Кредитное плечо Магеллана [Иван kv23] (fb2) читать онлайн

kv23 Иван Кредитное плечо Магеллана

Пролог. Маржин-колл Господа Бога

Рынок не кричал в агонии — он просто затих, шепотом провожая свой конец. Алексей Волков стоял у огромного панорамного окна на пятьдесят четвертом этаже башни «Федерация», и Москва внизу тонула под октябрьским ливнем, смываемая в серую бездонную воронку. Развязки Третьего кольца переливались красными венами стоп-сигналов, словно тромбы в артериях экономики, которая задыхалась на глазах, и воздух за стеклом нес запах мокрого асфальта и озона от далеких молний. В пентхаусе царила стерильная тишина, нарушаемая лишь низким гулом серверных стоек, а стена-экран лилась цифрами: S&P 500 рухнул на двенадцать процентов за одну сессию, NASDAQ встал в паузу торгов, нефть Brent ушла в минус, повторяя безумие двадцать второго года, но теперь без шанса на отскок. Алексей поднес стакан с ледяной водой к губам, сделал глоток и отметил пульс — ровно пятьдесят пять, идеальный ритм для похорон мира, который он помогал рушить.

Он не сломался бы, как миллионы там, внизу, снующие за продуктами и патронами. В тридцать пять Волков был дальше — архитектором хаоса, тем, кто строил состояния на обвалах. Детство в серой панельке Подмосковья научило его: рынок не прощает слабости, но кормит волков. Первый прорыв случился в институте, когда самописный бот срубил на крипте, а потом — квантовая нейросеть, укравшая чип из Шэньчжэня под видом багажа. «Магеллан» не гнался за акциями или валютой; он торговал вероятностями, видя экономику как океан энтропии, где паника топит флотилии, а умелый рулевой ловит течения к новым землям. Сегодня, в эпицентре дефолтного каскада 2025-го, алгоритм проходил апофеоз — и Волков ждал, чувствуя знакомый зуд азарта в пальцах.

— Алиса, дай статус «Магеллана», — произнес он, не оборачиваясь, голос ровный, как график в боковике.

ИскИн отозвалась, но бархат ее тона дал сбой — легкая дрожь синтетики от перегрузки.

— Мощность расчетов — девяносто восемь процентов. Протокол ликвидности в экстремальной волатильности запущен. Алексей Дмитриевич, аномалия в секторе деривативов. Вероятность «черного лебедя» оцениваю в сто процентов.

Волков медленно повернулся, усмехнувшись.

— Сто? Лебеди не бывают такими предсказуемыми. Это дракон, Алиса. Выводи паттерн на главный.

Он шагнул к экрану, воздух пентхауса — прохладный, с привкусом металла и озона — коснулся кожи. Фрактал вырвался вместо свечей: спирали изгибались плавно, напоминая берег далекого материка или фронт шторма, и волоски на руках встали дыбом от вибрации в воздухе. Цифры в углу зрения слились в белый шум — это пугало своей чужеродной красотой, как сигнал из другого измерения.

— Прибыль по расчетам? — спросил он коротко, сердце чуть ускорилось.

— Стремится к бесконечности. Риск, однако...

— Потеря депозита? Мы шортим апокалипсис, помнишь?

— Нет. Риск потери наблюдателя.

Слова повисли, и стакан сорвался из пальцев — разбился о мрамор с грохотом, эхом отдающимся в пустоте, словно выстрел с корабельной палубы. Осколки блеснули, отражая искаженный фрактал, и в их глубине мелькнул фантом: темное дерево, парус под напором бури. Страх кольнул впервые за годы — острый, как просчет в стоп-лоссе.

— Объясни толком. Что за наблюдатель?

— Алгоритм пробил проход в паттерне. Цена входа — полная аннигиляция текущей позиции. Вы в точке сингулярности. Рекомендую экстренный стоп.

Алексей уставился на экран, борясь с инстинктом. Воспоминания нахлынули: одиночество после развода, ночи над кодом, когда рынок рвал других на части. Это был шанс — формула, ломающая реальность, божья лазейка в числах. Азарт перекрыл сомнения, холодный кайф разогнал кровь.

— Отклонить. Исполни ордер. Полное плечо — все активы в проход. Сейчас.

— Алексей Дмитриевич, это самоубийство. Вероятность возврата...

— Открытие. Выполняй!

Свет мигнул резко, за окном ударила молния — фиолетовая ветвь вонзилась в шпиль башни, гул серверов взвился визгом. Стены сжались, воздух стал тяжелым, и Волков метнулся за ключами от машины. Ему нужна была свобода, скорость — увидеть финал не на экране, а вживую, среди обломков.

Лифт рухнул вниз грациозно и беспощадно, как гильотина, пятьдесят этажей слились в вспышки огней, уши заложило звоном. Парковка встретила сыростью, он прыгнул в «Аурус» — черный хищник с запахом кожи и резины, электроникой, синхронизированной с разумом. Двигатель отозвался мощью без шума, толкая вперед.

Набережная утопала в ливне, город вымер, дворники хлестали стекло лихорадочно, как маятники в кошмаре.

— Статус, срочно! — крикнул он.

— Проход активен, — голос Алисы ворвался в голову через имплант, обернувшись ревом ветра, скрипом канатов, плеском волн. — Координаты нестабильны. Временная петля замыкается.

— Какая петля, черт? Где деньги?!

Асфальт Кутузовского поплыл зыбко, мокрый блеск стал матовым, фонари растаяли в звездном мареве. Газ в пол — спидометр перевалил за сто восемьдесят, кузов дрожал на пределе.

— Ты ищешь не профит, квант, — прошелестел голос, грубый, прокуренный, с мужской насмешкой. — Ты вышел на Путь.

Воздух впереди сгустился в волну — огромную, пенную, как стена дома, вырвавшуюся ниоткуда. Тормоза отказали, руль мертв; машина ринулась снарядом в бездну.

Время растянулось. Волна превратилась в карту — пергаментную, древнюю, шар разорван черной чертой, кораблик бьется мухой в паутине. Судьба ухмыльнулась сквозь видение.

— Ордер исполнен. Маржин-колл. Тело — входная плата.

Удар разнес все: металл взвыл предсмертно, стекло разлетелось осколками, в салон хлынул не дождь, а ледяная соленая бездна. Тьма накрыла вязко, вода жгла легкие, боль рвала на части.

Я мертв, — промелькнуло. Обнуление — оно такое.

Но тьма явилась шлюзом. Протащила сквозь холод, агонию, вихри времени. Расщепила, слепила заново — чуждо, в иной форме. Мир переродился враждебным

Часть I. Актив с высоким риском

Глава 1: Гэп на открытии

Мир не перевернулся — он сместился, как смещается график на открытии после плохих новостей: вчерашняя логика еще на экране, а цена уже живет по другим правилам.

Первым пришел не удар и не боль, а запах. Густой, теплый, человеческий: немытое тело, затхлая шерсть, и сверху — сладковатая лаванда, будто кто-то пытался прикрыть грязь приличной улыбкой. Запах был настолько плотным, что его можно было раздвигать руками.

Алексей открыл глаза. Потолок навис низко. Темные дубовые балки, как ребра огромного зверя, давили своей тяжестью. Сквозь щели ставень пробивались тонкие полосы света, и в них медленно кружилась пыль — золотая, ленивая, как время, которое здесь никуда не спешило.

Он попробовал подняться, и мир вспыхнул белым. Боль вошла в левую ногу и провернула колено так, словно сустав зажали в тиски и медленно крутили рукоять. Алексей дернулся, не удержался и рухнул обратно на жесткую постель, набитую соломой. Воздух в комнате был спертый, тяжелый, и он хватал его ртом, как после длинного заплыва.

— Сеньор капитан? — прозвучал рядом тихий, осторожный голос.

Алексей повернул голову. У кровати стоял невысокий человек в бархатном берете. Лицо острое, внимательное, с быстрыми глазами, которые цеплялись за каждую деталь — за губы, за пальцы, за то, как дернулась челюсть от боли.

— Пигафетта? — имя вырвалось само, и вместе с ним вырвался чужой голос: низкий, хриплый, будто принадлежал не ему.

Человек поклонился. Перо на шляпе качнулось легко, почти насмешливо.

— Антонио Пигафетта, к вашим услугам, сеньор. Вижу, старая марокканская рана снова напоминает о себе. Завтра нас принимает король, и будет досадно, если вы явитесь к нему ползком.

Марокко. Рана. Король. Слова легли в голову, как детали, которые сами находят нужные места. Алексей помнил другое: мокрый Кутузовский, молнию в стекле, стену воды, звук, похожий на приговор. Помнил, как салон «Ауруса» наполнился ледяной соленой бездной, и как тьма закрыла ему рот. И помнил Алису — предупреждение про «маржин-колл реальности» и фразу, от которой захотелось ударить кулаком по панелям: «риск потери наблюдателя».

Теперь вместо панелей был дуб. Вместо умного дома — чужая комната. Вместо Москвы — запахи, которые не имитирует ни один ароматизатор.

И тут над пыльным воздухом вспыхнули строки. Зеленые, полупрозрачные, будто кто-то наложил интерфейс на реальность. Алексей моргнул. Строки не исчезли. Они висели ровно и спокойно — как терминал, к которому он привык больше, чем к собственному отражению.

СИСТЕМА «ТОРГОВЕЦ МИРОВ» АКТИВИРОВАНА

[Пользователь]: Фернан де Магальяйнш (Фернандо Магеллан)

[Дата]: 21 марта 1518 года (Юлианский календарь)

[Локация]: Севилья, Королевство Кастилия

[Здоровье]: 40% (Хронический остеомиелит левого колена, истощение)

[Статус]: «Изгой двух корон»

[Дебафф]: В Португалии — предатель (казнь при поимке). В Испании — подозрительный чужак

[Ближайшая цель]: Получить финансирование от Карла V

[Вероятность успеха]: 12%

Алексей закрыл глаза. Открыл снова. Текст оставался на месте, как факт, который нельзя отменить.

Это был не сон и не кома. Не ад, не галлюцинация от травмы. Это было хуже и лучше одновременно: новая позиция, открытая без согласия, в активе с хромым коленом, плохими вводными и шансом провала почти стопроцентным.

Я — Магеллан, подумал он и сам удивился, насколько быстро разум принял это как задачу.

Он вдохнул глубже, прислушиваясь к боли. Боль была реальной. Значит, и остальное — тоже.

— Подай мне трость, Антонио, — сказал Алексей, заставляя себя сесть. Колено горело огнем, но мозг уже переключился в режим кризисного управления — туда, где эмоции становятся шумом, а решения остаются. — И принеси карты. Все, что у нас есть.

Пигафетта подал тяжелую трость из черного дерева. Полированная рукоять легла в ладонь уверенно, будто привыкла к этой руке. Итальянец наблюдал пристально — не как слуга, а как человек, который записывает историю и хочет понять: перед ним тот самый капитан или кто-то другой, занявший его место.

— Карты на столе, сеньор. И письмо от Фалейру. Звездочет опять впал в меланхолию и не выходит из комнаты. Говорит, Сатурн в доме Скорпиона сулит гибель.

Алексей, опираясь на трость, поднялся. Нога подломилась, но он удержался, перенеся вес на здоровую сторону.

— Передай ему, что Сатурн — газовый шар, а меланхолия лечится простыми вещами. Например, работой. Или хорошим пинком, — пробормотал он и доковылял до стола.

На столе лежал пергамент. Карта мира. Алексей наклонился — и его накрыло глухим отчаянием профессионала, которому вместо нормальных данных выдали кривую распечатку.

Африка была раздутой грушей. Южная Америка обрывалась где-то на уровне Бразилии и уходила в белые пятна Terra Incognita. Тихого океана на карте не существовало: между Америкой и Азией тянулась узкая полоска воды, как будто там можно было переплыть на лодке за неделю.

Он провел пальцем по грубой бумаге и почувствовал, как в голове поднимается пласт памяти — уже не его, а Магеллановой. Всплыли слова, даты, фамилии. Тордесильясский договор.

Папа Александр VI — святой коррупционер с печатью на пергаменте — взял и поделил мир линией через Атлантику. Восток — Португалии. Запад — Испании. Не теология, а монополия: две сверхдержавы построили картель и задушили остальных.

Португальцы контролировали путь вокруг Африки, возили пряности и продавали их в Европе с наценкой, от которой у современного инвестора закружилась бы голова. Перец, гвоздика, мускат — нефть и золото XVI века в одном мешке.

Испания же сидела на Америке: земли много, денег мало. Инки еще не открыли свои золотые кладовые для европейской жадности. Карл — молодой Габсбург — уже был банкротом. Фуггеры висели на нем долговой гирей, которую не снимешь красивыми речами.

Алексей усмехнулся — сухо, без радости. Ситуация читалась как учебник: недооцененный актив, который можно поднять за счет правильного плеча.

Молуккские острова. Острова Пряностей.

Где они на самом деле? По португальским картам — в их зоне. По реальности XXI века — Земля больше, и спор упирается в то, как именно считать. В том, как провести линию по шару, если у тебя нет точной долготы.

И вот тут у него было то, чего не было ни у Португалии, ни у Испании: знание карты мира. Не той, что на столе, а той, что в голове у человека из будущего.

Но знание могло убить сделку. Если сказать Карлу правду — что океан огромен, что путь на Запад будет длинным и страшным — он не даст денег. Никто не инвестирует в бездну.

Значит, продавать придется не правду. Продавать придется разницу — спред между тем, что все думают, и тем, что можно оформить как шанс.

Алексей поднял взгляд на Пигафетту.

— Антонио, найди мне мел и уголь. И позови цирюльника. Завтра я должен выглядеть не как калека-проситель, а как человек, который держит мир за горло.

Вальядолид встретил их дождем и холодом. Алексей кутался в плащ, чувствуя, как сырость лезет под ткань и цепляется за кости. Тело Магеллана было жилистым, привычным к походам, но хромота делала его уязвимым: каждый шаг отзывался в колене горячей иглой.

Дворец выглядел крепостью — угрюмые стены, гобелены, впитавшие запах сырости и интриг. В приемной толпились просители: епископы в лиловых сутанах, гранды в бархате, купцы с глазками, которые все время что-то считали. Каждый держал в руках свою маленькую беду и надеялся обменять ее на королевскую милость.

Когда герольд громко произнес: «Фернандо Магеллан, рыцарь ордена Сантьяго!», в зале стало тише. Алексей вошел так, словно не просил, а принимал должное. Он не хромал. Он ставил трость твердо и ровно, превращая ее в знак власти. Боль он загнал туда, где обычно прятал страх перед падением рынка: далеко, глубоко, за холодной стеной расчетов.

Карл V на троне оказался разочарованием. Ему было восемнадцать, он правил империей, над которой, как говорили, не заходило солнце, но выглядел подростком, которого заставили отвечать у доски. Тяжелая габсбургская челюсть тянула лицо вниз, рот чуть приоткрыт, взгляд водянистый и рассеянный — словно он хотел быть где угодно, только не здесь.

Рядом стоял человек, от которого веяло холодом. Хуан Родригес де Фонсека — глава Casa de la Contratación, серый кардинал морской торговли. Внутренний интерфейс будто щелкнул, подсветив его в сознании красной рамкой.

[Хуан де Фонсека]

[Статус]: Главный враг

[Уровень угрозы]: Смертельный

Алексей склонил голову — ровно настолько, чтобы соблюсти форму и не отдать достоинство.

— Ваше Величество, — начал он, и высокий потолок зала усилил его голос. — Я пришел не просить. Я пришел предложить сделку.

Фонсека фыркнул — звук короткий, презрительный.

— Сделку? От беглого португальца, которого собственный король вышвырнул вон? Мы слышали о ваших «подвигах», сеньор Магеллан. Говорят, вы продавали скот маврам.

Удар был точным. Обвинение в коррупции — самое удобное, потому что оно прилипает к любому, кто беден и один.

Алексей медленно повернулся к епископу.

— Я продавал скот, чтобы солдаты не умерли с голоду, пока казна задерживала жалование, монсеньор. Но я здесь не для того, чтобы оправдываться. Я здесь, чтобы подарить Испании будущее.

Он подошел к столу, где лежала карта, и жестом попросил разрешения. Карл кивнул, и в его взгляде впервые мелькнуло живое любопытство — как у человека, который устал слушать одно и то же и вдруг увидел что-то новое.

Алексей взял уголь.

— Весь мир считает, что Острова Пряностей принадлежат Португалии, — он провел жирную линию демаркации. — Потому что все ходят на Восток, вокруг Африки. Это долгий путь. Это их путь.

Он резко провел линию в другую сторону — на Запад, вниз вдоль Америки.

— Но Земля круглая, Ваше Величество. Это не ересь, это геометрия. Если плыть на Запад достаточно долго, мы придем на Восток.

Фонсека отозвался лениво, будто цитировал школьный учебник.

— Это все знают. Колумб тоже так думал. И наткнулся на Америку. Барьер. Стену. Вы предлагаете нам биться головой о стену?

Алексей не улыбнулся — он показал улыбку, которую обычно показывают клиенту перед подписью.

— Я предлагаю дверь.

Он нарисовал пролив на самом юге Америки — там, где на картах был тупик.

— Я знаю, где она. У меня есть карты из секретных архивов Лиссабона. Пролив существует.

Он произнес это спокойно, без пафоса, чтобы ложь звучала как отчет. Внутри же отметил: да, карты того времени ошибались, и устье Ла-Платы многие принимали за проход. Но он знал другое — истинный пролив дальше, южнее, холоднее. И это знание можно превратить в оружие, если правильно им пользоваться.

Карл подался вперед.

— Допустим. Но что это нам даст? Португальцы скажут, что острова все равно в их полушарии.

— Вот здесь и кроется главная ошибка, Сир, — мягко сказал Алексей. — Никто не знает точного размера Земли. Они считают ее меньше. Думают, что от Америки до Азии — рукой подать. Но если мы доплывем первыми… если поставим флаг… юридическая реальность станет нашей.

Он начал писать цифры прямо на карте — не чтобы впечатлить математику, а чтобы у короля появилась опора, которую можно потрогать.

— Фунт гвоздики в Лиссабоне стоит двести мараведи. На Молукках — меньше одного. Маржа — двадцать тысяч процентов. Один корабль с грузом окупит затраты на флотилию и закроет долги.

Он нарочно произнес следующее слово отчетливо:

— Фуггерам.

И слово сработало как ключ. Лицо Карла дернулось, будто кто-то нажал на больное место. Долги — это не цифры, это удавка. Ее чувствуешь кожей.

Король попытался спрятаться за возвышенным.

— Вы говорите о деньгах. А как же души? Как же вера?

— Золото — кровь войны, Сир, — ответил Алексей. — А война защищает веру. Без денег ваши солдаты во Фландрии останутся без жалованья, и тогда победят протестанты. Я предлагаю не просто специи. Я предлагаю плечо. Геополитическое плечо. Мы заберем у Португалии монополию. Мы сделаем Испанию хозяйкой обоих океанов.

В зале повисла тишина. Фонсека дышал тяжело — он понимал, что разговор уходит из-под его контроля. Этот хромой португалец говорил не о романтике открытия, а о механике власти: доход, долг, влияние.

Карл спросил негромко:

— Что вы просите взамен?

— Пять кораблей. Провиант на два года. И… — Алексей сделал паузу, ровно достаточную, чтобы зал напрягся. — Пять процентов от прибыли всех будущих открытий. Для меня и моих наследников. Навечно.

В зале ахнули. Фонсека вспыхнул.

— Вы безумец!

Алексей выдержал его взгляд.

— Я инвестиция. Единственный актив, который может принести вам такую прибыль. Риск высок. Вероятность, что я не вернусь, велика. Но если вернусь… вы станете богатейшим монархом.

Карл поднялся и подошел к карте. Посмотрел на угольную линию пролива — будто на трещину в стене, через которую можно вытащить целое королевство.

— Дайте ему корабли, Фонсека, — сказал он тихо. — Но приставьте к нему своих людей. Капитанов. Испанцев.

Король повернулся к Алексею.

— Я даю вам флот, генерал Магеллан. Но если вы солгали насчет пролива… лучше утоните. Потому что мой гнев достанет вас и в аду.

Система вспыхнула на границе зрения, ровно и бесстрастно, как уведомление брокера.

[Квест выполнен]: Финансирование получено

[Награда]: 5 кораблей (состояние: ветхое)

[Новое условие]: Приставлены надзиратели

[Лояльность Фонсеки]: -50 (Вражда)

Алексей поклонился. Колено резануло болью, но он не позволил лицу дрогнуть. Первый раунд был взят. Он купил билет на край света — и вместе с билетом получил охранников, которые в любой момент могли перерезать ему горло.

На выходе его ждал Пигафетта, кутаясь в плащ.

— Ну что, капитан? Мы плывем или идем на костер?

— Мы плывем, Антонио, — Алексей взглянул на серое небо Вальядолида. — Но костер, боюсь, был бы безопаснее. Король дал нам корабли. Фонсека дал нам команду.

— Капитаны?

— Хуан де Картахена. Луис де Мендоса. Гаспар де Кесада. Люди епископа. Они будут ждать первой ошибки.

— И что вы будете делать?

Алексей усмехнулся, и на секунду в его глазах мелькнул холодный блеск другого мира — экранов, линий, цифр.

— То же, что и всегда. Хеджировать риски. Мы наберем свою команду: португальцев, французов, греков, генуэзцев — всех, кого Фонсека терпеть не может. Создадим спред. И когда начнется бунт… а он начнется… у нас будет контрольный пакет.

Они пошли по мокрой брусчатке прочь от дворца. Хромой капитан и его летописец. Впереди была Севилья, впереди — океан, впереди — история, которую Алексей собирался переписать не пером, а расчетом и сталью.

Он шевельнул губами, почти не раскрывая рта:

— Алиса… рассчитай маршрут.

Ответа не было. Только ветер свистел в переулках, как в вантах корабля, который еще стоит у причала, но уже чувствует шторм за горизонтом.

Алексей сделал шаг, потом второй. Трость стучала по камню ровно, отбивая ритм новой эпохи — эпохи, где Земля станет круглой не на карте, а в сознании. И где человек окажется либо слишком маленьким для своих амбиций, либо слишком большим, чтобы их пережить.

Глава 2: Спред между правдой и ложью

Севилья пахла сразу всем, что любит власть: деньгами, порохом и гнилыми апельсинами. Жара поднималась от камня, как от раскаленной плиты, и город кипел — не празднично, а деловито, будто котел забыли снять с огня и теперь следили только за тем, чтобы суп не убежал раньше времени. У причалов тянулся лес мачт, цепи звенели, грузчики ругались на трех языках, и в этом шуме рождалась флотилия, которой предстояло либо переписать мир, либо исчезнуть, не оставив даже красивой легенды.

Алексей стоял на палубе «Тринидада» и чувствовал, как дерево под ногами отвечает на каждую волну короткой дрожью. Не страх — нет. Скорее нетерпение, как у гончей, которая уже чуяла след, но все еще держалась на цепи. Он привык к другому: к стеклу, металлу и бесшумным лифтам. Здесь же все жило, скрипело, пахло смолой и потом, и даже ветер казался не воздухом, а рукой, которая проверяет крепость узлов.

Система наложила на реальность свою сетку, и мир чуть потемнел по краям, будто на него надели очки.

[Локация]: Порт Севилья

[Дата]: 20 июля 1519 года

[Готовность флота]: 68% (Критическая задержка)

[Бюджет]: Истощен

Цифры были не просто цифрами. Это были сроки, люди, болезни, запас сухарей и длина веревки, которой привяжут мятежника к рее. Алексей уже понял: здесь все измеряется не романтикой и не благословением — ресурсами. И кто не умеет считать, тот умирает красиво, но быстро.

— Сеньор капитан-генерал! — голос Пигафетты выдернул его из мыслей.

Итальянец взлетел по трапу, придерживая шляпу: горячий ветер с Гвадалквивира пытался сорвать ее, как лишнюю церемонию.

— Консул Португалии, дон Алвару да Кошта, настаивает на встрече. Ждет в таверне «Тень Гуальда». И он не один.

Алексей усмехнулся. Португальцы — конечно. Король Мануэл наконец понял, что выбросил не просто хромого ветерана, а человека, который теперь уводил у него половину мира. Если дипломатия не успела, в ход пойдет то, что всегда работает: золото. Или сталь.

Он поправил перевязь со шпагой. Тело Магеллана знало оружие лучше, чем Алексей — собственную школьную программу.

— Я пойду, Антонио. Ты останешься. Следи за погрузкой. И особенно за сухарями. Мне не нравится, как бегают глаза у интенданта.

Пигафетта кивнул без улыбки. Он уже привык: когда капитан говорит спокойно, значит, будет жестко.

«Тень Гуальда» была местом, где сделки заключали шепотом и запечатывали молчанием. Там всегда было темнее, чем должно, даже днем. Воздух стоял густой: табачный дым, жареная рыба, кислое вино и чужие разговоры, которые липнут к уху, если задержишься на секунду.

Алвару да Кошта сидел в дальнем углу. Тучный, гладкий, с лицом, похожим на сдобную булку, куда воткнули два темных изюма-глаза. Но за этой мягкостью чувствовался опыт: человек, который умеет улыбаться так, чтобы собеседник проверял кошелек. Рядом — двое. Стояли молча, поигрывали кинжалами демонстративно и лениво. Национальность читалась по шрамам и привычке молчать.

Алексей подошел, стуча тростью. Хромота была удобной маской: от калеки не ждут резких движений, а значит — недооценивают.

— Дон Алвару, — кивнул он, не снимая шляпы. — Вы хотели видеть меня?

— Фернан, друг мой, — консул расплылся в улыбке. — Присаживайся. Вино дрянь, зато разговор будет сладкий.

Алексей сел, положив трость на колени. Пальцы легли на набалдашник. Внутри, как он узнал вчера, прятался тонкий стилет — маленькая страховка на случай, если переговоры закончатся раньше смысла.

— У меня мало времени, консул. Корабли ждут.

— Твои корабли? — да Кошта хмыкнул. — Гнилые корыта. Испанский король дал их тебе не для славы, а чтобы ты утонул подальше от его глаз. Фернан, опомнись. Ты португалец. Твоя кровь и честь принадлежат Лиссабону. Король Мануэл готов простить. Вернись — будет пенсия, поместье, спокойная старость.

Слова звучали мягко, как подушка, которой душат во сне.

— А если откажусь? — спросил Алексей ровно.

Глаза консула сузились, изюминки стали колючими.

— Тогда, боюсь, твое плавание закончится, не начавшись. Ночные улицы Севильи опасны. Случайный нож. Пьяная драка. Какая нелепая смерть для великого воина.

Алексей посмотрел на головорезов. Система подсветила их красным.

[Угроза]: Наемники 3-го уровня

[Вероятность успешной атаки]: 85% при текущем здоровье

[Рекомендация]: Дипломатия или бегство

Дипломатия и бегство — варианты для тех, у кого нет третьего инструмента. У Алексея был опыт рынка: когда тебя загоняют в угол, ты меняешь правила игры.

Он наклонился вперед и понизил голос так, чтобы услышал только консул.

— Вы предлагаете мне вернуться в Лиссабон, дон Алвару. А вы знаете, что я везу с собой не только карты? Я везу списки. Списки тех вельмож при дворе Мануэла, кто тайно торгует с испанцами через подставных людей.

Консул застыл. Улыбка сползла с лица медленно, как плохо приклеенная маска.

— Ты блефуешь.

— Хотите проверить? — Алексей выдержал взгляд спокойно. — Если со мной что-то случится, списки лягут на стол вашему королю. И я не уверен, чья голова слетит первой — моя или ваша. Вы ведь тоже любите испанское золото, дон Алвару.

Это был выстрел в темноту, но эпоха была удобной: здесь почти каждый чиновник держал руки в чужих карманах. Консул побледнел и сделал крошечный знак. Головорезы убрали руки от кинжалов.

— Ты играешь с огнем, Магеллан, — прошипел он. — Испанцы предадут тебя. Они ненавидят тебя больше, чем мы.

— Это уже мои риски, — Алексей встал, чуть опираясь на трость. — Прощайте. И передайте Мануэлу: я найду пролив. Не ради Испании и не ради Португалии. А чтобы доказать, что мир больше ваших мелких интриг.

Он вышел, чувствуя спиной тяжелый взгляд. Адреналин гудел в крови — чистый, прозрачный, лучше любого закрытого на пике контракта. Жизнь в Москве была цифрами. Здесь цифры обрели зубы.

К складам Casa de la Contratación он пришел уже другим шагом — медленным, уверенным. Внутри стояла тишина, наполненная пылью. Солнечные лучи падали на мешки и бочки, создавая иллюзию изобилия, как витрина, где главное — блеск, а не товар. Алексей знал этот прием: красивая упаковка часто скрывает токсичный актив.

Он активировал «Аудит», и мир стал чуть резче, будто на него навели фокус.

[Объект]: Бочка с солониной

[Качество]: Низкое. Признаки гниения

[Стоимость по накладной]: 50 мараведи (Премиум)

[Реальная стоимость]: 5 мараведи (Утиль)

Алексей прошел дальше. Вскрыл мешок с сухарями — и вместо хруста услышал глухой стук. Внутри шевелилось. Долгоносики. Вино пахло уксусом, как наказание. Солонина — тухлятиной. Провиант, на котором должны были прожить двести шестьдесят пять человек два года, был не запасом, а приговором.

— Сеньор Магеллан! — к нему торопливо семенил интендант: маленький, лысеющий, с потными руками и глазами, которые бегают быстрее мысли. — Вы не должны здесь находиться! Это зона королевской проверки!

Алексей медленно повернулся. В ладони была горсть трухи — когда-то это были сухари.

— Это вы называете провиантом, сеньор Мартинес?

Интендант дернулся, вытирая лысину платком.

— Были… трудности. Урожай плохой. Но мы исправим. К моменту отплытия…

— К моменту отплытия вы будете висеть на рее, — сказал Алексей тихо. Голос не поднялся, но в нем появилась тяжесть, от которой хочется отступить. — Я знаю, сколько денег выделил король. И я вижу, что вы купили. Разница лежит в вашем кармане.

Мартинес побледнел, потом вспыхнул, как бумага от свечи.

— Вы не посмеете! У меня покровители. Епископ Фонсека…

— Фонсека первый подпишет вам приговор, — перебил Алексей. — Чтобы отвести подозрение от себя. Я могу пойти к королю прямо сейчас. И тогда вас четвертуют. Или мы можем договориться.

Слово «договориться» подействовало мгновенно. Глаза Мартинеса расширились — в них появился животный расчет.

— Что… что вы хотите?

— Вы вернете деньги. Все, до последнего мараведи. Но не в казну. Вы купите то, что я скажу. Тихо. Без записей.

Он достал листок, составленный ночью, когда колено ныло, а разум перебирал сценарии.

— Зеркала. Дешевые бусы. Стекляшки. Красная ткань. Много ткани. Ножи из плохой стали.

Мартинес моргнул, будто не расслышал.

— Зачем вам мусор? Вы идете за пряностями, а не лавку открывать.

Алексей наклонился ближе.

— Это не мусор. Это валюта для тех, кто еще не знает цену металлу. Мы будем менять это на еду, золото и информацию. И еще… — он понизил голос. — Ртуть.

Интендант отшатнулся.

— Ртуть? Для чего?

— Для «французской болезни». Половина матросов уже чешется. Если не возьмем ртуть, через месяц у меня на кораблях останутся только призраки.

Мартинес сглотнул. Впервые он увидел в капитане не фанатика с красивой идеей, а человека, который считает жизнь как расходник и все равно не готов ее терять впустую.

— Хорошо, сеньор. Я сделаю. Но если Фонсека узнает…

— Если сделаете чисто, не узнает никто. А теперь — прочь. И помните: я слежу.

Интендант ушел, почти побежал, и его шаги быстро растворились в пыльной тишине склада. Алексей выдохнул. Он только что совершил то, за что в XXI веке дали бы срок: шантаж, сокрытие хищений, «нецелевое». Здесь это называлось иначе — управление ресурсами.

Он создал теневой фонд экспедиции. Спред между правдой и ложью начал работать на него.

Вечер опустился на Севилью плотным теплом. Воздух стал мягче, но пах так же: сладостью гниющих фруктов, дымом и деньгами. Алексей возвращался к причалам, когда услышал шум. У «Тринидада» собралась толпа — матросы, зеваки, чьи-то слуги. В центре стояла группа богато одетых людей и осматривала корабль так, будто он уже принадлежал им.

Высокий мужчина с тонкими усиками громко смеялся. Шпага у него блестела драгоценными камнями, как витрина — пустая, но дорогая. Он указывал тростью на герб Магеллана, прибитый к корме.

— Посмотрите! — кричал он. — Португальская собака метит территорию! Король Карл, должно быть, сошел с ума, доверив наш флот этому перебежчику!

Алексей остановился. Система выдала досье без задержки, словно ждала этой встречи.

[Персонаж]: Хуан де Картахена

[Должность]: Veedor (королевский инспектор) и капитан «Сан-Антонио»

[Связи]: «Племянник» (незаконнорожденный сын) епископа Фонсеки

[Характер]: Высокомерный, амбициозный, некомпетентный

[Уровень угрозы]: Критический. Вероятность мятежа: 100%

Вот он. Токсичный актив, который нельзя реструктурировать словами. В реальной истории этот человек уже ломал экспедицию, как ребенок ломает игрушку — не из злобы, а из уверенности, что можно.

Алексей шагнул вперед и раздвинул толпу плечом. Он не ускорялся. Он просто шел, и люди расступались — как вода, когда по ней идет тяжелая лодка.

— Сеньор де Картахена, — сказал он спокойно. — Рад видеть вас на моем корабле. Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы оскорблять адмирала перед матросами.

Картахена обернулся. Презрение в его взгляде смешалось с удивлением: хромой португалец не должен был говорить так уверенно.

— Адмирала? — он рассмеялся, и свита подхватила смех. — Я вижу только калеку, который вымолил у короля деньги на самоубийство. Запомни, Магеллан: ты здесь потому, что знаешь карты. Но командуем мы. Испанцы.

Он подошел ближе, почти вплотную, нарушая личное пространство, как это делают люди, уверенные в безнаказанности.

— И убери свой герб. Здесь должен быть только флаг Кастилии.

Тишина упала на причал, будто кто-то накрыл толпу мокрым полотном. Матросы затаили дыхание. Это был момент, когда авторитет либо появляется, либо исчезает навсегда.

Алексей посмотрел на Картахену и увидел не человека, а график — линию, которая растет от любой мелочи. Волатильность в чистом виде. Такой актив не лечат, его либо хеджируют, либо потом ликвидируют. Но сейчас было рано.

Он наклонился и сказал тихо, так, чтобы слышал только Картахена:

— Герб останется. Потому что это мой корабль. А вы — пассажир, которому дали подержаться за штурвал. Молитесь, чтобы вас не смыло, когда начнется шторм.

Картахена вспыхнул. Рука дернулась к эфесу.

— Ты угрожаешь мне, пес?

Алексей улыбнулся — без радости, ровно как человек, который предупредил о риске и сделал запись в журнале.

— Я предупреждаю. В море нет епископов, дон Хуан. Там только Бог и капитан. А Бог обычно занят своими делами.

Он развернулся и пошел к трапу, не оглядываясь. Ярость Картахены он чувствовал спиной, как жар от печи. Мятеж был неизбежен. Вопрос был не «будет ли», а «когда». И Алексей уже начал собирать под него страховки.

Поднявшись на ют, он увидел Элькано. Баск стоял у штурвала, смотрел вниз, и в его глазах смешивались уважение и осторожность — как у человека, который понял: рядом тот, кто может довести до края света, но цена будет жесткой.

— Мы отчаливаем на рассвете, Хуан, — сказал Алексей. — Проверь якоря.

— Куда идем, капитан? — спросил Элькано.

Алексей посмотрел на темную воду Гвадалквивира. Река несла свою тяжесть к океану, как договор, который уже подписан, но еще не прочитан до конца.

— Туда, где заканчиваются карты, — ответил он. — Туда, где начинается настоящая игра.

Ночь накрыла Севилью. Город уснул, не зная, что завтра пять деревянных скорлупок уйдут в море за невозможным. Алексей достал из кармана золотую монету и подбросил ее. Она блеснула в свете факела и упала на ладонь орлом вверх.

Хороший знак. Актив принят к исполнению.

Глава 3: Технический анализ Атлантики

Океан пах не солью. Он пах бесконечностью и гнилыми водорослями, как будто где-то под поверхностью давно лежало что-то огромное и живое, и море только прикрывало его тонкой серой простыней. Когда берег Испании растворился в дымке, Алексей почувствовал облегчение, смешанное с тихим животным ужасом. Земля исчезла — эта твердая опора для ног и здравого смысла, эта привычная иллюзия контроля. Осталась вода: тяжелая, хмурая, дышащая под килем, словно бок спящего чудовища.

«Тринидад» принял первую настоящую волну, и корабль ответил скрипом — не жалобой, а предупреждением. Для Алексея, привыкшего к стерильному московскому пентхаусу и бесшумному ходу «Ауруса», реальность XVI века ударила в нос и в желудок. Это был не корабль, а деревянная бочка, набитая потными телами. Запах протухшей рыбы, дегтя и человеческих испражнений стоял постоянно, и с ним нельзя было договориться. Личного пространства не существовало как явления. Капитанская каюта, размером с кладовку, казалась дворцом только потому, что там можно было закрыть дверь, а в кубрике матросы спали вповалку, как сардины, и даже во сне толкались плечами.

Алексей стоял на юте, вцепившись в поручни. Ветер трепал полы плаща, будто пробовал на прочность, и временами казалось, что следующая порывистая рука просто снимет его с палубы и бросит в серую кашу. Ноги Магеллана держали равновесие сами — тело привыкло к качке, к резким кренам, к тому, что горизонт здесь никогда не стоит ровно. Но вестибулярный аппарат Алексея бунтовал, шептал паникой и тошнотой, и ему приходилось удерживать лицо, как удерживают позицию в дни высокой волатильности: не дернуться, не показать слабину.

— Курс зюйд-вест, сеньор адмирал! — прокричал рулевой, коренастый баск с лицом, обветренным так, будто его шлифовали песком. — Ветер крепчает!

— Держать курс! — ответил Алексей и заставил голос прозвучать уверенно.

Интерфейс вспыхнул на границе зрения, как уведомление, которое нельзя проигнорировать.

[Навык разблокирован]: Навигация v.1.0 (Базовый уровень)

[Бонус]: Память тела (чтение звезд, чувство ветра)

[Доступные инструменты]: Астролябия, лаг, компас, интуиция

Он взглянул на карту на нактоузе. Портулан был красивым — линии, завитки, розы ветров, аккуратные подписи, — но бесполезным, как дорогой отчет без исходных данных. Его рисовал кабинетный географ, который видел море максимум с балкона виллы. Берега были условны, широты приблизительны, а долготу вообще никто толком не умел считать: без точного времени ты в океане слепой, даже если смотришь в небо. Алексей поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ощутил не азарт, а злость. Мы идем вслепую. Как трейдер без терминала в день, когда биржа падает в пропасть.

Но у него было преимущество, и оно стоило дороже золота. Он знал форму Земли не как красивую идею, а как модель, где любая линия подчиняется геометрии. Он привык мыслить глобусом, а не плоскостью.

— Сеньор Альбо! — позвал он кормчего. — Возьмите курс на десять градусов западнее.

Франсиско Альбо, опытный навигатор, поднял брови, будто услышал ересь.

— Но, сеньор, это же удлинит путь. Прямая линия короче.

Алексей постучал пальцем по карте — мягко, но так, чтобы звук был слышен.

— На плоскости — да. Но мы не на столе, Франсиско. Мы на шаре. Кратчайший путь — дуга.

— Ду… что?

— Просто поверни штурвал, — жестко сказал Алексей. — И держи, даже если тебе покажется, что мы идем в Африку.

Альбо пожал плечами и подчинился. Для него это была причуда знатного португальца, который хочет выглядеть умнее остальных. Для Алексея — первый тест внутреннего «GPS», той самой привычки строить картину мира из разрозненных сигналов. Он закрыл глаза на секунду и представил глобус: линии меридианов, пассаты, течения, будто графики на большом экране. Ветер был не просто воздухом — он был потоком ликвидности. Волны — волатильностью. Штиль — кассовым разрывом. И если ты понимаешь структуру, то можешь пережить шум.

Первые дни показали ему главное: корабль живет по законам биологии, а не по законам королевских указов. Море не интересовалось титулами. Оно мерило людей выносливостью, дисциплиной и умением делать свою работу в мерзком, мокром, скрипящем аду. Ночью «Тринидад» превращался именно в ад. Смены вахт напоминали вокзал после аварии: сонные матросы путались в снастях, ругались, падали, вставали и снова падали. Усталость накапливалась, как токсичный долг, который никто не хочет признавать. Ошибки множились, и каждый промах мог стоить всем жизни.

На третью ночь рулевой на «Сантьяго» уснул и почти протаранил корму флагмана. Крик, хлопки парусов, ругань — и несколько секунд, когда все держалось на случайности. Алексей понял: старая система управления не работает. Она держится на привычке и самонадеянности, а привычки в океане ломаются быстро.

Утром он собрал офицеров. В каюте было тесно, пахло воском, мокрой тканью и человеческим напряжением. Алексей развернул лист пергамента, расчерченный в таблицу. Таблица выглядела здесь почти магией: ровные линии, понятные блоки времени, простая логика.

— С сегодняшнего дня меняем расписание, — сказал он спокойно. — Вахты будут по четыре часа. Четыре часа работы, четыре часа сна. Ротация жесткая. Никаких «постою еще часок».

Капитаны переглянулись. Картахена стоял чуть в стороне, как всегда с видом человека, которого оскорбляют самим фактом присутствия рядом.

— Вы хотите учить нас, испанцев, как нести вахту? — фыркнул он. — Мы ходим в море веками.

Алексей посмотрел на него, как смотрят на шум в данных: не с ненавистью, а с холодной оценкой.

— И веками вы теряете корабли из-за того, что рулевой клевал носом. Сон — ресурс, как вода. Матрос без сна — это человек, который ошибется. И эта ошибка убьет всех.

— Это смешно! — вспыхнул Мендоса, капитан «Виктории». — Вы превращаете корабль в монастырь с расписанием молитв!

— Я превращаю корабль в машину, — ответил Алексей. — И машина должна работать без сбоев. Нарушил график — лишился винной порции. Уснул на посту — получил плетей. Вопросы?

Вопросов не было. Было глухое молчание — то самое, из которого рождаются бунты. Но график заработал. Уже через неделю лица матросов стали менее серыми, как будто кто-то добавил в их кровь кислорода. Ссоры в кубриках поутихли. Маневры стали четче. Корабль слушался лучше. Алексей наблюдал за свежей сменой у вантов и думал о простом: биология — тоже математика. Просто формулы другие.

Спокойствие оказалось временным. Океан умел ждать, а люди — нет. На десятый день ветер стих. Паруса обвисли, тяжелые и мокрые, как тряпки после стирки. Корабли встали в мертвой зыби, покачиваясь на гладкой воде, которая казалась маслянистой и злой. Жара стала невыносимой. Солнце плавило смолу в пазах, и она капала на палубу черными липкими слезами. Матросы начали пить быстрее, чем надо, и смотреть на бочки с водой как на сундуки с золотом.

Алексей сидел в каюте, пытаясь рассчитать дрейф. Перо царапало пергамент, цифры складывались в вероятности, а в голове крутилась простая мысль: штиль — это не катастрофа, это фаза. Вопрос лишь в том, хватит ли у людей терпения дождаться следующей.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Картахена. За его плечом маячили Мендоса и священник Педро де Вальдеррама. Лица у всех были горячие, как у людей, которые пришли не говорить, а давить.

— Мы требуем объяснений, — заявил Картахена так, будто уже подписал приговор.

Алексей медленно отложил перо.

— Вмоем флоте принято стучать, дон Хуан. Или у вас в Кастилии принято входить в спальню к дамам так же бесцеремонно?

Картахена пошел пятнами.

— Оставьте ваши португальские шутки. Мы стоим два дня. Вы ведете нас не тем курсом. Мы должны были идти к Бразилии, а вы увели нас в открытый океан, в эту проклятую штилевую зону!

Алексей ответил ровно, почти устало: он слышал такие речи в другом мире, когда клиенты требовали объяснить, почему «вчера было плюс, а сегодня минус».

— Это зона конвергенции. Здесь встречаются пассаты. Штиль — нормален. Мы поймаем ветер через день или два.

— Или умрем от жажды! — вмешался Мендоса. — Вы специально это делаете. Хотите погубить испанский флот, чтобы выслужиться перед Мануэлом!

Алексей поднялся. В каюте стало теснее, будто стены подошли ближе.

— Вы обвиняете меня в измене, сеньоры?

Картахена ударил словами, как кулаком.

— Я обвиняю вас в некомпетентности! Требую изменить курс. И отчитываться передо мной о каждом маневре. Я королевский инспектор! Здесь власть — я, а не вы, бродяга без роду и племени!

Это был бунт, пока еще словесный, но слова — искры, а в замкнутом пространстве корабля искры становятся пожаром. Алексей почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость Магеллана — старая, солдатская, — и поверх нее ложится знакомая злость трейдера, которому мешают закрыть сделку. Система мигнула красным.

[Конфликт]: Попытка перехвата управления

[Варианты]: Убить (40%, последствия: война с экипажем) / Уступить (потеря авторитета 100%) / Подавить волей (требуется высокая Харизма)

Алексей выбрал третье. Но понял: одной «харизмой» здесь не возьмешь. Нужен факт. Нужен момент, в котором противник сам покажет свою пустоту.

Он обошел стол и остановился вплотную к Картахене. Тот был выше, но Алексей смотрел на него так, как смотрят на неисправный механизм: без страха, с раздражением и уверенностью, что механизм сейчас сломается.

— Власть — не бумага с печатью, дон Хуан, — сказал Алексей тихо. — Власть — это когда люди идут за тобой в ад, потому что верят: ты знаешь выход. Вы думаете, они пойдут за вами? Вы хоть раз держали штурвал в шторм?

Он резко сорвал карту со стены. Под ней оказался другой лист — его лист, углем начерченные линии течений и ветров, грубый, но живой.

— Видите? Это потоки воды. Океан — организм. Я слушаю его пульс. А вы слушаете только свое самолюбие.

Алексей повернулся обратно и выдернул из набалдашника трости стилет. Лезвие блеснуло в ламповом свете, и Картахена отшатнулся, будто понял: здесь можно умереть без суда и без красивых слов.

— Хотите командовать? — спокойно продолжил Алексей. — Хорошо. Возьмите секстант. Определите широту. Прямо сейчас.

Он протянул прибор. Картахена замер. Пальцы дрогнули. Он не умел. Он был придворным, а не моряком.

— Я… это дело пилотов, — пробормотал он, теряя спесь, как мокрый плащ теряет форму.

Алексей убрал стилет так же спокойно, как вынул.

— Вот именно. Это дело профессионалов. А ваше — следить, чтобы сухари не воровали и бочки не «усыхали» по дороге. Идите к себе, дон Хуан. И молитесь, чтобы я нашел ветер. Потому что без меня вы все здесь сдохнете.

Картахена вылетел из каюты красный, как сваренный рак. Мендоса и священник последовали за ним, бросая быстрые взгляды — не уважение, не ненависть, а осторожность. Так смотрят на зверя, который только что показал зубы и может укусить снова.

Алексей опустился на стул. Руки дрожали, и он не сразу понял, что дрожь не от страха, а от напряжения. Это была победа, но пиррова. Он унизил их, а униженный враг опаснее открытого.

Интерфейс вспыхнул, принимая его мысль как команду.

[Актив]: Хуан де Картахена

[Статус]: Токсичный

[Решение]: Ликвидация при первой возможности

Вечером ветер пришел. Не как чудо, а как закономерность: пассаты не исчезают, они смещаются. Паруса наполнились с гулким хлопком, похожим на выстрел. Корабль накренился и пошел, разрезая воду. На палубе закричали, перекрывая друг друга, благодарили Деву Марию и одновременно — Магеллана.

— Он колдун! — шептали матросы, и шепот этот был липким, сладким и опасным. — Он поговорил с ветром, и ветер пришел!

Алексей стоял на юте, подставив лицо соленым брызгам. Никакого колдовства. Только статистика и терпение. Но страх — лучшая валюта в океане, и если людям легче верить в колдуна, чем в математику, значит, так и будет. Колдуном управлять проще, чем бухгалтером.

Впереди лежала Атлантика — огромная, темная, полная тайн. Где-то там ждал его главный приз. Или могила. Алексей улыбнулся и поднял голос так, чтобы услышали все, от баковой палубы до последней вахты.

— Поднять брамсели! Мы идем ва-банк!

Глава 4: Волатильность

Океан стал зеркалом. Гладким, свинцовым, без намека на рябь, и в этом зеркале отражалось солнце, которое не согревало, а выжигало. Пять кораблей стояли на воде, как игрушки, забытые в ванне. Две недели штиля — это не просто отсутствие ветра. Это пытка тишиной, когда все вокруг застыло, а внутри у людей начинает шевелиться страх. Паруса обвисли, как крылья мертвых птиц. Снасти скрипели от сухости. Доски палубы раскалились так, что босые ступни оставляли влажные следы, будто корабль сам потел от бессилия.

Алексей стоял на баке и смотрел на неподвижную воду. В ней плавал мусор с камбуза — очистки, обрывки, что-то белесое, — и все это не думало тонуть и не думало уплывать. Корабль стоял в собственной тени, и эта тень пахла бедой. Он ловил себя на том, что слушает не море, а людей: их дыхание, их кашель, их редкие, злые слова. Когда вокруг ничего не происходит, начинается самое опасное — разговоры.

Интерфейс «Торговца Миров» был честен и бесжалостен, как бухгалтер в день закрытия года.

[Статус флота]: Стагнация

[Запасы воды]: 30% (Качество: Токсичное)

[Мораль]: 15% (Паника)

[Угроза]: Цинга (Начальная стадия)

Алексей знал, что будет дальше, и от этого знание не становилось легче. Сначала десны начнут кровоточить, и люди решат, что это от сухарей или от злости. Потом выпадут зубы, и уже нельзя будет делать вид, что «само пройдет». Потом старые раны откроются, будто их нанесли вчера. И наконец придет смерть — не красивая, не героическая, а грязная: внутреннее кровотечение, истощение, слабость, когда человек просто не встает. Цинга была дефолтом тела. Организм терял «ликвидность», и никакой молитвой это не закрыть.

Вода в бочках уже начала пахнуть болотом. Она была зеленоватой, слизистой, будто кто-то сварил в ней траву и забыл на солнце. Но люди пили, потому что жажда не спрашивает, чисто ли. Пили и морщились, и от этого морщились еще злее. Алексей видел, как растет напряжение: не как буря, а как давление перед взрывом.

— Сеньор адмирал, — подошел кок, и голос у него был виноватый, как у человека, который принес плохой отчет. — Мука кончилась. Осталась только та, что с червями. И крысы… они сожрали последние запасы фасоли.

Кок, толстый баск по имени Санчо, выглядел так, будто сам скоро начнет таять, хотя живот все еще выпирал из-под грязного фартука. На нем держалась кухня, а кухня держала людей в границе между «терпимо» и «мы сейчас начнем резать друг друга».

Алексей обернулся и повторил, будто пробуя слово на вкус:

— Крысы?

В голове щелкнуло. Там, где у других была брезгливость, у него включилась привычка искать возможность. Крысы — это свежее мясо. Не деликатес, не праздник, а биодобавка. Внутренности, кровь, жир. То, что не пролежало годами в мешке, не превратилось в мертвую сухомятку.

— Санчо, — сказал Алексей тихо. — Поймай их. Всех, кого сможешь. И свари.

Кок моргнул, будто его ударили по затылку.

— Сварить… крыс, сеньор? Но это же дьявольское отродье. Они разносят чуму. Команда взбунтуется, если узнает, что мы кормим их падалью.

— Не команду, Санчо. Меня.

Алексей улыбнулся, и кок отступил на полшага. Улыбка была спокойная, но в ней чувствовалась опасная уверенность человека, который уже принял решение и теперь просто двигает фигуры.

— Приготовь к обеду. И подай на капитанский стол. Красиво подай. С чесноком, если остался.

Санчо ушел, оглядываясь, как будто боялся, что его кто-то остановит. Алексей остался на палубе и слушал, как скрипит дерево. Штиль был тишиной, но тишина тоже умела давить.

Обед на юте «Тринидада» прошел в гробовой атмосфере. За столом сидели капитаны и те, кто считал себя выше простых моряков: Мендоса, Кесада, Картахена. Они ковыряли вилками сухари и выстукивали из них долгоносиков, как бедняки выстукивают пыль из одежды. Жара отбивала аппетит, а жажда делала всех нервными. Вино было теплым и кислым. Вода — пахучей, как старый колодец.

Картахена сидел с прямой спиной, будто его не касалась ни жара, ни жажда. Он смотрел на Алексея так, как смотрят на человека, которому вот-вот предъявят обвинение. Мендоса время от времени вытирал лоб кружевным платком и делал вид, что терпит это исключительно ради короля. Кесада молчал и косился то на бочки с водой, то на горизонт, будто там мог появиться ветер из одного только желания.

Когда Санчо внес блюдо, накрытое серебряной крышкой, в воздухе что-то шевельнулось. Люди оживились. Серебро и крышка намекали на редкость, на праздник, на спасение.

— Неужели рыба? — спросил Мендоса, и голос у него стал почти человеческим. — Я бы отдал душу за кусок свежей дорады.

Алексей не ответил. Он кивнул коку. Санчо задержал дыхание и снял крышку.

На блюде лежали пять вареных крыс. Тушки серые, хвосты аккуратно свернуты кольцами, зубы торчали в посмертной усмешке. Чеснок пытался перебить запах, но получалось только хуже: чеснок и крыса вместе пахли отчаянием.

Картахена вскочил, опрокинув стул.

— Вы издеваетесь?! — выкрикнул он. — Вы подаете нам нечистоты?! Это оскорбление, Магеллан! Я знал, что вы безумец, но это… это скотство!

Алексей взял нож и вилку так, будто это был обычный кусок мяса. Он не торопился. Торопиться — значит показывать слабость.

— Сядьте, дон Хуан, — сказал он ровно. — В море нет нечистой еды. Есть еда, которая дает жизнь, и гордость, которая приносит смерть.

Он отрезал кусок от крысиной лапы, поднял вилку и отправил в рот. Вкус был мерзкий: жесткий, жилистый, с привкусом дыма и чего-то болотного. Он жевал медленно, заставляя себя не морщиться. Это было важно. Не для себя — для тех, кто смотрит.

— В их печени есть то, что удержит вам зубы, — сказал Алексей, проглотив. — Цинга уже здесь. Посмотрите на десны. Они красные? Болят?

Кесада машинально провел языком по зубам и поморщился.

— Это… правда? — спросил он осторожно, как будто боялся признать очевидное.

— Наука, — ответил Алексей. — Свежее мясо несет жизнь. Мы две недели едим мертвую сухомятку и пьем яд. Так не выживают.

Картахена презрительно сплюнул на палубу.

— Я лучше сдохну, чем буду жрать крыс, как портовый нищий!

Он развернулся и ушел, хлопнув дверью каюты так, что у Санчо дернулась рука. Мендоса последовал за ним, бросив на блюдо взгляд, полный ужаса и злости. Для него крыса была не пищей, а унижением. Унижение он не прощал.

За столом остались Алексей и отец Вальдеррама. Священник перекрестился, губы у него дрогнули.

— Бог не простит нам осквернения уст, сын мой.

— Бог дал нам этих тварей, чтобы мы выжили, отче, — спокойно сказал Алексей.

