Ты, мой хороший, сначала спрашивал меня — мама, мамочка, а почему бомбят? А я тебе сказала, что это злые дяди по нам стреляют — не объяснишь же тебе, кто стреляет и почему — ты же маленький еще у меня. Помню, что когда мы с папой тогда после ракеты той в подвал прибежали, ты нам сказал — что, опять они бомбят? Как же они уже надоели! Сначала, когда стреляли, ты уши ручками прикрывал и на пол ложился — как я тебя научила. А потом перестал уже ушки закрывать — привык к войне этой.

Я до сих пор, мой любимый, сомневаюсь, правильно ли мы с папой все сделали. Что остались с тобой в доме нашем и никуда не уехали. А куда нам было ехать, сынок? Ты же знаешь про «белых ангелов» — я тебя рассказывала. Что ездят по нашему городу плохие дяди, которые детей у родителей отбирают и неизвестно куда увозят. Мне говорили, что пришли они к тете с другой улицы, у которой трое деток, и говорят — либо вывозим всю вашу семью в Украину, либо лишаем родительских прав и забираем детей. Они собак сторожевых у них в доме постреляли и забрали деток тети этой — где они сейчас? — даже не знаю. Вот я и решила, что надо тебя от «белых ангелов» этих прятать — на улицу мы тебя выпускать перестали, запрещали тебе кричать и шуметь, даже вещи твои постиранные я на улице не вывешивала сушиться — чтобы никто не увидел, что в нашем доме ребенок живет. Мне пришлось и тебя, и папу нашего прятать — его же тоже могли забрать. Воевать за Украину. А как же он воевать пойдет, если мы за Россию? У нас же и родственники все там — в самой России и в Донецке. До Донецка от нашей Авдеевки всего полчаса на автобусе ехать, только уже десять лет не ездили мы с папой туда. Не попасть нам было в Донецк, хотя так рядом он. И родственники наши там — и в России — не видели еще тебя, мой маленький. Но уже скоро увидимся с ними, я надеюсь.

А помнишь, сынок, как мы играли с тобой в нашем подвале? Последние несколько месяцев совсем нам там трудно было — стреляли так, что весь дом дрожал, мы наверх уже и не поднимались почти. Но я старалась тебя занимать, чтоб не так страшно было — и тебе, и мне. Бумагу ты всю уже тогда изрисовал, а новую взять негде было. Поэтому я тебе муку на противень высыпала — чтоб ты на нем пальчиками рисовал. Но ты все равно эти танки и пушки свои на муке малевал. И даже Новый год мы смогли в нашем подвале отметить — я тортик твой любимый испекла, «зебра» называется — полосатый такой, там темные полоски из какао. Чудом осталось оно у нас — я с запасом купила, пока еще магазины работали. И бенгальские огни папа где-то нашел — всего три штучки от прошлого Нового года осталось. Нам как раз хватило — ты еще тогда, пока «бенгалка» горела, так радовался — и чуть пальчики не обжег. Только из-за этих бенгальских огней нам пришлось люк в подвал открыть — чтоб дым проветрить. А я боялась открывать — вдруг нас бы кто услышал и пришел.

Ты тогда, мое солнышко, еще стишок свой любимый нам рассказал. Деда Мороза у нас не было, но конфету ты точно заслужил. Ты у меня пока еще не все буквы выговариваешь, но для трехлетнего малыша много знаешь и умеешь, я же старалась, занималась с тобой. Помнишь эти стишки про «поливалку»?

Летом пыльно, летом жарко!

Но приедет поливалка

И польет словно из лейки,

Сливы, клумбы и скамейки!

Пахнет в воздухе дождем,

Мы опять гулять пойдем!

Я тогда еще на телефон тебя сняла, недавно пересматривала, чуть не заплакала. Буквы «Р» и «Л» ты у меня еще не очень хорошо выговариваешь. Но ты научишься, я знаю. И пойдешь гулять, когда в воздухе будет пахнуть дождем. И может быть, даже «поливалку» увидишь. Ведь скоро уже лето, мой хороший. И ты уже можешь гулять. Бегать и кричать. Не бояться злых дядь.

* * *

Ты заснул, сердце мое. Сопишь так нежно на руках у меня — руки-то у мамы давно затекли, но я тебя все равно не буду пока в кровать перекладывать. Посмотрю на тебя, повспоминаю, пошепчу еще немного — может, и сама успокоюсь, и сон ко мне придет.

Хотя неспокойно мне, сынуля. Как вспомню наши последние дни в Авдеевке, сердце сразу биться начинает, как птичка в клетке. Эти дни самыми страшными были. То, что штурм Авдеевки начался, мы не из новостей, конечно, узнали. Наша Соборная улица почти в центре города, недалеко от «Коксохима», но у нас здесь только частные дома стоят. От многих из них и не осталось ничего теперь. На «Коксохиме» украинские военные «опорник» обустроили — там же огромный завод, с подземными помещениями. Вот туда бомбы огромные и летели — чаще всего по ночам. У нас в подвале казалось, что они прямо рядом падают. Потом стали танки, наверное, стрелять — дальше взрывы, из автоматов и пулеметов очереди. Думала, что погибнем мы здесь, Бога молила, чтобы уберег. И он уберег — тебя, меня и папу твоего.

Но даже когда все утихло — боялись мы из подвала вылезти. Тебя оставили, а сами с папой осторожно наверх поднялись. Слышим, калитка наша скрипнула. Выглянули — а там солдаты какие-то. Я сначала подумала, что украинские, у них форма-то похожа, тем более что русских солдат я раньше и не видела. А папа твой первый увидел у них на рукавах повязки красные — и говорит, это наши! Мы вышли к ним, а они говорят — Армия России!

Папа твой обрадовался так тогда, я его таким счастливым давно не видела. Разве только когда мы с ним первый раз поцеловались — ну и потом еще несколько раз. А я растерялась как-то — солдаты у нас что-то спрашивают — мол, кто еще в доме? — документы наши, а я стою и не знаю, что им ответить. Помню только, что сначала не хотела им говорить, что у нас ребенок в подвале — привыкла тебя ото всех прятать. Но они все равно пошли наш дом осматривать-проверять, тут уже тебя глупо скрывать было. Мы, когда подвал открыли и тебя наверх позвали, очень удивились эти солдаты. Сказали, что ни одного маленького ребенка здесь еще не видели — а они каждый дом обходят, зачистку проводят, мало ли вдруг, где украинцы спрятались или еще что. А ты, мой сынок, тогда испугался их, помнишь? Сначала смотрел просто, а потом заплакал и за меня спрятался. Спросил у меня: мама, это злые дяди? И один из этих солдат — красивый такой, высокий, с ясными голубыми глазами, только лицо у него было грязное — тебе ответил — нет, малыш, злые дяди уже ушли. А мы — русские.

Сыночек мой хороший, а потом еще три дня мы в нашем доме жили. Правда, у дома крышу и окна осколками посекло — но нам еще не так сильно досталось, как соседям. Я ж говорю — нас Бог уберег. Только дожди начались, а как тут быть с дырявой крышей и разбитыми окнами? Мы поэтому в подвале жить остались — тем более что стрелять то не перестали, только теперь за Авдеевкой нашей бои идут, украинцы все туда убежали. Вот и летали над нашим домом снаряды туда-сюда, да дроны эти проклятые жужжали. Солдаты нам сначала еду приносили, консервы и остальное — из пайков своих отдавали. А потом говорят — надо вам отсюда уезжать, опасно оставаться, тем более — в подвале с ребенком жить. Я не стала с ними спорить, хотя мы в подвале-то привыкли уже — два года же там спали, а последний год так вообще не вылезали почти. Вот говорят, что человек ко всему привыкает. И правда же, привыкает — вроде и война вокруг, бомбы и остальное, а мы жили. И если б не настояли солдаты — остались бы дальше жить. Это же наш дом.

Это так чудом получилось, что вывезли нас в твой день рождения, мое золотце. Приехал волонтер дядя Юра на джипе бронированном, вместе с военными. Сказали, что джип такой, потому что опасно пока по Авдеевке ездить — украинцы дронами сверху по машинам бьют. Я тебя одела в самое красивое, что у нас было — курточку красную и шапочку голубую с завязочками. Боялась, вдруг тебя на улице продует. Странно это, наверное, кому-то покажется — тут дронами по машинам сверху бьют, а мама не этого боится, а того, что ребенка продует. Ну к обстрелам и бомбежкам мы и правда за эти годы привыкли. А вот к сквознякам — нет.

Я с тобой в машину на переднее кресло села, чтоб тебе лучше видно было. И чтоб, если что — укрыть тебя смогла, обняла крепко. Ты так обрадовался, что на машине поедешь — целое приключение. Только я тебе за эту дорогу два раза глазки ладошками закрыла. Первый раз — когда отъезжали мы от нашего дома. Хорошо, успела я увидеть, что рядом с соседним домом баба Нюра и дедушка Гриша мертвые лежали — прямо у калитки своей серой. У них весь забор и калитка как решето были — все в дырках от пуль и осколков. Как их убило — соседей наших, что к тебе как к своему внуку относились и виноградом кормили — я не знаю. Хорошие, добрые люди были. А второй раз я тебе глазки закрыла, когда мы уже из Авдеевки выезжали. Это дядя Юра меня предупредил, что лучше закрыть. Там у нас промзона как раз — наверное, оттуда русские солдаты в город заходили. Танков сожженных много я увидела — прямо с оторванными башнями. А потом увидела, что на дороге солдаты мертвые лежат — кто где. Русские или украинские — я и не поняла. Машины все их объезжали, и мы объехали. Надеюсь, похоронили их уже. И солдат, и бабу Нюру с дедушкой Гришей, и всех других, кто в Авдеевке погиб.

Когда в машине ехали, дядя Юра-волонтер тебя спросил — сколько тебе годиков? Ты и говоришь ему — три! Я сразу и поправила, что четыре тебе уже, как раз сегодня исполнилось. Дядя Юра чуть руль не отпустил, удивился очень — сказал, что не знал, что у тебя сегодня день рождения, и не успел подготовиться. Он тут же в бардачок полез и нашел там заначку — шоколадку. И тебе ее на день рождения подарил, а ты даже «спасибо» ему не сказал — сжал эту шоколадку в ручках и стал каждую машину встречную показывать, радоваться им. Ты же так давно не ездил никуда и людей других не видел. А дядя Юра тогда сказал, что главный подарок тебе на день рождения — это то, что из Авдеевки нас смогли вывезти. Но ты же маленький еще, тебе такое сложно понять.

