Одиссея [Ирина Беспалова] (fb2) читать онлайн

О АВТОРЕ

Ирина Беспалова – журналист и писатель. Родилась в Челябинске, окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Работала в журнале «Уральский следопыт», вела школу общения в творческом объединении «Телефакс», занимала должность пресс-секретаря Уральской ассоциации клубов ЮНЕСКО (Екатеринбург), затем – пресс-секретаря губернатора области. Живет в Праге с 1997 года. До пандемии занималась галеристикой. Пишет повести и романы.

Электронное издательство

Пражские витражи – все цвета творчества

Прага, 12.1.2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Проза Ирины Беспаловой такова, что читатель, попадая в её мир, автоматически начинает идентифицировать автора и её героиню. Кто-то с интересом включается в эту «реальную» жизнь, а кто-то готов обвинить автора в графоманстве: мол, «что вижу – то пою». Такие истории из жизни можно рассказывать на кухне, за бутылкой вина или водки, и тогда, действительно, весело, забавно. Даже стороннему читателю понятно, что перед ним – реальная жизнь, а уж живущему в Праге – и подавно: места, случаи, имена и фамилии всех героев – не вымышлены, всё это – часть нашей повседневной жизни. Сырая реальность. Но что она такое в литературе? Каждый пишущий передает событие по-своему, со своей точки зрения, в своей стилистике, и вот, ваша «реальность» уже не та «реальность», которую видит ваш сосед. Ещё 1977 году французский писатель Серж Дубровский придумал термин автофикшн – «вымысел абсолютно достоверных (в смысле произошедших, взятых из собственной жизни) событий и фактов».

Ирина Беспалова выбрала для себя именно такую форму письма. Она точно подмечает детали современной русской пражской жизни, берёт события, имена и составляет из них свою особую мозаику, склеенную предельной эмоциональной искренностью, которая и не даёт усомниться в «правдивости» её повествования. И, всё же, вчитываясь в страницы её книг, мы видим, что это литература, где автор иронически отстранён от героини-повествовательницы.

Не раз слышала, как Ирине сочувствуют – нелёгкая, мол, у Вас жизнь... Читатель, ты сочувствуешь героине, а автору можно не посочувствовать, а только позавидовать: её растущему от первой к последующим книгам мастерству, её трудолюбию, а главное, той самой максимальной душевной откровенности, своего рода стоянию на краю пропасти, благодаря которому её произведения выглядят такими живыми, будто эти сцены подсмотрены в замочную скважину…

Наталья Волкова, литературный критик

ОТЗЫВЫ

Действие повести происходит в конце девяностых годов – когда перестройка уже щедро раздавала свои плоды. Про эти годы Ирине было о чём написать, но наибольший интерес, на мой взгляд, представляет описание её приключений в Чехословакии. Здесь подробно описано её «внедрение» в чешскую жизнь. Начиная с получения разрешения на проживание, поиска работы, жилья, понимания чешского менталитета. Изложено интересно, динамично, местами почти как детектив.

У Ирины особый стиль: она никогда не приукрашивает ни события, ни своё поведение в сложных жизненных ситуациях. Она безжалостно правдива, иногда вплоть до мельчайших подробностей. Такая детализация и открытость, приводят к тому, что читатель начинает чувствовать себя одним из действующих лиц.

Сергей Левицкий, писатель

Ирину знаю много-много лет и помню, как она читала главы «Одиссеи» на заседаниях поэтов и писателей, которые устраивал будущий президент Союза русскоязычных писателей в Чехии Сергей Левицкий. Проза Ирины легка, хорошо слушается и читается. Обыденность описываемого, ненавязчивая ирония, мягкое погружение в чешскую реальность с использованием чешских слов и выражений делают её истории неповторимыми.

Людмила Свирская, поэтесса

Одиссея Ирины Беспаловой, полная препятствий и приключений, в отличие от гомеровской, имеет дело не с мифическими персонажами, а с реальными людьми, поступки и характер которых помогают рассказчице, попавшей в иную среду, ощутить истинное значение красоты, свободы и любви. Вроде бы бесхитростное, почти дневниковое изложение происходящего, с его бытовыми деталями, благодаря мастерству писательницы захватывает читателя и заставляет его сопереживать с героиней.

Андрей Фазикош, журналист

Ирина Беспалова пишет интересно, увлекательно, повествование ведется на высокой эмоциональной ноте. Очень рекомендую прочесть «Одиссею»!

Виктор Есипов, поэт, литературовед

ОДИССЕЯ. ОТКРОВЕНИЕ

В тридцать три года, как древнерусский былинный герой, я слезла с печи и отправилась завоевывать мир. Как ни смешно, надоумил меня еврей Шульц.

– Ну и что, что ты – главный редактор журнала инвалидов СССР «Голос»¹?! – говорил он, – Ну и что, что у тебя штат – шестнадцать сотрудников! СССР развалился, и Горком ВЛКСМ города Свердловска – твои учредители – скоро приберут твой журнал к рукам. Сотрудников твоих разгонят, тебя заставят писать то, что им нужно, а твой безналоговый счет будут использовать для своих грязных махинаций. Неужели ты до сих пор веришь, будто в этой стране можно что-либо изменить?!

– Я не просто верю, я – меняю! – горячилась я, – На наш журнал подписалось пять тысяч инвалидов за последние полгода! Им нужен рупор, им нужен орган, с помощью которого они смогли бы общаться, помогать друг другу, отстаивать свои права в государственных организациях, проводить встречи…

– Им нужны лекарства, которых не хватает и нормальным людям, им нужен хлеб, который ты у них отнимаешь, потому что один твой журнал стоит половину их месячной пенсии!

– Издание оплачивают комсомольцы, у них хватает хозрасчетных предприятий, чтобы часть прибыли отдавать инвалидам!

– До одного прекрасного дня, Ира, бесплатный сыр бывает только в мышеловке! Есик и Паул (это наши голландские друзья), прислали нам приглашения, и на Наташу тоже (это моя двенадцатилетняя дочь), поедем в Амстердам! Походишь там по благотворительным организациям, может, какой опыт переймешь, может, найдешь спонсоров, в конце концов, расскажешь своим читателям, как живут инвалиды в Голландии, заодно приоденемся, за год непосильных трудов все твои наряды поизносились…

Шульц – друг моего покойного мужа Миши, они вместе служили в армии, вместе поступали на философский факультет Уральского государственного университета, куда через год поступила и я, только на факультет журналистики. С одним моим однокурсником мы посещали лекции по истории искусств и лекции по экономике социализма на философском факультете, там и познакомились. С Мишей через год поженились. А через шесть лет он умер, оставив на моих руках пятилетнюю дочь. Стоя над открытой могилой, Шульц плакал навзрыд, а потом пообещал, что никогда нас с Наташей не оставит, и будет помогать нам, чем сможет, всю свою жизнь.

Обещание он сдержал… На каждый мой и Наташин день рождения он присылал нам подарки. На каждый Старый Новый год приезжал к нам в гости. Дважды мы вместе отдыхали в Новороссийске, откуда родом мой муж, и у меня там остался свекор, Наташкин дед, а у Шульца – связи от первого брака и дом, где можно жить хоть всё лето. Ещё Шульц, блестяще закончив факультет, подвизался в Киеве на кафедре у тестя, отца его второй жены, пописывал диссертацию на тему что-то «досуг молодежи» и мог хоть кого убедить в чём угодно.

Что-то долго я добираюсь к сути.

Сказано – сделано.

Я сама себе оформила отпуск на два месяца, получила зарплату и отпускные в двойном размере, ещё какую-то премию за экономию бумаги, в общем, набралась кругленькая сумма, которой бы хватило на дорогу до Амстердама для всех троих. Шульц рассудил иначе.

Он купил два фотоаппарата «Зенит», от продажи которых, по его утверждению, мы имели бы деньги на обратную дорогу и подарки для всех родственников. Потом целый рюкзак каких-то дурацких берестяных шкатулок и стаканов, целую сумку ещё более дурацких знамен и флагов, там даже было одно полковое, ужас, с кистями и вышивкой золотом, шесть бутылок водки и три велосипеда. Он растратил все мои деньги.

Его план был таков: от Киева до Ужгорода мы поедем поездом, велосипеды в багажном вагоне. От Ужгорода до Михайловце (первый населенный пункт через границу в Словакии, тогда Чехословакии) на велосипедах. От Михайловце до Праги поездом, велосипеды в багажном вагоне. В Праге купим билеты до Дрездена, надо же посмотреть на знаменитую галерею, а оттуда – рукой подать – можно автобусом до Амстердама.

И где был мой рассудок, когда я согласилась на этот безумный план?!

Мне было тридцать три года. Моей дочери было двенадцать – она с восторгом восприняла предстоящее путешествие. В Киеве мы прожили три дня, без устали обкатывая оснащенные Шульцем «машины» – на каждой был прикреплен ручной насос, задний багажник, фара впереди и огни поворотов сзади и спереди, которые можно было переключать кнопками на руле.

В Ужгороде у Шульца отыскался приятель, в доме которого мы в последний раз выспались на чистых простынях родины, на рассвете позавтракали, и … покатили.

Свежий ветерок, птичий гомон и не смущает огромная сумка за спиной со знаменами, можно даже опереться на неё и сидеть, как в подушках, накручивая педали. Больше всех нашим видом были потрясены пограничники. И таможня не выпускала целый час, перетряхивая наши рюкзаки и сумки, пересчитывая несчастных двести долларов и сто марок, прощупывая бесчисленные проводки на велосипедах и даже пытаясь разобрать коробки переключения огней поворотов на рулях. Никто не мог поверить, что мы доберемся хотя бы до Кошиц, не то, что до Амстердама. Но документы были в порядке, и ещё раз покрутив пальцем у виска, пограничный страж открыл шлагбаум.

Шульц впереди, Наташа посередине, я замыкающей.

Ещё в Киеве я решила, что если кто-то ударит меня в спину, то это будет моя спина, а не Наташина. Но через десять километров начала отставать. Через пятнадцать проклинала всё на свете, а особенно Шульца. Пальцы на ногах горели, пятки наливались свинцом, плечи свело, голова разболелась, вдобавок стало припекать солнце.

– Да лучше бы у меня отсох язык, когда я давала свое согласие на эти велосипеды! – пыхтела я, – так мне и надо, старой вешалке, погибнуть здесь на дороге, в пыли, раздавленной иномаркой, со знаменем в головах! И не забудь сфотографировать мои предсмертные корчи моим «Зенитом»! – кричала я, но Шульц не слышал, а Наташа ничего, оборачивалась и махала мне ободряюще рукой, вряд ли защитила бы её моя одеревеневшая спина. И тут Шульц свернул на развилку и покатил по проселочной тропинке:

– Крепись, Ира! Через десять минут ты будешь спасена! – крикнул он и юркнул под свод сосен. Наташа за ним. Мне ничего не оставалось. Через полчаса скакания по корням и шуршания по горячим хвойным иголкам – взору открылась великолепная гладь озера. Нереальная красота: на противоположном берегу высилась гряда гор, вода была прозрачна, наш берег полог и устлан мягкой теплой хвоей, нигде ни соринки! Со стоном, не раздеваясь, я плюхнулась в воду. Наташка, повизгивая, натянула в кустах купальник, и упала рядом. Шульц принялся на старом костровище разводить костер.

Мы плавали, отдыхали, ели запеченные колбаски и картошку, и даже поспали, пока не спала жара. Эти несколько часов я буду вспоминать как один из счастливейших дней в моей жизни. Никто не привязался к нам, никто не нарушил наше уединение, я теперь даже сомневаюсь, – есть ли в действительности это озеро, а если есть – почему оно так пустынно?

Лишь в шестом часу вечера мы покинули этот Эдем, и вторые двадцать километров я перенесла стоически. Может быть, привыкла. Но, скорее всего, у меня уже не было сил на стенания. В девять часов вечера, на маленьком чистеньком вокзальчике, Шульц обменял нашу водку на три билета до Праги. В поезде я спала как убитая.

В Прагу прикатили в шесть часов утра. Это я-то, которая дома раньше девяти не просыпалась! Сдав вещи в камеру хранения и купив без очереди три билета до Дрездена на час ночи, мы решили целый день посвятить достопримечательностям города ста шпилей. Сам вокзал мне показался симпатичным: современный, просторный, нигде никаких очередей, чисто, подстриженные газоны, надписи на иностранном языке, чужая речь. Это позже я поняла, что никакая она не чужая – наша, только не в кириллице, а в латинице. Это с годами я увидела, что этот вокзал – место скопления отребья всех мастей, как и у нас дома, а тогда глаз не хотел видеть негативного. Сели на велосипеды – мне что, после сорока километрового марафона – и вот она, Прага-красавица! Ни у кого ничего не спрашивали – через два часа оказались у Пражского града. В уютном летнем кафе отлично позавтракали «топинками²» и кофе (и зачем ты заставил нас тащить на себе все эти банки с гречневой кашей времен войны?!), затем сходили вместе с какой-то англоязычной группой на экскурсию в Кафедральный Собор, потом, не сговариваясь, доехали до Подола и взяли билеты в бассейн на три часа.

Жара стояла тропическая, Наталья и Шульц всё время торчали в воде, а я дремала на берегу под родниковые детские крики. Все-таки замечательно придумал Шульц. Разве я была бы так заслуженно счастлива, перемахнув самолетом две тысячи километров за два часа?

Может быть, мы перегрелись. Или просто страшно устали, но, плотно поужинав, там же в кафе при Подоле, на вокзал к одиннадцати часам вечера еле доползли. Шульц пошел в камеру хранения за вещичками (чтоб не суетиться в последнюю минуту!), а мы, положив под голову пакеты с мокрыми полотенцами и купальниками, тут же заснули.

– Ира! – тряс меня через какое-то время Шульц в крайнем возбуждении, – Ира, проснись, у нас украли вещи!

– Какие вещи? – не могла я никак проснуться.

– Да все, все вещи! – сказал Шульц трагическим голосом и побежал в полицию. Оказалось, он тоже заснул, прямо «на секундочку», и остались мы без знамен и флагов, без «Зенитов», без личных вещей и даже каши. Но главное, без паспортов и денег в чужой стране. Воры не уперли лишь огромный рюкзак с берестой, не показалась она им натуральным лыком, а зря: в двух стаканчиках на самом дне покоились две бутылки водки, о которых я и не подозревала. Шульц продал их прямо в ближайший ларек на входе и побежал звонить в Амстердам. Паул сначала хотел за нами приехать на своем видавшем виды автомобиле, но, когда узнал, что у нас украли документы, пообещал прислать денег. Нужно было только выяснить, можно ли получить эти деньги по нашим внутренним паспортам, которые Шульц, как фокусник, достал со второго дна рюкзака и повертел перед моим носом. Иногда, как будто в кошмарном сне, мне видится, будто он всё это сам подстроил – почему?! – внутренние паспорта в рюкзаке с берестой?!

Эти паспорта нельзя было вывозить из страны, у меня в голове не укладывалось, что мы их вывезли, однако, это было единственное, что заставило полицейских выдать нам бумагу, подтверждающую факт кражи. С этой бумагой я намеревалась бежать с утра в русское Посольство.

Вообще мы так суетились и нервничали, что привлекли к себе внимание иранского поэта. Эмигрант из Германии, он ехал в гости к другу в Киев, и так же как мы, ночь коротал на вокзале. Он вполне сносно объяснялся по-русски, так как учился в Литературном институте, в Москве, очень тепло относился к русским людям, а особенно к женщинам. Поведал нам о том, что однажды сам попал в аналогичную неприятность в Париже, на какой-то там лестнице, где стоят проститутки. Любитель не только русских женщин, он позволил девушкам завлекать себя, пока, уже на самом верху, обнаружил, что остался без бумажника. Тогда ему помог совершенно случайный человек, с которым он впоследствии подружился, и вот, если мы, конечно, не возражаем, он так же хотел бы помочь нам. У него есть сто марок, без которых он может обойтись.

На радостях Шульц выпил с поэтом за знакомство и утром проводил нового друга на поезд. Потом они с Наташей сели на велосипеды (а эти монстры оставались при нас) и покатили в банк, на Вацлавак, где, как утверждал поэт, можно получить деньги на любое удостоверение личности, а я, после бессонной ночи и пережитого стресса, прикорнула на траве газона (так делают все), рядом со своим велосипедом.

Шульц привязал его к моему запястью ниточкой и уверил, что я моментально проснусь, если кто-то заденет за нее.

Через два часа, как из бездны Гекаты, я открыла глаза и увидела над собой испуганное лицо Шульца:

– Ира, не нервничай, пожалуйста, прости… Я нечаянно задел, я совсем забыл, что привязал эту проклятую нитку…

Потом мы завтракали, и Шульц рассказывал сказку о Золушке:

– Едва нашли мы этот банк. Я оставил Наташу у входа, стеречь велосипеды, а сам поднялся на второй этаж. Пока я отсутствовал – мимо катил тележку с холстами русский художник Сергей Вакуленко. Перевозил работы с одной выставки на другую. Тележка была на надувных колесах, Ира! Одно колесо спустило! Прямо тут, около Наташи! Сергей обратился к Наташе на чешском языке с просьбой одолжить насос. Она сказала по-русски «я Вас не понимаю!»

– Так ты русская! – обрадовался художник, – Дай, пожалуйста, насос, колесо подкачать!

Тут вышел Шульц. Он помог художнику перевести картины в галерею. В галерее Шульц познакомился с ещё одним художником – Александром Анищенко. Разумеется, ни на какие русские внутренние паспорта деньги из Амстердама получить невозможно. Зато возможно – и уже сегодня вечером – перебраться к Анищенко. Он пока живет один в двухкомнатной квартире, и, до приезда жены, согласен нас потерпеть. А Вакуленко, прямо с завтрашнего дня, готов предоставить мне работу на выставке. Им как раз нужен хороший продавец.

– Да какой из меня продавец?! – изумилась я, – Я вообще не знаю, как это делается!

– Зато у тебя улыбка замечательная. И ещё ты обладаешь даром убеждения. А про картины тебе Сережа всё расскажет! Разве не удивительно – отпуск главного редактора прошел на художественной выставке в Праге?! Будет о чем рассказать читателям.

Очень часто я задаю себе вопрос – почему я тогда осталась в Праге, без родных, без знакомых, без денег, без документов – и не нахожу ответа. Или так: каждый раз отвечаю иначе. А ответ один: меня Прага потрясла.

Я, конечно, бывала за границей и раньше, но только в качестве туриста. Что такое русский турист за границей – объяснять не приходится: из любого номера в отеле, из любого столика в ресторане – руководитель группы сделает русскую территорию. Единственное место, где ты можешь почувствовать себя «не дома» – это магазины с недоступными ценами. И полчаса, которыми располагаешь по своему усмотрению до встречи с группой у фонтана. Что касается достопримечательностей примечательных мест – через пару дней они сливаются в один сплошной калейдоскоп, и уже по приезду на родину в них ориентируешься только с помощью фотографий.

Мне было не до красот средневековой Праги – я сразу же вышла на работу. На Панской³ улице, напротив отеля «Палас» Вакуленко с Дмитриевым сняли два просторных зала под галерею, где на каждом свободном сантиметре разместили свои работы, а в арку между залами выставили скульптуру. У входа в первый зал стояли мой стол и высокое кресло, а у окна – столик для чайных принадлежностей, и когда заходили посетители – в мои обязанности входило предлагать им чай. Но этим правом пользовались, в основном, художники, а потенциальные покупатели хотели лишь моего рассказа о выставленных работах, почему и лежал на моем столе вечно открытый русско-английский словарь. Честно говоря, кроме наспех выученных английских цифр и названий техник, в которых работали выставлявшиеся художники, я мало чего знала. Пришлось ускоренным темпом учить английские прилагательные. До сих пор самыми безотказными слывут бьютифул, вандефул и экселент⁴.