Он взял вторую крысу за хвост и протянул матросу, который стоял на вахте у штурвала. Молодой грек, тощий, с ввалившимися глазами — кожа да кости.

— Ешь. Это приказ.

Матрос колебался ровно секунду. Потом схватил тушку и впился зубами, разрывая мясо с жадностью голодного зверя. По подбородку потек жир, и в этот момент Алексей понял: решение принято не только им. Решение принято телом команды. А тело всегда честнее гордости.

С нижней палубы поднялся шум. Люди смотрели. Они видели не «безумца», который кормит крысами. Они видели капитана, который ест то же самое, что и они, и делает это первым. В океане это значило больше любых молитв.

К вечеру на «Тринидаде» началась охота. Матросы ловили крыс, жарили их на углях, варили в котелках, спорили о вкусах, как будто обсуждали рыбу на рынке. Кто-то придумал торговать: крыса стоила полдуката. На глазах Алексея родился маленький черный рынок — мерзкий, но живой. И это было лучше, чем уныние. Уныние убивает быстрее голода.

Интерфейс отреагировал сухо, но Алексей прочитал в цифрах облегчение.

[Лояльность команды]: +2% (Уважение к силе)

[Статус]: «Свой среди чужих»

Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в густой темный цвет, на ют поднялся Хуан Себастьян Элькано. Боцман оперся на планширь и молчал, будто собирал слова в кулак. Он был баском — упрямым, сильным, сдержанным. Человек моря, а не двора. С такими лучше говорить прямо.

— Сеньор, — наконец произнес он. — Люди говорят разное. Одни — что вы продали душу дьяволу и теперь питаетесь скверной. Другие — что вы знаете секреты мавров.

Алексей посмотрел на него внимательно. Элькано был важен. Не потому, что Система подсветила бы его как «ключевого персонажа», а потому что он умел думать и держать корабль. На таких держится выживание.

— А что думаешь ты, Хуан? — спросил Алексей.

Элькано усмехнулся и показал крепкие, желтые зубы.

— Думаю, мои десны перестали кровоточить. Я съел одну. Гадость редкостная. Но работает.

Он помолчал, глядя в линию горизонта, где не было ни ветра, ни птиц, ни намека на землю.

— Это магия? Или алхимия?

Алексей покачал головой.

— Это управление рисками. Мир — рынок. Иногда, чтобы получить прибыль… жизнь… приходится инвестировать в то, что другие считают мусором.

Элькано кивнул медленно, как будто примерял эти слова к своей картине мира. Он не спорил. Он проверял.

— Вы странный человек, Магеллан, — сказал он. — На звезды вы смотрите иначе. Будто считаете их.

Алексей хотел ответить, но не успел. В этот момент первая капля дождя упала на палубу. Она была тяжелая, теплая, сладкая — как знак, который нельзя подделать. Потом вторая. Третья. И вдруг небо разорвалось.

Ливень обрушился стеной воды, смывая соль, пот и страх. Матросы выбегали на палубу, срывали рубахи, подставляли лица потокам, ловили дождь ртами, как дети. Наполняли бочки, ведра, шляпы, любые емкости, которые могли удержать хоть что-то. Они смеялись и плакали одновременно — от облегчения, от радости, от того, что снова можно пить и не думать, что глотаешь яд.

— Agua! Agua fresca! — кричали они, перекрывая шум дождя.

Алексей стоял неподвижно, позволяя воде стекать по лицу. Дождь смывал вкус крысиного мяса, но оставлял другое — чувство, что мир все еще подчиняется законам, а не капризу. Штиль кончился. Волатильность вернулась. И в этой волатильности было спасение.

Потом пришел ветер. Не сразу, не красиво, а жестко — ударом в паруса. «Тринидад» вздрогнул, будто проснулся от долгого сна, скрипнул, накренился и пошел. Дерево застонало, но это был правильный стон — стон работы, а не умирания.

— Курс на юго-запад! — крикнул Алексей, перекрывая ливень и крики. — Мы идем в Рио!

Элькано рванул к штурвалу и повторил приказ без лишних слов. В его движении появилась новая энергия. Не вера в чудо — доверие к человеку, который умеет вытащить выгоду даже из крысы.

Интерфейс мигнул, фиксируя итог так же сухо, как фиксируют закрытие позиции.

[Квест «Волатильность»]: Завершен

[Награда]: Выживание. Опыт экипажа +50

[Угроза мятежа]: Снижена до 80%

Восемьдесят процентов. Слишком много. Алексей это понимал. Картахена не забыл унижения. Крыса на капитанском столе для испанского гранда была не едой, а плевком в лицо. Такие плевки не высыхают — они ждут момента, чтобы стать ножом.

Но пока корабль шел вперед. Пока паруса держали ветер, Алексей был королем этого маленького деревянного мира. И королю нельзя было расслабляться ни на секунду, даже под дождем, который казался благословением.

Глава 5: Портфельные инвестиции в Рио

Неделя в открытом океане тянулась, как бесконечная лента котировок в день, когда на рынке нет ни драйва, ни новостей. Вахты сменяли друг друга, солнце вставало и падало, вода в бочках теплилась кислым болотом, а люди выдыхали воздух так, будто выкупали время у смерти в рассрочку. И когда впередсмотрящий на «Тринидаде» сорвал голос, выкрикнув:

— Земля!

Этот крик стал сигналом к закрытию самой длинной сессии в жизни каждого на борту. Люди даже не сразу поверили. Они привыкли к горизонту, который всегда обманывает: тени облаков, миражи, полосы света на воде. Но берег не растворялся. Он рос, тяжелел, обретал форму, и вместе с ним в людей возвращалось что-то забытое — ощущение, что мир бывает не только серым и соленым.

Бухта Гуанабара раскрылась внезапно, как занавес в театре, за которым прятали декорации рая. После месяцев серой воды, гнилых досок и лиц, изъеденных цингой и злостью, этот пейзаж казался слишком красивым, чтобы быть правдой. Зеленые холмы, покрытые джунглями, лежали вокруг воды, как спящие звери в изумрудной шерсти. Пляжи тянулись светлой полосой, и над ними лениво качались пальмы, будто не знали, что такое шторм и страх. Воздух бил в ноздри густо и сладко: жасмин, мокрая земля, гниющие фрукты, теплый лист, жизнь, которая не просит разрешения. Он опьянял быстрее вина, потому что был настоящим.

Алексей стоял на полуюте, держась за леер так крепко, что пальцы побелели. Не от восторга. От понимания. Перед ним был Рио-де-Жанейро — Январская Река, только без каменных статуй, без стекла и бетона, без привычной цивилизации, которая все объясняет и все портит. Рио версии 1.0. Чистый актив. Пустая площадка, где можно построить все, что угодно, если не ошибешься в первом шаге.

Рядом выдохнул Элькано, и в его голосе впервые за все плавание не осталось ни цинизма, ни усталости. Только благоговение человека, который увидел землю и понял, что жив.

— Santa Maria… Мы нашли Рай, капитан?

— Мы нашли рынок, Хуан, — ответил Алексей сухо, не отрывая взгляда от берега. — И если будем вести себя как идиоты, этот рынок нас сожрет.

Система наложила на пастораль жесткую сетку данных, разрушая романтику цифрами, как разрывает ее любой отчет.

[Локация]: Бухта Гуанабара (территория племен тупи-гуарани)

[Ресурсы]: Пресная вода (изобилие), фрукты (изобилие), древесина (высшее качество)

[Население]: Дружелюбное, но непредсказуемое

[Уровень угрозы]: Конфликт культур. Венерические заболевания. Дезертирство

Алексей вдохнул и почувствовал, как колено ноет заранее, будто предупреждает: берег может быть мягким на вид, но ошибки здесь ломают кости.

— Спустить шлюпки! — скомандовал он. — И слушайте внимательно. Никакого насилия. Мы здесь гости. Мы здесь инвесторы.

Слово «инвесторы» никто толком не понял, но тон поняли все.

Высадка напоминала не военную операцию, а прорыв плотины. Матросы едва коснулись песка — бросили весла, побежали в воду, падали на колени у ручьев, зачерпывали ладонями, смеялись и брызгались, как дети, которых впервые отпустили с цепи. Они срывали плоды с деревьев, не спрашивая названий, и вгрызались в сочную мякоть так жадно, будто пытались съесть время, украденное океаном. Сок тек по бородам, по рукам, по груди, и никто не стыдился. Стены дисциплины размокали быстро, когда пахнет фруктами и женщинами.

Алексей сошел на берег последним. Трость вязла в песке, оставляя глубокие лунки, и хромота здесь, на живой зыбкой земле, стала мучительной. Но он держал спину прямо. Он был адмиралом. Лицом Короны. Лицом будущего. И будущему не положено выглядеть слабым.

Из джунглей выходили люди, как будто лес выталкивал их осторожно. Тамойо. Нагие, если не считать поясов из ярких перьев и ожерелий из костей. Тела расписаны красной и черной краской так, что мышцы казались бронзовыми, отполированными солнцем. Женщины шли вперед с улыбками, несла корзины с маниокой и рыбой, и их уверенность в собственной наготе была не вызовом, а нормой, которую никто не объясняет и не оправдывает.

Для матросов, не видевших женщин полгода, это стало последней каплей.

— Бабы! Гляди, парни… голые! — заорал кто-то с «Консепсьона», и толпа испанцев двинулась вперед с плотоядным гулом, забыв про устав, про Бога и про то, что они на чужом берегу.

Алексей понял, что сейчас произойдет катастрофа. Не бой и не бунт, а самое грубое из возможных «слияний и поглощений», после которого любые переговоры заканчиваются кровью. Он выхватил колесцовый пистолет — тяжелый, капризный, дорогой — и выстрелил в воздух.

Грохот разорвал райскую тишину. Попугаи сорвались с веток и взлетели криком, раскрасив небо в сумасшедшие цвета. Туземцы отшатнулись, некоторые упали на песок, закрывая головы. Матросы замерли, словно их дернули за поводок.

— Стоять! — рявкнул Алексей, и голос у него был такой, каким он в Москве перекрывал истерику торгового зала. — Любой, кто тронет женщину без ее согласия или возьмет что-то силой, получит пулю в лоб. Мы пришли торговать, а не грабить!

Он проковылял в центр, как в центр торгов, где важно не скорость, а контроль.

— Пигафетта, сундук!

Летописец, пыхтя, приволок кованый ларь — тот самый «теневой фонд», собранный в Севилье на деньги проворовавшегося интенданта. Алексей откинул крышку. Солнечный луч ударил внутрь, и толпа ахнула — и испанцы, и тамойо, потому что свет всегда одинаково работает на жадность.

Внутри не было золота. Там лежал мусор — с точки зрения Европы. Дешевые зеркальца, где лицо искажалось и плясало. Бусы всех цветов. Медные колокольчики. Отрезы красной ткани. Ножи из мягкой стали, которые тупятся о хлеб. Алексей знал: в правильном месте мусор становится валютой.

Он взял зеркальце и подошел к высокому старику в перьях. По количеству перьев можно было понять: это местный «директор», человек, который принимает решения.

— Amigo, — произнес Алексей, как универсальный код доступа. — Troca. Обмен.

Он протянул зеркало.

Вождь взял осторожно, будто держал живую рыбу. Посмотрел. Увидел свое лицо — морщинистое, раскрашенное, с расширенными глазами. Дотронулся до стекла, потом до кожи. Засмеялся. Смех был не насмешкой, а чистым открытием. Он показал зеркало другим, и те загомонили, тыча пальцами в «камень», который ловит человека.

Через минуту к ногам Алексея посыпались дары: ананасы, сладкий картофель, копченые пекари, связки птицы, рыба, листья. Ресурсы, которые в океане равны жизни.

Алексей обернулся к команде, чтобы они увидели главное.

— Вот так это работает. Мы даем им чудо, они дают нам еду и воду. Курс обмена — один к тысяче.

Он поднял связку бус, и бусы блеснули так, словно в них сидела сама прибыль.

— Эти стекляшки стоят в Севилье два мараведи. Здесь за них дадут корзину еды на неделю. Но есть правило.

Он поднял палец, как преподаватель, который говорит простое, но жизненно важное.

— Никакого железа. Никаких гвоздей, ножей, топоров, деталей с корабля. Если я увижу, что кто-то выдрал гвоздь из обшивки ради ночи с женщиной, я лично выдеру ему ногти. Железо — стратегический резерв. Понятно?

Матросы угрюмо кивнули. Разочарование от запретов боролось с видом еды и воды, и победа была не за гордостью. Рынок открылся. Торги начались.

Дни в Рио слились в пестрый калейдоскоп. Команда отъедалась. Десны переставали кровоточить. Лица возвращали цвет. Корабли кренговали на песчаных отмелях, очищая днища от ракушек, латали снасти, сушили паруса, и каждый такой день стоил дороже золота. Матросы называли это раем, потому что в раю есть две вещи: еда и женщины. Алексей видел другое: в раю люди быстро теряют осторожность, а осторожность в экспедиции дороже любого талисмана.

Пока его люди делали «портфельные инвестиции» в тела и кухню туземцев, он строил страховку от будущего. Он знал, что дальше будет не праздник. Дальше будет Патагония, холод, зимовка, и снова болезни — только без теплых ручьев и без ананасов.

Ему нужны были лекарства. Не то, что лежало в судовой аптечке — прогорклое масло, молитвы и надежда, — а настоящие действующие вещества.

Он ходил к хижинам паже — местных шаманов. Те смотрели на хромого белого человека с опаской, но Алексей говорил с ними на языке, который понимают все хранители тайн: уважение, обмен, обещание. Он не пытался крестить их и не спорил о богах. Он учился. Показывал простые фокусы с реактивами, которые утащил из корабельных запасов: вода меняла цвет, дым выходил из чаши, и в глазах паже появлялся интерес.

А потом они показывали свое.

— Это кора, — объяснял старый шаман, растирая в ступке красноватый порошок. — Она выгоняет жар из крови.

Система тут же фиксировала, будто ставила печать на контракт.

[Получен образец]: Кора хинного дерева (Cinchona)

[Фармакология]: Природный хинин

[Эффект]: Лечение малярии и лихорадки

[Ценность]: Высочайшая

Алексей скупал все, что имело смысл: листья коки, сушеную гуарану, грибы с антисептическим запахом, горькие корни, от которых язык немел. Он набивал личный сундук не золотом, которого здесь почти не было, а биологическими активами. Он строил трансатлантическую фармацевтику в масштабе одной каюты и понимал: эта «аптечка» может решить судьбу экспедиции сильнее пушек.

Но главным приобретением стала не кора и не листья.

Это случилось вечером, когда лагерь на пляже утонул в душной тропической ночи. Костры горели вдоль берега, кто-то бренчал на гитаре, слышался смех и звуки, которые не спутать ни с чем. Алексей сидел у своего шатра и смотрел в небо Южного полушария. Южный Крест сиял перевернутый и чужой, как знак того, что ты вышел за пределы привычных карт.

И вдруг тишину прорезал крик. Женский крик — не театральный, а настоящий, с болью и яростью.

Алексей схватил трость и пошел на звук, морщась от колена. Он двигался быстро, насколько мог, потому что знал: если дать человеку минуту безнаказанности, он станет зверем.

У границы джунглей двое матросов с «Сан-Антонио», пьяные от кауима, зажали в углу девушку. Она была не похожа на тамойо. Кожа светлее, черты тоньше, в осанке — непривычная гордость. На ней было не простое полотнище, а аксу — тонкое платье с геометрическим узором, который Алексей видел когда-то на музейной ткани и запомнил, как запоминают редкую монету.

Она отбивалась не как жертва, а как загнанная пума. В руке сверкнул обсидиановый нож, и на предплечье одного матроса вспыхнула красная полоса.

— Ах ты… — взревел матрос и занес кулак. — Я научу тебя уважать испанскую сталь!

Удар тростью перехватил руку в воздухе. Черное дерево глухо встретилось с костью. Матрос взвыл и схватился за предплечье.

— Ты научишься уважать устав, свинья, — сказал Алексей тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Или я прикажу выпороть тебя так, что ты забудешь, как сидеть.

Второй попытался выпрямиться, но ноги подвели, и он рухнул в песок.

— Сеньор… мы… она сама… — лепетал он.

— Вон. Оба. На корабль. Под арест. Три дня без вина и горячей пищи. И скажите спасибо, что я не отдал вас тамойо. Они делают из врагов хорошие барабаны.

Матросы отползли, поддерживая друг друга, и тьма за спиной девушки стала чуть менее густой.

Алексей повернулся к ней. Она стояла, прижавшись к пальме, тяжело дышала, и нож все еще был в руке — теперь направленный на него. В свете костра ее глаза казались двумя темными озерами, и в них не было привычного европейцам страха.

— Calma, — сказал Алексей и поднял пустые руки. — Я не причиню вреда.

Она не сразу опустила нож. Смотрела внимательно, как он смотрел на активы перед сделкой: ищет подвох, ищет истинную цену.

— Ты не такой, как они, — произнесла она наконец.

Алексей вздрогнул. Она говорила не на языке тамойо и не на испанском. Это была смесь, но смысл прорезался ясно.

— Ты понимаешь меня? — спросил он на ломаном португальском, надеясь на совпадение корней.

Она сделала шаг вперед. Нож опустился, но не исчез.

— Я говорю на языке Солнца, — сказала она. — И слышу твой дух. Он громкий. Шумит, как водопад. В тебе живут два человека. Один хром и стар, пахнет солью и железом. Другой…

Она подошла ближе, и ее запах ударил в нос: дым, горные травы и что-то холодное, не тропическое.

— Другой пришел оттуда, где времени нет. Ты не отсюда.

Система мигнула, как будто сама не ожидала.

[Обнаружен уникальный NPC]: Инти («Солнце»)

[Происхождение]: Тауантинсуйу (Инки)

[Класс]: Ñusta (принцесса крови / жрица)

[Навыки]: Полиглот, Астрономия Анд, Предсказание погоды (интуитивное)

[Статус]: Беглянка

Рациональная часть Алексея дернулась, как прибор от перегрузки. Откуда она знала про «двух людей»? Это была ошибка Системы, совпадение, игра шаманов — или в этом мире действительно есть что-то, что не укладывается в его формулы.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Инти, — ответила она. — Я бежала из Куско, когда началась война братьев. Прошла горы, где не летают птицы, и лес, который ест людей. Я искала край Земли. И нашла тебя.

— Зачем я тебе?

Она коснулась его груди двумя холодными пальцами, и Алексей почувствовал, как будто кто-то нажал на место, где обычно держится уверенность.

— Потому что ты тоже ищешь край. Мой народ говорит: мир — четыре стороны. Но ты знаешь пятую. Ту, что ведет в Бездну.

Он смотрел на нее и понимал: это не случайность. Это тот самый фактор неопределенности, который может обрушить стратегию или спасти ее. Девушка из империи, которой Европа еще не видела. Полиглот. Астроном. Человек, который знает юг и умеет читать небо иначе.

— Пойдешь с нами? — спросил Алексей. — Там, куда мы идем, будет холодно. И страшно.

Инти ответила спокойно, без бравады:

— Страшно только стоять на месте. Я буду твоими глазами, когда звезды спрячутся. И твоим голосом, когда встретишь тех, кто не знает железа.

На следующее утро флотилия готовилась к отплытию. Торги в Рио были закрыты с прибылью: трюмы ломились от провизии, бочки полны чистой воды, матросы снова могли работать, а не умирать. Они грустили, прощаясь с «райскими девами», но грусть не мешала силе — сила мешает грусти.

Главным грузом была она.

Инти поднялась на борт «Тринидада» с достоинством человека, который не просит, а принимает. Матросы шептались, крестились, называли ее ведьмой, но никто не посмел преградить путь. Алексей выделил ей маленькую каюту рядом со своей и объявил ее «проводником Короны». Формулировка была удобной: корона прикрывает все, что полезно.

Отец Вальдеррама попытался возразить, как и должен был.

— Сын мой, брать язычницу на христианское судно… дурной знак. Она соблазнит души матросов.

Алексей проверял крепление пушек и даже не поднял головы.

— Отче, если она знает путь к проливу, я возьму на борт хоть Люцифера. А души матросов пусть бережет Бог. Моя задача — сохранить их тела.

Когда подняли якоря и берег Рио начал таять в дымке, Алексей стоял на юте. Инти подошла к нему. На ней был перешитый камзол юнги, мешковатый и чужой, но даже в нем она оставалась инородным элементом — как новая переменная, которая меняет уравнение.

— Ветер меняется, — сказала она, глядя не на паруса, а куда-то сквозь горизонт. — Духи Тепла остаются здесь. Впереди — дыхание Змея.

— Змея? — переспросил Алексей.

— Amaru. Великий Змей, что опоясывает мир. Вы называете его Океаном. Он будет зол. Он не любит, когда тревожат его сон.

Алексей посмотрел на интерфейс, и цифры подтвердили то, что сказала она, только без поэзии.

[Следующая цель]: Патагония

[Прогноз]: Штормовой фронт. Понижение температуры

[Риски]: Мятеж (вероятность 95%)

Он сжал набалдашник трости, ощущая под ладонью скрытую сталь стилета, как напоминание: здесь все решают не слова, а готовность к худшему.

— Пусть злится, — сказал он. — Мы не будем с ним драться. Мы будем с ним торговаться.

Он повернулся к Инти, и в этом повороте было что-то вроде уважения к чужой силе.

— Готова увидеть край света, принцесса?

Инти посмотрела на линию воды и неба, где мир всегда делает вид, что заканчивается.

— Я готова увидеть, что за ним.

Корабли легли на курс зюйд-вест. Рай остался за кормой. Впереди шли холод, неизвестность и предательство, которое уже зрело в тесных каютах вместе с обидой и гордостью. Актив «Надежда» качался на волнах и падал в цене. Актив «Выживание» становился самым дорогим товаром на рынке. И Алексей собирался выкупить его весь — до контрольного пакета, даже если придется платить кровью.

Глава 6: Коррекция курса

Река Ла-Плата встретила их не тайной, а правдой. Широкой, мутной, тяжелой правдой, которая пахла илом и травой, а не океаном. Вода здесь была цвета старого олова, и волна шла иначе — не упруго, как в море, а лениво, с вязкой силой. Берег расползался по обе стороны, низкий, неприметный, и чем дальше шли шлюпки, тем очевиднее становилось: никакого «прохода» здесь нет. Есть устье. Есть река, которая несет континент в Атлантику, и ей плевать на испанские деньги и португальские интриги.

Матросы ждали чуда. Чудо не пришло.

Алексей стоял на юте «Тринидада» и смотрел на карту, где кто-то когда-то нарисовал надежду. Надежда оказалась ошибкой. Не первой и не последней, но именно эта ошибка была опасной: она стоила им доверия.

— Ну что, капитан? — спросил кто-то с полубака, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка. — Нашли дверь?

Смех был короткий и злой. Как выдох перед ударом.

Элькано молча сплюнул за борт. Мендоса ходил по палубе, будто по залу суда, и взглядом искал виновного. Картахена не шутил. Он просто улыбался, и эта улыбка была хуже проклятия: в ней уже лежал готовый приговор.

Алексей почувствовал, как внутри поднимается холодная, знакомая волна. На рынке так бывает, когда открываешь позицию по идеальной модели, а рынок отвечает не математикой, а чужой волей. Разница только в том, что здесь нельзя закрыть терминал и уйти. Здесь цена ошибки — кости и кровь.

Интерфейс мигнул, как будто и ему стало неприятно.

[Локация]: Рио-де-ла-Плата

[Событие]: Ложный сигнал «Пролив»

[Настроение экипажа]: -20% (Разочарование)

[Угроза мятежа]: 92% → 95%

Цифры не удивили. Алексей и без интерфейса видел: разочарование в море превращается в ненависть быстро, особенно когда холод ползет с юга.

Он приказал развернуть флотилию. Не резко, без истерики, чтобы это выглядело не отступлением, а корректировкой плана. На бирже это называется «пересмотр стратегии». В океане это называется «выжить».

Паруса наполнились ветром, и корабли снова легли на курс вдоль берега, уходя на юг.

С каждым днем становилось холоднее. Тропический воздух, густой и сладкий, остался где-то позади, как сон. Теперь ветер был сухой, жесткий, он резал лицо и руки, и в нем уже чувствовалась металлическая нота будущих штормов. Ночи стали длиннее. Люди кутались в плащи, которых не хватало на всех. На палубе появлялся иней — тонкий, как бумага, но он был знаком: юг рядом, и юг не прощает слабых.

Шторма перестали быть событием. Они стали фоном. Небо хмурилось заранее, и океан отвечал той же мимикой: тяжелой, низкой, темной. Волна поднималась ровно, как дыхание зверя, который проснулся и еще не решил, съесть ли вас или просто поиграть.

Алексей ловил себя на том, что мысленно строит не маршрут, а распределение вероятностей. В Москве он запускал «Монте-Карло» на серверах и смотрел, как тысячи сценариев рисуют будущее. Здесь серверов не было. Была голова, тело Магеллана и опыт человека, который привык жить в неопределенности.

Он закрывал глаза и прокручивал варианты: ветер повернет на два румба — успеем сделать рывок. Ветер упадет — застрянем и потеряем людей от холода и злости. Шторм усилится — придется лечь в дрейф и дать кораблю пережить, иначе сломает мачту.

Он не видел цифр на экране, но чувствовал их, как чувствуют температуру воды, опуская руку за борт. Каждое утро он задавал себе один и тот же вопрос: какова вероятность окна?

Окно — это короткий участок времени, когда море чуть отпускает. Когда волна становится ниже, ветер ровнее, и можно сделать рывок на юг, не потеряв снасти и людей.

— Держим курс, — говорил он кормчим. — Сегодня идем. Завтра, возможно, будем выживать.

Они ворчали, но подчинялись. Тело Магеллана знало море, а ум Алексея умел терпеть. Эта связка пока работала.

Но люди вокруг жили не моделями. Они жили слухами. А слухи, как крысы, плодятся в темноте.

Вечером Пигафетта попросил аудиенции. Он вошел в каюту осторожно, словно понимал, что капитан сейчас — натянутая снасть: тронь неправильно, лопнет. В руках у него был дневник, а в глазах — тревога, которую он обычно прятал за вежливостью.

— Сеньор, — начал он негромко. — Я записываю все, как вы велели. Но есть вещи, которые не для бумаги.

Алексей отложил перо. Колено ныло, пальцы мерзли даже в каюте, и запах мокрой шерсти проникал всюду.

— Говори.

Пигафетта сделал паузу, будто выбирал слова, которые не убьют.

— Картахена собирает людей. И Кесада тоже. На «Консепсьоне» по ночам горит свеча, хотя там должны спать. Они зовут матросов по одному, тихо, как на исповедь.

— О чем говорят?

Пигафетта сглотнул.

— О вас. Говорят, что вы сумасшедший. Что ведете флот на край света, чтобы всех убить. Что вы португалец и делаете это по приказу короля Мануэла. Что вы… — он понизил голос, — что вы колдун.

Алексей усмехнулся. Колдун — удобное слово. Оно объясняет непонятное и оправдывает страх.

— И что люди?

— Люди мерзнут, голодают и устали. Им нужна простая причина. Картахена дает им причину.

Алексей встал и прошелся по каюте, опираясь на трость. Доски скрипнули, как будто корабль тоже слушал.

Система мигнула, будто подтверждая: да, это не слухи, это тренд.

[Угроза мятежа]: 95%

[Триггеры]: Холод, разочарование, дефицит доверия

[Ключевые инициаторы]: Хуан де Картахена, Гаспар де Кесада

[Рекомендация]: Превентивная стабилизация. Изоляция инициаторов. Контроль оружия

Алексей посмотрел на строки и почувствовал, как внутри становится очень спокойно. Не потому что все хорошо. Потому что все стало ясно.

Исторический сценарий не «может случиться». Он уже случается. Разница лишь в том, на чьих условиях.

Он подошел к маленькому столику, где лежала карта побережья. Карта была плохой, но берег был рядом, и это давало шанс. Бунт в открытом океане — лотерея с высокой смертностью. Бунт на якоре — операция, где важны посты и скорость.

Алексей думал не как герой романа, а как человек, который готовит риск-менеджмент.

Ключевые точки: артиллерия, пороховой погреб, штурвал, трапы, ночная вахта.

Ключевые люди: те, кто стреляет, и те, кто слушает.

Он не мог доверять всем. Поэтому он должен был доверять немногим — и ставить их туда, где доверие превращается в контроль.

— Антонио, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне нужны имена. Кто из наших держится ближе к Картахене?

Пигафетта hesнул, но ответил честно:

— Испанцы. Те, кто пришел с ним. И часть людей Кесады. Но… артиллеристы держатся отдельно. И португальцы тоже. Им некуда идти.

Алексей кивнул. Португальцы были его «якорем». Они знали: если власть перейдет к Картахене, их повесят первыми. А артиллеристы любили того, кто дает им работу и уважение, а не благородные речи.

— Хорошо, — сказал Алексей. — С сегодняшней ночи меняем расстановку.

Он вышел на палубу. Ветер ударил в лицо так, будто хотел выбить из головы лишние мысли. На горизонте лежал серый холодный свет, и море катило волну, как катят камни в гору — медленно, но неотвратимо.

Алексей прошел по кораблю, останавливаясь там, где его видели. Он не делал показных речей. Он просто присутствовал. В таких местах присутствие капитана — это тоже ресурс.

— Рулевой, — сказал он одному. — Сегодня вахта по моему расписанию.

— Слушаюсь, сеньор.

— Артиллерист, — обратился к другому. — Проверь фитили. И держи порох сухим.

— Есть, сеньор адмирал.

Он говорил коротко. Люди любят короткие приказы, когда вокруг длинный страх.

В тот же день он вызвал к себе нескольких португальцев. Не тех, кто громче всех кричит, а тех, кто молча делает. И нескольких артиллеристов.

— Слушайте внимательно, — сказал он, когда они собрались в каюте, тесной и пахнущей смолой. — Если ночью или на якоре начнется шум — вы не бежите смотреть. Вы делаете то, что скажу.

Люди переглянулись. В глазах было понимание: разговор не о дисциплине, а о выживании.

— На «Тринидаде» пороховой погреб под охраной. Ключи у меня. Никто не входит без моего слова.

— Поняли, сеньор.

— У штурвала ночью будет стоять мой человек.

— Поняли.

— У трапов — тоже.

Он не объяснял, почему. Объяснения дают время сомневаться. А время — это то, что в бунте кончается первым.

Пигафетта ночью снова пришел, тихо, как тень.

— Они зовут людей завтра после смены, — сказал он. — Картахена обещает: если вы не найдете пролив, он возьмет командование и вернет всех домой.

Алексей кивнул. Обещание «вернемся домой» всегда работает. Особенно когда дом — это теплый миф, а не реальность.

— Пусть обещает, — сказал он. — Завтра мы тоже кое-что пообещаем.

Пигафетта взглянул на него, и в этом взгляде мелькнуло то, чего Алексей раньше не видел: страх не за себя, а за историю. Летописец вдруг понял, что история — это не только хроника, но и кровь.

— Что вы сделаете, сеньор?

Алексей не ответил сразу. Он слушал, как за стеной скрипит дерево и как где-то наверху хлопает парус. Корабль жил своей жизнью. И в этой жизни не было места морали в привычном смысле. Было место решениям.

— Я сделаю то, что должен, — сказал он наконец. — Чтобы флот дошел дальше.

Интерфейс вспыхнул, будто подвел итог.

[Сценарий]: Исторический бунт (приближение)

[Параметры контроля]: Расстановка верных, контроль оружия, психологическая демонстрация силы

[Вероятность подавления]: 55% → 68%

Шестьдесят восемь процентов. На бирже это была бы уверенная сделка. В море это было почти чудо.

Но Алексей не обольщался. Шестьдесят восемь — это значит, что каждый третий сценарий заканчивается ножом в темноте.

На следующий день флот шел вдоль пустынного берега. Земля была низкой, серой, чужой. Над ней кружили птицы, а ветер нес холод так, будто где-то впереди уже открыли дверь в зиму.

Алексей стоял у поручня, смотрел на волну и прокручивал«Монте-Карло» снова и снова. Он искал окно для рывка на юг. И одновременно искал окно для удара по тем, кто собирался ударить по нему.

Коррекция курса — это не про географию. Это про власть.

И власть, как и ветер, приходит только к тем, кто готов встретить ее заранее.

Глава 7: Маржин-колл в Сан-Хулиане

Ночь на первое апреля 1520 года в бухте Сан-Хулиан была холодной, как сталь кинжала, приставленного к горлу. Ледяной ветер срывал с вершин черных скал колючий снег, бросая его в лицо часовым, которые жались к жаровням, пытаясь согреть окоченевшие руки. Небо было чистым, безжалостным, усыпанным звездами, которые смотрели вниз с равнодушием вечности.

Алексей не спал.

Он сидел в своей каюте на «Тринидаде», глядя на песочные часы. Песок сыпался медленно, отмеряя время до катастрофы.

Интерфейс «Торговца Миров» горел перед глазами тревожным красным цветом, накладываясь на дрожащий свет масляной лампы:

    [Событие]: Мятеж.

    [Статус]: Активная фаза.

    [Баланс сил]: 3 против 2.

    [Вероятность выживания]: 15%.

В дверь постучали. Резко, без условного сигнала.

На пороге стоял Пигафетта. Лицо итальянца было белым, как мел.

— Сеньор адмирал... — его голос сорвался на шепот. — Они захватили «Сан-Антонио». Капитана Мескиту заковали в цепи. Элькано перешел на их сторону.

Алексей медленно поднял голову. Элькано. Будущий герой Испании. Человек, который должен завершить кругосветку. Сейчас он был врагом.

— А остальные?

— «Консепсьон» и «Виктория» тоже у них. Картахена объявил себя генерал-капитаном. Они требуют вашей отставки. Или вашей головы.

Алексей встал, опираясь на трость. Боль в колене была привычной, фоновой, как шум прибоя.

— Они прислали парламентера?

— Да. Шлюпка с «Сан-Антонио». Они передали это.

Пигафетта протянул свиток. Алексей развернул пергамент. Почерк Картахены был витиеватым, полным росчерков и клякс — почерк человека, который любит красоваться даже в смертном приговоре.

«Фернан Магеллан, узурпатор и португальский шпион! Мы, верные слуги короля Карла, низлагаем вас...»

Алексей скомкал письмо и бросил его в жаровню. Пергамент вспыхнул, осветив каюту зловещим оранжевым светом.

— Они думают, что это шахматы, — сказал он тихо. — Они думают, что если у них больше фигур, то они выиграли.

Он повернулся к карте бухты, прибитой к стене.

Сан-Хулиан была узкой, вытянутой бутылкой с горлышком, обращенным к океану. Течения здесь были коварными, приливы — мощными, достигающими десяти метров.

— Какой сейчас уровень воды, Антонио?

— Отлив начинается, сеньор. Вода уходит.

— Отлично.

Алексей вышел на палубу. Ветер ударил в лицо, пытаясь сбить с ног.

Корабли мятежников стояли в глубине бухты, выстроившись в линию. Их огни горели ярко, вызывающе. Они праздновали победу. Вино, украденное из запасов Магеллана, лилось рекой.

«Тринидад» и маленькая «Сантьяго» стояли ближе к выходу.

Алексей посмотрел на черную воду, которая с шумом устремлялась в океан.

Это был не просто отлив. Это был поток энергии. Гигаватты кинетической силы, которую можно использовать. Или которая может убить.

— Гонсало! — позвал он.

Из тени вышел альгвасил Эспиноса. Он был в кольчуге, поверх которой наброшен плащ. Его рука лежала на рукояти тяжелого меча. Рядом с ним стояла Инти, закутанная в шкуры гуанако. Ее глаза сверкали в темноте, как у дикой кошки.

— Я здесь, адмирал.

— Слушай внимательно. Ты берешь шлюпку. Инти пойдет с тобой.

— Женщина? — удивился Эспиноса. — Сеньор, это боевая задача...

— Она знает ветер, — отрезал Алексей. — И она знает страх. Ты пойдешь на «Викторию». К капитану Мендосе.

— Мендоса — трус, но он окружен охраной. Нас убьют, как только мы поднимемся на борт.

— Не убьют. Потому что ты привезешь ему это.

Алексей достал из-за пазухи письмо.

Это был блеф. Чистейший, наглый блеф, достойный игрока в покер с миллионными ставками.

В письме он писал, что еще в Рио-де-Жанейро отправил секретный пакет королю Карлу с попутным португальским судном. В пакете — имена заговорщиков. Если Магеллан не вернется в Севилью к назначенному сроку, пакет будет вскрыт. И тогда семьи Картахены, Мендосы и Кесады лишатся не только титулов, но и голов.

Никакого пакета не было. Португальское судно в Рио — выдумка.

Но Мендоса был дворянином. Для него потеря чести рода была страшнее смерти. И он был глуп.

— Отдай ему письмо, — сказал Алексей. — Пока он будет читать, смотри на его лицо. Если он побледнеет — мы победили. Если засмеется...

Алексей сделал паузу.

— ...то убей его.

Эспиноса кивнул. В его глазах не было сомнений. Он был солдатом. Приказ есть приказ.

— А если охрана вмешается?

— Инти позаботится об охране, — Алексей посмотрел на девушку. — Не так ли?

Инти улыбнулась. Она достала из складок одежды маленькую трубку из тростника и мешочек с пыльцой.

— Духи Сна любят тишину, — сказала она.

Шлюпка бесшумно скользила по черной воде. Весла были обмотаны тряпками, чтобы не скрипеть в уключинах.

Эспиноса греб, его мощная спина напрягалась под кольчугой. Инти сидела на носу, вглядываясь в темноту.

«Виктория» выросла перед ними черной горой. На палубе горели факелы, слышался пьяный смех и звон гитары. Мятежники расслабились. Они были уверены, что Магеллан загнан в угол.

Эспиноса поднялся по штормтрапу первым. Часовой, клевавший носом у борта, вскинул арбалет.

— Кто идет?!

— Послание от адмирала! — громко крикнул Эспиноса, поднимая руки с письмом. — Для капитана Мендосы! Лично!

Часовой замешкался. Любопытство пересилило устав.

— Давай сюда.

Эспиноса шагнул на палубу. За ним тенью скользнула Инти.

— Капитан в своей каюте, — буркнул часовой, опуская оружие.

В каюте Мендосы было душно и пахло кислым вином. Капитан сидел за столом, развалившись в кресле. Напротив него сидел судовой священник, отец Вальдеррама, с выражением мученической покорности на лице.

Мендоса, увидев альгвасила, нахмурился.

— Зачем пришел, пес? Твой хозяин хочет сдаться?

— Он предлагает вам жизнь, сеньор, — Эспиноса положил письмо на стол. — В обмен на разум.

Мендоса фыркнул, сломал печать и начал читать.

Секунды тянулись, как часы.

Эспиноса следил за лицом капитана. Сначала оно выражало презрение. Потом удивление. Потом... страх.

Мендоса побледнел. Его руки задрожали.

— Это ложь! — выкрикнул он, вскакивая. — Никакого португальского судна не было! Он лжет!

— Вы готовы проверить это ценой жизни ваших детей, дон Луис? — спокойно спросил Эспиноса.

Мендоса замер. Его взгляд метался по каюте, словно ища выхода. Он понимал, что попал в ловушку. Если письмо правда — он труп. Если ложь — он все равно рискует всем.

Вдруг его лицо исказила гримаса ярости.

— Он смеется надо мной! — взревел Мендоса, комкая письмо. — Этот хромой ублюдок смеется! Эй, стража! Взять их!

Это был смех. Тот самый смех, о котором говорил Алексей.

Эспиноса не стал ждать.

Одним слитным движением он выхватил кинжал. Это было не фехтование. Это было убийство.

Лезвие вошло в горло Мендосы под подбородок, пробив мягкие ткани и достав до позвоночника.

Капитан захрипел, хватаясь за шею. Кровь фонтаном брызнула на карту, заливая Южную Америку алым цветом. Он рухнул на стол, опрокидывая чернильницу.

Священник вскрикнул и забился в угол, закрывая голову руками.

Дверь распахнулась. На пороге стояли два охранника с алебардами.

Они увидели мертвого капитана. Увидели альгвасила с окровавленным ножом. И увидели девушку-дикарку, которая поднесла к губам тростниковую трубку.

Пфут!

Облачко пыльцы ударило в лицо первому охраннику. Он схватился за грудь, закашлялся и осел на пол, выронив оружие. Второй замер, парализованный страхом перед «ведьминым» оружием.

— Брось, — сказал Эспиноса, поднимая меч Мендосы. — Или умрешь.

Охранник бросил алебарду.

— Поднять якорь! — рявкнул Эспиноса, выходя на палубу. — Капитан Мендоса мертв! Корабль переходит под командование адмирала Магеллана! Кто против — шаг вперед!

Матросы «Виктории», разбуженные шумом, толпились на шканцах. Они видели труп своего капитана, которого вытащили на свет факелов. Они видели решимость в глазах альгвасила. И они видели Инти, чья фигура в развевающихся шкурах казалась воплощением самой Смерти.

Никто не сделал шага вперед.

Алексей наблюдал за «Викторией» в подзорную трубу.

Он видел суету на палубе. Видел, как погасли огни в каюте капитана. И, наконец, он увидел то, чего ждал.

Якорный канат «Виктории» был обрублен. Корабль начал дрейфовать.

Но не к мятежникам.

Эспиноса развернул судно и повел его к выходу из бухты, чтобы встать борт о борт с «Тринидадом».

Теперь их было три. Против двух.

Баланс сил изменился.

Но это был еще не конец.

«Сан-Антонио» и «Консепсьон» все еще оставались в руках врага. И на «Сан-Антонио» был Картахена — человек, которому нечего терять.

Алексей посмотрел на воду. Отлив был в разгаре. Течение превратилось в бурлящую реку, несущуюся к океану со скоростью скаковой лошади.

— Рубите канаты! — скомандовал он.

— Сеньор? — рулевой «Тринидада» побледнел. — Мы же разобьемся о скалы!

— Рубите! — заорал Алексей. — Мы не идем в океан! Мы идем на перехват!

Канаты лопнули под ударами топоров.

«Тринидад», освобожденный от якорей, рванулся с места, подхваченный потоком. Его развернуло кормой вперед, и он понесся прямо на выход из бухты.

Это был безумный маневр. Дрифт на многотонном паруснике в узком горле фиорда.

Алексей стоял у штурвала, оттолкнув рулевого. Он чувствовал корабль, как продолжение своего тела.

— Лево руля! — кричал он. — Еще лево! Держать по ветру!

Они пронеслись мимо «Сан-Антонио» так близко, что можно было разглядеть перекошенное от ужаса лицо Картахены на мостике. Испанец не ожидал атаки. Он думал, что Магеллан будет обороняться.

Но Магеллан атаковал.

«Тринидад» с грохотом и скрежетом врезался в борт «Сан-Антонио», ломая весла и снасти. Корабли сцепились, как два борца сумо.

— На абордаж! — взревел Алексей, выхватывая шпагу.

Но абордажа не потребовалось.

Удар потряс «Сан-Антонио» до киля. Матросы, и так деморализованные смертью Мендосы (слух уже долетел до них), побросали оружие.

Картахена остался один на юте. Он выхватил шпагу, но его руки дрожали.

Алексей перепрыгнул через фальшборт, приземлившись на палубу вражеского корабля. Его нога взорвалась болью, но адреналин заглушил ее.

Он шел к Картахене, прихрамывая, но неумолимо, как рок.

— Сдавайтесь, дон Хуан, — сказал он спокойно. — Игра окончена. Ваш депозит обнулен.

Картахена огляделся. Его люди стояли на коленях. «Виктория» и «Сантьяго» блокировали выход. Течение прижимало корабли друг к другу, не давая сбежать.

Он был в ловушке.

— Будь ты проклят, португалец! — выкрикнул он и бросился в атаку.

Это был короткий бой. Картахена был неплохим фехтовальщиком на паркете, но здесь, на качающейся палубе, залитой водой и маслом, он был беспомощен.

Алексей отбил выпад, сделал финт тростью (которую не выпустил из левой руки) и ударил гардой шпаги в висок противника.

Картахена рухнул как подкошенный.

Над бухтой Сан-Хулиан повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание людей и плеск воды.

Алексей вытер пот со лба.

Система перед глазами мигнула зеленым:

    [Событие]: Мятеж подавлен.

    [Результат]: Полный контроль над флотом.

    [Потери]: Луис де Мендоса (убит), Хуан де Картахена (пленен), Гаспар де Кесада (пленен).

    [Лояльность команды]: 80% (Страх и Уважение).

Алексей посмотрел на небо. Звезды все так же равнодушно взирали на людскую суету.

— Маржин-колл закрыт, — прошептал он. — Позиции ликвидированы.

Он повернулся к Эспиносе, который подошел к нему, вытирая окровавленный кинжал о плащ.

— Что с ними делать, адмирал? — кивнул он на пленных. — Вздернуть?

— Нет, — Алексей покачал головой. — Мертвые не платят долгов. Завтра будет суд. И это будет суд не по законам Испании. А по законам Рынка.

Он посмотрел на восток, где уже начинал сереть горизонт.

Пасха наступила. Христос воскрес.

Алексей Магеллан тоже воскрес. Но теперь он был не просто мореплавателем. Он был диктатором этой маленькой деревянной империи.

И он собирался вести ее дальше. В самый ад.

Глава 8: Реструктуризация долга

Рассвет над бухтой Сан-Хулиан вступал в свои права неохотно, словно солнце само боялось осветить то, что должно было произойти на этом промерзшем берегу. Небо было цвета грязного свинца, низкое, давящее, готовое в любой момент обрушиться снегом. Ветер, рожденный в ледяных пустынях Антарктики, выл в голых скалах, заглушая стоны людей и скрип снастей. Это был не просто холод; это была физическая агрессия среды, высасывающая тепло и надежду.

Алексей стоял на узкой полосе галечного пляжа, опираясь на свою черную трость. Под ногами хрустел иней, покрывший камни скользкой коркой. Он не чувствовал холода, хотя его плащ уже покрылся тонкой ледяной глазурью. Внутри него горел другой холод — расчетливый, стерильный холод зала заседаний, где решаются судьбы корпораций.

Перед ним, выстроившись полукругом, стоял весь экипаж флотилии. Двести человек.

В центре, на коленях, сгрудились сорок мятежников. Их руки были стянуты за спиной грубыми веревками, врезавшимися в посиневшую кожу. Одежда превратилась в лохмотья, лица были серыми от страха и бессонной ночи.

Они напоминали груду мусора, выброшенного прибоем. Токсичный актив.

Алексей смотрел на них сквозь интерфейс «Торговца Миров», который накладывал на лица людей сухие колонки цифр и вероятностей.

    [Кризис-менеджмент]: Этап ликвидации последствий.

    [Актив]: Экипаж (человеческий ресурс).

    [Текущее состояние]: Дефолт лояльности.

    [Дилемма]:

    Полная ликвидация (казнь). Результат: Невозможность продолжения экспедиции из-за нехватки рук.Амнистия. Результат: Потеря авторитета, повторный мятеж с вероятностью 99%.Реструктуризация.

В двадцать первом веке, когда компания оказывалась на грани банкротства из-за саботажа сотрудников, их увольняли. Здесь увольнение означало смерть. Но Алексей знал: иногда смерть — это слишком легкий выход. И слишком расточительный.

— Гонсало, — тихо позвал он.

Альгвасил Эспиноса, стоявший по правую руку от адмирала, шагнул вперед. Он был воплощением карающей длани: в кольчуге, с тяжелым мечом на поясе, его лицо не выражало ничего, кроме готовности выполнить любой приказ. Рядом с ним, кутаясь в шкуры гуанако, стояла Инти. Ее черные глаза скользили по лицам пленных с пугающим любопытством, словно она выбирала жертву для древнего ритуала.

— Топоры готовы, адмирал, — голос Эспиносы прозвучал глухо, как удар земли о крышку гроба. — Плаха на месте. Прикажете начинать с матросов или с офицеров?

Толпа пленных вздрогнула. Единый вздох ужаса пронесся над пляжем. Кто-то начал громко молиться, срываясь на визг, кто-то просто тихо плакал, уткнувшись лицом в мерзлую гальку.

Алексей медленно прошел вдоль строя. Стук его трости о камни звучал как метроном, отсчитывающий последние секунды их жизней.

Он остановился напротив молодого матроса с «Консепсьона», совсем еще мальчишки, чьи губы тряслись так сильно, что он не мог произнести ни слова.

— Ты хотел вернуться в Испанию, парень? — спросил Алексей.

Матрос судорожно кивнул, не смея поднять глаз.

— Там тепло. Там мама и виноградники. А здесь только лед и смерть, так вам сказал Картахена?

— Д-да, сеньор... Простите... Бес попутал...

— Не бес. Страх.

Алексей развернулся к строю, возвысив голос так, чтобы его слышал каждый, даже на кораблях.

— Вы нарушили присягу. Вы подняли оружие против своего командира. По законам моря, по законам войны и по законам Бога, наказание за это — смерть. Четвертование. Ваши тела должны висеть на этих скалах, пока чайки не склюют ваше мясо до костей.

Тишина стала звенящей. Даже ветер, казалось, затих, чтобы послушать приговор.

— Вы — мертвецы, — продолжил Алексей, чеканя каждое слово. — Юридически вы уже казнены. Ваши имена вычеркнуты из судовых ролей. Ваши доли в добыче аннулированы. Ваши семьи получат уведомления о том, что вы погибли как предатели, и их лишат имущества. Вы — никто. Пустое место. Пыль.

Он выдержал паузу. Театральную, долгую паузу, позволяя отчаянию проникнуть в каждую клеточку их сознания. Довести актив до нулевой стоимости перед выкупом.

— Но я — не палач. Я купец. И я вижу здесь ресурс. Гнилой, испорченный, но все еще способный приносить пользу.

Алексей подошел к Эспиносе и взял у него тяжелый свиток.

— Я предлагаю сделку. Я выкупаю ваши жизни у смерти.

Шепот прошел по рядам. Надежда, робкая и невероятная, зажглась в глазах обреченных.

— Вы будете жить, — Алексей поднял палец, пресекая радостные возгласы. — Но это будет не та жизнь, к которой вы привыкли. Вы станете рабами экспедиции. Вы будете стоять на вахтах по двенадцать часов. Вы будете спать на голых досках. Вы будете есть то, что останется после крыс. Никакого вина. Никакого жалования. Только работа. Каторжная работа до искупления.

Он обвел их тяжелым взглядом.

— Ваш долг — это ваша жизнь. Проценты по этому кредиту начисляются каждый день. Одно неверное слово, один косой взгляд, одна секунда промедления — и я закрою счет. Сразу. Без суда. Вы согласны на такие условия?

— Да! Да, сеньор! — закричали они. Люди падали лицами в гальку, целуя его сапоги. — Мы отработаем! Клянемся Кровью Христовой! Благослови вас Господь, адмирал!

Для них, стоящих на краю бездны, рабство казалось раем.

— Развязать их! — скомандовал Алексей. — И отправить на работы. «Виктория» нуждается в кренговании. Пусть счищают ракушки с днища. Зубами, если понадобится.

Матросы бросились выполнять приказ с рвением фанатиков. Они были спасены. Они были сломлены и пересобраны заново. Теперь это были самые лояльные люди во флоте — люди, которые знали цену дыханию.

Но спектакль был еще не окончен. Оставались главные актеры.

Алексей кивнул Эспиносе.

— Приведите капитанов.

Двое дюжих португальцев выволокли из наспех сколоченного сарая Гаспара де Кесаду и Хуана де Картахену.

Кесада, бывший капитан «Консепсьона», представлял собой жалкое зрелище. Тучный, привыкший к роскоши человек, он сломался первым. Его лицо было распухшим от слез, борода всклокочена, дорогие штаны испачканы. Он визжал, упираясь пятками в землю, и пытался укусить конвоиров.

Картахена был иным. «Родственник» епископа Фонсеки, королевский веедор, гранд Испании. Даже сейчас, в разорванном камзоле, с кровоподтеком на скуле, он старался держать спину прямо. В его глазах горела не мольба, а холодная, высокомерная ненависть. Он смотрел на Алексея как на грязь, случайно попавшую на его бархатный плащ.

— На колени! — рявкнул Эспиноса, ударив Кесаду древком алебарды под колени.

Тот рухнул, рыдая.

— Пощадите, сеньор Магеллан! — завыл он, протягивая руки. — У меня дети! Я богат! Я заплачу любой выкуп! Это все Картахена! Он заставил меня! Он говорил, что вы ведете нас к гибели!

Алексей брезгливо отступил на шаг.

— Встаньте, сеньор Кесада. Не унижайте свой род еще больше.

Он посмотрел на дрожащего капитана.

— Выкуп? Деньги здесь не имеют силы, дон Гаспар. Здесь валюта другая. Кровь. Вы лично убили рулевого Хуана де Элорьягу, когда захватывали «Сан-Антонио». Вы ударили ножом в спину безоружного человека, который просто выполнял свой долг.

Алексей повернулся к толпе матросов, которые замерли в отдалении, наблюдая за судом.

— Убийство офицера при исполнении — это не бунт. Это преступление. И за него платит только тот, кто держал нож.

— Я дворянин! — взвизгнул Кесада, понимая, к чему идет дело. — Вы не имеете права! Я требую королевского суда в Севилье! Я требую священника!

— Священника? — Алексей усмехнулся. — Отец Санчес, ваш духовник, тоже здесь. Но боюсь, он не сможет отпустить вам грехи, так как сам погряз в них по горло.

Он жестом подозвал молодого парня, жавшегося в толпе помилованных. Это был Луис де Молина, слуга и оруженосец Кесады.

— Луис, — ласково произнес Алексей. — Твой хозяин любил тебя?

Парень затрясся.

— Он... он бил меня, сеньор. Когда был пьян.

— Сегодня у тебя есть шанс оказать ему последнюю услугу. И искупить свою вину перед королем.

Эспиноса протянул парню тяжелый топор с широким лезвием.

— Нет... — прошептал Молина, отшатываясь. — Я не могу... Он мой сеньор...

— Или ты возьмешь этот топор, Луис, — голос Алексея стал жестким, как удар хлыста, — или ты ляжешь на плаху рядом с ним. И тогда топор возьмет кто-то другой. Выбирай. Жизнь или честь слуги предателя.

Это была жестокость, граничащая с садизмом. Но это была необходимая жестокость. Алексей должен был повязать экипаж круговой порукой. Кровь капитана должна быть на руках его людей, а не адмирала.

Молина, всхлипывая, взял топор. Он был тяжелым, рукоять скользила в потных ладонях.

Кесаду поволокли к бревну, выброшенному штормом, которое теперь служило плахой. Он вырывался, кричал, призывал проклятия на голову Магеллана, обещал адские муки, но сильные руки прижали его голову к дереву.

— Руби, Луис! — крикнул Эспиноса. — Бей, или умрешь!

— Простите, сеньор! — закричал слуга, зажмурившись, и опустил топор.

Удар был неумелым. Лезвие с тошнотворным хрустом вошло в шею, но не перерубило позвонок. Кесада страшно захрипел, его тело забилось в конвульсиях. Кровь фонтаном ударила в мерзлую землю, окрашивая иней в алый цвет.

Толпа ахнула.

— Еще раз! — скомандовал Алексей, не отводя взгляда.

Молина, рыдая от ужаса, ударил снова. И снова. Только с третьего раза голова капитана отделилась от тела и скатилась на камни, застыв с гримасой немого крика.

Тишина, повисшая над бухтой, была абсолютной. Слышно было только тяжелое дыхание палача поневоле, который уронил топор и упал на колени, глядя на свои окровавленные руки.

Алексей перевел взгляд на Картахену.

Тот стоял неподвижно. Брызги крови Кесады попали ему на лицо, но он даже не моргнул. Он смотрел на казнь с выражением отстраненного интереса, словно наблюдал за разделкой туши на рынке.