* * *

Ты, мой хороший, до сих пор не привык здесь жить. И даже когда репортеры тебя спросили — где было лучше, в подвале дома или здесь, в Ясиноватой? — ты им сказал, что в подвале. Это ты просто пока глупенький еще у меня, не понимаешь, что на самом деле лучше. Мы пока живем в пункте временного размещения — в школе ясиноватской. Да, в нашей комнате окна все заколочены и закрыты — здесь тоже бывает прилеты слышно. Ты сначала, как услышишь шум или бахи — сразу ко мне бежишь, хватаешь за руку — мама, пойдем в подвал! А здесь и нет такого подвала, сынок. И прилеты далеко от нас. И не надо больше бояться.

Я даже ревную тебя здесь, если честно. Ты с первого дня в здешнюю медсестру Катю словно влюбился. Как проснешься — сразу к ней бежишь, даже маму не поцеловав. Она с тобой и играет, и за ручку ходит. А мама тебе как будто и не нужна стала. Но мне говорят, что это нормально, что это временный период такой — ты просто в нашем с тобой мире слишком долго был только с мамой и папой — теперь тебе хочется к другим людям тянуться. А медсестра Катя и правда — добрая очень. Здесь вообще все к нам добрые — все чем-то помочь хотят. Удивляются только, как мы с таким маленьким ребенком всю войну в Авдеевке прожили. Я уже устала объяснять, почему мы никуда раньше не уехали. И устала от этого внимания, если честно — к нам сюда все приходят и приходят. То из мэрии Ясиноватой, то из самого Донецка, то волонтеры да журналисты. Все тебя увидеть хотят.

А я, мой хороший, хочу, чтобы мы вернулись домой. Сказали, что Авдеевку нашу будут восстанавливать. Мы с папой решили, что будем помогать — все-таки и работа, и вообще — кому ж, как не нам это делать? Там же наш с тобой родной дом — его-то точно можно будет быстро отремонтировать. Только забыть будет тяжело.

А я хочу, чтобы ты забыл про войну — и очень на это надеюсь. Ты же у меня родился уже во время войны — и другого-то и не знаешь. Что можно жить, не прислушиваясь — не летят ли бомбы или дроны. Что можно кричать сколько хочешь и гулять, где угодно — если, конечно, мама с папой разрешат. Что можно ходить в детский садик, а потом и в школу — дружить с ребятами, влюбляться в девочек. Я хочу, чтоб ты забыл про наш подвал, про дроны эти и автоматы. Чтобы ты вырос большим, здоровым, сильным и обязательно счастливым. И тогда ты уж сам поймешь — права была твоя мама, или нет. Сам разберешься — стоило ли нам прятать тебя так долго от украинских солдат и ждать русских? Стоило ли нам всем вместе пройти через все это? И зачем?

Ты, мой милый, сейчас спишь у меня на руках. Целую тебя тихонечко в макушку — раньше ты там пах молочком, а теперь — как будто подвалом. Хотя мыла я уже тебе головушку, не должно было запаха этого остаться. Ты недавно журналистам сказал, что хочешь стать военным. Военные пахнут по-другому — от них как будто железом пахнет, дымом и еще чем-то мужским, сильным. Я пока не буду тебя отговаривать — ты же маленький еще, всего четыре годика. Успеешь еще передумать. Но я хочу, чтоб ты у меня пах не дымом и железом, а молочком, как раньше. Только уже не будет этого, я знаю.

А пока спи сладким сном, мой единственный. Мой самый дорогой и любимый. Мы выжили. И будем жить дальше.

«Чмобик»

Григорий Бученков

Оформили меня быстро, и уже на следующее утро я стоял перед крыльцом военкомата с толстым баулом в руках.

Было еще совсем рано. Никто из мобилизационной комиссии пока не подошел.

Я вытащил из сумки новенький каремат и, расстелив его на бетонных ступеньках, сел. Надо привыкать потихоньку к походной жизни.

По хмурому осеннему небу ползла темно-молочная дымка. Дворник в рыжем жилете монотонно скреб метлой сырой асфальт. Только-только погасли фонари. В сгустившемся полумраке одно за другим зажигались окна новостроек. Народ собирался на работу.

Первые офисные пташки выпархивали из подъездов и бодрым шагом спешили к своим авто.

«Я бы тоже сейчас выходил», — подумалось вдруг мне.

Последние несколько лет примерно в это же время я поднимался, умывался, пил растворимый кофе и бежал на работу к девяти. Этот набор одинаковых действий для людей вроде меня уже давно стал ритуалом. Еще немного, и он превратится в культ, а затем — в религию.

Но когда два дня назад я обнаружил в своем почтовом ящике повестку, цепь рутины внезапно разомкнулась, и чувство злобной радости по отношению к своей собственной унылой жизни ковырнуло мою душу. Глупая мальчишеская гордость, как после первого секса с девушкой, взыграла во мне.

Наивно, конечно. Но сколько книжек про войну ни прочитай, сколько фильмов ни пересмотри, все равно поначалу будет казаться, что именно ты подхватишь боевое знамя, а не уткнешься лицом в землю в первом же сражении под глухое молчание военных сводок.

Позже воинственное возбуждение во мне немного улеглось. Ему на смену пришли мучительные сомнения: «Никто не спорит — приятно было бы получить звезду героя или миллион рублей за подбитый танк. Но а если все-таки убьют? Или еще хуже — покалечат? Что тогда?..» — мне вспомнились безногие «чеченцы» в подземных переходах, выпрашивающие милостыню у прохожих.

Всю ночь я провалялся без сна. Наутро, так ничего и не решив, собрался и пошел в военкомат.

Меня прогнали через медкомиссию и, подбив кое-какие документы, пригласили к военкому.

— Ну, здравствуйте, Алексей Викторович, — сказал полковник, пролистывая мое личное дело.

— Добрый день, — ответил я.

— Смотрю, здоровье у вас нормальное. Серьезных заболеваний не имеется. Вы работаете?

— Да.

— Где, если не секрет?

— В консалтинговой фирме.

— А на Минобороны поработать не хотите? — полковник лукаво прищурился.

— Я ведь не проходил срочную.

— Если бы ты, дорогой мой, проходил срочную, я бы тебя даже спрашивать не стал, — ухмыльнулся полковник. — Условия у нас простые. Контракт до окончания СВО, зарплата двести тысяч, плюс боевые, плюс звание ветерана… Ну и еще кое-что, так, по мелочи, — он сделал неопределенный жест рукой.

Я задумался. В голове все перемешалось. Мысли судорожно прыгали где-то между звездой героя и безногими «чеченцами» в переходах.

В нерешительности я стал осматривать кабинет. Окинул глазами стол, на котором лежали стопки личных дел с синими, желтыми и красными пометками. Одни дела были толстые, выцветшие, с торчащими во все стороны бумагами; другие — еще совсем тоненькие, необтрепанные, с прямыми и острыми, как лезвие, краями.

Потом взгляд мой перескочил на стены, пробежался по куцым полкам, плотно заставленным черными папками, скользнул по несгораемому сейфу, покружил над почетной грамотой Министерства обороны и остановился на календарике с логотипом «Бессмертного полка» на фоне вьющейся в синеве георгиевской ленты.

Видя мое замешательство, полковник помрачнел, закрыл дело и отложил его на край стола.

— Эх, ребята-ребята, — вздохнул мужчина.

И так мне стало не по себе от этих его «ребята-ребята», что я мигом вышел из ступора, посмотрел прямо на военкома и бодро ответил:

— Я согласен.

Офицер тут же оживился.

— Вот, молодец! — произнес он, расплываясь в улыбке. — Ты не переживай, война — дело нехитрое! Таких, как ты, сейчас много идет. Всему научат! Все расскажут и покажут!

Военком снова взял мое дело, встряхнул его, словно проверяя на прочность, и положил в одну из стопок. Затем крепко пожал мою руку и сказал подойти в соседний кабинет. Там мне выдали еще одну повестку, уже непосредственно на мобилизацию.

С этой повесткой я отправился на работу. В отделе кадров сказали, что приостановят мой трудовой договор, как и положено по законодательству, и пожелали мне скорейшего возвращения.

В свое управление я заходить не стал. Ограничился несколькими дежурными фразами в общем чате. Я был уверен — на следующий день в офисе только и разговоров будет, что о моей мобилизации. Все, конечно, скажут, что я молодец, герой, пошел защищать родину и все такое… Но про себя каждый наверняка подумает: «Какой же он все-таки дурак! Куда идти?! Зачем?! Ведь все есть. Сиди себе на месте и не рыпайся. Наслаждайся жизнью».

* * *

Постепенно у военкомата стал собираться народ. Мобилизованных провожали целыми семьями. Вокруг бегали дети. Жены целовали на прощание мужей. Братья жали руки. Отцы обнимали. Матери крестили.

Люди старались сохранять позитивный настрой. Много говорили, шутили, смеялись. Но во всем этом ощущалось внутреннее напряжение, так, словно на велосипеде под высоковольтными проводами едешь. Оно буквально пронизывало пространство вокруг. И если бы в этот момент кто-нибудь со стороны принялся внимательно наблюдать за собравшейся толпой, он обязательно заметил бы и долгие задумчивые взгляды, и грустные вздохи, и предательские слезинки, то и дело наворачивавшиеся на глаза.

Пожалуй, я был единственным, кого никто не провожал. И на то были свои причины.

— Ты дурак?! — сказала мне моя девушка Маша, узнав, что я собираюсь в зону СВО. — Тебе жить надоело? Ты же даже автомат в руках не держал!

— Держал.

— Когда?

— На сборах. Я тебе разве не рассказывал? У нас в институте была военная кафедра.

— Пффф! Ваеняя кафедря! — передразнила меня Машка. — Ну, какой из тебя солдат?! Ты посмотри на себя!

— А что со мной не так?

— Да тебя в первом же бою… — она осеклась, но быстро продолжила: — Пусть лучше всякие неудачники и нищеброды туда едут! Тебе-то это зачем? У тебя же нормальная работа, хорошие перспективы…

— Ты не понимаешь.

— А ты попытайся объяснить. Вот, давай, скажи мне! За что ты собрался воевать?

— Ну, — я сделал небольшую паузу, — за родину.

— За родину? — Машка нарочито расхохоталась. — За какую родину, мальчик? За ту родину, которая дворцы себе на Рублевке строит?! Или за ту родину, которая на майбахах по Кутузовскому рассекает?!

— Я и без тебя все это прекрасно знаю.

— А если знаешь, так куда ж ты прешься? Умирать за ворье?

— Я вообще не хочу умирать, но, если мы проиграем эту войну, жизни здесь уже никакой не будет! Как ты этого не поймешь?! Там, на той стороне, не делают разницы «ворье» ты или «не ворье». Они нас и за людей-то не считают. Все мы для них — орки и «унтерменши». Вот в чем проблема!