Пришлось улыбаться.

Пришлось говорить глазами.

Пришлось, спотыкаясь, нестись к словарю за каждым словом и составлять биографии мэтров по двум-трем вырванным вечером фразам. Вандефул то, что красивые люди в красивых одеждах с красивыми лицами – довольно благосклонно выслушивали мой лепет и хвалили «мой английский»! Мало того, они покупали от меня холсты! Держались просто, и уважительно со мной, укатившей из дома на велосипеде. Теперь я тоже кое-что думаю про эту простоту и корректность, например, теперь я знаю, что англичане так всегда ведут себя с прислугой, но тогда мне такая манера обращения казалась верхом демократии, о которой я ничего не знала, но которой жаждала.

Я думала – я самая хитрая, когда, увидев, что человек довольно долго разглядывает картину, подходила и начинала расхваливать именно её, как свою собственную фаворитку, а оказалось, что это люди потихоньку открывали мне глаза на искусство. Разумеется, иногда мы допоздна засиживались и с художниками, за бутылкой-другой вина, тут начинались споры о терминах. С течением времени я научилась безошибочно различать цвет и линию, для меня перестали существовать шестьдесят сантиметров на восемьдесят, за которые художник просит мою полугодовую зарплату. Я восемь часов в день смотрела на прекрасное, говорила о прекрасном, дарила прекрасное, и постепенно это прекрасное переселялось в меня.

И улочки Праги приобрели для меня неизъяснимую прелесть. Одна эта Панская чего стоит. Когда я выходила на порог покурить – я видела напротив невозмутимого швейцара в ливрее и напудренном парике. С каким он достоинством открывал постояльцам пятизвездочного отеля двери! Какие двери! Из мореного дуба, с лакированными веками виньетками! Вообще, даже пыль была благородна. Все эти излишества в виде изящных фигур и орнаментов, каждый дом со своим лицом, и через один – со своим именем – вы когда-нибудь бывали в Челябинске, где я родилась, мой читатель?! Или в Свердловске, где я училась?!

Самое время обратиться к публицистике. Почему такой маленький народ, как чехи, имеет такую себе средневековую Прагу, город со ста шпилями, куда устремляются миллионы туристов ежегодно, круглосуточно, а такой большой народ, как мой уральский, вынужден прозябать в городах со ста трубами?! Почему у нас в Челябинске есть такой металлургический завод, территория которого, пожалуй, равна самому Челябинску?! Я не раз в детстве, вместе с отцом, проезжала по его территории, так считалось напрямик, там Тарковский отдыхает. Там одних проржавевших труб хватило бы, чтоб обтянуть всю землю. Там одних заброшенных цехов достало бы на кров всем детям Анголы. Но там же так дымят домны, что весь Челябинск пьет сиреневую воду! Ах, может быть, меня сейчас там нет, а швейцар в ливрее где-нибудь в центре Челябинска у «отеля» торчит. Только не говорите мне, что домны потухли.

Короче. Прага подарила мне красоту.

К тому же десять лет назад русских галерей в Праге было в десять раз меньше, а желающих купить картину русского художника в десять раз больше. Тогда только-только упал железный занавес между нами и остальным миром, и Европа живо интересовалась тем, что осталось под его обломками. Правда ли, что существует какая-то особенная душа у этих жалких и забитых людей, и, если существует, то в чем её загадочность?! Я! Я знаю! ОНИ НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО ТАКОЕ ДЕНЬГИ. НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛИ. И НИКОГДА НЕ ПОЙМУТ.

Сережа платил мне всего четыре процента с продажи, однако, я каждый день зарабатывала столько, что Шульц только ахал. Каждый вечер они с Наташей приходили встречать меня с работы, Сережа рассчитывался со мной всегда наличными, даже если деньги брались на карту, и иногда, на радостях, подкидывал мне двести, а то и триста крон как премию. Как минимум с семьюстами кронами в кармане мы отправлялись в ближайший торговый центр «Котва⁵», в продуктовый отдел. Это был разгул кулинарных дегустаций!

Каждый вечер, среди бесконечных стеллажей и витрин, холодильников и морозильников, мы жарко спорили, какой нынче шоколад, какой напиток, какие колбаски, какой сыр, какое масло, какое мясо нам хочется попробовать! «У нас полгода ушло только на то, чтоб перепробовать основные продукты питания» – как-то сказала мне Никольская, вспоминая свои первые впечатления по приезду в Прагу. Да, но она-то приехала года на три позже, она даже не знает, какие цены застали мы! Бутылка чешского пива «Старопрамен» стоила четыре с половиной кроны! Я думаю, там был тогда такой переходный момент – от социализма к капитализму, и никто не понимал, в том числе и чешское правительство, что это означает. Но Никольскую я понимаю прекрасно. Да и любой русский человек поймет, выросший в нашей стране в те времена, когда всё было по талонам. Кроме водки. Вот ещё тема для публицистических выкриков. Почему это в нашем городе ста труб – только водка была не по талонам, в то время как в городе ста шпилей – только водки не было русской, а так – хоть и птичье молоко?!

Нет, будучи главным редактором журнала «Голос» при хозрасчетном комсомольском издательстве, я, конечно, позволяла себе кое-какие деликатесы, начавшие появляться на не менее хозрасчетных прилавках, но то были деликатесы – два раза в месяц, в дни аванса и зарплаты, а здесь это была – нормальная каждодневная еда!

Прага мне подарила экономическую независимость. Свободу.

На свободе следует остановиться особо.

С экономической точки зрения это, как нас учили, осознанная необходимость. Но с художественной, так сказать, с любимой моей точки зрения, это единственная вещь, ради которой стоит жить. Делать то, что любишь, и получать достойную награду за то, что делаешь – разве это не мечта любого художника?! В художниках я нашла себе единомышленников.

«Стало модным местом утверждать, будто миром правят деньги. Сегодня ночью мне приснился художник».

«Художник по пятницам не работает. У художника семь пятниц на неделе».

Это мои экзерсисы, но, – вот как замечательно писал автор «Трёх толстяков» в неопубликованном при жизни романе «Зависть» – «Художника нельзя поставить на колени. Либо умрет художник, либо умрет искусство».

Это была моя заветная мечта – жить равной среди таких безумных людей, которые свободу ставят выше собственных страданий, выше собственной жизни. Искусство диктует им свои таинственные законы и это единственные законы, которым они подчиняются. Потому что красота немыслима без свободы. А красота – единственное, что спасет мир.

И потом, ведь ещё был Шульц.

Шульц, который мог убедить кого угодно в чём угодно.

Я на второй же день побежала в русское Посольство со своей бедой. «Русского человека, попавшего в трудную ситуацию за границей» там тогда снабжали бумажкой, к начальнику поезда, с просьбой довести пассажира бесплатно до ближайшего пункта родины. И мне даже такую бумажку выдали.

Шульц рассудил иначе.

– Вот подумай, Ира, куда ты собралась возвращаться?! Дома тебя ждут одни долги. Ну, хорошо, ты никому не должна, но ведь я-то должен! Это я занял двести долларов и сто марок на кафедре, чтоб потом расплатиться шмотками. Значит, ты в каком-то смысле должна мне. Давай проживем здесь хотя бы лето, до Наташиной школы. В конце концов, у тебя же отпуск, и ты имеешь право провести его как хочешь. Хоть на заработках в Чехословакии, как украинские строители!

Ей-богу, то были заработки.

А в самой Праге были смешные цены. Но об этом я уже предупредила.

Сережа познакомил нас с паном Проукопиком и тот нашел нам трехкомнатную квартиру за шесть тысяч крон ежемесячно. Тут особо нужно остановиться на Сереже – какую роль он сыграл в нашей драме, или, на пане Проукопике?! Тут особо нужно остановиться на наших хозяевах – пане Юросеке, бывшем военном летчике, и пани Вере, словачке, домохозяйке, или, как бы у нас сказали, «полковничихе». Они отнеслись к нам, как к родным детям.

В магистрате, при заключении договора о найме, они представили нас, как своих дальних родственников, и чиновники удовлетворились нашими внутренними паспортами при заполнении бумаг. А что ж не удовлетвориться – у нас там всё, вплоть до группы крови, на ладони. И даже не потребовалось переводчика. Пан Юросек потом рассказывал, что он с Гагариным двумя курсами младше учился, и даже пару раз с ним выпивал. Вспомнил Гагарина, и говорил с русского на чешский язык, и обратно, как на параде. В общем, поселили нас.

Квартира была огромной. У Наташи своя комната. У нас своя комната. А к тому ещё огромный зал, где можно было принимать гостей, и огромное кофейное дерево, мы даже собирали с него урожай. Но любимей всего была просторная кухня с барной стойкой, широким столом и шестью стульями. Там даже был маленький телевизор и помещался диванчик, на котором не раз спал кто-нибудь из наших гостей, если в зале места не хватало, или продолжалось веселье. Приглашать гостей – это было настоящей страстью Шульца. И привечать их, обхаживать, делать так, чтоб им не хотелось уходить от нас, – он был великий мастер.

Впрочем, мастером Шульц был и во многих других отношениях: он прибирал в комнатах, он занимался с Наташей уроками, он учился у Сережи азам художественного ремесла, уже начал «малевать⁶» какие-никакие пастели с видами Праги и натягивать небольшие холсты под будущие шедевры. Он каждый вечер покупал мне цветы на мои же деньги, а когда я готовила ужин, – раскладывал на столе салфетки и даже ставил свечи. Конечно, я влюбилась в него без памяти.

Прага подарила мне любовь.

Любовь, конечно, ещё более сложное чувство, чем свобода (самое простое из них, стало быть, красота), и я не уверена, что так же хорошо знаю его, но ошибиться было невозможно. Восемь лет после смерти моего мужа Шульц оставался мне верным другом и помощником в различных житейских ситуациях, как и обещал, помогал мне растить Наташу, жил в нашей свердловской квартире неделями и принимал нас у себя в Киеве погостить недельку-другую на каникулах, или в Москве, в квартире родного брата, младшего Мишеньки, да что там, мы вместе однажды группу новороссийских детей возили на недельную экскурсию в Беларусь, по местам боевой славы! – но никогда не был моим любовником.

А стоило нам оказаться в чужой стране, и не с нуля, а с минуса! – начать новую жизнь, как он безоговорочно объявил меня перед всеми своей женой и уже никто не лез ко мне с сомнительными предложениями. У нас появился свой дом, у меня появилась собственная семья, и, может быть, это было элементарное чувство благодарности, но я приняла его за страсть.

Недоговорю?!

Вот, пожалуй, единственное, чего ты не простишь мне, читатель.

Пролетело лето, но о возвращении я уже и не помышляла. Наташа пошла в чешскую школу, и – параллельно – в русскую, на балет. Там подружилась с дочкой Сережи – Машенькой, какая же красивая была эта девочка! Наташка тянулась за ней, так вытянулась, что теперь имеет высокий взъем ступни и ни одни туфли больше сезона не носит. А в чешском классе её полгода учили произносить слово «Ахой! (это среднее, между «г» и «х», я не умею), что означает «Привет», и произносится, что при встрече, что при расставании, но только для приятелей, близких. Потом какой-то мальчик обижал какую-то девочку, а Наташа заступилась – выбила стул из-под обидчика, и заговорила на чистом чешском «Ещё раз посмеешь – не то получишь!», и все от неё отстали. Или, наоборот, пристали. Потому что когда, ровно через год, третьего сентября, у неё был день рождения, и я спросила, кого бы она хотела пригласить домой, дочь просто ответила:

– Класс.

Какие же замечательные детишки сидели за столом! Человек двадцать. Мальчики белоголовые, один чернявый, все модно подстрижены, в ярких майках, девочки с украшениями в волосах и оборками на платьицах, просто свободные, шаловливые в меру дети, с подарками в красивой упаковке, и все, как один, к моему гадкому утенку – как к лебедушке!

Пан Проукупик познакомил меня с директором «Рапида⁷» пани Паноушковой, и мы арендовали маленький зальчик под собственную галерею. Официально зал арендовал, конечно, пан Проукупик, но всем делом в нем заправляла я. Разделила зал на четыре равные части, и три четверти отдала под наем художникам, а одну четверть оплачивала сама и выставляла на ней появившиеся к тому времени шедевры Шульца, с любой продажи получала двадцать пять процентов, с тем, что десять из них отдавала пану Проукопику.

Золотое времечко!

До конца жизни так и будет стоять перед глазами: галерея открывалась в десять часов утра, но первые посетители появлялись, как правило, к одиннадцати. Целый час я протирала пыль и чистила перышки графикам в папках, а то вдруг сяду к столу, замечтаюсь, вдруг – открывается дверь (кабинет пани Паноушковой был в торце моего помещения), и – вся в красном – гордая, величественная, неотразимая пани Паноушкова подходила ко мне, и ставила на блестящую поверхность стола бокал «стрика» (вино пополам с минеральной водой) со словами:

– Не будьте так смутна⁸, Ирино!

Говорите после этого, что не понимаете чешский. Пани Паноушкова не только снисходила до наших вечерних посиделок в кругу наиболее маститых авторов, она ещё в дни презентаций, которые устраивались в огромном центральном зале, позволяла нам присутствовать и объедать спонсоров. И когда, через полгода, нам все-таки пришлось уезжать из Чехии, подарила мне свою роскошную лисью доху на прощание, и плакала при расставании. Эта доха согревала меня все три года в зловещем городе Екатеринбурге. Три года!

Ровно тот срок, на который нам запретили въезд в Чехию за нарушение паспортного режима. (пока мы там жили, страна из Чехословакии стала двумя странами – Чехией и Словакией, надо же). Однажды пришли в дом трое людей в штатском, предъявили свои документы и потребовали наши. Не знаю, кто тогда сдал нас, кому показалось, что мы слишком празднично живем, подозреваю одного человека, но никогда в жизни ему об этом не скажу.

Главное – мне было о чем мечтать, было куда возвращаться.

ОДИССЕЯ. ИЗГНАНИЕ

То, что Шульц меня бросил сразу же, как мы вернулись в Россию, это и ежу понятно. Если вдруг не понятно, то в «Солнце осени» я подробно описала данный трагический момент. И ещё полгода лежала в Лехиной кухне колодой. Потом все-таки приехала мама и всучила мне мою тринадцатилетнюю дочь.

Она сказала, что вся моя тоска оттого и не проходит, что мне не о ком заботиться. Возможно, она была права.

Мы с Наташей прожили ещё две недели у Лехи, но туда наезжали «врачи-убийцы⁹», и мне пришлось, предварительно дозвонившись до Лехи, сдать ключи соседке. Собрав все свои вещички в одну большую сумку и маленький рюкзак, мы с дочерью отправились на Елизавет, домой.

В квартире, после возвращения из Праги, я была всего пару раз, да и то один из них едва не закончился убийством, но это отдельная история, и сейчас вспоминать я её не хочу.

Я просто хочу сказать, что Елизавет, куда я обменяла квартиру после смерти мужа, являлся «поселком городского типа», не так давно присоединенным к Екатеринбургу, и ставшим частью Чкаловского района. Там жили одни бандиты.

Ну, положим, когда мы туда переехали – это был 1986 год – они ещё бандитами не назывались, просто уголовниками. В каждой квартире нашего пятиэтажного дома из красного кирпича, да и не только нашего, любого, на этом «пятачке», кто-нибудь уже отсидел, или сидит, или будет сидеть, там почему-то по-другому не получалось.

Ещё когда мы только въехали, ко мне, между двумя «ходками», приставал Эдичка, так его называла мать, изможденная, испитая баба. Эдичка утверждал, что если я с ним буду жить, никто на Елизавете меня и пальцем не тронет, напротив, все будут с меня пылинки сдувать.

– Меня и так никто пальцем не тронет, – самоуверенно заявляла я.

Я тогда ещё работала в журнале «Уральский следопыт¹⁰», у меня был свой рабочий кабинет, свой рабочий стол, свои авторы, в числе которых было множество графоманов – ветеранов Великой Отечественной войны, я с ними вела бесконечные тяжбы за каждую опубликованную строчку, я только что овдовела, мне было двадцать шесть лет, в общем, я решила никого и ничего не бояться, и говорить отныне только правду.

Меня тогда действительно никто и пальцем не тронул, но произошла удивительная вещь: у меня сломался каблук на раздолбанных сапогах прямо в пролете у почтовых ящиков. Как раз возвращался откуда-то Эдичка. Он сказал, что может приладить каблук на место за две минуты, мол, на зоне он и не такому научился. Как я не упиралась, он затащил меня в квартиру на втором этаже, где его поджидала утомленная мама. Я вам клянусь, читатели всего света, мама взяла белоснежный рушник, и положила мой сапог на него, и в таком виде подала сыну. Сын «приладил» мне каблук за две минуты. Ловкий он был и ласковый. Но, погуляв на Новый год с какой-то из соседок, нанес ей восемнадцать ножевых ран, и загремел в тюрьму по третьему разу.

В общем, местечко было ещё то, а Наташе шел четырнадцатый год.

Конечно, шмотки, особенно зимние, у нас все были из Праги, и их было предостаточно, что являлось серьезным подспорьем на грядущую зиму, но «летнего» чемодана я так от Шульца и не дождалась, хотя звонила ему трижды.

Пришлось продать пару свитеров соседке с первого этажа, (она была новенькая, тоже всем чужая, и мы на этой почве подружились), и накупить каких-то маек-шортов и трусов-носков.

Но на работу всё равно пришлось устраиваться.

Сначала я, разумеется, пошла в «Следопыт». Станислав Мешавкин вышел на пенсию. Юрия Липатникова убили. Юрий Борисихин подвизался на ниве общественной деятельности, он возглавлял Уральскую Ассоциацию клубов ЮНЕСКО. Из мастодонтов оставалась одна Нина Широкова, она и накормила меня своим супчиком из молодой крапивы. Всё у них умирает, журнал выходит нерегулярно со смехотворным тиражом, сотрудники сидят без зарплаты.

Тогда я пошла к Никитину. В бывший Горком ВЛКСМ, где до отъезда в Прагу работала главным редактором журнала «Голос» при хозрасчетном издательском предприятии. Бедный рассадник коммунистических кадров! Раньше там была просто мраморная лестница, ведущая во второй этаж, и дверь, за которой открывался просторнейший холл, у самой двери которого стоял один стол и сидел один дежурный. Сейчас холл перегородили, а в глазок бронированной двери на меня уставился чей-то глаз.

То, что перегородили, перегородили ещё раз. Получился такой узенький коридорчик, а за стеклом и за решеткой на стекле, сидели три или даже четыре бритых молодца. И, ей Богу, один из них держал руки на автомате.

Невероятно. Они три или даже четыре раза переспросили мою фамилию! Они не хотели впускать меня без пропуска!

Они уступили только тогда, когда Никитин сам вышел встретить меня. Мне помнится, ему даже пришлось поцеловать меня.

Никитин был там уже самым главным. Раньше бы это называлось – первым секретарем Горкома ВЛКСМ, как это называлось сейчас – мне было глубоко плевать.

– Неужели ты хочешь вернуться на работу? – испугался Александр.

– Я, кажется, ещё и не уволена, – засмеялась я.

– Тебя не было целых два года, Ирина! Здесь всё кардинально поменялось!

– Я видела, – кивнула я на дверь. Перед кабинетом первого коридор тоже перегородили, и за тремя массивными столами сидела секретарша.

Она подала нам кофе.