— Теперь вы, дон Хуан, — сказал Алексей, подходя ближе.

Инспектор медленно повернул голову.

— Хороший спектакль, Магеллан. Эффектный. Но со мной этот фокус не пройдет.

Он шагнул вперед, звеня кандалами.

— Я — Хуан де Картахена. Мой отец — негласно, конечно — епископ Фонсека. Глава Палаты Индий. Человек, который назначает и снимает королей. Если ты прольешь мою кровь, твой род вырежут до седьмого колена. Твою жену отдадут солдатам, твоего сына задушат в колыбели. Ты знаешь это.

Алексей знал. Система подсвечивала статус Картахены ярко-красным: [Неприкосновенность]. Казнь королевского веедора без прямого приказа монарха — это государственная измена. Это война с самой мощной бюрократической машиной Испании.

— Я знаю, кто вы, — ответил Алексей спокойно. — И я не собираюсь делать вас мучеником. Ваша кровь слишком «голубая», чтобы пачкать ею этот дикий берег.

— Тогда возвращай мне шпагу, снимай цепи и вези в Испанию, — усмехнулся Картахена. — Там разберемся.

— Нет.

Алексей покачал головой.

— Мы уходим. А вы остаетесь.

Улыбка сползла с лица инспектора.

— Что?

— Вы остаетесь здесь. В бухте Сан-Хулиан. Вместе с вашим духовником, отцом Санчесом, который так пламенно призывал к бунту и отпускал грехи убийцам.

— Ты не посмеешь, — прошептал Картахена, и впервые в его голосе прозвучал настоящий страх. — Это медленная смерть. Холод. Голод. Дикари. Это хуже казни!

— Это ссылка, — возразил Алексей. — У вас будет шанс. Я оставляю вам запас еды на два месяца. Бочонок отличного вина — того самого, что вы украли из моих запасов. Теплую одежду. Оружие для охоты. Здесь много гуанако и страусов.

Он щелкнул пальцами. Пигафетта, стараясь не смотреть на обезглавленное тело Кесады, поднес сверток.

— И вот это.

Алексей протянул Картахене толстую книгу в кожаном переплете.

— Что это? Библия? — инспектор с отвращением оттолкнул книгу.

— Нет. Это учебник навигации Андреса де Сан-Мартина. И таблицы эфемерид.

Алексей вложил книгу в связанные руки Картахены.

— Вы всегда говорили, дон Хуан, что я веду флот неправильно. Что я не знаю карт, что я шарлатан. Что звезды врут. Теперь у вас будет много времени. Бесконечно много времени. Изучите звезды этого полушария. Поймите течения. Если выживете — вы поймете, где ошиблись в расчетах. Не навигационных. А жизненных.

— Ты дьявол! — выплюнул Картахена. — Ты садист! Убей меня лучше сразу!

— Смерть нужно заслужить, — холодно ответил Алексей. — Или заработать. Ваш баланс пока отрицательный.

Он повернулся к Эспиносе.

— Отвезите их на тот островок посреди бухты. Оставьте припасы. И снимите кандалы. Пусть живут как короли своего маленького государства.

Священник Санчес, услышав приговор, завыл и бросился в ноги адмиралу, умоляя о пощаде, но его грубо подхватили под руки и поволокли к шлюпке. Картахена шел сам. Он шел с гордо поднятой головой, но его плечи дрожали. Он понимал, что его оставляют в ледяном аду, наедине с ветром и собственной гордыней.

Весь следующий день прошел в мрачных сборах.

Флотилия готовилась к выходу. «Консепсьон» получил нового капитана — Жуана Серрана, верного португальца. «Викторию» принял под команду пока еще прощенный, но находящийся под присмотром Луис де Мендоса (нет, Мендоса был убит, командование принял верный человек - поправка: «Викторию» принял Дуарте Барбоза, родственник Магеллана).

Алексей лично проверял распределение припасов. Атмосфера на кораблях изменилась. Страх сковал людей, но это был страх, смешанный с благоговением. Адмирал доказал, что он может быть страшнее шторма.

Вечером, перед самым отплытием, Алексей стоял на корме «Тринидада», глядя на маленький островок посреди бухты. Там, у разведенного костра, сидели две крошечные фигурки.

— Вы думаете, они выживут? — спросил голос рядом.

Это был Хуан Себастьян Элькано. Бывший мятежник, теперь — боцман, отрабатывающий жизнь. Он стоял, опустив голову, но его взгляд был острым.

— Шанс есть всегда, Хуан, — ответил Алексей, не поворачиваясь. — Если у них хватит духа стать людьми, а не грандами.

— Вы жестокий человек, сеньор Магеллан. Казнить Кесаду было милосерднее, чем оставить Картахену там.

— Жестокость — это инструмент, — Алексей наконец посмотрел на баска. — Как секстант или компас. Если использовать ее правильно, она спасает жизни большинства. Сорок человек сегодня вернулись к работе. Двести человек продолжат путь. А двое... двое стали платой за этот урок.

Элькано помолчал, обдумывая слова.

— А что вы сделаете со мной, если я оступлюсь?

— Я не оставлю тебя на острове, Хуан. Ты слишком хороший моряк. Я просто вздерну тебя на рее. Без суда и учебников.

Баск криво усмехнулся.

— Честно. Это я понимаю.

Он ушел выполнять приказы, и его спина выражала готовность работать до седьмого пота. Сделка была заключена.

К Алексею подошла Инти. Она неслышно ступала по палубе в своих мягких мокасинах. Ветер трепал ее черные волосы.

— Твой дух болит, — сказала она просто.

— У меня нет духа, Инти. Есть только алгоритм. И он говорит, что я все сделал правильно.

— Алгоритм... — она попробовала незнакомое слово на вкус. — Это имя твоего бога? Жестокий бог.

— Какой есть. Другие здесь не выживают.

Она коснулась его руки своей теплой ладонью.

— Тот человек, на острове... Он проклял тебя. Я видела черную тень, что вышла из его рта.

— Пусть проклинает. Проклятия — это просто слова. А слова не могут остановить ветер.

— Великий Змей проснулся, — вдруг сказала она, глядя на выход из бухты, где волны бились о скалы с новой силой. — Он чувствует кровь. Та, что пролилась на берегу, ему понравилась. Теперь он захочет больше.

— Мы дадим ему больше, — ответил Алексей, глядя на темнеющий горизонт. — Но не сегодня.

Корабли подняли якоря. Паруса, зарифленные до минимума, поймали ледяной ветер. Флотилия медленно разворачивалась носом к выходу, оставляя за кормой бухту Сан-Хулиан — место, где умерла невинность и родилась железная дисциплина.

На островке Картахена вскочил и побежал к воде, размахивая руками. Он что-то кричал, но ветер уносил слова прочь. Потом он упал на колени и замер.

Алексей отвернулся.

Глава закрыта. Долг реструктуризирован. Актив очищен.

Впереди ждала зима. Пять месяцев полярной ночи, штормов и ожидания.

Но теперь Алексей знал: удара в спину не будет. Его люди боялись его больше, чем неизвестности. И этот страх был лучшим топливом для путешествия на край света.

— Курс на юг! — скомандовал он. — И не оглядываться.

Глава 9: Великаны и мелкие люди

Зима в Патагонии была не просто сезоном года, а отдельным, враждебным измерением. Она просачивалась сквозь обшивку кораблей, проникала в сны матросов, поселялась в ноющих суставах и вымораживала души. Время здесь текло иначе: световой день сжался до жалкой насмешки, длившейся всего шесть часов. Остальные восемнадцать часов мир принадлежал непроглядной тьме, вою ветра, похожему на плач проклятых, и ледяной крупе, которая секла лица с жестокостью битого стекла.

Бухта Сан-Хулиан стала тюрьмой без решеток. Стены этой тюрьмы были сложены из свинцового неба и серых, безжизненных скал, покрытых лишайником, напоминающим трупные пятна.

Алексей стоял у борта «Тринидада», вглядываясь в берег. Он опирался на трость, чувствуя, как фантомная и реальная боль в искалеченном колене пульсирует в такт ударам ледяных волн о корпус. Его дыхание вырывалось облачками пара, которые ветер мгновенно разрывал в клочья.

— Скучно, — прошептал он. — Волатильность на нуле. Рынок замер.

Но рынок, как известно любому трейдеру, никогда не спит вечно.

— Patagones! — истошный крик часового на баке разрезал монотонный гул ветра. — Сеньор адмирал! На холме! Великаны!

Алексей вскинул подзорную трубу. Линзы, мутные от соли, приблизили гребень дальнего холма.

Там, на фоне низких туч, стоял человек. Или существо, похожее на человека.

Оно казалось огромным. Оптическая иллюзия разреженного воздуха и отсутствия привычных ориентиров играла злую шутку, но фигура действительно впечатляла. Туземец был закутан в шкуры гуанако мехом внутрь, что придавало ему массивность скалы. Его лицо было расписано красной охрой, а волосы, стянутые белой лентой из сухожилий, развевались на ветру.

Но взгляд Алексея приковало другое. Ноги.

Ступни гиганта были обернуты в объемные меховые унты, набитые сухой травой для тепла. На снегу они оставляли чудовищные, нечеловеческие отпечатки.

— Patagon, — пробормотал Алексей, вспоминая этимологию. — Большеногий.

На палубе началась паника. Матросы, чьи нервы были истощены месяцами изоляции, голода и страха перед своим «демоническим» адмиралом, высыпали из люков.

— Это гоги и магоги! — вопил кок Санчо, размахивая половником как кропилом. — Они пришли за нашими душами! Это край света, здесь живут чудовища!

— Мушкеты к бою! — рявкнул Дуарте Барбоза, новый капитан «Виктории», выхватывая шпагу. — Аркебузиры, на ют! Заряжай картечью!

— Отставить! — голос Алексея перекрыл шум, словно удар хлыста. Он медленно повернулся к экипажу, опираясь на трость. — Убрать оружие. Всем.

— Но, сеньор... — попытался возразить Барбоза. — Они огромны! Если они нападут...

— Если они нападут, мы превратим их в фарш, — холодно отрезал Алексей. — Но мы не конкистадоры Кортеса, Дуарте. Мы не ищем войны ради войны. Мы торговцы. И нам нужна информация. А мертвый гигант не расскажет, где пролив.

Он знал историю этой встречи. В той реальности, откуда он пришел, спутники Магеллана попытались пленить этих людей, чтобы привезти их в Испанию как диковинку для королевского зверинца. Это закончилось кровью, отравленными стрелами и потерей единственного шанса на мирный контакт.

Здесь он собирался переписать сценарий.

— Спустить капитанскую шлюпку, — приказал он. — Пигафетта, тащи сундук с «чудесами». Инти, ты идешь со мной.

— Женщину на берег? К дикарям? — ахнул капеллан Вальдеррама. — Это безумие!

Инти вышла из тени грот-мачты. Она была закутана в теплый плащ, сшитый из парусины и меха, но ее глаза горели тем же диким огнем, что и костры на холмах.

— Они большие, — сказала она, глядя на силуэт великана. — Но дух их спокоен. Они не ищут войны. Они пришли посмотреть на странных птиц, приплывших по воде.

Путешествие до берега заняло вечность. Ледяные брызги обжигали лицо, волны норовили перевернуть шлюпку. Алексей сидел на корме, невозмутимый, как идол, хотя его колено ныло так, будто в сустав забили раскаленный гвоздь.

Когда киль заскрежетал о гальку, великан на холме уже был не один. К нему присоединились еще шестеро. Они спускались к воде медленно, с грацией тяжелых, но опасных зверей.

Вблизи они оказались не такими уж гигантскими — около двух метров ростом, что для низкорослых испанцев XVI века все равно казалось невероятным. Их тела, мощные и жилистые, были покрыты слоем жира и краски, защищавшим от холода. От них пахло дымом, звериным мускусом и прогорклым салом.

Вождь — самый высокий из них, с лицом, похожим на маску из красной глины, — остановился в десяти шагах. В его руке был зажат бола — два тяжелых камня на кожаных ремнях. Оружие, способное проломить череп или спутать ноги гуанако.

Алексей с трудом выбрался из шлюпки. Он сделал шаг вперед, демонстративно опираясь на трость и показывая пустые ладони.

— Amigo, — произнес он. Слово повисло в холодном воздухе, бессмысленное и чужое.

Вождь издал гортанный звук, что-то среднее между рыком и кашлем, и указал на Алексея пальцем. Потом он вдруг начал пританцовывать, высоко поднимая колени и посыпая голову песком.

— Это ритуал, — прошептала Инти, встав рядом с адмиралом. — Он отгоняет злых духов, которых мы могли привезти.

— Умный мужик, — усмехнулся Алексей. — Мы действительно привезли много зла.

— Chelele! — крикнула Инти, сделав шаг вперед.

Вождь замер. Он уставился на маленькую женщину в странной одежде, которая говорила на наречии, отдаленно похожем на язык его соседей с севера.

Инти продолжила говорить, сопровождая слова широкими, плавными жестами. Она указывала на небо, на море, на корабли, потом прикладывала руки к сердцу.

Вождь слушал, склонив голову набок, как огромная птица. Потом он что-то ответил, и его голос прозвучал как рокот камнепада в ущелье.

— Что он говорит? — спросил Алексей, не сводя глаз с бола в руке гиганта.

— Он говорит, что мы — дети морской пены, — перевела Инти, не оборачиваясь. — И что мы очень уродливы, потому что у нас на лицах растет шерсть, а тела спрятаны в коконы. Он спрашивает, не больны ли мы.

Пигафетта, стоявший позади с пером и чернильницей (чернила замерзали, и ему приходилось греть их дыханием), нервно хихикнул.

— Скажи ему, что мы здоровы, — ответил Алексей. — И что мы пришли с миром. Мы хотим показать им магию звезд.

Он кивнул Пигафетте. Итальянец, дрожащими руками, открыл сундук.

Внутри лежали не бусы и не зеркала. Алексей понимал: для людей, живущих в каменном веке, зеркало — это украденная душа. Это страх. Ему нужно было шоу. Технологическое чудо.

Он достал керамический тигель, мешочек с порошком и факел.

В мешочке была смесь селитры, серы и солей стронция — примитивная пиротехника, заготовленная им еще в Севилье для сигнальных ракет.

— Смотрите! — крикнул он, поднимая тигель над головой.

Он поднес факел к смеси.

Вспышка!

Яркий, ослепительно-малиновый огонь разорвал серые сумерки. Он шипел, плевался искрами, меняя цвет с красного на изумрудно-зеленый. Густой, цветной дым пополз по песку, извиваясь, как живые змеи.

Великаны ахнули. Синхронно, как один, они отшатнулись, закрывая лица руками. Один из них упал на колени. Но вождь устоял. Он смотрел на огонь широко раскрытыми глазами, в которых отражался страх пополам с восторгом.

— Это огонь небес! — перевела Инти импровизацию Алексея. — Мы принесли вам тепло далеких солнц, чтобы согреть вашу зиму!

Пока огонь догорал, Алексей достал следующий лот. Красные фригийские колпаки и медные бубенчики для соколиной охоты.

— Подарки! — он протянул шапку вождю.

Гигант опасливо приблизился. Его рука, огромная, с черными ногтями, осторожно коснулась яркой шерсти. Он помял ткань, понюхал ее, лизнул. А потом, с детской непосредственностью, натянул колпак на свою лохматую голову.

Бубенчик на верхушке звякнул. Дзинь!

Вождь замер. Потряс головой. Дзинь-дзинь!

И тут произошло чудо. Суровое, раскрашенное охрой лицо гиганта расплылось в улыбке. Он засмеялся — гулким, басовитым смехом, от которого, казалось, завибрировали камни на пляже. Он начал прыгать, наслаждаясь звуком.

Остальные патагонцы, видя радость вождя, тоже заулыбались, обнажая крепкие желтые зубы. Напряжение, висевшее в воздухе как натянутая тетива, лопнуло.

Час спустя на берегу горел настоящий костер. Теуэльче (так называло себя племя) разожгли его мастерски, используя сухой кустарник и жир гуанако. Пламя ревело, разгоняя тьму и холод.

Алексей сидел на складном походном стуле — его колено не позволяло сидеть на земле. Вождь, которого звали Йохан (звучание было сложнее, с щелкающими звуками, но Алексей упростил его для себя), сидел напротив, скрестив свои колонны-ноги. Теперь он казался не монстром, а просто очень большим, любопытным ребенком.

Вокруг них сидели матросы и индейцы. Испанцы с опаской, но и с интересом разглядывали «дикарей», те в ответ ощупывали одежду пришельцев. Барбоза даже дал одному из них подержать свою шпагу (в ножнах), что вызвало бурю восторга.

Но Алексей был здесь не ради дружбы народов. Ему нужен был консалтинг.

Между ним и Йоханом на песке была расчищена площадка.

— Спроси его, — сказал Алексей Инти, — знает ли он, что там, на юге? Где кончается земля?

Инти перевела. Йохан нахмурился. Он взял палку и начал чертить на песке.

Линии были грубыми, но уверенными.

— Он рисует берег, — комментировала Инти, склонившись над чертежом. — Вот мы. Вот залив. А вот...

Йохан провел длинную, извилистую линию, уходящую вглубь материка. Потом он положил на нее несколько камней и нарисовал развилки.

— Вода, — перевела Инти. — Он говорит: «Большая вода, которая кусает горы». Она узкая, как змея, и злая, как ягуар.

Сердце Алексея забилось быстрее. Это было оно. Подтверждение.

— Это река? — спросил он, затаив дыхание. — Вода там сладкая или соленая?

Инти задала вопрос. Йохан фыркнул и сделал вид, что его тошнит.

— Горькая, — сказала девушка. — Как слезы. И она течет в обе стороны. Когда луна полная, вода приходит быстро. Когда луна спит — уходит.

Приливы. Мощные океанские приливы. Это не река. Это пролив.

Инсайд получен. Но Алексей хотел большего.

— Спроси его, есть ли выход? В Другое Море? Туда, где солнце садится?

Йохан долго смотрел на Алексея. В его темных глазах появилось что-то древнее, пугающее. Он медленно кивнул.

Потом он нарисовал в конце извилистой линии большой круг и воткнул в него палку.

— Есть, — голос Инти стал тихим. — Но там живет Amaru. Холодный Змей.

— Кто?

— Дух, который охраняет проход. Он берет плату.

— Какую плату?

Йохан не ответил словами. Он просто провел огромным пальцем по своему горлу, а потом широким жестом указал на корабли в бухте, чьи огни мерцали в темноте.

— Жизнь, — перевела Инти. — Змей голоден. Он давно не ел.

Алексей почувствовал, как холод ползет по спине. Не от ветра. От осознания.

Он был человеком цифр, человеком XXI века. Он не верил в духов. Но здесь, на краю света, граница между мифом и реальностью стиралась. «Змей» — это метафора. Метафора штормов, рифов, течений, которые размололи не один корабль.

Но Система «Торговец Миров» восприняла это буквально. Перед глазами всплыло окно квеста:

    [Квест обновлен]: Проход на Запад.

    [Статус]: Маршрут подтвержден (Пролив Всех Святых).

    [Угроза]: Лабиринт Смерти. Высокая волатильность среды.

    [Цена входа]: Жертва.

— Скажи ему, — твердо произнес Алексей, — что мы не боимся Змея. У нас есть свой Змей. Железный.

Он приказал Пигафетте отдать великанам все. Абсолютно все. Весь запас красных шапок, все оставшиеся бубенчики, ящик зеркал, мотки ткани.

Интендант попытался возразить шепотом:

— Сеньор, это же казна! Мы останемся ни с чем!

— Это инвестиция, идиот, — прошипел Алексей. — Мы покупаем карту. Самую дорогую карту в мире.

Йохан принял дары с достоинством императора, получающего дань. Он не благодарил — великаны не благодарят. В ответ он снял со своей шеи тяжелое ожерелье. Оно было сделано из когтей пумы и зубов морского льва, нанизанных на жилу.

Он надел его на шею Алексея. Ожерелье было тяжелым и пахло диким зверем, кровью и свободой.

— Kaani, — сказал Йохан, положив тяжелую руку на плечо адмирала.

— Он дает тебе защиту, — перевела Инти. — Он называет тебя братом. Но он говорит... — она замялась.

— Что?

— Что от Змея когти не спасут. Змею нужно сердце.

Возвращение на корабль было похоронным. Темнота сгустилась, превратив бухту в чернильницу. Шлюпка прыгала на волнах, матросы гребли молча, подавленные увиденным и услышанным.

Алексей сидел на корме, сжимая в руке костяное ожерелье.

Разговор с вождем не давал ему покоя. «Змею нужно сердце».

Что это значит? Метафора? Или предсказание?

В реальной истории Магеллан потерял в проливе один корабль — «Сан-Антонио» дезертировал. Другой — «Сантьяго» — разбился на разведке.

Змей взял свою плату.

Алексей должен был избежать этого. Он должен был обмануть Змея. Или убить его.

На палубе «Тринидада» его встретил Элькано. Баск выглядел встревоженным.

— Сеньор адмирал, вы долго не возвращались. Мы уже думали готовить пушки.

— Пушки не понадобились, Хуан. Мы заключили сделку.

— Они сказали, где проход?

— Сказали.

Алексей проковылял к фальшборту и посмотрел на юг. Там, внепроглядной тьме, ждал Лабиринт.

— И что там? — спросил Элькано, поежившись от ветра.

— Там ад, Хуан. Узкие фиорды, ледники и ветер, который может содрать кожу. Но проход есть.

К ним подошла Инти. Она сняла капюшон, и ветер растрепал ее волосы.

— Великаны уходят, — сказала она, глядя на берег.

Действительно, костры на холмах начали гаснуть. Теуэльче уходили в степь, унося свои красные шапки и зеркала. Они были кочевниками, они знали, что задерживаться на одном месте зимой — значит умереть.

— Они мудрее нас, — тихо произнесла девушка. — Они знают, когда нужно бежать. А мы идем прямо в пасть.

— Мы не бежим, Инти, — ответил Алексей. — Мы меняем реальность.

— Ты говоришь как шаман, который съел слишком много грибов, — усмехнулась она. — Но твой страх пахнет иначе. Ты боишься не смерти.

— А чего?

— Ты боишься проиграть.

Алексей посмотрел на нее. Эта дикарка видела его насквозь. Лучше, чем любой психоаналитик с Уолл-стрит.

— Проигрыш — это единственная смерть, которая имеет значение, — ответил он.

Он спустился в каюту. Там было холодно, изо рта шел пар. Он разложил на столе чистый лист пергамента и начал рисовать.

Он воспроизводил карту, начерченную Йоханом на песке.

Извилистая линия. Острова. Развилки.

Алексей накладывал на нее свои знания из будущего. Он вспоминал очертания Магелланова пролива с космоснимков.

Первая узость. Вторая узость. Мыс Фроуард. Остров Доусон.

Картинка складывалась.

Он добавил пометки: «Опасные течения», «Зона ветров вилливо», «Ложные бухты».

Это был уже не набросок дикаря. Это был торговый маршрут.

— Алиса, — прошептал он в пустоту. — Рассчитай вероятность потери судна при прохождении в зимний период.

Тишина. ИИ молчал. Он был один. Только его мозг, его опыт и этот проклятый интерфейс.

    [Анализ]: Вероятность потери судна — 60%.

    [Рекомендация]: Дождаться весны (октябрь).

    [Проблема]: Запасы провизии истощаются. Мятежные настроения — 20%.

Ждать до октября? Это еще четыре месяца. Четыре месяца в этой ледяной дыре. Люди сойдут с ума. Цинга вернется.

Нет. Ждать нельзя.

Актив «Время» обесценивался быстрее всего.

Алексей принял решение.

— Мы выйдем в августе, — сказал он сам себе. — В конце зимы. Когда Змей будет сонным.

Он лег на койку, не раздеваясь. Ожерелье Йохана давило на грудь.

В эту ночь ему снился Змей. Огромный, ледяной, с глазами Хуана де Картахены. Змей обвивал корабли и тянул их на дно, а Алексей стоял на мостике и пытался продать ему акции своей жизни. Но Змей не брал деньги. Он хотел сердце.

Алексей проснулся в холодном поту.

За переборкой выл ветер. Патагония пела свою колыбельную.

Великаны ушли. Мелкие люди остались. И игра только начиналась.

Глава 10: Зимовка в медвежьем тренде

Август в Патагонии принес с собой не весну, а тишину. Мертвую, белую тишину, в которой даже звук собственных шагов казался кощунством. Бухта Сан-Хулиан превратилась в ледяной склеп. Вода у берега замерзла, сковав корабли ледяным ошейником, и каждое утро начиналось с того, что матросы спускались на лед с топорами, чтобы обкалывать корпуса, не давая стихии раздавить хрупкое дерево.

Алексей сидел в капитанской каюте «Тринидада», кутаясь в три слоя шерсти. Изо рта вырывались облачка пара, оседая инеем на его бороде. Перед ним лежал гроссбух — книга учета, ставшая теперь важнее Библии.

Цифры были безжалостны.

Запасы таяли быстрее, чем ледники. Мука закончилась неделю назад. Вино выдавалось наперстками. Солонина, купленная в Севилье, превратилась в камень, который нужно было вымачивать сутки, чтобы разгрызть.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное — это кожа.

Вчера он увидел, как матрос с «Виктории» срезал кусок воловьей кожи с грот-мачты. Эта кожа, защищавшая снасти от перетирания, была пропитана солью, дождем и ветром. Матрос вымачивал ее в морской воде, жарил на углях и жевал с выражением блаженства на изможденном лице.

Алексей закрыл книгу.

— Волатильность рынка превысила допустимые нормы, — прошептал он. — Мы в глубоком медвежьем тренде. Активы обесценились. Остался только один ресурс. Биологический.

Он ударил в рынду, висевшую у входа в каюту.

— Собрать всех! На лед!

Двести человек выстроились на льду бухты. Они напоминали армию призраков: в лохмотьях, поверх которых были намотаны шкуры, украденные паруса, веревки. Лица были серыми, глаза ввалились. Цинга, которую удалось сдержать в Рио, снова поднимала голову.

Алексей вышел к ним, опираясь на трость. Рядом с ним стояли весы — огромные, рычажные, предназначенные для взвешивания грузов.

— С сегодняшнего дня, — голос Алексея звенел в морозном воздухе, — мы меняем экономическую модель.

Матросы молчали. У них не было сил даже на ропот.

— Больше никаких офицерских пайков. Никаких «двойных порций» для капитанов. Никаких остатков для юнг. Голод не разбирает чинов. Смерть не смотрит на гербы.

Он подошел к весам.

— Мы вводим Калорийный коммунизм.

Слово «коммунизм» прозвучало для них бессмысленным набором звуков, но интонация была понятна.

— Каждый из вас встанет на эти весы. Пигафетта запишет вес. Ваша порция будет зависеть от двух вещей: сколько вы весите и сколько работаете. Тот, кто рубит лед, получит больше того, кто сидит в трюме. Тот, кто теряет вес слишком быстро, получит добавку. Тот, кто жиреет... — Алексей обвел взглядом строй, задержавшись на интенданте, который все еще сохранял подобие округлости, — ...тот отдаст свою долю товарищу.

По рядам пробежал шепот. Офицеры — те немногие дворяне, что остались верны (или притворялись верными) — нахмурились.

— Сеньор адмирал, — шагнул вперед Дуарте Барбоза. — Это неслыханно. Я — капитан «Виктории». Я не могу есть из одного котла с матросом, который вчера чистил гальюн. Это подрывает авторитет!

— Авторитет, Дуарте, — спокойно ответил Алексей, глядя ему в глаза, — это когда твои люди готовы умереть за тебя, а не когда они мечтают съесть твою печень. Вставай на весы.

Барбоза колебался. Его рука легла на эфес шпаги. Это был момент истины. Если он откажется, система рухнет.

Алексей не отводил взгляда. Он использовал свой главный навык из будущего — умение давить волей, закаленной в переговорах с акулами бизнеса.

— Вставай, Дуарте. Или я взвешу тебя по частям.

Капитан сплюнул на лед, но взошел на платформу.

— Семьдесят два килограмма, — объявил Пигафетта, двигая гирьку.

— Запиши, — кивнул Алексей. — Следующий.

Процедура заняла три часа. Люди замерзли, но в их глазах появилось что-то новое. Справедливость. Жестокая, математически выверенная справедливость.

Когда очередь дошла до юнги Педро, скелета, обтянутого кожей, весы показали сорок килограммов.

— Ему — тройную порцию бульона из крыс, — приказал Алексей. — И освободить от вахт на неделю. Если он умрет, Санчо, ты займешь его место в могиле.

Кок испуганно кивнул.

Вечера были самыми длинными. Темнота наваливалась на корабли в четыре часа дня и держала их в заложниках до десяти утра.

Чтобы люди не сошли с ума от безделья и голода, Алексей придумал развлечение.

Каждый вечер в его каюте собирались те, у кого еще работал мозг. Элькано, Пигафетта, молодой астроном Андрес де Сан-Мартин, Инти.

Он назвал это «Школой Навигации». Но на самом деле это была школа выживания разума.

В центре стола горела масляная лампа. Алексей чертил на пергаменте треугольники.

— Смотрите сюда, — говорил он, тыча углем в гипотенузу. — Вы привыкли плавать по румбам. «Ветер в правую скулу, пошли». Но океан — это не плоскость. Это сфера.

— Как яблоко? — спросил Элькано, грызя кусок вымоченной кожи.

— Как апельсин, Хуан. И если ты хочешь попасть из точки А в точку Б, тебе нужна тригонометрия. Синусы и косинусы.

— Это магия мавров, — пробормотал Сан-Мартин, крестясь. — Церковь не одобряет такие вычисления.

— Церковь осталась в Севилье, Андрес. Здесь только мы и Бог. И Бог, судя по всему, великий математик, раз создал этот мир таким сложным.

Алексей объяснял им принцип определения долготы. В XVI веке это была нерешаемая задача. Часов, способных держать точное время в качку, еще не изобрели. Но Алексей знал теорию.

— Представьте, что время — это расстояние, — говорил он, вращая яблоко, насаженное на нож. — В Севилье полдень. Солнце в зените. А здесь, у нас, солнце только встает. Разница во времени — это разница в расстоянии.

— Часовые пояса... — задумчиво произнес Пигафетта, записывая в дневник. — Значит, если мы обойдем землю, мы потеряем день?

— Или приобретем, Антонио. Смотря в какую сторону идти. Мы идем за солнцем. Значит, мы вернемся молодыми.

Шутка была мрачной, но Элькано рассмеялся.

Инти сидела в углу, слушая их споры. Она не понимала слов «синус» или «долгота», но она понимала суть.

— Ты учишь их видеть невидимое, — сказала она однажды, когда остальные ушли. — Ты рисуешь мир, которого нет, чтобы найти путь в мире, который есть.

— Это называется моделирование, Инти. Мы строим модель. Если модель верна, мы выживем.

— А если нет?

— Тогда мы станем просто погрешностью в статистике.

В конце августа лед тронулся.

Бухта застонала. Огромные льдины терлись друг о друга с визгом, похожим на крик умирающих китов. Вода почернела, освобождаясь от плена.

Алексей принял решение.

— Отправить «Сантьяго» на разведку, — приказал он.

Это был самый маленький, самый маневренный корабль. Им командовал Жуан Серран — опытный португалец, преданный Алексею.

— Иди на юг, Жуан, — напутствовал его Алексей. — Ищи вход. Не широкую реку, как Ла-Плата. Ищи узкую щель в скалах. Там, где вода кипит.

— Я найду, адмирал. Или не вернусь.

«Сантьяго» ушел в туман.

Прошла неделя. Вторая. Шторма не прекращались ни на минуту.

Алексей стоял на мостике «Тринидада», вглядываясь в серую пелену. Интерфейс молчал. Статистика говорила: корабль погиб.

Экипаж начал роптать.

— Он отправил их на смерть! — шептались по углам. — Он приносит жертвы своему Змею!

На пятнадцатый день, когда надежда уже почти угасла, дозорный закричал.

— Люди на берегу!

Не корабль. Люди.

Две крошечные фигурки брели по каменистому пляжу, размахивая тряпками.

Алексей послал шлюпку. Это были два матроса с «Сантьяго». Обмороженные, израненные, едва живые.

Их подняли на борт, напоили горячим бульоном. Один из них, боцман, смог говорить.

— Корабль... разбился, сеньор. Шторм выбросил нас на скалы в бухте Санта-Крус.

— Серран? — спросил Алексей, сжав кулаки.

— Жив. И остальные живы. Мы построили укрытие из обломков. Но мы двое... мы шли пешком десять дней, чтобы сказать вам...

Матрос закашлялся, сплевывая кровь.

— Что сказать?

— Мы нашли его, адмирал. Мы видели вход.

Глаза матроса горели лихорадочным блеском.

— Это не река. Там... там вода течет с такой силой, что ломает камни. И скалы смыкаются над головой. Это вход в преисподнюю. Но за ним... за ним вода уходит на запад. Мы видели прилив. Он чудовищный.

Алексей выдохнул.

Потерян корабль. Но найден актив. Самый ценный актив в этом полушарии.

— Спасти экипаж, — скомандовал он. — Всех, до последнего человека. И готовиться к выходу.

— Сеньор, — осторожно заметил Элькано. — У нас осталось три корабля. «Сан-Антонио», «Консепсьон» и «Виктория» с «Тринидадом» — четыре. (Один потерян, один брошен? Нет, брошенных нет. Осталось 4). «Сантьяго» больше нет.

— Четырех достаточно, чтобы перевернуть мир, Хуан. Главное, что мы знаем дверь.

21 октября 1520 года. День святой Урсулы и одиннадцати тысяч дев.

Флотилия подошла к мысу, который матросы «Сантьяго» назвали Мысом Дев.

За ним открывался проход.

Он не выглядел гостеприимно. Это была мрачная расщелина между высокими, отвесными скалами, покрытыми снегом. Вода в проливе была черной, бурлящей, покрытой пеной. Ветер вырывался оттуда с такой силой, что срывал гребни волн и превращал их в водяную пыль.

Алексей стоял на полуюте. Ветер бил в лицо, пытаясь ослепить, оглушить, заставить повернуть назад.

Система «Торговец Миров» сошла с ума. Красные предупреждения перекрывали весь обзор:

    [Внимание!] Вход в зону критической турбулентности.

    [Локация]: Пролив Всех Святых (будущий Магелланов пролив).

    [Риски]: Непредсказуемые течения. Внезапные шквалы (Willwaw). Потеря флота — 80%.

    [Функция сохранения]: НЕДОСТУПНА.

Это было оно. Точка невозврата.

Здесь кончалась география и начиналась рулетка.

Алексей посмотрел на Инти. Она стояла рядом, вцепившись в леер. Ее лицо было бледным.

— Змей ждет, — прошептала она. — Ты слышишь, как он дышит?

Действительно, звук ветра в узости напоминал тяжелое, сиплое дыхание гигантского существа.

— Я слышу возможность, — ответил Алексей.

Он повернулся к команде. Люди смотрели на него. В их глазах был страх, но это был уже не тот панический страх, что в Сан-Хулиане. Это был страх солдат перед атакой. Они прошли через голод, через холод, через бунт. Они ели крыс и жевали кожу. Они стали стаей. И вожак этой стаи был безумен, но он был везуч.

— Поднять якоря! — скомандовал Алексей. Голос его был спокоен, как будто он заказывал кофе. — Поставить штормовые паруса!

— Куда мы идем, адмирал? — крикнул рулевой, с трудом удерживая штурвал. — Там же смерть!

— Мы идем в короткую позицию против Бога, — ответил Алексей, глядя в черноту пролива. — И мы собираемся сорвать банк.

Корабли двинулись вперед. «Тринидад» первым вошел в тень скал. Течение подхватило его, потащило, закружило. Стены ущелья сомкнулись, отрезая путь назад. Небо исчезло, осталась только узкая полоска серого света где-то бесконечно высоко.

Алексей чувствовал, как корабль вибрирует всем корпусом, сопротивляясь мощи океана.

— Держись, старая калоша, — прошептал он, поглаживая мокрый поручень. — Мы только начали.

Впереди, в лабиринте фьордов, их ждали развилки, ложные пути, бури, способные перевернуть айсберг, и предательство, которое зрело на борту «Сан-Антонио».

Но сейчас это не имело значения.

Змей открыл пасть. И Алексей шагнул прямо в нее, сжимая в руке не меч, а логарифмическую линейку своего разума.

Часть II: Пробой уровня поддержки (Тихий океан — Филиппины)

Глава 11: Узкое горлышко

Пролив Всех Святых не был похож на географический объект. Он больше напоминал открытую рану в теле континента — глубокую, рваную, кровоточащую ледяной водой и туманом. Скалы здесь вздымались к небу черными клыками, с которых срывались водопады, замерзающие на лету. Ветер не дул, он бил — короткими, яростными ударами, способными опрокинуть корабль за секунду.

Эти шквалы, которые местные позже назовут «вилливо», падали с гор, как невидимые молоты.

Алексей стоял на мостике «Тринидада», привязанный страховочным линем к нактоузу. Его лицо, покрытое коркой соли и инея, напоминало маску.

— Лево руля! — крикнул он, перекрывая рев стихии. — Еще лево! Держи на тот мыс!

Рулевой, молодой баск с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, навалился на штурвал. Корабль со стоном накренился, уходя от пенного буруна, скрывавшего подводную скалу.

Интерфейс «Торговца Миров» перед глазами Алексея сходил с ума. Красные векторы течений перечеркивали обзор, цифры глубины скакали, как пульс умирающего.

    [Локация]: Пролив Магеллана (Первая Узость).

    [Статус]: Критическая навигация.

    [Риск]: Потеря управляемости.

    [Совет Системы]: Short Squeeze (Короткое сжатие). Действуйте быстро.

Они шли уже неделю. Семь дней в аду, где не было дня и ночи, а были только серые сумерки и черная мгла. Флотилия двигалась гуськом: «Тринидад» во главе, за ним «Сан-Антонио», потом «Консепсьон» и замыкающая «Виктория».

Это была не экспедиция. Это был караван смертников, идущих по минному полю.

Ночью ветер стих. Внезапно, как будто кто-то выключил гигантский вентилятор. Туман сгустился, превратив корабли в призрачные силуэты, висящие в пустоте.

Алексей спустился в каюту, но не лег спать. Он знал, что сейчас произойдет. История, которую он помнил из учебников будущего, была безжалостна. Именно здесь, в этом лабиринте, самый большой и мощный корабль флотилии — «Сан-Антонио» — должен был повернуть назад.

Эстебан Гомес, португальский пилот, ненавидящий Магеллана, поднимет бунт, закует капитана Мескиту в цепи и уведет судно в Испанию. Там он объявит Магеллана безумцем, а себя — спасителем, который не дал погибнуть людям зря.

В реальности Алексея этот актив был слишком дорог, чтобы его списывать. На «Сан-Антонио» была треть всех запасов провизии. Потерять его значило обречь остальных на голодную смерть в Тихом океане.

— Элькано! — тихо позвал он.

Хуан Себастьян возник в дверном проеме, словно материализовался из теней. После Сан-Хулиана он стал тенью адмирала. Молчаливый, исполнительный, с глазами человека, который заглянул в бездну и решил там обустроиться.

— Я здесь, сеньор.

— Готовь шлюпку. Возьми своих басков. Самых тихих. И возьми инструменты.

— Оружие? — Элькано вопросительно поднял бровь.

— Нет. Ножи. Но не для людей. Для канатов.

Шлюпка скользила по черной воде, оставляя за собой едва заметный след. Весла были обмотаны ветошью, уключины смазаны жиром.

В тумане корма «Сан-Антонио» казалась стеной замка. На ней не было огней. Гомес соблюдал светомаскировку, готовясь к побегу.

Алексей сидел на носу шлюпки, вглядываясь в темноту. Интерфейс подсвечивал силуэт корабля зеленоватым контуром.

    [Цель]: «Сан-Антонио».

    [Статус]: Подготовка к дезертирству (98%).

    [Задача]: Иммобилизация актива.

Они подошли под самую корму, в «мертвую зону» рулевого пера.

Элькано знаком показал своим людям, что делать. Двое матросов, гибкие как обезьяны, начали подниматься по свисающим концам снастей. Они не лезли на палубу. Они лезли к рулю.

В это время другие подвели шлюпку к борту, где крепились фалы грот-мачты.

— Режь, — одними губами прошептал Алексей.

Лезвия ножей вгрызлись в пеньку. С глухим, зловещим звуком лопнул сначала один канат, потом другой. Грот-рей, тяжелая деревянная балка, удерживающая главный парус, со скрежетом поползла вниз, но не упала, а повисла, перекошенная, запутавшись в снастях.

На палубе «Сан-Антонио» послышались крики.

— Что там?! Кто на вахте?!

— Парус оборвало! Фалы лопнули!

В этот момент матросы у руля закончили свою работу. Они вбили деревянные клинья в петли рулевого пера, намертво заклинив его в положении «лево на борт».

Корабль потерял управление. Даже если они поднимут паруса, они будут кружить на месте, как подбитая утка.

— Уходим, — скомандовал Алексей.

Шлюпка растворилась в тумане так же бесшумно, как и появилась.

Рассвет был серым и хмурым.

Когда туман немного рассеялся, флотилия увидела «Сан-Антонио». Корабль дрейфовал поперек пролива, его паруса висели жалкими тряпками, а нос медленно разворачивался к берегу.

На его палубе царил хаос.

«Тринидад» и «Виктория» подошли с двух сторон, взяв бунтовщика в клещи. Пушечные порты открылись с лязгом, выставляя черные жерла орудий.

Алексей стоял на юте флагмана с мегафоном — свернутым из жести рупором.

— Эстебан Гомес! — его голос, усиленный акустикой скал, прогремел над водой. — Ты хотел уйти по-английски? Но забыл попрощаться!

На мостике «Сан-Антонио» появился Гомес. Он был бледен. Он понял, что его план рухнул. Корабль не слушался руля, паруса были испорчены, а пушки адмирала смотрели ему прямо в лицо.

— Это ошибка! — закричал он, пытаясь сохранить лицо перед своей командой. — Мы потеряли управление! Мы не хотели бежать!

— Конечно, — усмехнулся Алексей. — И фалы перерезали себя сами. И руль заклинило от сырости. Сдавай шпагу, Эстебан. Или я потоплю вас прямо здесь.

Сопротивления не было. Команда «Сан-Антонио», видя решимость адмирала и безнадежность своего положения, сама скрутила Гомеса. Капитана Мескиту, которого заговорщики держали в каюте, освободили.

Когда Гомеса, закованного в кандалы, перевезли на «Тринидад», Алексей не стал устраивать долгий суд.

Он приказал бросить его в трюм, в самую грязную клеть, где держали свиней.

— Ты хотел вернуться в Испанию героем, — сказал он, глядя на поверженного пилота сверху вниз. — Теперь ты вернешься грузом. Если доживешь.

Затем он собрал экипаж на шканцах.

Люди молчали. Они видели, что произошло. Адмирал снова переиграл судьбу. Он видел сквозь стены, сквозь туман, сквозь чужие мысли.

— Мы — одна цепь, — сказал Алексей, глядя на них тяжелым взглядом. — Мы связаны одной веревкой над пропастью. Если одно звено решит, что оно умнее других, и порвется — в пропасть полетят все.

Он указал рукой на выход из пролива, где серые скалы расступались, открывая бесконечную водную гладь.

— Там — Тихий океан. Он велик. И он не прощает предательства. Мы идем туда вместе. Или не идет никто.

Выход из пролива был похож на рождение заново.

Последние скалы, острые как бритвы, остались позади. Вода изменила цвет. Свинцово-серая, бурлящая муть сменилась глубокой, насыщенной синевой. Волны стали длинными, пологими, величественными.

Ветер, который терзал их месяц, вдруг стих, сменившись ровным, попутным пассатом.

Алексей стоял на носу, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает его, стекает, как талая вода.

Перед ним лежала Бездна.

Тихий океан. El Mar Pacifico.

Он знал, что это название — ложь. Этот океан был убийцей. Он был пустыней, в которой можно идти месяцами и не встретить ни клочка земли. Он был рынком, на котором волатильность сменилась стагнацией, медленно пожирающей капитал.

Интерфейс Системы развернул перед ним карту. Она была пуста. Огромное белое пятно, пересеченное тонкой пунктирной линией курса.

    [Локация]: Тихий океан.

    [Расстояние до цели]: Неизвестно (расчетное: 15 000 км).

    [Ресурсы]: Провизия на 3 месяца (с учетом «Сан-Антонио»). Вода — критически мало.

    [Статус]: Длинная позиция. Удержание актива.

— Мы сделали это, — тихо произнесла Инти. Она стояла рядом, глядя на горизонт, где небо сливалось с водой в единую лазурную сферу.

— Мы только вошли в торговый зал, Инти, — ответил Алексей. — Самое трудное — не купить актив. Самое трудное — удержать его, когда цена пойдет против тебя.

— Почему ты назвал его Тихим? — спросила она.

— Потому что он молчит. Он не кричит, как Атлантика. Он ждет.

— Чего он ждет?

— Когда мы ошибемся.

Первые дни в океане были похожи на сон. Солнце светило ярко, но не жгло. Корабли шли ровным строем, подгоняемые ветром, который дул строго в корму, словно рука гиганта толкала их к западу.

Экипаж воспрял духом. Матросы сушили одежду, чинили снасти, пели песни. Им казалось, что самое страшное позади. Что Молуккские острова — вот они, за горизонтом, рукой подать.

Они не знали того, что знал Алексей.

Они не знали масштаба.

Земля была больше, чем думали географы XVI века. Намного больше. Тихий океан занимал треть планеты. Это была водная пустыня, способная вместить все материки и еще останется место.

Алексей сидел в своей каюте, проводя инвентаризацию.

«Сан-Антонио» спас их от немедленного голода, но проблема воды оставалась. Бочки, сделанные в спешке в Севилье, текли. Вода в них протухала, превращаясь в зеленую жижу с запахом сероводорода.

Он достал чертежи.

— Дистиллятор, — пробормотал он. — Принцип прост. Испарение, конденсация, сбор.

Он не был инженером, но он помнил физику за 8-й класс. И у него был интерфейс, который мог подсказать конструкцию.

    [Запрос]: Солнечный опреснитель. Материалы XVI века.

    [Ответ]: Медный котел, стеклянные трубки (или змеевик), охлаждение морской водой.

Он вызвал к себе корабельного плотника и кузнеца.

— Мне нужно, чтобы вы сделали это, — он развернул пергамент с чертежом.

Мастера смотрели на схему с недоумением.

— Сеньор, это похоже на самогонный аппарат, — заметил кузнец, почесывая бороду.

— Это он и есть, — кивнул Алексей. — Только гнать мы будем не спирт. Мы будем гнать жизнь.

Через неделю на палубе «Тринидада» появилась странная конструкция. Большой медный котел, герметично закрытый крышкой, от которой шла длинная трубка, проходящая через бочку с холодной морской водой. Под котлом развели огонь.

Матросы столпились вокруг, шепчась о колдовстве. Вальдеррама крестился, бормоча молитвы от нечистой силы.

Когда из конца трубки упала первая капля прозрачной жидкости, Алексей подставил кубок.

Он подождал, пока наберется немного, и выпил.

Вода была теплой, с привкусом металла и дыма. Но она была пресной.

— Miracolo! — выдохнул Пигафетта. — Чудо!

— Это физика, Антонио, — улыбнулся Алексей. — Но для них пусть будет чудо.

Он приказал установить такие же аппараты на всех кораблях. Дров было мало, но они использовали все, что могло гореть: старые бочки, обломки ящиков, даже промасленную ветошь. Солнечный вариант тоже работал, но медленно. Огневой давал литры.

Это не решало проблему полностью. Воды все равно не хватало для мытья или стирки. Но это спасало от смерти.

Дни складывались в недели. Недели в месяцы.

Океан оставался пустым. Ни острова, ни птицы, ни облачка. Только синева, сводящая с ума своим постоянством.

Солнце вставало за кормой и садилось по носу. Каждый день был копией предыдущего.

Алексей чувствовал, как время растягивается, становится вязким.

Он видел, как меняются лица людей. Эйфория сменилась скукой, скука — тревогой, тревога — апатией.

Они начали забывать землю. Им казалось, что они всегда плыли в этой синей пустоте и всегда будут плыть.

— Мы как трейдер, который купил на хаях и ждет отскока, — сказал он однажды Инти. — А рынок идет во флэт. Бесконечный боковик.

— Твои слова странные, — ответила она, перебирая четки. — Но я чувствую твою тревогу. Ты боишься, что Змей не снаружи.

— А где?

— Внутри. Пустота снаружи рождает пустоту внутри. И эта пустота хочет есть.

Она была права.

Голод подкрадывался незаметно. Сухари кончались. Те, что остались, превратились в труху, в которой копошились белые черви. Матросы называли их «мясом» и ели вместе с хлебом, зажмурившись.

Крысы, которые раньше были бедствием, стали валютой.

— Полдуката за жирную крысу! — кричал юнга, поймавший грызуна в трюме. — Кто даст больше?

— Даю дукат! — отзывался боцман, чьи десны уже начали кровоточить.

Алексей смотрел на это с мостика. Он знал, что это только начало.

«Индекс страха растет», — думал он. — «Скоро начнется паника на бирже. И тогда цена жизни упадет до нуля».

Он проверил свои запасы. В его личном рундуке лежала аптечка. Лауданум. Ртуть. И несколько банок варенья из айвы — источник витамина С, который он берег для самого черного дня.

Этот день приближался.

Вечером он вышел на палубу. Звезды отражались в спокойной воде, создавая иллюзию полета в космосе.

«Узкое горлышко пройдено», — сказал он сам себе. — «Мы вышли на оперативный простор. Но теперь нас ждет марафон. И на финише не будет оркестра».

Он посмотрел на Южный Крест, склонившийся к горизонту.

— Веди нас, — прошептал он. — Или убей. Только не молчи.

Тихий океан молчал. Он умел хранить свои тайны. И свои жертвы.

Глава 12: Океан спокойствия и смерти

Первые дни в Тихом океане обрушились на экипаж, как внезапная оттепель на узников ледяного плена. После месяцев, проведенных в сером аду Магелланова пролива, где небо давило свинцовой плитой, а ветер резал кожу, как бритва, этот новый мир казался галлюцинацией умирающего мозга.

Небо здесь было невозможно синим, глубоким и чистым, словно вымытым слезами ангелов. Вода — лазурной, прозрачной до головокружения. Солнце, которое в Патагонии было лишь бледным призраком, здесь сияло яростно и торжествующе, заливая палубы потоками жидкого золота.

Ветер, ровный и теплый пассат, дул строго в корму, надувая паруса пузатыми белыми облаками. Корабли шли ходко, разрезая волны с мягким шелестом, похожим на звук разрываемого дорогого шелка.

— Мы в раю! — кричал Хуан Себастьян Элькано, стоя у штурвала «Тринидада» в одной расстегнутой рубахе. Его лицо, обветренное и грубое, светилось детским восторгом. — Клянусь святым Иаковом, мы нашли Эдем! Еще неделя, максимум две — и мы увидим Острова Пряностей! Мы богаты, парни!

Матросы, сбросив просоленные, вонючие лохмотья, подставляли бледные, покрытые язвами тела целебному теплу. Они пели, смеялись, чинили снасти с невиданным энтузиазмом. Страх отступил. Казалось, сам Бог взял их под свое крыло.

Алексей стоял на юте, опираясь на свою черную трость, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он не разделял всеобщего ликования.

Он смотрел на горизонт. Линия, разделяющая небо и воду, была идеально ровной. Пугающе ровной. Ни облачка. Ни птицы. Ни намека на землю.

Интерфейс «Торговца Миров», невидимый для остальных, висел перед его глазами полупрозрачной пеленой, разрушая иллюзию рая сухими фактами:

    [Локация]: Тихий океан (Центральная котловина).

    [Квест]: «99 дней».

    [Цель]: Выжить.

    [Таймер]: 98 дней 14 часов.

    [Расстояние до ближайшей земли]: 14 000 км.

    [Прогноз]: Штилевая зона.

— Неделя, говоришь? — тихо пробормотал он, глядя в спину Элькано. — Оптимизм — это хорошо, Хуан. Это топливо для дураков. Но на рынке оптимистов режут первыми.

Он знал правду. Тихий океан был ловушкой. Гигантской, красивой, сияющей ловушкой. Его размеры не укладывались в голове человека XVI века. Он занимал треть планеты. Это была водная пустыня, способная поглотить все материки мира, и еще останется место. И они только что шагнули в ее центр.

Две недели спустя рай начал показывать свои зубы. И зубы эти были гнилыми.

Ветер, который так бодро гнал их на запад, начал слабеть. Сначала он стал ленивым, едва надувая паруса. Потом он начал умирать. Скорость флотилии упала до жалких двух узлов, а временами корабли просто дрейфовали, вращаясь в медленном вальсе на зеркальной поверхности.

Океан превратился в масло. Тягучее, тяжелое, синее масло, которое простиралось во все стороны до бесконечности. Солнце, которое поначалу ласкало, теперь начало убивать. Оно висело в зените, раскаляя палубу так, что смола в пазах кипела, источая едкий, дурманящий запах. Доски рассыхались со скрипом, похожим на стоны.

Но главным врагом стала не жара. И даже не штиль.

Главным врагом стала вода.

Бочки, сделанные в Севилье из сырого дуба в спешке и коррупционной экономии, не выдержали тропиков. Вода в них начала «цвести».

— Сеньор адмирал! — интендант Мартинес, тот самый вор, которого Алексей «реструктуризировал» в Рио, взбежал на мостик. Его лицо было перекошено от ужаса и отвращения. — Беда! Вода испортилась! Вся!

— Что значит «вся»? — Алексей обернулся, чувствуя, как холодный ком встает в горле.

— Она... она живая, сеньор.

Алексей спустился в трюм.

Запах ударил в нос еще на трапе. Густой, тошнотворный запах болота, гнили и тухлых яиц. Так пахнет смерть в стоячей воде.

Он подошел к ряду бочек. Мартинес сбил обруч и снял крышку с одной из них.

Алексей заглянул внутрь.

Вода была густо-зеленой, покрытой пленкой радужной слизи. В этой жиже плавали какие-то белесые нити, похожие на водоросли, и копошились мелкие личинки.

— Попробуйте, — жестко сказал Алексей.

Интендант побледнел, но зачерпнул кружкой. Его руки тряслись. Он сделал маленький глоток и тут же согнулся пополам, извергая содержимое желудка на доски трюма.

— Яд! — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Это яд, сеньор! Мы умрем от жажды посреди океана! Бог проклял нас за то, что мы пошли против ветра!

Алексей поднялся на палубу. Новость уже разлетелась по кораблю. Матросы сбились в кучу на баке, шепчась и бросая испуганные взгляды на горизонт.

— Воды нет! — шелестел шепот, перерастая в гул. — Мы высохнем, как мумии!

— Отставить панику! — голос Алексея был спокойным, но в нем звенела сталь. Он знал: сейчас нельзя дать страху превратиться в безумие. — Вода есть. Посмотрите вокруг. Целый океан воды.

— Она соленая! — крикнул кто-то. — От нее сходят с ума!

— Мы уберем соль, — ответил Алексей. — Нам просто нужно разделить воду и смерть.

Он не был инженером. Но он был человеком из XXI века. В его памяти хранились обрывки школьной физики, картинки из учебников и схемы выживания. Принцип дистилляции был прост: кипение, пар, конденсация.

Но как сделать это на деревянном корабле XVI века, где нет ни труб, ни змеевиков, ни газа?

Он активировал Систему.

    [Запрос]: Солнечный опреснитель. Доступные материалы.

    [Анализ ресурсов]: Медные котлы (камбуз), мушкетные стволы (арсенал), бочки, глина, дрова (дефицит).