— А потому что нечего было на них нападать! Тогда бы ничего и не было!

— Этого мы никогда не узнаем, было бы или не было. Но одно я знаю точно — сейчас другого выхода уже нет. Либо мы их, либо они нас! Третьего не дано.

— Надо просто взять и вывести войска с их земли.

— С какой их земли?! — не выдержал я. — С Донбасса вывести? Да там каждый второй мужик — в ополчении! Они с 2014 года кровь льют, чтобы с Россией быть! Или, может, из Крыма?! Я ни одного крымчанина не знаю, который бы хотел обратно в Украину! Так с какой их земли?!

— По закону — это их земля!

— По закону и за лайки сажают… Только что мне этот закон, когда люди гибнут? Разве их жизни и судьбы не важнее закона?

— Когда же тебе успели так мозги промыть?! — всплеснула руками Маша. — Ты ведь всегда был против нашей паршивой власти!

— И что теперь? Это значит, что я должен встать на колени перед хохлами?

— Какой же ты дурак! — подытожила Машка, и больше мы с ней не разговаривали.

* * *

К военкомату подъехал старенький «пазик» с черными номерами и надписью «Люди». Военком вышел на крыльцо и попросил всех мобилизованных построиться в шеренгу. Началась перекличка.

В основном мобики делились на три группы. Первые — в берцах и камуфляже, с нашивками «Z» на рукавах. Многие из них сами пришли в военкомат, словно только того и ждали.

Другие, и их было большинство, особого энтузиазма не проявляли. Но и печали на их лицах не наблюдалось. Им было, по сути, все равно. Их позвали — они поехали.

Была еще и третья группа, наиболее экзотическая. Трое таджиков и киргиз. Складывалось впечатление, что эти вообще не понимают, куда их везут. Хотя во время переклички свое бодрое «Я!» они все-таки выкрикнули.

Когда все формальности были соблюдены, военком произнес небольшое напутственное слово, и мобилизованные стали залезать в автобус. Мне досталось местечко у окна. Рядом со мной сел грузный дяденька лет пятидесяти в очках и потрепанной фуфайке.

Автобус тронулся. Мы проскочили по Можайскому шоссе и выехали на Кутузовский. Справа показалась высокая стела с парящей над городом Никой, богиней победы. Издалека ее фигура казалась совсем маленькой и напоминала обрывок ткани, прилипший к штыку обелиска.

Я вспомнил, как однажды приходил сюда на Девятое мая. Пространство вокруг кишмя кишело людьми. То тут, то там стояли железные ограждения, вдоль которых деловито прогуливались омоновцы. Вдалеке длинной белой стеной тянулась колоннада Музея Победы, куда в девятом классе нас водили на экскурсию.

У самого выхода из метро к нам с другом прицепился какой-то сумасшедший, с ног до головы облепленный георгиевскими ленточками. Он всучил мне листовку НОД^[41], которую я потом два года таскал в кармане ветровки, все время забывая выбросить.

Пройдя мимо памятника героям Первой мировой и преодолев рамки металлоискателей, мы вышли на Аллею мира. Горели красным фонтаны, визжали ребятишки. Из небольшой закусочной вкусно пахло хот-догами.

Перед монументом победы, как обычно, установили огромную сцену. На ней звезды эстрады и кино исполняли песни военных лет: «Эх, дороги», «На безымянной высоте», «Журавли»… Знакомые с детства напевы поднимались в воздух и летели над городом: мимо массивного купола Музея Победы, мимо церкви Георгия Победоносца, мимо памятного креста на холме, мимо Триумфальной арки и здания Бородинской панорамы. Возможно, обрывки этих прекрасных песен долетали даже до набережной и небоскребов Москва-сити. Но там уже были свои звезды и свои концерты.

Ближе к сцене толпа стала гуще. Люди стояли почти вплотную и раскачивались в такт музыке.

Вдруг песни стихли. В шуршащей тишине раздался глухой хлопок. Черное майское небо разрезала серебристая полоска, и внезапно прямо над нашими головами распустился огромный золотой цветок. Толпа восторженно выдохнула. Начался праздничный салют.

Словно околдованный, я стоял, задрав голову, и смотрел ввысь. Небо горело и переливалось мирным, безопасным огнем.

«Господи, как же здорово!» — подумал я.

Но следом пришла и другая мысль, которая заставила меня вздрогнуть: «Нет, не может быть все так хорошо! Скоро что-то обязательно случится. Что-то очень плохое!..»

Салют все шел и шел. Ухали далекие залпы. Яркие ракеты взвивались в небо и осыпались белыми звездочками над крышей Музея Победы. А там внутри, в зале Памяти и Скорби тихо покачивались два миллиона шестьсот шестьдесят тысяч цепочек с подвесками из горного хрусталя.

Наконец, канонада начала стихать. И когда последний фейерверк растворился в воздухе, на сцену вышел «бандит Космос из Бригады» и затянул «День победы».

Пока он пел, омоновцы притащили металлические ограждения и поделили толпу на сектора. Каждый сектор выпускали только после предыдущего. В результате до метро мы добирались несколько часов. С тех пор я всей душой возненавидел массовые мероприятия и по возможности старался их избегать.

* * *

Водитель автобуса будто бы специально решил устроить нам прощальную экскурсию по городу и поехал через центр. Оставив позади гостиницу «Украина», наш «пазик» пересек Москву-реку и припустил по Арбату. Глядя на стоящий в стороне Белый дом, пожилой дяденька, сидевший рядом, грустно вздохнул.

Затем мы свернули на Бульварное кольцо и покатили вдоль зеленого веера лип в направлении Пушкинской площади.

Сколько раз я прогуливался по этим уютным аллеям, держа за руку свою девушку? Сколько раз мы заходили с ней в одну из ближайших кофеен, брали навынос капучино и шли дальше, рассматривая подсвеченные фасады зданий и причудливые тени от фонарей? А сколько раз мы с друзьями, пропустив по стопочке в одном из местных баров, слонялись потом до глубокой ночи по улицам и переулкам, обсуждая «коренные вопросы мироздания»?!

Много всего было. Но особо мне въелся в память тот мартовский день, когда я, влекомый идеалами свободы и справедливости, пришел сюда протестовать против коррупции.

В то время весь рунет стоял на ушах. Оппозиция выпустила фильм-расследование, в котором напрямую обвинила премьер-министра страны в организации коррупционных схем. Никакой реакции со стороны властей не последовало, и вскоре оппозиционные силы призвали своих сторонников выходить на несанкционированные митинги против коррупции. Недолго думая, я собрался и поехал в центр Москвы.

Несмотря на то что до начала акции оставалось еще полчаса, на площади перед Белорусским вокзалом уже толпился народ. На перекрестках стояли наряды полиции и дружинники, а во дворах прятались ударные клинья «космонавтов». Высоко над домами кружил коршуном черный вертолет.

Я постоял минуты две, огляделся и пошел вниз по Тверской. Большинство людей двигалось со мной в одном направлении. Преимущественно это были взрослые мужчины от двадцати пяти до сорока лет. И хотя никто из них ничего не кричал и не скандировал, тем не менее я прекрасно понимал, что вокруг меня неслучайные прохожие. Мы все были объединены общей целью и общим стремлением изменить страну к лучшему. Эта неистребимая внутренняя связь, внезапно соединившая людей доброй воли, придавала каждому из нас уверенности и согревала душу надеждой.

Однако идиллия длилась недолго. Впереди началось какое-то движение. По толпе пронесся нервный ропоток. Возникла небольшая давка.

Людской поток вынес меня в узкий проулок. В нем стоял автозак. Вокруг бушевал рассерженный народ.

Видно было, что водитель автозака всеми силами пытается уехать. Но несколько человек встали прямо перед машиной и полностью блокировали проезд.

— Что здесь происходит? — поинтересовался я у одного из зевак.

— Навального задержали, — спокойно ответил тот.

Внезапно по Тверской со стороны Пушкинской площади подъехали несколько автобусов. Из них высыпало десятка три «космонавтов». Они построились в цепь и стали планомерно оттеснять протестующих от автозака. В ответ толпа ощетинилась камерами смартфонов и принялась скандировать «Позор!», «Отпускай!» и прочие лозунги.

Через несколько минут все было кончено. Переулок зачистили, автозак спокойно уехал, а «космонавты» вернулась к своим автобусам. Я же, потоптавшись еще немного на обезлюдевшем пятачке, побрел дальше.

Так протест, едва начавшись, сразу лишился своего лидера. Однако люди, вышедшие на акцию, не спешили расходиться. Они растянулись по всей Тверской, а самые активные стали собираться на Пушкинской площади.

Вокруг памятника «солнцу русской поэзии» образовалась маленькая группка нодовцев. Облепленные георгиевскими ленточками, они выкрикивали оскорбления в адрес оппозиционеров. В этой небольшой группке оказалось и несколько «ряженых» казаков. Когда кто-нибудь из протестующих подходил слишком близко, казаки истошно орали и щелкали нагайками. Впрочем, люди, собравшиеся на акцию, нодовцев особо не трогали. Все ограничивалось словесными перепалками.

Спустя пару часов толпа стала постепенно рассасываться. Но самые отчаянные все еще оставались на площади. Громкоговоритель, установленный на одной из патрульных машин, не замолкал ни на минуту. Полицейские требовали от людей немедленно разойтись.

К тому времени я уже порядком озяб и устал. Мне хотелось поскорее вернуться домой, но было любопытно, чем все это в итоге закончится. Я взял в «Макдоналдсе» кофе с вишневым пирожком и присел на лавку.

Мимо меня с деловым видом прошли двое полицейских.

— Ну че, когда винтить-то будем? — буднично спросил один у другого.

— Ща автозаки подгонят и стартанем.

И действительно через несколько минут начались задержания. Хотя задержаниями этовряд ли можно было назвать. Толпу окружили, прижали к зданию и стали выдергивать людей по одному. Тех, кто пытался сопротивляться, били дубинками по коленям. Одному из протестующих проломили голову, и он заляпал кровью асфальт.

Задержанных спешно обыскивали, грузили в автозаки и развозили по отделениям. Тех, кому места в машинах не хватило, «космонавты» милостиво отпустили. Вырвавшись из лап правоохранителей, протестующие в ужасе разбежались по дворам и переулкам.

Омоновцы потом смеялись и хвастались в соцсетях, кто больше всех «погрузил», как будто речь шла не о людях, а о мешках с картошкой.

Мне повезло. Я вовремя спустился в метро и под раздачу не попал.