Пока она суетилась с тарелочками печенья, я разглядывала новенький, глянцевый номер своего детища. «Шеф-редактор – Александр Никитин» там было обозначено на титульном листе. «Выпускающий редактор – К…», Боже мой, она заведовала у меня отделом писем! Она всю жизнь проработала на заводском радио, и, кроме «по вашим заявкам, дорогие слушатели», ничего не умела! Изнахратили журнал, как бы сказал мой папа.

– Да-а, Саша, – сказала я, – Нет в мире тебе равных! На ТАКУЮ работу я вернуться не могу, не переживай. Вот, пока есть досуг, хочу написать роман. Выдай мне аванс.

– Сколько? – спросил Никитин.

– Каких-нибудь пару тысяч, – нагло ответила я. Два года назад это была моя четырехмесячная зарплата. Но ведь «здесь всё кардинально поменялось», и если я не представляла себе, насколько, то, что такое «отступные» знала прекрасно. Да и на роман у меня бы больше четырех месяцев не ушло.

– Хорошо, – повеселел он, и кроме денег, вытащенных из сейфа, достал из бара бутылку коньяка и плеснул напиток по двум хрустальным рюмкам, какое убожество, эти наши комсомольские боссы! – Только ты уж, будь добра, покажи мне рукопись первому.

– Ещё бы, – ответила я, – Ты же у нас нынче первый, и не важно, кто.

С двумя тысячами мне стало гораздо веселее. Я тут же пятьсот рублей потратила в самой модной продуктовой лавке на Вайнера. Там было все, как в Праге. И цены примерно такие же. Вечером мы с Натальей устроили праздник живота.

А утром я потащилась к Борисихину. Юрию Сергеевичу.

К человеку, который фактически выдернул меня из «Следопыта», пообещав золотые горы! К человеку, который не раз и не два повторял мне «Для того, чтобы писать хорошо, мы должны каждый день глотать шпаги, Ирина!», к человеку, который меня обманул, посадив на зарплату в двести рублей, причем, я сначала должна была добыть эти деньги, в десять раз больше денег, а он мне потом выплачивал «десятину». ещё шутил «церковную». Я теперь так же с дочерью шучу. Но она-то у меня не работает! Она дома сидит и двоих детей воспитывает.

Хотя, по большому счету, это всё одно и то же: преподавать в «Школе общения» у Борисихина в кооперативе, обучая людей с высшим техническим образованием умению общаться с другими людьми по Дейлу Карнеги, или воспитывать детей. Никакой разницы.

– О-ооо! – сказал Юрий Сергеевич, встретив меня на пороге железного модуля, приделанному к Партийному архиву Свердловской области. Как выяснилось позже, под его эгидой он там и подвизался с тремя помощницами и одним помощником, – О-о, какие люди! Ты как сорока на хвосте, всегда приносишь самые свежие новости!

После горячих объятий и восклицаний «В тебе появился европейский лоск!», уже выслушав мою горестную повесть о Шульце, Юрий Борисихин начал накручивать завиток поседевших кудрей над ухом. Он всегда так делал в минуту величайшей задумчивости.

– Какую же должность мы тебе придумаем?! – наконец, сказал он.

Прошу заметить, шёл девяносто четвертый год прошлого столетия.

Все хватали последние нерасхватанные куски перестройки. Никто ни с кем уже не хотел делиться.

На обед он меня повел в ресторан. Тем же вечером мы отправились в сауну. Юрий Сергеевич был рад мне. Ничего не изменилось. Только сауна сталаприватней. В каком-то бывшем детском саду целый комплекс развлечений для новых русских. Там, обхаживая меня веничком по плотно сжатым ягодицам, Борисихин постановил:

– Будешь ты у нас пресс-секретарем УА ЮНЕСКО. Звучит?!

– Звучит, – согласилась я.

Пресс-секретаря тогда в нашей стране ещё ни у кого не было. Даже у Ельцина.

И понеслось. Подготовка к Всемирной Конференции по культуре Урала. Бесконечные накручивания завитков поседевших кудрей. Дурацкие тексты, которые я для него писала. ещё более дурацкая правка, которую он себе позволял. Хотя нет. Справедливости ради стоит отметить, что Борисихин только украшал мои творения. И даже придавал им смысл. Он всегда умел звать меня за горизонт.

Стоп. Полгода назад приснился. Будто я на Мустеке¹¹, в метро, уже выезжаю наверх. А он стоит десятью ступенями ниже. И меня увидел, а я убежала. Десятью ступенями выше. В общем, обратилась в бегство, и слышу спиной «Ирина!», и бегу быстрей. И при этом думаю – вот что ему от меня надо?! Неужели «долгодобый побыт¹²» в Чехии?! Простите. «Долгодобый побыт» – это то, что мы имели из года в год с продлением по полтора месяца, беганьями по ужадам, платежками за то за се, за каждую бумажку, пока, слава Богу, не вступили в Европейский Союз. Тут мы все стали «резидентами», мой папа чуть третий инфаркт не схватил, но это я забегаю вперед, а в сущности, что плохого мне сделал Юрий Сергеевич?! Денег всегда «жилил» платить?! Так он объяснялся «Ирина, у меня шестеро детей, не заставляй меня платить за седьмого». Ресторан хоть каждый день, сауна раз в неделю – это, пожалуйста. А вот добавить хотя бы тридцатку к тем тремстам, которые он мне положил, ни в какую. Он хотел, чтобы я ела из его рук. Я и ела. Только вот Наташа частенько оставалась голодной.

Бывало, что домой я возвращалась в десятом часу вечера, а её всё не было дома, хотя я и наказала ей строго-настрого быть дома в девять. Мы даже написали режим дня, в котором был пункт «Возвращаться домой не позднее девяти, как штык». Причем, я диктовала этот пункт в возбуждении и продиктовала «как шты-ык!», она так и написала «Возвращаться домой не позднее девяти, как шты-ык». За полтора года обучения на чешском языке, она навсегда утратила русский письменный.

А однажды она явилась в одиннадцатом часу пьяная.

Просто пьяная в стельку.

Тринадцатилетняя девочка, которой только через месяц должно было исполниться четырнадцать!

Юрий Сергеевич мне рассказал по этому поводу притчу о том, как он напился пьяным в двенадцать лет, и его мама, простая крестьянская женщина, всю жизнь угробившая только на него, единственного, загнала его валенком под железную кровать с панцирной сеткой (у моей бабы, божьего одуванчика, тоже была такая же) и прорычала «Будешь сидеть там, пока я не позволю тебе выйти», и продержала его там три дня.

Когда я после университета пришла в «Уральский следопыт» Борисихин не пил ни капли спиртного.

Мало того, ни капли спиртного не пил и Юрий Липатников.

Самое смешное, что они не разговаривали друг с другом, хотя их кабинеты были рядом. Они даже не здоровались. Тот и другой были для меня учителями.

Станислав Мешавкин, которому я верила, как себе, он был гениальный главный редактор, одно то, как он меня принял на работу, со словами «допустим, Вы – исключение», – спросил меня как-то, под коньячок:

– Как Вам удается, Ирина, ладить с двумя столь противоположными людьми?!

– Просто у меня душа большая, Станислав Федорович! – ответила я скромно.

Ах, Станислав Федорович, ведь это у Вас была большая душа!

Наша же Лидочка-машинистка, в смысле она перепечатывала все рукописи, идущие в печать (и даже кое-где поправляла стилистику), называла это иначе «Ласковое теля двух маток сосет». Это она про меня! Какое волшебное было время!

Даже после стольких лет Борисихин не мог вспоминать о тех трех днях без ужаса. Беда была только в том, что в нашем доме не было ничего такого, подо что можно было бы загнать тринадцатилетнюю пьяную девочку.

Я не знала, что с ней делать, и когда она дня через два снова пришла пьяная, я закатила ей пощечину.

– Я из дома уйду! – крикнула Наташа.

– Ты уйдешь из дома только вперед ногами! – парировала я.

И на следующий день она исчезла.

Даже не взяла с собой теплые вещи! Ни запасных трусов!

Я побежала к её ближайшей подруге Оксане. Оксана жила через стенку в соседнем подъезде со своей вечно пьющей мамой и её четырьмя другими детьми от разных отцов.

Оксана молчала как партизан. Сейчас бы я написала – как белорус. Насмотрелась я тут на белорусов – молчат, как партизаны. А, между тем, мы деньги чешскому правительству платим, а они – от чешского правительства деньги получают. Оксана только сказала, что если я что-то хочу передать Наташе, то могу обратиться к той самой соседке с первого этажа, с которой я в последнее время сдружилась. Каков пассаж!

Что я могла передать Наташе?! Чистые трусы и рубль на обед?! По крайней мере, она может раз в сутки есть, не выпрашивая куска у своих друзей, если их только можно назвать друзьями.

Дня через три, когда я уже поняла, в котором часу Наташа прокрадывалась к Вике (так звали соседку), я отпросилась у Борисихина на первую половину дня, и засела в засаде на кухне у Вики. Наташа пришла как шты-ык, без пяти минут час. Я выскочила из засады и погналась за ней!

Я не смогла её догнать.

Я бежала изо всех сил, нет, я летела, как подраненная птица, рывками, ещё секунда, думалось мне, и я её изловлю, я не верила, что я её не поймаю, пока не споткнулась о камень и не растянулась на берегу реки, ручья, я забыла сказать, что за домом у нас протекает ручей, река… Существенным доводом нашего переезда на Елизавет служила эта река. Бывшая хозяйка квартиры говорила мне при первой встрече «так встанешь на мосток, вниз посмотришь, а там рыбка хвостиком плещет, такая благодать вдруг на сердце упадёт».

Разбив в кровь коленки и ссадив ладони, я, как в детстве, заплакала, и позвонила маме.

– Мама! – заголосила я, – Она ушла из дома! Я не смогла её догнать!

Юрию Сергеевичу срочно нужно было в сауну. Приехал какой-то деятель от ЮНЕСКО из Дании. Он всем помощницам и помощнику подарил по ручке «Паркер». Учитель сказал мне, что ею я напишу свои самые золотые строчки. Мама примчалась в тот же вечер. Она просидела на лавочке возле подъезда каких-нибудь полчаса, как нарисовалась Наташа.

Когда я вернулась домой, дочь уже отмокала в ванной, а из кухни доносилось приятное уху шкворчание. На столе стояла початая запотевшая бутылка водки, и даже кое-какие закуски. Мы с мамой выпили по второй, пока заговорили. Наташа не подавала признаков жизни.

– Ты не представляешь, мамочка, что она мне устроила! Что она МНЕ устроила!

– Ирочка, ты взрослей. Ты должна быть мудрей, – уговаривала меня мама.

– Как – мудрей, если она – день через день приходила пьяная?!

– Ты всё время на работе.

– Я – что, работаю не ради нее?!

– Да-а, – вдруг подала рыдающий голос Наташа, – Она меня ударила...

Мама подскочила на табурете:

– Она что, нас слышит?!

– Ну, конечно, – мне стало смешно, – окно же ведь в ванной разбито! Она же и разбила, со своими друганами, пока я работала, – и я зарыдала. Я не переношу, когда дети плачут.

Пять минут мама терпела это. А потом произнесла свою сакраментальную фразу «Немедленно прекратить». Моя мама педагог с сорокалетним стажем. У неё даже значок есть. Заслуженный учитель СССР. Или даже ромб. Я не разбираюсь в этом.

Однажды мы валялись по койкам у неё в комнате. Игорь возлежал в зале на диване, и мама сказала:

– Сорок лет в школе, и тридцать лет в партии, Ирочка! Всю жизнь по десять рублей каждый месяц на победу коммунизма отдавала! Кому теперь взносы платить?!

– А я всего-то дважды заплатила, и Ельцин приостановил деятельность компартии. Я даже поплатить не успела.

– Женщины! – закричал Игорь с дивана, – Платите деньги мне, и мы устроим коммунизм в отдельно взятой квартире!

Вот такая была наша семейка.

Она пробыла у нас два дня, а наготовила солений и варений на целую зиму. всё это время Наташа торчала дома. В доме пахло домом. Мама же со мной и отвела Наташу в школу по месту жительства, единственную школу на весь Елизавет. Там учителя говорили «ложить» вместо «класть» и «пОртфель» вместо «портфЕль», я была в ужасе. Мама успокаивала меня, что у моей дочери после полуторагодовалого проживания в Чехии русский язык тоже не блещет, и что для девочки, по сути, русский язык не самое главное в жизни.

Так хирела наша семейка.

Третьего сентября у Наташи был день рождения, ей исполнилось четырнадцать лет, и пришло четырнадцать её друзей. Даже у меня не бывало больше двенадцати. Пока они пожирали все мамины запасы на зиму, я смотрела на них. Беленький Степа показался мне тем самым человеком, кто прятал от меня Наташу три дня. Я его люто невзлюбила. Оказалось, напрасно. Опасность подстерегала совершенно с иной стороны.

Я уже заикалась про Оксану, подружку Наташи. Девочку из многодетной неполной семьи. Эта Всемирная Конференция по культуре Урала и Сибири (прибавилось) неумолимо приближалась. Все местные газеты раз в неделю давали мой (Борисихина) отчет о её подготовке. Нам также приходилось отчитываться по местному телевидению. Не могу не вспомнить в то время самую симпатичную зав.отдела культуры из «Вечернего Екатеринбурга» Екатерину Шакшину, она была отличный редактор. Всех других вспоминаю с омерзением. Особенно телевизионщиков. Юрий Сергеевич там особенно распускал хвост. Он и перед камерой умудрялся накручивать свой вихор, а я ему за камерой рожи корчила, мол, всё в порядке, выглядите молодцом.

То ли дело Юрий Васильевич Липатников, другой мой учитель, зав.отдела науки и техники журнала «Уральский следопыт» до самой смерти, которого убили как раз в тот момент, когда я пилила с Шульцем на «Фольксвагене» через Татры! Однажды он тоже выступал по TV и я была с ним. Когда режиссер крикнул ему из своей будки по микрофону на всю студию – не мог бы он снять свой пиджак – он распахнул его две полы, обнажив полуистлевшую от ветхости подкладку, и громовым голосом поинтересовался:

– А чем Вам не нравится мой пиджак?!

Юрий Липатников был революционер. Но он очень любил моё творчество. Он называл его «плетением кружев». Он говорил, что оно белоснежно. То есть он был в душе поэт. А Борисихина называл демагогом. Говорил, что испортит мой слог. За все семь лет работы в «Следопыте» я так и не смогла их помирить. Меня и взял-то Станислав Мешавкин на работу только потому, что Борисихин в полярную экспедицию газеты «Советская Россия» на год ушел, а Липатников, читая его еженедельные репортажи, ругался: «лжец, прохвост, авантюрист, предатель». Но стоило Борисихину вернуться и пополоскать мне мозги два месяца, как я готова была за него глотку перегрызть любому, даже Липатникову. Липатников стал более сдержан на язык, хотя от этого его язык не потерял ядовитости, поговаривали, будто дело вовсе не в идейном разногласии, а в женщине. Но так кто это поговаривал?! Наша машинистка Лидочка, да и то, когда выпьет лишнюю рюмку.

Мы часто вспоминали с Юрием Сергеевичем «следопытские» годы, особенно в сауне. Он пил чай чашками из самовара, а я с его партнерами пиво, а то и водочку. Партнеры становились всё более и более молодыми, Юрий Сергеевич всё больше толстел, а я худела. Под эгидой ЮНЕСКО с помощью самых молодых партнеров учителю удалось наладить продажу датского мороженого по всему центру. Юрий Сергеевич всё больше погружался в пучину бизнеса, терпеливо объясняя мне, что деньги это не цель, это средство помочь той же гибнущей культуре Урала и Сибири, а сам набивал и набивал карманы пролетарскими трешницами, покупал кожаные диваны, накрученные музыкальные центры, видео, кино, и когда однажды мы заглянули в «Уральский следопыт», вел себя там по-барски, а Нине Широковой подарил коробку английского чая.

– Вы бы ей ещё крапивы нарвали, – сказала я, когда мы возвращались домой. Борисихин жил в Чкаловском районе, на Титова, и подвозил меня в машине с личным шофером до Титова. Там автобусом до Елизавета было от силы минут двадцать, если не было пробки на железнодорожном переезде, но, когда он бывал в хорошем расположении духа, шофер получал указание довести меня до дому, что занимало семь минут. Тут у него настроение, очевидно, испортилось, и он сказал:

– Молода ты еще, Ирина, осуждать людей. А и в старости не советую. Лучше осуждать себя, а не других. Вот я, например, самый грешный человек на земле.

– Это точно, – двусмысленно ответила я.

Любимый мой, миленький, витиеватый, мой безгрешный учитель! Как он меня терпел?! Как приказал мне одиннадцатого сентября одиннадцатого года явиться к нему на погребение, где бы я в тот день не находилась. Боже мой, до одиннадцатого года осталось всего каких-то семь лет, а у меня ещё ничего не готово!

Научил на свою голову. Я Юрия Сергеевича не осуждаю. Я просто говорю, что мир стремительно разделялся на две неравные половины – богатых и бедных, и в этом смысле мы стояли по разные стороны баррикад. Демагоги побеждали, революционеры погибали, в лучшем случае, спивались, и поделать с этим ничего было нельзя. ещё некоторые скажут, что я должна была бы быть счастлива, работая под началом такого человека. Я и была счастлива, но ещё тогда поклялась себе больше ни под чьим началом не работать.

На эту Конференцию я угробила полтора года своей жизни. Зачем она была, до сих пор не понимаю. Затем, видно, чтобы Юрий Сергеевич уже по всему городу датским мороженым торговал.

Конечно, гостей назвали несметно. Из ста тридцати стран прибыло более двухсот представителей различных уровней этой безумной организации. Все они были демагогами. Ну, включили пару памятников зодчества в список, охраняемых ЮНЕСКО. Даже какой-то городок целиком взяли под патронаж. Ну, произносили речи целых две недели во всех культурных очагах города Екатеринбурга и за его пределами. Умилялись уральской спецификой, нахваливали простой русский народ, а, в основном, пили и ели за счет этого народа, получали подарки из каслинского литья и горного хрусталя под Асбестом, все, как один, вели себя как баре, за каждым бегало по десять человек прислуги, я вообще потеряла дочь из виду, хорошо, переходного возраста кризис миновал, думала я, вроде, учится, и домой вовремя приходит, да и Оксана не такая плохая девочка, Наташа частенько ночует у нее, а ведь я возвращаюсь в час, а когда и в два часа ночи, пару раз вообще пришлось заночевать в степи, ничего, вот заключительный торжественный концерт проведем (выступает двадцать коллективов профессиональной художественной самодеятельности), и я буду уделять ей больше времени. Я вообще попрошу у Борисихина отпуск.

На этот концерт, после которого был банкет в самом большом банкетном зале города, моя дочь пришла в капроновых чулках, это в январе-то месяце! В числе прочих смертных получила роскошный глянцевый плакат ЮНЕСКО с каким-то уральским храмом, отнятым у колонии несовершеннолетних и возвращенном церкви, поглазела на художественные коллективы, перемежавшиеся восхвалением организаторов и гостей праздника, съела борисихинского мороженого в фойе и ушла.

Я её видела мельком. А потом я была на банкете. И даже умудрилась поссориться с женой какого-то французского посла. Наташа сама заполночь добиралась домой и простудила придатки. Она загремела в женскую гинекологию на целый месяц.

Лечащий врач мне только и сказал:

– Вы знаете, что Ваша дочь уже живет половой жизнью?!

А что она уже и беременна, почему-то промолчал. Наташа соврала мне, что месячные у неё прошли в больнице.

После Конференции и после наташкиного выхода из больницы, я стала частенько заставать у нас дома Сашу, такого довольно взрослого парня лет за двадцать, который мне казался мужиком. Когда я приходила, он тут же поднимался и уходил, и не раз я ему говорила уже на пороге:

– Саша, ты уже взрослый, ты вернулся из армии, ты работаешь, тебе что надо? – жениться. А Наташа совсем ещё девочка, ей всего шестнадцатый год, ей что надо? – учиться!