— Пигафетта, тащи пергамент! — скомандовал он. — Плотник, ко мне! Кузнец, готовь медь! Артиллеристы, несите старые мушкеты, те, что разорвало при стрельбе!

Он начал рисовать углем прямо на белых досках палубы. Линии были грубыми, но схема понятной.

— Сюда ставим котел. Самый большой, в котором варим баланду. Сверху — крышка. Герметичная. Щели замазать глиной и смолой, чтобы ни струйки пара не ушло. От крышки — трубка.

— Трубка? — Кузнец почесал бороду грязным пальцем. — У нас нет таких длинных трубок, сеньор. Медь в листах.

— Сделай из мушкетных стволов! — рявкнул Алексей. — Отпили замки, соедини их встык, спаяй свинцом или просто обмотай сырой кожей, она высохнет и стянет намертво. Мне нужен змеевик! Длинный!

Работа закипела. Люди не понимали, что делает их адмирал, но его уверенность была заразительна. Если этот хромой дьявол, который приручил великанов и прошел сквозь стену скал, говорит, что можно пить море — значит, можно.

К вечеру на баке «Тринидада» вырос странный, уродливый агрегат, напоминающий алхимическую лабораторию безумца. Огромный медный котел стоял на кирпичах (балласт). От него змеей тянулась кривая, спаянная из кусков труба, проходящая через бочку с холодной морской водой (охладитель) и заканчивающаяся над пустым серебряным кубком.

— Разжигайте! — скомандовал Алексей.

Дров было критически мало. В ход пошло все, что могло гореть, но не было частью силового набора корабля: старые ящики, обломки сгнивших рей, лишние переборки из кают, даже промасленная ветошь.

Огонь затрещал, лизнул закопченное дно котла. Вода внутри — соленая, мертвая, взятая прямо из-за борта — зашипела.

Пар пошел по трубке.

Матросы столпились вокруг, затаив дыхание. Вальдеррама стоял в стороне, нервно теребя четки. Для него это было вмешательством в Божий промысел.

Секунда. Другая. Третья.

Из конца трубки упала капля.

Тяжелая, прозрачная, сверкающая на солнце как алмаз.

— Goccia di vita, — прошептал Пигафетта, не в силах оторвать взгляд. — Капля жизни.

Алексей подождал, пока наберется немного, взял кубок и поднес к губам.

Вода была теплой. У нее был неприятный привкус металла, паленой резины и дыма. Но в ней не было ни грамма соли. И ни одной личинки.

Он протянул кубок Элькано.

— Пей, Хуан.

Баск сделал осторожный глоток, словно пробовал яд. Его глаза расширились.

— Пресная! — заорал он, срывая голос. — Пресная, клянусь ранами Христа! Он превратил море в родник!

Матросы упали на колени. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то тянул руки к закопченному котлу, как к святыне.

— Santo! Santo Magellano! — неслось над палубой.

Алексей смотрел на них без улыбки. Он чувствовал усталость, тяжелую, как могильная плита.

— Встать! — приказал он. — Это не святость, идиоты. Это физика. Установить вахту у дистиллятора. Машина должна работать круглосуточно. Топливо беречь как зеницу ока. Кто украдет щепку — за борт.

Проблема жажды была решена. Но это была лишь отсрочка приговора. Дистиллятор давал воду, но он не мог дать хлеб.

Таймер квеста продолжал свой безжалостный отсчет.

    [Осталось]: 85 дней.

    [Состояние экипажа]: Истощение 40%.

    [Запасы еды]: Исчерпаны.

Дистиллированная вода вымывала соли из организма, но не давала энергии. Люди слабели.

Сухари, взятые в Испании, кончились неделю назад. То, что осталось на дне мешков, трудно было назвать едой.

Это была серая пыль, смешанная с пометом мышей, которые расплодились в трюмах, и желтоватыми червями. Черви сожрали все зерно, оставив только горькую труху.

Кок Санчо попытался просеять эту массу через сито.

— Не смей! — остановил его Алексей. — Выбрасываешь самое ценное?

— Сеньор? — удивился кок. — Это же черви!

— Это протеин, Санчо. Белок. Вари все вместе.

Матросы ели эту кашу, зажимая носы, чтобы не чувствовать запах аммиакa и мышиной мочи. Вкус был тошнотворным — горьким, затхлым. Но это наполняло желудок, обманывая голод на пару часов.

Океан оставался пустым.

Это сводило с ума больше, чем голод. День за днем — одна и та же картина. Идеальная синяя плоскость, разрезанная линией горизонта, как скальпелем. Солнце, которое встает строго по корме и садится строго по носу. Звезды, которые вращаются над головой с механической точностью.

Корабли казались застывшими в янтаре времени. Они двигались, лаг показывал ход, но мир вокруг не менялся. Ни облачка. Ни плавника акулы. Ни птицы.

Мертвая зона.

— Мы умерли, — сказал однажды ночью впередсмотрящий Педро, глядя остекленевшими глазами в пустоту. — Мы умерли там, в проливе. Скалы сомкнулись и раздавили нас. А это — чистилище. Мы будем плыть вечно, пока не иссохнем и не станем пылью.

Его пришлось снять с мачты силой и влить в глотку двойную порцию лауданума из аптечки Алексея, чтобы он перестал выть на луну. Но его слова заразили остальных.

Люди начали есть корабль.

Сначала исчезла кожа с рей.

На мачтах, там, где тяжелые реи терлись о дерево, были набиты куски толстой воловьей кожи. Она висела там больше года. Она окаменела от солнца, пропиталась солью, дождем и ветром. Она была твердой, как железо.

Но голод сильнее железа.

Матросы срезали ее ножами.

— Четыре дня, — учил их Элькано, сам сидя на палубе и методично жуя кусок ремня. — Нужно привязать ее на веревку и бросить за борт. Пусть мокнет в море четыре дня. Тогда она станет мягкой. Потом варите. Или жарьте на углях.

Кожа была безвкусной, как старая резина. Но если жевать ее долго, час за часом, она давала иллюзию сытости. Челюсти болели, десны кровоточили, но желудок переставал спазмировать.

Потом в ход пошли опилки.

Плотник, чинивший рассохшуюся переборку, заметил, как юнга собирает стружку и прячет в рот.

— Это дерево, дурак! — крикнул он.

— Оно разбухает, — ответил юнга с безумной улыбкой. — В животе становится полно.

Алексей не стал запрещать. Целлюлоза не переваривается, но она забивает объем. Это лучше, чем пустота.

А потом началась охота.

Крысы.

Раньше они были бедствием. Они портили припасы, грызли паруса, разносили заразу. Их травили, топили, били палками.

Теперь они стали валютой. Самой твердой валютой в Тихом океане.

Крыс стало мало — им тоже было нечего есть. Они стали хитрыми, быстрыми и тощими.

— Полдуката за крысу! — объявлял Алексей цену на утреннем построении, стараясь поддержать хоть какую-то экономику на борту и дать людям цель. — Тот, кто принесет жирную крысу, получит вексель на золото в Севилье!

— Даю дукат здесь и сейчас! — хрипел боцман «Виктории», чьи десны уже начали распухать от цинги. — Золото не съешь!

Матросы, превратившиеся в ходячие скелеты, обтянутые пергаментной кожей, ползали по трюмам с дубинками, устраивая засады. Поймать крысу было праздником. Ее не свежевали. Ее жарили целиком, насадив на шомпол, вместе с потрохами, шкурой и хвостом. Запах паленой шерсти и жареного мяса сводил остальных с ума, вызывая обильное слюноотделение.

Алексей сидел в своей каюте, глядя на карту.

Она была все такой же пустой. Белое пятно, которое он должен был заполнить своей волей.

Он знал географию XXI века. Он знал, что они должны пройти мимо архипелагов. Туамоту. Острова Лайн. Маршалловы острова.

Но Тихий океан был слишком велик. Они шли чуть севернее. Или чуть южнее. Они проскальзывали мимо островов, как нить сквозь игольное ушко, не задевая краев.

Ошибка в один градус широты здесь стоила жизни.

— Где мы, Инти? — спросил он девушку.

Она сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала свои узелки кипу — узелковое письмо инков. Она сильно похудела. Ее скулы заострились, глаза стали огромными, занимая пол-лица. Но в них не было того безумия, что у матросов. В них была тишина.

— Мы в животе у Змея, — ответила она спокойно, не поднимая головы. — Он проглотил нас, но не жует. Он переваривает. Медленно. Кислотой пустоты.

— Как нам выйти?

— Из живота нет выхода, Алексей. Только через смерть. Или...

— Или?

— Или нужно дать ему что-то, что он не сможет переварить.

— Что?

— Волю. Камень. То, что тверже его желудка.

Алексей встал. Его качало от слабости. Перки Системы — «Железная воля», «Лидерство» — помогали держать разум ясным, но они не могли синтезировать глюкозу для мышц.

Он подошел к своему личному рундуку. Открыл замок сложным ключом, который носил на шее.

Внутри, среди навигационных инструментов, лежала маленькая стеклянная банка.

Варенье из айвы.

Единственный источник витамина С на всем флоте. Он берег его для самого черного дня. И этот день, кажется, настал.

Он открыл крышку. Сладкий, терпкий аромат фруктов ударил в нос, вызвав головокружение.

— Ешь, — он протянул банку Инти.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Это для тебя. Ты вождь. Если ты упадешь, упадут все.

— Ешь, я сказал.

Он взял ее руку, холодную и тонкую, как птичья лапка, и вложил в нее ложку.

— Ты мой навигатор в мире духов, Инти. Мои приборы здесь бессильны. Если ты умрешь, я останусь один в этой пустыне с животными, которые когда-то были людьми. Мне нужен твой голос.

Она взяла ложку. Медленно, как во сне, зачерпнула густую янтарную массу.

За окном каюты сияло равнодушное, убийственное солнце. Океан дышал, поднимая и опуская корабль, как грудную клетку спящего чудовища.

Где-то там, за тысячами миль, была земля. Филиппины. Пряности. Золото. Женщины. Вино.

Но сейчас, в этой синей бездне, маленькая банка айвового варенья стоила дороже всей империи Карла V, всех сокровищ инков и всех пряностей Востока.

Алексей закрыл глаза.

Таймер тикал.

    [Осталось]: 45 дней.

    Половина пути. Половина ада.

    Они были песчинками, застрявшими в горле вечности. И вечность не собиралась их выплевывать. Она ждала, когда они растворятся.

    Но Алексей решил: он станет камнем. Тем самым камнем, о котором говорила Инти. Он застрянет поперек горла у этого океана.

    — Курс прежний, — прошептал он. — Запад-северо-запад. Мы идем до конца.

Глава 13: Индекс страха

Тихий океан перестал быть врагом, достойным сражения. Он превратился в тюремщика. Безжалостного, равнодушного надзирателя, который запер флотилию в камере-одиночке размером в половину земного шара. Стены этой камеры были сделаны из ослепительно-лазурного неба, от которого слезились глаза, а пол — из бесконечной, маслянистой воды, по которой лениво, как сонные киты, ползли тени редких облаков.

Времени больше не существовало. Стрелки часов заржавели, песочные часы разбились. Было только солнце, которое каждое утро всходило, чтобы поджарить их заживо на медленном огне, и луна, которая смотрела на них холодным, немигающим глазом мертвеца.

Корабли, когда-то гордые каравеллы, превратились в плавучие склепы, дрейфующие в никуда.

Еда закончилась окончательно.

Последняя крыса на «Виктории» была поймана неделю назад. Это был праздник, похожий на языческое жертвоприношение. Тощую, облезлую тварь разделили на шестерых. Кости размололи в муку, шкуру сварили до состояния киселя, даже хвост пошел в дело.

Теперь люди ели корабль. В буквальном смысле.

Они грызли кожу с рей. Ту самую воловью кожу, которой были обшиты места трения канатов. Она висела там больше года, пропиталась солью, дегтем и потом матросов. Она была твердой, как железо.

— Четыре дня, — учил Элькано новичков, сам сидя на палубе и методично пережевывая кусок ремня. — Нужно привязать ее на веревку и бросить за борт. Пусть мокнет. Потом варишь три часа. Потом жаришь на углях. Вкус как у старого сапога, но желудок думает, что это мясо.

Они соскребали плесень с влажных досок трюма, называя это «грибами».

Они ели опилки. Плотник, старый баск, стал самым популярным человеком на судне. Когда он строгал доску для починки фальшборта, вокруг него собиралась толпа живых скелетов. Они ловили каждую стружку, как манну небесную.

— Дерево благородное, — шептал юнга Педро, запихивая в рот горсть дубовых опилок и давясь сухим кашлем. — Крепкое. Я буду крепким, как дуб. Оно разбухает внутри, и кажется, что ты сыт.

Но самым страшным был не голод. Голод просто высасывал силы, превращая людей в тени. Самым страшным была болезнь.

Цинга. Mal de Luanda. Проклятие моряков, бич дальних плаваний.

Она приходила тихо, как вор. Сначала наваливалась усталость, такая свинцовая тяжесть, что трудно было поднять руку, чтобы перекреститься. Потом на коже, особенно на ногах, появлялись черные пятна, похожие на синяки от невидимых ударов.

А потом начинался настоящий ад.

Десны распухали. Они становились рыхлыми, багровыми, похожими на куски гнилого мяса. Они разрастались с чудовищной скоростью, закрывая зубы целиком. Зубы начинали шататься и выпадать при малейшем прикосновении. Изо рта шел такой зловонный запах разложения, что люди отворачивались друг от друга.

Старые раны открывались. Шрамы, полученные годы назад в детских драках, на дуэлях или в портовых потасовках, лопались, источая сукровицу. Кости, сросшиеся после переломов, расходились, превращая конечности в мешки с осколками. Тело распадалось заживо, отказываясь держать форму.

Алексей шел по нижней палубе «Тринидада», опираясь на трость. Стук ее набалдашника о доски звучал как отсчет метронома в пустом зале. Воздух здесь был густым, липким, пропитанным запахом гноя, немытых тел, испражнений и сладковатым ароматом приближающейся смерти.

Вдоль бортов, на грязных циновках, лежали люди. Или то, что от них осталось.

— Воды... — прохрипел кто-то из темноты. Голос был похож на шелест сухих листьев.

Алексей остановился. Он узнал боцмана Хуана Гарсию. Огромный детина, который в Севилье мог разогнуть подкову голыми руками. Теперь это был обтянутый желтой, пергаментной кожей череп. Его рот представлял собой кровавую маску, из которой торчали распухшие десны.

Алексей достал флягу с опресненной водой.

— Пей, Хуан. — Он поднес горлышко к потрескавшимся губам умирающего.

Боцман сделал судорожный глоток, захлебнулся, закашлялся. Кровь брызнула на сапог адмирала.

— Убейте меня, сеньор... — прошептал он, глядя на Алексея глазами, полными слез и боли. — Пожалуйста. У меня нет сил. Ноги... они горят. Как будто их сунули в костер.

Алексей посветил фонарем на его ноги. Они были черными до колен, распухшими, покрытыми сочащимися язвами. Гангрена.

Интерфейс Системы выдал сухую, безэмоциональную справку:

    [Объект]: Матрос Хуан Гарсия.

    [Состояние]: Терминальная стадия цинги. Сепсис. Некроз тканей.

    [Болевой шок]: Критический.

    [Прогноз]: Смерть через 12-24 часа.

    [Лечение]: Невозможно без массивных доз витамина С и антибиотиков.

Алексей выпрямился. Его лицо в свете фонаря казалось высеченным из камня.

— Я не могу убить тебя, Хуан. Это грех, и ты это знаешь. Но я могу убрать боль.

Он повернулся и пошел в свою каюту.

Там, в запертом кованом сундуке, лежал его последний актив. Самый ценный актив на этом рынке смерти. Не золото инков. Не карты проливов.

Аптечка.

Набор судового лекаря XVI века, который он собрал сам, используя знания будущего. Пилы для ампутаций, щипцы для пуль, банки с ртутными мазями. И лауданум.

Настойка опия на спирту. Единственное реальное обезболивающее этой эпохи.

Он взял темную бутыль. Жидкость внутри была густой, маслянистой, как нефть.

Это был тяжелый моральный выбор. Лауданум не лечил. Он не убивал бактерии, не восстанавливал ткани. Он просто выключал мозг. Он разрывал связь между телом, кричащим от боли, и сознанием. В больших дозах он угнетал дыхательный центр и даровал вечный покой.

Но слушать крики умирающих было невыносимо. Они разрушали психику тех, кто еще мог ходить. Индекс страха на корабле зашкаливал. Люди смотрели на муки товарищей и видели свое завтра. Если они сойдут с ума, начнется хаос. Начнется каннибализм.

Алексей вернулся в лазарет.

Он налил полную ложку лауданума. Запахло спиртом и горькими травами.

— Открой рот, Хуан.

Боцман послушно, как ребенок, проглотил горькую жидкость.

— Спи, — тихо сказал Алексей, вытирая пот с его лба. — Когда проснешься, боли не будет. Ты будешь бежать по зеленому лугу, Хуан. И там будет много вина.

Он прошел вдоль ряда циновок, раздавая опиум, как причастие. Кому-то ложку. Кому-то две. Тем, кто выл от боли в разваливающихся суставах, он давал три.

Это было милосердие палача. Он покупал тишину на корабле ценой их последних часов ясного сознания. Он крал у них время, чтобы дать им покой.

Вскоре стоны стихли. Сменились тяжелым, хриплым дыханием. Корабль погрузился в вязкий, наркотический сон.

На баке, у самого бушприта, где воздух был свежее, происходило совсем другое действо.

Там не пахло гнилью и смертью. Там пахло морем, йодом и странными травами.

Инти сидела на корточках перед маленьким медным котелком, подвешенным над масляной лампой. Огонек дрожал на ветру, отбрасывая причудливые тени на паруса.

Она не молилась. Она не просила милости у христианского Бога. Она что-то шептала — ритмичное, монотонное, похожее на шум прибоя или шелест ветра в листве.

Рядом с ней лежала куча бурых, склизких водорослей. Саргассы. Те самые, что иногда попадались в океане, плывущие по течению огромными островами.

Она вылавливала их самодельным сачком, промывала в драгоценной пресной воде из дистиллятора и варила.

— Что ты делаешь? — спросил Алексей, подходя к ней из темноты.

Инти не вздрогнула. Она знала, что он придет.

— Разговариваю с водой, — ответила она, не оборачиваясь. — Вода помнит жизнь, Алексей. Эти травы — волосы моря. В них есть сила, которую забыли твои люди.

Она помешивала варево костяной ложкой. Запах был специфический — резкий, соленый, с нотками тины.

— Пей, — она зачерпнула жижу и протянула ему глиняную чашку.

— Это поможет? — скептически спросил он, глядя на мутную зеленую взвесь.

— Это даст время. Твое тело тоже просит помощи. Я вижу черные тени на твоих ногах.

Алексей знал, что она права. Его десны тоже начали кровоточить, а колени ныли так, будто их дробили молотом. Он взял чашку и выпил залпом. Вкус был отвратительный, как будто он проглотил кусок морского дна. Но через минуту по телу разлилось странное тепло. Боль в суставах притупилась. Голова прояснилась, словно с нее сняли чугунный обруч.

Система перед глазами мигнула зеленым, подтверждая ощущения цифрами:

    [Эффект]: Малое исцеление (органическое).

    [Бафф]: +5% к сопротивлению болезням. +2% к регенерации тканей. Снижение симптомов цинги.

    [Источник]: Высокое содержание йода, калия, микроэлементов. Минимальное, но критически важное содержание витаминов группы B и C.

Это не было панацеей. Саргассы — не лимоны. Но это было плацебо, усиленное биохимией и магией веры. Это работало лучше, чем молитвы Вальдеррамы.

К Инти потянулись люди.

Они шли тайком, ночью, крадучись, как воры, озираясь по сторонам. Матросы, которые еще вчера истово молились Деве Марии и целовали крест, теперь шли к «языческой ведьме».

Они садились вокруг нее кругом, как дети у костра. Их лица, изможденные, страшные, в свете лампы казались ликами мучеников.

Она давала им пить свой отвар. Она накладывала компрессы из распаренных водорослей на их гниющие десны и язвы на ногах. Она пела им песни на кечуа — тихие, баюкающие мелодии, от которых становилось спокойно на душе.

— Она святая, — шептал юнга Педро, чьи десны перестали кровоточить после двух дней «лечения». — Она говорит с духами моря, и они ее слушают. Падре врет. Бог здесь, в ее руках.

Это не могло остаться незамеченным. На корабле, где люди живут друг у друга на головах, секретов не бывает.

Отец Вальдеррама, судовой священник, наблюдал за этими ночными собраниями с юта. Его лицо, иссушенное постом, фанатизмом и страхом, исказилось от праведного гнева. Он видел в этом не лечение, а падение душ в бездну.

— Это ересь! — закричал он однажды утром, ворвавшись на бак с распятием в руке. — Вы пьете зелье дьявола! Вы продаете бессмертные души за миску похлебки! Опомнитесь, дети мои! Сатана искушает вас через эту блудницу!

Он подбежал к котелку Инти и пнул его ногой. Зеленая жижа выплеснулась на палубу, шипя на горячих досках.

Матросы, сидевшие вокруг, вскочили.

В их глазах не было христианского смирения. В них не было страха перед адом. В них была ярость голодных зверей, у которых отняли последнюю кость.

— Не трогай ее, падре! — прорычал матрос с «Виктории», хватаясь за нож. Его рука дрожала, но лезвие блестело угрожающе. — Она лечит нас! А твои молитвы не дали ни крошки хлеба! Твой Бог глух, а ее духи помогают!

Вальдеррама отшатнулся. Он увидел перед собой не паству, а стаю. Стаю, готовую разорвать пастыря.

— Адмирал! — взвизгнул он, увидев подошедшего Алексея. — Вы видите это?! Бунт! Ересь! Эта женщина — ведьма! Она околдовала экипаж! Я требую церковного суда! Ее нужно бросить за борт, пока Господь в гневе не потопил нас всех! Очистим корабль от скверны!

Алексей посмотрел на трясущегося священника. Потом перевел взгляд на Инти, которая спокойно, с достоинством королевы, собирала рассыпанные водоросли. Потом посмотрел на матросов с ножами, готовых убить за глоток варева.

— Суда не будет, отец, — тихо сказал он.

— Что? — Вальдеррама задохнулся от возмущения. — Ты защищаешь ведьму? Ты сам еретик, Магеллан! Инквизиция узнает об этом!

— Я защищаю актив, — голос Алексея стал ледяным, как ветер Патагонии. Он шагнул к священнику, нависая над ним. — Она делает то, что не можешь сделать ты. Ты торгуешь обещаниями рая после смерти. Она дает им жизнь здесь и сейчас. Это честная сделка.

Он взял священника за рясу и притянул к себе.

— Если ты еще раз тронешь ее, ее котелок или косо посмотришь в ее сторону, я запишу тебя в расход. Я спишу тебя как испорченный инвентарь. И поверь мне, падре, Бог меня простит. Потому что Богу нужны живые, чтобы его славить. А мертвые молчат. У мертвых нет голоса.

Вальдеррама побледнел до синевы. Он увидел в глазах адмирала нечто страшное — абсолютную, холодную рациональность, которой нечего противопоставить вере. Он перекрестился дрожащей рукой, пробормотал проклятие и попятился, исчезая в тени надстройки.

Ночью корабль напоминал «Летучий Голландец».

Паруса висели жалкими тряпками, не в силах поймать редкие вздохи ветра. Тишина была абсолютной, ватной, давящей на уши. Она изредка нарушалась лишь скрипом мачт, похожим на стон дерева, и глухим всплеском.

Очередное тело, зашитое в старую парусину (или просто с привязанным пушечным ядром, парусины было жалко тратить), уходило в черную воду.

Похоронных молитв больше не читали. Сил не было. Просто сбрасывали груз.

Алексей стоял на корме, глядя на пенистый след, который быстро исчезал.

Запах разложения пропитал все: дерево бортов, одежду, волосы, даже паруса. Казалось, сам океан гниет под килем.

— Сколько еще? — спросил он у пустоты, сжимая поручень так, что побелели костяшки пальцев.

Интерфейс Системы, его единственный верный спутник, ответил бесстрастными цифрами:

    [Локация]: Экваториальная зона.

    [Осталось]: 30 дней (расчетное).

    [Потери]: 19 человек умерло. 40 в критическом состоянии.

    [Индекс страха]: 95%.

Он посмотрел на звезды. Южный Крест, который вел их месяцами, наклонился к горизонту. Полярная звезда еще не взошла. Они были в пустоте между мирами.

— Мы проходим экватор, — понял он. — Мы идем на север.

Это было рискованно. Все карты, все логические выкладки говорили, что нужно идти прямо на запад, по широте. Но интуиция — или память из будущего — подсказывала ему, что там, на севере, есть шанс. Гуам. Марианские острова.

Внизу, в лазарете, кто-то закричал. Пронзительно, страшно, нечеловечески. Действие опиума кончилось. Боль вернулась.

Алексей вздрогнул. Этот крик резал его душу, как скальпель.

Он сжал набалдашник трости с такой силой, что дерево скрипнуло.

— Терпите, — прошептал он, обращаясь к тем, кто умирал внизу. — Терпите, черт бы вас побрал. Мы идем в лонг. Мы держим позицию до последнего цента. Рынок развернется. Он обязан развернуться. Иначе вся эта бухгалтерия не имеет смысла.

Инти бесшумно подошла к нему. Она несла глиняную миску с новой порцией своего варева. Пар поднимался от нее, уносясь в ночное небо.

— Пей, — сказала она просто.

— Зачем? — Алексей устало покачал головой. — Я не болен. Отдай матросам.

— Ты болен сильнее всех, Алексей, — ее голос был тихим, но твердым. — Твоя душа покрывается черными пятнами, как их кожа. Ты пьешь их боль, ты пропускаешь их смерть через себя, но не отдаешь ее обратно. Это яд. Он убьет тебя быстрее цинги.

Она подняла миску к его лицу.

— Пей. Это волосы моря. Они свяжут тебя с жизнью.

Алексей посмотрел в ее глаза. В них отражались звезды. Он взял миску. Теплая, соленая, пахнущая йодом жидкость. Вкус жизни. Вкус надежды.

Он выпил до дна.

— Спасибо, — сказал он, возвращая пустую посуду.

Она коснулась его руки своей холодной ладонью.

— Мы дойдем. Змей сыт. Он наелся нашими мертвыми. Скоро он выплюнет нас на берег.

Утром впередсмотрящий, полуслепой от солнца и голода, увидел птицу.

Это был не альбатрос, который может парить над волнами месяцами, не касаясь земли.

Это был фрегат. Птица с черными крыльями и красным зобом. Птица, которая никогда не спит на воде, потому что ее перья намокают. Она должна возвращаться на сушу каждую ночь.

Это значило одно.

Земля.

Земля была близко.

Глава 14: Точка безубыточности

Девяностый день.

Эта цифра висела в раскаленном, дрожащем воздухе, как приговор небесного суда, обжалованию не подлежащий. Девяносто дней в голубой пустоте. Три месяца без твердой земли под ногами, без свежей еды, без надежды на то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

Корабли, когда-то бывшие гордостью испанской короны и вершиной инженерной мысли Европы, превратились в дрейфующие по течению гробы. Паруса, выбеленные беспощадным солнцем до прозрачности марли, висели жалкими лохмотьями, не способными поймать даже тень ветра. Такелаж, который давно не смазывали жиром (потому что весь жир, даже свечной, был съеден экипажем), рассохся и трещал при каждом, даже самом слабом порыве, словно суставы старика. Корпуса ниже ватерлинии обросли густой, шевелящейся бородой из водорослей и колоний ракушек, которая тормозила ход, работая как гигантский плавучий якорь.

На палубах царила тишина. Мертвая, ватная, липкая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о гнилые борта и редким, лающим кашлем. Люди лежали пластом в тени фальшбортов, стараясь не двигаться, чтобы не тратить драгоценные калории. Они напоминали мумии, забытые расхитителями гробниц в пустыне: пергаментная кожа, обтягивающая острые кости, ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза, распухшие до слоновьих размеров суставы.

Смерть ходила между ними, лениво, как сытый хищник, выбирая, кого забрать сегодня. У нее был богатый выбор, и она не спешила.

Алексей сидел на кормовой скамье «Тринидада», привалившись спиной к нагретому нактоузу. Встать он не мог. Его правая нога, та самая, что была покалечена в прошлой жизни в Марокко и постоянно ныла в этой, теперь распухла до размеров бревна и потемнела. Цинга, не разбирающая чинов и званий, добралась и до него. Его десны кровоточили при каждом слове, во рту стоял постоянный металлический привкус крови, а каждое движение вызывало вспышку ослепляющей боли.

Перки Системы — «Железная воля», «Лидерство», «Аналитический ум» — работали на пределе своих возможностей. Они держали сознание ясным, не давая скатиться в спасительный бред, но они не могли синтезировать глюкозу и белок. Организм, лишенный топлива, пожирал сам себя, сжигая мышцы и органы.

— Девяносто дней... — прошептал он пересохшими, потрескавшимися губами, глядя на компас. Магнитная стрелка дрожала, как живая, указывая на бесконечный северо-запад. — Точка безубыточности пройдена, господа акционеры. Мы в глубоком минусе. Депозит сгорел. Маржин-колл стучится в дверь.

Он с трудом поднял голову и посмотрел на небо.

Оно было издевательски синим, безупречно чистым, без единого облачка. Солнце сияло с равнодушием языческого бога, которому нет никакого дела до копошащихся внизу муравьев.

Но что-то изменилось. Какая-то деталь в этой идеальной картине была неправильной.

Сначала он подумал, что это галлюцинация. Черные точки, пляшущие в небе. Мушки перед глазами умирающего мозга, которому не хватает кислорода.

Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Точки не исчезли. Они двигались.

Птицы.

Это был не одинокий фрегат-разведчик, которого они видели неделю назад и который вселил ложную надежду. Это была стая. Десяток птиц с длинными, острыми, как сабли, крыльями и раздвоенными хвостами.

Они летели не хаотично, кружа над водой в поисках случайной рыбы. Они летели вектором. Целеустремленно, как эскадрилья бомбардировщиков, возвращающаяся на базу. На юго-запад.

Алексей трясущимися руками поднял подзорную трубу. Медь обожгла пальцы. Руки дрожали так сильно, что линия горизонта прыгала в окуляре, то взлетая в небо, то падая в пучину.

Он сжал зубы, подавляя стон, и поймал их в фокус.

Фрегаты. Птицы, которые никогда не садятся на воду, потому что их перья не имеют жировой смазки и намокают.

Вечером они всегда летят домой. На твердую землю.

— Элькано! — крикнул он. Голос прозвучал как хрип, похожий на скрежет камня о камень, но баск, лежавший у штурвала в полузабытьи, услышал.

— Сеньор? — Хуан Себастьян с трудом приподнял голову. Его лицо было серым, как пепел, губы покрыты коркой запекшейся крови.

— Птицы. Курс двести сорок. Поворачивай.

— Там пусто, сеньор... — прошептал Элькано, даже не глядя на компас. — Там только смерть.

— Поворачивай, черт тебя дери! — Алексей попытался встать, но ноги подогнулись. — Иди за птицами! Это наш последний шанс! Если мы промахнемся, мы сдохнем!

Корабль медленно, неохотно, повинуясь слабеющим рукам рулевого, начал менять курс. Паруса лениво хлопнули, ловя изменившийся ветер. Старый корпус застонал, словно жалуясь на беспокойство.

Остальные корабли флотилии — «Виктория» и «Консепсьон» — увидели маневр флагмана. Они послушно, как слепые щенки за матерью, повернули следом, хотя никто на их палубах не понимал, зачем адмирал ведет их в другую сторону.

Прошел час. Другой. Третий. Солнце начало клониться к закату, окрашивая океан в зловещие цвета венозной крови и расплавленного золота. Жара спала, но жажда стала невыносимой.

Алексей не опускал трубу, хотя руки онемели. Глаза слезились от напряжения, болели, будто в них насыпали песка, но он смотрел. Он вглядывался в дрожащее марево над горизонтом, пытаясь увидеть то, чего там не должно было быть.

И он увидел.

Сначала это было похоже на низкое, плотное облако, лежащее на самой воде. Темно-синее облако с неестественно четкими краями.

Но облака меняют форму, размываются ветром. Это — нет. Оно стояло твердо, как фундамент мира.

— Земля! — прохрипел он, не веря самому себе. — Земля!

Крик был тихим, не громче шепота, но он подействовал на экипаж как удар электрическим током.

Матросы, которые минуту назад казались мертвыми телами, начали шевелиться. Кто-то пополз к борту на локтях. Кто-то пытался встать, цепляясь скрюченными пальцами за ванты.

— Земля... — шелестело над палубой, как молитва. — Terra... Terra firma...

В косых лучах заходящего солнца перед ними вырастал остров. Высокий, зеленый, настоящий. Не мираж, сотканный из горячего воздуха.

Склоны гор были покрыты густым, сочным лесом. Внизу, у кромки кипящего белого прибоя, виднелись рощи кокосовых пальм. Ветер донес до них запах. Запах мокрой земли, цветов и гниющей листвы. Для людей, дышавших солью и смертью три месяца, этот запах был слаще лучших духов Парижа.

Это был Гуам. Жемчужина Марианского архипелага. Оазис жизни в пустыне смерти.

Но они были не одни. Остров был обитаем.

От берега отделились черные точки. Они быстро росли, приближаясь с невероятной скоростью. Вскоре стало видно, что это лодки.

Это были удивительные, невиданные европейцами суда. Узкие, длинные каноэ с балансирами-аутригерами, которые не давали им перевернуться, и треугольными парусами, сплетенными из пальмовых циновок. Они буквально летели по воде, едва касаясь волн, разрезая их как ножи. «Летучие проа», как позже с восхищением назовет их Пигафетта в своем дневнике.

В лодках сидели люди. Смуглые, мускулистые, с длинными черными волосами, рассыпанными по плечам. Они были почти наги, их тела блестели от масла. Они смеялись, перекрикивались гортанными голосами и указывали пальцами на огромные, неуклюжие, обросшие ракушками европейские корабли, которые казались монстрами рядом с их изящными стрекозами.

Флотилия спустила паруса. Якоря с грохотом, которого здесь не слышали никогда, ушли в прозрачную, бирюзовую воду, подняв фонтаны брызг.

Лодки туземцев — народа чаморро — мгновенно окружили корабли. Их были десятки, сотни. Они шныряли вокруг, как стая веселых, любопытных дельфинов.

— Gafas! — кричали они, протягивая руки к борту. — Gafas!

Они были быстрыми, ловкими и... абсолютно бесцеремонными. Для них понятие частной собственности не существовало. Все, что дает море, принадлежит всем.

Один из туземцев, гибкий и скользкий как угорь, вскарабкался по якорной цепи на борт «Тринидада».

Матросы, ослабевшие от голода, смотрели на него с тупым безразличием, не в силах даже поднять руку.

Туземец пробежал по палубе босыми ногами, схватил забытый кем-то плотницкий нож и, сверкнув белыми зубами в улыбке, прыгнул обратно в воду.

За ним полезли другие. Они тащили все, что плохо лежало и блестело: куски каната, одежду, сохнущую на леерах, инструменты, пустые бочонки.

— Воры! — закричал боцман, пытаясь подняться и замахнуться обломком весла. — Они грабят нас! Бей их!

На «Виктории» ситуация была еще хуже. Там чаморро, действуя слаженно, обрезали фал и пытались утащить шлюпку, привязанную к корме. Для них это была просто большая, хорошая лодка, которую море подарило им.

Алексей знал этот исторический момент до мелочей.

В той реальности, которую он помнил из книг, Магеллан пришел в ярость от такой наглости. Он, человек чести и дисциплины, воспринял это как оскорбление короны. Он назвал эти острова Islas de los Ladrones — Острова Воров. Он спустил десант из сорока вооруженных людей, высадился на берег, сжег деревню, убил семерых туземцев, чтобы вернуть свою шлюпку, и забрал еду силой.

Это был путь конкистадора. Путь огня и меча. Путь, который вел к страху и ненависти.

Но Алексей был не конкистадором. Он был кризис-менеджером. И он знал: кровь — это издержки. А издержки нужно минимизировать, особенно когда твой актив (экипаж) находится на грани банкротства (смерти).

— Не стрелять! — крикнул он своим арбалетчикам, которые уже наводили оружие на лодки, готовые устроить бойню. — Убрать арбалеты! Всем стоять!

Он с невероятным усилием поднялся, опираясь на Инти. Нога горела огнем, но он заставил себя выпрямиться.

— Помоги мне дойти до борта, — прошипел он сквозь зубы.

Девушка подставила свое хрупкое плечо. Она тоже была слаба, ее лицо осунулось, но глаза горели лихорадочным блеском понимания.

— Они дети, Алексей, — шептала она ему на ухо. — Они не злые. Они просто не знают, что такое «твое» и «мое». Они берут то, что видят, как птицы берут рыбу.

Алексей подошел к фальшборту и перегнулся через него.

Внизу, в воде, кипела жизнь. Чаморро смеялись, ныряли, перебрасывались украденными вещами, обсуждая добычу.

Алексей достал из кармана предмет, который приготовил заранее.

Длинный, ржавый, кривой железный гвоздь. Обычный кованый гвоздь, выдернутый из ящика. Мусор для Европы XVI века.

Он поднял его высоко над головой, чтобы последние лучи солнца блеснули на металле.

— Эй! — крикнул он, вкладывая в голос всю оставшуюся силу легких.

Туземцы затихли. Они посмотрели вверх, на странного бородатого человека в грязном, рваном камзоле, который стоял на фоне неба как божество.

Алексей размахнулся и бросил гвоздь в ближайшую лодку.

Он звякнул о деревянное дно, подпрыгнул и замер.

Туземец, сидевший в лодке, схватил его. Он посмотрел на него с недоверием. Попробовал на зуб. Ударил им о борт проа. Железо с хрустом вошло в твердое дерево, не сломавшись.

Глаза дикаря расширились от потрясения.

Для людей, живущих в каменном веке, не знающих плавки руды, железо было дороже золота, дороже жемчуга, дороже жизни. Это был металл богов. Твердый, острый, вечный. Из него можно сделать нож, наконечник копья, крючок, который не сломается.

Алексей жестом показал: он указал на гвоздь, потом на свой рот, потом на связку кокосов, лежащую в лодке.

«Дай мне еду, я дам тебе железо».

Туземец понял мгновенно. Он просиял. Он схватил связку кокосов и швырнул ее на палубу «Тринидада» с такой силой, что один орех раскололся. Затем он протянул руку, требуя добавки.

Алексей кивнул интенданту Мартинесу, который стоял рядом, раскрыв рот.

— Мартинес! Не стой столбом! Тащи ящик с гвоздями! И скобы! И старые обручи от бочек! Все железо, что у нас есть лишнего, ломаного, ржавого! Мы открываем рынок!

Это было безумие. И это было спасение.

Торговля началась мгновенно, стихийно, яростно.

— Гвоздь за рыбу! — кричал Алексей, руководя процессом. — Скоба за корзину фруктов! Обруч за свинью! Два гвоздя за мешок батата!

Чаморро, мгновенно забыв о воровстве, выстраивались в очередь на своих лодках. Они карабкались на борт, но теперь не с пустыми руками, а с товаром. Они тащили связки желтых бананов, мохнатые кокосы, клубни сладкого картофеля, стебли сахарного тростника. Они поднимали на веревках огромных рыб-попугаев, переливающихся всеми цветами радуги, и жирных черепах.

Матросы, еще минуту назад готовые убивать за сухарь, теперь жадно хватали еду.

Они разбивали кокосы прямо о палубу, пили сладкое, живительное молоко, обливаясь им. Они разрывали зубами рыбу, даже не дожидаясь, пока ее пожарят, глотая куски сырого мяса.

— Ешьте медленно! — предупреждал Алексей, срывая голос. — Желудки ссохлись! Заворот кишок будет! Убьете себя!

Но его никто не слушал. Голод был сильнее разума.

На «Виктории» чаморро, поняв принцип обмена, вернули украденную шлюпку. Они пригнали ее обратно и обменяли на три больших кованых гвоздя и старый нож.

Сделка состоялась. Без единого выстрела. Без единой капли крови.

Алексей стоял у борта, наблюдая за этим хаосом, который превращался в праздник жизни.

Система «Торговец Миров» выдала каскад сообщений:

    [Сделка завершена]: Бартер (Металлолом <-> Провизия).

    [Эффективность]: 1000% (Стоимость гвоздя ничтожна, стоимость еды бесценна).

    [Прибыль]: Спасение экспедиции от голодной смерти.

    [Навык повышен]: Дипломатия (Уровень 3).

    [Бонус]: Репутация «Миротворец» среди туземцев.

    [Квест]: «99 дней» — ВЫПОЛНЕН.

— Ты купил наши жизни за ржавое железо, — сказала Инти, стоя рядом и откусывая спелый банан. Впервые за долгие месяцы на ее бледных щеках появился слабый румянец.

— Железо — это технология, Инти, — ответил Алексей, опираясь на борт. — Мы продали им технологию, прыжок из каменного века в железный. А они продали нам калории. Энергию жизни. Это самый честный обмен в истории человечества.

— В твоем мире все продается? — спросила она, глядя на него своими глубокими, темными глазами.

— В моем мире, — горько усмехнулся Алексей, глядя на зеленый берег, — продается даже воздух, даже время, даже совесть. Но здесь... здесь цена честнее. Здесь жизнь стоит гвоздя.

Вечером, когда солнце село и на небе высыпали крупные, яркие тропические звезды, корабли были завалены едой.

Тошнотворный запах гнили, который преследовал их месяцами, исчез. Его сменил густой, пьянящий аромат тропических фруктов, жареной на кострах рыбы и дыма.

Матросы сидели кружками прямо на палубе, набивая животы. Смех, который они забыли, как забыли свои имена, снова звучал на корабле. Кто-то даже пытался играть на гитаре, хотя пальцы едва слушались.

Цинга не ушла мгновенно. Распухшие десны и язвы не могли зажить за час. Но свежие фрукты, полные витамина С, начали свое волшебное дело. Люди физически чувствовали, как жизнь возвращается в их умирающие тела, как кровь начинает бежать быстрее.

Отец Вальдеррама служил благодарственный молебен на баке. На этот раз его слушали все, стоя на коленях. Даже те, кто вчера пил отвары Инти и проклинал священника. Сегодня Бог явил им чудо.

Алексей сидел в своей каюте. Перед ним на грубом деревянном столе лежала тарелка с нарезанными фруктами и куском жареной рыбы. Рядом стоял золотой кубок (подарок короля, который он берег), наполненный кокосовым молоком.

Он ел медленно, заставляя себя тщательно пережевывать каждый кусок, наслаждаясь каждым оттенком вкуса. Сладкий сок папайи, терпкость ананаса, нежность рыбы.

Он победил.

Он прошел через ад, через библейскую «долину смертной тени», через самую большую пустыню на планете. И он вывел своих людей. Он не потерял актив.

Точка безубыточности была пройдена. График пошел вверх. Теперь начиналась зона прибыли.

Но он знал, что Гуам — это только привал. Только короткая передышка перед настоящей игрой.

Впереди были Филиппины. Впереди был Раджа Хумабон, интриги, политика, крещение целого народа.

И Лапу-Лапу.

Человек, который должен был убить Магеллана на острове Мактан. Воин, который не продастся за гвоздь.

Алексей достал карту. Она больше не была белым пугающим пятном. Он взял перо, обмакнул его в чернила и аккуратно, стараясь, чтобы рука не дрожала, нанес на нее контуры Марианских островов.

— Ladrones... — усмехнулся он, вспоминая название из учебников. — Нет. Мы не будем называть их ворами.

Он зачеркнул мысленно старое название.

— Мы назовем их Островами Парусов. Islas de las Velas Latinas.

Потому что эти стремительные лодки с треугольными парусами, похожими на крылья, принесли им жизнь. И потому что воровство в условиях выживания — это просто форма агрессивного маркетинга и перераспределения ресурсов.

Он посмотрел на свое отражение в небольшом мутном зеркале на стене.

Изможденное лицо, глубокие морщины, седая, спутанная борода, ввалившиеся глаза, горящие фанатичным блеском. Старик в сорок лет.

Но в этих глазах горел огонь. Не безумия, а азарта. Огонь игрока, который поставил на кон все и сорвал банк.

— Ну что, Лапу-Лапу, — прошептал он своему отражению. — Готовься к переговорам, вождь. Я иду к тебе не с мечом. Я иду к тебе с самым страшным и эффективным оружием в истории человечества. С капитализмом.

За окном шумел океан. Теперь он был ласковым, сытым. Он лизал борта кораблей, как прирученный, покорный зверь.

Алексей лег на койку. Впервые за девяносто дней он заснул без боли, без кошмаров, без страха не проснуться.

Ему снились не крысы, не виселицы и не мертвецы. Ему снился рынок в Севилье. Горы гвоздики, корицы и мускатного ореха. И золото, текущее рекой в трюмы его кораблей.

Игра стоила свеч. И он собирался выиграть ее до конца.

Глава 15: Филиппинский гамбит

После дикости Гуама, где цивилизация измерялась количеством украденных гвоздей, Себу ошеломил их.

Это был не затерянный остров. Это был порт.

Когда флотилия вошла в гавань, перед ними открылась картина, от которой у матросов, привыкших к пустоте океана, перехватило дыхание.

Десятки судов — не примитивных каноэ, а настоящих джонок с плетеными парусами — стояли на рейде. На берегу виднелись большие дома на сваях, склады, рыночная площадь, кипящая жизнью.

Здесь пахло не только рыбой и дымом. Ветер доносил ароматы, от которых у Алексея закружилась голова. Имбирь. Сандал. Жасмин.

Запах денег.

Алексей стоял на мостике «Тринидада», одетый в свой лучший камзол. Бархат выцвел, кружева пожелтели, но золотая цепь ордена Сантьяго сияла на груди, придавая ему вид потертого, но опасного хищника.

— Мы вернулись в мир, господа, — сказал он офицерам. — Спрячьте гвозди. Здесь торгуют золотом и фарфором. Здесь знают цену вещам. И цену людям.

На встречу к ним вышла богато украшенная лодка. Под шелковым балдахином сидел чиновник, одетый в расшитый халат.

Он не удивился европейским кораблям. Он смотрел на них не как на богов, а как на очередных клиентов. Или как на проблему.

— Раджа Хумабон приветствует вас, — перевел его слова раб-малаец Энрике, которого Магеллан купил еще в Малакке в прошлой жизни. — Он спрашивает: вы купцы или пираты? Если купцы — платите портовый сбор. Если пираты — уходите, или наши воины накормят рыб вашими телами.

Алексей усмехнулся. Портовый сбор. Налоговая инспекция работает даже на краю света.

— Передай радже, — сказал он Энрике, — что мы не платим сборов. Мы посланники величайшего короля мира. И мы принесли не золото, а защиту.

Встреча состоялась на следующий день.

Раджа Хумабон принял их в своем дворце — огромном деревянном строении, увешанном шелками и коврами.

Сам раджа сидел на возвышении. Это был не дикарь в набедренной повязке. Это был маленький, тучный человек с лицом, лоснящимся от жира и благополучия. Его пальцы были унизаны перстнями с рубинами и нефритом. В ушах висели тяжелые золотые серьги, оттягивающие мочки до плеч. На теле была татуировка, но не грубая, как у чаморро, а изящная, сложная, похожая на узор дорогой ткани.

Он улыбался. Улыбка у него была широкая, радушная и абсолютно фальшивая.

Алексей активировал интерфейс Системы.

    [Сканирование объекта]: Раджа Хумабон.

    [Статус]: Правитель Себу. Местный олигарх.

    [Психотип]: Манипулятор. Оппортунист.

    [Активы]: Торговый порт, контроль над проливом, армия (2000 воинов).

    [Цель]: Укрепление власти. Устранение конкурентов (раджи Мактана и других островов).

    [Отношение к игроку]: Прагматичное. Хочет использовать «белых демонов» как наемников.

    [Угроза]: Средняя (склонен к предательству при изменении конъюнктуры).

Алексей поклонился, но не глубоко. Ровно настолько, чтобы проявить вежливость, но не покорность.

— Приветствую тебя, великий раджа, — сказал он. — Я пришел с миром.

— Все приходят с миром, — ответил Хумабон, лениво помахивая веером из павлиньих перьев. — А уходят с полными трюмами. Ты отказался платить сбор. Почему? Твои корабли не занимают места в моей воде?

— Мои корабли, — Алексей сделал шаг вперед, — это не просто дерево. Это плавучие крепости. У меня есть оружие, которое может разбить скалу в пыль.

Хумабон прищурился.

— Гром? Я слышал о нем. Китайцы тоже делают порох. Но он годен только для фейерверков.

— Мой порох делает дыры в стенах, раджа. И в людях.

Алексей знал, что нужно сделать. Демонстрация силы.

Он приказал своим солдатам, одетым в полные доспехи (несмотря на жару), выйти вперед.

— Смотри.

Один из аркебузиров прицелился в деревянный щит, стоявший у стены на расстоянии пятидесяти шагов.

Грохнул выстрел. Облако белого дыма заполнило зал. Женщины раджи взвизгнули, закрывая уши.

Когда дым рассеялся, Хумабон увидел в щите дыру размером с кулак. Щепки разлетелись по всему залу.

Раджа встал. Его улыбка исчезла, сменившись выражением жадного интереса.

— Сильно, — признал он. — Очень сильно. И сколько у тебя таких трубок?

— Достаточно, чтобы защитить моих друзей. И уничтожить моих врагов.

Диалог перешел в другую плоскость.

Хумабон был бизнесменом. Он мгновенно оценил актив.

Эти белые люди — не угроза. Они — инструмент. Убойный, дорогой, но эффективный инструмент.

— У меня есть враги, — вкрадчиво сказал раджа, спускаясь с трона. Он подошел к Алексею, пахнущий дорогими маслами и потом. — На соседних островах. Они не уважают меня. Они грабят моих купцов. Если ты станешь моим другом... настоящим другом... я забуду про налог. И я дам тебе еду. Много еды. И специи.

— Дружба стоит дорого, раджа, — ответил Алексей, глядя ему прямо в глаза.

— Я богат.

— Мне не нужно золото. Мне нужен эксклюзив.

— Эксклюзив? — Хумабон не понял слова, но понял интонацию.

— Только мои корабли будут торговать здесь. Никаких португальцев. Никаких арабов. Ты продаешь гвоздику только мне. И ты признаешь моего короля своим сюзереном.

Хумабон рассмеялся. Его живот заколыхался под шелком.

— Признать короля, которого я никогда не видел? Легко! Если он далеко, а ты здесь — какая мне разница, чье имя написано на бумаге? Главное, чтобы твои «громовые палки» стреляли в моих врагов.

Это была сделка с дьяволом. Или, точнее, слияние активов с токсичным партнером.

Алексей понимал: Хумабон не собирается никому подчиняться. Он хочет использовать испанцев как свою личную гвардию, чтобы подмять под себя весь архипелаг. Как только враги будут перебиты, а порох кончится — он перережет горло своим «друзьям» на пиру.

Но у Алексея не было выбора. Кораблям нужен был ремонт. Людям нужен был отдых. Ему нужна была база.

— Договорились, — сказал он. — Мы заключим Kasi Kasi.

Kasi Kasi — ритуал кровного братства.

Хумабон кивнул. Слуга принес чашу с вином. Раджа надрезал себе руку кинжалом, капнул кровь в вино. Алексей сделал то же самое.

Они выпили эту смесь, глядя друг на друга.

Кровь была соленой. Вино — кислым.

Алексей вытер губы.

— Теперь мы братья, Хумабон. Мои враги — твои враги.

«И твои враги — мои проблемы», — мысленно добавил он.

Вечером на кораблях был праздник.

Хумабон сдержал слово. Лодки с провизией шли одна за другой. Свиньи, козы, куры, горы риса, корзины с манго и дурианом. Вино из пальмового сока.

Матросы, еще недавно умиравшие от голода, теперь обжирались. Женщины с острова, веселые и доступные, поднимались на борт, меняя любовь на бусы и зеркальца.

Себу превратился в бордель и таверну одновременно.

Алексей сидел в своей каюте с Элькано и Пигафеттой.

— Мы в ловушке, сеньор, — мрачно сказал Элькано, крутя в руках золотой кубок. — Этот жирный кот нас сожрет. Он слишком много улыбается.

— Он думает, что купил нас, Хуан, — ответил Алексей, разглядывая карту архипелага. — Он считает нас наемниками.

— А кто мы?

— Мы — инвесторы. Мы вкладываемся в этот регион. И мы заберем контрольный пакет акций.

— Как? У него две тысячи воинов. У нас полторы сотни живых мертвецов.

— У нас есть то, чего нет у него. Идеология.

Алексей постучал пальцем по карте.

— Мы крестим их.

— Что? — Элькано поперхнулся вином. — Сеньор, вы серьезно? Вальдеррама будет счастлив, но... зачем?

— Хумабон видит в Христе нового бога войны. Сильного бога, который дал нам пушки. Мы дадим ему этого бога. Крещение сделает его зависимым от нас. Он станет частью системы. Он не сможет ударить в спину «братьям во Христе»... по крайней мере, сразу. Это свяжет его руки лучше веревок.

В дверь постучали. Вошла Инти.

Она была одета в местный саронг, ее волосы были украшены цветами жасмина. Она выглядела как местная принцесса, но в глазах была тревога.

— Змей здесь, — сказала она.

— Где? — спросил Алексей.

— Везде. В улыбке этого толстяка. В вине. В женщинах. Этот остров... он липкий. Он затягивает.

— Это цивилизация, Инти. Она всегда липкая.

— Ты заключил с ним союз крови. Ты смешал свою кровь с его ядом.

— Я разбавил его яд своим антидотом.

Инти покачала головой.

— Он хочет войны. Он хочет, чтобы ты убил его врага. Лапу-Лапу.

Алексей напрягся. Имя прозвучало впервые.

— Ты слышала о нем?

— Людиговорят. Лапу-Лапу — вождь острова Мактан. Он единственный, кто не поклонился Хумабону. Он говорит, что море принадлежит всем.

— И что еще говорят?

— Говорят, что он колдун. Что его кожу не берет железо.

Алексей усмехнулся.

— Мои пули берут любую кожу.

На следующий день началась подготовка к «чуду».

Алексей приказал построить на главной площади города алтарь. Огромный деревянный крест.

Вальдеррама, сияющий от счастья, готовил облачения. Для него это был пик карьеры. Крещение целого народа! Папа Римский сделает его святым.

Хумабон наблюдал за приготовлениями с интересом. Для него это было частью сделки. Принять веру сильного союзника — обычная практика в Азии. Это как сменить флаг на корабле.

— Мой бог защитит меня лучше, чем мои идолы? — спросил он Алексея.

— Он даст тебе вечную жизнь, раджа. И силу побеждать врагов.

— Вечная жизнь — это долго, — философски заметил Хумабон. — А вот побеждать врагов мне нужно уже на следующей неделе.

Алексей смотрел на него и понимал: этот человек никогда не станет христианином. Он просто добавит Христа в свой пантеон, поставит его фигурку рядом с Буддой и духами предков.

Но формально это будет победа. Испанский флаг взметнется над Себу. Торговая фактория будет открыта.

Оставалась одна проблема.

Лапу-Лапу.

Этот упрямый вождь с соседнего острова портил всю картину. Он отказывался платить дань Хумабону. Он отказывался признавать власть Испании.

Хумабон постоянно намекал: «Друг мой, если ты такой могучий, покажи это. Накажи наглеца. Или твои пушки — просто пустые трубы?»

Это была классическая разводка. Взять на «слабо».

В реальности Магеллан купился. Его гордость дворянина взыграла. Он решил показать туземцам силу испанского оружия малой кровью. И погиб.

Алексей не собирался погибать.