Полупустой вагон вез меня в мой бедный, но тихий райончик на окраине Москвы. Вокруг спокойно сидели люди: женщина с пакетами из «Л’Этуаль», парень в спортивном костюме, мужчина с толстым кожаным портфелем на коленях. Кто-то из них дремал, кто-то залипал в айфоне, кто-то слушал плеер.

Буквально минуту назад, прямо на моих глазах государство, как древний Кронос, пожирало своих детей. Кровь, мозги и кишки стекали по подбородку… Но людям вокруг было наплевать. Никто не знал и не хотел знать, что произошло.

«Вот она, моя родина! — подумал я с горечью, и чувство злого одиночества сжало мне сердце. — Лучше бы ее вообще не было, такой родины!»

* * *

К полудню мы приехали на Курский вокзал, вышли из автобуса и организованной колонной проследовали на перрон. На путях уже стоял поезд в Ростов-на-Дону.

Когда вагоны тронулись, я забрался на верхнюю полку и сделал вид, что сплю. Тем временем мужики внизу принялись знакомиться. Мой недавний сосед по автобусу достал из баула бутылочку коньяка, и беседа сразу же оживилась.

— Че, пацаны, где служили? — послышался хриплый голос.

— ВДВ. Сто шестая дивизия, — ответил ему зычный бас. — В девяносто девятом дембельнулся.

— О, братан! А я в семьдесят шестой, — обрадовался Хриплый. — Че, есть тут еще крылатая пехота?

— Не, я из мотострелков.

— Погранвойска.

— Артиллерия.

— Нормальная у нас компания собралась!

— А спроси еще у того, наверху.

Догадавшись, что речь идет обо мне, я приоткрыл глаза. Над краем полки всплыла чья-то лысая голова.

— Э, братан! Не спишь?! — прошептала голова.

— Не, — ответил я.

— Давай к нам! Че ты, как не родной!

Отказываться было неудобно, и я спустился вниз к своим будущим сослуживцам.

Мне сразу же плеснули в пластиковый стаканчик коньяку. Я залпом выпил и занюхал рукавом.

— Вот молодца! А то залег там, как снайперюга! — хохотнул басистый вэдэвэшник.

Остальные мужики тоже засмеялись.

— А реально! Ты не снайпер? — продолжал допытываться Бас.

— Не, не снайпер, — усмехнулся я.

— А где срочку проходил?

— Нигде.

— В смысле нигде? — удивились мужики.

— У меня в институте была военная кафедра, плюс месяц сборов в химвойсках.

— Тьфу, салага! — махнул рукой Хриплый. — Вас там хоть стрелять-то научили?

— Да, пару раз водили на стрельбы, — кивнул я.

— Ну, блин, военком дает! — вступил в разговор мой сосед по автобусу. — Уже необстрелянных пацанов на СВО посылает. Это же считай, что срочник!

— Да ладно тебе, Вениаминыч. Не нагнетай! — усмехнулся Бас. — Разберется… На войне быстро учатся. Вон, в артиллерию к себе заберешь, снаряды подавать будет.

— Ага, обстреляется.

— Да это все потому, что у военкома нашего недобор, — сказал мужик с боковушки. — Вот он и гребет всех подряд!

— Правильно Граница говорит, — согласился Хриплый. — Сколько народу-то за кордон сметнуло, как только мобилизацию объявили! Позорники, мля. Ладно бы еще просто запасники, так и резервисты некоторые ломанулись. Я вообще этого не понимаю. Сидишь, гнида, в резерве, родина тебе бабки платит. А потом как пришла пора Родину защищать, так ты по газам!

— Это да, — вздохнул Вениаминыч, — говорят, уже почти семьсот тысяч из России выехало.

— Мочить таких надо! Как при Сталине!

— Да ладно, че сразу мочить-то. Люди сделали свой выбор. Просто некрасиво это, не по-мужски…

— А я говорю мочить! Или в Сибирь отправлять вместе с хохлами, кто в плен сдается! Пусть искупают.

— Я бы хохлов вообще в плен не брал, — заявил Бас.

— Да как же так? — возмутился я.

— Да вот так! Как в «Они сражались за Родину»! Помнишь? Увидел его и бей слету! Пока он руки не успел поднять!

— Жалко. Они же все-таки люди. Зачем убивать, если сдается?

— Жалко у пчелки! Ты посмотри, что эти мрази с нашими пацанами делают! Измываются, пытают, яйца режут. У меня сослуживец — контрактник, с первых дней на фронте. Он от этих братьев-славян такого насмотрелся, чего даже в Чечне не было, — десантник почесал подбородок. — Да, надо было эту гадину еще в четырнадцатом душить. У них армии, считай, вообще не было. Но все жалели, а теперь, вот — расхлебываем!..

— Худой мир лучше доброй ссоры, — задумчиво произнес я.

— Так, может, и СВО не надо было начинать?

— Может, и не надо.

— Погоди-погоди! То есть, по-твоему, нужно было подождать, пока хохлы накопят силы и сами первые нападут? Подождать, пока они к Ростову, к Белгороду подойдут. Начнут бомбить наши города, резать наших детей, насиловать наших жен?.. Они ведь нас всю жизнь ненавидят! Рано или поздно все равно напали бы.

— А так, получается, что мы напали…

— И правильно сделали! — перебил меня Граница. — Эти фашисты восемь лет Донецк обстреливали. Там чуть ли не каждый день люди гибли! Сколько еще можно было это терпеть?!

— Все равно. Я против войны!

— Ха, против войны он! — расхохотался Хриплый. — А что ж ты тогда с нами едешь, сынок?! Ты че думаешь, мы там кроссворды разгадывать будем? Мы хохлов мочить едем, догоняешь?! А ты тут со своим «против войны»!

— Да ладно, брат, харэ! — вмешался Бас.

Но Хриплого было уже не остановить. Коньяк крепко ударил ему в голову.

— Знаешь, че я тебе скажу, пацан! Я таких, как ты, насквозь вижу. Живешь, как у Христа за пазухой, на всем готовом. От армии откосил. Институты-проституты… Мамка с папкой квартирку подогнали. Сидишь себе в офисе, в ус не дуешь. А я всю жизнь на стройках вкалываю. У меня зарплаты, дай бог, на еду хватает! От получки до получки. Домой прихожу, спина не гнется от усталости… И ты меня еще учить будешь?.. Зачем ты вообще сюда поехал? Сидел бы дома, телок трахал! Дурачок!

— Все, завязывайте, парни! — глухо гаркнул Вениаминыч. — Нам вместе в одном окопе сидеть, а вы грызетесь.

— Э-э-э! — махнул рукой Хриплый и отвернулся.

Последовало долгое молчание. Каждый думал о чем-то своем. Тишину прервал Вениаминыч:

— Помню, у меня в детстве история была, — начал он. — Я тогда в Сибири жил, под Красноярском… К нашему поселку волчица дикая приблудилась. Ну, приходила иногда, по помойкам шарилась. Народ ее, бывало, подкармливал. В общем, ничего особенного. В тех местах такое часто бывает.

В конце зимы волчица куда-то пропала. Старики говорили, что ушла на гон. И действительно, через несколько месяцев она вернулась, уже с волчатами. Малыши прятались в балках, а мать приходила к людям клянчить еду.

Постепенно волчица стала нам, как родная. Все в поселке ее знали и очень к ней привязались, особенно мы, ребятишки. Бегали, играли с ней, как с собакой.

Но вот однажды летом приехали сафарщики из Москвы и постреляли волчат на сувениры. От горя волчица совсем взбесилась. Она пришла в поселок и стала кидаться на детей.

Вениаминыч задумчиво посмотрел в окно.

— И что было дальше? — спросил я.

— Пристрелили! — твердо ответил мужчина. — Потому что нельзя допускать, чтобы дикое животное бросалось на твоих детей. Даже, если оно в какой-то степени и право.

Вениаминыч замолчал. Повисла длинная пауза. И только мерный стук колесных пар по стыкам редил сгустившуюся тишину.

На улице уже стемнело. Черная кромка леса протянулась по горизонту. Над ней, в далекой вышине, рассыпались тусклые огоньки.

— А как же «звездное небо над головой»? — произнес я.

— Че?! Какое небо?! — прищурился Хриплый. — Что ты, черт побери, такое несешь?

Мужики громко загоготали. Только один Вениаминыч посмотрел на меня пристально и понимающе вздохнул.

— Э-э-э! Алло! — крикнули из соседнего купе. — Уже двенадцать ночи! Можно потише?! Люди спят!

— Лады, земляки! — ответил Бас. — Умолкаем.

— Да, в натуре! Давайте тоже спать, — предложил Граница, — а то меня уже чутка рубит.

Инициативу поддержали. Мы с Хриплым полезли на верхние полки, Граница переметнулся к себе на боковушку, а Вениаминыч и Бас легли внизу.

* * *

После всех этих разговоров я долго не мог уснуть. В голову, как назло, лезли всякие небылицы.

Вспомнил детство. Как ездил с родителями в Волгоград. Мы гуляли по городу, ходили на Мамаев курган, к Мельнице, к Дому Павлова. Потом катались по Волге на прогулочном катере…

Вода была чистая-чистая, и солнце поблескивало на волнах. Вдруг послышался звонкий свист, и метрах в десяти от нас упала бомба. В воздух взметнулся белый фонтан воды.

— Всем отойти от борта! — крикнул комиссар и отшвырнул меня к центру катера.

Я огляделся. Вокруг копошились испуганные красноармейцы, парни по восемнадцать-девятнадцать лет, только вчера закончившие школу.

Впереди, за Волгой, пылал Сталинград. Густой дым затянул небо. В нем, как мухи за занавеской, жужжали мессершмитты.

— Товарищи! Этот день станет самым героическим днем в вашей жизни! — кричал в рупор комиссар. — Бейте немецко-фашистскую сволочь! Бейте изо всех сил! Пусть на каждого советского солдата приходится по десятку убитых фрицев!

В паром, что шел впереди нас, прилетела бомба. Он вспыхнул. Вода вперемешку с огнем растеклась по палубе. Люди, объятые пламенем, кричали и бросались в реку. Наш катер взял немного вправо, чтобы обогнуть пылающее месиво.

— Всем отойти от борта! — повторил комиссар и вытащил из кобуры маузер.

— А как же они? — спросил кто-то из толпы.

— Им помогут.

Вскоре догорающее судно осталось за кормой. Крики и вопли стали затихать.