– Не беспокойтесь, тетя Ира, я Наташе ничего плохого не сделаю, – говорил этот мужик и уходил. Ах, ну какой мужик, ей Богу, двадцать лет, что он в жизни видел, кроме армии?! Однако я считала его мужиком.

Оказалось, что познакомились они через Оксану. Оксана была на два года старше Наташи, и у неё на уме были одни бары и мальчики. Ах, ну какие на Елизавете мальчики?! Одни мужики. Большие и маленькие. И этот маленький мужик уже лишил мою дочь девственности! А я-то думала, что у меня в запасе есть ещё года три, чтобы подсунуть ей книгу о взаимоотношении полов.

Пока я занималась этой никому ненужной Конференцией, половой ликбез с Наташей провела Оксана, ещё, наверное, и койку свою замызганную предоставила. Оксанина мама редко ночевала дома, дети были беспризорны.

Вопрос: если и моя, и её дети были предоставлены сами себе, чем я отличаюсь от Оксаниной мамы?

Срок беременности у Наташи подошел к тринадцати неделям, когда я узнала, что она беременна. Мой участковый врач, к которой я силком затащила дочь, сказала печально:

– Я направление на аборт выдать не могу, это слишком рискованно для пятнадцатилетней девочки. Она может на всю жизнь остаться бесплодной. Представляете, какой потом будет её жизнь?

– А рожать в пятнадцать – это нормально? – не сдержалась я, – Она учится в девятом классе!

– Во-первых, ей будет к тому времени без недели шестнадцать, – сказала мой врач, заглянув в Наташину карточку, – А во-вторых, у неё не останется времени пойти по рукам.

Хоть работай я пресс-секретарем УА ЮНЕСКО, хоть пей без просыпу – в России по другому не получается: если растишь девочку сама, без помощи мужа, который бросил, или помер, то она непременно пойдет по рукам, если не родит ребенка. Я даже не помню, как её зовут, моего врача, но я благодарна ей на всю оставшуюся жизнь за Владика. Мы с Наташей проплакали дня три и решили рожать. Саша – этот мужик и рабочая кость, тянущая какой-то металлический провод на табачной фабрике (называется – вальцовщик) – проплакал с нами. И тоже решил рожать. Нас даже не сломили Сашины родители, которые пришли одним прекрасным вечером к нам в дом и предложили Наташе деньги на аборт и «восстановление», как выразилась Луиза, мать Саши.

Когда они ушли, потребовав, чтоб сын шел вместе с ними, и он пошел, я встала к форточке с прикуренной от фильтра сигаретой и горько расплакалась. Чем я отличаюсь от Оксаниной мамы, чем?! В этой стране хоть пей, хоть работай, всё равно, одной, без мужа…

Раздался звонок, и на пороге возник Саша.

Он сказал:

– Я ушел от них. Я буду жить с Вами. Я женюсь на Наташе.

Справедливости ради, стоит отметить, что Луиза опомнилась мгновенно (в доме всё решает она, татарка) и на следующее же утро прибежала за сыном и за «невесткой». В знак признательности она даже подарила Наташе какую-то особенную шаль.

Чего нам стоило выбегать разрешение на брак от председателя Чкаловского райисполкома, рассказывать не буду. Однако, свадьбу разрешили по достижении Наташей шестнадцатилетия, сразу же за ним, буквально через три дня. За эти три дня мы должны были получить Наташе паспорт. Ребенка десять дней не регистрировали, ожидая документов. Но, в конце концов, всё разрешилось благополучно. Главное, благополучно разрешилась Наташа. Она до последнего дня посещала школу, хотя и был уже заметен живот, потом целое лето провела на берегу нашего ручья-речки (через плотину, за рядом последних домов, был пруд, там тоже было хорошо, и я частенько присоединялась к ней), к концу лета, а именно двадцать второго августа, шестнадцать часов пролежала на операционном столе, и врач уже решился на кесарево сечение. Нянька уговорила «подождать ещё чуть-чуть», потом она рассказала мне, что только благодаря «послушности» девочки, её «беспрекословной подчиненности указаниям врача», удалось избежать «обезображивания».

Зато мы получили темненького черноглазого мальчика Владика, «золотую орду», как выразился мой брат. Тема татаро-монгольского ига так до сих пор и не раскрыта в нашей литературе. Одни говорят – принесли счеты и порох, другие говорят – сломили свободолюбивую душу беспредельным диктатом, восточной кастовостью. А ещё пышностью. Лживостью. Вероломством. Лестью.

Владик ласковый, когда хочет. А если не хочет – его легче убить, чем заставить. Но разве я не сама такая, русская бабушка татарского внука?!

На свадьбе присутствовало семь наших (вот откуда пошла традиция, семь Я) и со стороны жениха человек тридцать татар. Татары надарили ковров и денег. Молодые поселились в Наташиной комнате. Одно «увы» – Наташа перевелась в вечернюю школу.

Учитель пребывал в творческом застое. То есть он всё лето мотался по европейским курортам – всё по делам, по делам, – и до того устал, что не мог ничего придумать для моей дальнейшей работы. Я всё чаще подумывала переметнуться. Как раз объявили конкурс на замещение вакантной должности пресс-секретаря Свердловского отделения движения «Наш дом – Россия». Движение возглавлял глава администрации Свердловской области Леонид Страхов. Да и не возглавлял, а только собирался возглавить, по указке сверху, а для этого движение надо было создать. Кто ж ещё годился на такую роль, как не я?! Я же по гороскопу баран. Бараны всех стран, объединяйтесь! Плюс я совершенно искренне считала, что Страхов будет платить больше. И ещё мне не нравились всё чаще вращавшиеся вокруг учителя люди.

Возможно, прошло слишком много времени с тех пор, или потому, что у меня сейчас нет тех дневников под руками, но мне почему-то кажется, что верхушка власти Чкаловского района как-то намертво была спаяна с уголовными авторитетами города.

Мне особенно запомнился один персонаж.

Я называла его «Владимир – Красно Солнце», он числился директором городского автовокзала. Автовокзал располагался аккурат на границе Чкаловского района и Центрального. Мало того, что бесчисленные киоски, облепившие автовокзал, курировали обе группировки, каждая со своей стороны, на задах автовокзала вырос огромнейший китайский рынок, где продавцами работали женщины с высшим образованием. Хозяйками над ними куражились любовницы авторитетов. Там я однажды и встретила Ксюшу, девушку, работавшую в ресторане «Тбилиси» по вызову, когда Миша подвизался там экспедитором. Но о ней речь ниже, сейчас речь о «Красном Солнце». Он мне так нравился, был таким интеллигентным и таким галантным даже в сауне, что я жутко удивилась, узнав от Юрия Сергеевича истинную роль «Солнца» на его посту. Бандиты ходили к нему, а он ходил в администрацию, и, время от времени, все встречались у него в бане. Разумеется, по фамилиям мне никто не представлялся. Вот и замечательно, теперь никто никого не узнает. А может, и узнавать некого. Всех перестреляли.

Вот только бы «Красное Солнце» оставался жив!

Он ко мне очень хорошо относился. Вот как я люблю – так и относился. Гораздо сочувственнее Юрия Сергеевича. Гораздо тоньше. Он мне целую газетку «Городок» подарил, я там получала бешеные гонорары, да ещё и именовалась «политическим обозревателем», а писала, в основном, про казино и притоны, простите, рестораны. Писала, что хотела. Подписывалась ночным именем – Лариса Сова. Мне потом подружка из Голландии, с таким же именем, скандал закатила. Мол, подумают, что это я, убери. Как человек со своим именем носится! Как бережет его, лелеет, взращивает! А потом выясняется – что всё его имя – в его сыне, если таковым наградит его Бог.

Но «Владимир-Солнце» свое имя видел во мне: «Солнце». За одно это «Солнце» он мне ящиками отваливал фрукты, киоски с которыми непосредственно патронировал сам. Узнав, что мой папа «занимается хлебом», возгорелся желанием познакомиться с ним. А мне уж до того невтерпеж было «продать вагон муки в голодной стране», что я повезла его в Челябинск. Всякую бдительность потеряла.

Я чуть было отца не подставила, а он и бровью не повел.

Выслушав Владимирово «Какая у Вас дочь, Леонид Павлович, какая дочь! Она

совершенно не от мира сего, по крайней мере, в нашей стране ей нет места!», он пригласил его вместе пообедать. За обедом вскользь обронил:

– Что хлеб – вот редкоземельные металлы – это тема.

Владимира после этих слов из-за стола корова языком слизала.

Он больше никогда не заикался мне о папе.

Пять лет назад, когда мне пришлось приехать на Урал для обмена старого загранпаспорта на новый, я из дома мамы – в Челябинске – до Свердловского ОВИРа и обратно пробиралась через автовокзал.

Я действительно пробиралась, даже, можно сказать, кралась по стеночкам, боясь встретить какого угодно – любого! – знакомого. Я никого не навестила, ни к кому не зашла, я ничего не хотела ни видеть, ни слышать. Достаточно того, что мне постоянно снился один и тот же сон – я опаздывала на поезд в Прагу, брала такси, оно ломалось, доверялась какому-то прощелыге у дороги и вот тут-то начиналось то, что заставляло меня просыпаться. Я моталась в Екатеринбург (надо же город – Екатеринбург, а область – хоть ты тресни – Свердловская!) раза три, и в последний раз, уже с готовым паспортом на руках, не удержалась – поднялась к Владимиру-Солнцу. На мое счастье, он оказался жив и здоров. Дай Бог ему жизни на долгие лета. Я подарила ему теплый свитер из ирландской шерсти, я сказала, что зимой на Урале даже в его кабинете «зима». «Зима» – по-чешски – это «холодно». Ну, кто тут ещё не понимает чешского?!

Повторяем пройденный материал: «Родина» – по-чешски – есть семья. По-русски «семья» – это семь Я. У тебя тогда будет семья, друг, когда ты научишься семь человек кормить, включая себя! А туда же – Родина...

И всё из-за борисихиновского мороженого!

Короче, не помню, что я там понаписала в анкете, Леонид Страхов меня принял. Лично. Он уделил мне тридцать минут. Он показался мне остроумным и крепким человеком. Я показалась ему совершенно сумасшедшей. Но, после того, как я , по его просьбе, написала две-три речи на заданную тему (школа Юрия Сергеевича), меня на работу приняли.

– Только никакого Движения, по сути, ещё нет, – сказал мне один из помощников Главы, – Его ещё только необходимо создать. Учредительный съезд планируется провести через три месяца. Вот этим Вы и займитесь.

Так кто же из нас был сумасшедшим?!

Слава Богу, меня прикрепили к Государственному департаменту по управлению делами Свердловской области. Там был такой директор Д., самый славный и самый честный человек из необъятного страховского аппарата. Стопроцентный кэгэбист. Всегда элегантен, подтянут, по-своему весел. Циник, конечно, но к женщинам относился по-джентельменски. Мне иногда начинает казаться, что в наше время – это одно и то же. Любой мужчина, который любит женщин, должен быть циником.

Он мне выдал списки всех районных администраций Свердловской области, и предложил начать прямо с буквы «А». Алапаевск. Родина Борисихина Юрия Сергеевича. Мы там пару раз были. В бане. И всю дорогу учителя пробивала несбыточная мечта – в скит уйти. Там такая гора есть, в ней пару пещер, красивенький вход устроить, и жить – питаться акридами. И медом.

Глава администрации Алапаевска – Валерий Косолапов, друг детства Юрия Сергеевича, самый красивый мужчина предстоящего съезда.

– Алло? Я звоню по заданию организационного комитета. Назовите мне три кандидатуры на предстоящий Учредительный съезд. Хорошо, я перезвоню через два дня.

И так далее. По спискам.

Через два с половиной месяца распечатка имен и должностей делегатов предстоящего съезда лежала у Страхова на столе. Конечно, он в этих именах вообще не ориентировался. Из пятидесяти двух глав районных администраций в «Движение» записались сорок восемь, прихватив с собой кто заместителя, кто судью, а кто и врача. Выдвигались так же особо знаменитые доярки или учителя. С десяток главных редакторов районных газет. Ученые. Парочка академиков. Все без исключения директора крупных заводов.

Движение набирало силу.

Страхов был доволен.

Юрий Сергеевич доволен не был. Он говорил, что командным порядком поставить людей в ряды – невелика заслуга. А вот какую идею способен дать Страхов своим соратникам – вопрос.

– Идея уже дана сверху, – отвечала я, – «Наш дом – Россия».

– А что означает «наш дом»? Кто «мы»? Что «Россия»?! – не унимался учитель.

– Это вы хватанули, Юрий Сергеевич, – злилась я, – Тысячелетие лучшие умы бьются, «что – Россия?!», а мы прям щас ответим!

– А давай-ка, мы с тобой напишем для Леонида Страхова «тронную» речь, где разовьем эту тему? Ведь пора, Ириша, пора!

Ну, не демагог ли?!

Однако, мы две недели кряду трудились над этой речью, потому что я поделилась своими соображениями с Д., а он неожиданно свое согласие дал.

Сейчас я освобожу Вас от цифр и от пафоса, но слова были красивые.

Они произвели неизгладимое впечатление на делегатов Учредительного съезда.

Все сорок восемь глав районных администраций присягнули Страхову в верности, откуда-то прибежал и сорок девятый.

Никто бы не сказал, что мы подошли к делу формально.

Беда была в том, что Страхов сам не понял, что произнес.

А, может, я сама настолько переменилась, восьмой год проживая в Праге, что могу сказать словами Сергея Носова, замечательного писателя, настоящего писателя, которого я читаю в данный момент. Нет, в данный момент уже переписываю. Ему снится сон. Он и его преподаватель (имя-отчество во сне забыл) сидят в лодке на середине пруда, и преподаватель всё толкует герою о каких-то прекрасных лилиях. Герой же никак не может насадить червяка на крючок, всё он у него выскальзывает и ускользает. Герой нервничает, он хотел бы, чтоб преподаватель заткнулся, наконец, про лилии, и помог ему с червяком, вот только беда, он забыл его имя-отчество, и не знает, как к нему обратиться, и мучительно соображает, а время идет…

Так и мы. Мы тут, дорогие соотечественники, всё никак не можем червяка на крючок насадить, а вы всё про какие-то лилии! Я уже не говорю про то, что у вас у самих ни удочек, ни крючков, ни червяков, ни рыбы не осталось. У вас и лилий-то давно нет. Одни разговоры.

Нам отсюда Россия представляется чистилищем, тем самым, где люди страдают за всех, чтобы всех очистить. Совершенно очищенные европейцы живут в раю, а совершенно грязные азиаты живут в аду. Причем, никто ни в чём не виноват. Просто каждый родился там, где родился. Я уже упоминала про столбик после елизаветинского мостика?! Разделительный. Можно столбик обхватить руками, а ноги расставить – одной ногой будешь стоять в Азии, а другой в Европе. Мы туда иностранцев с Борисихиным перевозили тьму.

За кандидатуру Страхова на Всероссийский Учредительный съезд «Наш дом – Россия» делегаты проголосовали единогласно. Потом с прениями ещё двоих включили в список.

– Теперь главное, Ирина, успеть зарегистрировать Движение во всех юридических инстанциях, – сказал мне Д., через два дня, – начинается предвыборная гонка, выборы губернатора области, первые выборы губернатора области в стране! На нас глядючи, через год сам Борис Николаевич на выборы отважится! Мы должны обеспечить Страхову тылы.

– А Вы думаете, он может выборы проиграть?

– Я тебе ничего такого не говорил. Я просто сказал, что в нашем Движении – Страхов ключевая фигура. А во всенародных выборах – фигура лишняя, поскольку он – назначенный глава области. Назначенный сверху. Улавливаешь разницу?

– Ещё бы. Наши люди никогда особо царскую власть не жаловали. Они же беглые.

– Как ты сказала? – переклинило Д.

– Беглые. Это сибиряки – ссыльные. А мы – беглые. Мы бежали от власти, даже и в леса, и в горы, лишь бы жить по-своему!

Д. очень смеялся. Он как-то так далеко свою родословную не прослеживал. Он был, как и Страхов, ставленником из Москвы.

Еще два месяца я хайдакалась с регистрацией учредительных документов. Доходило до смешного. Мы вдвоем с Д., рисовали круглую печать Движения, какой она должна быть. И я бегала её заказывать в какую-то фирму. И я бегала в Статистическое Управление, где нас должны были внести в какой-то реестр. Куда я только не бегала. Если бы не Д., я бы чокнулась. Он меня всё время хвалил и подбадривал. Страховская кампания между тем плавно шла к провалу. Симпатии всего уральского населения были на стороне Росселя.

Нет, меня несколько раз брали с собой в свиту по местам скопления электората. Однажды я побывала на офицерском собрании какой-то военной части (вот некоторые скажут, что у меня стилистический прием такой, модный, на всё говорить – какая-то, какой-то, какое-то, глупости, это не прием, это УРАЛ). Мне один офицер потом шепнул, что, кроме меня, на трибуне смотреть было не на кого. Другой раз на текстильном комбинате, где осталась половина работниц и две трети станков вышли из строя. Как орали эти женщины! Так орала, наверное, моя баба-гром, когда выносила зерно в сапогах с тока, придя в хату, чтобы зубами перемолоть его детям во время войны. Третий раз на конференции профсоюзных лидеров. У всех – до единого – масляные глазки. Это было скучно. Страхов всем обещал разобраться с ситуацией и поставить дело на контроль. Люди элементарно хотели получить заработанные деньги. Страхов обещал. Вот, мол, же сделайте правильный выбор, и всё наладится. Все клялись и божились.

Потом, как правило, хозяева подносили хлеб-соль.

Это бывали грандиозные обеды.

Нельзя было сказать по столам, что у людей нет денег. Забывались эти орущие текстильщицы. Прихвостням, типа меня, выносились целые корзины с собой «на дорожку». Потом Страхов якобы сказал телевизионщикам:

– Что это она всё пишет и пишет?!

Это, конечно, не Станислав Федорович Мешавкин, который «своих» не сдавал. Каким-то телевизионщикам, только потому, что у них аппаратура крутая, а у меня лишь блокнот и ручка. Я перестала таскаться за ним. Не стоит он Птоломея. Если только пресс-секретаря Златоуста звали Птоломеем. Это был четырнадцатилетний мальчик, и он записывал за Златоустом каждое слово. Проснется Златоуст, бывало, и скажет «не с той ноги встал», мальчик запишет «не с той ноги встал». «А не испить ли нам чаю?» – спросит Златоуст, а Птоломей знай записывает «не испить ли нам чаю?», так и пишет – не «мне», а «нам». Этого мальчика потом на дыбе противники Златоуста пять раз растянули, а он до самой смерти повторял «Я не знаю ничего из того, о чём вы меня спрашиваете». И я не знаю. Но не стоил Страхов Птолемея.

Зато последнюю бумажку – последнюю! – я подписала в пятницу, накануне выборов, буквально в последний возможный момент. По-моему, Воронин, один из помощников Страхова, поймал меня в кулуарах власти и строго спросил:

– К чему такая спешка? Вы, что же, не верите в нашу победу на выборах?!

– Верю. Но я уже договорилась о встрече, – солгала я.

И не напрасно.

Страхов выборы проиграл.

Не хочу рассказывать, как это отразилось лично на мне.

Люди поглавнее меня заканчивали жизнь самоубийством.

Страхов, как первый в списке Уральского отделения Движения «Наш дом – Россия», после учредительного съезда в Москве – получил утешительный приз – место сенатора в Парламенте. Как был ему Урал чужд, так и остался.