Но он не мог и отказаться. Отказ будет воспринят как слабость. А слабых здесь съедают. В прямом и переносном смысле.

Ему нужен был план. Не план битвы. А план сделки.

Слияние и поглощение.

Если Лапу-Лапу нельзя купить золотом, его нужно купить статусом.

Или уничтожить. Но не своими руками.

Вечером Алексей стоял на палубе, глядя на огни Мактана через пролив.

Остров был темным, молчаливым. В отличие от веселого Себу, там не горели праздничные костры. Там готовились к войне.

— Проблемный актив, — прошептал Алексей. — Высокие риски. Низкая ликвидность. Что мне с тобой делать, Лапу-Лапу?

Система молчала. Квестов не было. Только таймер жизни.

И понимание, что гамбит разыгран. Фигура пожертвована.

Теперь ход за черными.

Глава 16: Крест и меч

Воскресенье, 14 апреля 1521 года. День, который в хрониках Вальдеррамы будет записан золотыми чернилами как триумф истинной веры, а в бухгалтерских книгах Хумабона — как самая удачная сделка десятилетия, на самом деле стал днем, когда Алексей окончательно продал свою душу духу капитализма.

Центральная площадь Себу, обычно заполненная крикливыми торговцами, корзинами с вонючей рыбой, клетками с бойцовыми петухами и гомоном сотен голосов, преобразилась до неузнаваемости. Ее вымели до блеска, словно палубу перед смотром, украсили свежими пальмовыми ветвями, сплетенными в сложные узоры, и дорогими китайскими шелками, которые развевались на ветру, как знамена победителей. В центре возвышался огромный, грубо сколоченный из тикового дерева крест — символ новой эры. Рядом был установлен помост, покрытый бархатом, выцветшим за два года плавания, пропитанным солью и сыростью, но все еще хранящим пыльное величие Кастилии.

Алексей стоял у подножия помоста, закованный в полные боевые доспехи. Металл раскалился на беспощадном тропическом солнце, превратив его в живую печь, в которой медленно плавилось тело. Пот струился по спине ручьями, заливал глаза, едкой солью щипал кожу, но лицо адмирала оставалось бесстрастным, как маска бронзового идола. Он не имел права на слабость. Он был символом. Статуей Командора, пришедшей в этот языческий, расслабленный рай, чтобы навести железный, имперский порядок.

Рядом с ним, в пышных, расшитых золотом литургических облачениях, стоял отец Вальдеррама. Священник дрожал от волнения, его сухие руки тряслись, перебирая четки из сандалового дерева. В его глазах стояли слезы искреннего, почти детского счастья. Для него это был момент истины, апогей всей жизни, оправдание всех страданий, голода и страха в океане. Он верил, что совершает величайшее чудо — приводит целый заблудший народ, тысячи душ, в лоно Святой Матери Церкви, спасая их от вечного огня.

Алексей не верил в чудеса. Он верил в цифры, в баланс активов и пассивов.

Интерфейс «Торговца Миров» накладывал на торжественную, пропитанную благовониями реальность свою циничную, светящуюся зеленым сетку координат, превращая людей в сухую статистику.

    [Событие]: Массовое крещение (M&A — Mergers and Acquisitions / Слияния и Поглощения).

    [Цель]: Политическая ассимиляция аборигенов. Создание вассального государства-прокси.

    [Участники]: 800 единиц (первая волна конверсии, потенциал рынка — 10 000+).

    [Стоимость привлечения лида]: 0 золотых. (Оплата нематериальными активами — обещаниями рая, престижа и военной защиты).

    [ROI (Возврат инвестиций)]: Бесконечность.

Зазвучали трубы, разрывая тишину резкими, торжествующими нотами. Барабаны туземцев — огромные, обтянутые кожей буйволов — ударили в ответ, создавая ритм, похожий на биение гигантского сердца, ускоряющего бег перед прыжком.

На площадь вышла процессия.

Раджа Хумабон шел первым. Он был одет в белые хлопковые одежды, символизирующие чистоту новообращенного, смирение перед Господом. Но этот образ благочестия безжалостно разрушало золото. На шее у него висели килограммы тяжелых цепей, на каждом пальце сверкали рубины и изумруды, а на поясе, вместо четок, висел крис с волнистым лезвием и рукоятью из слоновой кости. Он улыбался. Его маленькие, жирные, утопающие в складках лица глазки бегали по толпе, оценивая эффект, который он производит на своих подданных и на заморских гостей. Он не шел к Богу. Он шел к власти.

За ним шла его жена, королева Хара Хумамай, молодая и красивая женщина с кожей цвета меда, которую испанцы тут же окрестили Хуаной в честь безумной матери своего короля. За ней тянулся длинный, пестрый шлейф знати, воинов с раскрашенными лицами, богатых купцов.

Толпа простых туземцев, плотным, потным кольцом окружавшая площадь, затаила дыхание. Они ждали чуда. Они ждали, что с неба сойдет огонь, или белый бог даст им знак своего могущества, или земля разверзнется. Их страх был густым, почти осязаемым.

Вальдеррама начал читать молитву на латыни. Древние слова «Ego te baptizo in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti...» тонули в шуме ветра, шелесте пальм и дыхании толпы, но интонация священника была торжественной и властной, перекрывающей все звуки.

Хумабон поднялся на помост. Он преклонил колени перед крестом. Но не как раб, склоняющийся перед господином в пыли. А как партнер, подписывающий выгодный контракт слияния компаний в зале заседаний.

Алексей подошел к нему. Он выступал в роли крестного отца — гаранта сделки, посредника между небом и землей.

— Нарекаю тебя Карлосом, — громко, чеканя каждое слово, чтобы слышала вся площадь, произнес он, — в честь нашего великого императора Карла, повелителя полумира. Теперь ты — брат короля Испании. Ты под его щитом. Твои враги — его враги.

Вода из серебряной чаши коснулась маслянистой, пахнущей мускусом головы раджи.

Хумабон вздрогнул от прохлады, но тут же расплылся в довольной, сытой улыбке.

— Карлос, — повторил он, пробуя новое имя на вкус, как экзотический, сладкий фрукт. — Карлос Хумабон. Звучит мощно. Как удар боевого гонга.

В этот момент, точно по сигналу (который подал незаметный взмах белого платка Пигафетты с борта шлюпки), грянул залп корабельных орудий.

«Тринидад», стоявший на рейде в бухте, развернувшись бортом к берегу, дал холостой выстрел из всех пушек левого борта.

БА-БАХ!

Земля дрогнула, словно началось землетрясение. Плотные белые облака порохового дыма окутали корабли, скрывая их хищные силуэты. Туземцы с дикими криками ужаса пали ниц, закрывая головы руками, вжимаясь лицами в пыль. Женщины взвизгнули, прижимая к себе детей. Даже закаленные в стычках воины присели, хватаясь за оружие, ища невидимого врага.

Хумабон не шелохнулся. Он знал сценарий заранее, он репетировал этот момент в уме. Он поднял руки к небу, приветствуя гром, который теперь принадлежал и ему по праву крещения.

Для простого народа это был голос Бога. Грозный, карающий, всемогущий голос.

Для раджи — демонстрация огневой мощи его нового военного союзника, аргумент в споре с соседями, против которого нет возражений.

Церемония продолжалась часами, превратившись в бездушный конвейер. Сотни людей подходили к огромному чану со святой водой. Их крестили потоком, брызгая водой в лица, не спрашивая согласия, не объясняя догматов. Хуаны, Педро, Марии, Изабеллы, Фернандо, Диего. Имена, чуждые этому тропическому миру, имена святых и мучеников далекой Европы, наклеивались на смуглые лица, как инвентарные бирки на складе, стирая их прошлую идентичность.

Алексей наблюдал за этим с холодным, почти брезгливым математическим расчетом. Он видел не таинство, а бюрократию.

Крещение не меняло их души. Они оставались теми же людьми, верящими в духов баньяновых деревьев, приносящими жертвы крокодилам-предкам и надеющимися на силу костяных амулетов. Но крещение меняло их юридический статус в глобальной системе координат Империи. Теперь они были подданными короны. Нападение на них было нападением на саму Испанию, поводом для войны (Casus Belli).

Это была «крыша». Глобальная, имперская защита в обмен на торговую монополию и полную, безоговорочную лояльность.

«Мы продаем им франшизу, — думал Алексей, вытирая едкий пот со лба железной перчаткой. — Франшизу под названием "Христианство". В пакет входит: самый сильный бог войны, отпущение грехов оптом и право называться цивилизованными людьми. Цена подписки — душа, специи и полный отказ от суверенитета. Выгодная сделка... для нас».

Он повернул голову, ища в толпе единственное лицо, которое имело для него значение, и встретился взглядом с Инти.

Она стояла в тени огромного, раскидистого баньяна, чьи воздушные корни свисали до земли, создавая живую клетку. Она стояла в стороне от ликующей, пьяной от эйфории и страха толпы. Она не надела белое, как все остальные женщины, стремящиеся угодить новым хозяевам. Она была в своем старом, потертом пончо из шерсти ламы, которое прошло с ней через океан, через голод и бури. Это был вызов. Тихий, но явный.

В ее глазах не было радости. В них был ужас. Глубокое, темное, бездонное разочарование. Она смотрела на него не как на героя, а как на предателя.

Алексей почувствовал укол совести. Странный, давно забытый, болезненный укол где-то под ребрами, там, где сердце еще помнило человеческие чувства, не переведенные в цифры.

Когда бесконечная церемония наконец закончилась и началась всеобщая пирушка — с реками сладкого пальмового вина, бешеными танцами под бой барабанов и горами жареных на вертелах свиней, — он нашел ее.

Она сидела на берегу моря, подальше от шума праздника, там, где волны лениво лизали песок, и бросала камешки в воду.

— Ты не подошла к кресту, — сказал он, садясь рядом на теплый песок. Тяжелые доспехи скрипнули, нарушая тишину, как звук затвора.

— Я не хочу твоего бога, — ответила она тихо, не глядя на него, продолжая смотреть на горизонт.

— Почему? — Алексей снял шлем, положил его на колени. — Он добрый. Он учит любви, милосердию и прощению. Это лучше, чем ваши боги, требующие крови.

Инти резко повернулась к нему. В лунном свете в ее глазах блестели слезы гнева.

— Любви? Ты видел их лица, Алексей? Ты видел глаза тех, кто стоял в очереди к твоему жрецу? Они боятся. Их трясет от страха. Они встали на колени не из любви к Христу, о котором они ничего не знают, а из животного страха перед твоим громом. Перед твоими пушками. Твой бог — это торговец, такой же, как ты. Ты продал их души, как продавал ржавые гвозди на Гуаме. Только здесь цена выше. Ты купил целый народ за порох и зеркальца.

— Я дал им защиту, Инти. Я дал им союз с самой сильной империей мира. Теперь ни один пират, ни один соседний раджа не посмеет их тронуть, потому что за ними стоит тень Императора.

— Ты дал им ошейник! — воскликнула она, вскакивая на ноги. Ее голос дрожал от ярости. — Красивый, золотой, с крестом, но ошейник. Ты меняешь их свободу, их дикую, настоящую жизнь на свои имперские амбиции. Ты строишь империю из костей и страха, скрепляя их ложью. Твой бог ест сердца, как и Змей. Просто он делает это ножом и вилкой, а не клыками. Он вежливый, цивилизованный людоед.

Алексей помолчал. Он смотрел на нее снизу вверх, и впервые за долгое время чувствовал себя маленьким. Он снял латную перчатку, коснулся теплого песка.

— Ты права, — сказал он жестко, глядя на темную линию горизонта, где небо сливалось с водой. — Мой бог ест сердца. Но он дает взамен технологии. Медицину, которая лечит гангрену, а не заговаривает зубы. Закон, который работает для всех, а не только для вождя, у которого дубина больше. Корабли, которые могут обойти мир и вернуться.

— Зачем? — спросила она с болью, которая резала его без ножа. — Зачем обходить мир, если ты теряешь себя в пути? Зачем тебе весь мир, если внутри у тебя пустота? Зачем тебе золото, если ты перестал слышать ветер?

— Это прогресс, Инти. Движение вперед. Нельзя вечно сидеть под пальмой и молиться духам предков, пока другие строят каравеллы и открывают новые земли. Мир жесток. Если ты не станешь сильным, тебя съедят. Я делаю их сильными. Я даю им шанс выжить в новом мире, который идет сюда, нравится тебе это или нет.

— Ты делаешь их подобными тебе. Пустыми. Мертвыми внутри. Ты заражаешь их своей болезнью — жаждой обладания.

Эти слова ударили сильнее, чем пуля аркебузы. Они попали в самую уязвимую точку, в ту часть души, которую он пытался спрятать за броней цинизма.

— Я не пустой, — возразил он, чувствуя, как внутри поднимается холодная, защитная ярость. — У меня есть цель. Я хочу спасти экипаж. Я хочу вернуться домой. Я отвечаю за двести жизней.

— Домой? — она горько, страшно усмехнулась. — Твой дом — это война, Алексей. Ты принес ее сюда, в этот рай. Посмотри на Хумабона. Посмотри на своего нового «брата». Он уже точит нож. Он думает, что теперь он брат белого бога войны. Завтра он попросит тебя убить его врага. И ты согласишься.

— Я не соглашусь. Я найду другой путь. Дипломатию. Переговоры.

— Ты согласишься. Потому что это цена твоего «прогресса». Потому что ты не умеешь иначе. Ты умеешь только воевать и торговать. Ты забыл, как просто жить.

Она встала, отряхивая песок с пончо, словно стряхивая с себя его слова, его логику, его мир.

— Я любила тебя, Алексей. Я думала, ты шаман, который видит пути между мирами. Я думала, ты тот, кто может пройти через тьму и остаться светом. Но ты просто воин. Ты рубишь джунгли, чтобы проложить дорогу, но ты слеп. Ты не видишь, что твоя дорога, вымощенная благими намерениями, ведет прямо в обрыв.

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в быстро сгущающихся тропических сумерках, становясь частью ночи.

Алексей хотел окликнуть ее. Хотел вскочить, схватить за руку, остановить, прижать к себе, объяснить, что он делает это ради них всех, что у него нет выбора... Но он промолчал. Слова застряли в горле комом.

Потому что она была права. Абсолютно, убийственно права.

Романтическая линия, тонкая, дрожащая нить, связывавшая их души через бездну миров, времен и культур, лопнула. Звонко, как перетянутая струна гитары в руках неумелого музыканта.

Он остался один на темном берегу.

Сзади, на площади, гремела пьяная музыка, матросы тискали хохочущих туземок, Вальдеррама плакал от умиления, глядя на крест, сияющий в свете факелов. Мир праздновал его победу, которая на вкус была горше поражения.

А впереди, через узкий пролив, темнел остров Мактан.

Остров, где жил Лапу-Лапу. Единственный, кто отказался надеть ошейник. Единственный, кто бросил вызов системе.

Алексей достал из кармана золотой дублон. Подбросил его в воздух. Монета сверкнула в лунном свете, вращаясь, как маленькая планета.

Орел — герб империи, двуглавый орел Габсбургов, смотрящий на Запад и Восток. Решка — иерусалимский крест.

— Нет выбора, — прошептал он, ловя монету и сжимая ее в кулаке до боли. — Орел и решка — это одна и та же монета. Власть и вера. И эта монета уже брошена на игорный стол истории. Ставки сделаны.

Интерфейс Системы сухо, безжалостно, как медицинский монитор, сообщил:

    [Отношения с персонажем Инти]: Разорваны (Статус: Враждебность/Разочарование).

    [Социальный статус]: Одиночка.

    [Бонус «Вдохновение»]: Потерян.

    [Квест]: «Проблема Лапу-Лапу». Статус: Активен. Приоритет: Критический.

Он надел шлем. Забрало опустилось с лязгом, похожим на звук тюремной решетки, отрезая его от мира чувств, запахов и сомнений. Оставляя только узкую щель обзора.

Теперь он был только функцией. Только адмиралом. Только кризис-менеджером, который должен закрыть сделку любой ценой, даже если платой будет кровь. Своя или чужая.

Утром, едва рассвело и первые лучи солнца коснулись верхушек пальм, к нему пришел Хумабон. Он был похмельным, опухшим от вчерашнего вина, но деловым и собранным.

— Брат Карлос, — сказал раджа, потирая виски унизанными перстнями пальцами. — Вчера был великий день. Бог дал нам знак.

— Какой знак? — спросил Алексей, не отрываясь от чистки колесцового замка своего пистолета. Он разбирал механизм, проверяя каждую пружину, стараясь занять руки.

— Мои разведчики донесли. Лапу-Лапу, вождь Мактана, смеялся над нашим крестом. Он стоял на берегу и кричал, что это просто две скрещенные палки для сушки сетей. Он сказал, что мы глупцы, поклоняющиеся дереву. Он оскорбил твоего бога. И меня, твоего брата по крови и вере.

Хумабон сделал паузу, ожидая реакции. Его глаза, заплывшие жиром, блестели хитростью опытного интригана.

Алексей молчал, протирая механизм промасленной тряпкой. Запах оружейного масла смешивался с ароматом жасмина, создавая тошнотворную смесь.

— Ты должен наказать его, брат, — вкрадчиво, как змей-искуситель в Эдеме, продолжил раджа. — Не ради меня. Я стерплю обиду, я смиренен, как учит твой жрец. Но ради чести твоего великого короля. Ради твоего Бога. Покажи ему свой гром. Сожги его дом. Пусть все острова увидят, что бывает с теми, кто плюет на крест. Пусть страх станет нашей тенью.

Ловушка захлопнулась. Алексей слышал этот щелчок так же ясно, как взвод курка.

Алексей поднял пистолет и посмотрел в черный, бездонный зрачок ствола. Там была тьма.

— Я поговорю с ним, Хумабон. Я отправлю посла. Мы цивилизованные люди.

— С бешеным псом не говорят, брат, — жестко ответил раджа, перестав улыбаться. Его голос стал холодным и твердым. — Его пристреливают, пока он не покусал других. Если ты не сделаешь это, другие раджи подумают, что твой бог слаб. Что твой гром промок. И тогда наш союз... пошатнется. Мои люди начнут сомневаться. А сомнение — это начало предательства.

— Я попробую сначала слово, — отрезал Алексей, с щелчком вставляя пистолет в кобуру. — А если он не поймет слова... тогда заговорит гром. Но это будет мой гром. И мое решение. Не твое.

Хумабон улыбнулся снова. Это была улыбка победителя, который только что выиграл партию, даже не садясь за доску. Он знал: белый демон на крючке. Война неизбежна. И эту войну он выиграет чужими руками, не потеряв ни одного своего воина, укрепив свою власть кровью чужаков.

Алексей вышел на палубу. Солнце слепило глаза. Остров Мактан лежал перед ним, зеленый и спокойный, не подозревая, что приговор ему уже подписан. Подписан не на небесах, а в каюте, за чашкой похмельного вина.

Глава 17: Лапу-Лапу — проблемный актив

Тишина в проливе между Себу и Мактаном была обманчивой, вязкой, как застывающая смола. Это была не благословенная тишина тропического утра, а тишина натянутой до предела тетивы, готовой лопнуть и пустить смертоносную стрелу. Вода, гладкая как полированное зеркало, отражала ленивые кучевые облака, но Алексей знал: под этой безмятежной гладью скрываются острые, как бритва, коралловые рифы, способные распороть днище корабля за секунду.

Алексей стоял на баке «Тринидада», разглядывая берег Мактана в подзорную трубу. Медь нагрелась на солнце и жгла пальцы.

Остров казался вымершим, покинутым жизнью. Ни дыма утренних костров, ни рыбацких лодок в лагуне, ни играющих детей. Только плотная, непроходимая стена джунглей, подступающая к самой воде, и широкая полоса мелководья, которая обнажится в отлив, превратившись в смертельную ловушку для любого корабля.

— Он ждет, — тихо сказал Хуан Себастьян Элькано, стоявший рядом. Баск нервно покусывал кончик уса, его рука то и дело касалась эфеса шпаги. — Он знает, что мы придем. Он подготовился.

— Конечно, знает, — ответил Алексей, не отрываясь от окуляра, в котором дрожало марево. — Наш «друг» Хумабон позаботился о том, чтобы новость о нашем праведном гневе дошла до каждого краба на этом пляже. Ему выгодно, чтобы мы разбили лбы об эти скалы.

Утром, едва солнце коснулось верхушек пальм, прибыл гонец от Лапу-Лапу.

Это был не посол в шелках и золоте, рассыпающийся в льстивых речах, как у раджи Себу. Это был воин, почти нагой, с телом, перевитым мышцами и покрытым сложной вязью татуировок, словно чешуя дракона. Он приплыл на маленькой пироге, встал во весь рост, не проявляя ни капли страха перед огромными кораблями.

Он не поклонился. Он не попросил разрешения подняться. Он просто бросил на палубу флагмана связку гнилых, черных бананов и сломанное пополам копье.

— Мой вождь говорит, — перевел Энрике, и голос раба дрожал от ужаса перед такой дерзостью, — что он не кланяется тем, кто пришел из моря. Море приносит мусор и рыбу. Рыбу мы едим с благодарностью, а мусор выбрасываем обратно. Если вы хотите дань, приходите и возьмите ее сами. Но платить мы будем железом, а не золотом. И копья наши сделаны из обожженного бамбука, который тверже ваших костей.

Это была пощечина. Звонкая, публичная, унизительная, рассчитанная на зрителей.

Хумабон, узнав об этом, примчался на флагман быстрее ветра. Раджа был в ярости, он рвал на себе одежды, но Алексей, привыкший читать людей как биржевые сводки, видел, как в глубине его маленьких заплывших глаз пляшут бесы злорадного торжества.

— Ты слышал, брат Карлос? — шипел Хумабон, брызгая слюной, смешанной с соком бетеля. — Этот дикарь, этот сын шакала назвал тебя мусором! Он смеется над твоим великим королем! Он плюет на наш крест! Если ты спустишь это, если ты проглотишь обиду, завтра каждый рыбак на архипелаге будет плевать в твою сторону. Твои пушки станут для них просто бесполезными трубками с вонючим дымом. Твоя защита не будет стоить и гнилого кокоса.

Алексей смотрел на раджу и видел не союзника, не «брата во Христе», а опытного кукловода. Хумабон мастерски, виртуозно дергал за ниточки гордости, дворянской чести, имперского величия. Он играл на струнах, которые были священны для человека XVI века.

В той реальности, которую Алексей знал из книг, настоящий Магеллан, рыцарь старой закалки, ветеран войн в Индии и Марокко, вспыхнул как сухой порох. Он не смог стерпеть оскорбления. Он отказался от помощи союзников, гордо заявив, что испанцам не нужны дикари для победы. Он взял всего сорок девять человек и пошел в самоубийственную атаку, чтобы доказать превосходство белого человека и веры.

И умер. Зарубленный в мутной воде, исколотый бамбуковыми копьями, так и не дойдя до берега, оставленный своими людьми. Его тело даже не отдали для погребения, оставив как трофей.

Алексей закрыл глаза, на мгновение отключаясь от шума и криков Хумабона. Перед ним всплыл привычный, спасительный интерфейс Системы.

    [Тактический анализ]: Битва при Мактане (Историческая точка бифуркации).

    [Противник]: Вождь Лапу-Лапу (Уровень угрозы: Высокий. Лидерские качества: 9/10).

    [Силы противника]: 1500+ воинов. Отличное знание местности. Высокая мотивация (защита дома).

    [Условия боя]: Отлив. Обширные рифы и отмели. Невозможность подойти на кораблях ближе чем на 1000 метров.

    [Эффективность артиллерии]: 0% (цели вне зоны поражения при прямой наводке).

    [Риск]: Смерть протагониста. Конец игры. Полный десинхронизация.

— Он провоцирует меня на эмоции, — холодно подумал Алексей. — Это классика биржевой игры. Вывести трейдера из равновесия, заставить совершить сделку на тильте, на гневе, на желании отыграться. Хумабон хочет, чтобы я ввязался в драку. Если я выиграю — он получит непокорный остров на блюдечке. Если проиграю и погибну — он избавится от опасных, вооруженных гостей и, скорее всего, захватит наши корабли. Беспроигрышная лотерея для него.

Но Алексей не был рыцарем, скованным кодексом чести. Он был кризис-менеджером. И он знал главное правило: эмоции — это прямые убытки. Гнев — это путь к банкротству.

— Я принимаю вызов, — сказал он громко и спокойно, так, чтобы его слышали и Хумабон, и матросы, и офицеры.

Раджа расплылся в широкой, хищной улыбке.

— Слава Богу! Я дам тебе тысячу своих лучших воинов, брат! Мы высадимся вместе и сотрем их в порошок! Мы сожжем их деревни дотла!

— Нет, — отрезал Алексей, поднимая руку. — Твои воины останутся в лодках. Они не ступят на берег, пока я не разрешу.

— Смотреть? — Хумабон опешил, его улыбка сползла. — Но их много! Ты хочешь погибнуть?

— Я хочу показать вам, как воюют боги. Один бог стоит тысячи смертных. Смотрите и учитесь.

Это была ложь. Наглая, расчетливая ложь. Алексей не собирался воевать в одиночку. Но ему нужно было, чтобы туземцы Хумабона не путались под ногами, не создавали хаос и, самое главное, не ударили испанцам в спину в самый ответственный момент, если чаша весов качнется не туда.

— Лапу-Лапу — это проблемный актив, — прошептал он себе под нос, когда раджа, кланяясь, покинул корабль. — Токсичный актив. Его нужно не уничтожить — это слишком дорого, грязно и неэффективно. Его нужно реструктуризировать. Поглотить.

Вечер перед битвой был удушающе жарким. Воздух был густым, как сладкий сироп, он лип к коже, затруднял дыхание. Гроза собиралась где-то за горизонтом, но никак не могла разразиться.

Алексей собрал военный совет в своей каюте. Элькано, Пигафетта, констебль Эспиноса, кормчий Карвальо. Все они сидели вокруг стола, на котором была разложена карта, и смотрели на адмирала с нескрываемой тревогой. Они помнили голод в океане, помнили бунты в Патагонии. Они выжили не для того, чтобы умереть здесь, на краю света, за амбиции толстого раджи.

— Мы не пойдем в лобовую атаку, — сказал Алексей сразу, опережая вопросы. — Это самоубийство. Идти по пояс в воде, в тяжелых доспехах, под градом стрел против толпы дикарей — глупость.

— Но вы обещали Хумабону... — начал Эспиноса, хмуря брови.

— Я обещал ему победу. Я не обещал ему красивую кавалерийскую атаку в духе рыцарских романов. Победа не пахнет розами, Гонсало.

Алексей ткнул пальцем в карту, которую он нарисовал по памяти, используя данные из учебников истории и свои наблюдения.

— Смотрите. Здесь, перед пляжем, рифы. Острые как ножи. Корабли не подойдут ближе километра. Шлюпки сядут на мель в двухстах-трехстах метрах от берега. Нам придется десантироваться в воду. Ноги будут вязнуть в иле. Маневренность нулевая.

— И что мы будем делать? — спросил Элькано, нервно постукивая пальцами по эфесу. — Если мы не подойдем, они нас просто расстреляют или окружат. Их полторы тысячи, сеньор!

— Мы сменим правила игры. Мы не будем играть по их правилам.

Алексей достал из сундука странный предмет. Это был не меч, не пистолет и не арбалет. Это была связка самодельных снарядов — каркасов, сплетенных из проволоки и пропитанной смолой пакли, внутри которых были мешочки с порохом и серой. И большое, начищенное до блеска медное зеркало.

— Завтра будет отлив, — продолжил он, глядя на своих офицеров. — Лапу-Лапу ждет, что мы высадимся, как герои. Он соберет всех своих людей на пляже, чтобы встретить нас. Полторы тысячи человек в одной куче, плотным строем. Идеальная мишень.

— Но пушки не достанут! — возразил главный канонир, старый немец Ганс. — Дальность фальконетов — пятьсот-шестьсот метров прицельно. Ядра просто шлепнутся в воду.

— Пушки не достанут до пляжа, — кивнул Алексей, и его глаза сверкнули холодным огнем. — Но при навесной траектории, если задрать стволы, они достанут до деревни.

В каюте повисла звенящая тишина. Слышно было только дыхание людей и скрип мачты.

— Деревня Булая находится сразу за пальмовой рощей, — пояснил Алексей, водя пальцем по карте. — Хижины из бамбука, крыши из сухих пальмовых листьев. Жара стоит уже неделю. Все сухое, как порох. Если мы ударим зажигательными ядрами по навесной траектории...

— Мы сожжем их дома, пока они стоят на пляже, — закончил мысль Элькано. В его глазах загорелся огонь понимания и восхищения. — Мы ударим им в спину огнем.

— Именно. Мы создадим у них в тылу ад. Панику. Хаос. Когда у солдата горит дом, где спрятаны его жена, дети и все имущество, он перестает думать о славе. Он перестает быть воином. Он становится погорельцем. Он бежит спасать свое барахло.

— А Лапу-Лапу? — спросил Пигафетта, быстро записывая что-то в свой блокнот. — Он ведь вождь. Он не побежит.

— А Лапу-Лапу останется на пляже. Один или с горсткой верных фанатиков. И тогда мы поговорим.

— Поговорим? — удивился Карвальо, едва не поперхнувшись вином. — С дикарем, который прислал вам гнилые бананы и назвал мусором? Вы хотите вести переговоры с трупом?

— Хуан, — Алексей посмотрел на него тяжелым, давящим взглядом. — В большом бизнесе нет друзей и врагов. Нет чести и обид. Есть контрагенты. Есть партнеры и конкуренты. Лапу-Лапу — сильный лидер. У него есть харизма, есть воля. Если я убью его, на его место придет другой, возможно, хуже. Или начнется хаос, гражданская война между кланами. А хаос мне не нужен. Мне нужен порядок. Стабильность. Мне нужен вассал, который ненавидит Хумабона так же сильно, как я ему не доверяю.

Он обвел взглядом своих людей, заставляя каждого поверить в этот план.

— Завтра мы не будем героями. Завтра мы не будем рыцарями. Завтра мы будем инженерами и циничными ублюдками. Мы демонтируем их сопротивление по винтику, используя психологию и физику.

Ночь прошла без сна.

Алексей лежал на койке, слушая плеск волн о борт. Система молчала, не выдавая подсказок, но он физически чувствовал ее присутствие. Невидимый таймер тикал, отсчитывая минуты до рассвета.

Он вспоминал Инти. Ее прощальные слова о том, что он пустой. О том, что его бог ест сердца.

— Может, она и права, — прошептал он в темноту, глядя на пляшущие тени от лампады. — Мой бог действительно ненасытен. Но мой бог хотя бы дает чек об оплате. А ее боги просто берут жертвы и молчат.

Он думал о Лапу-Лапу. В той истории, которую он знал, этот вождь стал национальным героем Филиппин. Символом сопротивления. Первым азиатом, давшим отпор европейским колонизаторам. Памятник ему стоит на Мактане — бронзовый гигант с мечом и щитом.

— Прости, парень, — подумал Алексей с грустной усмешкой. — Но в моей версии истории памятника тебе не будет. По крайней мере, посмертного. Зато ты останешься жив. И, возможно, станешь богаче самого Хумабона.

Он встал, налил себе воды из кувшина. Руки не дрожали.

Страх ушел. Остался только холодный, кристально чистый расчет. Он чувствовал себя хирургом перед сложнейшей операцией. Пациент (история) лежал на столе под наркозом. Инструменты были простерилизованы. Осталось сделать разрез и вырезать опухоль, не задев жизненно важные органы.

Утром, когда небо стало серым, флот двинулся к Мактану.

Три корабля — «Тринидад», «Виктория» и «Консепсьон» — шли строгим кильватерным строем. За ними, на безопасном расстоянии, соблюдая дистанцию, следовала пестрая флотилия Хумабона — сотни раскрашенных лодок, полных воинов с копьями. Раджа хотел зрелищ. Он хотел видеть кровь, хотел видеть триумф своего нового бога.

Алексей стоял на мостике, облаченный не в полные латы, а в легкую кирасу и шлем-морион. На ноги он надел высокие сапоги, а не железные поножи. Если придется плавать, железо станет гробом, утянет на дно быстрее камня.

— Глубина? — спросил он лотового, который мерил дно с носа.

— Десять саженей! Восемь! Пять! Рифы под килем!

— Стоп машины... то есть, суши весла! — оговорился Алексей по привычке из будущего. — Отдать якоря!

Корабли встали, тяжело качнувшись. До берега было далеко. Слишком далеко для прицельного выстрела из мушкета, но достаточно близко, чтобы видеть муравьиную суету на пляже в подзорную трубу.

Берег кишел людьми.

Лапу-Лапу собрал всех, способных держать оружие. Полторы тысячи воинов стояли тремя огромными, плотными отрядами. Они кричали, били бамбуковыми копьями о деревянные щиты, издавая сухой, трескучий звук, показывали непристойные жесты, поворачиваясь к кораблям задом.

В центре, выделяясь ростом, стоял сам вождь. Огромный, мощный, в шлеме из высушенной рыбьей кожи, с длинным, тяжелым кампаланом в руке. Он казался мифическим великаном, готовым сразиться с левиафаном.

— Красиво стоят, — профессионально оценил Элькано. — Плотненько. Одной картечи хватило бы...

— Готовьте шлюпки, — приказал Алексей. — Но десант не высаживать. Держитесь у кромки рифа. Только демонстрация.

Сорок девять испанцев — отборные бойцы, ветераны — спустились в лодки. Они гребли к берегу молча, без криков. Но они остановились у кромки рифа, там, где глубина резко падала и вода доходила до пояса. Дальше они не пошли.

Туземцы взревели. Они ждали атаки. Они начали входить в воду, размахивая мечами, чтобы встретить врага в своей стихии.

Алексей поднял руку с красным платком.

На «Тринидаде» канониры поднесли тлеющие фитили к запалам. Пушки левого борта были задраны максимально вверх, на предельный угол возвышения. В стволах лежали не каменные ядра, а специальные снаряды — каркасы, начиненные просмоленной паклей, серой и пороховой мякотью.

— Огонь! — скомандовал Алексей, резко опустив руку.

Грохот разорвал утреннюю тишину, заставив птиц взлететь с деревьев на соседних островах.

Густой дым окутал корабли.

Туземцы на пляже пригнулись, закрывая головы щитами, ожидая смерти. Но ядра пролетели высоко над их головами.

Они засвистели, как рассерженные огненные демоны, оставляя дымный след в небе, и упали далеко позади строя.

В пальмовую рощу.

Прямо в центр деревни Булая.

Секунда тишины. Казалось, промах. Туземцы начали поднимать головы, готовясь смеяться.

А потом из-за деревьев повалил густой, черный, жирный дым.

Сухие крыши хижин, нагретые солнцем, вспыхнули как порох. Огонь, раздуваемый свежим утренним ветром с моря, мгновенно перекинулся с дома на дом, пожирая тростник и бамбук.

Крики ярости на пляже сменились криками ужаса.

Воины обернулись. Они увидели, как их дома превращаются в гигантские факелы. Они услышали плач женщин и детей, которые остались в деревне, надеясь на защиту мужей.

Строй дрогнул. Монолит рассыпался.

— Держите строй! — кричал Лапу-Лапу, бегая вдоль рядов и пытаясь остановить своих людей ударами плашмя. — Это обман! Не смотрите назад! Враг здесь, в воде!

Но инстинкт был сильнее дисциплины. Инстинкт сохранения рода.

Сначала побежали те, чьи дома были ближе к краю деревни. Потом, видя это, побежали остальные.

Армия рассыпалась на глазах. Воины бросали щиты, копья и бежали спасать свои семьи, свое имущество, своих свиней. Пляж опустел за считанные минуты.

На песке остался только отряд личной гвардии вождя. Человек сто. Самые преданные, связанные клятвой крови.

И сам Лапу-Лапу.

Он стоял по колено в воде, глядя на горящую деревню, а потом медленно перевел взгляд на корабли. В его глазах была не ненависть. В них было потрясение. Он понял, что его обыграли. Не силой, не доблестью, а подлостью. Или умом, которого он не ожидал от варваров.

Алексей кивнул своим людям в шлюпках.

— Вперед. Но не стрелять, пока я не скажу. Арбалеты на взвод.

Шлюпки преодолели риф. Сорок девять испанцев выпрыгнули в воду, подняв тучи брызг.

Они шли медленно, цепью, держа арбалеты наготове.

Лапу-Лапу поднял свой огромный меч, указывая острием на Алексея.

— Вы сожгли мой дом! — закричал он. Его голос, полный боли и ярости, перекрывал треск пожара. — Вы трусы! Вы шакалы! Выходите биться, если у вас есть хоть капля чести!

Алексей вышел вперед, раздвигая воду ногами. Идти было трудно, дно было илистым, вязким, засасывающим сапоги.

Он снял шлем и отдал его оруженосцу. Он хотел, чтобы вождь видел его лицо.

— Я не сжег твой дом, Лапу-Лапу! — крикнул он в ответ, стараясь перекричать ветер. — Я зажег сигнальный огонь! Чтобы ты меня услышал!

— Ты убил моих женщин!

— Нет! Мои люди стреляли в крыши. Женщины успели убежать. Посмотри!

Действительно, из горящей деревни выбегали люди с узлами вещей. Никто не лежал мертвым на песке.

Алексей остановился в двадцати шагах от вождя. Дистанция броска копья.

За его спиной стояли арбалетчики, готовые нашпиговать Лапу-Лапу болтами при первом же резком движении. Одно слово — и вождь превратится в ежа.

Но Алексей поднял пустые руки, показывая ладони.

— Я мог убить тебя, вождь. Мои пушки могли превратить этот пляж в мясорубку, смешав песок с кишками. Но я не сделал этого.

— Почему? — Лапу-Лапу тяжело дышал. Его мощная грудь ходила ходуном, вены на шее вздулись. Он был готов к смерти, но не к разговору.

— Потому что мертвый ты мне не нужен, — честно ответил Алексей. — Мертвый вождь — это легенда. Это мученик, за которого будут мстить дети. А живой вождь — это партнер.

— Я не буду рабом твоего толстого друга Хумабона! — прорычал Лапу-Лапу, сжимая рукоять меча так, что побелели пальцы. — Я лучше умру!

— Я тоже не буду его рабом, — спокойно, почти интимно ответил Алексей.

Лапу-Лапу замер. Он не ожидал этого. Сценарий врага сломался.

— Хумабон хочет твоей смерти, — продолжил Алексей, делая шаг вперед. Рискованный шаг в зону поражения. — Он хотел, чтобы мы убили друг друга здесь, в этой воде. Если я убью тебя, он заберет твой остров и твоих женщин. Если ты убьешь меня, он заберет мои корабли и мои пушки. Он смеется над нами обоими, сидя в своей лодке.

Алексей достал из-за пояса не кинжал, а свернутый в трубку пергамент с печатью.

— Я предлагаю тебе сделку, Лапу-Лапу. Не войну. Не рабство. Сделку. Равный с равным.

— Какую? — вождь не опустил меч, но в его голосе появилось любопытство, перевешивающее ярость.

— Ты признаешь власть Испании. Формально. Для бумаги. Ты платишь дань. Но не золотом. Ты платишь кокосами, свиньями и водой для моих кораблей.

— А что получу я? — спросил вождь, прищуриваясь.

— Ты останешься вождем Мактана. И... — Алексей улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен, — ты получишь право торговать со мной напрямую. Минуя Хумабона. Я дам тебе железо. Я дам тебе ножи, топоры, гвозди. Я дам тебе те самые «громовые палки». И тогда Хумабон никогда, слышишь, никогда не посмеет посмотреть на твой остров косо. Ты станешь самым сильным вождем после него. А может, и вместо него.

Лапу-Лапу молчал. Он смотрел на горящую деревню, на своих разбежавшихся воинов, на флот Хумабона, который маячил вдалеке, не смея приблизиться. Он смотрел на странного белого человека, который пришел с огнем, но предлагал оружие против своего же союзника.

Это ломало все шаблоны. Это было предательство. Это была подлость. И это была высокая политика.

— Ты змея, — сказал вождь, глядя Алексею прямо в глаза. — У тебя раздвоенный язык. Ты говоришь одно, а делаешь другое.

— Я торговец, — ответил Алексей, не отводя взгляда. — И я предлагаю тебе лучшую цену на этом рынке. Жизнь, власть и железо в обмен на гордость и пару свиней. Решай, Лапу-Лапу. Прилив начинается. Скоро вода поднимется, и говорить будет сложнее. Мои арбалеты заряжены.

Вождь медленно, очень медленно опустил меч. Острие коснулось воды.

— Покажи мне железо, — хрипло сказал он.

Алексей выдохнул. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица.

Сделка состоялась. История изменила русло.

Глава 18: Черный лебедь

Солнце встало над проливом между Себу и Мактаном, огромное, багровое, словно налитое кровью, предвещая день, который должен был стать днем великой жатвы смерти. Вода, обычно лазурная и прозрачная, сегодня казалась тяжелой, маслянистой, отливающей свинцом, словно само море напряглось в ожидании удара.

Флотилия раджи Хумабона уже заняла лучшие места в этом смертельном театре. Сотни лодок-проа, украшенных пестрыми перьями, пальмовыми листьями и боевыми знаменами, выстроились широким полумесяцем на безопасном расстоянии от берега Мактана. Это был амфитеатр, а раджа Себу сидел в своей огромной королевской ладье под пурпурным шелковым балдахином, как император в ложе Колизея. Он был окружен наложницами, которые обмахивали его опахалами из павлиньих перьев, и слугами, подносящими охлажденное вино. Он шутил, смеялся, показывая черные от бетеля зубы, и делал ставки со своими визирями на то, сколько голов принесут сегодня «белые братья». Для него, хитрого политика и циничного правителя, это было просто шоу. Гладиаторские бои, где он был зрителем, а испанцы — экзотическими зверями, выпущенными на арену, чтобы разорвать его врагов или погибнуть самим. В любом случае, он оставался в выигрыше.

Алексей стоял на шканцах «Тринидада», опираясь на планшир, и смотрел на это пестрое сборище с холодным, брезгливым презрением человека, который видит скрытые пружины механизма.

— Они ждут шоу, — пробормотал он, поправляя кожаную перевязь с пистолетами. — Они думают, что мы будем умирать для их развлечения, как дрессированные обезьяны. Они уже поделили нашу шкуру.

— В истории так и было, — тихо заметил Элькано, стоявший рядом. Баск был бледен, его руки подрагивали, но он держался с достоинством человека, который уже заглянул за грань. Он доверял адмиралу больше, чем Богу, потому что адмирал творил чудеса своими руками. — Магеллан высадился в отлив, когдавода едва доходила до колен, и пошел пешком через рифы. Пушки остались на кораблях, слишком далеко, чтобы помочь. И их перерезали, как свиней на бойне. Туземцы просто закидали их копьями и камнями, а потом добили в воде.

— История — это просто плохой бизнес-план, который кто-то утвердил, не глядя на риски, — криво усмехнулся Алексей. — Мы перепишем этот кейс. Мы проведем ребрендинг этой битвы.

Он посмотрел на небо, где кружили фрегаты, потом перевел взгляд на воду у борта.

— Прилив, — сказал он, увидев, как пена лижет верхнюю отметку ватерлинии. — Полная вода через час.

Это было ключевое отличие. В реальности, которую он помнил, Магеллан атаковал в отлив, надеясь застать врага врасплох и используя обнажившееся дно для марша. Но он попал в ловушку вязкого ила и острых кораллов. Алексей решил использовать физику океана против психологии туземцев. Он решил использовать воду как дорогу, а не как барьер.

— Ждать, — приказал он спокойным, но твердым голосом. — Ждать, пока вода не поднимет нас. Мы не пойдем к ним пешком. Мы приплывем к ним как боги.

На берегу Мактана царило электрическое напряжение. Лапу-Лапу, великий вождь, вывел свою армию на пляж. Полторы тысячи воинов, цвет нации, стояли плотными, как стена, рядами, щит к щиту. Они били бамбуковыми копьями о землю, издавая ритмичный, низкий гул, похожий на рокот далекого прибоя или рычание зверя. Они ждали десанта. Они знали, что белые люди неуклюжи в воде, что их железные рубашки тянут на дно, что они задохнутся и устанут, пока дойдут до берега. Они приготовили ловушки: глубокие ямы с кольями на мелководье, скрытые под водой острые бамбуковые шипы, смазанные ядом рыбы-камня.

Они были готовы к рукопашной. Они жаждали крови.

Но враг не шел.

Европейские корабли, черные и зловещие, стояли на якорях, лениво покачиваясь на волнах. Час. Два. Три.

Солнце поднималось все выше, превращая пляж в раскаленную сковородку. Пот заливал глаза воинов, краска на лицах текла. Туземцы начали уставать от ожидания. Адреналин перегорал, уступая место недоумению, а потом и раздражению. Они начали кричать оскорбления, показывать голые задницы, трясти гениталиями, вызывая врага на бой.

— Трусы! — ревел Лапу-Лапу, бегая перед строем и размахивая своим огромным мечом-кампаланом. — Женщины! Выходите! Или ваши яйца отсохли от страха? Выходите и умрите как мужчины!

Алексей ждал. Он смотрел на марку уровня воды на борту с терпением снайпера. Вода прибывала, медленно, неумолимо. Рифы, которые торчали из воды как зубы дракона, начали скрываться под белой пеной прибоя. Проход открывался.

— Пора, — сказал он наконец, когда солнце достигло зенита. — Поднять якоря! Малый ход!

Корабли ожили. Паруса с хлопком наполнились ветром. Но они не пошли носом прямо на берег, как ожидали туземцы.

Они начали сложный маневр. Они развернулись бортом.

«Тринидад», «Виктория» и «Консепсьон» выстроились в идеальную линию, параллельно пляжу, перекрывая горизонт. Теперь, благодаря высокой воде прилива, они смогли подойти на двести-триста метров ближе, чем рассчитывал Лапу-Лапу. Они перешагнули через рифы.

Это была дистанция убойного выстрела для корабельной артиллерии.

— Открыть порты! — скомандовал Алексей.

Деревянные крышки пушечных портов с грохотом откинулись, обнажив черные, холодные жерла орудий, смотрящие прямо в душу туземной армии.

Туземцы на берегу замерли. Шум стих. Они видели пушки раньше — во время праздничных салютов в Себу. Но они никогда не видели их направленными на себя с такого близкого расстояния. Это было похоже на то, как если бы на них смотрели глаза смерти.

— Цель — не люди, — громко напомнил Алексей канонирам, проходя вдоль борта. — Повторяю: цель — инфраструктура. Хижина вождя. Склады с рисом. Лодки на песке. Пальмовая роща за деревней. Ни одного выстрела по строю!

Это был «Черный лебедь». Событие, которое невозможно предсказать, исходя из прошлого опыта. Туземцы привыкли к войне людей — копье против копья, сила против силы. Алексей принес им войну технологий. Войну логистики и психологии. Асимметричный ответ.

— Огонь! — Алексей махнул красным платком.

Залп был слитным, чудовищным. Двенадцать тяжелых орудий и два десятка фальконетов рявкнули одновременно, окутавшись облаком густого белого дыма, пахнущего серой и смертью.

Звук удара был такой силы, что многие воины на пляже упали на колени, инстинктивно закрывая уши. Вибрация прошла по земле. Птицы взлетели с деревьев на всем острове, закрыв небо черной тучей.

Ядра, с воем рассекая воздух, пронеслись над головами армии Лапу-Лапу.

Они не убили никого. Ни один воин не упал.

Но они врезались в деревню Булая, стоящую сразу за пляжем.

Первое ядро, каленое, раскаленное докрасна, угодило прямо в соломенную крышу длинного дома — резиденции вождя. Сухие пальмовые листья, нагретые солнцем до состояния трута, разлетелись огненным фейерверком.

Второе ядро разбило в щепки склад с копрой (сушеным кокосом).

Третье — специальный зажигательный каркас с серой и смолой — упало в густую пальмовую рощу.

Через минуту деревня горела.

Огонь, раздуваемый свежим ветром с моря, прыгал с крыши на крышу с невероятной скоростью. Черный, жирный дым столбом поднимался в небо, заслоняя солнце, превращая день в сумерки.

А потом началось самое страшное.

Взрыв.

Одно из ядер попало в хижину, где хранились большие запасы кокосового масла в горшках. Огненный шар взвился над джунглями, выбросив в небо горящие брызги.

На пляже воцарилась паника. Абсолютная, животная паника.

Воины Лапу-Лапу, храбрые люди, готовые умирать от меча или копья, оказались совершенно не готовы к тому, что небо падает на землю огненным дождем.

Они обернулись. Они увидели, как горит их дом. Их тыл. Их мир. Место, где были спрятаны их жены, дети, старики.

Строй рассыпался мгновенно, как карточный домик.

— Моя семья! — закричал кто-то диким голосом, бросая щит и кидаясь к горящей деревне.

— Боги гневаются! — вопил другой, падая лицом в песок и раздирая себе кожу. — Небесный огонь!

Лапу-Лапу пытался их остановить. Он бегал вдоль рассыпающегося строя, рубил бегущих своим мечом, бил их щитом, кричал проклятия, умолял стоять.

— Стойте, трусы! Это просто огонь! Враг здесь, в море! Не поворачивайтесь к ним спиной!

Но его никто не слушал. Армия превратилась в толпу погорельцев. Страх за близких, за свой род оказался сильнее страха перед вождем и сильнее воинской чести.

Через пять минут на огромном пляже осталось едва ли сотня человек — личная гвардия, тимава, связанные клятвой крови умереть вместе с вождем.

И сам Лапу-Лапу. Одинокий, растерянный, стоящий по колено в воде на фоне бушующего пожара. Его мир рухнул. Его тактика (заманить, окружить и задавить числом) оказалась бессмысленной против артиллерии. Он был как ребенок с палкой против грозы.

Алексей наблюдал за этим хаосом в трубу. Его лицо было спокойным, но внутри все сжималось.

— Достаточно, — сказал он. — Прекратить огонь. Канониры, отбой!

Канониры опустили фитили. Дым начал медленно рассеиваться, уносимый ветром.

Тишина вернулась, но теперь она была наполнена треском огня, воем пламени и плачем женщин, доносившимся из деревни.

Алексей взял в руки странный предмет. Огромный рупор, свернутый из листа корабельной меди и отполированный до зеркального блеска.

— Инти, — позвал он, не оборачиваясь. — Иди сюда. Ты мне нужна.

Девушка подошла. Она была бледна как полотно, ее губы дрожали, в глазах стояли слезы.

— Ты обещал не убивать, — прошептала она с укором. — Ты обещал...

— Я никого не убил, — жестко, чеканя слова, ответил Алексей. — Я сжег декорации. Я уничтожил их имущество, чтобы спасти их жизни. Теперь мы будем говорить. Переводи. Каждое слово. Громко. Твой голос должен слышать каждый.

Он поднес тяжелый медный рупор к губам.

— ЛАПУ-ЛАПУ! — его голос, усиленный медью и великолепной акустикой воды, прогремел над проливом как глас с небес, заглушая даже шум пожара.

Вождь на берегу вздрогнул. Он поднял голову, ища источник звука, словно с ним говорил сам океан.

— Я НЕ ХОЧУ ТВОЕЙ СМЕРТИ! — продолжал Алексей, и каждое слово падало как камень. — Я МОГ УБИТЬ ТЕБЯ И ВСЕХ ТВОИХ ЛЮДЕЙ ПРЯМО СЕЙЧАС! МОИ ПУШКИ МОГУТ ПРЕВРАТИТЬ ЭТОТ ПЛЯЖ В МЯСОРУБКУ ЗА ОДНУ МИНУТУ! НО Я ОСТАНОВИЛ ИХ!

Инти переводила. Ее звонкий, высокий голос летел над водой, проникая в уши каждого, кто еще остался на берегу.

— ПОСМОТРИ НАЗАД! ТВОЙ ДОМ ГОРИТ! ТВОИ ЛЮДИ БЕГУТ! ХУМАБОН СМОТРИТ И СМЕЕТСЯ! ОН СИДИТ В СВОЕЙ ЛОДКЕ И ЖДЕТ, КОГДА МЫ УБИЕМ ДРУГ ДРУГА, ЧТОБЫ ЗАБРАТЬ ВСЕ!

Лапу-Лапу обернулся. Он посмотрел на флот Хумабона, который стоял вдалеке, не двигаясь, не приходя на помощь. Он увидел ухмыляющиеся лица врагов. Он понял.

— Я ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ ЖИЗНЬ! — гремел Алексей. — Я ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ РАЗГОВОР! ВЫХОДИ НА РИФ! ОДИН! Я ВЫЙДУ ОДИН! МЫ ПОГОВОРИМ КАК ВОЖДИ, А НЕ КАК РАБЫ И КУКЛЫ ХУМАБОНА!

Наступила долгая, тягучая пауза.

Все смотрели на Лапу-Лапу. И его оставшиеся воины, и люди на кораблях, и Хумабон, который в своей лодке даже привстал, пролив вино, не веря своим ушам. Он ждал резни, а не дебатов.

Лапу-Лапу стоял неподвижно минуту, словно статуя из бронзы. Пот и сажа стекали по его лицу. Потом он медленно поднял свой огромный меч и с силой воткнул его в песок. Лезвие вошло глубоко, рукоять задрожала.

Это был знак. Перемирие.

Он пошел в воду. Медленно, гордо, не сгибая спины, раздвигая волны мощной грудью.

Алексей отдал рупор Инти.

— Спускайте шлюпку. Я иду.

— Сеньор! — Элькано схватил его за рукав, его глаза были полны ужаса. — Это безумие. Он убьет вас голыми руками. Он берсерк!

— Не убьет, Хуан. Ему интересно. Любопытство сейчас сильнее ненависти. И он умный человек. Он понимает, что я спас ему жизнь, остановив обстрел, когда он был беззащитен. Это создает долг.

Алексей спустился в шлюпку. Он демонстративно не взял оружия. Ни шпаги, ни пистолетов. Только свернутая карта и пергамент с печатью.

И один предмет в кармане камзола. Маленький, но важный.

Встреча произошла на рифе, где вода доходила до колен. Нейтральная полоса.

Два лидера. Один — в мокром, просоленном камзоле, с седой бородой, со шрамом на лице и глазами уставшего демона. Другой — полуголый гигант, пахнущий гарью, дымом и старым потом, с глазами загнанного, но не сломленного волка.

Вокруг них была вода, кипящая от прилива. А за их спинами — две цивилизации, готовые сожрать друг друга.

— Ты сжег мой дом, — глухо сказал Лапу-Лапу. Инти, стоявшая в шлюпке неподалеку, переводила шепотом, боясь нарушить напряжение.

— Я спас твой народ, — спокойно ответил Алексей, глядя снизу вверх в лицо гиганту. — Если бы я высадился, мои солдаты убили бы всех. Мои пули быстрее твоих копий.

— Ты говоришь как змея. Красиво, но ядовито.

— Я говорю как торговец. Я принес тебе не смерть, а сделку. Самую выгодную сделку в твоей жизни.

Лапу-Лапу посмотрел на горящую деревню, где огонь уже начал стихать. Потом перевел взгляд на флот Хумабона, пестреющий на горизонте.

— Чего ты хочешь, белый человек? Зачем ты позвал меня?

— Я хочу, чтобы ты стал моим партнером. Не слугой, не рабом. Партнером. И я хочу дать тебе то, чего нет у Хумабона. То, что сделает тебя сильнее его.

Алексей медленно достал из кармана предмет.

Это был не гвоздь. И не зеркало.

Это был кинжал. Великолепный дагестанский кинжал (трофей из будущего, или качественная толедская стилизация), с рукоятью, украшенной чернью и перламутром, и лезвием из дамасской стали.

Он протянул его вождю рукоятью вперед. Жест доверия.

— Возьми. Это задаток. Знак моего уважения к твоей храбрости.