— Как вы думаете, — продолжил свою агитацию комиссар, — что есть у немецких солдат? Ничего! Враг обескровлен! Его резервы истощены! Коммуникации растянуты! Его безрассудный рывок к Волге неминуемо приведет к нашей победе! Помните приказ товарища Сталина! Ни шагу назад! Любой, кто побежит, будет расстрелян! Мы не можем не победить! За нами правда! Враг будет остановлен именно здесь, под Сталинградом!

Наконец, наш катер добрался до противоположного берега. Нестройной толпой мы выбежали на причал. Неподалеку тучный прапорщик выдавал новоприбывшим оружие и патроны.

— Одна винтовка на двоих! — орал он. — Тот, у кого оружие, будет стрелять! Второй, без оружия, идет за ним! Когда тот, у кого винтовка, погибнет, второй подберет оружие и продолжит вести огонь!

Всем скопом нас погнали вверх по склону, на вражеские позиции. Заработал немецкий пулемет. Парнишка, что бежал передо мной, упал. Ему пробило легкое, и кровь пошла горлом. Я подобрал его винтовку и побежал дальше, на ходу загоняя патрон в патронник.

Долго бежал. Наверное, минут десять. Все вокруг заволокло дымом так, что ничего не было видно. Над головой свистели пули. Земля дрожала от разрывов снарядов.

Внезапно я обнаружил, что бегу в одиночестве. Солдаты, что мчались со мной в атаку, то ли отстали, то ли все погибли.

Я в ужасе остановился. По спине пробежал неприятный холодок.

«Где все?! — мелькнула в голове мысль. — Я что совсем один?»

На меня накатила волна паники. Но тут дыхнувший с Волги ветерок слегка развеял дым, и прямо перед собой я увидел красное знамя.

«Свои! — обрадовался я. — Спасен!»

Не помня себя от радости, я побежал в сторону флага. Но когда до позиций оставалось всего несколько метров, я услышал истеричный крик комиссара:

— Никакой пощады трусам и предателям! Любой, кто побежит назад, будет расстрелян!

Впереди вспыхнуло. Раздался треск пулеметной очереди. Острая боль ударила мне в грудь — и я проснулся.

«Вот черт! Приснится же такое!» — на лбу выступил холодный пот.

На улице уже серело. Я достал телефон и посмотрел время. Было семь часов утра.

«Интересно, где мы сейчас?»

Интернета почти не было. Одинокая полоска 3G^[42] появлялась на пару секунд и сразу же исчезала. Гугл-карты показывали, что мы в какой-то Макеевке, под Донецком.

«Но этого не может быть! Наверное, геолокация сбилась».

Перевернувшись на живот, я слегка отодвинул шторку. За окном, насколько хватало глаз, раскинулась степь. Лишь изредка проносились мимо сухопарые свечки тополей, да невзрачные домики с шиферными крышами. Одним словом — типичная картина русского юга.

Я перегнулся через край и посмотрел вниз. Вениаминыч не спал. Он прислонился к окну и увлеченно читал.

— Вениаминыч! — прошептал я.

Мужчина оторвался от книги и поднял глаза.

— Не знаешь, где мы сейчас?

— Полчаса назад Шахты проехали, скоро уже Ростов.

Я облегченно выдохнул.

— А ты чего не спишь? — спросил Вениаминыч.

— Да дурь всякая в голову лезет!

— Ну, пойдем тогда покурим.

— Пойдем.

Я аккуратно слез с верхней полки, достал из куртки электронную сигарету и пошел вслед за Вениаминычем в тамбур.

— Бросал бы ты эту хрень! — сказал мужчина, указывая на мой вейп. — Там, куда мы едем, и обычные-то сигареты фиг добудешь, а уж жижу — и подавно.

— Да, щас остатки добью, и буду переходить на обычные, — усмехнулся я.

— Правильно.

Вениаминыч достал из нагрудного кармана пачку Мальборо.

— Знаешь, что я тебе скажу, пацан… — мужчина чиркнул зажигалкой и затянулся. — Я в свое время много где повоевал. И в Приднестровье ездил, и в Югославию, и в обеих чеченских поучаствовал. Везде под Богом ходил. Главное — это себе в голове не накручивать, понимаешь? Если начать докапываться, кто прав, кто виноват, то ничего хорошего из этого не выйдет, — он нахмурил брови. — На войне все просто. Вот ты! Вот твой враг! Он стреляет в тебя! Ты стреляешь в него! Все остальное неважно.

— Да понятно, — кивнул я. — Но, вот, лежу сейчас и думаю… Может, и прав был Хриплый, что с жиру меня сюда понесло?! Ведь действительно, все у меня было: и квартира, и машина, и работа хорошая с приличной зарплатой, и любимая девушка… Может, я и вправду дурачок?

В соседнем вагоне хлюпнула проходная дверь.

— Хм, дурачки по небу ходят… — улыбнулся сквозь затяжку Вениаминыч.

* * *

По прибытии в Ростов нас сразу же отвезли на полигон. Там была организована учебка, в которой мы прозанимались чуть больше месяца. Нас водили на стрельбы, обучали работать с разными видами оружия, проводили занятия по тактике и боевому слаживанию. Многие вещи я слышал впервые, но сослуживцы помогали: объясняли, показывали. Одним словом, делились опытом. Вскоре я вполне освоился.

Перед самым отъездом в зону СВО нам дали увольнительную. Ко многим ребятам приехали родственники, а я решил сгонять прогуляться в Ростов.

Это был город моего рождения. Можно сказать — малая родина. Но так уж вышло, что во взрослом возрасте я его ни разу не видел. Родители переехали в Москву, когда мне едва исполнился годик.

Погода стояла пасмурная. Листья на деревьях пожухли. То и дело накрапывал мерзкий холодный дождь.

Я вышел на середину Темерницкого моста и взглянул на город. Пустынная набережная убегала вдаль. Спускались к реке стеклянные громады бизнес-центров. Катил свинцовые воды Дон. Справа желтели портовые краны. За ними в дымке виднелась чаша «Ростов Арены».

За спиной протянул локомотивный гудок. Шершавый ветер зашуршал над ухом, будто заговаривая. И незнакомое вокруг — вдруг стало знакомым, далекое — близким, а непонятное — понятным.

Я прошел немного по эстакаде и спустился вниз, в город. Узкие улочки пестрых магазинчиков подхватили меня и понесли к центру.

Возле Ростовского цирка я сел в автобус. Мне хотелось посмотреть на район, где прошел первый год моей жизни.

К обеду немного распогодилось. Из-за серых осенних туч выглянуло бледное солнце. Заблестели мокрые тротуары. Из подъездов сонных пятиэтажек стали появляться мамочки с колясками.

Район, в котором я оказался, представлял собой нечто среднее между городом и деревней. С одной стороны улицы расположилась новенькая многоэтажка, облепленная со всех сторон осиными гнездами балконов. С другой — плотной цепью выстроился «частный сектор».

Я зашел в небольшой магазин на перекрестке и купил блок сигарет, потом огляделся и направился в глубь квартала.

Общежития, в котором раньше жили мои родители, больше не было. На его месте построили торговый центр. Зато мне удалось отыскать тот самый роддом, в котором я появился на свет.

Мама много раз рассказывала мне эту историю… Схватки начались еще днем, когда папа был на работе. Соседи вызвали скорую, и маму увезли рожать.

В родильном отделении несколько раз отключали свет, и каждый раз все очень пугались. В те дни вовсю шла война в Чечне, и еще свежа была память о событиях в Буденовске и Кизляре.

— Вот, еще один казачок! — улыбнулась принимавшая роды врач, когда все закончилось. — Представляете, одни пацаны сегодня идут! Как будто чувствует Господь… И наших мальчиков нам обратно возвращает…

Передав меня матери, женщина резко отвернулась, вздрогнула всем телом и спешно вышла из палаты. Потом только мама узнала, что у врача в тот день на войне убили сына.

* * *

Наше подразделение прибыло в Донецкую область под самый Новый год. От командования поступило предписание разместить нас в бывшей студенческой общаге на окраине города.

Парни вылезли из машин и принялись обустраиваться. Офицеры в честь праздника дали нам немного свободы и разрешили накрыть новогоднюю поляну. Мы выбрали несколько человек, которые по-быстренькому сгоняли в магазин за «ништяками». Ну, и водочки, само собой, немного прихватили.

— Да-а, — сказал Вениаминыч, — ну и годик выдался… Давненько такого не было!

— Ну, хотя бы встречаем не в окопах, — хохотнул Хриплый, — уже хорошо!

— Давайте, пацаны! За победу! Чтобы следующий Новый год мы все отпраздновали дома!

Мы выпили беленькой. Закусили. По телевизору началось новогоднее обращение Президента.

— Смотри-смотри! Щас опять скажет, что этот год был непростым! — усмехнулся Граница.

— Тихо, пацаны! Дайте послушать, — попросил Бас и прибавил звук.

Президент стоял в окружении бойцов СВО и спокойным, уверенным тоном поздравлял страну с Новым годом. Он еще раз напомнил о причинах, по которым пришлось начать боевые действия, и поблагодарил всех, кто ежедневно вносит свою лепту в непростое дело защиты Родины. Закончил Президент, как водится, трогательными словами о семье и любви к близким:

«…Встречая Новый год, — сказал он с улыбкой, — все стремятся порадовать близких, согреть их вниманием и душевным теплом… Друзья, сейчас самый подходящий момент, чтобы оставить в прошлом все личные обиды и недоразумения, сказать самым дорогим людям о своих нежных чувствах…»

Новогоднее обращение закончилось. На экран вывели Спасскую башню, и куранты принялись отсчитывать последние секунды уходящего года.

Обычно в этот момент уже открывают шампанское. Но мужики даже не шелохнулись. Каждый думал о своем.

— Извините, парни, мне нужно отойти! — прервал тишину Граница.

— Да, мне тоже, — поддержал его Бас.

— И мне, — согласился Хриплый.

Они вышли в коридор, на ходу вытаскивая и включая мобильные телефоны.

Я задумался, и вдруг мне очень сильно захотелось позвонить Машке.

«Пофиг, что она такая стерва и даже не пришла меня проводить! Пофиг, что она обозвала меня дураком! Пофиг, что за все время учебки она ни разу не позвонила и не написала! Пофиг!»

Я достал из кармана мобильник и тоже вышел в полумрак коридора. Со всех сторон доносился тихий шепот. Прижав черные квадратики к уху, солдаты поздравляли с праздником самых любимых и дорогих.

Мне удалось найти укромное местечко у одного из дальних окон. Быстрыми движениями пальцев я набрал заученный наизусть номер.

— Алло! Маша?! Маша?! — прошептал я в трубку. Ответом мне были лишь короткие гудки. Занято.