А у нас страсти не утихали ещё полгода.

На работу меня взяло только оппозиционное Росселю местное телевидение (тоже из кармана Москвы кормилось), поскольку продолжало себя считать государственным. Я там вела какую-то непотребную потребительскую программу «Супер-базар», спонсируемую директором Центрального рынка, тоже много чего насмотрелась. Да мэр города вдруг встал в позу и позволил мне на его «кухонном» радио два раза в неделю вести что-то музыкально-развлекательное, без имен.

Я еле сводила концы с концами, мой зять, вот ужас, стал больше меня приносить денег в дом, и тогда-то я, бывало, как выйду из комнаты, где он ест на моем диване и ещё при этом страдает отрыжкой, и уйду на стул в кухне, с заветной тетрадкой, так и пишу там тупо «беда, беда, беда, беда». Беда, когда на тебя рабочая сахарная косточка смотрит свысока. Губернаторы приходят и уходят, а проволоку каждый день тянуть нужно.

Тогда-то я и встретила Ксюху.

Она привезла меня к себе домой и накормила.

Она открыла замечательное вино, уж сейчас не скажу, французское ли, я тогда знала лишь грузинские вина, и чокнувшись со мной тончайшим бокалом, уж сейчас не скажу, чешским ли, я тогда и в стекле ничего не смыслила, разразилась площадной бранью:

– Ира, что ты здесь делаешь?! (трам-тара-рам) У тебя срок невъезда в Чехию кончился? (трам-там) Кончился! Сколько можно работать на этих уродов?! (там-там-там и ещё там-то) Кому-то легче стало от этой твой работы?! (здесь, здесь, здесь и ещё вот здесь). Хоть что-то изменилось в лучшую сторону?! Хоть твоя жизнь – хоть твоя! – стала лучше?! Ты не имеешь права опустить руки и плыть по течению! (трам-тара-рам – не многому же нас татары научили!) У тебя есть дочь, и уже есть внук! Хотя бы ради них ты должна вернуться в Прагу (трам-там-там-там), и продолжить так нелепо прерванное дело! Разве ты не создана для того, чтобы продавать картины?!

– Я боюсь, Ксюха, одна. В чужой стране.

– В какой – чужой?! Не ты ли только что твердила мне, что тебе снится Прага, а когда ты просыпаешься, у тебя вся подушка в слезах?!

– Папочка! – вопила я, рванув уже на следующий день в Челябинск, к единственному человеку на земле, который меня всегда спасал, – Папочка, я не могу тут больше жить! Они ничего мне не позволят сделать! Они будут всё больше меня унижать и гнуть, потому что я не такая, как они!

– А какая ты? – спросил папа.

– Я?! Я СВОБОДНАЯ, – сказала я тупо.

– А я несвободный, – сказал папа устало, – И только благодаря своей несвободе могу тебе дать денег на поездку в Прагу. Только сдается мне, Ирка, что через месяц ты снова замаячишь у меня на пороге.

– У меня там остались хорошие люди, которые мне на первых порах помогут, – горячо сказала я, – я буду, папа, бороться не на жизнь, а на смерть, я буду цепляться когтями, не поможет, зубами, но я постараюсь там зацепиться, встать на ноги, а потом заберу к себе детей.

– Ты сама ещё как ребенок. Сколько тебе лет, Ирина?!

ОДИССЕЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ АВГУСТА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМОГО ГОДА

Не могу удержаться, чтоб не сообщить, что начался и уже два месяца продолжается второй период моей жизни вне Родины. Ох, уж они мне тут наговорили, что есть Родина.

И она, де, уродина, и, мол, красавицей никогда не была, и вообще нет такого понятия. У чехов, например, Родина – это «родина», то есть, по-русски, семья. А сколько человек может прокормить один человек?! Семь максимум, включая себя.

Вот в связи с этим и хочется вспомнить дела семь-мейные.

И не столько в связи с этим, столько с тем, что я купила наконец-то тетрадку, в которой могу писать свои мысли, а ведь я уже без малого два месяца в Праге, два месяца таких страданий, что и не повернется душа говорить о них, мне кажется, каждый начинает стыдно. Этот абзац не поняла Маришка. Поясняю: приходишь на работу, даже и к Борисихину, а он хлещет тебя еловым веничком по плотно сжатым ягодицам и приговаривает «будешь у нас пресс-секретарем, звучит?» Но я три дня назад получила письмо от Луизы. Как похоронку, черт возьми.

Пишет «В доме дым столбом, грязь, бардак. Я понимаю – она молодая, ей хочется гулять, хочется свободы, но ведь есть ещё ребенок, ему всего год»…

…и вдруг я вспоминаю себя, когда «ей» – Наталье! – как раз был год жизни.

Дома – кто на ком ночует, не разобрать. Плюс у нас ещё было студенчество. Алкоголя никто не считал, так что, когда нужно было отправляться за ребенком в ясли – обычно вызывалась Маришка, подружка Натальи Челазновой, подружки моего мужа, они с первого курса жили вместе в общежитии, забирала Наталью, а по пути падала, и ребенок её уговаривал «Вставай, Марихуана, вставай». И Маришка вставала, и благополучно доставляла ребенка до дому. Мало того, в шесть утра поднималась и ехала в какую-то школу, под Свердловском, в село, где получила распределение, и там, обняв блондинистую голову руками, томно говорила сельским детям: «Сейчас вы будете писать сочинение, а я буду спать».

Как я сейчас могу осуждать Наталью?!

У неё много друзей?!

Так и у меня их было не меньше.

То, что они её предадут, как мои предали меня?!

Этого не объяснит ей никто, как не объяснил мне и мой папа, которому я верю, как Богу, когда сказал, что друзья – дерьмо, и ради них жизни нельзя построить, – я ведь из детства помнила тот кортеж из семи машин, где одновременно пелась одна и та же песня. Особенной певуньей была моя мама. Она всегда запевала. Я тоже запеваю. Но, в основном, пою одна. А если кто-то рискнет подпевать – злюсь на каждого петуха. Песня это даже не музыка. Песня – это излияние души. Опять излияние! Вот как изливаешь любимому человеку душу – так и поёшь. Ещё бы глаза кто-нибудь выколол.

И Наташа помнит, как засыпали в нашем доме вповалку, кому где пришлось, а Серж, бывало, и на пороге, на подстилке для Чарли. Чарли – это был такой кот, абсолютно черный, мне его подарила мой куратор, Наталья Валентиновна Муравьева, на свадьбу. Мишка назвал Наташку по своей подружке Наташе – тоже филологине, но не Челазновой, а Федченко, я же говорю, он жил у них до меня, а я назвала Наташу в честь Муравьевой. Это уж я не совсем такая пьяная, это поезд качает. Поезд, везущий меня назад, в Прагу. Раз в месяц мне нужно выезжать и въезжать в Чехию, чтобы добыть «черствую разитку¹³». Я уже ученая, меня уже один «медведь¹⁴» задрал.

Что мы имеем?!

Мы имеем комнату в трехкомнатной квартире пани Евы, подружки пани Ноны, которой и позвонил Сергей Вакуленко, когда я свалилась ему на голову.

– Пани Нона, – сказал Сережа, – это мать всех русских художников. И не только русских. И не только художников.

У пани Ноны муж-чех и двухэтажный дом, в каждой комнате которого живет по два человека. Два месяца назад этот дом был переполнен, и пани Нона сосватала меня пани Еве. Пани Ева выдала как раз старшую дочку замуж, у неё комната освободилась, она никогда не держала жильцов и поэтому относится ко мне как к своей отсутствующей дочери. Она даже тапочки её мне отдала и ночную рубашку. Везёт мне на хороших людей. Пан Юросек помер, пан Проукопик помер, слава Богу, не помер Сергей Вакуленко, и даже не был в отъезде, и даже снимал галерею недалеко от Карловой улицы¹⁵. В эту галерею он меня и взял по старой дружбе. С шести вечера до двенадцати ночи, с ума сойти. До шести вечера у него там работали жена и дочь, посменно, через день. Я царствовала с шести. С шести вечера, когда все порядочные туристы уже пьяны и картины им кажутся шедеврами. Япродавалась как безумная. Но продавалась недолго, с месяц, или около того. Однажды Сережа поймал меня на краже двухсот крон (сколько стоит картина?! – никто не знает, сколько стоит картина!) и выгнал с позором. Так я попала на Гавелак¹⁶.

Господи, да все пути ведут на Гавелак!

Мне Анищенко, когда я ему рассказала всю историю в красках, ответил «Я же “очешился”, Ирина. У меня в галереях работают одни чешки, хорошо работают, я не могу их так взять и уволить ради тебя. Попробуй продавать у кого-нибудь на Гавелаке. Там живые деньги»

Что живые – то сто процентов. Я неделю проработала у Ларисы Ольшевской, две недели у Гусаровой Веры, а теперь работаю у Асхата. Я выпросилась у него завтра придти к двенадцати, так что высплюсь на славу, и жизнь предстанет вполне сносной, хотя сегодня с утра и не было гаже мысли, как про эту жизнь.

Господи Иисусе Христе, завтра Владику исполняется один год. Целый год жизни! Неужели Ты попустишь не заработать мне в этот день?!

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ АВГУСТА

Сегодня уже было около полудня, когда я записала фразу на салфетке от обеда в японском ресторане:

«Нет, не отпускает Бог больше, чем можешь унести. Вчера просила – и заработала на хлеб насущный (в японском ресторане), да вот отправила телеграмму Владику. А чтоб подарок ему купить – это так, мол, до вечера время есть».

Через час я подарок купила. Наташе. Рюкзак в школу. Немецкий, кожаный, за семьсот крон. Малюсенький. Хорошо, если четыре тетрадки войдет. Да и то немецких же, размером с блокнот.

Потом на той же салфетке написала:

«Теперь бы ещё заработать на ужин, хороший».

И тут же продала четыре работы. И «паровозиком» ещё три.

Так что я сегодня продала тринадцать работ. Своеобразный рекорд для Асхата. Двести долларов ему. И полторы тысячи крон мне, потому что три картинки были от пани Ноны, с которых я имею не по сто, а по двести крон.

В общем, купила ещё какую-то фетровую шапчонку маленькому на приближающуюся осень и сделала последнюю запись на салфетке:

«Теперь только осталось приобрести к шапчонке пальто». Вот ведь, блин, некоторые пишут «к галстуку – автомобиль», а я скромничаю.

Я – безумная.

Это подтверждает и тот факт, что ужинала я сегодня в ресторане с немцем по имени Юхан. Ему тридцать пять лет, и он – ученый-эколог. Работает в швейцарской фирме, что-то там меряет воду в водоемах по всему миру, раз в два-три месяца бывает в Праге. Настоящий немец. Учтивый, скромный, вдумчивый. При расставании это я его поцеловала, а не он меня.

Зато, в отличие от этого несуразного Франциса, оставил мне свой адрес и сообщил точную дату своего следующего приезда – десятое октября.

Блин, и почему не Юхан?

Почему Францис?!

Потому что мы имеем не только комнату в трехкомнатной квартире пани Евы, но и знакомство с ирландцем по имени Францис, состоявшимся месяц назад. Ему столько же лет, сколько мне, он такой же пьяница, как и я, только, в пику мне, у него есть замок в Дублине и мама, у которой бизнес. А в Прагу он приезжает покупать картины.

ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ АВГУСТА

Зачастила.

Написала Наташе письмо:

«Так, Нафанечка, часов через пять-шесть решится вся моя дальнейшая судьба, да и твоя тоже. Я должна быть в 18.00 в аэропорту, встречать самолет из Лондона, которым прилетит некто Францис, ирландец, галерейщик и закупщик картин, с которым я познакомилась на вернисаже у Владимира С., но пока этого не произошло, и я вся на нервах, запакую-ка я тебе «баличек¹⁷», и как выйду из дому, забегу по пути на почту, отправлю. В том баличке рюкзачок для Владика и рюкзачок для тебя. В его рюкзачке – шапчонка, в твоём – тетрадки. Это чтобы он пошел в ясли, а ты пошла в школу. Можешь вообще ничего не писать, но одну строчку через две недели я обязана получить – именно эту – «Владик пошел в ясли, а я пошла в школу». Поклянись мне, доча, что всё так и будет. Ты обещала мне перед отъездом, ты должна держать обещание.

Когда Владик будет в яслях до пяти вечера, ты сможешь учиться и закончить школу, как и должно девочке в твои годы. Плюс ты будешь успевать приходить из школы и немного отдыхать, а потом немножко убирать и готовить своим мужчинам ужин. Саша по пути с работы может забирать сына, и вечером вы, наскучавшись друг без друга, будете жить всё ладнее и счастливее, и никаких друзей тебе не понадобится, лишь бы быть рядом с сыном и мужем.

Луиза написала мне второе письмо, ничуть не лучше первого. Я приготовила ей ответ, довольно суровый, но ещё не спешу отправлять, жду Франциса, всё решится сегодня. Как он скажет, так и будет.

И ты должна меня понять, дочь.

У тебя есть муж и сын.

У Луизы есть муж и сын.

А у меня никого нет, кроме тебя.

Но если что-то случится с Владиком, я тебя убью, так и знай.

Если же ты будешь стараться делать всё, как я прошу, кто знает – может, мы все вместе будем жить в Ирландии, в фамильном замке, в доме миллионера. Ах, детка, помолись за меня…».

Таких дебилок видали только из России! Нужны были Наташе эти рюкзачки! И тетрадки с шапочками! Дети, натурально, не-дое-дааа-ли. Сашка не справлялся со своими обязанностями кормильца. Наташка не справлялась со своими обязанностями домохозяйки. Самое смешное, что школу она все-таки не бросила.

ДЕВЯТОЕ СЕНТЯБРЯ

Какое число!

Помнится, я костерила эту тетрадку «нехорошей». Хорошая – не хорошая, а ей суждено стать очевидицей всех невероятных событий, произошедших со мной за эти две недели.

Итак.

В понедельник я встречала Франциса в аэропорту два с половиной часа. Причем, последние пятьсот крон истратила на такси в аэропорт, потому что тот проклятый «баличек» (посылку), который я хотела отправить «по пути» дочери – не приняли ни на нашей, ни на «панкрацевской» почте, а я натерла ногу в туфлях, которые мне подсунула пани Ева, чтобы я выглядела «лепше¹⁸». Францис не прилетел.

Проклиная всё на свете, я вернулась домой с мыслью, что даже если Францис прилетит – я пошлю его к черту. И скажу, чтоб больше не звонил никогда.

Но он, слава Богу, не позвонил.

И во вторник я вышла на работу. И в среду. Продала всего четыре картинки, сижу грустная (зато зарплата смешная!), вдруг меня сзади кто-то за плечи обнимает. Я хотела вырваться, но руки держали крепко, и я сразу поняла, чьи. Я расплакалась.

А потом мы пошли в его любимый бар, тут же на Гавелаке, у югослава, и, перебивая друг друга, голосили каждый о своем, пока через полчаса Францис не настоял на том, чтоб я пошла и посмотрела, что у меня делается на станеке¹⁹. Я пошла и с ходу продала две картинки в одни руки каким-то итальянцам, и Францис меня похвалил.

– Я теперь знаю весь рынок картин, не только галерейных, но и базарных, – гордо сказала я, – и, уверяю тебя, базарные нынче не хуже галерейных, только дешевле!

– Я знаю, – ответил он, – и я очень восхищен тобой, Айрин, что ты смогла выжить и дождаться меня, а теперь всё будет хорошо, просто фантастически хорошо!

– Да уже и так всё хорошо, – сказала я, и мы так наклюкались на радостях, что таксист отвез нас до отеля чудом.

Ах, нет, забыла самое главное. К нам туда в бар сначала пришла Никольская, и Францис подарил ей платок с гербом Ирландии, потом пришел Костя Никольский, и Францис подарил ему книгу по иконописи, потом Асхат со Светой, и тут Францис сказал мне «закрой глаза».

– Открой рот, – по-русски сострила я.

И все-таки, в присутствии всех своих любимых, я глаза закрыла, а когда открыла, на руке у меня лежала бархатная коробочка, а в коробочке кольцо. Серебро, золото, аметист.

– На помолвку! – чмокнул меня в нос Францис и все потянулись с поцелуями. Мама дорогая! У меня никогда в жизни не было кольца на помолвку. Особенно такого. Францис сказал, что такие кольца на заказ делает его друг, и это не ширпотреб, а всего лишь пятое кольцо в мире. Эксклюзив. Увесистый эксклюзив!

Вычитала у Бунина.

«Дарил также царь своей возлюбленной – аметисты, обладавшие способностью обуздывать ветер, смягчать злобу, предохранять от опьянения и помогать при ловле диких зверей». Не знаю, чему я больше обрадовалась – тому, что поймала дикого зверя, или все-таки тому, что теперь смогу пить и не напиваться.

ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА

И что пани Нона находит в этом Бунине?! Имела технологический перерыв. Перестирала все грязные вещи, навела порядок в шкафу, вычистила ковер на полу – руками! – короче, «уклидила²⁰» свою комнату и перекрестилась. Я в своей комнате, и никто ко мне без стука войти не может. ещё завтра выпрошу у Светы обещанный телевизорчик, и с легким сердцем скажу: лучше всего я чувствую себя в тот день, когда Францис уезжает.

Разумеется, это шутка. Я немного устала, и, наверное, не смогу взять ноты, прозвучавшей в начале записи. Вряд ли мне удастся воспроизвести по часам все наши чудесные дни и безумные ночи. Но что-то все-таки нужно отметить особо.

Особо. Когда мы вернулись в отель в первый вечер, Францис заставил меня расстегнуть его дорожную сумку и вытащить пакет для меня. Там были два платья и два корсета – чёрный и белый. И какие платья!

Я, наконец, почувствовала себя женщиной. Такой, какой всегда мечтала видеть. Леди. Ах, как пошло это звучит по-русски. Но я не чувствовала себя русской, когда на следующий день в платье цвета спелого ореха с ажурной накидкой ручного вязания, вошла в русскую церковь, куда пригласила нас Никольская.

– Какая пара! – сказал Миша Куколев, и я не забыла ему эти слова.

Весь день я летала от счастья. Нет, не летала, парила. Да и не парила. Я царственно ступала. У меня появилась такая осанка и жесты, будто я принцесса Диана.

Наутро Никольский разбудил нас известием, что принцесса Диана разбилась ночью в автомобильной катастрофе.

– Это шутка? – спросил Францис.

– Да, – сказал Костя, – это уральская утренняя шутка.

Но это была правда.

– Теперь ты принцесса Диана, – сказал мне Францис вечером, когда мы попали в ночной стриптиз-клуб на Вацлаваке, куда один вход стоит четыреста крон, а бутылка вина полторы тысячи.

Я танцевала так, что служители клуба были не в состоянии остановить меня. Мужчины за соседними столиками упрашивали служителей «пусть танцует, она никому не мешает», и кто-то, конечно, не мог оторвать глаз от голых девок, а кто-то смотрел на меня, и, разумеется, на меня смотрел Францис. И умилялся, и хохотал, и плакал. Потому что я излучала неподдельную гордость, неподдельную страсть и неподдельную любовь.

Ах, о чём ещё может писать женщина, как не о платьях?!

О любви.

Особо. Мы всё время к ночи напивались насмерть. В первую ночь у нас ещё получился секс, потому что, если верить Францису, он не имел женщины весь этот месяц без меня. Но дальше всё стало сложнее. К тому же, напившись, он начинал нести какой-то бред, изрядно пугавший меня, уже однажды напуганную Шульцем. Например, он говорил, что хотел бы иметь секс одновременно со мной и с моей дочерью, которая, судя по всему, точная моя копия в юности. Две ночи я отбивалась от этих слов, как от дурацкой шутки, а на третью разозлилась и сказала, что если он ещё раз позволит себе вслух, да и мысленно, такую фантазию, я с ним порву.