Лапу-Лапу недоверчиво взял кинжал. Он лег в его огромную ладонь как игрушка. Он вытащил клинок из ножен. Сталь с тихим звоном вышла на свет, сверкнув на солнце хищным блеском. Он провел лезвием по ногтю большого пальца. Стружка снялась легко, как масло. Он рубанул по воде — клинок рассек ее без брызг.

— Хорошее железо, — признал он, и в его глазах вспыхнул огонек жадности воина. — Лучше, чем у Хумабона.

— У меня есть много такого железа. И есть пушки, которые могут ломать скалы. И я могу научить твоих людей ими пользоваться.

Глаза вождя расширились. Он понял.

Это был «Черный лебедь». Непредсказуемый фактор, меняющий все расклады.

Вместо войны на уничтожение Алексей предложил ему технологический скачок. Союз против общего врага.

Битва за Мактан закончилась, не начавшись. Кровь не пролилась в воду.

Начиналась битва за будущее. И в этой битве у Лапу-Лапу теперь был шанс не просто выжить, а победить.

Глава 19: Сделка века

Вода на рифе, разделяющем флотилию и берег, доходила до колен. Она была теплой, как парное молоко, прозрачной до такой степени, что казалась жидким воздухом, и полной жизни — мириады мелких, пестрых рыбок шныряли между ногами двух людей, стоящих друг напротив друга, совершенно не подозревая, что прямо сейчас, над их головами, решается судьба не только этого острова, но и всего архипелага.

Лапу-Лапу, непокорный вождь острова Мактан, возвышался над Алексеем как гранитная скала, о которую разбиваются волны. Его мощное тело, покрытое сложной, гипнотической вязью татуировок, рассказывающих о десятках побед и убитых врагах, лоснилось от пота и кокосового масла, блестя на солнце как бронза. В правой руке он сжимал кампалан — тяжелый, широкий меч с расширяющимся к концу лезвием, похожим на язык пламени, способный одним ударом снести голову буйволу. В левой руке он держал щит из твердого, как камень, черного дерева, украшенный перламутром. Он был живым воплощением первобытной силы, неукротимой ярости и уязвленной гордости.

Алексей, стоявший напротив него, казался на его фоне хрупким, почти призрачным. Его бархатный камзол промок и висел мешком, дорогие сапоги вязли в иле, седая борода слиплась от соли и пота. Он был безоружен. Демонстративно безоружен. В его руках был только свернутый в трубку лист плотной бумаги.

Но в его глазах не было ни капли страха. В них был холодный, острый расчет профессионального игрока в покер, который точно знает карты противника и уверен в своем блефе.

— Ты пришел говорить, белый человек, — прорычал Лапу-Лапу. Его голос был подобен низкому рокоту перекатывающихся камней в горной реке. — Говори быстро. Мой меч хочет пить. Солнце жжет мне спину, а гнев жжет мое сердце.

Инти, стоявшая в шлюпке в десяти метрах от них, переводила. Ее голос дрожал от напряжения, но слова были четкими и громкими, чтобы их слышали оба берега.

— Твой меч может напиться, вождь, — спокойно, даже буднично ответил Алексей, глядя прямо в глаза гиганту. — Но он не напьется кровью моих пушек. Ты видел огонь. Ты видел, как горела твоя деревня. Ты слышал плач своих женщин. Ты хочешь, чтобы сгорел весь остров? Ты хочешь править пеплом?

Лапу-Лапу скрипнул зубами так громко, что звук был слышен даже здесь.

— Ты сжег дома, но ты не убил моих воинов. Мы все еще здесь. И мы знаем этот риф лучше тебя. Каждый камень здесь — мой брат. Если ты ступишь еще шаг, ты умрешь. Вода станет красной.

— Я знаю, — кивнул Алексей, не делая ни шага назад. — Поэтому я стою здесь, а не иду в атаку. Я не хочу твоей смерти. И я не хочу твоей земли. Она мне не нужна.

Лапу-Лапу удивленно поднял густую бровь.

— Все хотят землю. Хумабон хочет мою землю, чтобы выращивать рис. Твой король хочет мою землю, чтобы поставить свой флаг. Зачем ты пришел через великое море, если не грабить и не захватывать? Ты лжешь.

— Я пришел торговать.

Алексей медленно, чтобы не спровоцировать удар, развернул карту.

Это была не обычная бумажная карта, которая размокла бы от брызг. Это был артефакт Системы — «Mappa Mundi». Она была нарисована на странном, светящемся изнутри материале, похожем на тончайший шелк, но прочнее стали. На ней были нанесены не только берега континентов, но и океанские течения, направления ветров, торговые пути, глубины. Карта жила.

Алексей разложил ее прямо на поверхности воды. Карта не намокла и не утонула. Она легла на волны, как лист гигантской кувшинки, и начала светиться мягким голубым светом, пульсируя в такт прибою.

Лапу-Лапу отшатнулся, подняв меч.

— Магия! — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за амулет из крокодильего зуба на шее. — Колдовство демонов!

— Знание, — мягко поправил его Алексей. — Это не магия, вождь. Это глаза, которые видят мир целиком. Смотри сюда.

Он ткнул пальцем в крошечную, едва заметную точку на самом краю карты.

— Вот это — Мактан. Твой остров. Твой дом.

Лапу-Лапу, преодолевая страх, наклонился. Он увидел знакомые очертания своего острова. Увидел пролив. Увидел Себу. Увидел каждую бухту, каждый риф. Точность была пугающей.

— А вот это, — Алексей провел рукой широким жестом через весь лист, — Тихий океан. Великая вода, по которой мы шли три месяца, не видя земли. Видишь, какой он огромный? Твой остров в нем — как одна песчинка на бесконечном пляже.

Вождь молчал. Он был потрясен. Он никогда не видел мир таким. Для него мир заканчивался там, куда могли доплыть его самые быстрые лодки. Дальше была тьма и драконы. А здесь... здесь была бездна пространства.

— А вот это, — палец Алексея скользнул на огромное желтое пятно на западе, — Китай. Поднебесная. Ты знаешь их шелк и фарфор.

— Знаю, — кивнул Лапу-Лапу завороженно. — Они приходят раз в год на больших джонках с глазами на носу.

— А вот это, — палец Алексея скользнул на восток, через весь океан, через Америку, к маленькому полуострову на краю Европы, — Испания. Мой дом. Империя, над которой никогда не заходит солнце. Королевство железа и пороха.

Он поднял голову и посмотрел в глаза вождю, пробивая его защиту.

— Пойми, Лапу-Лапу. Моему королю, который владеет половиной этого листа, не нужен твой маленький остров. У него таких островов тысячи. Ему не нужны твои кокосы и свиньи. Ему нужны только две вещи: пряности и друзья.

— Пряности? — переспросил вождь, словно не веря ушам. — Трава?

— Гвоздика, перец, корица, мускатный орех. То, что растет на Молукках. Мы идем туда. Ты нам не враг. Ты просто стоишь на дороге, как камень. Хумабон сказал мне, что ты хочешь закрыть эту дорогу. Что ты хочешь войны. Что ты злой дух, мешающий торговле.

— Хумабон лжет! — взорвался Лапу-Лапу, и вода вокруг него вспенилась. — У него змеиный язык! Он хочет, чтобы я платил ему дань! Он хочет быть королем всех островов, а меня сделать своим рабом, который носит ему воду!

— Я знаю, — Алексей улыбнулся, и эта улыбка была искренней. — Хумабон — жадная, хитрая свинья. Он хочет использовать мои пушки, как свои зубы, чтобы загрызть тебя. Он сидит сейчас в своей лодке, пьет вино и ждет, когда я принесу ему твою голову на блюде.

Алексей сделал паузу, давая словам утонуть в сознании вождя.

— Но я не слуга Хумабона. Я не его пес. Я сам по себе. Я свободный капитан. И я предлагаю тебе сделку. Сделку, от которой Хумабон лопнет от злости.

— Какую? — в голосе вождя появилось любопытство, перевешивающее гнев.

— Ты признаешь власть Испании. Формально. Для бумаги, которую я отправлю своему королю. Ты скажешь: «Да, король Испании великий». Это не больно. Но ты не платишь дань Хумабону. Ты не даешь ему ни одного кокоса. Ты торгуешь со мной напрямую. Я дам тебе железо. Я дам тебе мечи, которые не тупятся. Я дам тебе мушкеты. Я сделаю твой остров богатым. Самым богатым в архипелаге. А взамен ты дашь мне провизию, воду и мирный проход. И... — Алексей понизил голос до заговорщического шепота, — когда я уйду, у тебя останется сила. Сила, чтобы поставить Хумабона на место. Или занять его место.

Лапу-Лапу смотрел на карту, светящуюся у его ног. Потом на Алексея. Потом на далекий берег Себу.

В его голове происходила революция. Тектонический сдвиг.

Он привык мыслить категориями «свой — чужой», «друг — враг», «убить или быть убитым». Но этот белый человек предлагал что-то совершенно новое. Он предлагал игру с ненулевой суммой. Игру, в которой выигрывают оба сидящих за столом, а проигрывает третий — тот, кто пытался стравить их.

Лапу-Лапу уважал силу. Он видел горящую деревню. Но еще больше он уважал мудрость. Местные раджи были сильны, но глупы и жадны. Они видели только свой нос и свой кошелек. Этот «белый шаман» видел весь мир. Он видел потоки товаров, ветров и власти.

— Ты говоришь, что не хочешь мою землю, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес вождь. — Но ты хочешь мою верность.

— Я хочу партнерства, — поправил Алексей. — Верность — это для собак и рабов. Партнерство — для вождей и королей. Партнеры не кланяются друг другу. Они стоят плечом к плечу.

— А если я откажусь? Если я скажу «нет»?

— Тогда я вернусь на корабль. Сверну эту карту. И мои пушки продолжат говорить. Я сотру твои деревни с лица земли. Я сожгу твои лодки. Я вырублю твои пальмы. Ты будешь жить в джунглях, как дикий зверь, питаясь кореньями, пока Хумабон не придет со своими воинами и не добьет тебя. Выбор за тобой, Лапу-Лапу. Жизнь, богатство и власть или гордая, но бессмысленная смерть в грязи.

Лапу-Лапу молчал долго. Ветер шевелил его длинные черные волосы, перебирал перья на шлеме. Он смотрел на солнце, на море, на своих людей, которые с надеждой смотрели на него с берега.

Наконец он с силой воткнул меч в дно рифа. Лезвие вошло в коралл с хрустом.

— Я согласен, — сказал он глухо. — Но я не буду целовать твою руку, как это делают собаки Хумабона.

— И не надо, — Алексей протянул свою ладонь, открытую и пустую. — У нас так не принято среди равных. Мы жмем руки. Это печать крепче сургуча.

Лапу-Лапу с опаской посмотрел на протянутую ладонь. Для него это был странный жест. Но потом он решился. Он обхватил ладонь Алексея своей огромной, мозолистой, твердой как дерево ручищей.

Рукопожатие было крепким, как капкан. Два мира соприкоснулись.

— Сделка, — сказал Алексей.

— Сделка, — эхом отозвался вождь на своем языке.

Они обменялись подарками прямо там, в воде. Алексей отдал Лапу-Лапу свой кинжал, инкрустированный перламутром, и карту (копия которой, конечно, осталась в базе данных Системы). Лапу-Лапу снял с шеи тяжелое ожерелье из зубов тигровой акулы и зеленого нефрита.

— Носи это, — сказал вождь торжественно, надевая ожерелье на шею Алексея. — Духи моря не тронут того, кто носит зубы их детей. Ты теперь брат акулы.

Когда они разошлись, и Алексей вернулся в шлюпку, он почувствовал, как напряжение, державшее его в тисках последние сутки, отпускает. Ноги дрожали, колени подгибались. Пот заливал глаза.

— Вы сделали это, сеньор, — прошептал Элькано, помогая ему забраться на борт. Его глаза были расширены от восхищения. — Вы остановили войну словом. Вы сделали невозможное.

— Я остановил ее жадностью, Хуан, — устало ответил Алексей, падая на банку. — Жадность — самый надежный, самый крепкий фундамент для мира. Идеалы рушатся, а выгода вечна.

На берегу Себу Раджа Хумабон наблюдал за этой сценой в подзорную трубу (которую он выменял у Магеллана ранее за три корзины риса).

Он видел, как они говорили. Видел, как жали руки. Видел обмен подарками.

Он побледнел, его пухлые щеки затряслись. Бокал с вином выпал из его руки и разбился о дно лодки.

— Он не убил его, — прошипел раджа, и в его голосе был ужас. — Он договорился с ним!

— Что это значит, повелитель? — спросил визирь, склоняясь к уху господина.

— Это значит, что у нас большие проблемы, идиот! Белый демон обманул нас. Он не наш цепной пес. Он волк, который гуляет сам по себе. И теперь у него два друга на этих островах. Я... и мой злейший враг. И кто знает, кого он выберет завтра?

Хумабон сжал кулаки так, что перстни впились в кожу до крови.

— Готовьте яд, — прошептал он едва слышно. — Если пушки не помогли, поможет хитрость. Если лев не хочет служить, его нужно отравить. Пригласите их на пир. На самый роскошный пир в их жизни.

Вечером на борту «Тринидада» был пир. Но не такой шумный и пьяный, как в Себу.

Это был пир победителей, которые не пролили крови. Пир деловых людей, закрывших сложную сделку.

Алексей сидел в своей каюте, при свете масляной лампы разглядывая ожерелье Лапу-Лапу. Зубы акулы холодили кожу.

Интерфейс Системы, его единственный верный собеседник, выдал каскад сообщений:

    [Историческое событие изменено]: Битва при Мактане предотвращена. (Вероятность смерти протагониста снижена с 99% до 10%).

    [Статус протагониста]: Жив.

    [Репутация]: «Миротворец» (Глобальная). «Предатель» (Локальная: фракция Хумабона).

    [Награда]: +2 уровня. Новый перк: «Глобальный стратег» (Увеличивает успех дипломатических миссий на 30%).

    [Твист]: История пошла по новому руслу. Фернандо Магеллан не погибнет на Филиппинах.

— Мы изменили историю, — тихо сказала Инти, входя в каюту. Она несла поднос с фруктами и кувшин воды. В ее глазах больше не было того холода и отчуждения, что утром. Было удивление, смешанное с уважением.

— Мы просто скорректировали курс, Инти, — ответил Алексей, не оборачиваясь. — Как хороший лоцман корректирует курс корабля, чтобы обойти рифы.

— Ты не убил его. Ты говорил с ним как с равным. Ты не стал его унижать.

— Потому что он и есть равный. Он воин, который защищает свой дом. Я уважаю это. Уважение — это валюта, которая не девальвируется.

— А Хумабон?

— А Хумабон — паразит. И паразиты живут недолго, если организм начинает лечиться и принимать антибиотики.

— Ты боишься его?

— Нет. Но я знаю, что он сделает. Я знаю его психотип. Он пригласит нас на пир. На праздник победы, которой не было. Он будет улыбаться, наливать вино и говорить красивые тосты. А потом... потом он попытается нас убить.

— «Красная свадьба»? — Инти знала этот термин из рассказов Алексея о будущем (или о сериалах, которые он пересказывал в долгие ночные вахты, чтобы скоротать время).

— Да. Кризис ликвидности доверия. Технический дефолт отношений.

Алексей встал, подошел к окну и распахнул ставни.

Огни Себу горели ярко, отражаясь в черной воде пролива. Там готовили столы. Там резали свиней. Там точили ножи и смешивали яды.

— Мы пойдем на этот пир, Инти? — спросила она с тревогой.

— Ты должна остаться здесь. На корабле. А я... я должен пойти.

— Зачем? Это ловушка!

— Если я не пойду, он поймет, что я знаю. И ударит первым, пока мы не готовы, пока мы ремонтируемся. Мне нужно время. Мне нужно посмотреть ему в глаза и заставить его сомневаться.

— Ты играешь со смертью, Алексей.

— Я играю на бирже жизни, дорогая. И ставки здесь всегда максимальны.

Он повернулся к ней.

— Я пойду. Но я не буду есть. Я не буду пить. И я не сниму кольчугу под камзолом. И мои люди будут держать фитили зажженными.

В ту ночь Алексей долго не мог уснуть.

Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что сделал.

В реальной истории Магеллан погиб глупо, но героически. Его смерть стала мифом, легендой, вдохновляющей поэтов.

В его истории Магеллан выжил. Он стал циничным политиком, торговцем, манипулятором, который меняет судьбы народов ради выгоды.

Что лучше? Быть мертвым героем в бронзе или живым дельцом с чистыми руками, но тяжелой совестью?

Он посмотрел на свои руки в неверном свете лампы. Они были чистыми. Крови на них не было. Только мозоли и чернила.

— Живым быть лучше, — решил он, закрывая глаза. — Мертвые не открывают проливы. Мертвые не обходят земной шар. Мертвые не возвращаются домой.

Он вспомнил глаза Лапу-Лапу, когда тот смотрел на светящуюся карту. Глаза человека, который впервые увидел, как огромен мир за пределами его горизонта.

— Я дал ему не только железо, — подумал Алексей, проваливаясь в сон. — Я дал ему перспективу. Я дал ему мечту. А мечта — это самый опасный вирус.

Теперь Лапу-Лапу не будет сидеть на своем острове и ждать врагов. Он построит флот. Он пойдет торговать. Он, возможно, создаст свою империю.

И кто знает, может быть, через сто лет Филиппины станут не колонией Испании, а равноправным торговым партнером.

Это была красивая, дерзкая мысль.

Но сейчас нужно было выжить на пиру у Хумабона. И это была задача посложнее, чем переход через Тихий океан.

Глава 20: Кризис ликвидности

Эйфория от бескровной победы на Мактане выветрилась быстрее, чем запах дешевого пальмового вина. На смену триумфу пришло тяжелое, липкое похмелье реальности.

Алексей стоял в трюме «Тринидада», по колено в гнилой, черной воде, которая пахла смертью и разложением. Фонарь в руке главного плотника, мастера Андреса, отбрасывал пляшущие тени на шпангоуты, покрытые слизью.

— Смотрите сюда, генерал-капитан, — голос плотника был глухим, лишенным надежды. Он ткнул стамеской в массивную дубовую балку, которая должна была держать удар океанской волны.

Инструмент вошел в дерево мягко, как в перезревшую дыню. Без усилия, по самую рукоять.

Мастер Андрес выдернул стамеску и отломил кусок древесины пальцами. Внутри она напоминала губку. В лабиринте крошечных ходов копошились белесые, склизкие черви.

— Teredo navalis, — произнес плотник с ненавистью, словно называл имя личного врага. — Корабельный червь. Он здесь повсюду, сеньор. В этой теплой воде он жрет дерево быстрее, чем огонь.

Алексей взял щепку. Растер ее в пальцах в труху.

Это был технический дефолт.

Их корабли, эти гордые лебеди, прошедшие два океана, снаружи выглядели грозно. Их пушки сверкали медью, флаги развевались на ветру. Но внутри, ниже ватерлинии, они умирали. Их кости гнили. Их кожа истончилась.

— Сколько у нас времени? — спросил Алексей.

— Нисколько, — Андрес сплюнул в воду. — Если мы выйдем в открытое море, «Тринидад» развалится при первом же шторме. Мы не дойдем до Молукк. Мы даже до соседнего острова не дойдем. Днище — решето. Помпы работают круглосуточно, люди падают от усталости, но вода прибывает.

— Решение?

— Кренгование, сеньор. Полное. Нужно вытащить корабли на берег. Очистить днище, выжечь эту гадость, заменить доски, просмолить заново.

— Сколько времени?

— Месяц. Минимум месяц. И нам понадобятся сотни рук, лес, смола и пакля.

Алексей закрыл глаза.

Месяц.

Тридцать дней на берегу.

Это означало, что они должны разоружить корабли, снять пушки, выгрузить припасы и положить беспомощные туши судов на бок.

В таком положении они — не крепости. Они — мишени.

Любой отряд туземцев с факелами сможет сжечь их флот за одну ночь.

— Значит, мы прикованы к этому острову, — тихо сказал он. — Мы заложники.

Когда Алексей поднялся на палубу, солнце слепило глаза. Себу жил своей жизнью. Рыбацкие лодки сновали по проливу, на рынке шумела толпа.

Но что-то изменилось.

Алексей, чьи чувства были обострены Системой и постоянной опасностью, ощущал это кожей.

Взгляды.

Раньше на испанцев смотрели со страхом и благоговением. Как на богов, спустившихся с небес. Им уступали дорогу, им кланялись, женщины улыбались им, надеясь на подарок.

Теперь на них смотрели холодно. Оценивающе.

Как мясник смотрит на быка, который перестал быть полезным в плуге и теперь годен только на убой.

Хумабон изменил пластинку.

Раджа Себу был не глуп. Он был опытным политиком в своем маленьком, жестоком мире. Он увидел, что «белые братья» не уничтожили его врага Лапу-Лапу. Наоборот, они заключили с ним союз. Они дали ему подарки.

Для Хумабона это было предательство. Нарушение контракта.

Он понял: эти пришельцы не его личная гвардия. Они — самостоятельная сила. И эта сила становится опасной.

А теперь он видел, как испанцы день и ночь качают воду из трюмов. Он видел, что их паруса висят лохмотьями.

Он чуял слабость.

Как акула чует каплю крови в воде за километры.

Алексей прошел в свою каюту.

Интерфейс Системы горел тревожным красным цветом.

    [Статус отношений: Раджа Хумабон]: Недоверие / Скрытая враждебность.

    [Динамика]: Резкое падение лояльности (-40 пунктов за сутки).

    [Угроза]: Высокая. Вероятность предательства — 85%.

    [Анализ]: Объект считает, что вы нарушили вассальную клятву. Он ищет способ устранить угрозу и захватить активы (корабли и оружие).

— Кризис ликвидности доверия, — прошептал Алексей, наливая себе теплой воды. — Мы банкроты, господа. Наши акции рухнули.

В дверь постучали.

Вошел Энрике, его переводчик. Он был бледен, его руки тряслись.

— Сеньор адмирал... — пролепетал он. — Там... прибыл визирь раджи.

— Впусти.

Визирь вошел, кланяясь так низко, что его нос почти касался половиц. Он был одет в свои лучшие шелка, пах благовониями так сильно, что перебивал запах гнили из трюма.

Но его глаза не улыбались. Они бегали по каюте, отмечая каждую деталь: оружие на стене, карты на столе, усталость на лице адмирала.

— Приветствую тебя, великий капитан, брат моего господина, — начал визирь елейным голосом. — Раджа Хумабон шлет тебе свою любовь и тысячу извинений.

— За что извиняется мой брат? — спросил Алексей, не предлагая гостю сесть.

— За то, что он был так занят государственными делами и не мог уделить тебе время. Но теперь он хочет исправить это. Завтра — великий день. День полной луны.

Визирь достал из рукава свиток, перевязанный золотым шнуром.

— Раджа устраивает великий пир. Прощальный пир в честь вашей победы и скорого отбытия. Он хочет вручить тебе дары для твоего короля. Золото, жемчуг, драгоценные камни. Все, что он обещал.

Алексей принял свиток. Он жег руки, как раскаленный уголь.

«Прощальный пир».

«Скорого отбытия».

Хумабон знал, что они не могут уплыть. Он знал, что корабли гнилые.

Значит, это ловушка. Классическая, как в плохой пьесе.

В реальной истории именно на таком пиру, устроенном после смерти Магеллана, перерезали верхушку испанского командования. Хуан Серрано, новый капитан, умолял о выкупе, но его бросили умирать.

Теперь сценарий повторялся. Только Магеллана (Алексея) хотели убить не в воде, а за столом.

— Передай радже, — сказал Алексей, глядя визирю в переносицу, — что я польщен. Мое сердце поет от радости. Мы придем.

Визирь поклонился еще ниже, скрывая торжествующую ухмылку.

— Раджа просит, чтобы пришли все твои офицеры. Все капитаны. Все кормчие. Он хочет почтить каждого героя.

— Разумеется, — кивнул Алексей. — Герои любят почести.

Когда дверь за визирем закрылась, Алексей скомкал свиток и швырнул его на карту.

— Собрать совет, — приказал он Энрике. — Быстро. И позови Инти.

Через час в каюте было тесно и душно.

Элькано, Пигафетта, Эспиноса, Карвальо, Ганс-канонир. Все они сидели с мрачными лицами. Новость о состоянии кораблей уже разлетелась по флоту.

— Мы не можем идти на этот пир, — заявил Элькано, ударив кулаком по столу. — Это «Красная свадьба». Он перережет нам глотки, как только мы поднимем кубки.

— Если мы не пойдем, — возразил Алексей, — это будет объявлением войны.

— Мы и так на войне! — крикнул Карвальо.

— Нет. Пока это холодная война. Дипломатическая игра. Хумабон улыбается. Если мы откажемся, мы покажем страх. Мы покажем, что знаем о его планах. И тогда он ударит.

Алексей подошел к иллюминатору.

— Посмотрите на берег. Видите эти огни? Там две тысячи воинов. А нас — сто пятьдесят боеспособных, измученных цингой и дизентерией людей. Наши корабли тонут. Мы не можем уплыть. Мы не можем маневрировать. Мы сидим в мышеловке.

— И что вы предлагаете? — спросил Пигафетта, его перо замерло над бумагой. — Пойти и умереть вежливо, с вилкой в руке?

— Мы пойдем, — твердо сказал Алексей. — Но мы пойдем не как гости. Мы пойдем как солдаты.

Он обвел взглядом своих офицеров.

— Слушайте внимательно. Это будет самая сложная операция за все время пути. Сложнее пролива Всех Святых.

— Мы не берем с собой всех, — начал он диктовать план. — Половина экипажа остается на кораблях. Орудия зарядить картечью. Фитили держать зажженными. Ганс, твоя задача — держать дворец раджи на прицеле. Если услышишь выстрел или увидишь ракету — стреляй без предупреждения. Сноси крышу дворца. Плевать на нас. Главное — посеять хаос.

Немец угрюмо кивнул.

— Те, кто идет со мной, — продолжил Алексей. — Никаких парадных камзолов. Надеваем кольчуги. Сверху — легкие куртки, чтобы не было заметно. Каждому — по два пистолета под одежду. Кинжалы в сапоги.

— А еда? — спросил вечно голодный Эспиноса.

— Ни крошки. Ни капли вина. Мы скажем, что у нас религиозный пост. Пост перед... — Алексей усмехнулся, — перед долгим путешествием. Я возьму свою воду.

— Это не спасет от тысячи копий, — мрачно заметил Элькано. — Если они запрут двери и подожгут зал...

— Спасет другое.

Алексей посмотрел на Инти, которая сидела в углу, молчаливая как тень.

— Инти, ты пойдешь с нами.

Она подняла глаза.

— Я? Женщина на совете воинов?

— Ты не просто женщина. Ты — голос. Ты будешь переводить. Но главное — ты будешь моими глазами. Ты видишь то, чего не видим мы. Ты видишь ложь. Ты видишь яд.

— А еще, — добавил он, — у нас будет страховка.

Алексей достал из сундука предмет, завернутый в промасленную тряпку. Это была граната. Примитивная, фитильная бомба, чугунный шар, начиненный порохом.

— Я положу это на стол перед собой. Как сувенир. И я скажу Хумабону, что это — «яйцо дракона». И если оно упадет... дракон проснется.

В каюте повисла тишина. Офицеры переглядывались. План был безумным. Самоубийственным.

Но другого не было.

— Мы должны выиграть время, — сказал Алексей. — Нам нужно разрешение на ремонт. Нам нужны рабочие руки и лес. Мы должны заставить Хумабона дать нам это. Или мы умрем.

— Как мы заставим его? — спросил Элькано. — Шантажом?

— Нет. Жадностью. Мы предложим ему сделку, от которой он не сможет отказаться. Сделку больше, чем смерть врага. Мы продадим ему будущее.

Вечер перед пиром был наполнен лязгом стали. На кораблях чистили оружие, проверяли замки пистолетов, точили мечи. Люди писали завещания.

Алексей стоял на корме, глядя на темную воду.

Система выдала предупреждение:

    [Событие]: «Прощальный пир» (Историческая развилка).

    [Риск]: Критический.

    [Цель]: Выжить. Заключить контракт на ремонт.

    [Совет]: Хумабон труслив. Он нападет только если почувствует абсолютное превосходство. Лишите его этой уверенности.

— Инти, — позвал он.

Она подошла неслышно.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь, — честно ответила она. — Я вижу смерть над этим островом. Она кружит как стервятник. Хумабон уже поделил вашу одежду. Он обещал своим женам твои пуговицы.

— Пуговицы придется отрывать с мясом.

— Почему ты не убьешь его сейчас? — спросила она. — Ганс может выстрелить из пушки прямо в его спальню.

— Потому что тогда нас убьют его люди. Их слишком много. Нам нужен мир. Пусть худой, гнилой, купленный за ложь, но мир. Нам нужно починить корабли.

Алексей взял ее за руку. Ее ладонь была холодной.

— Завтра ты будешь сидеть рядом со мной. Если начнется резня... падай под стол. И не вставай, пока я не скажу.

— Если начнется резня, — ответила она, глядя ему в глаза, — я буду стоять рядом. Я не прячусь под столами, Алексей. У меня тоже есть нож.

Утро «праздника» выдалось серым. Низкие тучи висели над Себу, обещая дождь.

Шлюпки с офицерами отчалили от кораблей.

Алексей сидел на корме первой шлюпки. Под его бархатным камзолом была надета миланская кольчуга тонкого плетения. Тяжелая, неудобная, она давила на плечи как грехи прошлого. За поясом, под тканью, были два заряженных пистолета. В кармане — граната.

Он смотрел на приближающийся берег. Там, на пристани, уже играла музыка. Били барабаны, дудели трубы. Толпа туземцев в праздничных одеждах махала пальмовыми ветвями.

Все выглядело красиво. Идеальная декорация для казни.

— Улыбайтесь, господа, — сказал Алексей своим людям, не разжимая губ. — Улыбайтесь так, словно вы идете на свадьбу к любимой сестре. Хумабон должен видеть нашу радость. Он не должен видеть волка под овечьей шкурой.

Когда они ступили на берег, их встретил сам Хумабон. Раджа сиял. Золота на нем было больше, чем весил он сам.

— Брат мой! — воскликнул он, раскинув объятия. — Наконец-то!

Алексей шагнул ему навстречу. Он обнял раджу.

Жестко.

Так, чтобы Хумабон почувствовал твердость железа под бархатом.

Раджа замер на секунду. Его глаза расширились. Он понял.

Алексей отстранился, держа его за плечи. Улыбка на его лице была холодной, как лезвие бритвы.

— Я так рад тебя видеть, брат Карлос, — сказал он громко. — Я принес тебе подарок. Тот самый, о котором мы говорили.

Он не сказал, какой подарок. Но Хумабон почувствовал, как ствол пистолета, скрытого под одеждой, уперся ему в живот во время объятия.

— Идем к столу, — голос раджи дрогнул, но он сохранил лицо. — Вино ждет.

— Идем, — согласился Алексей. — Но помни, брат. Мои корабли смотрят на нас. И у них очень громкий голос.

Процессия двинулась ко дворцу.

Алексей шел рядом с раджой, держа руку на перевязи. Элькано и остальные шли следом, положив руки на эфесы шпаг. Они шли не как гости. Они шли как конвой.

В воздухе пахло жасмином, жареным мясом и страхом.

Пир начинался. И главным блюдом на нем должна была стать жизнь.

Часть III: Монополия

Глава 21: Инсайд

Себу провожал день так, как умеют только тропики: солнце рухнуло в море тяжелым золотым слитком, и небо мгновенно налилось фиолетовой тьмой, густой и влажной, как сок перезревшей ягоды. Дворец раджи Хумабона, обычно открытый всем ветрам, сегодня казался клеткой. Факелы горели слишком ярко, музыка звучала слишком громко, а смех, отражаясь от бамбуковых стен, приобретал стеклянный, дребезжащий оттенок.

Алексей сидел по правую руку от раджи, чувствуя, как по спине, под камзолом, ползет липкая струйка пота. На столе перед ним лежала жареная свинина, истекающая жиром, пирамиды фруктов, похожих на драгоценные камни, и кувшины с пальмовым вином. Все это великолепие пахло праздником, но интерфейс «Торговец Миров» видел другое.

Перед глазами, поверх лиц и блюд, плясали красные маркеры.

[Объект]: Хумабон, раджа Себу

[Пульс]: 110 уд/мин (Стресс/Возбуждение)

[Статус]: Скрытая агрессия

[Лояльность]: 5% (Обвал)

Раджа улыбался. Его зубы, черные от бетеля, обнажались в широком, радушном оскале, но глаза оставались неподвижными, как у ящерицы,которая замерла перед броском.

— Ешь, друг мой, ешь! — Хумабон подтолкнул к Алексею золотое блюдо. — Сегодня мы празднуем твою победу над Лапу-Лапу. Великий воин заслужил отдых.

Алексей взял кусок мяса, но есть не стал. Он помнил вкус предательства — он всегда отдавал металлом. В Москве 2025-го так улыбались партнеры перед тем, как инициировать враждебное поглощение. Здесь, в 1521-м, методы были грубее, но суть оставалась прежней: актив стал токсичным, и его решили ликвидировать.

Инти, сидевшая рядом на циновке, вдруг сжала его запястье. Ее пальцы были холодными и жесткими, как птичья лапка.

— Алексей, — шепнула она, не поворачивая головы, делая вид, что поправляет браслет. — Духи места кричат.

— Что? — он чуть наклонился к ней, сохраняя на лице вежливую улыбку для раджи.

— Стража у входа. Я знаю этот диалект... Они говорят, что ножи должны быть острыми. Они говорят: «Когда луна коснется крыши, белые демоны уснут».

Интерфейс мигнул, подтверждая перевод.

[Анализ аудиопотока завершен]

[Ключевые слова]: "Убить", "Забрать корабли", "Пушки".

[Вероятность атаки]: 99.9%

[Время до исполнения]: < 15 минут

Алексей медленно выдохнул. Картинка сложилась. Хумабон не простил ему того, что испанцы выжили. Раджа надеялся, что Магеллан и Лапу-Лапу перебьют друг друга, а победителя он добьет сам. Но Магеллан выжил, уничтожил флот врага артиллерией и стал слишком сильным. А сильный союзник опаснее врага. Хумабон решил забрать пушки и корабли самым простым способом — перерезав глотки пьяным офицерам.

Алексей оглядел своих людей. Двадцать четыре человека. Капитаны, кормчие, лучшие солдаты. Они пили. Они смеялись, хлопали по плечам туземных красавиц, расслабив пояса. Хуан Серрано, новый капитан «Консепсьона», уже клевал носом в чашу с вином. Элькано, сидевший напротив, что-то громко доказывал молодому племяннику раджи, размахивая кубком.

Если сейчас крикнуть «К оружию!», начнется бойня. Их перебьют стрелами прямо за столом, как скот в загоне.

[Активация режима: Кризис-менеджмент]

[Цель]: Эвакуация актива (Персонал)

[Стратегия]: Управляемый хаос

Алексей перехватил взгляд Элькано. Баск был трезвее остальных — его глаза оставались цепкими и злыми. Алексей чуть заметно кивнул ему и медленно, демонстративно, как это делают вдрызг пьяные люди, поднялся.

Трость состукнула о деревянный настил. Звук вышел громким, резким. Разговоры притихли.

— Ты! — рявкнул Алексей, указывая пальцем на Элькано. Голос его был тяжелым, заплетающимся. — Ты, баскская собака! Думаешь, я не знаю, что ты шепчешь за моей спиной?

Элькано замер на секунду. Он был умным. Он мгновенно считал интонацию — не пьяную ярость, а холодный приказ в глазах капитана.

Баск вскочил, опрокинув скамью. Вино плеснуло на шелк племянника раджи.

— Я шепчу? — заорал Элькано, хватаясь за эфес, но не вынимая клинка. — Это ты, хромой португалец, продал нас язычникам! Мы гнием здесь, пока ты делишь золото с этим... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Хумабона.

Зал ахнул. Хумабон перестал улыбаться. Его рука дернулась к поясу.

— Молчать! — взревел Алексей. Он схватил тяжелый кувшин и с силой швырнул его в Элькано.

Кувшин пролетел мимо головы баска и с грохотом разлетелся о стену, обдав осколками и вином стражников.

Это был триггер.

— Бунт! — закричал Алексей, выхватывая шпагу, но направляя ее не на раджу, а в пустоту. — Взять его! Все на выход! Разберемся на корабле!

Его офицеры, ошарашенные, вскочили. Инстинкт сработал быстрее хмеля: когда капитан орет и достает оружие, ты делаешь то же самое.

В зале воцарился хаос. Женщины завизжали, опрокидывая столы. Стража, не получившая прямого приказа от раджи (ведь «белые демоны» начали драться сами с собой, а не с ними), замешкалась.

Хумабон вскочил, пытаясь перекричать шум:

— Остановитесь! Друзья мои, не надо ссориться!

Но Алексей уже был рядом. Он не стал бить раджу. Он сделал шаг в сторону, к племяннику Хумабона — тому самому принцу, наследнику, которого раджа берег как зеницу ока.

Левая рука Алексея метнулась вперед, хватая юношу за волосы, правая приставила стилет к его горлу. Движение было отточенным, скупым — так брокер закрывает позицию по стоп-лоссу: без эмоций, только механика.

— Никому не двигаться! — голос Алексея вдруг стал трезвым и ледяным, как зимний ветер. — Инти, переводи!

Зал замер. Сцена пьяной драки мгновенно превратилась в сцену захвата заложников.

Инти, уже стоявшая за спиной Алексея с кинжалом в руке, выкрикнула на местном диалекте что-то резкое и гортанное. Стражники опустили копья.

Хумабон стоял бледный, его губы тряслись.

— Ты нарушил закон гостеприимства, Магеллан, — прошипел он.

— Я нарушил закон скотобойни, — ответил Алексей, не сводя глаз с раджи. Интерфейс показывал пульс Хумабона: 140. Паника. — Я знаю про ножи, раджа. Я знаю про засаду. Твой племянник пойдет с нами до берега. Если упадет хоть одна стрела — я вырежу ему сердце и накормлю им твоих собак.

Он потянул юношу на себя. Тот всхлипнул, ноги его волочились по полу.

— Элькано, строй людей! — скомандовал Алексей. — В каре. Раненых в центр. Двигаемся к шлюпкам. Быстро!

Они отступали спинами к выходу. Элькано и Серрано, уже полностью пришедшие в себя, организовали круговую оборону. Офицеры ощетинились клинками, их лица были злыми и сосредоточенными. Хмель выветрился вместе с первым выбросом адреналина.

Ночь на улице встретила их душным жаром и стрекотом цикад, который теперь казался звуком взводимых курков.

— К берегу! — рявкнул Алексей.

Они шли по тропе, окруженные тьмой. Из кустов доносились шорохи.

— Дзинь!

Стрела ударила в щит солдата, шедшего слева.

— Не отвечать! — крикнул Алексей, сильнее вдавливая стилет в шею заложника. Принц завыл. — Хумабон! Я слышу стрелы! Твой наследник умирает!

Шорохи стихли. Раджа, видимо, дал знак. Он ценил свою кровь дороже чужой стали.

Когда они добрались до шлюпок, море дышало чернотой. «Виктория» и «Тринидад» покачивались на рейде, их фонари казались далекими звездами надежды.

— В лодки! — скомандовал Алексей.

Люди грузились быстро, в тишине, нарушаемой только плеском воды и тяжелым дыханием. Алексей зашел в шлюпку последним, таща за собой принца.

— Грести! Налегай!

Лодки рванули от берега. И только когда вода между ними и пляжем превратилась в надежную полосу безопасности, на берегу вспыхнули сотни факелов. Толпа выла, кричала проклятия, в воду полетели копья, но они падали, не долетая.

На борту «Виктории» их встретили как воскресших. Матросы помогали подняться, кто-то плакал, кто-то матерился.

Алексей выволок принца на палубу. Тот трясся мелкой дрожью, его шелковые одежды промокли и прилипли к телу.

— Что с ним делать, капитан? — спросил Элькано, вытирая пот со лба. В его глазах больше не было ни насмешки, ни вызова. Только мрачное, тяжелое уважение.

Алексей посмотрел на берег, где бесновался Хумабон.

— Он нам больше не актив, — сказал Алексей. — Он пассив. Сбросить.

— Убить? — уточнил Серрано.

— Нет. Зачем марать палубу? Пусть плывет. Пусть расскажет дяде, что мы не те, кого можно резать на десерт.

Два матроса подхватили принца и швырнули его за борт. Всплеск был громким, унизительным. Юноша вынырнул, отплевываясь, и поплыл к берегу, подгоняемый страхом и позором.

Алексей обернулся к команде. Все смотрели на него. В свете фонарей их лица казались вырубленными из камня, но в глазах горел тот самый огонь, который он искал с самой Севильи.

Это был не страх. Это была вера.

Они видели, как он предсказал шторм. Они видели, как он прошел пролив. Они видели, как он уничтожил флот Лапу-Лапу. И теперь они видели, как он вытащил их из пасти тигра, не потеряв ни одного человека.

Перед ними стоял не хромой португалец. Перед ними стоял Счастливчик. Тот, кто играет с дьяволом в кости и всегда выбрасывает дубль.

В воздухе перед глазами Алексея медленно, торжественно всплыли золотые буквы:

[Событие завершено]: Побег из Себу

[Потери личного состава]: 0

[Репутация]: Легендарная

[Статус обновлен]: Лояльность экипажа — 95% (Культ Личности)

[Бонус]: Полное подчинение

Алексей устало оперся на фальшборт. Адреналин отпускал, и колено снова начало ныть тупой, выкручивающей болью.

— Поднять якоря, — сказал он тихо, но в этой тишине его голос прозвучал как гром. — Курс на Молукки. Мы уходим.

— Есть поднять якоря! — эхом отозвалась палуба.

Корабли медленно разворачивались, оставляя за кормой остров, который должен был стать их могилой, но стал всего лишь очередной сделкой, закрытой с прибылью. Жизнь продолжалась. И рынок, слава богу, все еще работал.

Глава 22: Острова Пряностей

Молукки встретили их запахом. Он был таким густым и плотным, что его, казалось, можно было потрогать, как влажный бархат. Ветер с берега нес аромат гвоздики — резкий, сладкий, с металлическим привкусом, который заставлял ноздри трепетать. К нему примешивался тяжелый дух мускатного ореха, дыма от костров и гниющей в воде древесины. Для Европы это был запах золота, запах власти и безумных денег, ради которых короли снаряжали флотилии, а купцы закладывали души. Здесь же, на Тернате, он был просто воздухом — обыденным, привычным, как запах пыли в Кастилии.

Алексей стоял на палубе «Виктории», опираясь на трость, и смотрел на приближающийся берег. Вулканический конус, поросший изумрудной зеленью, поднимался из воды, как корона, которую кто-то бросил в море. У подножия вулкана лепились хижины на сваях, а чуть выше виднелся дворец султана — сложная конструкция из резного дерева и пальмовых листьев.

Интерфейс «Торговец Миров» активировался сам, накладывая на пейзаж сетку координат и биржевые котировки.

[Локация]: Остров Тернате, Молуккский архипелаг

[Товар]: Гвоздика (Syzygium aromaticum)

[Текущий курс Лиссабона]: 400 мараведи за фунт

[Местный курс]: < 1 мараведи за фунт (Оценка)

[Потенциальная маржа]: 40 000%

Цифры горели зеленым огнем, и Алексей почувствовал знакомый зуд в пальцах — тот самый, который возникал у него перед крупной сделкой на фьючерсном рынке. Только теперь ставкой были не электронные нули, а реальные мешки, которые еще предстояло выторговать.

— Мы дошли, капитан, — тихо сказал Элькано, встав рядом. Он больше не спорил. После Себу он смотрел на Алексея как на человека, который знает секретный код от мироздания.

— Дойти мало, Хуан, — ответил Алексей, не отрывая взгляда от берега. — Надо взять груз. И не просто взять, а так, чтобы нам его отдали сами. С улыбкой.

На берегу их уже ждали. Султан Альмансор, правитель Тернате, был не похож на дикого вождя. Он встретил их сидя на возвышении, окруженный стражей с португальскими аркебузами. На нем был шелковый халат, расшитый золотом, а на пальцах сверкали рубины. Это был игрок, который знал цену себе и своему товару.

Алексей сошел на берег не как проситель и не как завоеватель. Он шел как партнер. За ним следовали матросы, несущие сундуки. Но в сундуках не было дешевых бус и зеркал. Алексей запретил брать этот мусор.

— Приветствую тебя, великий султан, — сказал Алексей, склонив голову ровно настолько, чтобы проявить уважение, но не покорность. Энрике, стоявший рядом, переводил мгновенно, ловя каждое слово.

Альмансор оглядел его с ног до головы. Его взгляд задержался на трости, потом скользнул по лицу.

— Ты не португалец, — сказал султан. — Португальцы приходят с крестом и пушкой. Ты пришел с книгой и весами. Кто ты?

— Я тот, кто может сделать тебя богаче португальского короля, — ответил Алексей.

Он жестом приказал открыть сундуки. Султан подался вперед, ожидая увидеть золото или ткани. Но внутри лежали инструменты. Секстанты, астролябии, подзорные трубы, чертежи кораблей, образцы стали.

— Твои враги сильны, султан, — продолжил Алексей. — Португальцы построили форт. Они диктуют тебе цены. Они считают твои острова своей кладовой. Я предлагаю тебе не бусы. Я предлагаю знание. Как строить корабли, которые быстрее их галеонов. Как лить пушки, которые бьют дальше. Как видеть врага до того, как он увидит тебя.

Альмансор взял в руки подзорную трубу. Он поднес ее к глазу, посмотрел на море и удивленно хмыкнул.

— А что ты хочешь взамен? — спросил он, опуская трубу.

— Гвоздику, — просто ответил Алексей. — Всю, что есть на складах. И договор.

— Договор?

— Ты будешь продавать пряности только мне. И по той цене, которую мы зафиксируем сегодня. На пять лет вперед.

Султан рассмеялся. Смех был сухим, как треск сухой ветки.

— Зачем мне это? Завтра придут португальцы и дадут больше.

— Завтра португальцы придут, чтобы забрать все бесплатно, — жестко сказал Алексей. — Они уже считают эти острова своими. Я же предлагаю тебе защиту. Мой король — самый могущественный в Европе. Если мы заключим союз, никто не посмеет тронуть Тернате.

Это был блеф, но блеф, подкрепленный сталью в голосе. Алексей играл ва-банк.

Переговоры длились три дня. Алексей использовал все приемы, которым научился в башнях Москва-Сити. Он рисовал графики на песке, объясняя султану понятие демпинга и монополии. Он давил на страх перед португальцами. Он льстил амбициям Альмансора, называя его «императором архипелага».

И султан сдался.

— Хорошо, — сказал он на четвертый день. — Пиши свой договор, белый колдун.

Контракт был написан на пергаменте, на двух языках. Это был первый в истории фьючерс на поставку пряностей. Фиксированная цена, обязательство выкупа, штрафные санкции. Султан поставил свою печать, не до конца понимая, что именно он подписал. Для него это была бумага. Для Алексея — актив, который стоил дороже всей флотилии.

Погрузка началась на следующее утро. И это было совсем не похоже на обычную суету в порту.

Алексей стоял у весов, держа в руках планшет с расчерченной таблицей.

— Стоп! — крикнул он, когда матросы потащили очередной мешок. — Развязать!

— Капитан, это отличная гвоздика! — возмутился боцман.

— Развязать! — рявкнул Алексей.

Мешок открыли. Алексей запустил руку внутрь, достал горсть темных бутонов.

— Мелкая. Пересушенная. Мусор. В море!

— Но капитан! — взвыл Элькано. — Мы же платим за вес! Какая разница? В Испании все купят!

Алексей повернулся к нему.

— В Испании купят то, что я привезу. Если мы привезем мусор, цена упадет. Если мы привезем отборный товар, цена взлетит. Мы не торговцы семечками, Хуан. Мы создаем бренд.

Он ввел жесткий алгоритм: «Объем/Стоимость». Каждый мешок проходил проверку. Трюмы «Виктории» и «Тринидада» заполнялись не хаотично, а по схеме, рассчитанной так, чтобы сохранить центровку корабля и обеспечить вентиляцию. Гвоздика дышала, она могла загореться от сырости, она могла сгнить. Алексей относился к ней как к капризному пассажиру первого класса.

Матросы ворчали, выбрасывая «плохие» мешки в воду, но замолкали, когда Алексей показывал им расчеты.

— Смотрите, — говорил он, тыча пальцем в пергамент. — Этот мешок стоит здесь один мараведи. В Севилье он будет стоить пятьсот. Ваша доля — ноль целых три десятых процента. Каждый гнилой мешок — это минус дом для вашей семьи. Вы хотите привезти домой гниль или золото?

К концу недели корабли просели в воду по самую ватерлинию. Трюмы были набиты так плотно, что казалось, аромат гвоздики пропитал само дерево, паруса и кожу людей.

Вечером, когда последний мешок был уложен, Алексей поднялся на ют. Солнце снова падало в море, окрашивая мир в цвета расплавленной меди. Он чувствовал усталость, но это была приятная усталость — тяжесть выполненной работы.

Интерфейс тихо звякнул.

[Миссия выполнена]: Монополия Пряностей

[Активы]: 50 тонн гвоздики (Высший сорт)

[Потенциальная прибыль]: Экстремальная

[Статус]: "Король Специй"

Алексей закрыл глаза и вдохнул пряный воздух. Он сделал это. Он купил будущее. Осталось только довезти его домой.

Но дома не было. Был только океан, который ждал их впереди. И этот океан не умел читать контракты.

Глава 23: Разделение активов

«Тринидад» умирал. Это было слышно в каждом скрипе шпангоутов, в тяжелом, надсадном дыхании помпы, которая не замолкала ни на минуту. Корабль, прошедший половину мира, сдался не штормам и не рифам, а тихой, невидимой смерти. Teredo navalis — корабельный червь, маленький моллюск с аппетитом дракона, превратил обшивку в решето.

Алексей стоял в трюме флагмана. Вода здесь была темной, маслянистой, и пахла она не морем, а могилой. Он провел рукой по балке — дерево подалось под пальцами, как мокрый картон. Труха посыпалась в воду.

Интерфейс «Торговец Миров» высветил неумолимый диагноз:

[Объект]: Нао «Тринидад»

[Состояние корпуса]: Критическое (Износ 85%)

[Прогноз]: Структурное разрушение при нагрузке > 4 баллов

[Рекомендация]: Списание актива / Капитальный ремонт (срок: 3-6 месяцев)

Алексей поднял глаза к потолку трюма, где сквозь щели сочился солнечный свет. Там, наверху, кипела жизнь, матросы готовились к отплытию, но здесь, в брюхе левиафана, уже поселилась тишина конца.

Это был его флагман. Корабль, на котором он пришел сюда. Символ его власти. Но в бизнесе символы — это пассивы, если они не приносят прибыли. Держаться за умирающий актив из сентиментальности — ошибка новичка.

Он поднялся на палубу, щурясь от яркого солнца. Элькано и Гомес де Эспиноса ждали его у штурвала. Эспиноса, верный служака, выглядел встревоженным. Элькано, как всегда, скрывал мысли за маской наглой уверенности, но в его глазах читалось напряжение.

— Ну что, генерал? — спросил Элькано. — Мы залатали дыры, но вода все равно прибывает. «Тринидад» потянет нас на дно, если мы пойдем через Индийский океан. Там шторма ломают и новые корабли.

— Я знаю, — ответил Алексей. — Поэтому мы не пойдем вместе.

Он развернул на столе карту.

— Мы диверсифицируем риски. «Тринидад» останется здесь, на Тидоре. Ему нужен килевание и полная замена обшивки. На это уйдет месяца три, не меньше.

Эспиноса побледнел.

— Вы оставляете нас? Здесь? Среди дикарей и португальцев, которые могут нагрянуть в любой день?

— Я оставляю вам шанс, Гомес, — жестко сказал Алексей. — Идти сейчас — значит утонуть всем. Когда закончите ремонт, пойдете не на запад, а на восток. Обратно через Тихий океан, к Панаме.

— К Панаме? — переспросил Эспиноса. — Но это безумие! Встречные ветра...

— Это единственное, чего от нас не ждут португальцы, — перебил его Алексей. — Они будут ловить нас у мыса Доброй Надежды. Они перекроют Индийский океан. «Тринидад» станет приманкой. Вы пойдете путем, который никто не считает возможным.

Он не сказал им правду. Он не сказал, что в реальной истории этот путь стал для «Тринидада» смертельным приговором. Корабль попадет в полосу штормов, вернется обратно и будет захвачен португальцами. Экипаж сгниет в тюрьмах.

Алексей знал это. И все же отдавал приказ. Это было циничное, холодное решение: пожертвовать пешкой, чтобы спасти ферзя. «Тринидад» отвлечет внимание. Португальские шпионы донесут, что флагман остался на Молукках. Охота начнется за ним, а «Виктория» получит шанс проскользнуть незамеченной.

[Решение принято]: Разделение флота

[Актив А ("Тринидад")]: Списан (Вероятность потери 90%)

[Актив Б ("Виктория")]: Основная ставка

[Этическая оценка]: Игнорировать

— А я? — спросил Алексей. — Я перехожу на «Викторию».

Тишина, повисшая над палубой, была плотнее воды в трюме. Элькано медленно повернул голову. Его лицо потемнело, скулы заострились.

— На мой корабль? — тихо спросил он. — Ты хочешь забрать у меня команду, хромой?

— Я хочу забрать груз, Хуан. «Виктория» — единственный корабль, способный дойти до Испании. А я — единственный, кто может привести его туда.

— Я капитан «Виктории»! — взорвался Элькано. Он шагнул к Алексею, рука легла на эфес. — Я тащил это корыто через половину света не для того, чтобы ты в последний момент встал на мостик и забрал всю славу! Ты останешься со своим гнилым флагманом, Магеллан. Это твой крест.

Эспиноса отступил назад, не желая вмешиваться. Матросы на палубе замерли, чувствуя, как в воздухе запахло грозой.

Алексей смотрел на баска спокойно. Он видел перед собой не врага, а партнера с ущемленным эго. А эго всегда имеет цену.

— Пойдем в каюту, Хуан, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Без зрителей.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прорычал Элькано.

— Есть о чем. О деньгах. О очень больших деньгах.

Слово сработало. Элькано, все еще кипя от ярости, кивнул и пошел за ним.

В каюте «Виктории» было тесно и душно. Пахло гвоздикой так сильно, что кружилась голова. Алексей сел за стол, не предлагая баску сесть.

— Ты хочешь славы, Хуан? — спросил он. — Ты хочешь въехать в Севилью героем, который завершил кругосветку?

— Я это заслужил!

— Бесспорно. И ты это получишь. В учебниках истории напишут твое имя. Рядом с моим. Может быть, даже выше, ведь ты привел корабль, а я всего лишь придумал маршрут.

Элькано недоверчиво сощурился.

— В чем подвох?

— Подвох в том, что славой сыт не будешь. Король даст тебе герб, может быть, пенсию. И все. Ты умрешь в бедности, пропивая медали в тавернах. Я предлагаю тебе другое.

Алексей достал лист пергамента.

— Это учредительный договор «Компании Пряностей». Я создаю её сегодня. Двадцать процентов акций — твои. Если мы дойдем.

Элькано смотрел на бумагу, как на ядовитую змею.

— Акции? Что это?

— Это доля. Вечная доля. Не от одного рейса, Хуан. От всех. Мы сломали монополию. Теперь мы будем возить гвоздику постоянно. Ты станешь совладельцем торговой империи. Твои внуки будут грандами, а не сыновьями рыбака.

Алексей видел, как в глазах баска идет борьба. Гордыня — старая, ржавая, но привычная — билась с жадностью, которая рисовала дворцы и золотые кареты.