Я сбросил вызов и устало взглянул в окно. Высоко-высоко в небе сияли крупные звезды… Я смотрел на звезды, а звезды смотрели на меня сверхточными камерами американских спутников наведения.

Талгар

Лидия Довыденко

Стоя в очереди на регистрацию на самолет в Шереметьево в иркутском аэропорту, я не могла отвести взгляда от стоящих впереди двух мужчин в камуфляже. Они бросались в глаза, эти два человека с толстыми рюкзаками за спинами, и напоминали о неутихающей тревоге за ход спецоперации.

Ближе ко мне стоял мужчина лет сорока пяти, среднего роста, худощавый, такой ладный, подтянутый, такой наглаженный и ухоженный, и мой тончайший нюх, которым наделила меня природа, уловил запах хорошего мужского парфюма, а на лице его читалась плохо скрываемая печаль. «Возвращается из отпуска поле ранения, был дома», — не сомневаясь, подумала я. Сразу было видно по коричневому загару на лице и руках, по сдержанности движений, еще не сошедшей с лица грусти недавнего прощания с семьей, что летят они «за ленточку».

После регистрации я потеряла из виду пассажиров, с которыми должна была лететь в одном самолете, и огорчилась, потому что хотелось сказать какие-то добрые слова.

Заняв свое место в самолете, я увидела, что один из этих воинов получил место рядом со мной, и обрадовалась.

Устроившись, пристегнув ремень, он достал из кармана смартфон, включил видеосвязь. Мне было неудобно слушать беседу, тем более что говорил он предельно тихо, я отвернула голову к окну, но все же краем глаза успела заметить симпатичную женщину лет сорока со светлыми волосами до плеч, которая зажигала дрожащими руками сигарету, сидя за столом. И этого секундного взгляда мне было достаточно, чтобы понять горе и отчаяние этой женщины, отправившей любимого мужа на войну. У меня тоже глаза наполнились слезами. Говорил он очень тихо, тем более что в салоне самолета стоял шум из-за двигавшихся в проходе людей, укладывания вещей на багажные полки, я только услышала, что он говорил про дождь в Иркутске, а она, видимо, ничего не говорила, а только горестно кивала головой, потому что все было неважно, кроме этого одного-единственного родного человека, звонившего из самолета, летящего в Москву.

«Дождь в дорогу — это к счастью», — спасительно думала я, искренне желая этого этой паре счастья. Жена не одобряла своего мужа, он ей самой нужен был, мужественный, смелый, заботливый. А он в очередной раз летел навстречу опасности, риску, сырым земляным окопам, на передовую.

Мы познакомились. Талгар был родом из Архангельска, но судьба занесла его в Усолье-Сибирь, откуда родом была его жена Елена, где родились их две дочери, которым он дал имена, и Лена согласилась. Старшая дочь у них Айгуль, десятиклассница, — так звали казахскую бабушку Талгара по линии матери. Вторя дочь, пятиклассница, получила татарское имя Мерьем в честь его бабушки по отцовской линии, крымской татарки. Семья жила очень дружно в Усолье, Талгар работал монтажником на стройке, а в свободное время любил рыбачить.

Когда ему пришла повестка из военкомата, а она пришла сразу, как началась первая мобилизация, у Талгара не было сомнений: он, прошедший чеченскую кампанию, должен быть «там». Он подчеркнул, что стал участником СВО не из-за денег, ему хватало своих заработков, а по-мужски, из чувства долга.

— А сейчас вы где, на каком направлении фронта? — спрашиваю я Талгара, искренне сочувствуя ему и испытывая естественное чувство симпатии к человеку, который почти ровесник моей старшей дочери.

— Стоим около деревни Червона Горка в Днепропетровской области.

— Тяжело?

— Лично меня больше всего напрягает отсутствие бань в украинских деревнях…

— Как это так? Не может быть… — удивляюсь я.

— Я сам этому поражаюсь… Уже не одну деревню здесь, на Украине, прошли и не увидели бань. Спрашиваю, как они моются, отвечают: «А из тазика». В деревнях, естественно, нет душевых кабин. Но мы с другом нашли одну женщину в Красной Горке, у которой есть душевая кабина и стиральная машина. Зоя Николаевна за двести рублей разрешает принять душ и вещи постирать в машине.

— Когда приходит гуманитарная помощь, например, макароны, мы ей отдаем, она довольна.

— А как устроен ваш блиндаж? Я в интернете видела, тяжело очень осмысливать это…

— В земле выкопали, сверху брезент, ветки и сучья, бревен нет. Много раз обращались к руководству, обещали, но до сих пор нет.

— А как вы питаетесь?

— Банку тушенки на день, с утра половину и вечером половину.

— Тушенка холодная? Нет возможности подогреть?

— Да.

— Так вы же голодные… что такое для мужчины съесть одну банку тушенки за день?

— Привыкли. Едим немного, потому что проблема — куда сходить в туалет, это важнее — твоя жизнь, чем недоедание. Ведь тебя именно «за этим делом» может накрыть снарядом.

— И чаю горячего невозможно попить? — обливается кровью мое материнское сердце.

— Можно по-быстрому нагреть кружку воды, используя небольшой газовый баллон.

Мы ненадолго замолчали, и я печально в изумлении покачиваю головой от открывшихся подробностей, а Талгар, видимо, представил свой окоп.

— Командир у вас толковый?

— Да, он мобилизован был тоже, как и я, с начала мобилизации, военного образования нет, высшего образования нет, но получил звание лейтенанта. Хороший командир.

— А замполит у вас есть?

— Да, молодой, двадцать три года.

— Что он вам объясняет?

— А что он может нам объяснить? Опыта никакого. Это мы можем ему объяснить многие вещи в жизни.

— Какие задачи перед вами ставят?

— Выжить…

— А оружие у вас есть, хватает?

— У меня есть автомат.

— А патроны к нему?

— Есть. А вот артиллерия нас не прикрывает, когда на «передок» ходим. Я спрашиваю, почему артиллерия молчит? А они отвечают, что стрелять нечем.

— Давали отпуск вам хоть раз за два года?

— Два раза после ранений. Когда подписывал контракт, говорили, что на полгода, но не отпускают.

— А ранения серьезные?

— Один раз в ногу ниже колена, в другой — палец большой на ноге оторвало. Хирург говорит: «Отрезать всегда сможем, попробуем пришить», и пришил. Конечно, побаливает при нагрузке.

Талгар пошевелил ногой, и лицо налилось бледностью от воспоминаний о пережитой боли. Я сочувственно молчала и лихорадочно думала, как переключить его внимание.

— Что было самым жутким для вас, Талгар, за эти два года? Ранения?

Лицо воина исказилось душевной болью, и он ответил:

— Нет, не это… Однажды нас с моим товарищем отправили за трупом, погибшим контрактником из нашего подразделения. Это был поэт, мы его все любили. Мы пришли в покинутое людьми село — место недавнего боя. Жители деревни, убегая, бросили не только свои дома, но и домашний скот. Нам открылась страшная картина: нашего убитого товарища грызли голодные свиньи. И не только его. Поодаль лежал труп украинского солдата, и с ним свиньи делали то же. «Свиньи глобализма», — подумал я тогда и направил на них автоматную очередь.

Мы оба замолчали и долго не могли говорить, испытывая ужас и мысленно проклиная войну.

— Господи, спаси и сохрани! Скоро это закончится? — тихо спрашиваю я Талгара, с которым мы проговорили шесть часов полета.

— Хотелось бы скорее. Надоело. Когда окончится все, я напишу книгу «Война за свой счет».

Всеволод с позывным «Филин»

Лидия Давиденко

Придя на собрание калининградского отделения Союза добровольцев Донбасса, Всеволод Петрович Птицын с позывным «Филин» незаметно наблюдал за мужчинами, которые хотят стать участниками СВО, и это была уже 16-я группа, готовящаяся «за ленточку». Они не «прошли» военкомат по возрасту или по здоровью, но есть желание стать добровольцами. Люди вели себя неестественно, им было непривычно и неуютно на большом собрании. Лица напряженные, глаза тревожные. Набирали всех желающих, независимо от судимости, болезни СПИДом, от алкоголизма, от наркомании, возраста и места работы.

Всеволод вспоминал себя, свое волнение два года назад… А сегодня он намеревался выступить и не считал нужным скрывать перед новыми добровольцами тяжелейшие условия бытовой жизни на фронте. Он вышел к трибуне, опираясь на трость, чтобы высказать свою правду, чтобы новички хорошенько подумали прежде, чем отправляться добровольцами.

На вид Всеволоду Петровичу было лет пятьдесят, высокий, плечистый, настоящий русский богатырь, одетый в черные джинсы и серый теплый свитер. Он свободно осмотрел зал, состоящий из двух половин участников собрания: на одной стороне зала сидели те, кто хотел стать добровольцем, на другой — те, кто уже был «там». Многие проявили себя героями, да по сути дела, каждый, кто побывал на фронте, уже герой. Кто-то награжден медалями, а кто-то может поделиться боевым опытом. Самое главное на фронте — быть хорошим специалистом в какой-то области, но и понимать, что сами добровольцы и копают, и таскают бревна, кто-то стоит на часах.

Всеволод попал под обстрел в районе поселка Ягодного. Его накрыло осколками польской мины, и он почувствовал, что повисла оторванная губа, съехал со своего обычного места нос, раздроблена челюсть, но кровь забила фонтаном из пробитого легкого как раз по краю бронежилета. Он закрыл пальцем дыру и пошел навстречу эвакуационной группе в указанном ему кем-то направлении. Конечно, окажись он вместе с земляками, они бы его не отправили одного, но рядом были незнакомцы. Кровь заливала тело, ноги слабели, и тут он увидел эвакуационную группу, которая сказала ему, чтобы он шел вперед, ведь за ними идет вторая бригада, и она ему поможет. А обстрел продолжался, и санитары двигались на звук выстрелов, чтобы встретить новых раненых.

Уже стемнело. Всеволод от слабости и потери крови упал, подняться не было сил. Счастье, что у него был фонарик, и он его включил. Так нашла его вторая группа санитаров, но не эвакуировала, а сказала, что за ними идет третья группа. Фонарик ушел вместе со второй бригадой, и это какое-то чудо, что его нашла третья группа.

— Я весил под сто килограммов, и меня поволокли, матерясь, волоком по ухабистой местности. Меня эвакуировали в Луганск. Силы уходили, ведь я ничего не мог есть. Молодые хирурги шутили: пришить губу щетинистой стороной к зубам или как было? Ведь у меня была борода, и губу оторвало осколком вместе с кусочком кожи с волосами. Был пришит и нос, подшили легкое. Ребята, которые лежали рядом в палате, попросили на кухне манной каши, развели кипятком, добыли пластмассовую трубочку и сок.