– Ты должна повиноваться моим фантазиям, – возражал Францис, – Я мужчина, я могу вообразить себе всё, что хочу, чтобы иметь с тобой полноценный секс. Днем – леди, а ночью – проститутка, в этом нет ничего зазорного.

– Чтобы иметь со мной полноценный секс – достаточно не напиваться до скотского состояния, – вспылила я.

– Всё, – сказал Францис, отвалившись от меня как куль с песком, – Я завтра же уезжаю домой, а ты можешь мотать в свою Москву, билет я тебе куплю.

– В Москву можешь мотать сам. Я живу в Екатеринбурге, – парировала я, отворачиваясь.

Проклятые мужчины!

Я не спала всю ночь. Я перебрала в уме все, что только можно было перебрать. Единственным утешением, которое посетило меня к утру, была мысль – ну что ж, зато со мной останутся мои платья!

ДЕСЯТЬ ЧАСОВ УТРА СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ

Пани Ева на работе, Яна в школе, я одна дома, наконец-то одна, это удивительно, как человек может стосковаться по одиночеству!

Асхат позвонил и сказал, что на работу только к часу дня, и я так обрадовалась. Хорошо бы так работать всегда! Можно было бы читать, писать, элементарно высыпаться, чтобы засыпать не в десять, а в час, в два часа ночи, как когда-то, когда я была моложе, когда я лучше, кажется, была…

Любовь.

Люблю ли я Франциса, или люблю платья, которые он мне подарил? Не одно ли это и то же – для женщины?! Ни один мужчина в жизни так не угодил мне своими подарками, как он. За этими подарками я чувствую в нём тонкость, ум, бездну вкуса, желание видеть меня исключительной, просто желание…

Ах, желание, это не просто.

Утром, после той самой ночи, когда мы рассорились, за завтраком он сказал мне:

– Что я такого сказал? Ничего не помню, клянусь. Что люблю тебя очень сильно – это помню. Остальное – хоть убей.

– Ты сказал, что сегодня вернешься домой.

– Я?! Да ты с ума сошла! Мы сегодня идем в Ирландское посольство, оформлять твою визу, поняла? Так что постарайся выглядеть, как леди. Я тоже ради такого случая надену носки.

Вот. Я люблю Франциса ещё и потому, что он шутник. Хоть мой английский и оставляет желать лучшего, все-таки некоторые его шутки понимаю даже я. А то, что он меня время от времени пугает, так это даже к лучшему. Я люблю тяжелую руку. Это у меня от папенькиного воспитания.

– Ты меня так напугал ночью, Францис. Я не спала до утра.

– Не надо ничего бояться. Ничего. Ну, разве что, самую малость – меня. Потому что я мужчина.

Разумеется, в Посольстве нам отказали. Не в посольстве нам отказали, разумеется, а в Посольстве.

Поскольку я не «живу» в Праге, а только нахожусь здесь в «гостях», я должна получать визу там, где живу. В моем случае – в России, в Москве, так как в Екатеринбурге нет Ирландского консульства. Или есть альтернатива – получать вид на жительство здесь, в Чехии, и тогда хоть на следующий день, хоть к черту на рога.

Францис был обескуражен всего минут двадцать.

Через двадцать минут он решил, что лучше получить вид на жительство здесь, в Чехии, так как бизнес свой он ведет здесь, в Праге, и нам-де, не помешает иметь штаб-квартиру в Праге.

– Получишь вид на жительство, купим небольшую трех-четырех комнатную квартирку, – понесся он с места в карьер, – и, посещая Прагу для бизнеса, уже ни от кого не будем зависеть, особенно, от твоей заполошной пани Евы.

– Она не заполошная. Она наивная и бедная, а чтобы получить вид на жительство в Чехии – мне нужно замуж выходить не за тебя, а за чеха. Единственное, что можно сделать – это открыть «живностенский лист²¹», право на предпринимательскую деятельность, мне Асхат рассказывал. Но чтобы его открыть, нужен «заступник²²». Это не меньше тысячи долларов.

– Пустяки, – отмахнулся Францис, – найди мне человека, который это сделает быстро, и я заплачу ему в два раза больше.

Найти нам такого человека помогла Никольская. Она просто сказала:

– А почему бы тебе не обратиться к пани Ноне? Она всё делает быстро, качественно и берет по-божески. По крайней мере, честно.

В тот же вечер мы сидели у пани Ноны и она нас угощала, как дорогих гостей. Грибочки, оливки, икорка, лимончик, салат из тунца, привезенное из Португалии марочное вино.

– Я и то думала, – ворковала пани Нона, – что ты всё тянешь, всё не идешь ко мне.

– Я же не знала. Это мне Марина сказала.

– Марина – хорошая женщина, – похвалила пани Нона, – Я ведь и для её Кости сделала все бумаги.

Только через три часа мы добрались до сути. Пани Нона согласилась выправить мне «обчанку²³» за шестьсот долларов. Даром. Но, возвращаясь к нашим баранам, ночью Францис сказал мне:

– Иди, быстро сбрей волосы там, где я хочу целовать тебя, и надень корсет. Черный.

Я так долго провозилась с этим корсетом, что пришла к нему красная и злая.

– Теперь расскажи мне какую-нибудь сексуальную историю, которая случилась с тобой в прошлом, – сказал он, усаживая меня к себе на бедра.

И тут у меня мелькнула шальная мысль. Если он фантазирует о сексе с двумя женщинами одновременно, я расскажу ему о сексе с тремя мужчинами. Чеченский вариант. Пусть ему мало не покажется, жеребцу ирландскому.

Довольно-таки бессвязно, но страстно и с дрожью, я начала свой рассказ о событиях двухлетней давности, и когда дошла до слов «открыв мне рот, они влили в меня стакан водки, так, что я чуть не захлебнулась», Францис содрогнулся.

– А потом? – прошептал он, больно сжимая меня всю.

– Потом, слава Богу, Бог отнял у меня память, что было потом. Они изнасиловали меня все трое.

Кавалера моего перетряхнуло, раз он сам фантазер, он домыслил всё мое «потом». И, облегченный, счастливый, веселый, он стал горячо целовать меня, и вовсе не там, где хотел, а там, где пришлось, и на его глазах выступили слезы.

– Я тебе ещё не всё рассказала, – сказала я, сама содрогаясь, – Утром, когда они меня выбросили за двери, я, как зомби, добрела до дороги, остановила роскошную машину, села в нее и развыла всё молоденькому водителю. Не доезжая пару километров до первой городской остановки автобуса, он свернул на обочину и жарко зашептал:

– Я понимаю, что Вам сейчас не до того, я понимаю, как Вы растерзаны сейчас, но я никогда в жизни не встречал такой женщины, и, умоляю, ничего не нужно делать, просто положите свою руку, на минутку, мне в пах…

И я взорвалась от смеха.

Францис тоже. Мы хохотали, как помешанные.

Мы прощались с нашими страхами о нашем сексе.

ДВАДЦАТЬ ТРИДЦАТЬ ТОГО ЖЕ ДНЯ

Особо наконец. Платья и секс побоку, когда речь заходит о бизнесе. Может быть, Францис действительно много денег на меня потратил, и готов потратить ещё больше.

Но ведь и я ему помогла приобрести картинок на две тысячи долларов, когда он заплатил всего лишь тысячу.

Хорошо, с Никольской у него была давнишняя договорённость – маленькие по полторы, большие по две с половиной тысячи. Тут я ничего не могла поделать. Но у Асхата мы купили большие акварели по семьсот крон при их цене тысячу триста. И маленькие по четыреста при их цене семьсот. Это целиком моя покупка.

Затем Вася Тютюник за девять масел сделал скидку в три тысячи крон, чего тоже с ним никогда не случалось. Но самая грандиозная покупка у нас состоялась с Мишей Куколевым. Он бесхитростно сообщил мне цену комиссии – семьсот крон, а за опт, сказал, шестьсот. И мы купили четырнадцать галерейных работ при их цене две тысячи двести, причем, четыре тысячи я отдала ему сразу, а ещё четыре тысячи четыреста обещала через месяц. Вот это бизнес.

Уже в аэропорту Францис мне признался, что более удачной покупки не совершал.

– Я работала пресс-секретарем губернатора нашей области, – гордо сказала я, – Когда я вижу перед собой цель и знаю смысл – я могу свернуть горы. Мне Юрий Сергеевич, мой учитель, говорил, что я – мина замедленного действия. Ещё он смеялся над моей способностью дойти до самого финиша, и, вдруг, увидев приближающуюся ленточку, свернуть в сторону, на трибуну, в гущу ошарашенных зрителей. Просто у меня давно не было цели. И почти не осталось смысла. А теперь у меня есть и то, и другое, – это ты.

– Я люблю тебя больше жизни, – сказал Францис.

Это стало нашей любимой фразой. Другой, не менее популярной, была фраза «мама дорогая», причем, по-русски, причем, Францис иногда путал и говорил «мама догорая»…

Уже не двадцать тридцать, а гораздо больше, я всё не могу остановиться. Всё хорошо, беспокоит меня только мама. Я звонила ей аж в субботу, чтобы она во вторник поехала в Екатеринбург, и взяла из РОВД бумажку о моей несудимости (вот дурдом!) И сказала ей, что буду звонить в среду и скажу ей номер факса, по которому мне всё это нужно срочно переслать. И что же?!

Звоню сегодня. В среду, как договаривались.

– Я же работаю, Ирочка, я могу попасть в Свердловск (Екатеринбург, мама дорогая!) лишь в субботу!

– Мама! – говорю я в отчаянии, – Ты безумная! Кто у вас там работает в субботу?! Мамочка, ты должна объяснить им, что это срочно. Для работы за границей, они знают, у них форма. Ты же умеешь, когда захочешь, пожалуйста, поезжай. У меня тут судьба решается!

– Ладно, – наконец, до мамы дошло, – ладно, доченька, я завтра поеду прямо с утра.

– И оттуда же, прямо из Екатеринбурга, пошли эти чертовы бумажки факсом. Запиши номер. Повтори. Правильно.

В общем, не знаю. Господи Иисусе Христе, сделай так, чтобы у нее всё получилось! Господи Иисусе Христе! Если Францис приедет через два месяца, как обещал, а у меня не будет чешской «обчанки», как я обещала ему, то, я не знаю, больше он возиться со мной не будет. Ну, может, ещё раз воспользуется моим воздействием на художников, да уж замуж-то передумает брать. И так сказал он мне при расставании:

– Я всё организую в Ирландии, ты всё организуй в Праге. И когда я буду звонить, не вздумай ныть, что у тебя что-то не получается.

Я и не ною.

Я в ужасе.

Я читаю какую-то Кэтрин Мэнсфилд «…когда ей приходилось жить у таких хозяев, которые за день до того, её, бывало, загоняли, что, ложась спать, она боялась взять с собой коробок спичек, чтобы во сне не наглотаться серных головок»…

ПЯТНАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ

– Ты не поверишь, Ира, есть люди, которые не читали даже Бунина! – говорила мне пани Нона после второго бокала белого вина в русском ресторане «Распутин», куда мы пришли сразу же после службы в церкви, где я приняла причастие.

Я приняла причастие, хотя мы и опоздали к началу службы. Мы опоздали из-за пани Ноны, которая возилась со своим нарядом минут сорок. И пани Нона, шепнув мне «я попробую договориться», ринулась в притвор. Для меня, человека исключительно светского, было неожиданностью, что она действительно договорилась. Пока старый батюшка отправлял дальнейший порядок службы – молодой его гость – отдельно от всех, принял у меня исповедь. Я разрыдалась. А в церкви негде было яблоку упасть. Этой службой начинался годичный церковный круг великих праздников, четырнадцатое сентября. Уму непостижимо.

Непостижимо, как мы сразу после службы оказались в вертепе.

Никого там не было, кроме компании лиц кавказской национальности, поглощающей хаш, да директора ресторана Ильи Лернера, бывшего у них за тамаду, да двух музыкантов – скрипача и тапера, да официанта Сережи.

Мы было покусились заказать суп харчо, но Лернер на мягких лапах подошел к нам и замурлыкал:

– Харчо вы можете покушать у нас хоть каждый день, а хаш мы готовим особо – девочки целую ночь не спали. Сами лаваш пекли. Рекомендую попробовать – это очень-очень специально.

– Да знаю я ваш хаш, – хотелось сказать мне, но я не посмела под испытующими взглядами лиц упомянутой национальности. Они сидели за соседним столиком. Пришлось согласиться. К хашу прямо-таки прилагалась рюмка запотевшей водки. И началось.

– Спасибо, пани Нона, что Вы меня сюда затащили.

– Я и то смотрю – скисла девка, непременно, думаю, ей нужно в «Распутин». Что ты на этом Францисе зациклилась?! Что мы, без францисов не проживем?!

Подошла девушка из кухни, из двух, что не спали целую ночь. А обе, прошу заметить, снимают комнату у пани Ноны.

– Вы, – говорит мне, – очень понравились нашим гостям за соседним столиком, особенно вон тому, солидному Тенгизу, – жест украдкой, – и сейчас специально для Вас прозвучит «Мурка».

– О-о! – сказала я, а что я могла ещё сказать?! Что тут скажешь:

Мы зашли в шикарный ресторан –

(Распутин – вставил тапер)

Там сидела мурка в кожаной тужурке

С нею был ментовский капитан…

Уж не ментовский ли капитан пани Нона, – полез мне бред в голову, – все-таки тридцать восемь лет живет за границей, и каких лет, – мои размышления прервал Лернер:

– Наши кавказские гости, и лично пан Тенгиз посылают вам, милые дамы, бутылку французского вина.

К бутылке прилагалась визитная карточка.

Мы принялись за котлеты по-киевски.

В конце концов, Францис не звонит почти месяц. Налетел, наплел с три короба и исчез. С чего я взяла, что он хочет на мне жениться? Перстень. Да мало ли таких перстней изготовил за целую жизнь его друг? Мой пятый. А сколько их было других, каждых по пять? И все на помолвку. Может быть, Францис всю жизнь женихается. Может быть, у него в каждой стране по невесте есть. Мне нужно делать что-то самой. Самой! Что делать? Глазки Тенгизу строить?!

Какие подлые существа – женщины. Стоит только поймать на себе восхищенный взгляд.

– Пригласи пана Тенгиза потанцевать, – сказала мне пани Нона.

– Извините, пани Нона, но мне нужно в туалет. Меня сейчас вырвет.

А все-таки я танцевала.

Я дотанцевалась до самозабвения.

Просто уже не я двигалась, а нечто во мне, чему я не могу подобрать слова. Может быть, это душа моя танцует, но тогда, видит Бог, какая же у меня душа!

Страшно.

Да ещё пани Нона подзуживала меня. Она носилась вокруг меня вихрем. Она притопывала ногами как дрессированная лошадь. При её возрасте её энергия чудовищна. И ещё она может перепить любого, даже меня. Она напоминает мне мою маму. Кавказцы ушли, на их месте образовался белобородый старик с двумя бритоголовыми, как оказалось, сам хозяин заведения (Распутин?!), мы уже пели в обнимку с тапером «Ты жива еще, моя старушка, жив и я», и тапер просил переписать слова, когда пани Нона сердито сказала:

– Кавказцы нам хотя бы бутылку вина поставили, а от этих фигового листа не дождешься, пойдем отсюда.

– От этих спасибо, что просто отпустили подобру-поздорову, – ответила я со сдавленным смешком, когда мы выползли на ночную улицу, – а ведь могли бы…

– Могли бы, – согласилась пани Нона, – Давай вызовем такси, я заплачу. Да не забудь на днях перезвонить пану Тенгизу, Ира. Не будь дурой. Ты же одинокая женщина!

Ах, блин, как я хочу домой!

Что бы я сейчас только не отдала, чтобы очутиться в Екатеринбурге, подле своей несчастной дочери, подле своего несчастного внука, потому что мама мне звонила целый вечер, пока я отплясывала в «Распутине», и позвонила ещё раз, в час ночи, это значит, что у них там было пять часов утра. Это значит, что моя мама не спала всю ночь. Она сказала:

– Наташа лежит в больнице с сотрясением мозга. Саша её побил.

– Ничего себе – побил! – завопила я, – Да он её чуть не убил! Где Владик?!

– С Луизой. Она говорит, что там была драка, и Саша случайно задел Наташу.

– Ничего себе – случайно! – продолжала орать я, – Даже мне не доставалось от Миши до сотрясения мозга! Мама, ты должна их оттуда забрать! Потихоньку. И потихоньку делать для Натальи заграничный паспорт. Я их к себе заберу!

– Ирочка, да куда ты их заберешь, ты же ещё сама на ногах не стоишь, снимаешь угол в чьей-то чужой квартире! Лучше бы тебе было вернуться.

– Я не могу вернуться, мама. Я поклялась отцу, что сумею выжить. Я сумею, мама, я сниму отдельную квартиру к приезду Наташи с Владиком, и всё сделаю, меня держат только эти долбанные справки, которые ты мне не можешь выслать!

– Я оставила детям пятьдесят тысяч, чтоб они тебе их выслали.

– А они эти деньги пропили и разодрались! Нет, мама, сама, завтра же, заодним и Наташу навестишь в больнице. Завтра же, а не то у меня тоже будет сотрясение мозга!

Бедная моя мамочка:

– Ирочка, ты так не волнуйся. Я завтра же поеду.

– Я больше не могу ждать.

– Я всё сделаю.

А перед этим Игорь трубку взял. И сказал мне братец:

– Возвращайся домой, Кира, иначе потеряешь дочь!

О, ****ь, как я хочу домой!

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

В Братиславу я проехала без происшествий, а обратно словацкий пограничник, совсем пацан, сделал мне выговор, что я будто бы занимаюсь «спекуляцией», спекулирую на несовершенстве закона о выезде и въезде в Чешскую республику.

– Но я же не нарушаю существующего закона, – изображала я из себя овцу, – Кроме того, я уже делаю документы на «побыт». Дело двух недель.

– Вот и отлично, потому что в следующий раз я уже буду вынужден взять с Вас штраф.

– Извините за нескромность, сколько?

– До пятисот крон, – гордо ответил пограничник. Да без всякого штрафа он содрал с меня сто шестьдесят крон, якобы за разницу между чешскими и словацкими кронами, как будто я считать не умею. Да я за один фитнес в этой Братиславе заплатила триста крон, и ещё триста за массаж в этом фитнесе, зато какой массаж! Но, факт, больше я в Братиславу не ездок. Хотя эту поездку я уже не оплачивала своими деньгами. Францис прислал мне двести долларов. Написал в сопроводиловке « Это первые, через две недели пришлю столько же. Сними квартиру в хорошем районе. Где-нибудь на Вышеграде». Какое счастье, что у меня есть Францис! И что я там гнала на единственного мужчину в мире, которому есть до меня дело?!

Мама сказала, что Наташа чувствует себя хорошо, и завтра-послезавтра её выпишут из больницы. Я повторила, что она должна потихоньку делать ей паспорт, что деньги я вышлю через две недели. ещё мама сказала, что обе справки будут готовы только в четверг, так как запрос посылается в Москву. О, бюрократизм моей Родины, ничем тебя не одолеть и никому.

Так что всё в руках Божьих, и в особенности я, Господи Иисусе Христе, слава Тебе, что Наташа чувствует себя хорошо, что у меня есть мама!

ДЕВЯТНАДЦАТОЕ ФЕВРАЛЯ ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО ГОДА

Ну, не фига себе, я делаю перерывчики!