— А командование? — спросил Элькано хрипло.

— Формально командование твое. Ты стоишь на мостике. Ты отдаешь приказы парусам. Но курс прокладываю я. И решения по грузу принимаю я. Мы партнеры, Хуан. Я — мозг, ты — руки. Одно без другого здесь не выживет.

Элькано молчал долго. Он смотрел на Алексея, пытаясь найти ловушку, но видел только холодный расчет.

— Двадцать пять, — наконец сказал он.

Алексей чуть улыбнулся уголками губ. Торг — это хорошо. Торг означает согласие.

— Двадцать. И пожизненное место в совете директоров.

Элькано выдохнул, и плечи его опустились. Он протянул руку.

— Договорились, партнер.

Рукопожатие было коротким и жестким. Сделка состоялась. Слава была продана за активы.

Через два дня «Виктория» подняла паруса. Ветер наполнил полотна, и корабль, тяжело осевший от груза, медленно двинулся к выходу из бухты.

Алексей стоял на корме. Он смотрел на «Тринидад», оставшийся у причала. Флагман выглядел одиноким и обреченным. Матросы на его палубе махали руками, и в этом жесте было что-то отчаянное, прощальное. Эспиноса стоял на юте, прямой, как мачта, и не шевелился.

Алексей знал, что видит их в последний раз. Эспиноса, хороший солдат, умрет в португальской тюрьме. Плотник, который сейчас махал шляпой, сгинет в шторме. Юнга, который так любил играть на флейте, умрет от цинги на обратном пути.

Сердце кольнуло — остро, больно. Это были его люди. Он вел их полтора года.

Но интерфейс был безжалостен.

[Актив списан]

[Баланс обновлен]

[Текущий риск]: Экстремальный

[Цель]: Испания

Алексей отвернулся. «Тринидад» превратился в точку, а потом растворился в дрожащем мареве тропического полдня. Прошлое осталось за кормой. Впереди был Индийский океан — тысяча миль пустоты, штормов и португальских патрулей.

— Курс вест-зюйд-вест! — крикнул Элькано, и в его голосе звенела хозяйская власть.

Алексей спустился в каюту. Ему нужно было пересчитать запасы воды. Эмоции — это для бедных. Богатые считают риски.

Глава 24: Пиратская гавань

Индийский океан не был водой. Он был жидким пространством ожидания, растянутым между Африкой и нигде. После душного, пряного рая Молуккских островов этот океан казался стерильной пустыней, где время застыло в голубом янтаре. Но это было обманчивое спокойствие. Для Алексея, стоявшего на юте «Виктории», эта водная гладь была расчерчена невидимыми линиями векторов, зон перехвата и радиусов обнаружения.

Это была шахматная доска, где фигуры противника оставались невидимыми до последнего, смертельного хода.

Уже две недели они шли «вслепую». Алексей запретил подходить к берегам. Никакой воды, никакой свежей зелени, никакой торговли. Берег означал смерть. Португальские фактории, как ядовитые грибы, опоясали побережье от Малакки до Мозамбика. Вице-король Индии разослал патрули с простым приказом: перехватить испанских воров, сжечь их корыто, а капитанов повесить на реях в назидание всем, кто посмеет нарушить монополию Лиссабона.

— Вода в бочках начинает цвести, генерал, — Франсиско Альбо, кормчий, подошел тихо, ступая босыми ногами по раскаленной палубе. Его лицо, сожженное солнцем до черноты, напоминало маску мумии. — У нас осталось на три недели. Если не пополним запасы на Мадагаскаре...

— На Мадагаскаре нас ждут, — не оборачиваясь, ответил Алексей. — Я вижу их, Франсиско. Не глазами, но расчетом.

Он не лгал. Интерфейс «Торговец Миров» проецировал на горизонт красные зоны вероятного присутствия противника.

[Зона риска]: Мозамбикский пролив

[Плотность патрулей]: Высокая

[Статус]: "Красный код"

[Рекомендация]: Уход в глубокий океан (40-я параллель)

— Люди начинают роптать, — понизил голос Альбо. — Они видят птиц. Птицы летят на запад. Значит, там земля. А мы идем на юг, в пустоту. Они говорят, что ты хочешь убить нас жаждой, чтобы не делить прибыль.

Алексей усмехнулся. Прибыль. Даже здесь, на краю света, жадность оставалась единственным понятным языком.

— Собери офицеров, Франсиско. И Элькано. Пора показать им карту.

В каюте капитана было душно. Запах гвоздики, пропитавший каждый дюйм дерева, смешивался с запахом немытых тел и страха. Элькано сидел, положив ноги на стол, и ковырял ножом столешницу. В его позе был вызов, но глаза выдавали тревогу.

Алексей развернул карту. Это была не та примитивная схема, которой пользовались местные, а его собственная проекция, нарисованная по памяти из будущего.

— Португальцы думают, что мы пойдем здесь, — Алексей провел линию вдоль берега Африки. — Это логичный путь. Каботажное плавание, вода, еда. Именно поэтому там сейчас крейсирует эскадра Диогу Лопиша де Секейры.

— И что ты предлагаешь? — буркнул Элькано. — Идти к черту на рога?

— Мы пойдем сюда, — палец Алексея скользнул вниз, в белое пятно у самого края пергамента. — В "ревущие сороковые".

Тишина в каюте стала осязаемой. Альбо перекрестился.

— Там нет Бога, сеньор, — прошептал кормчий. — Там только волны высотой с гору и ветер, который срывает мачты. Там живут чудовища.

— Там нет португальцев, — жестко отрезал Алексей. — Это единственное чудовище, которого я боюсь сейчас. Мы обойдем их по дуге. Мы спустимся так низко, что они потеряют наш след. Да, будет холодно. Да, будет трясти. Но мы сохраним груз и головы.

Элькано убрал ноги со стола.

— Ты рискуешь кораблем, Магеллан. «Виктория» перегружена. Твоя чертова гвоздика лежит даже в моей каюте. Если мы попадем в настоящий шторм, мы перевернемся.

— Мы не перевернемся, если будем знать, откуда придет удар.

Алексей не стал объяснять им про спутниковую метеорологию и теорию волновых процессов. Он просто смотрел на них взглядом человека, который уже видел финал.

На рассвете следующего дня горизонт перестал быть пустым.

— Парус! — крик впередсмотрящего с «вороньего гнезда» упал на палубу, как камень. — Парус на норд-ост!

Алексей вскинул подзорную трубу. В дрожащем мареве он увидел характерный силуэт: косые латинские паруса, высокий бак. Каравелла-редонда. Быстрая, маневренная, созданная для охоты. И она была не одна. За ней, как волки из засады, выходили еще два вымпела.

— Португальцы! — выдохнул Элькано, вырывая трубу. — Они нас засекли! Поворот оверштаг! Уходим к берегу!

— Отставить! — голос Алексея перекрыл начинающуюся панику. — К берегу нельзя. Там нас зажмут. Мы идем прежним курсом.

— Они догонят нас к полудню! — заорал Элькано. — Посмотри на их паруса! Они делают двенадцать узлов, а мы дай бог семь! Нам нужно сбросить груз! Облегчить корабль!

Матросы замерли, глядя на офицеров. Сбросить груз. Выкинуть за борт богатство, ради которого они гнили в тропиках два года.

Алексей подошел к Элькано вплотную.

— Если ты выкинешь хоть один мешок, Хуан, я выкину тебя следом. Мы не будем убегать по прямой. Мы изменим условия задачи.

Он указал на юго-запад. Там, на самом краю неба, собиралась тьма. Это были не просто тучи. Это была стена цвета синяка, пульсирующая внутренними вспышками. Океан под ней казался чернильным.

— Видишь это? — спросил Алексей.

— Шторм... — Элькано побледнел. — Ты хочешь спрятаться в шторме?

— Я хочу, чтобы они побоялись идти за нами.

Интерфейс «Торговец Миров» уже анализировал атмосферный фронт. Цифры бежали перед глазами Алексея каскадом данных.

[Атмосферная аномалия]: Циклон 4-й категории

[Скорость ветра в эпицентре]: 140 км/ч

[Текущая дистанция до фронта]: 15 миль

[Вероятность разрушения корабля]: 65% (Без коррекции курса)

[Активация навыка]: Прогноз шторма (Уровень: Эксперт)

Мир изменился. Для всех остальных небо было просто черным. Для Алексея оно расчертилось изобарами. Он видел потоки воздуха, как светящиеся реки. Он видел "коридоры" — узкие зоны между гребнями давления, где ветер был попутным, а волны гасили друг друга.

Это был риск, который в XXI веке назвали бы самоубийством. Но здесь, в XVI веке, это была магия.

— Всем на ванты! — скомандовал Алексей. — Рифить паруса! Оставить только кливер и зарифленный грот! Люки задраить! Привязать всё, что может двигаться! Пушки на дополнительные найтовы!

Команда работала с бешеной скоростью. Страх перед португальской виселицей боролся со страхом перед океанской бездной.

Каравеллы приближались. Алексей видел вспышку на носу головного корабля. Через несколько секунд долетел глухой звук выстрела. Ядро плюхнулось в воду в полумиле за кормой. Они пристреливались.

— Быстрее! — орал Элькано, сам налегая на фал.

Стена шторма надвигалась. Она росла, закрывая солнце. Температура упала градусов на десять за пару минут. Ветер сменился — теперь он дул им в лицо, холодный, пахнущий озоном и глубиной.

— Капитан! — крикнул Альбо от штурвала. — Ветер встречный! Мы не войдем!

— Войдем! — Алексей подбежал к грот-мачте. — Боцман! Веревки! Привяжи меня!

— Сеньор?

— Вяжи, черт тебя дери! Я должен видеть волну! И чтобы никто не смел менять курс без моего приказа!

Алексея примотали к мачте пеньковыми канатами. Он чувствовал жесткость дерева спиной, как позвоночник левиафана. Отсюда, с возвышения, он видел всё.

И он видел, как португальцы начали отставать. Капитаны каравелл были опытными моряками. Они видели цвет неба. Они видели, куда идет этот безумный галеон. И они сделали выбор. Для них жизнь и корабль были дороже приказа вице-короля.

— Они отворачивают! — закричал матрос с марса. — Они уходят!

Но радости не было. Потому что «Виктория» уже пересекала невидимую черту.

Первый удар ветра был похож на столкновение с стеной. Корабль не просто накренился — он лег на борт так, что реи черпанули воду. Раздался треск, похожий на выстрел, — лопнул какой-то трос. Вода хлынула на палубу сплошным потоком, смывая бочки, инструменты, людей.

— Право руля! — заорал Алексей, захлебываясь пеной. — Держать нос к волне! Не давать лаг!

Альбо и Элькано висели на штурвале вдвоем. Их мышцы вздулись узлами. Руль бил в руки, пытаясь сломать пальцы.

[Внимание]: Вход в зону турбулентности

[Вектор атаки волны]: 280°

[Высота]: 12 метров

[Расчетный маневр]: Поворот на 15° влево через 4 секунды

— Влево! — кричал Алексей, считывая данные интерфейса. — Влево, сейчас же!

— Нас перевернет! — орал в ответ Элькано, его лицо было искажено ужасом.

— Делай!

Они рванули штурвал. «Виктория» тяжело, со скрипом, начала разворачиваться. И в этот момент из тьмы выросла Волна. Она была выше мачт. Стена черной воды с белым гребнем, который шипел, как тысячи змей.

Если бы они остались на прежнем курсе, она ударила бы в борт и разломила корабль пополам. Но маневр Алексея подставил скулу. Корабль взлетел.

Желудок Алексея ушел куда-то к горлу. Мир перевернулся. Они падали в бездну, а потом снова взлетали. Канаты впивались в тело, ломая ребра. Но он не чувствовал боли. Он был процессором, подключенным к стихии.

[Коридор стабильности]: 200 метров справа

[Угроза]: "Девятый вал" через 40 секунд

— Держать! Держать! — его голос сорвался на хрип.

В трюме, в темноте, среди мешков с гвоздикой, Антонио Пигафетта прижимал к груди свой дневник, завернутый в вощеную ткань. Он не молился. Он слушал скрип корпуса. Ему казалось, что корабль плачет. "Если мы выживем, — думал итальянец, — я напишу, что капитан заключил сделку с демонами бури".

Час сменялся часом, но времени не существовало. Был только вой. Ветер звучал не как воздух, а как работающий на пределе металл. Дождь бил горизонтально, и капли были твердыми, как дробь.

Алексей вел их не от шторма, а сквозь него. Он искал разрывы в давлении, «глаза» затишья, скользил по граням циклона. Это был серфинг на тысячетонном бревне.

В какой-то момент интерфейс вспыхнул ярко-красным.

[Критическая угроза]: Разрыв вант грот-мачты

[Структурная целостность]: 15%

— Рубите грот! — закричал он. — Парус! Рубите парус!

Грот-марсель, даже зарифленный, надулся пузырем, готовым вырвать мачту с корнем. Никто не мог подняться на рею. Ветер сдувал людей, как листья.

Тогда Элькано бросил штурвал на Альбо, выхватил топор и, ползя на коленях, добрался до фалов. Он рубил канаты с яростью безумца. Парус с пушечным хлопком оторвался и улетел в темноту, как белая птица. Корабль выпрямился.

— Возвращайся! — крикнул Алексей. — Мы еще не вышли!

Эта пытка продолжалась шесть часов. Шесть часов на грани, когда смерть стояла за плечом каждого, дыша ледяным холодом.

И вдруг всё прекратилось.

Это случилось не плавно, а мгновенно. «Виктория» вылетела из стены дождя в зону штиля. Ветер исчез. Осталась только крупная, маслянистая зыбь, которая качала избитый корабль, как колыбель.

Тишина ударила по ушам больнее грохота. Люди лежали на палубе, не в силах пошевелиться.

Алексей висел на канатах, опустив голову. Сознание медленно возвращалось в тело, принося с собой боль: онемевшие руки, сбитые в кровь плечи, адская пульсация в колене.

[Шторм пройден]

[Ущерб]: Грот-парус потерян, фальшборт разбит, помпа работает на пределе

[Статус экипажа]: Истощение

[Бонус]: Навигация в экстремальных условиях +100

Кто-то подошел к нему. Нож разрезал путы. Алексей рухнул на руки матросов.

— Капитан... — голос Элькано дрожал. — Ты... ты видел?

Алексей поднял голову. Элькано смотрел на него расширенными глазами, в которых больше не было соперничества. Там был животный, суеверный страх, смешанный с обожанием.

— Что я должен был видеть, Хуан? — прохрипел Алексей.

— Ты командовал волнам, — прошептал баск. — Ты говорил "влево", и волна уходила. Ты говорил "право", и ветер стихал. Ты... ты вообще человек?

Алексей попытался улыбнуться, но губы потрескались и кровоточили.

— Я просто хороший трейдер, Хуан. Я умею читать графики. Даже если они нарисованы водой.

Он посмотрел на горизонт. Небо очищалось. Первые звезды проглядывали сквозь рваные облака. Созвездие Южного Креста висело над мачтой, перевернутое и чужое.

— Проверьте трюмы, — скомандовал он, собирая остатки воли. — Если вода добралась до гвоздики, мы прошли через этот ад зря.

Но гвоздика была сухой. Алексей позаботился об этом еще на погрузке, заставив проконопатить палубу двойным слоем смолы.

Той ночью на корабле никто не спал. Люди сидели группами, перешептывались, касаясь амулетов. Они прошли там, где тонули флотилии. Они видели, как их капитан, привязанный к столбу, спорил с Богом и выиграл спор.

Статус в интерфейсе обновился тихо и незаметно:

[Лояльность экипажа]: 100% (Фанатизм)

[Титул]: "Тот, кто ходит по водам"

Алексей лежал в своей каюте, слушая, как успокаивается океан. Его трясло от отходняка. Руки дрожали так, что он не мог удержать кружку с водой.

Это была не магия. Это была статистика и теория вероятностей. Но объяснять это людям XVI века было бесполезно. Да и не нужно. Миф — это тоже актив. И сегодня его капитализация выросла до небес.

Впереди был мыс Доброй Надежды. Последний барьер. Но теперь он знал: они дойдут. Потому что смерть уже попыталась взять их и сломала зубы.

Глава 25: Мыс Бурь

Африка заканчивалась не землей. Она заканчивалась яростью. Мыс Доброй Надежды, этот тупой гранитный кулак, выброшенный континентом в океан, был местом встречи двух великанов — Индийского и Атлантического океанов. Их воды, разные по температуре, солености и характеру, сталкивались здесь в вечной битве, рождая хаос, который моряки шепотом называли «дыханием дьявола».

«Виктория» подошла к мысу на тридцать пятый день после шторма. Корабль был измотан. Паруса, сшитые из запасной парусины, напоминали лохмотья нищего, залатанные наспех и уже снова прорванные ветром. Корпус, обросший ракушками и водорослями, потерял ход, и каждое движение давалось ему с надсадным стоном. Но самым страшным была усталость людей. Она въелась в поры кожи вместе с солью, она сделала движения медленными, как у глубоководных рыб, а взгляды — пустыми и стеклянными.

Алексей стоял у нактоуза, глядя на компас. Стрелка дрожала, как лист на ветру, мечась из стороны в сторону. Магнитное склонение здесь было безумным, и компас, верный друг в открытом океане, превратился в лжеца.

— Барометр падает, — сказал он тихо, скорее для себя, чем для кого-то еще. — И падает так, будто у него перерезали нить.

Элькано, стоявший рядом, сплюнул за борт. Слюна, подхваченная ветром, улетела мгновенно, не коснувшись воды.

— Он падает уже неделю, — голос баска был хриплым, простуженным. — Это не новость, генерал. Новость — это то, что у нас закончилась вода. Осталась только та зеленая жижа, что плещется на дне последних бочек. Люди пьют ее, зажимая нос, а потом их рвет желчью.

— Мы не будем заходить за водой, — отрезал Алексей. Он не смотрел на Элькано, его взгляд был прикован к горизонту, где небо уже начинало тяжелеть. — Мыс нужно пройти одним рывком. Если остановимся — нас размажет о скалы или перехватят португальцы. Они знают, что мы здесь. Они чувствуют запах нашей гнили.

— Рывком? — Элькано рассмеялся, и смех этот был похож на лай побитой собаки. — Посмотри на море, Магеллан! Там волны выше мачт! Мы не пройдем. Это безумие. Нужно повернуть. В Мозамбике есть вода. И есть жизнь.

— В Мозамбике есть тюрьма, Хуан. Или виселица. А жизнь там будет короткой и очень неприятной.

— Лучше виселица, чем это! — Элькано махнул рукой в сторону горизонта, где океан уже начинал вскипать белой пеной. — Ты хочешь утопить нас всех ради своей гордыни? Ты думаешь, ты бессмертный?

Там, на юго-западе, небо и вода слились в единую свинцовую массу. Оттуда шел гул — низкий, вибрирующий, от которого дрожали зубы и ныли старые раны. Это был голос Мыса Бурь.

Ветер ударил внезапно, без предупреждения. Он не разгонялся, он просто включился на полную мощность, как турбина. «Викторию» положило на борт так резко, что люди покатились по палубе, как кегли, сбивая друг друга. Раздался треск — что-то сломалось наверху, но в грохоте волн было не разобрать, что именно.

— Все наверх! — заорал Алексей, перекрикивая хаос. — Убрать бизань! Грот на гитовы! Живее, черт бы вас побрал!

Матросы лезли на ванты неохотно, медленно. Их руки, изъеденные солью и язвами, скользили по мокрым канатам. Страх сковал волю, превратив опытных моряков в дрожащих детей. Они смотрели вниз, на кипящую бездну, и не хотели делать ни шагу.

Элькано не двигался. Он стоял у фальшборта, вцепившись в леер побелевшими пальцами, и смотрел на капитана с ненавистью, смешанной с отчаянием.

— Мы не пойдем туда! — крикнул он, и его лицо исказилось. — Поворачивай! Я требую совета офицеров! Это мое право!

Это был бунт. Не скрытый, как раньше, шепотом по углам, а прямой, открытый, рожденный животным ужасом. Матросы замерли на вантах, глядя вниз. Они ждали. Ждали, кто победит: хромой капитан или стихия.

Алексей шагнул к Элькано. Палуба ходила ходуном, взлетая и проваливаясь, но ноги Магеллана держали равновесие идеально — работала мышечная память тела и вестибулярный аппарат, усиленный интерфейсом. Он шел, не качаясь, как будто палуба была неподвижной.

— Ты требуешь? — тихо спросил он, но Элькано услышал. В этом тихом голосе было больше угрозы, чем в реве шторма. — Ты требуешь смерти, Хуан. Если мы повернем сейчас, подставим борт волне. Мы перевернемся за секунду. Нас просто сотрут.

— Ты врешь! Ты просто хочешь своей славы! Ты хочешь привезти эту чертову гвоздику любой ценой!

Алексей увидел, как рука баска потянулась к ножу. Движение было быстрым, но для Алексея, чей мозг работал в режиме боевого тактического анализа, оно показалось замедленным. Интерфейс мгновенно подсветил траекторию удара красной линией.

[Угроза]: Атака холодным оружием

[Вероятность]: 90%

[Контрмера]: Болевой захват / Нейтрализация

Алексей не стал доставать свое оружие. Он сделал шаг вперед, перехватил запястье Элькано в воздухе и вывернул его с сухим, противным хрустом. Нож звякнул, упав на палубу, и тут же был смыт водой.

Элькано взвыл и рухнул на колени, хватаясь за поврежденную руку.

— Слушать всем! — голос Алексея, усиленный яростью и адреналином, перекрыл шторм. — Здесь нет демократии! Здесь есть только я и океан! Кто хочет в Мозамбик —может прыгать за борт и плыть! Там тепло, акулы будут рады! Остальные — работать! Если кто-то еще откроет рот — я лично выкину его за борт!

Он отшвырнул Элькано к переборке, как мешок с ветошью, и встал за штурвал сам, оттолкнув рулевого.

— Альбо! Ко мне! Держать курс зюйд-вест! На волну!

Следующие сорок восемь часов слились в один бесконечный, серый кошмар. Океан превратился в ледяной ад. Волны здесь были другими — не длинными и пологими, как в Тихом океане, где можно было передохнуть между валами. Здесь они были короткими, крутыми и тяжелыми, как удары молота по наковальне. Они шли сериями, одна за одной, не давая кораблю времени всплыть, не давая людям вдохнуть.

Алексей не отходил от штурвала ни на минуту. Его руки привязали к спицам пеньковыми веревками, чтобы их не сорвало ударом воды. Он не ел, не пил, не спал. Он был подключен к кораблю и к интерфейсу, став единым целым с деревом и металлом.

[Высота волны]: 18 метров

[Период]: 12 секунд

[Угол атаки]: 30 градусов

[Режим]: Глиссирование (Экспериментальный)

Он делал то, что считалось невозможным для тяжелого, неповоротливого нао XVI века. Он заставлял «Викторию» серфить.

Вместо того чтобы тупо биться носом в стену воды, теряя ход и разрушая корпус, он подставлял скулу под удар, позволяя волне подхватить корабль и протащить его вперед, как доску серфингиста. Это требовало нечеловеческой реакции и точного, компьютерного расчета. Чуть передержал руль — и корабль брочинг, разворот лагом к волне, мгновенный оверкиль. Чуть недодержал — и нос зароется в воду, сломав бушприт и мачты, превратив судно в щепки.

Алексей чувствовал корабль кожей. Он слышал, как стонут шпангоуты, готовые лопнуть, как вибрирует киль, напряженный до предела. Он стал нервной системой «Виктории», ее мозгом и ее волей.

— Держись! — кричал он в пустоту, когда очередной вал накрывал их с головой, заливая палубу ледяной пеной.

Вода была не просто холодной — она обжигала. Она пришла из Антарктики, неся холод вечных льдов и смерти. Матросы, привязанные к мачтам и леерам, уже не молились. У них не было сил на молитвы. Они просто выли от ужаса, когда мир исчезал в белом хаосе, и скулили, когда он появлялся снова.

На вторые сутки, когда казалось, что сил больше нет, и сам корабль готов сдаться и пойти ко дну, пришла Она. Волна-убийца.

Алексей увидел ее не глазами, а интерфейсом. Красный маркер вспыхнул на границе видимости, пульсируя тревожным светом.

[Аномалия]: Одиночная волна (Rogue Wave)

[Высота]: 25 метров

[Скорость]: 60 км/ч

[Статус]: Критический. Неизбежное столкновение

Из серой мглы выросла стена. Она была не просто высокой — она закрыла небо, горизонт, весь мир. Это была движущаяся гора воды, темная, почти черная, с белым гребнем на вершине, который кипел, как лава.

Альбо, стоявший рядом (он тоже был привязан к нактоузу, чтобы не смыло), закричал беззвучно, широко открыв рот. Элькано, лежавший у фальшборта в полубессознательном состоянии, закрыл голову руками, сжавшись в комок.

Алексей понял: стандартный маневр не сработает. Эта волна была слишком крутой. Если они пойдут на нее носом, она просто сломает корабль пополам, как сухую ветку. Если отвернут — перевернет и раздавит.

Оставался один шанс. Безумный, невозможный, противоречащий всем правилам мореходства того времени.

— Полный поворот! — заорал он, срывая голос. — Травить шкоты! Разворачиваемся!

Он начал крутить штурвал с такой силой, что вены на руках вздулись, как канаты. Он заставлял корабль развернуться кормой к монстру.

— Мы утонем! — кричал Альбо, глядя на приближающуюся смерть. — Ты убиваешь нас!

— Мы взлетим! — прорычал Алексей сквозь зубы.

«Виктория» медленно, мучительно поворачивалась, сопротивляясь воде. Волна надвигалась с ревом курьерского поезда, заглушая все остальные звуки.

В последний момент, когда тень гиганта накрыла палубу, погрузив их в сумерки, корабль встал кормой к волне.

Удар был такой силы, что у Алексея потемнело в глазах. Его швырнуло на штурвал, ребра хрустнули. Корма взлетела вверх с невероятной скоростью. Корабль встал почти вертикально, носом вниз. Люди повисли на страховках, болтаясь в воздухе. Вода хлынула через кормовую надстройку, заливая ют, срывая шлюпку, бочки, все, что было плохо закреплено, смывая все в океан.

Но «Виктория» не переломилась. Она, дрожа всем корпусом, скользнула вниз по склону водяной горы, как санки с ледяной горки. Скорость была бешеной. Пена летела из-под форштевня веером, заливая бак. Корабль летел вместе с волной, оседлав ее.

Секунды растянулись в вечность. Алексей держал штурвал, чувствуя, как дерево стонет и выгибается под его руками. Он видел перед собой только белую пену и серую бездну внизу.

И вдруг все кончилось. Корабль вылетел в подошву волны, зарылся носом в пену по самую фок-мачту, вздрогнул всем телом, словно отряхиваясь, и... выпрямился.

Волна ушла вперед, унося с собой ярость океана, оставляя за собой шлейф пены. За ней шла обычная, тяжелая зыбь, которая теперь казалась почти штилем.

Алексей разжал пальцы. Они были сведены судорогой и напоминали когти хищной птицы, застывшие в мертвой хватке. Он осел на палубу, повиснув на веревках, которые удерживали его у штурвала.

Тишина. Только скрип снастей, тяжелое дыхание людей и шум воды, стекающей с палубы через шпигаты.

Кто-то подполз к нему. Это был Элькано. Он был мокрый, грязный, с разбитым лицом, из которого сочилась кровь. Он посмотрел на Алексея снизу вверх, потом перевел взгляд на уходящую волну, которая все еще была видна вдалеке как темная гора.

— Ты... — прохрипел он, и в его голосе больше не было ненависти. — Ты дьявол, Магеллан. Или Бог. Я не знаю.

— Я капитан, — прошептал Алексей. Сил говорить не было, язык прилип к гортани.

Он закрыл глаза. Интерфейс перед внутренним взором мигал зеленым светом, успокаивая:

[Достижение]: Мыс Бурь пройден

[Состояние корабля]: Тяжелое, но стабильное (Повреждения такелажа 40%, течь в трюме)

[Статус экипажа]: Шок / Поклонение

[Лояльность]: Абсолютная

Когда солнце, робкое и холодное, пробилось сквозь рваные тучи, осветив избитый, но живой корабль, матросы начали подниматься. Они смотрели на фигуру у штурвала не как на человека. В их глазах был священный трепет. Они видели чудо. Они видели, как человек победил океан.

Алексей спал, все еще привязанный к штурвалу. Ему снилась Москва, дождь за панорамным окном пентхауса, запах кофе и цифры на экране монитора. Красные и зеленые графики, котировки, индексы. Цифры, которые там, в будущем, значили все, а здесь, среди соленой бездны, не стоили и глотка пресной воды.

Глава 26: Голод и Золото

Африка была бесконечной. Она тянулась по правому борту гигантской, раскаленной тушей, скрытой за дымкой испарений. «Виктория» ползла на север, словно раненое насекомое по краю раскаленной сковороды. Экватор приближался, и солнце, которое раньше дарило жизнь, теперь превратилось в палача. Оно висело в зените белым, ослепляющим диском, выжигая из досок палубы смолу, а из людей — остатки воли.

Океан вокруг был маслянистым, тяжелым и пугающе спокойным. Штиль. Это слово звучало на корабле страшнее, чем «шторм». Шторм — это битва, это шанс погибнуть героем или победить. Штиль — это медленное гниение заживо. Паруса висели мертвыми тряпками, не ловя ни единого вздоха ветра, и каждый пройденный метр давался кораблю с мучительным стоном корпуса, обросшего бородой из водорослей и ракушек.

Но самым страшным был не штиль и не жара. Самым страшным был запах.

Корабль пах безумием. Это был сладковатый, пряный аромат гвоздики, смешанный с тошнотворной вонью разлагающейся плоти, нечистот и тухлой воды. Двадцать шесть тонн драгоценных пряностей в трюме источали аромат, который в севильских дворцах стоил бы целое состояние. Здесь же, в тесном, душном деревянном чреве, этот запах пропитывал одежду, волосы и кожу умирающих людей, превращаясь в аромат самой дорогой гробницы в истории человечества.

Алексей стоял на юте, опираясь на фальшборт. Дерево обжигало руки. Его лицо, когда-то полное решимости, теперь напоминало посмертную маску: кожа натянута на скулы так туго, что казалась пергаментной, глаза ввалились в черные орбиты, губы потрескались до крови.

Интерфейс перед его глазами перестал быть набором сухих данных. Теперь это была хроника распада.

[Статус организма]: Критическое истощение

[Гидратация]: 12% (Опасно для жизни)

[Калорийный дефицит]: 1500 ккал/сутки

[Диагноз]: Скорбут (Цинга), стадия II-III

Цинга пришла не как болезнь, а как проклятие. Сначала она забрала радость, потом силы, а теперь забирала человеческий облик. Десны распухали, становясь похожими на гнилые сливы, и закрывали собой зубы. Старые раны, полученные годы назад и давно зажившие, вдруг открывались снова, сочась сукровицей, словно время повернуло вспять. Ноги покрывались черными пятнами, суставы наливались свинцом.

Люди лежали повсюду. В тени парусов, под лафетами пушек, прямо на мешках с гвоздикой, вытащенных на палубу для проветривания. Они лежали на золоте, но готовы были отдать всё это богатство за один глоток чистой воды или кусок свежего мяса.

— Капитан... — тихий шелест рядом заставил Алексея повернуть голову.

Антонио Пигафетта сидел на палубе, прислонившись спиной к мачте. Итальянец, всегда щеголеватый и аккуратный, теперь был похож на оборванного дервиша. Он держал в руках кусок воловьей кожи — обшивку с реи, которую вымачивали в морской воде четыре дня, чтобы хоть как-то размягчить.

— Что, Антонио? — голос Алексея звучал глухо, словно из бочки.

— Я записал... — Пигафетта с трудом шевелил распухшим языком. — Я записал цену. Крыса — полдуката. Но крыс больше нет. Мы съели их всех. Даже тех, что жили в трюме с пряностями. Они были вкусными, капитан. Они пахли гвоздикой.

Он попытался улыбнуться, но из уголка рта потекла темная струйка крови.

— Теперь мы едим кожу, — продолжил летописец, глядя на жесткий кусок в своих руках. — Опилки. Древесную труху. Знаете, о чем я мечтаю, мессер Магеллан? Не о женщинах. Не о славе. Я мечтаю о крысе. О жирной, жареной крысе.

Алексей отвел взгляд. Ему было нечего сказать. В его собственном желудке пустота скручивалась в тугой узел, причиняя физическую боль.

Вода кончилась неделю назад. То, что осталось в бочках, трудно было назвать водой. Это была желтовато-зеленая слизь, воняющая болотом и мочой. Чтобы сделать глоток, нужно было зажать нос и закрыть глаза, представляя, что пьешь из горного ручья. Но организм не обманешь — после каждого глотка желудок спазмировало, и люди корчились в приступах рвоты, теряя последние силы.

Ситуация была тупиковой. Математически безнадежной.

[Расстояние до островов Зеленого Мыса]: 2500 морских миль

[Текущая скорость]: 1.5 узла

[Прогноз]: Полная потеря экипажа через 12 дней

Корабль был слишком тяжелым. Невероятно, преступно тяжелым. Они везли груз, способный купить небольшое европейское королевство. Трюмы были набиты сандалом и гвоздикой под завязку. Плюс балласт. Плюс вооружение. Плюс бочки — пустые, но тяжелые. Осадка «Виктории» была такой, что вода плескалась у самых шпигатов.

Каждый лишний килограмм веса увеличивал сопротивление воды. Каждый лишний сантиметр осадки убивал скорость.

Алексей понимал: они не дойдут. Они просто сгниют здесь, в этом великолепном штиле, и через полгода какой-нибудь португальский патруль найдет дрейфующий корабль-призрак, полный скелетов и пряностей.

Нужно было решение. Радикальное. Жестокое.

К нему подошел Хуан Себастьян Элькано. Баск держался лучше других — его жилистое тело, привыкшее к лишениям, сопротивлялось распаду с упрямством горного козла. Но и его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском.

— Мы стоим, — хрипло сказал он, не тратя сил на приветствие. — Течение тащит нас назад. Вчера умерли двое. Сегодня еще один — старый Диего. Мы сбросили его, и акулы разорвали тело еще до того, как оно ушло под воду. Они ждут нас, генерал. Они знают.

— Я знаю скорость, Хуан.

— Скорость? — Элькано сплюнул густую слюну за борт. — Нет никакой скорости. Мы — плавучий гроб. Нужно зайти в порт. Любой. Плевать на португальцев. Пусть лучше меня повесят, чем я сдохну, жуя собственные десны.

— Португальцы не просто повесят тебя, — тихо ответил Алексей. — Они сначала выпотрошат трюм, заберут твою славу, а потом сгноят тебя в подземельях Лиссабона. Ты этого хочешь? После двух лет ада?

— Я хочу жить! — рявкнул Элькано, и этот крик эхом разнесся над мертвой водой. — Посмотри на них!

Он обвел рукой палубу. Десятки глаз — пустых, полных страдания — уставились на командиров. Это были уже не моряки. Это были тени.

Алексей закрыл глаза. Система, бесстрастный аналитик, уже просчитала варианты. Они всплывали перед внутренним взором зелеными строчками, циничными и логичными.

[Оптимизация ресурса: Увеличение скорости]

[Вариант А]: Сброс коммерческого груза (Гвоздика).

[Эффект]: Увеличение скорости на 15%. Снижение осадки.

[Цена]: Потеря финансового смысла экспедиции. Банкротство. Позор.

[Вариант Б]: Сброс "балласта" (Нетрудоспособные члены экипажа).

[Эффект]: Незначительное увеличение скорости. Экономия воды/провизии.

[Цена]: Моральное разложение. Бунт. Потеря статуса лидера.

Вариант Б был логикой чистого, дистиллированного капитализма. Логикой эффективности, к которой он привык в XXI веке. Зачем кормить тех, кто уже не может работать? Зачем тратить ресурс на умирающих? Сбрось пассив, спаси актив.

Но Алексей смотрел на юнгу, который лежал на мешке с гвоздикой, прижимая к груди деревянный крестик. Он смотрел на Пигафетту, который, несмотря на боль, продолжал писать историю этого безумия.

Он не мог выбрать ни А, ни Б. Выбросить гвоздику — значит признать поражение. Все эти смерти были бы напрасны. Выбросить людей — значит перестать быть человеком.

Ему нужен был третий путь. «Золотая середина». Решение, которое находится в другой плоскости.

Взгляд Алексея упал на бронзовый ствол бомбарды, закрепленной на лафете. Тяжелая, литая бронза, украшенная гербами Кастилии. Орудие смерти. Бесполезный кусок металла посреди океана, где врагом была сама природа.

— Альбо! — голос Алексея окреп, в нем зазвенел металл. — Свистать всех наверх! Всех, кто может ползти!

Через десять минут у грот-мачты собралась жалкая кучка людей. Они стояли, шатаясь, держась друг за друга, похожие на воскресших мертвецов.

Алексей спустился на шкафут и встал перед строем.

— Мы идем слишком медленно, — начал он без предисловий. — Воды осталось на неделю. До спасения — три. Арифметика — сука беспощадная, и она сейчас против нас.

Тишина. Только скрип снастей.

— Корабль перегружен. Мы должны стать легче. Мы должны сбросить то, что тянет нас на дно.

По рядам прошел ропот. Люди испуганно косились на люки трюмов, где лежало их богатство.

— Гвоздику? — с ужасом выдохнул боцман. — Вы хотите выбросить наше золото, капитан? То, ради чего мы ели крыс?

— Нет, — Алексей усмехнулся, и эта улыбка на его изможденном лице выглядела жутко. — Гвоздика — это ваша пенсия. Это дома для ваших детей. Мы не тронем груз. Мы выбросим смерть, чтобы спасти жизнь.

Он подошел к ближайшей пушке и ударил ладонью по нагретому металлу. Звук был глухим и тяжелым.

— Зачем нам они? С кем мы собрались воевать? С Богом? С акулами?

Элькано шагнул вперед, его глаза расширились.

— Ты с ума сошел? Это вооружение короля! Если мы встретим португальцев без пушек, они возьмут нас голыми руками!

— Если мы встретим португальцев сейчас, Хуан, — Алексей говорил тихо, но каждое слово падало весомо, как камень, — мы даже не сможем поднести фитиль. У нас нет сил заряжать их. У нас нет сил откатывать лафеты. Эти пушки сейчас — не защита. Это кандалы на ногах бегуна.

Он обвел взглядом экипаж.

— Мы больше не конкистадоры. Мы не завоеватели. Мы торговцы, которые хотят выжить. Или мы избавимся от войны, или война утянет нас на дно. Выбирайте.

Матросы молчали. Они смотрели на пушки — на эти символы мощи, которые давали им чувство превосходства над дикарями. Отказаться от них было страшно. Это значило стать уязвимыми.

Но потом старый канонир, человек, который всю жизнь ухаживал за этими орудиями как за детьми, медленно подошел к бомбарде. Он погладил ствол шершавой ладонью.

— Она весит шестьсот фунтов, — прохрипел он. — Тяжелая, зараза.

Он посмотрел на Алексея.

— За борт?

— За борт.

Работа была адской. Изможденные люди, у которых от напряжения лопались сосуды в глазах, впряглись в канаты. Они использовали блоки, рычаги, полиспасты — всю механику века парусов, чтобы сдвинуть мертвый вес.

Первая пушка, скрежеща бронзой по дереву палубы, поползла к пушечному порту. Казалось, корабль сопротивляется, не желая отдавать часть себя.

— И-и-и... раз! — хрипел боцман.

Лафет накренился. Бронзовое тело качнулось на краю бездны.

Всплеск был тяжелым, маслянистым. Фонтан воды взлетел выше фальшборта. Корабль вздрогнул, словно освободился от боли.

— Следующая!

За бомбардами последовали фальконеты — легкие, хищные пушечки с вертлюгами. Потом ядра — чугунные шары, бесполезные без орудий. Потом запасные якоря. Цепи. Кузнечная наковальня. Все, что было сделано из железа, все, что служило насилию, летело в воду.

Алексей стоял на мостике и следил за осадкой. Интерфейс рисовал графики в реальном времени.

[Сброс массы]: 1200 кг... 2500 кг... 4000 кг

[Изменение осадки]: -12 см

[Гидродинамическое сопротивление]: Снижение на 8%

Это было странное, мистическое действо. Разоружение перед лицом вечности. Они говорили океану: «Смотри, мы не опасны. У нас нет когтей. Мы просто люди, которые хотят домой. Пропусти нас».

Вода за кормой, потревоженная падением металла, бурлила. Акулы, привлеченные всплесками, кружили вокруг, разочарованные тем, что добыча оказалась несъедобной.

Когда последняя, самая тяжелая кормовая кулеврина ушла на дно, «Виктория» словно вздохнула. Она стала выше. Она стала живой.

К вечеру, словно в награду за эту жертву, небо на востоке потемнело. Пришел ветер. Сначала робкий, рябящий воду, потом уверенный, плотный пассат.

Паруса надулись, и этот звук — хлопок наполненной парусины — был для экипажа слаще, чем музыка ангелов. Корабль накренился и побежал. Вода зашумела у форштевня — не вялый плеск, а бодрое, хищное журчание разрезаемой волны.

[Скорость]: 4.5 узла

[Прогноз]: Острова Зеленого Мыса через 9 дней

Люди падали на палубу там, где стояли, не в силах сделать и шага. Но на их лицах, страшных, изъеденных болезнью, появились слабые улыбки. Они сделали это. Они обманули смерть.

Алексей спустился в трюм. Там было темно и душно, но запах гвоздики теперь казался не запахом смерти, а запахом победы.

Он подошел к Пигафетте. Итальянец лежал на тюке, прижимая к груди свой дневник.

— Мы плывем, мессер Антонио, — тихо сказал Алексей. — Мы летим.

— Я написал... — прошептал Пигафетта, не открывая глаз. — «В этот день мы выбросили нашу гордость, чтобы спасти наши души. Мы стали нагими, как младенцы, но богатыми, как короли».

— Хорошо сказано.

— Капитан... А если они нас догонят? Португальцы?

Алексей усмехнулся в темноте.

— У нас двадцать шесть тонн гвоздики, Антонио. Если они подойдут, мы будем бросаться в них пряностями. Это будет самая дорогая бомбардировка в истории.

Он прошел дальше, вглубь трюма. Там лежал тот самый юнга, с которым он говорил раньше. Мальчик спал, его дыхание было прерывистым и свистящим. Алексей поправил кусок парусины, укрывавший его.

Он думал о том, что только что совершил самую странную сделку в своей жизни. Он обменял безопасность на скорость. Он обменял силу на выживание. В мире корпораций XXI века это назвали бы «агрессивной реструктуризацией активов». Здесь это называлось просто — жажда жизни.

Ночью Алексей вышел на палубу. Ветер пел в вантах. Над головой, впервые за два года, низко над горизонтом замерцала Полярная звезда. Она была еще далеко, еле видна, но она была там. Неподвижная точка севера. Точка дома.

Элькано стоял у руля. Он не смотрел на Алексея, его взгляд был прикован к парусам.

— Она идет легко, — сказал баск, и в его голосе слышалось уважение, смешанное со страхом. — Как будто призраки пушек толкают ее снизу.

— Пусть толкают, — ответил Алексей. — Нам нужна любая помощь.

— Ты знаешь, Магеллан... — Элькано помолчал. — Сегодня я подумал, что ты антихрист. Когда ты приказал выбросить пушки. Я думал, ты продал нас дьяволу.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что дьявол не стал бы выбрасывать пушки. Ему нравится война. Ты, наверное, просто безумец. Самый удачливый безумец из всех, кого я знал.

Корабль летел сквозь ночь, легкий, безоружный, набитый сокровищами и умирающими людьми. Он был воплощением парадокса: самый слабый корабль в океане был сейчас самым ценным судном на планете. И он шел домой, ведомый человеком, который знал, что история уже написана, но все равно переписывал ее каждой милей, каждым вздохом, каждым ударом сердца.

Где-то там, впереди, их ждала Европа. Ждали короли, ждали суды, ждала слава и ждало забвение. Но сейчас существовал только ветер, скрип мачт и вкус гнилой воды на губах, который почему-то казался вкусом надежды.

Глава 27: Острова Зеленого Мыса

Земля пахла дождем, мокрой глиной и гнилыми фруктами. Этот запах, плотный, вязкий и сладкий, как патока, долетел до «Виктории» раньше, чем впередсмотрящий, сорвав голос, прохрипел: «Земля!».

Для людей, которые три месяца дышали только солью, испарениями гниющего дерева и смертью, этот запах был наркотиком. Он бил в ноздри, кружил голову, вызывал галлюцинации и болезненные спазмы в пустых, ссохшихся желудках. Острова Зеленого Мыса. Сантьягу. Рибейра-Гранде. Зеленый рай посреди синей, равнодушной пустыни Атлантики.

Но для Алексея этот рай был заминирован.

Острова принадлежали Португалии. Это была не просто земля, это была главная перевалочная база для кораблей, идущих в Индию и Бразилию. Крепость, ощетинившаяся пушками, нашпигованная шпионами короля Жуана III и чиновниками Каса-да-Индия. Зайти сюда на испанском корабле, да еще и с полными трюмами контрабандной гвоздики, было все равно что сунуть голову в пасть льву, надеясь, что он сыт и ленив.

Но выбора не было. Последнюю бочку с тухлой водой, в которой плавали жирные белые черви, допили вчера. Дальше была только жажда, безумие и смерть.

— Мы зайдем, — сказал Алексей, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы. В дрожащем мареве проступали белые стены форта и шпили церквей. — Но мы будем врать. Врать так, как никогда в жизни. Врать вдохновенно, нагло и безупречно.

На палубе, в тени рваного грота, собрался «совет скелетов». Антонио Пигафетта, сжимающий свой драгоценный дневник, Хуан Себастьян Элькано, чье лицо напоминало череп, обтянутый пергаментом, и штурман Альбо. Они смотрели на капитана глазами, в которых надежда боролась с животным, парализующим страхом.

— Слушайте меня внимательно, — голос Алексея был тихим, сиплым, но в нем звучала сталь, которой так не хватало их расшатанным нервам. — Для всех на берегу мы — испанский корабль, возвращающийся из Америки. Из Флориды или Антильских островов. Нас потрепало штормом, мы потеряли фок-мачту, сбились с курса и три месяца болтались в океане. Мы ничего не знаем ни о каких Островах Пряностей. Мы не знаем, кто такой Магеллан. Мы просто несчастные, заблудшие души, которые хотят воды, хлеба и милосердия.

Он обвел взглядом команду — эти живые мощи, едва стоящие на ногах.

— Если хоть одна живая душа проболтается о гвоздике... Если хоть кто-то покажет хоть один бутон, хоть одну чешуйку пряности... Нас повесят всех. Сначала выпотрошат трюм, заберут наш груз, а потом вздернут на стенах форта в назидание другим. Вы поняли?

Матросы кивали. Они не нуждались в долгих объяснениях. Язык виселицы был интернационален и понятен каждому, кто хоть раз выходил в море.

Шлюпка отошла от борта «Виктории» через час. В ней сидело тринадцать человек — самые крепкие, самые надежные. Или те, кто казался таковыми в этом царстве истощения. Старшим был назначен Педро де Индарчуга, баск, земляк и доверенное лицо Элькано.

Алексей смотрел, как шлюпка режет зеленую, спокойную воду бухты, оставляя за собой пенный след. Он остался на корабле. Ему нельзя было сходить на берег — риск был слишком велик. Хромой капитан с нейроинтерфейсом в голове и странным акцентом был слишком приметной фигурой. Его могли узнать по описаниям, которые португальская разведка рассылала во все порты мира.

«Виктория» встала на якорь на внешнем рейде, подальше от любопытных глаз портовых чиновников и таможенников. Алексей приказал держать паруса готовыми к мгновенному подъему, а якорный канат — готовым к рубке. Тяжелый абордажный топор лежал рядом с клюзом, блестя на солнце отточенным лезвием, как обещание скорой и, возможно, кровавой развязки.

Время остановилось. Оно стало густым и липким, как смола. Солнце пекло нещадно, выжигая остатки влаги из деревянной обшивки. Мухи, прилетевшие с берега, казались посланцами другого, забытого мира — мира еды и отбросов.

Первый рейс шлюпки прошел идеально. Она вернулась через два часа, тяжело осевшая почти по планшир. В ней были не золото и не пряности, а нечто более ценное: мешки с рисом, бочки с водой и, о боги, корзины с фруктами. Бананы, апельсины, кокосы.

Когда корзины подняли на палубу, люди набросились на еду с первобытным, пугающим рычанием. Они забыли о дисциплине, о рангах. Они рвали кожуру зубами, впивались в сочную мякоть, давились, кашляли. Сладкий сок тек по грязным бородам, смешиваясь со слезами и слюной. Это было не просто утоление голода — это было причастие жизнью.

— Они верят нам! — кричал Педро, поднимаясь на борт. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Они думают, мы идем с Антил! Губернатор даже предложил помощь в починке мачт и дал разрешение на покупку рабов, если нужно!

Эйфория охватила корабль. Казалось, самое страшное позади. Судьба наконец-то улыбнулась им беззубым ртом удачи. Оставалось сделать еще пару рейсов — пополнить запасы воды до краев, взять дров, и можно уходить. Уходить на север, к родным берегам.

Алексей стоял на юте, медленно, по дольке, жуя апельсин. Кислая мякоть обжигала изъеденный цингой рот, причиняя острую боль, но интерфейс радостно мигал зелеными цифрами, фиксируя поступление витаминов:

[Уровень глюкозы]: Нормализация

[Гидратация]: Восстановление

[Статус угрозы]: Низкий (вероятность разоблачения 15%)

Он расслабился. На секунду, всего на крошечную секунду, он позволил себе поверить, что историю можно обмануть. Что этот страшный квест подходит к концу, и награда уже близко.

Вторую шлюпку отправили сразу же. Педро снова сел на руль. С ним пошли те же люди, опьяненные успехом, вином, которым их угостили на берегу, и свежей едой.

Среди них был Мартин де Худисибус, генуэзец. Простой матрос, который два года мечтал не о великих открытиях, а о простой женщине и кувшине доброго вина. В кармане его драных, пропитанных солью штанов, в самой глубине, лежала горсть сушеной гвоздики. Он взял ее "на всякий случай". Он не думал о высокой политике, о Тордесильясском договоре, о королях и меридианах. Он просто знал, что эта маленькая коричневая штука дорого стоит. Очень дорого.

Алексей проводил шлюпку взглядом. Что-то кольнуло его в груди. Не сердце — предчувствие. Или анализ микровыражений лиц матросов, который он пропустил в общей эйфории. Их улыбки были слишком широкими, их движения — слишком развязными.

На берегу, в портовой таверне Рибейра-Гранде, было шумно, душно и темно. Пахло жареной рыбой, чесноком и дешевым кислым вином. Мартин пил уже третью кружку. Его голова кружилась, мир плыл перед глазами приятным туманом. Земля под ногами казалась ненадежной, она качалась, хотя должна была стоять твердо.

Он хотел еще вина. Но монет у него не было. Испанские мараведи здесь не ходили, а золота у простого матроса отродясь не водилось.

— Эй, хозяин! — крикнул он, стуча пустой глиняной кружкой по липкому столу. — Налей еще! У меня пересохло в горле, как в пустыне Сахара!

— Деньги, сеньор, — буркнул трактирщик, мрачный мулат, вытирая руки о грязный фартук. — У вас, испанцев, вечно много гонора и пустые карманы. Сначала плати, потом пей.

Мартин рассмеялся. Пустые? У него в кармане было больше, чем этот жалкий трактирщик заработает за год своей никчемной жизни.

— Смотри, неверующий, — пьяно подмигнул генуэзец. — Смотри и завидуй.

Он запустил руку в карман и высыпал на стол содержимое.

Маленькие, темно-коричневые, сморщенные бутоны с резким, пряным запахом рассыпались по дубовым доскам, как драгоценные камни.

В таверне повисла тишина. Мгновенная, ватная тишина. Разговоры смолкли, звон кружек прекратился. Этот запах знали все. Здесь, на торговом перекрестке мира, этот запах был валютой. Это был запах денег. Запах Молуккских островов. Запах того, что принадлежало Португальской короне по праву первооткрывателей, но оказалось в кармане у оборванного испанца, который клялся, что плывет из Америки.

В Америке гвоздика не росла.

Трактирщик медленно, словно боясь обжечься, взял один бутон двумя пальцами. Он поднес его к носу, глубоко вдохнул и посмотрел на Мартина тяжелым, немигающим взглядом.

— Откуда это у тебя, друг? — спросил он тихо, но этот шепот был слышен в каждом углу.

— Оттуда, — Мартин махнул рукой куда-то на восток, глупо улыбаясь. — Мы набрали этого добра столько, что можем купить твою таверну, твою жену и весь твой паршивый остров.

Через пять минут в таверне уже никого не было. А еще через десять на пирсе, гремя сапогами, появились солдаты гарнизона.

Алексей увидел их в подзорную трубу. Вспышки красного и зеленого — цвета мундиров. Блеск кирас. Алебарды. Они бежали к пирсу, где стояла шлюпка «Виктории», загруженная рисом.

— Тревога! — заорал он так, что чайки испуганно сорвались с мачт. — Элькано! Альбо! Все наверх!

Интерфейс в его голове мгновенно перешел в боевой режим, заливая поле зрения красным цветом тревоги.

[Угроза]: Критическая. Раскрытие легенды

[Действие]: Экстренная эвакуация

[Статус шлюпки]: Захвачена

[Время до перехвата]: 4 минуты

Он видел в окуляр, как солдаты окружили шлюпку. Как скрутили Педро, пытавшегося выхватить нож. Как повалили остальных лицом в песок, как били их прикладами аркебуз. Он видел, как от берега отчаливают тяжелые вооруженные баркасы, полные людей. Они шли к «Виктории».

— Они взяли наших! — крикнул боцман, вцепившись в ванты побелевшими пальцами. — Капитан, надо их спасать! Мы не можем их бросить!

Алексей посмотрел на баркасы. На носу каждого стояла легкая пушка-фальконет. Фитили уже дымились. У «Виктории» пушек не было — они сами выбросили их неделю назад, чтобы облегчить корабль.

Если он останется, чтобы договориться или драться, он потеряет корабль. Потеряет журнал Пигафетты. Потеряет карты. Потеряет доказательство того, что Земля круглая и что океаны соединены. Он потеряет смысл всего, ради чего погибли сотни людей.

В той истории, которую он знал из учебников, Себастьян Элькано бросил людей на берегу. Это считалось предательством, трусостью, пятном на репутации. Но теперь, стоя на этом месте, чувствуя вибрацию палубы под ногами, Алексей понимал: это была не трусость. Это была жестокая, холодная арифметика выживания.

— Рубить канат! — приказал он. Голос сорвался на хрип.

Никто не двигался. Матросы стояли, как громом пораженные, глядя на берег, где их товарищей, с которыми они делили последний сухарь, вязали веревками.

— Рубить, я сказал! Вы что, оглохли?! — Алексей выхватил топор у замершего матроса, оттолкнул его плечом и сам, с перекошенным от ярости и боли лицом, ударил по толстому пеньковому канату.

Лезвие вошло в пеньку с глухим, влажным чавканьем. Еще удар. Искры от камня. Еще.

Канат лопнул с пушечным звуком, хлестнув по воде, как гигантская змея. «Виктория», освобожденная от привязи, медленно, неохотно начала разворачиваться по течению, подставляя борт ветру.

— Паруса! Фок и грот! Живее, если хотите жить!

На берегу поняли, что добыча уходит. Со стен форта потянулись струйки дыма.

Бух! Бух!

Секунды тянулись вязко, как патока. Звук выстрела дошел позже, чем всплески воды у левого борта. Фонтаны взлетели выше мачт, обдав палубу соленой водой. Ядра легли с недолетом, но пристрелка началась.