А потом был Ростов-на-Дону, а оттуда самолетом Всеволода перебросили уже в Петербург, и он оказался в Военно-медицинской академии.

— Здесь была уже связь, позвонил жене, доложил: «Поступил в Военно-медицинскую академию». Она сначала не поняла шутки, а потом заплакала.

В академии собрали десны и челюсть. Вскоре отправили в Кронштадт, там есть челюстно-лицевое отделение. Госпиталь там не ремонтировался, наверное, еще с советских времен, а помощь раненому была лишь в обработке раны зеленкой. Попросился в госпиталь в Калининград.

Погрузили его вместе с другими двадцатью тяжелыми в военный самолет. Уложили прямо на пол. Кто-то закурил, и Всеволод понял, что задыхается, потерял сознание. Очнулся, когда самолет приземлился. Но это был не Калининград, а Екатеринбург. А курс самолета был на Владивосток.

Всеволода сняли с самолета и полуживого привезли в Кемеровскую область, в Юргу, потому что в Екатеринбурге мест не было. И хотя в Юрге было так же, как и в Кронштадте, но зато какой чудесный, целебный воздух! Долечивался в госпитале имени Саулькина в Калининграде.

— Часть осколков, — рассказывает Всеволод, — осела в черепе, но мне повезло, получил бесплатно пластмассовые зубные челюсти. Денег за ранение до сих пор не получил, хотя прошло пять месяцев. Собрал справки, а для этого летал в Ростов-на-Дону.

Всеволод почувствовал, что устал стоять и говорить, понял, что пора заканчивать свое выступление.

— У добровольцев есть право — в любой момент отказаться, выйти из рядов добровольцев, получив сорок тысяч рублей на дорогу домой. Но это бывает очень редко. Самые опасные специальности на войне — это саперы, разведка и «штурма». Добровольцу нужна духовная крепость, физическое здоровье и психологическая устойчивость, если ранен, чтобы преодолевать чиновничьи препоны, бюрократию.

Пока Всеволод шел на свое место, его проводили громкими, щедрыми аплодисментами. Он сел и вспомнил, как оказался в бою сразу по прибытию на СВО, хотя такое редко бывает. Был дан приказ — добраться до первой лесополосы. Хотя ее так трудно назвать теперь лесополосой, от деревьев остались лишь высокие пни, образованные ракетными ударами. Ребята залегли, но не обнаружили частей ВСУ. Пошли ко второй лесополосе — тихо. И когда приблизились к третьей, начался обстрел со всех трех сторон, попали в огневое окружение, сразу столько ребят полегло…

Всеволода тогда ранило в руку, и рядом с ним один из добровольцев стал отходить в сторону, увлекая и Всеволода. Он пытался встать за дерево. И тут…

Добровольцы увидели одновременно, что в нескольких метрах на них направлены автоматы двух укров. Его товарищ был сразу убит, а Всеволод упал вместе с ним, как учили. В кармане рукава у него была граната, и он бросил ее в противника. «Больше они уже никого не смогут убить, — удовлетворенно подумал Всеволод. — Да, мы воюем за Родину, но когда на твоих глазах гибнут те, кто был твоим другом, или тот, с которым ты успел познакомиться, чтобы уважать его…» Всеволод почувствовал комок в горле и подступившее чувство горя. Он покосился в сторону будущих добровольцев, затем на лица своих бывалых знакомых.

Это русские люди, достойные люди от двадцати до семидесяти лет. Сильнее мощных орудий распахнутые души, идущие узким путем справедливости. Сегодня они до утра не уснут, но завтра отправятся на подготовку к отъезду. Богатыри духа.

Письмо бойцам СВО

Ирина Пичугина (Дубовик)

Мать

…Она бесконечно устала. Эти полтора года в эвакуации тяжестью придавили плечи. Все на новом месте приходилось тянуть самой: троих маленьких детей, престарелую бабушку, больную мать, чуть не сведшую ее в могилу. И это на фоне беспорядочного и стремительного переезда в Курск, фактически — в белый свет, как в копеечку. Она долго противилась, не хотела ломать привычный ход вещей, но война все громче выла сиренами и гремела взрывами под окном, все настоятельнее требовала от нее принять решение. И что было делать, когда их город начали «разбирать» вражеские снаряды, когда младший сын от своего первого класса успел увидеть только торжественную линейку первого сентября да неполный месяц учебы в школе, тут же перешедший в онлайн-обучение, когда знакомые в сети возмущенно восклицали: «Что ты там сидишь? У тебя же трое!»

Наконец, их эвакуации стали требовать оба: муж и отец.

Она сдалась.

Грех жаловаться на судьбу, ей на пути встречались в основном добрые люди, сочувственно предоставившие им свое «совершенно нам не нужное» жилье и просившие только оплачивать коммуналку. Ее дедушка божьей милостью всего пару месяцев не дожил до того момента, когда наш триумфальный марш-бросок СВО на Украину вдруг обернулся необъяснимым «выравниванием фронта», фактически воплотившимся в то, что противник теперь стоит прямо в пять-семи километрах от их ранее счастливого дома и обстреливает их приграничный город в Белогорье. И тогда они с детьми и бабулей уехали, разорвав семью по живому: муж и родители остались, обеспечивая жизнь, работая, сохраняя налаженное, выверчиваясь, выкручиваясь, терпя все превратности военного времени и не падая духом. А она с детьми и бабулей, нежное, но далеко не «слабое звено», в Курске берегут огонек и надежды всей большой семьи из четырех поколений.

Удивительно, но дети вроде бы спокойно прошли через те грохотавшие и взрывающиеся месяцы.

Или… это было только внешне? Вот бы узнать…

Когда бессвязность и хлопоты лихорадочного устройства на новом месте миновали, все как-то приладилось, она занялась волонтерством. Вот и сегодня она не ложится спать, упаковывает, готовит к отправке вещи для бойцов. День-ночь, лето-зима — все слилось в бесконечную чехарду трудов, когда все заботы лежат на тебе, когда некому даже пожаловаться, всплакнуть. Дети взрослеют, конечно, но так долго, медленно…

На кухню заглянул смущенный старшенький. Ничего не объясняя, он сунул ей сложенный листок.

— Ты не спишь? Ложись скорее, завтра тебя не поднять будет.

Он ушел, а она развернула листок: по краям корячились неуклюжие рисунки, а в середине по разлинеенному карандашом полю крупными буквами кричали слова: «Дорогие наши защитники!..»

Она прочла, смахнула непрошеную слезу с усталых глаз и упаковала лист вместе с набором средств личной гигиены для бойца.

Сын

…Сегодня был обычный день, точнее, не день, а школьный день. Уроки уже прошли, и я начал ждать, когда подъедет мамина машина. Я смотрел в окно школьной раздевалки и мечтал, что война уже окончилась, и мы из Курска возвращаемся домой в Шебекино. Там у меня своя комната на двоих с братом Лешкой, там есть спортивный комплекс с лестницами и канатом, там из окон сад и небо! Мы замечательно жили!

И тут я стал про все вспоминать. Прабабушка и прадедушка всегда радовались, когда мы трое: я, Лешка и Юля приходили к ним в гости. Прадедушка позволял нам работать инструментами в его мастерской и сразу подарил нам ее всю, чтобы мы были «с руками, а не бездельники». Он так говорил маме, когда она боялась, что мы себе пальцы оттяпаем. А ничего и не оттяпали! Прабабушка пекла нам пироги, какие хочешь. Мне тут же показалось, что я слышу запах свежеиспеченного пирога, я проглотил слюну.

От бабушки моей пирогов никогда не дождешься, она только и умеет, что нас учить. Тут я попытался вспомнить, когда это было, чтобы мы не топали в ее дом с учебниками, и не вспомнил. Она учила и шумела на нас всегда, еще до того, как мы с Лешкой пошли в первый класс, а сейчас продолжает делать с нами уроки.

Вот дедушка — добрый, он нас не мучит, он гуляет с нами по лесам и больше ничего не делает, только в шахматы с нами играет. Нет, неправильно. Не играет, а играл, потому, что мы уехали и теперь живем тут, в Курске.

А! Вот в раздевалку пришла Лиза, грызет вкусняшку. Она настоящий грызун. Я с ней из-за этого поссорился, вернее сказать, я на нее обиделся за то, что она погрызла все мои ручки! Она уже про это забыла, а мама мне новые покупать не хочет, думает, это я их… Так что хожу с поломанными. За это мы с Лизой уже никогда не будем друзьями. Лиза быстро оделась и ушла, за нею пришли.

Мама все не едет. Наши разошлись, а я уже устал в окно глядеть.

В Шебекино школа новая и большая, такая светлая и просторная! Красота просто! Только ходить в нее пока нельзя. Мама недавно звонила учительнице, и та рассказала, что половина класса уже уехала, как и мы, а оставшиеся продолжают учиться онлайн, по компьютеру. Мы тоже раньше почти год так учились, пока не уехали. В такой учебе никакого интереса нет, учительница всегда расстроена и сердится, что как воздушная тревога, так урок останавливается. Из-за сирен она ничего не успевала нам рассказать, только в «элжуре» вывешивала задание.

Когда я ходил во второй класс, а Лешка в первый, такое началось, что ужас просто. Мы с бабушкой сидели и разбирали математику, а тут весь дом трясется! И над нами начали самолеты летать каждый день. Они так низенько, прямо по крышам нашим пробирались, и рев от них стоял такой, что сердце останавливалось. Так бабушка говорила. Эти самолеты «грачи» назывались, а дедушка каждый раз в небо смотрел и говорил: «Прямо картина художника Саврасова „Грачи пролетели”». Мы тогда вместо школы с бабушкой учились и с ребятами почти не встречались — было опасно собираться. Одни ребята шли вместе, и по ним кассетами попали, одного убили даже, а остальных ранили. А однажды случился особенно сильный обстрел, тут мама и папа решили, что это не дело, да и прабабушке страшно жить в ее доме. Потому, что там рядом с нею большая электроподстанция, и враги по ней все время стреляют.

И мы уехали, чтобы нам с Лешкой в школу по-настоящему ходить.

Нам сразу повезло. Потому что в Курске у прабабушки и бабушки нашлось много старых друзей. Они нам дали трехкомнатную квартиру. Мы с Лешкой очень скучали, я даже плакал тихонько.

Теперь привык.

Сначала с нами и бабушка переехала нас подтягивать, потому что место для нас нашлось только в математическом лицее, а мы до этого учились в простой школе. Потом мы все потихоньку приладились к новой учебе. Бабушка уехала. Но домашку мы часто делаем с ней по видеосвязи.