Мама-то у меня есть, а вот денег как не было, так и не предвидится. С ног сбилась – искать новый ежедневник, вот и пришлось купить эту тетрадь, ибо никакого нового периода в моей пражской жизни, вроде, не началось, а для серых будней достаточно и таких страниц, как эти, лишь бы побольше.

Писать всякую ересь – неискоренимая моя привычка, и не так-то просто расстаться с ней после четверти века, ей Богу, я пишу, не останавливаясь, вот уже двадцать пять лет, и что же я за эти годы написала?!

Несколько броских фраз.

О, только без философствований, это же, как-никак, первая страница, я ещё должна привыкнуть к этой тетради, что-то она мне меньше нравится, чем предыдущая. Но, может быть, она будет свидетельницей более счастливых дней в моей жизни?!

Что мы имеем на сегодняшний день?

Имеем разбитое сердце.

Но это не новость, разбитое сердце мы имеем всю жизнь.

Просто запечатлеваю факт: похоже, Францис меня бросил.

Впрямую он, конечно, этого не сказал, но в последний свой приезд – на Рождество и Новый год – устроил мне натуральную разборку: мол, де, я живу с ним только ради денег. Каких денег, спрашивается?! Ну, прислал он мне пару раз по двести долларов. Ну, заплатил четыреста за мою «обчанку». Двести долларов я обещала пани Ноне сама. Итого восемьсот. Восемьсот долларов по сравнению с посулами о замке на высоком холме, с многочисленной прислугой, садовником и даже конюхом! Есть разница?!

Я положила перед собой чистый лист бумаги и попросила у него авторучку. Я разделила лист на две равные половины. На правой стороне листа написала «Францис», на левой «Ирина», и, по пунктам, перечислила все материальные отношения между нами. У меня получилось, что в первый и во второй, и в третий приезд он делал мне подарки. Я подарила ему всего один подарок, зато какой, каслинское литье с золотом, доска, тетерева на току, это у нас в совдепии доставалось самым высшим чиновникам по самым круглым датам. Во второй приезд я помогла ему сэкономить тысячу долларов, в третий он заплатил за меня четыреста, ну, и прислал два раза по двести. Перечеркиваю тысячу и эти четыреста и два раза по двести, и спрашиваю:

– Согласен?

Францис краснеет и кивает. Продолжаю:

– Ну, подарки. А что подарки? Каждый мужчина делает женщине подарки. Если тебе жалко этих тряпок – я тебе их верну, а вот это – и я снимаю с руки перстень на помолвку и кладу его перед ним, – это можешь забрать хоть сейчас.

И встаю, и собираюсь уйти.

Францис падает на колени – в который раз – и голосит:

– Прости, Айрин, прости, я идиот, я не хотел, прошу тебя, на меня что-то нашло! Не возвращай мне, ради Бога, этот перстень, я ещё вернусь, и увидишь, всё будет по-другому, всё будет, как мы придумали!

Ничего не будет.

Францис пропал, его нет уже полтора месяца, даже по телефону. Некоторое время мне названивал пан Тенгиз, но когда я попросила у него денег в долг – исчез бесследно. Вера Гусарова, как только вернулась с морей, сразу же забрала меня от Асхата, устроив ему, да и мне форменный скандал. А и правильно, нечего чужих продавцов переманивать. Но и у Веры мне маета. Бывает, что она не достает места, самой приходится таскаться к шести утра на Гавелак, да даром. Да ещё в такой холод, блин. По крайней мере, я вчера позвонила маме.

Она сказала, что билеты для Наташи и Владика будет покупать буквально на днях, что родственники в Москве их встретят и проводят, что все, как всегда у мамы, будет хорошо.

– Дай мне Игоречка, – попросила я, и поздравила братика с наступающим днем рождения, – Сколько тебе стукнуло? Тридцать три? Ну, значит, уже свой крест донес, теперь будет легче.

– Тебе уже скоро тридцать восемь, Кира, а легче ли? – парировал Игорь.

– Я в чужой стране, Игоречек, это как вторая жизнь. Считай, что мне пока ещё девять месяцев.

– Твоему внуку уже полтора года!

– Я знаю, что ты у нас в математике силен.

– А вот где у нас сильна ты?

– Я не сильна, я умна не по годам.

– Ты не по годам романтична.

– Да, что-то я катастрофически глупею.

Чем всё это растерянное словоблудие, лучше несколько цитат из Бунина. И за что его так любит пани Нона?!

«…Прильни ты, знаешь, к земле, к самой, значит, к её пуповине, к недрам, к сосцам благим, и соси подобно младенцу. Чаю больше не хочешь? Тогда прощай. Мне пора за романище мой проклятущий».

«…Гущин не вышел из того прекрасного возраста, (из которого иные, впрочем, не выходят до пятидесяти лет), когда человек в природе и людях ничего не находит интереснее, значительнее и красивее себя».

«…Я хотел, чтобы был большой сад, и в нем много прекрасных цветков. И многое множество всяких птиц, какие только есть на свете, и зверей… и чтобы все ручные и ласковые. И чтобы мы с вами все там жили… в простоте, дружбе и веселости… никто бы не ссорился… Детей чтобы был полон весь сад… и чтобы все мы очень хорошо пели… и труд был бы наслаждением… и там ручейки разные… рыба пускай по звонку приплывает».

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ ФЕВРАЛЯ

Вот лежу я у пани Евы на дочкиной кровати, может быть, последнюю неделю лежу, а мой словарный запас не истощается благодаря Бунину.

Сегодня, в вынужденную субботу безделья, я хотела подыскать себе более лёгкую куртку, так как через неделю весна, три часа выходила по секонд-хендам, но везде всё, к счастью, было закрыто.

Тогда я пошла ещё в «Помер²⁴», чтобы купить хоть какую-нибудь игрушку Владику. Если мама сказала «на днях», это означает завтра. Например, уже завтра дети мои будут со мной. Дети мои приедут ко мне и что, интересно, я буду делать?! Хоть суну игрушку в руки Владику.

Но и в «Помере» ничего не работало, кроме продуктового отдела. Тогда я купила коробку конфет для Яны, младшей дочери пани Евы, красную рыбу для Евы – старшей дочери пани Евы, на кровати которой я и проспала девять месяцев, а она нынче на сносях и её всё время тянет на соленое, и бутылочку коньяка для самой пани Евы. Вернулась в три часа дня и сказала:

– Сегодня моему брату исполнилось тридцать три. Давайте его поздравим!

Пани Ева приготовила замечательный обед. Под мои тосты «За Игоря», «За маму Игоря, то есть и за мою маму», «За Игоревых друзей, если они у него, конечно, ещё остались», «За Игореву племянницу, то есть и за мою дочь», «За Игорева папу, то есть и за моего тоже», «За Игореву сестру, то есть, наконец, за меня», мы так наклюкались, что пани Ева вспомнила:

– А за Владика?!

– Господи, конечно же, за Владика, нашу «золотую орду», как говорит Игорь! Вот пример, как последние становятся первыми! За нашего обожаемого Владика! Он меня, небось, и не помнит.

– По голосу узнает, – убежденно сказала пани Ева. Ведь это она завела две тетради для меня и для себя, в мою вписывала чешские слова, в свою русские, а в результате, вспомнила русский и не остановить её, как шпарит. Я прямо-таки не верю, что с первого марта буду жить где-нибудь ещё, а не у пани Евы.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ ФЕВРАЛЯ

Вчерашний день проскочил бездарно и незаметно, и ни одного мужчину мне не удалось поздравить с 23 февраля. Зато приходила неугомонная Людмила из «Чайки» и сказала, что, наконец, нашла подходящие 2+КК²⁵ и что, следовательно, я могу с первого марта въезжать в «её» гарсонку²⁶ на Вышеграде. Надо же, всё, как заказывал Францис! Я губу раскатала и накупила три упаковки шоколадных вафель и две коробки конфет, к уже имеющимся английскому чаю и баночке «Нескафе голд». И ещё Карина, младшая сестренка Темы, продавца Никольской, с которой мы очень подружились, и которая послезавтра опять уезжает в Индию, к старшей сестре, подарила мне на память розовые палочки, чтобы в «моей» новой квартире хорошо пахло, и чтобы разогнать всех злых духов в доме, куда попадет полуторагодовалый ребенок с семнадцатилетней мамой.

Мы с ней покурили, и я продала двум французам Ольгино масло – три, с которых имею не по стовке, а по двести крон. А потом ещё две акварели, и немножко вздохнула. И позвонила маме. Быстро. И мама сказала, что билеты пойдут покупать завтра.

– Ты же обещала вчера!

– Мы должны были получить зарплату.

И мне стало стыдно.

Ох, мама, чует её сердечко, что я сама-то не готова встретить Наташу! Сижу на мешках, и, со дня на день, готова сорваться в новую жизнь, ан нет, не попускает Бог поспешности.

Может быть, завтра?

Завтра придет Людмила-чайка и скажет:

– Поехали, покажу тебе твой новый дом.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ФЕВРАЛЯ

Игорь мне сказал, что они завтра берут билет на вторник, мол, встречай в воскресенье.

– Берёте или уже взяли?

– Берём. Завтра. В воскресенье встречай. Только на что же вы там жить-то будете! – вскричал он гневно, совсем как папа.

– На что-нибудь да поживем, – ответила я небрежно, совсем как старшая сестра, – Ты лучше скажи, почему в воскресенье? До Москвы сутки и от Москвы сутки.

– Полтора и полтора, – строго сказал брат.

– Ну, хорошо, – сказала я, – это ты же у нас математик, а мне точно нужно знать номер поезда, номер вагона и так далее. Я перезвоню в воскресенье. Да этому родственнику в Москве вы хоть дозвонились?

– Дозвонимся еще, когда билет будет.

– Хорошо, я позвоню завтра.

– Задолбала ты уже своими звонками!

Вот у них там голова идет кругом! Как будто у меня не идет!

У меня не идет.

Я хладнокровно думаю, что следующее воскресенье – Восьмое марта – женский день. А Натаха всё-таки едет, едет, едет!

А этот Куприн – и чего пани Нона нашла в нем?! – я нашла:

«…Наш сложный труд смешон и жалок ему, так мудро, терпеливо и просто оплодотворяющему жестокое лоно природы. Да. В страшный день ответа что мы скажем этому ребенку и зверю, мудрецу и животному, этому многомиллионному великану? Ничего. Скажем с тоской “я всё пела”. И он ответит нам с коварной мужицкой улыбкой “Так поди и попляши”».

Если бы Бунин не добавил следующих слов, я бы его бросила. Но он добавил:

«…Только один Бог знает судьбы русского народа. Ну что же, если нужно будет, попляшем».

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ ФЕВРАЛЯ

Иногда я иду ва-банк, и мне это помогает.

Чем не первая фраза для начала романа?

Тёма, правда, с самого утра предложил другое:

– Сезон ещё только начинается, а я уже так устал, – чем не первая фраза для твоего романа?

Но мой роман так не может начинаться.

Я вовсе не устала, я иду ва-банк.

Например. Я вчера-таки купила куртку в секонд-хенде, темно-синюю, и всего за четыреста крон. Мне на станек лучше за пятнадцать долларов, чем за сто пятьдесят, лишь бы было удобно и выглядело чисто (прошу заметить, идет девяносто восьмой год, мои взгляды с тех пор радикально поменялись, особенно, что касается одежды). К тому же и эти пятнадцать долларов пришлось брать у Веры из кассы. Сказала Вере «завтра, даст Бог, отдам». И сегодня продала пятнадцать оригиналов. В течение дня семь, и в конце дня молодой чех прибежал, ткнул на акварели «мне таких восемь, в офис», быстро выбрал, особенно не торговался, быстро заплатил семь тысяч крон и убежал. Зовут Радек. Я специально спросила, чтоб узнать, кто мне такую радость доставил. Я побывала как в лете. И я почувствовала, что начинается сезон. А, может быть, все эти «февраль, достать чернил и плакать», существуют только для России.

С чувством выполненного долга я вечером взяла у пани Ноны очередной том Куприна. Чем ближе к началу, тем больше он мне импонирует. Я даже начинаю думать, что он ничем не хуже Фейхтвангера. И что под ним земли много, да и небес без края, а Фейхтвангер только умничал насчет земли обетованной.

А, может быть, главное все-таки то, что сегодня объявилась Людмила-чайка и сказала, что она стопроцентно переезжает восьмого марта на новую квартиру, но, поскольку она до восьмого марта заплатила эту, то я туда могу въехать девятого.

– Но у меня дочь приезжает восьмого!

– Неужели негде переночевать одну ночь?

– Есть, но хотелось бы привести её с вокзала домой.

– Так я скажу хозяйке, что переезжаем восьмого?

– Лучше седьмого.

– С тебя шампанское!

– Лучше два.

А ведь ещё утром у меня волосы вставали дыбом, когда я представляла себе, что скажу Наташе на вокзале.

Конечно, что-нибудь бы нашлось. Та же Вера Гусарова потерпела бы нас дня три-четыре. С её гостеприимством-то. Тот же Тёма сказал, что на крайний случай пустил бы нас в свою двухкомнатную на Моджанах, а сам бы пожил у Куколева и вообще, съездил бы в Россию.

Короче, ещё утром я была последним человеком, а сейчас себя чувствую первой. Меня все любят и балуют. Неужели я увижу Владика через неделю?! Надо наказать маме, чтоб она сшила Наташе мешочек, как мне, для документов и денег, надо предупредить, чтоб в поезде Наташа ни с кем не знакомилась, надо, чтоб она выглядывала меня прямо из окна вагона.

ТРЕТЬЕ МАРТА

Казалось бы, начался март, мой месяц, а я как вчера продала всего две работы, так и сегодня одну. Половина двенадцатого ночи, Наташа уже семь часов, как едет в поезде, у них там половина четвертого ночи, самый сон, Владик, кончно же, сопит, колеса постукивают, Натаха свернулась возле него калачиком. А я не сплю как человек взбудораженный.

Наконец-то я сегодня увидела, где мы будем жить. На Вышеграде! Пятнадцать минут до Гавелака пешком, а если на метро, то пять. Пусть в однокомнатной, но, говоря по-русски, полнометражной квартире. Замечательные потолки! Замечательный пол, паркетный.Замечательное окно, почти такое же, как у Лехи в кухне, замечательная комната, только бедноватая. Одна кровать, другой матрац на полу, шкаф, две полки, стол, правда, большой, обеденный. И телевизор. Да, Боже мой, туда поставить диван, который мне обещала пани Нона, выкинуть этот матрац, постелить ковер на полу, и красота.

Вот только первый этаж. Зато глубокая настоящая чугунная ванна, а не «сперховый коут²⁷». Вот только в кухне нет раковины и посуда моется в той же самой чугунной ванной, зато это отдельная кухня, а не «кухонский коут²⁸». Это скорее не кухня, а прихожая, просто она так просторна, что там стоит и холодильник, и кухонный стол, а на нём электрическая плита на две конфорки. Если у меня до сих пор не было своего холодильника в Праге, ни своей плиты, разве может меня остановить отсутствие своей раковины, не говоря уж о своей посудомоечной машине.

Я водрузила туда две своих сумки с вещами, которые в ближайшие дни не понадобятся. Просто застолбила место и всё. Пусть Людмила-чайка потерпит, места много не занимают. Зато Наташу я буду встречать с одним рюкзачком, полным сластей для Владика. Добрых вам снов, мои перелетные дети. Как нельзя кстати теперь мне Бунин, теперь-то я уже понимаю, что находит в нем пани Нона:

«…Что значит для него ваш румб в сорок градусов, если он с молоком матери всосал убеждение, что чужой земли на свете не бывает, а что вся земля божья?!»

ВОСЬМОЕ МАРТА

Дети спят около меня, на диване, который-таки, презентовала мне пани Нона.

А я плачу горючими слезами. И чтоб слезы, не дай Бог, не накапали Владику на ручку, – сижу в ванной, на чугунном боке, и смотрю на струю воды, которая заглушает мои рыдания. Сейчас психологи очень любят рассуждать про воду. А мне мама, сколько себя помню, внушала «Вода смывает всё. И плохое, и хорошее», пусть, пусть и хорошее, лишь бы плохое. Сегодня, когда я встречала детей на вокзале, уже было темно, стыло и постыло. Как будто погода знала, что меня ожидает.

Сначала я лихорадочно искала шестнадцатый вагон. Что-то никто не мог объяснить мне порядок счета – с головы поезда или наоборот. Да ещё какие-то расплюевские тени маячили то тут, то там. Я увидела детей, когда уже все своих родственников разобрали. Они стояли одинешеньки на ветру. Да ещё какой-то сырой снег падал им в лица. Я с криком рванула к ним, обняла Наталью, бросилась к Владику и была шокирована её отчаянным «Мама! Осторожно!»

У Владика был заплывший глаз и подбородок, рассеченный надвое.

– У дяди Володи собака, – завыла дочь, – Такая большая, я таких ещё никогда не видела… А эта собака никогда ещё не видела детей…Она набросилась на Владика, уже когда мы выходили из дому на поезд. Я ей с самого начала понравилась, и она бросилась защищать меня, когда Владик обнял меня за ногу, он так часто делае-еет, она подумала, что он на меня напа-аал…

Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ ТОЧНО, КАКОЕ СЕГОДНЯ ЧИСЛО МАЯ

Но знаю точно, что четверг, что я приехала в понедельник одиннадцатого мая, а значит, нетрудно вычислить, какое сегодня число, факт тот, что как только восьмого марта ко мне приехала моя дочь и её полуторагодовалый сын, я перестала быть писателем. Я стала лошадью.

Причем, добро бы ещё цирковой лошадью.

Самой что ни на есть подъяремной, если таковые бывают. Или подъяремными бывают только ослицы? Ну, уж точно не коровы. Как бы там ни было, я опять «дома», на Вышеграде, мы все- таки живем здесь, ура, и даже живем с Францисем.

Владик спит, у него всё практически зажило, будет только маленький шрамик под подбородком, но какого же мужчину не украшали шрамы, я стираю францисову рубаху, Наталья отпросилась погулять. Францис тоже отпросился. Он сказал, что ему нужно «поработать» на Гавелаке, в общем, из этого вступления видно, что речь пойдет о лошади.

Я приехала в понедельник одиннадцатого мая, спрашивается, откуда?!

Отвечается: я приехала из России. Из России, куда две недели назад подписалась гнать автомобиль за вознаграждение в тысячу пятьсот долларов, из которых авансом получила шестьсот, расплатилась с пани Ноной, семь тысяч крон отдала за квартиру, за май, сто долларов оставила Наташе на проживание, и сто взяла с собой в дорогу. Потому что путь от Праги до Екатеринбурга на автомобиле ниссан-альмера, 1998 года выпуска, с саратовскими хлопцами, это что-то…

До Саратова мы ехали втроем: Алексей, хозяин машины, я и водитель Анатолий, с которым они рулили по очереди, – как бы хорошо воскресшим для меня путем – Е51 – через Татры, Карпаты, три границы – Чехия-Словакия, Словакия-Украина, Украина-Россия практически без остановки. Исключая границы.

Зато в Саратове у нас была ночь привала, в Алёшином доме, где жена его ждала с пирогами, а вечером хозяин позволил мне посетить местную сауну, и даже заплатил за неё. Утром мы сели в автомобиль, переделали какие-то мелкие Алешины дела и в двенадцать пополудни двинулись на восток, и двигались, не останавливаясь, восемнадцать часов, через Татарстан, Башкортостан, Уральский хребет уже ночью, когда падал снег, и перед глазами периодически ничего не стояло, кроме розы ветров. Было так жутко и вместе с тем так упоительно лететь на узком серпантине по краю пропасти, что я в голос запела Есенина:

Я по-прежнему такой же нежный,

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом…

– Перепиши слова, – наконец, остановился Алеша. Это было под самым Челябинском, под утро. Кругом стоял кромешный туман. Я была за четыре тысячи километров от места, где меня попросили об этом в первый раз. Дежавю.