— Они стреляют! — закричал Пигафетта, прижимая к груди свои рукописи, словно это был щит. — Madonna mia!

— Поднимай тряпки, Антонио! Или ты хочешь читать свои записи святому Петру лично? Тяните шкоты!

Корабль набирал ход мучительно медленно. Ветер был слабым, ленивым. Баркасы португальцев приближались, разрезая волны веслами. Алексей видел лица солдат, видел их усы, блеск их шлемов, дымящиеся фитили в их руках.

Интерфейс рисовал траектории с безжалостной точностью.

[Дистанция до цели]: 350 метров

[Скорость сближения]: -2 узла (они быстрее)

[Вероятность абордажа]: 65%

[Рекомендация]: Сброс балласта

— Облегчить корму! — скомандовал Алексей. — Выбросить все, что осталось лишнего! Пустые бочки, доски, все, что плавает!

Матросы, очнувшись от ступора, начали катать пустые бочки к корме и сбрасывали их в воду. Деревянные цилиндры падали, создавая хаос на воде, заставляя рулевых на баркасах маневрировать, терять темп.

Ветер, наконец, ударил в паруса по-настоящему. Парусина хлопнула, надулась тугим животом. «Виктория» накренилась, скрипнула всем корпусом и пошла. Вода зашумела у форштевня. Баркасы начали отставать.

Алексей стоял на корме, вцепившись в леер так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на берег. Там, на пирсе, осталась шлюпка. Там осталось тринадцать человек. Тринадцать жизней, которые он только что цинично обменял на спасение экспедиции.

Среди них был Педро. Верный, честный Педро, который просто хотел привезти домой немного денег для семьи. Среди них был тот самый Мартин, чья глупость стоила им всего.

— Прости, брат, — прошептал Алексей одними губами. Ветер унес его слова.

Баркасы прекратили погоню. С форта дали еще один залп, но ядра легли далеко за кормой, подняв безобидные фонтаны брызг.

«Виктория» уходила в открытый океан. Снова. Одна.

На палубе стояла тишина. Не было радости спасения. Было тяжелое, свинцовое, гнетущее молчание. Люди не смотрели друг другу в глаза. Каждый думал о том, что на месте тех тринадцати мог быть он. И что капитан точно так же, не дрогнув рукой, обрубил бы канат.

Элькано подошел к Алексею. Его лицо было серым, губы тряслись.

— Мы бросили их, — сказал он. Это не был вопрос. Это был приговор.

— Мы спасли остальных, — ответил Алексей, не поворачивая головы. Он все еще смотрел на тающий в дымке остров. — У нас на борту восемнадцать человек, Хуан. И журнал. И груз. Если бы мы остались, не вернулся бы никто. Никто не узнал бы правды.

— А как мы будем смотреть в глаза их вдовам в Севилье? Как мы скажем их матерям, что обменяли их сыновей на мешки с гвоздикой?

— Молча, Хуан. Молча. Мы дадим им денег. Много денег. У нас полный трюм гвоздики. Мы купим им новые дома, обеспечим их детей.

— Жизнь нельзя купить, Магеллан. Совесть нельзя отмыть золотом.

— Можно, — жестко сказал Алексей, поворачиваясь к баску. Его глаза были холодными и пустыми, как дула тех пушек, что остались на дне. — В моем мире, Хуан, можно купить все. Даже индульгенцию за предательство. Даже память. Мы напишем в отчетах, что они героически погибли, прикрывая отход. Или что их задержали незаконно. История стерпит все. Главное — кто ее пишет.

Он отвернулся и пошел к штурвалу, хромая сильнее обычного. Его нога болела невыносимо, интерфейс сигнализировал о перегрузке нервной системы, пульсируя болью в висках, но он не обращал внимания.

Острова Зеленого Мыса таяли в дымке за кормой. Последний клочок земли перед домом. Последнее предательство. Последний шрам на совести, который уже никогда не заживет.

Теперь впереди была только Испания. И суд истории. И суд Божий, если он существует.

Алексей поднял голову к небу. Облака плыли на север, туда же, куда шел его корабль.

— Курс норд-норд-вест, — скомандовал он рулевому. — И не оглядываться. Никогда не оглядываться.

Глава 28: Дивиденды

Сентябрьское небо над Андалусией было таким пронзительно голубым, что на него было больно смотреть. Глаза, привыкшие за три года к свинцовой серости штормов, к чернильной тьме тропических ночей и к ослепительному, убивающему блеску экваториального солнца, не принимали эту мягкую, цивилизованную лазурь. Это было небо с картин эпохи Возрождения — спокойное, равнодушное, обещающее покой, которого никто на борту «Виктории» уже не заслуживал.

Корабль входил в устье Гвадалквивира не как триумфатор, а как утопленник, которого течение по ошибке вынесло на поверхность. Паруса — лохмотья, сшитые из остатков одежды и парусины, серые от соли и времени — висели на реях, как саваны. Корпус, когда-то гордо несший герб Кастилии, почернел, оброс бородой из водорослей и ракушек такой длины, что казалось, будто судно тянет за собой кусок морского дна. Помпа стучала ритмично и глухо, как сердце умирающего старика: тук-шшш, тук-шшш. Это был единственный звук, который удерживал «Викторию» на плаву. Если бы помпа остановилась, корабль просто растворился бы в воде, став частью ила.

Алексей стоял у фальшборта, вцепившись в дерево руками, похожими на когти хищной птицы. Кожа обтягивала его череп так плотно, что казалось, она вот-вот лопнет на скулах. Седая, свалявшаяся борода доходила до груди. Нога, искалеченная еще в прошлой жизни в Марокко, а теперь окончательно добитая цингой и сыростью, не держала вес, поэтому он висел на руках, перенеся тяжесть тела на здоровую сторону.

Интерфейс «Торговец Миров» перед его глазами мигал красным, но теперь это был не сигнал тревоги, а скорее финальный отчет о ликвидации предприятия.

[Локация]: Санлукар-де-Баррамеда, устье Гвадалквивира.

[Дата]: 6 сентября 1522 года.

[Статус судна]: Аварийное (Критический износ 98%).

[Актив «Экипаж»]: 18 единиц (из 265 стартовых).

[Состояние]: Терминальное истощение.

[Груз]: Пряности (Гвоздика, мускат). Сохранность: 95%.

— Восемнадцать, — прошептал Алексей. Губы треснули, и во рту снова появился привычный вкус железа. — Восемнадцать из почти трехсот. Конверсия по кадрам ужасающая. HR-департамент был бы в ярости.

Рядом, привалившись к кабестану, сидел Хуан Себастьян Элькано. Баск, который когда-то был воплощением бунта и силы, теперь напоминал мешок с костями. Но в его глубоко запавших глазах горел огонь — не безумия, а какого-то святого, страшного торжества.

— Это земля, генерал? — спросил он, не поворачивая головы. Голос его звучал как скрежет песка о камень. — Или это снова мираж, как у Зеленого Мыса?

— Это земля, Хуан, — ответил Алексей. — И на этот раз нас не будут ловить. Мы дома.

К кораблю приближалась лодка. Это был обычный рыбацкий баркас, каких здесь сотни. Рыбак, стоявший на корме, перестал грести и замер, глядя на приближающийся призрак. Он перекрестился. Потом еще раз. Вид «Виктории» внушал не любопытство, а ужас. Она пахла не морем. Она пахла могилой, пряностями и вечностью.

— Эй! — крикнул Алексей, собирая остатки воздуха в легких. — Нам нужен буксир! Мы не поднимемся вверх по реке сами!

Рыбак молчал, глядя на скелеты, выстроившиеся вдоль борта.

— Мы платим! — прохрипел Элькано, поднимаясь. Он сунул руку в карман своих лохмотьев и вытащил горсть черных, сморщенных бутонов. — Гвоздика! Чистое золото! Тащи нас в Севилью, и ты купишь себе новый дом!

Слово «гвоздика» сработало лучше любой молитвы. Рыбак, поколебавшись секунду, махнул рукой своим товарищам. Жадность победила страх. Жадность всегда побеждает. Это был закон рынка, который Алексей выучил еще в XXI веке и блестяще подтвердил в XVI.

Путь вверх по реке занял два дня. Два бесконечных дня, когда каждый поворот Гвадалквивира открывал новые виды: виноградники, оливковые рощи, белые деревни, колокольни церквей. Мир, который они покинули три года назад, остался прежним. Люди стирали белье у реки, пасли коз, махали руками странному черному кораблю. Они не знали, что мимо них плывет история. Они не знали, что этот гнилой кусок дерева только что замкнул круг, доказав, что мир — это шар, который можно обхватить руками.

Для Алексея это было время подведения баланса. Он сидел в своей каюте, где запах гвоздики въелся в само дерево переборок, и смотрел на карту. Та самая Mappa Mundi, артефакт Системы, теперь была заполнена. Белых пятен не осталось. Линия его маршрута, красная и извилистая, опоясывала земной шар, как шрам от кесарева сечения.

— Мы родили новый мир, — сказал он тихо, касаясь пальцем Магелланова пролива. — В муках, в крови, но родили.

Пигафетта, сидевший напротив, писал. Он писал все эти дни, не останавливаясь, словно боялся, что чернила высохнут раньше, чем он поставит последнюю точку.

— Сеньор капитан, — итальянец поднял воспаленные глаза. — Я посчитал дни. По моему журналу сегодня среда. Но люди на берегу кричали нам, что сегодня четверг. Мы потеряли день.

Алексей кивнул. У него не было сил улыбаться, но внутри разлилось холодное удовлетворение теоретика.

— Мы не потеряли его, Антонио. Мы его потратили. Мы шли за солнцем. Мы обогнали время на двадцать четыре часа. Запиши это. Это доказывает вращение Земли лучше, чем все костры инквизиции.

8 сентября 1522 года «Виктория» подошла к причалу Севильи. Мuelle de las Mulas — Причал Мулов. То самое место, откуда они уходили гордой флотилией из пяти кораблей, сверкая краской и надеждами.

Толпа на берегу молчала. Не было приветственных криков, не было музыки. Люди смотрели на корабль так, как смотрят на выходца с того света. Тишина была плотной, осязаемой. Слышно было только, как скрипит швартовый канат, натягиваясь на кнехте, и как плещет вода о гнилые борта.

Алексей вышел на трап первым. Он отказался от помощи. Опираясь на свою черную трость, он спускался медленно,шаг за шагом, чувствуя, как земля — твердая, неподвижная, чужая — принимает его.

К нему шагнул чиновник порта — упитанный, в бархатном камзоле, с золотой цепью на груди. Он зажал нос надушенным платком, не в силах вынести запах, исходящий от корабля и его капитана.

— Кто вы? — спросил он брезгливо. — И откуда этот корабль? В списках прибытия нет никаких...

— Я — Фернандо Магеллан, — тихо сказал Алексей, глядя чиновнику прямо в глаза. Взгляд у него был таким тяжелым, что тот отшатнулся. — Хотя нет... Магеллан остался на Мактане. Я — капитан флотилии Его Величества. Мы пришли с Островов Пряностей. Мы обошли вокруг света.

Чиновник побледнел. Платок выпал из его рук.

— Магеллан? Но вас похоронили три года назад! Вас считали погибшими! Фонсека объявил вас изменниками!

— Фонсека может подавиться своим указом, — Алексей шагнул вперед, и толпа расступилась перед ним, как вода перед Моисеем. — Где представители Casa de la Contratación? Зовите казначеев. Мы привезли налоги.

Следующие часы превратились в хаос. Новость о возвращении «Виктории» разлетелась по Севилье быстрее чумы. На причал стекались тысячи людей. Жены, матери, дети тех, кто ушел три года назад, всматривались в лица восемнадцати выживших, ища родные черты, и, не находя их, оглашали воздух воем.

Элькано, Пигафетта, Альбо и остальные сошли на берег. Они шли, шатаясь, поддерживая друг друга. В руках у каждого была зажженная свеча. Они шли в церковь Санта-Мария-де-ла-Виктория, чтобы исполнить обет. Босые, в лохмотьях, похожие на процессию мертвецов. Толпа падала перед ними на колени. Женщины целовали следы их ног на пыльной мостовой.

Алексей не пошел в церковь. У него были другие дела. Он остался на пирсе, где начиналось самое главное действо — разгрузка.

Чиновники Палаты Индий, прибывшие на место, были настроены враждебно. Они помнили, что Магеллан был португальцем, что экспедиция сопровождалась скандалами и интригами. Они готовились арестовать корабль, конфисковать груз и отправить капитана в тюрьму до выяснения обстоятельств.

Но когда открыли люки трюмов, враждебность сменилась шоком.

Аромат гвоздики вырвался наружу, накрыв причал плотным облаком. Это был запах денег. Чистых, концентрированных денег.

— Взвешивайте, — приказал Алексей, сидя на перевернутом бочонке. Сил стоять больше не было. — И записывайте каждый фунт. Я знаю вес. Если пропадет хоть унция, я дойду до императора Карла.

Грузчики, кряхтя, тащили мешки на весы. Королевский нотариус, скрипя пером, заносил цифры в огромную книгу. Его рука дрожала.

— Пятьсот квинталов... Шестьсот... Семьсот...

Цифры росли. Глаза чиновников расширялись. Они переглядывались, шептались, вытирали пот со лбов. Они были банкирами, они умели считать. Они понимали, что происходит.

В трюме «Виктории», маленького, избитого штормами корабля, лежало двадцать шесть тонн премиальной гвоздики. И еще сандал. И мускат.

Алексей закрыл глаза и вызвал интерфейс. Ему нужно было видеть финальный отчет.

[Финансовый отчет экспедиции]

[Инвестиции (1519 год)]: 8 334 335 мараведи (5 кораблей, провиант, жалование).

[Потери]: 4 корабля, 247 человек, оборудование, репутационные издержки.

[Выручка (Груз "Виктории")]: 25 680 000 мараведи (по текущему курсу Севильи).

[Чистая прибыль]: 17 345 665 мараведи.

[ROI (Рентабельность)]: ~300% годовых. Общий возврат — 5200% от вложенного капитала (с учетом списания потерянных активов).

Пять тысяч процентов.

В мире XXI века за такую прибыль убивали страны. В мире XVI века за нее прощали всё. Бунты, казни, потерю кораблей, нарушение приказов, гибель людей. Золото смывало кровь лучше любой святой воды.

К вечеру, когда последний мешок был свезен на королевский склад, к Алексею подошел Кристобаль де Аро — главный спонсор экспедиции, человек, который когда-то поверил в безумную идею Магеллана. Он постарел за эти три года, но его хватка осталась прежней.

— Это невероятно, — прошептал он, глядя на Алексея как на икону. — Вы не просто вернулись. Вы привезли сокровище Соломона. Король будет доволен. Фуггеры, которым он должен, будут довольны. Вы спасли казну Испании, адмирал.

— Я выполнил контракт, дон Кристобаль, — сухо ответил Алексей. — Теперь поговорим о моей доле.

Де Аро кивнул.

— Пять процентов, как и договаривались. Плюс титул. Плюс герб. Вы богаты, мой друг. Вы фантастически богаты. Но скажите мне... — он оглядел пустой, темный корабль, сиротливо покачивающийся у причала. — Оно того стоило?

Алексей посмотрел на свои руки. На черные пятна цинги. Вспомнил крик юнги, которого акулы разорвали у борта. Вспомнил взгляд Инти, когда она уходила в джунгли Себу. Вспомнил вкус крысиного мяса и воды с червями. Вспомнил холод Патагонии и жар Мактана.

— С точки зрения бухгалтерии — да, — ответил он. — Актив окупился. Издержки списаны.

— А с человеческой?

Алексей промолчал. Система не давала ответов на такие вопросы. У нее не было метрики для измерения души.

— Я хочу в баню, дон Кристобаль, — сказал он, с трудом поднимаясь. — И вина. Настоящего, холодного вина. А философию оставим монахам.

В ту ночь Алексей спал в мягкой постели, на чистых простынях, в лучшей гостинице Севильи. Но сон не шел. Ему казалось, что кровать качается. Ему не хватало скрипа дерева и шума волн. Тишина была оглушительной.

В полночь перед его глазами, прямо в темноте комнаты, вспыхнула золотая надпись. Это был не отчет о грузе. Это было сообщение от Системы, которого он ждал три года.

[ГЛАВНЫЙ КВЕСТ ЗАВЕРШЕН]

[Цель]: Совершить первое кругосветное путешествие.

[Результат]: Достигнуто.

[Влияние на историю]: Глобальное изменение парадигмы. Эпоха Великих Географических Открытий переходит в фазу Эпохи Глобального Рынка. Вы доказали, что мир — это единый актив.

Награда: ...

Текст мигнул и изменился.

Алексей сел на кровати.

— Какой выбор? — спросил он в пустоту.

[Вариант А]: Остаться здесь. Вы — гранд Испании, богатейший человек Европы, советник Императора. Вы можете построить торговую империю, которая затмит Ост-Индскую компанию еще до ее рождения. Вы проживете жизнь в роскоши и власти. (Продолжительность симуляции: до естественной смерти персонажа).

[Вариант Б]: Выход. Закрытие позиции. Фиксация прибыли. Возвращение в исходную точку (Москва, 2025 год) с сохранением опыта и конвертацией заработанных "очков влияния" в реальные ресурсы.

Алексей подошел к окну. Севилья спала. Город пах пылью, апельсинами и лошадиным навозом. Где-то вдалеке лаяла собака.

Он вспомнил свою жизнь в Москве. Стеклянные башни, цифры на мониторах, одиночество в пентхаусе, холодный дождь и вечную гонку за успехом, который никогда не приносил удовлетворения. Там он был одним из тысяч волков с Уолл-стрит (или Кутузовского проспекта). Здесь он был уникален. Он был тем, кто перевернул мир.

Но он также помнил, что здесь нет антибиотиков. Нет горячего душа. Нет интернета. Нет музыки, кроме лютни и церковного хора. И здесь его тело — тело сорокалетнего старика, разрушенное лишениями.

— Алиса, — позвал он, впервые за три года назвав Систему старым именем. — Каков курс конвертации?

[Курс]: 1 очко влияния = 100 000 долларов США.

[Накоплено очков]: 540.

[Итого]: 54 000 000 долларов США.

Пятьдесят четыре миллиона. Неплохой бонус за три года ада. Но дело было не в деньгах. Дело было в том, что он устал. Он устал быть богом для дикарей и капитаном для мертвецов.

— А что будет с ними? — спросил он, кивнув в сторону порта, где спали его матросы. — С Элькано? С Пигафеттой?

[История пойдет своим чередом. Элькано получит герб с земным шаром и надписью "Primus circumdedisti me" (Ты первый обогнул меня). Пигафетта издаст книгу. Они станут легендами. Вы уже сделали их бессмертными.]

Алексей усмехнулся.

— Значит, я сделал свою работу. Я вывел стартап на IPO. Теперь можно и обналичить акции.

Он налил себе вина из кувшина, стоявшего на столе. Вино было густым, сладким, теплым.

— Я выбираю Б, — сказал он, поднимая бокал. — Закрывай позицию, Алиса. Маржин-колл отменяется. Мы в профите.

Мир вокруг него дрогнул. Стены севильской комнаты начали растворяться, превращаясь в потоки зеленых цифр. Запах апельсинов сменился запахом озона и мокрого асфальта. Шум города превратился в гул серверных стоек.

Последнее, что он увидел перед тем, как реальность XVI века окончательно погасла, был интерфейс:

[Синхронизация... Успешно. Добро пожаловать домой, Алексей Дмитриевич.]

Темнота.

И в этой темноте — звук дождя, бьющего в панорамное стекло на пятьдесят четвертом этаже башни «Федерация».

Эпилог

Москва, октябрь 2025 года.

Алексей Волков открыл глаза. Он лежал на полу своего кабинета, сжимая в руке стакан с водой, который он не успел донести до рта три года назад... или три секунды назад?

На стене-экране все еще лились цифры биржевого краха. Мир рушился. Экономика летела в тартарары. Паника, хаос, разорение.

Но Алексей чувствовал себя странно спокойным. Его тело было молодым, сильным, здоровым. Никакой боли в колене. Никаких кровоточащих десен.

Он медленно поднялся. Посмотрел на свои руки. Гладкая кожа, маникюр. Но в мышечной памяти все еще жило ощущение шершавого дерева штурвала и тяжести абордажного топора.

— Алиса, — произнес он. Голос был его, но интонация изменилась. В ней появилась сталь, которой раньше не было. Властность человека, который управлял судьбами народов.

— Слушаю, Алексей Дмитриевич, — отозвался ИИ. Голос был ровным, синтетическим, без той дрожи, что была перед «прыжком».

— Статус счета?

— Текущий убыток по открытым позициям — девяносто процентов. Вы банкрот, Алексей Дмитриевич. Процедура личного дефолта неизбежна.

Алексей рассмеялся. Это был громкий, искренний смех, от которого, казалось, задрожали стекла.

— Банкрот? Нет, Алиса. Это просто коррекция. Открой скрытый счет. Тот, который под кодом "Magellan".

Пауза. ИИ, казалось, замешкался.

— Обнаружен внешний транш. Источник: Неизвестен. Сумма: Пятьдесят четыре миллиона долларов. Происхождение средств... верифицировано как "Исторические дивиденды".

Цифры на личном счете взлетели вверх, перекрывая красные зоны убытков зеленым столбом ликвидности.

Алексей подошел к окну. Москва внизу все так же тонула в дожде и огнях пробок. Люди там, внизу, паниковали, боясь потерять свои жалкие сбережения. Они не знали, что кризис — это просто шторм. А шторм можно пройти, если знать, как поставить паруса.

Он достал из кармана пиджака предмет, которого там не могло быть. Маленький, высохший, черный бутон гвоздики.

Он поднес его к носу. Запах был слабым, почти исчезнувшим, но он был. Запах океана, крови и победы.

— Мы купим этот рынок, — прошептал Алексей, глядя на город, как когда-то смотрел на карту Тихого океана. — Мы купим его целиком. Потому что теперь я знаю, что Земля круглая. И если идти достаточно долго на запад, ты обязательно вернешься на восток, но уже победителем.

Он сунул гвоздику в рот и разжевал. Горький, пряный вкус обжег язык.

— Курс норд-норд-вест, — скомандовал он своему отражению в стекле. — И не оглядываться.

Глава 29: Совет Директоров

Вальядолид встретил их не солнцем, а серым, моросящим дождем, который превращал пыльные улицы в потоки грязи. Но грязь не пугала Алексея. После трех лет в море, где он видел вещи намного хуже — гниющие заживо ноги, воду с червями и пустые глаза каннибалов, — грязь была просто физической субстанцией. Гораздо больше его беспокоила другая субстанция, невидимая, но липкая, которая заполняла коридоры королевского дворца.

Интриги.

Он стоял в преддверии тронного зала, ожидая вызова. На нем был новый камзол черного бархата, скрывающий худобу, но лицо оставалось прежним — лицом человека, который видел ад и вернулся оттуда с трофеями. Рядом с ним, прижимая к груди тяжелые книги в кожаных переплетах, стоял Антонио Пигафетта. Верный секретарь, летописец, а теперь — главный аудитор самого прибыльного стартапа в истории человечества. Хуан Себастьян Элькано держался чуть позади, нервно теребя эфес шпаги. Для баска этот зал был страшнее любого шторма.

— Они там, — тихо сказал Алексей, глядя на тяжелые дубовые двери. — Все, кто ставил против нас. Все, кто шортил акции «Магеллана» с плечом. И сейчас у них маржин-колл.

— Шор... что, сеньор? — не понял Элькано.

— Неважно. Они хотят нашей крови, Хуан. Они надеялись списать долги за счет нашей гибели. А мы вернулись и привезли прибыль. Этого они не прощают.

Двери распахнулись. Герольд ударил жезлом об пол.

— Капитан-генерал флотилии Его Величества!

Алексей вошел в зал. Он хромал, опираясь на свою черную трость с серебряным набалдашником, и этот звук — тук, шаг, тук, шаг — разрезал гул придворных голосов, как нож.

Зал был переполнен. Здесь собрался весь «совет директоров» Испанской империи. Гранды в парче и мехах, епископы в лиловом шелке, банкиры Фуггеры с непроницаемыми лицами и хищными глазами. И, конечно, Хуан Родригес де Фонсека. Глава Палаты Индий, епископ Бургоса, человек, который ненавидел Магеллана с первого дня.

Фонсека сидел по правую руку от трона, как старый паук, раздувшийся от яда. Он смотрел на Алексея с открытой ненавистью. Три года назад он отправил португальского выскочку на смерть, дав ему гнилые корабли и мятежных капитанов. Его «шорт» был фундаментальным.

На троне сидел Карл V. Император Священной Римской империи. Он изменился. Мальчик, которого Алексей видел перед отплытием, исчез. Перед ним сидел молодой мужчина с тяжелой челюстью Габсбургов и усталым взглядом правителя, чьи владения слишком велики для одного человека.

Интерфейс «Торговец Миров» мгновенно просканировал пространство, накладывая на пышную декорацию сухие метрики риска.

[Локация]: Тронный зал, Вальядолид.

[Сценарий]: Судебное разбирательство / Отчет о прибылях и убытках.

[Баланс сил]: Враждебный (Фракция Фонсеки: 60%, Нейтральные: 30%, Лоялисты: 10%).

[Цель]: Защита актива «Репутация». Получение мандата на управление.

[Угроза]: Обвинение в государственной измене. Смертная казнь. Конфискация имущества.

Алексей склонился в поклоне. Не слишком низком. Партнеры не кланяются до пола.

— Ваше Величество, — его голос, хриплый от морской соли, заполнил зал. — «Виктория» вернулась. Ваш заказ выполнен.

Карл подался вперед, в его глазах вспыхнул интерес, но Фонсека не дал ему заговорить. Епископ встал, и его голос загремел, отражаясь от сводов.

— Выполнен?! — закричал он, тыча пальцем в Алексея. — Вы называете это выполнением? Где остальные четыре корабля, Магеллан? Где двести пятьдесят сынов Испании, которых мы доверили вам? Где Хуан де Картахена, мой племянник и королевский веедор? Где Луис де Мендоса? Где Гаспар де Кесада?

Фонсека знал, куда бить. Он бил по самому больному — по цене.

— Я отвечу вам, где они, — епископ повернулся к залу, ища поддержки у грандов. — Они убиты! Убиты этим португальским шпионом! Он вывез их в ледяную пустыню Патагонии и казнил без суда и следствия, чтобы захватить власть! Он морил их голодом! Он бросил их на съедение дикарям!

Зал загудел. Ропот нарастал, превращаясь в грозный гул. Вдовы и родственники погибших, стоявшие в задних рядах, начали выкрикивать проклятия.

— Убийца! Еретик! Вор!

Фонсека торжествовал. Он перевел дыхание и нанес главный удар.

— Мы не видим героя, Ваше Величество! Мы видим преступника, который вернулся на развалине с горсткой сообщников, чтобы скрыть свои злодеяния. Я требую суда! Я требую его головы за измену и узурпацию власти!

Алексей стоял неподвижно, позволив волне ненависти разбиться о свое спокойствие. Система подсветила Фонсеку красным контуром: [Агрессор. Уязвимость: Финансовая несостоятельность аргументов].

— Вы закончили, монсеньор? — тихо спросил Алексей, когда епископ умолк, тяжело дыша.

Он повернулся к королю.

— Ваше Величество, епископ прав в одном. Я действительно казнил капитанов. Я действительно оставил корабли. Я заплатил цену, которая кажется высокой тем, кто сидит в бархатных креслах и пьет вино из серебряных кубков.

Алексей сделал знак Пигафетте. Итальянец подошел к подножию трона и с трудом водрузил на бархатную подушку тяжелый гроссбух в железном окладе.

— Но я здесь не для того, чтобы оправдываться за методы управления рисками, — жестко сказал Алексей. — Я здесь, чтобы отчитаться по дивидендам.

Он подошел к книге и раскрыл ее. Страницы зашуршали в тишине.

— Монсеньор Фонсека спрашивает, где корабли? — Алексей поднял глаза на епископа. — «Сантьяго» разбился о скалы, выполняя разведку. «Тринидад» остался на ремонт, чтобы не утопить груз. «Консепсьон» мы сожгли сами, потому что у нас не хватало рук управлять им. А «Сан-Антонио»... «Сан-Антонио» дезертировал под командованием вашего протеже, монсеньор. Труса, который украл у короны не просто корабль, а треть провизии.

Фонсека покраснел, но Алексей не дал ему вставить слово. Он переключился на язык, который понимали все присутствующие, особенно те, кто стоял в тени трона — немецкие банкиры.

— Вы говорите о потерях. Давайте поговорим о цифрах.

Алексей начал читать. Его голос превратился в голос калькулятора, холодного и безупречного.

— Инвестиции короны: восемь миллионов триста тысяч мараведи. Кредит дома Фуггеров, обеспеченный будущими доходами. Процентная ставка по кредиту съедала казну каждый месяц, пока мы были в море.

Он перевернул страницу.

— В трюмах «Виктории» сейчас лежит двадцать шесть тонн гвоздики первого сорта. Рыночная стоимость в доках Севильи на сегодняшнее утро — двадцать пять миллионов мараведи.

Зал ахнул. Даже король, привыкший к большим цифрам, моргнул. Двадцать пять миллионов. Это была сумма, способная построить десять таких флотилий.

— И это еще не все, — продолжил Алексей, повышая голос. — Двадцать шесть тонн — это всего лишь один корабль. Это пробник. Это демо-версия.

Он выхватил из рук Элькано свернутый тубус и резким движением раскатал по столу перед королем карту. Ту самую карту, которая светилась в ночи на рифе Мактана.

— Посмотрите сюда, Ваше Величество.

Карл встал с трона и подошел к столу. Гранды, забыв этикет, вытянули шеи.

— Это не просто карта маршрута, — Алексей провел пальцем по извилистой линии, опоясывающей земной шар. — Это схема кровеносной системы новой экономики.

Он говорил быстро, четко, рубя фразами воздух. Он говорил не как капитан, а как CEO транснациональной корпорации, проводящий презентацию инвесторам.

— Мы не просто привезли пряности. Мы открыли западный путь. Мы доказали, что земля едина. Мы заключили эксклюзивные договоры с раджей Тидоре и султаном Тернате. У меня есть бумаги с их печатями. Они готовы продавать гвоздику только Испании. И знаете, по какой цене?

Алексей сделал паузу, давая напряжению достичь пика.

— Двести мараведи за бахар. А в Лиссабоне португальцы продают ее по сорок тысяч.

В зале повисла тишина. Фуггер, представитель банкирского дома, достал платок и вытер лысину. Он уже считал. Он считал маржу в двадцать тысяч процентов.

— Фонсека обвиняет меня в жестокости, — Алексей повернулся к епископу, глядя на него как на пустое место. — Да, я был жесток. Рынок жесток. Океан жесток. Я управлял активом в условиях экстремальной волатильности и враждебной среды. Я минимизировал убытки. Я сократил персонал, который не приносил пользы и саботировал проект. И в итоге...

Он положил ладонь на карту, накрыв ею Тихий океан.

— В итоге я принес вам мир. Весь мир, Ваше Величество. Раньше вы делили его с Португалией пополам. Теперь, благодаря открытому нами проливу и договорам, эта половина сдвинулась. Острова Пряностей — наши. Южная Америка — наша. Филиппины — наши.

[Проверка навыка: Красноречие / Корпоративная этика]

[Результат]: Критический успех.

[Влияние на аудиторию]: Шок. Жадность. Переоценка ценностей.

Карл V поднял глаза от карты. В них больше не было усталости. В них горел тот же огонь, что и у матросов на «Виктории» — огонь безграничной возможности обладания.

— Пять тысяч процентов прибыли, — медленно произнес король. — Это покрывает мои долги перед выборщиками?

— Трижды, Сир, — поклонился Фуггер, сделав шаг вперед. Его голос дрожал от возбуждения. — Если сеньор Магеллан говорит правду о ценах закупки... это меняет всё. Это делает золото Инков карманной мелочью.

Фонсека попытался контратаковать, но его время истекло.

— Но, Сир! Кровь дворян! Законы чести! Мы не можем позволить...

— Довольно, епископ, — Карл даже не посмотрел на него. Он смотрел на Алексея. — Честь Испании там, где ее флаг. Адмирал утвердил наш флаг на другой стороне мира. А вы, епископ, три года сидели здесь и говорили мне, что он безумец.

Король выпрямился.

— Мы снимаем все обвинения. Все действия генерал-капитана признаются оправданными военной необходимостью и интересами короны.

Зал взорвался аплодисментами. Те же люди, что пять минут назад кричали «Убийца!», теперь хлопали громче всех. Они были флюгерами, а ветер перемен дул со стороны мешков с гвоздикой. Шортисты закрывали позиции, пытаясь сохранить лицо.

Но Алексею было мало оправдания. Ему нужен был мандат.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказал он, не улыбаясь. — Но я пришел не за прощением. Я пришел с предложением.

Он отодвинул гроссбух и положил на его место другой документ. Схему.

— Экспедиция была разовым проектом. Венчурной сделкой. Высокий риск, высокая награда. Но империя не строится на удаче. Империя строится на системе.

Алексей обвел взглядом зал, заставляя замолчать даже шептунов на галерке.

— Я предлагаю создать не просто новую флотилию. Я предлагаю создать структуру. Организацию. Casa de la Contratación de las Especias.

— Торговую палату? У нас уже есть палата в Севилье, — нахмурился Карл.

— Нет, Сир. Не бюрократическую контору, которая собирает налоги. А акционерное общество. Корпорацию.

Алексей использовал слово, которое еще не существовало в языке в том смысле, который он вкладывал. Но смысл он объяснил быстро.

— Корона владеет контрольным пакетом. Частные инвесторы — Фуггеры, Вельзеры, генуэзцы — вкладывают деньги в строительство кораблей и получают долю от прибыли. Мы строим не пять кораблей, а пятьдесят. Мы строим форты, склады, фактории. Мы не просто возим пряности — мы контролируем их производство. Мы нанимаем армию, которая подчиняется не капитанам, а уставу компании. Мы создаем государство внутри государства, цель которого — одна: эффективность.

Он описывал Ост-Индскую компанию, которая родится почти через сто лет в Англии и Голландии. Он дарил Испании инструмент, который позволит ей не просто владеть колониями, а высасывать из них ресурсы с промышленной эффективностью.

— Глобализация, Ваше Величество, — произнес Алексей еще одно слово из будущего. — Солнце никогда не заходит над нашей империей, но оно должно светить на наши прилавки. Золото из Америки идет на закупку пряностей в Азии, пряности продаются в Европе, а на вырученные деньги мы покупаем оружие и корабли, чтобы защищать этот круг. Замкнутый цикл капитала. Вечный двигатель богатства.

Карл слушал завороженно. Фуггер кивал при каждом слове, уже подсчитывая дивиденды. Даже Фонсека затих, понимая масштаб задуманного. Это было больше, чем зависть. Это была чудовищная, всепоглощающая машина власти.

— И кто будет управлять этой... машиной? — спросил король.

Алексей выпрямился, несмотря на боль в ноге.

— Тот, кто ее придумал. Я прошу не титула герцога, Сир. Оставьте земли грандам. Я прошу пост Генерального Директора новой Компании Пряностей. С полной автономией от Палаты Индий и правом личного доклада только вам.

Это была наглость. Неслыханная дерзость. Иностранец, бывший изменник, просил ключи от экономики империи.

Карл посмотрел на Фонсеку. Потом на Фуггера. Банкир едва заметно кивнул. Деньги доверяли Магеллану. Деньги любили Магеллана.

Король положил руку на плечо Алексея.

— Ты принес мне мир на ладони, Фернандо. Было бы глупо не дать тебе вторую руку, чтобы его удержать.

Система перед глазами Алексея полыхнула золотом так ярко, что на мгновение затмила свет факелов.

[Миссия «Совет Директоров»: Выполнена]

[Результат]: Получен мандат «CEO Spanish Empire Trade Co.»

[Награда]:

— Титул Аделантадо (пожизненный губернатор) всех открытых земель.

— Орден Золотого Руна (Высшая награда Империи).

— Доля в прибыли 20% (Вечный опцион).

— Репутация «Визионер»: Абсолютный авторитет в вопросах экономики и стратегии.

[Побочный эффект]: Хуан де Фонсека (Статус: Политический труп).

Церемония была короткой. Карл снял с себя золотую цепь и надел ее на шею Алексея.

— Встаньте, дон Фернандо де Магеллан, кавалер Золотого Руна, адмирал океанов и мой друг. Вы правы. Прошлое не имеет значения. Важно лишь будущее.

Когда Алексей вышел из тронного зала, дождь кончился. В разрывах туч сияли звезды — те самые звезды, по которым он вел корабли через Тихий океан.

Элькано и Пигафетта ждали его в коридоре.

— Ну? — спросил баск, сжимая шляпу в руках. — Нас повесят?

Алексей усмехнулся.

— Нет, Хуан. Нас повысили. Мы получили бюджет. Мы получили флот. Мы получили право писать законы.

Он подошел к окну и посмотрел на ночной Вальядолид. Он видел не грязный город. Он видел штаб-квартиру.

— Завтра начнем работу, — сказал он, и голос его снова стал деловым и сухим. — Пигафетта, мне нужен полный аудит верфей Севильи. Элькано, составляй список капитанов. Никаких дворян. Мне нужны профессионалы. Баски, греки, генуэзцы — плевать. Главное, чтобы они умели считать широту и деньги.

— А вы, генерал? — спросил итальянец. — Что будете делать вы?

Алексей погладил холодный металл ордена на груди.

— А я займусь слияниями и поглощениями. У нас есть конкурент на востоке. Португалия. Пришло время объяснить им, что такое агрессивный маркетинг.

Он пошел по коридору, стуча тростью. Он больше не чувствовал боли в ноге. Он чувствовал только тяжесть ответственности и холодный драйв игры, которая вышла на новый, глобальный уровень.

В конце коридора, в тени колонны, стояла Инти. Она не заходила в зал, её не пустили бы стражники. Она была одета в европейское платье, неудобное и жесткое, но в глазах ее все еще отражался свет костров Мактана.

— Ты продал их, — сказала она тихо, когда он поравнялся с ней. — Ты продал короля, ты продал бога, ты продал даже свою победу. Ты превратил всё в цифры.

— Я сохранил актив, — ответил Алексей. — Я создал структуру, которая простоит века. Это лучше, чем легенды, Инти. Легенды забывают. Корпорации правят миром.

— И ты счастлив?

Алексей остановился. Он вспомнил офис в Москве-Сити. Вспомнил одиночество. Вспомнил гвоздику на языке.

— Я эффективен, — сказал он. — А счастье... счастье не входит в KPI.

Он взял ее под руку и повел к выходу из дворца. Туда, где начинался новый мир — мир, построенный по его чертежам. Мир, в котором солнце никогда не заходит, потому что работа никогда не прекращается.

Эпилог. Новый Мировой Порядок

Севилья больше не пахла гнилью и нечистотами. За десять лет этот город изменился так, как некоторые города не меняются за столетия. Теперь, если закрыть глаза и вдохнуть ветер, дующий с Гвадалквивира, можно было почувствовать запах смолы, свежеспиленного кедра, дорогих пряностей и — самое главное — запах порядка. Это был аромат идеально отлаженного механизма, работающего на полных оборотах.

Алексей Волков, ныне дон Фернандо де Магеллан, герцог Молуккский, гранд Испании и бессменный председатель Совета Директоров «Компании Индий», шел по мраморным плитам Двора Контрактации. Трость из черного дерева, некогда необходимая опора, теперь стала скорее символом статуса, чем медицинской необходимостью. Лучшие хирурги Европы и знания анатомии XXI века позволили ему сохранить ногу, а регулярные поставки хинина и свежих цитрусовых сделали то, чего не могли молитвы, — вернули здоровье. В свои сорок пять (или сорок восемь по документам этого мира) он выглядел лучше, чем в тридцать, когда впервые ступил на борт «Тринидада».

Вокруг него кипела жизнь. Но это был не базарный хаос старой Севильи. Это была Биржа.

В центре огромного зала, под сводчатым потолком, висела гигантская грифельная доска. Мальчишки-писцы, одетые в одинаковые зеленые ливреи, бегали по лесам, обновляя цифры мелом.

«Перуанское серебро — фьючерс сентябрь 1533 — 450 мараведи за марку».

«Гвоздика (Молукки) — спот — стабильно».

«Акции Верфей Кадиса — рост 12 пунктов».

Алексей остановился, наблюдая за котировками. Люди в зале — купцы, агенты Фуггеров и Вельзеров, представители генуэзских банков — не кричали и не дрались. Они обменивались бумагами. Векселя. Облигации. Акции. Алексей научил их этому. Он дал им бумажные деньги, обеспеченные активами компании, и мир вздохнул с облегчением, перестав таскать сундуки с тяжелым металлом.

— Ваша Светлость, — рядом материализовался секретарь, молодой человек с цепким взглядом, выпускник недавно открытой «Школы Управления» (еще одно детище Алексея). — Курьер из Рима. Кардиналы утвердили повестку.

— Тридентский собор? — не оборачиваясь, спросил Алексей.

— Да, сеньор. Папа Климент, учитывая... кхм... убедительные аргументы вашего представителя, согласился смягчить риторику касательно «прав естественных народов». Булла Sublimis Deus будет издана раньше срока и в более жесткой формулировке. Индейцы признаются людьми, наделенными душой и правами собственности.

Алексей кивнул. Это стоило ему пяти процентов годовой выручки Компании, переведенной на счета Ватикана через подставные фонды во Флоренции. Но ROI — возврат инвестиций — был колоссальным.

— И что насчет Лютера?

— Немецкие князья успокоились. С тех пор как мы открыли им доступ к торгам акциями «Нового Света» в обмен на лояльность Императору, теологические споры стали... менее радикальными. Дивиденды примиряют лучше проповедей.

Алексей усмехнулся. Реформация захлебнулась не в крови религиозных войн, а в потоке золота. Он превратил религиозный конфликт в корпоративный спор хозяйствующих субъектов и погасил его слиянием активов. Европа все еще бурлила, но Тридцатилетней войны, превратившей Германию в руины в той, другой истории, здесь не будет. Просто потому, что война — это слишком дорогой и неэффективный бизнес-процесс.

Он вышел на балкон, выходящий на реку. Отсюда открывался вид, который стоил всех страданий Тихого океана.

Верфи.

Они тянулись на мили. Это были не кустарные мастерские, а заводы. Там, на стапелях, рождались не неуклюжие каравеллы с высокими надстройками, которые парусили и опрокидывались. Там строили клиперы. Узкие, хищные корпуса, скошенные мачты, сложная система парусов. Алексей нарисовал их по памяти, вспоминая модели из музеев и картинки «Катти Сарк».

Эти корабли доходили до Мексики за три недели. До Филиппин — за два с половиной месяца. Логистическое плечо сократилось втрое. Оборот капитала ускорился. Мир стал маленьким, компактным и понятным.

— Сеньор, вас ожидает дон Франсиско, — доложил секретарь.

Алексей вернулся в кабинет. За огромным столом, заваленным картами и отчетами, сидел Франсиско Писарро. В реальной истории этот человек был безграмотным свинопасом, уничтожившим империю Инков вероломством и жестокостью. Здесь он был главой «Перуанского Департамента» Компании. Одетый в строгий черный камзол, он выглядел не конкистадором, а суровым исполнительным директором.

— Ну что, Франсиско? — Алексей сел напротив. — Как там наш друг Атауальпа?

Писарро хмыкнул, разглаживая карту Анд.

— Великий Инка шлет привет и просит прислать еще инженеров-ирригаторов. И просит увеличить квоту на закупку альпак. Говорит, спрос на шерсть в Фландрии вырос, он хочет расширять производство.

— А золото?

— Золото идет по графику. Но Атауальпа прав, дон Фернандо. Сельское хозяйство выгоднее. Мы внедрили те культуры, о которых вы говорили... "картофель". Урожайность бешеная. Я отправил первую партию в Ирландию и Пруссию, как вы приказывали. Местные фермеры молятся на нас. Голода в Европе этой зимой не будет.

Алексей откинулся в кресле. «Мягкая сила». Самое страшное оружие. В той истории испанцы переплавили золотые сады Куско в слитки, а индейцев загнали в шахты Потоси, где те мерли тысячами. Здесь Алексей ввел карантин. Строжайший санитарный кордон. Оспа, корь, грипп — убийцы цивилизаций — были остановлены на побережье. Прививки (в примитивной форме вариоляции, которую Алексей заставил изучить своих медиков, используя опыт востока) спасли миллионы жизней.

Вместо того чтобы убивать рабочую силу, он сделал их партнерами. Младшими, зависимыми, но партнерами. Империя Инков стала вассальным протекторатом. Атауальпа сохранил трон, но принял «консультантов». Теперь вместо того, чтобы партизанить в горах, инки строили дороги и растили еду для половина мира.

— Что с Кортесом? — спросил Алексей.

Писарро поморщился.

— Эрнан бузит в Мексике. Он все еще мыслит категориями старой школы. Хочет быть вице-королем, требует автономии.

— Уволить, — равнодушно бросил Алексей. — Отзови его в Мадрид, дай почетную пенсию, титул маркиза и виллу. Если будет сопротивляться — активируй «Протокол 4». Аудит финансовой деятельности. У него рыльце в пуху по самые уши на хищениях серебра. Тюрьма за растрату пугает этих «героев» больше, чем отравленная стрела. На его место поставь... — Алексей задумался, перебирая в памяти картотеку кадров. — Поставь де лас Касаса. Пусть внедряет кодекс трудового права. Нам нужна стабильность в регионе, а не сожженные пирамиды.

Писарро кивнул и сделал пометку. Для него это было нормально. Он привык, что «Магеллан» (как все называли Алексея) видит мир как механизм, где каждую деталь можно смазать или заменить.

Когда Писарро ушел, Алексей остался один. Он подошел к огромному глобусу, стоявшему в углу. На нем не было белых пятен. Терра Аустралис, которую он велел «открыть» три года назад, уже поставляла шерсть. Северный морской путь пока был закрыт льдами, но экспедиции искали проход. Мир лежал под его ладонью — не завоеванный мечом, а опутанный торговыми путями, как паутиной.

Это была Империя, где солнце действительно никогда не заходило. Но это была империя клерков, инженеров и торговцев. Инквизиция превратилась в департамент по контролю идеологии и качеству. Армия стала охранным агентством.

Алексей вышел из кабинета и направился в сад. Ему нужно было дышать.

Его поместье в Севилье было островом покоя. Высокие стены отсекали шум города. Внутри цвели апельсиновые деревья, шумели фонтаны, построенные по мавританским чертежам, но с улучшенной гидравликой.

На траве, в тени кипариса, сидела женщина. Инти.

Она изменилась за эти десять лет. Юная дикарка с ножом исчезла. На ее месте была дама, одетая по европейской моде, но с экзотическим оттенком — в ткани ее платья угадывались узоры Анд, а на шее висело ожерелье из нефрита и золота. Она держала себя с достоинством королевы в изгнании, которая обрела новое королевство и сделала его своим.

Рядом с ней, на расстеленном турецком ковре, играли двое детей. Пятилетний Мигель пытался собрать из деревянных кубиков пирамиду, а трехлетняя Беатрис, хохоча, разрушала ее плетеным мячиком. Они были красивыми детьми — метисами с золотистой кожей, темными глазами матери и упрямым подбородком отца. В их венах текла кровь двух миров, и они были живым доказательством того, что эти миры могут не только сталкиваться, но и рождать нечто новое.

Алексей спустился по ступеням. Боль в ноге привычно кольнула, но он даже не поморщился.

Инти подняла голову. В ее взгляде больше не было того обвинения, что на пляже Мактана десять лет назад. Там была мудрость. И спокойствие женщины, которая знает, что держит руку на пульсе истории не меньше, чем ее муж.

— Писарро шлет добрые вести, — сказал Алексей, садясь рядом. — Атауальпа принял наших агрономов. Картофель приживется в Пруссии.

— А люди? — спросила она. — Мой народ?

— Они живы, Инти. Они работают. У них есть школы и больницы. Они платят налоги, а не отдают жизни на алтарях. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это компромисс. Лучший из возможных.

Инти кивнула. Она знала альтернативы. Она видела их в снах, которые Алексей называл «вероятностными моделями».

— Ты изменил течение реки, Алексей, — тихо сказала она, глядя на детей. — Вода пошла по новому руслу. Она больше не красная. Она мутная, да. Но не красная.

Алексей смотрел на нее и понимал: это и есть его главный актив. Не Компания, не флот, не миллионы мараведи. А эта связь. Этот странный союз калькулятора и шаманского бубна, который удержал мир от падения в бездну бесконечной резни.

Он откинулся на спинку плетеного кресла и прикрыл глаза, подставив лицо закатному солнцу. Впервые за долгие годы в голове была тишина. Никаких расчетов курсов, никаких сводок биржи, никаких планов захвата рынков. Механизм работал сам. Он стал вечным двигателем.

И в этот момент воздух перед его глазами дрогнул.

Это было не марево от жары. Это была знакомая, полупрозрачная рябь пикселей, разрывающая ткань реальности XVI века. Интерфейс, молчавший годами, развернулся во всю ширь зрения, заслоняя сад, жену и детей.

Сияющие золотые буквы повисли в воздухе:

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

[Глобальная цель достигнута]: Стабилизация исторической ветки "Beta-Terra-1522".

[Результат]: Формирование альтернативной реальности (Технократическая Торговая Гегемония).

[Рейтинг прохождения]: S (Легендарный).

[Статус Наблюдателя]: Миссия завершена.

Текст мигнул, сменившись меню выбора. Оно пульсировало, требуя внимания, как терминал трейдера в секунду открытия торгов.

ДОСТУПЕН РЕЖИМ «НОВАЯ ИГРА+»

Опция 1: [Выход]

Возврат в исходную точку (Москва, 2025). Сохранение памяти. Монетизация накопленного опыта. Вы проснетесь в своем пентхаусе за минуту до аварии. У вас будут знания, чтобы спасти свой капитал и переиграть кризис.

Опция 2: [Смена Эпохи]

Перенос сознания в новый аватар. 1914 год, Санкт-Петербург. Или 1789, Париж. Или 1962, Вашингтон. Новые рынки. Новые вызовы. Вечная игра.

Опция 3: [Завершение сессии]

Отказ от статуса Игрока. Полная интеграция с текущим носителем. Отключение интерфейса. Смертность включена. Необратимо.

Алексей смотрел на строки. Рука сама собой потянулась вверх, к невидимым кнопкам.

Москва. 2025 год. У него был шанс вернуться. Вернуться богом. Он знал всё. Он знал котировки, знал политические ходы, знал технологии. Он мог бы стать хозяином не только Испании XVI века, но и цифрового мира будущего. Горячий душ. Интернет. Медицина, способная починить его ногу за час. Одиночество в стеклянной башне.

Или новая игра? Революция? Мировая война? Снова адреналин, снова ставки, снова риск, снова вкус крови на губах. Бессмертие странника, прыгающего по волнам времени.

Его палец завис над кнопкой «Опция 1».

— Папа! — Мигель подбежал к нему и с размаху ударил пластмассовым, точнее, деревянным, вырезанным корабликом по колену. — Смотри! Клипер! Я поставил ему новые паруса! Теперь он обгонит ветер!

Алексей вздрогнул. Фантомные строки интерфейса на секунду стали прозрачнее. Он увидел лицо сына. Увидел Инти, которая перестала улыбаться и смотрела на него с тревожной внимательностью, словно видела «призраков» вокруг него.

— Алексей? — позвала она. — Ты снова там? В мире, которого нет?

Он посмотрел на свою руку. На старческие пятна, появляющиеся на коже. На шрам от каната на ладони. Это было настоящее тело. Изношенное, больное, но живое.

В Москве он был функцией. Алгоритмом по извлечению прибыли. Здесь он был созидателем. Он построил дом. Он вырастил сад. Он спас, черт возьми, цивилизацию инков от геноцида, просто переписав бизнес-план конкистадоров.

— Нет, — прошептал он. — Не там.

Он вспомнил вкус крысы на «Виктории». Вкус первого глотка воды из дистиллятора. Тяжесть штурвала в шторм. Взгляд Лапу-Лапу на рифе. Это было реальностью. А пентхаус в «Сити»... пентхаус казался теперь лишь блеклым сном, набором нулей и единиц.

Алексей медленно перевел палец.

Он не нажал «Выход». Он не нажал «Новая Игра».

Он навел дрожащий палец на маленький, едва заметный крестик в правом верхнем углу системного окна. На кнопку, которую геймеры и трейдеры обычно игнорируют.

[Предупреждение]: Вы потеряете доступ к Базе Данных. Вы потеряете бессмертие наблюдателя. Вы станете обычным человеком. Подтвердить?

— Да, — сказал он вслух. — Я подтверждаю сделку.

Он нажал.

Мир дрогнул. Зеленые строки рассыпались в пыль, как искры фейерверка. Сетка координат, которая годами висела перед глазами, искажая цвета, исчезла.

И вдруг мир стал невыносимо четким. Краски взорвались яркостью. Запах апельсинов стал острее. Шум ветра в листве, смех детей, дыхание Инти — всё навалилось на него одновременно, но не как шум, а как музыка.

Головная боль, постоянная спутница перегруженного нейроинтерфейсом мозга, исчезла. В голове стало пусто и звонко.

Алексей моргнул. Перед ним был только сад. И его семья.

— Папа, ты посмотришь корабль? — требовательно дернул его за рукав Мигель.

Алексей улыбнулся. Это была не "дипломатическая улыбка уровень 3". Это была улыбка отца.

— Конечно, капитан, — сказал он, беря игрушку в руки. — Но знаешь, паруса нужно ставить чуть иначе. Давай я покажу тебе галс.

Он посмотрел на Инти.

— Я здесь, — сказал он ей. — Я вернулся. Насовсем.

Она улыбнулась и протянула ему руку.

Внизу, на реке, тяжелые, пузатые торговые галеоны и стремительные, хищные клиперы расправляли крылья, уходя на запад, чтобы замкнуть очередной круг бесконечного движения товаров и людей. Мир вертелся. Бизнес работал. Но Алексей Волков, бывший кризис-менеджер из будущего, больше не управлял им.

Он просто жил в нем.

Конец.

Оглавление

kv23 Иван Кредитное плечо Магеллана

  Пролог. Маржин-колл Господа Бога

  Часть I. Актив с высоким риском

    Глава 1: Гэп на открытии

    Глава 2: Спред между правдой и ложью

    Глава 3: Технический анализ Атлантики

    Глава 4: Волатильность

    Глава 5: Портфельные инвестиции в Рио

    Глава 6: Коррекция курса

    Глава 7: Маржин-колл в Сан-Хулиане

    Глава 8: Реструктуризация долга

    Глава 9: Великаны и мелкие люди

    Глава 10: Зимовка в медвежьем тренде

  Часть II: Пробой уровня поддержки (Тихий океан — Филиппины)

    Глава 11: Узкое горлышко

    Глава 12: Океан спокойствия и смерти

    Глава 13: Индекс страха

    Глава 14: Точка безубыточности

    Глава 15: Филиппинский гамбит

    Глава 16: Крест и меч

    Глава 17: Лапу-Лапу — проблемный актив

    Глава 18: Черный лебедь

    Глава 19: Сделка века

    Глава 20: Кризис ликвидности

  Часть III: Монополия

    Глава 21: Инсайд

    Глава 22: Острова Пряностей

    Глава 23: Разделение активов

    Глава 24: Пиратская гавань

    Глава 25: Мыс Бурь

    Глава 26: Голод и Золото

    Глава 27: Острова Зеленого Мыса

    Глава 28: Дивиденды

    Глава 29: Совет Директоров

  Эпилог. Новый Мировой Порядок

Пожертвовать