Мама все время читает в телефоне, что там дома, опасно или нет.

А мы на каникулы к себе уезжаем, потому что любим дедушку и бабушку, и дом, и вообще весь город. Только прошлым летом приехали не сразу, это оттого, что и бабушка с дедушкой тогда убежали жить к моему дяде — так сильно обстреливали, что все жители из города уехали, а он стоял совсем пустой, как заколдованный. И снаряды много домов порушили, но сейчас их починили! К нам в сад тоже снаряд залетел и взорвался. Мы с Лешкой потом рассматривали ямы от взрыва «Града» в клумбе, пеньки от срубленных снарядом деревьев, разбитую ограду, ворота все осколками пробитые. Тогда и окнам в доме досталось, но их быстро заменили, так дедушка говорил. Вся песочница была засыпана махонькими и острыми осколками от снаряда, как чешуйками, и мы с братом стали песок просеивать, чтобы их собирать. И набрали много, только они сразу, прямо на глазах, ржавели и из серебряных превращались в коричнево-рыжие. Так что мы их бросили.

А недавно, на осенние каникулы мы опять там были; леса погорелые стоят, все черные снизу, а по городу бабушка с нами не ходила, опасно. Мы гулять в Белгород ездили. По пути видели танки и военные машины. Еще видели в полях, как солдаты наши живут, прямо под открытым небом, как они себе из досок дома делают и маскируют их такими сетями из зеленых и желтых лоскутков.

Меня в классе спрашивают, не страшно ли ездить домой.

А мы давно ко взрывам привыкли.

И всегда различаем: наши это палят или по нам.

Вот этим летом я здорово задержался в Шебекино и на первое сентября попал под самый обстрел, когда вокруг нашего дома от вражеских снарядов и беспилотников загорелись леса. Тогда громыхало несколько дней, а из окон видны были грибы черного дыма.

Ночью, когда наши стреляют, небо сначала осветится, полыхнет, и только через некоторое время звук бабахает так, что приседаешь. Дед говорит, свет быстрее звука прилетает. Похоже, что так и есть. А потом снаряд гудит в полете и слышно, как он глухо взрывается на той стороне. Дед всегда считал, сколько секунд от выстрела до того далекого взрыва и потом говорил, близко враг или далеко.

Ура! Вот и мама за мной приехала! Выбегаю к ней, и мы мчим домой, обедать, потому, что потом у меня занятие в волейбольном клубе.

…Хорошо поиграли! Я вообще люблю пляжный волейбол, только не люблю от песка отмываться. «Опять весь вымазался, — так мама говорит. — Не дом, а песочница какая-то от тебя».

Когда я зашел в квартиру, то меня встретил Бобик. Он, конечно, сразу принес свой мячик, а я, конечно, сразу его кинул, но отчего-то попал в робота-пылесоса… Тот обиделся и остановился. Потом подумал и пожужжал дальше.

…Лешка уже доделал домашку. А я вот только сажусь.

Стрекочет, это военные вертолеты, они всегда парами над нами. И в Курске, и дома. Или два, или четыре. Однажды вообще шесть шло. Дома, в Шебекино, они к границе летят, чтобы там стрелять — шшшшууухххх! Мы прямо на границе живем, поэтому все видно, все слышно.

А здесь, в Курске, вертолеты только тарахтят над нами и улетают куда-то. Мама говорит — к Судже.

Сегодня весь день было тихо, не то, что раньше, когда наши ПВО сбивали и сбивали над городом — ба-бах! Но сегодня даже сирены не было.

Мама проверила, что я наделал в тетрадях, и сказала: «Все правильно, с тобой все».

И мы с Лешкой легли спать. А мама пошла звонить папе, как он там в Шебекино.

Я лег, и мне снились чудесные сны.

А утром была суббота. Я очень рад выходным! После завтрака мы с братом пропылесосили и помыли квартиру, нас еще в сентябре бабушка научила, потому, что маме и так забот хватает. Потом мы пошли гулять с другом Сашей и нашим песиком Бобиком, гуляли долго, часа два.

Что еще рассказать?

В воскресенье ходили в гости все вместе, потом смотрели фильм… Пожалуй, вот и все про выходные.

…Как же мне хочется, чтобы опять мы были дома и все вместе, чтобы пили чай в саду и ходили в свой, а не чужой класс, чтобы не взрывалось и никто не боялся.

Я даже немножко заплакал, но потом услышал в своей голове, как будто прадедушка говорит, что я мужик, а мужики не нюнятся. Ничего, что он уже умер, я все его слова хорошо помню. И его помню. И еще у меня ножик есть, что он подарил на память.

Вот.

Я взял ножик и полюбовался немного. А потом сел и написал письмо на фронт.

«Дорогие наши защитники! Я знаю, как вам всем трудно приходится, я с вами встречался в моем городе и видел, какие вы усталые. Но поднажмите, пожалуйста, еще немножко, чтобы мы с Лешкой и Юлькой смогли бы вернуться и жить в нашем Шебекино, и чтобы другие ребята тоже вернулись, чтобы мы опять пошли гулять к ЦКРу и баловаться на аттракционах, чтобы в городе нашем снова было людно и красиво! Ну пожалуйста, дорогие наши воины, мы так этого ждем! С приветом и любовью к вам, я».

Я изобразил танк, который часто гнездится в нашем шебекинском лесу, нарисовал, как он из пушки палит по врагу, и враг бежит от него. Потом я сбоку пририсовал салют и красный флаг, как на картинке о Великой Победе, сложил письмо и отнес маме, чтобы она отдала бойцам.

У меня на душе стало легко, и я пошел спать.

Примечания

1

Осколочная граната для гранатомета РПГ-7.

(обратно)

2

Граната для гранатомёта. ВОГ-25 — для подствольного автоматного, ВОГ-17 — для станкового.

(обратно)

3

Суббоеприпас — противопехотная мина от снаряда М-85.

(обратно)

4

НИС — начальник инженерной службы.

(обратно)

5

Пункт постоянной дислокации — попросту, база подразделения.

(обратно)

6

Неконтактный магнитный взрыватель.

(обратно)

7

Командир отделения (жарг.).

(обратно)

8

Позывной проводника 2-й отдельной гвардейской ордена Жукова бригады специального назначения (2-я обрСПиН ГРУ).

(обратно)

9

«Мотолыга» (жарг.) — МТЛБ — многоцелевой транспортер-тягач легкий бронированный.

(обратно)

10

Позывной старшего офицера разведки группировки харьковского направления.

(обратно)

11

Герилья (исп.) — 1. Городские партизаны; 2. Расхожее название всей совокупности тактических наработок и способов ведения партизанской войны с заведомо превосходящими силами противника в городских условиях.

(обратно)

12

Валькирия — 1. В скандинавской мифологии дева-воительница, которая реет на крылатом коне над полем битвы и выбирает павших героев для сопровождения в небесный чертог — Вальхаллу. 2. Заговор армейской верхушки вермахта 20 июля 1944 года, известный как «операция Валькирия», закончился провалом, арестами и гибелью организаторов и участников.

(обратно)

13

Офицер Главного управления Генштаба (ГРУ).

(обратно)

14

Поселок в Белгородском районе.

(обратно)

15

Кунг — кузов универсальный нулевого (нормального) габарита. Закрытый кузов-фургон военных грузовых автомобилей.

(обратно)

16

В данном случае командир отряда соответствовал командиру роты.

(обратно)

17

ЗАС — засекречивающая аппаратура связи.

(обратно)

18

Хутор.

(обратно)

19

Танки.

(обратно)

20

ИМР — инженерная машина разграждения на базе танка Т-55, предназначенная для прокладки пути, проделывания проходов в препятствиях и т. д.

(обратно)

21

Казачья Лопань.

(обратно)

22

Украинский хутор на левом берегу реки Лопань в 1 км от п. Казачья Лопань и в 2 км от села.

(обратно)

23

«Граник» (жарг.) — ручной противотанковый гранатомет.

(обратно)

24

Украинское село на левом берегу реки Лопань, население около 1 тыс. человек.

(обратно)

25

Заптурить — поразить из ПТУРа.

(обратно)

26

Реактивная противотанковая граната РПГ-18.

(обратно)

27

«Ксюха» (жарг.) — автомат АКС-74У (автомат Калашникова складной укороченный образца 1974 года).

(обратно)

28

ПКВТ — пулемет крупнокалиберный Владимирова танковый — 14,5-мм крупнокалиберный пулемёт.

(обратно)

29

БТР-4, бронетранспортер «Буцефал, 30-мм нарезная автоматическая пушка, 7,62-мм пулемет, 30-мм автоматический станковый гранатомет.

(обратно)

30

Танк Т-80БВМ. Вооружение: 125-мм гладкоствольная пушка, 7,62-мм пулемет ПКТ и 12,7-мм противовоздушный пулемет НСВТ, высокоточные управляемые ракеты 9М119М «Рефлекс».

(обратно)

31

Утром 27 февраля 2022 года отряд 2-й бригады спецназа ГРУ зашел в Харьков, но был заблокирован украинскими силами и укрылся в 134-й школе, где произошел бой. Командир капитан А. Жихарев.

(обратно)

32

ВСС — винтовка снайперская специальная — бесшумная снайперская винтовка подразделений специального назначения.

(обратно)

33

Боевое распоряжение.

(обратно)

34

Цифровая радиостанция шестого поколения Р-187-П1 «Азарт».

(обратно)

35

Село подле Волчанска.

(обратно)

36

Боевое задание.

(обратно)

37

Орден мужества.

(обратно)

38

Линия боевого соприкосновения.

(обратно)

39

«Баба Яга» — украинский беспилотник, способный нести груз до 100 килограммов.

(обратно)

40

Противотанковая мина.

(обратно)

41

Национально-освободительное движение (НОД) — российское политическое объединение, участники которого исповедуют конспирологическую теорию о «колониальной зависимости Российской Федерации от США», «подконтрольности российской власти США» и «крышевании коррупции со стороны Запада».

(обратно)

42

3G (от англ. «third generation» — третье поколение) — это сокращённое наименование третьего поколения беспроводной телефонной связи, для которого характерны усовершенствованные беспроводные технологии, такие, как высокоскоростная передача данных и доступ к мультимедийным услугам.

(обратно)

Оглавление

И еще один день…

Не спи, Семеныч!

Быть рядом

Капитан медицинской службы

Серая зона

Девочка и гроб

Викинги

Проводник

Муравей

Миколка

Тося

Пашка

Птичница

Прямая склейка

Колыбельная

«Чмобик»

Талгар

Всеволод с позывным «Филин»

Письмо бойцам СВО

*** Примечания ***

Пожертвовать