Вот о чем я пишу, когда нужно писать о Францисе?!

Францис приехал в четверг, когда я должна была вернуться, а я приехала в понедельник, значит, он тут три дня жил у Веры Гусаровой и ждал меня, а дочь сначала выслушала отчёт о моей поездке, и только потом сказала:

– Францис приехал, ты в курсе?

Конечно, может быть, эту поездку и вспоминать не стоит (хотя, Леха, если ты жив, отзовись), а лучше сразу о Францисе, но все-таки я побывала дома. Я увидела маму, брата, Решетова, Кацева и Кротова, а главное, я увидела папу, и мне показалось, что он выглядит молодцом, хотя мама меня сразу взвинтила, сказав с порога, что он «всех нас тут напугал»…

– Не дождетесь, – усмехнулся папа, – Вот ты, например, без меня и дня не проживешь, Ирка.

– Не проживу, – согласилась я, – А все-таки и ты согласись, что через месяц на твоем пороге я не появилась. И даже перетащила в Прагу дочь.

– Перетащить невелика важность, – парировал отец, – Как ты её содержать намерена – вот вопрос. Да ещё с маленьким ребенком.

– Как-нибудь, – сказала я, – Ведь у меня же есть ты!

– Сама осталась без мужика, и дочь туда же толкаешь. Если бы ты не вмешивалась, может быть, они бы и помирились с Сашей.

– Да видела я этого Сашу…

Я действительно видела Сашу, своего зятя, можно сказать, против своей воли, и его родителей – Луизу и Владимира – по воле собственной, и предпочла последнюю ночь в Екатеринбурге, уже с гонораром за проделанную работу, провести у них. Луиза, укатав меня татарской кухней, выразилась в своем стиле, мол, чтобы не происходило между детьми, внука меня не лишайте.

И ещё в Москве – смех и грех – я увидела Шульца, Гошу, Мишу и Ольгу Дмитриевну, и Гошину подружку, и новую Шульцеву жену, у которой две дочки – Наташа и Ира. Наташа и Ира! Факт, он какой-то вольтанутый. Уже на перроне, после целого дня возлияний и поглощения шашлыков, сказал:

– Я очень горжусь тобой, Ира.

На что я, уже пьяненькая, паскудно рассмеялась:

– Я всё это и сделала для того только, чтоб ты мной гордился, Шульц.

Я еле ноги унесла из этой России. Как только я увидела чешского таможенника в купе, я закричала:

– Ура! Я дома!

На что мои проводники – двое на одну пассажирку – хором ахнули:

– Как Вам не стыдно! Вы же русская гражданка!

– Русская, русская, – успокоила я их, – Вот только дом мой нынче в Праге.

Как так получилось, что дом мой нынче в Праге?!

И разве можно домом называть арендуемую за семь тысяч крон чужую гарсонку на Вышеграде? С диваном, подаренным пани Ноной, с двумя комплектами постельного белья, купленными вчера Францисом, с убогой кастрюлькой и тремя щербатыми тарелками, оставленными мне Людмилой-чайкой?!

А вот проснись-ка майским утром, дорогой мой читатель, под пение птиц в центре мегаполиса, выгляни во двор, весь в цветущей сирени, пройдись по широкой, свежевымытой эстакаде до ближайшего метро с сияющими, как зеркала, чистыми стеклами, посмотри на лица нарядных людей, разговаривающих на всех языках мира, промчись по мосту, с которого открывается бесконечно прекрасный вид на старый город, этому городу тысяча лет, ты когда-нибудь видел в России город, которому тысяча лет?! А главное – покой, такой покой на сердце, что я не осуждаю чехов за их коронную фразу «нех мне на покои²⁹». Попробовала бы я кому-то в Екатеринбурге сказать такое. Всего лишь навсего – оставь меня в покое!

Не удержу такого штиля, пореву.

Тем более что пора прополоскать рубашку.

ПРОДОЛЖАЮ ЧЕРЕЗ ЧАС

Как так получилось, что в эту – четвертую нашу встречу – Францис думает, что он сам – Господь Бог?!

Два дня подряд, последних дня, он меня пугает и раздражает своими наездами. Он наезжает конкретно. Это даже Алёше, новому русскому, не снилось, как можно наезжать, хотя Алёша и вымотал мне всю душу, пока мы были вдвоем. Что за судьба?!

Во-первых, я была зла на него, потому что он обещал мне двести долларов в месяц, чтоб я снимала квартиру на Вышеграде, и я на них рассчитывала, когда её снимала.

Во-вторых, я выпуталась из ситуации сама и впредь собираюсь рассчитывать только на себя.

В-третьих, вернувшись из России, я провела полдня с Наташей и Владиком, прежде чем позвонить Вере, да. Но на что он рассчитывал?! Что я прямо с вокзала понесусь бросаться ему на шею?! Мог бы и сам меня встретить, если уж так соскучился.

Наконец, мы собрались и поехали к Вере вечером, там ждала нас знаменитая окрошка. Ну, и Францис. Он натурально «воображал» перед Верой. Он даже цветы купил ей, а не мне. А она нас оставила на ночь. Конечно, в трехкомнатной квартире вольготнее, нежели в полуторке. Однако, если Францис не собирается мне помогать, то я и за полуторку на следующий месяц не знаю, как заплачу.

От Веры мы поехали на следующий день к Асхату. День рождения. Там тоже трехкомнатная квартира. Правильно, художники живут семьями, и уже не первый год, блин. Я не собираюсь ни с кем тягаться.

Нам с Наташей и Владиком хватит и Вышеграда.

Но все-таки Францис – хороший (вот типичный пример логики русской бабы): когда мы, наконец, приехали «домой» – он устроил нам шоу с презентацией своих подарков. Настоящее шоу. Настоящий ирландец.

Он подарил мне роскошный костюм, а Наталье не менее роскошное платье, да ещё куртку, (у меня уже от него была, спасибо), да ещё серебряное колечко с гранатом. Да каждой по серебряной цепочке с гранатовым крестиком. Владику досталось обещание о покупке велосипеда.

Потом он вытащил по комплекту нижнего белья (интересно, откуда он узнал про размер Наташи?!), потом по паре обуви. С этой обуви, фактически, всё и началось.

Я сказала, что обувь дешевая. По сути, кеды на модной подошве, и все. Может быть, каким-нибудь спортсменам из Мелитополя они и покажутся верхом совершенства, но меня ещё моя мама научила, что в повседневной жизни нельзя носить резиновую обувь.

– Ол Райт, – сказал Францис, – здесь целый рюкзак этой обуви, договорись с Верой, что будете её продавать.

– Что-о? – сказала я, – Где это мы будем её продавать?!

– Снимете станек на Гавелаке.

– Никто нам ещё одного станка не даст!

– Тогда будете продавать на своём.

– Может быть, картинки ею прижимать, пока ветер дует?!

– Ты ничего не понимаешь!

– Это ты с дуба упал!

Нас помирила только ночь. Да надолго ли? Ведь Францис как ушёл с утра, так его до сих пор и нет. Уже даже Наташа вернулась. Голодная. Я ей дала двести крон, чтобы она сходила за пиццей, через дорогу. Где Францис?!

Он час ездил на такси кругами.

Потом ещё два часа ходил пешком и искал «Минольту», надпись на вершине соседнего дома. И последний час заглядывал во все окна первых этажей.

Наше было открыто, мы уже доедали пиццу.

– Где же он всё-таки может быть? – раздумчиво сказала дочь.

– Здесь, – раздался придушенный голос, и первым в окно влез бело-розовый велосипед для Владика.

– Все, – сказал Францис, – Это моя последняя трата на вашу семейку. Айрин, правда, ты должна вернуться на работу, иначе мы погибнем.

ДЕВЯТНАДЦАТОЕ МАЯ

Конечно, прямо на следующий день я на станек не побежала. Францис не пустил. Вместо этого мы пошли загорать на Подол. Сказали Францису «здесь два шага», и шли часа полтора. С Владиком-то.

– Теперь я знаю, что такое «ту степ³⁰» по-уральски, – ворчал Францис всю дорогу.

Я не плавала, я загорала, да смотрела, как спит Владик под солнечным зонтиком, который купил Францис тут же, в магазинчике на берегу. Зато Наташа избороздила всю воду вдоль и поперек, Францис вечером утверждал мне, что на неё смотрели все мужчины от двенадцати до девяносто двух. Что же, охотно верю. Детей мы за день перекормили всякой ерундой вроде вареной кукурузы, сосисек в роглике³¹ с кетчупом, лангоша, мороженого, что они так намаялись, что уже в девять вечера, сразу по приходу, завалились спать. Сами же отправились в ресторан напротив дома. Одно название, что ресторан. Господа³² господой. Кабак кабаком.

– Ты имеешь лучшие апартаменты в Праге среди русских, – завел свою волынку мой ирландский друг, – Ты этого добилась меньше, чем за год! У тебя есть всё: официальные бумаги для проживания и для работы! Так работай же, черт возьми, в чем дело?!

– Хорошо, завтра я пойду на работу.

– Хорошо, завтра ещё отдохнем, а послезавтра пойдешь.

– Я пойду завтра.

И ведь пошла. В костюме, Францисом подаренном, смотрелась как принцесса на горошине, на том Гавелаке.

О, как я люблю Гавелак. Пообещала пану Соукупу его прославить – и ПРОСЛАВЛЯЮ. Все, кто до сих пор не понимает чешского, понимает, что такое Гавелак.

Я обожаю Гавелак. А Гавелак обожает меня.

Я продала девять работ, стало быть, я заработала девятьсот крон, причем, последние две работы на глазах у Франциса и Веры, которые встречались для «делового» разговора. Мы пошли в самый дорогой ресторан, который я знала. На Пшекопе³³.

– Предупреждаю сразу – плачу только половину, – сказал Францис громогласно, да что толку, Вера по-английски не понимает.

– Как тебе не стыдно, когда-то ты покупал мне здесь самое дорогое блюдо! – шепнула я.

– Я и сейчас куплю, но для тебя. А Вера пусть сама платит, – так же тихо ответил Францис, и начал абсолютно нелепый разговор про все те же ботинки! Мол, у меня есть возможность покупать подобные товары по бросовой цене. Мол, мне ничего не надо, при условии, что вы вместе организуете бизнес, и прибыль будете делить пополам.

Короче, когда они пожали друг другу руки, Францис заплатил по счету семьсот крон, когда на счете стояло тысяча четыреста девяносто пять, и я, фыркнув, выложила все, что заработала.

После ресторана, расставшись с Верой, мы сели в метро и ссорились, не останавливаясь, до самого дома.

– Вы что, дурачка нашли, блаженненького, что за всех платит?! Предупреждаю, плачу не я, платит священная католическая церковь! А она платить не любит, ты знаешь.

– Но если ты приглашаешь человека в ресторан – ты платишь, это нормально, – настаивала я.

– Я хотел посмотреть, как посмотрит Вера на то, что ты платишь половину. Я очень скорблю, что она не заплатила своей части. Я хочу этим сказать, что визы для тебя, Наташи и Владика – это без проблем, но Вере туда путь заказан, она не умеет вести бизнес. Я сказал – половину в бизнесе – она согласилась, а сама не заплатила.

– Блин, – вскричала я, – да мы могли бы с ней оплатить весь счёт сами, если бы знали, что у тебя такое представление о бизнесе!

– Но бизнес есть бизнес, – сказал этот дурачок, – И если когда-нибудь Вера и Анатолиев поедут в Ирландию, то только на свои деньги.

– Да ради Бога, Францис, – сказала я, – Это если они ещё захотят поехать! НИ ОДИН ХУДОЖНИК НЕ ПЛАТИТ ЗА СОБСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, НЕ ДЕНЬГАМИ. Я НЕ ЗНАЮ НИ ОДНОГО, КОТОРЫЙ БЫ НАВЯЗЫВАЛСЯ МИРУ. ХУДОЖНИК ДУМАЕТ – Я ГЕНИЙ, ЭТО МИР ОБЯЗАН ЗАПЛАТИТЬ МНЕ. Я ДУМАЮ ТОЧНО ТАК ЖЕ. ТАМ, В РОССИИ, Я НАПИСАЛА РОМАН, А ИЗДАТЕЛЬ ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ ОПЛАТИТЬ ЕГО ПУБЛИКАЦИЮ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ. Я ОТКАЗАЛАСЬ. ЕСЛИ МИР НЕ ХОЧЕТ МЕНЯ – ТО И Я НЕ ХОЧУ МИРА.

– Ты всё время мне противоречишь, – вскричал Францис, – по-твоему выходит, что я мало плачу! Что покупаю всё самое дешёвое! Что вожу в самые дешёвые рестораны! Что не вожу в такси! Я устал от твоих «должен», я уезжаю!

– Да вали в свою священную католическую, – сказала я, сдаваясь, – и без тебя переживем! И не такие ситуации переживали!

– Кончится тем, что однажды ты проснешься знаменитой и богатой, а когда кто-нибудь вспомнит обо мне, презрительно скажешь – а был ли Францис?!

– Да я сейчас тебя спрашиваю, – тихо сказала я, – Ты хоть есть?! Может быть, моя Родина и уродина, а, скорее всего, уродина я, но я никогда не стану жить ради денег, предавать ради денег, и ради денег терпеть постылое! Мы выиграли войну, понимаешь?!

Мы избавили мир от фашизма, и тебя, в том числе, с твоим замком, бизнесом и католической церковью. Тебе никогда не понять, что это такое и какую цену заплатил наш народ!

Я останусь здесь и сделаю всё, чтобы изменить отношение к России и к русским у тебя, и у таких, как ты!

– Ты чокнутая, – сказал Францис.

Это были его последние слова мне. Подумаешь.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

С самого начала повествования меня не покидало ощущение, что героиня Ирины, отправившаяся в путь в возрасте Христа, идёт на распятие…

И то, что «Иуда» её предаст, было ясно почти сразу – но как искусно это было подано! Ирина – большой Мастер Слова. Настоящий писатель, пишущий, буквально, собственной кровью.

Дойдя до финала «Одиссеи», я вспомнила строки одного из своих эмигрантских стихотворений:

И хочется бежать домой,

Согреть замёрзшие ладони

И прошептать: конец борьбе,

Мы наконец-то вместе, дома.

Я искренне желаю Ирине продолжения её «Одиссеи» – той, в которой она, подобно гомеровскому герою, счастливо возвращается в свою обитель.

Ведь герой, идущий на распятие, неизбежно обретает воскресение.

С любовью,

Лейла́ Беги́м

Член Союза чешских и Союза азербайджанских писателей, руководитель Азербайджанского Культурного Дома в Праге

СНОСКИ

1

Всероссийский журнал инвалидов «Голос» – периодическое издание, активно выпускалось в Екатеринбурге в 1990-х годах

(обратно)

2

Топинки (topinky) в чешской кухне – чесночные гренки или тосты из обжаренного хлеба, часто подаваемые как закуска к пиву

(обратно)

3

Panská ulice (чеш.)

(обратно)

4

Beautiful, wonderful and excellent (англ.) – красивый, чудесный и превосходный

(обратно)

5

Obchodní dům Kotva (чеш.) – торговый центр в Праге на Площади Республики в самом центре города.

(обратно)

6

Malovat (чеш.) – рисовать.

(обратно)

7

Palác Rapid (ul.Vodičkova) – историческое здание с коммерческими помещениями (ранее известное как торговый дом), которое представляет собой не типичный выставочный зал, а многофункциональное здание.

(обратно)

8

Smutný (чеш.) – печальный

(обратно)

9

студенты свердловского мединститута, которые очень в то время дружили с УПИ, где учился Лёха. они варили «черный героин» на кухне, я не вмешивалась (прим. автора)

(обратно)

10

«Уральский следопыт» – издающийся в Екатеринбурге (Свердловске) в 1935 году (вышло 9 номеров) и с 1958 (возобновлен с апреля) года по настоящее время популярный ежемесячный литературно-публицистический, просветительский журнал о туризме и краеведении.

(обратно)

11

Můstek (чеш.) – станция метро в центре Праги

(обратно)

12

Dlouhodobý pobyt (чеш.) – право на долговременное пребывание в Чехии

(обратно)

13

Čerstvá razítka (чеш.) – свежий штамп (печать), в контексте речь идёт о штампе в паспорте при пересечении границы.

(обратно)

14

Имеется в виду депортация с запретом на въезд, тогда в паспорт ставили «медведя» (прим.автора)

(обратно)

15

Karlova ulice (чеш.) – пешеходная зона в Праге, соединяющая Малую площадь и Кржижовницкую площадь и являющаяся частью исторического Королевского пути, ведущего к Карлу IV.

(обратно)

16

Havelské tržiště (чеш.) – Гавельский рынок, старейший и единственный сохранившийся средневековый рынок под открытым небом в историческом центре города.

(обратно)

17

Balíček (чеш.) – переводится как «посылка», «пакет» или «бандероль».

(обратно)

18

Lepší (чещ.) – лучше

(обратно)

19

Stánek (чеш.) – торговая точка, киоск, ларёк, будка

(обратно)

20

Uklízet (чеш.) – убирать, наводить порядок

(обратно)

21

Živnostenský list (чеш.) – официальный документ в Чехии, который позволяет физическому лицу легально работать как индивидуальный предприниматель.

(обратно)

22

Odpovědný zástupce (чеш.) – ответственный представитель, физическое лицо, которое назначается предпринимателем и несет ответственность за надлежащее ведение предпринимательской деятельности и соблюдение всех норм и правил в соответствии с чешским законодательством

(обратно)

23

Оbčanský průkaz (чеш.) – удостоверение личности

(обратно)

24

Ближайший бутик (прим.автора)

(обратно)

25

2+kk – тип планировки квартиры, чаще всего встречающийся в Чехии, когда в квартире две комнаты, одна из которых совмещена с кухней (кухонным уголком), а вторая – отдельная спальня или гостиная, плюс санузел.

(обратно)

26

Garsoniéra (чеш.) – небольшая однокомнатная квартира-студия, в которой жилая зона, кухня (часто в виде кухонного уголка «kk») и иногда ванная комната объединены в одном помещении

(обратно)

27

Sprchový kout (чеш.) – душевая кабинка или уголок с душем

(обратно)

28

Kuchyňský kout (чеш.) – кухонный уголок или кухонная зона

(обратно)

29

Nechť mi na pokoji (чеш.) – оставь меня в покое

(обратно)

30

Тустеп (Two-Step) – американский парный танец быстрого темпа с двухдольным размером (2/4), популярный в 1920-х годах, представляющий собой вариации быстрых шагов с небольшим подпрыгиванием и предшественник фокстрота; также существует выражение «в ту степь», которое означает «ехать не в том направлении» или «говорить невпопад», возникшее в музыкальной комедии «Свадьба в Малиновке»

(обратно)

31

Rohlík (чеш.) – небольшая булочка, которая имеет форму рога или полумесяца. В Чехии является традиционным видом хлеба

(обратно)

32

Hospoda (чеш.) – традиционные чешская пивная, являющиеся важной частью местной культуры, где подают пиво, национальную кухню (кнедлики, гуляш) и где люди собираются для общения, деловых встреч, отдыха и обсуждения новостей.

(обратно)

33

Na Příkopě (чеш.) – известная пешеходная торговая улица в центре Праги. Название улицы переводится как «На рву» и связано с историческим рвом, который когда-то проходил по этому месту.

(обратно)

Оглавление

О АВТОРЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТЗЫВЫ

ОДИССЕЯ. ОТКРОВЕНИЕ

ОДИССЕЯ. ИЗГНАНИЕ

ОДИССЕЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

*** Примечания ***

Пожертвовать