В разводе. У него вторая семья [Тая Шелест] (fb2) читать онлайн

В разводе. У него вторая семья

1

Я никогда особо не общалась с Викой, своей двоюродной сестрой. Ее мать – сестра моей матери, и они давно в ссоре из-за каких-то старых обид.

Поэтому, увидев на экране телефона входящий от Вики, я сильно удивилась.

– Привет? – отвечаю осторожно, надеясь, что родственница просто ошиблась номером. Но нет.

– Аля, – доносится до меня вместо ответного приветствия, – я тут мужа твоего видела…

Мне не нравится ее голос. Сестра говорит таким тоном, как будто сообщает мне что-то страшное. Он неприятного предчувствия мне становится нехорошо.

Оглядываюсь вокруг. Тихая теплая гостиная в светлых тонах, солнечные лучи просачиваются сквозь полупрозрачные шторы, ложась узором на паркет, в спальне копошатся дочери. Репетируют сценку для школьного театра, смеются и шутливо ругаются.

Елисей, мой муж, на работе, как и всегда в это время.

И все хорошо, мирно и спокойно, как в любой наш день, за исключением неприятного голоса в трубке. И в этих ее словах есть определенный подвох. Вот только я никак не пойму, какой именно.

– Где ты его видела? – спрашиваю тихо.

– В турагентстве, я там подрабатываю. Сразу его узнала, ты же у меня в друзьях Вконтакте, и в ленте фото ваши постоянно мелькают…

В последний раз мы с Викой виделись лет пять назад, хоть и живем в одном городе. Пересеклись где-то в центре случайно. А до этого она была только на моей свадьбе вместе со своей матерью – моей тетей.

Мы с Викой не особо вникали в причину ссоры наших родителей, и потому общались нейтрально, пусть и нечасто.

Хм, турагентство.

Елисей решил сделать нам сюрприз? Внеочередную поездку на отдых? Как раз и каникулы скоро, будет подарок девчонкам за хорошее окончание десятого класса.

– Ну и куда же он брал билеты? – улыбаюсь.

– Во Францию, на Лазурный берег, – сообщает она все тем же мрачным тоном, который уже начинает немного раздражать.

Позавидовала, что ли?

– Ого, – не могу сдержать восторга. Всегда мечтала побывать на Лазурном берегу, говорят, там потрясающе…– ну отлично, спасибо за информацию, Вик!

– Ага, не за что, только это еще не всё. Он брал билеты не только на себя. Да и в офисе у нас он был не один, Аль.

– А с кем? Я тебя не понимаю, Вика.

– С женщиной, – выдыхает она вкрадчиво, – и двумя детьми лет пяти, мальчиками. Судя по документам, это его сыновья. Да и похожи очень. Они летят во Францию вчетвером, Аля.

Шок. Я замираю на мгновенье, как будто меня ударило током, но затем боль растекается по венам расплавленным металлом. Но я тут же отметаю от себя это всё одним невероятным усилием и переспрашиваю глупо:

– Что ты сказала?

Она вздыхает.

– Твой муж, Елисей Макаров, летит с какой-то женщиной и мальчиками. Ее зовут Марина Зудина, а детей Илья и Мирон. Елисеевичи, Аль. Не очень распространенное отчество, согласись.

Соглашусь. Как тут не согласиться. До своего мужа я не знала ни одного Елисея. Ну, кроме царевича из сказки. Даже мама моя называла его не иначе, как царевичем. Что там говорить, он и внешне напоминал какого-то принца. Сейчас правда, возмужал и утратил смазливые юношеские черты, но с возрастом стал только лучше, как дорогой коньяк.

– А когда? – спрашиваю не своим голосом.

Он какой-то слабый и жалкий, как будто я на грани жизни и смерти.

– Двадцатого июня в десять утра, – с готовностью сообщает сестра, – а были сегодня, вот буквально час назад.

Смотрю на часы. Значит, Лесь пожертвовал своим обеденным перерывом… и о чем я только думаю?

Закрываю глаза, приказывая себе собраться в единое целое, потому что душа уже начала трескаться и разваливаться на куски.

– Спасибо, Вика. Буду должна.

– Да правда что, – ворчит она, – не выдумывай. Звони, если что. И держись там… ладно?

– Ага…

Из трубки несутся короткие гудки. Теперь вся родня узнает, что в идеальной семье Макаровых, которую ставили в пример и которой любовались на всех семейных вечерах, не все так идеально, как казалось.

Телефон со стуком опускается на мраморную столешницу.

Это все та же квартира – наша просторная трешка в центре под крышей с огромным балконом и потолками в три метра. Но теплые солнечные лучи на паркете уже не кажутся такими приветливыми. Они выглядят огненными лазерами, которые могут спалить все здесь дотла. И паркет уже будто обугливается под моими босыми ступнями.

Голоса дочерей из закрытой спальни доносятся до меня приглушенным эхом.

Сыновья, значит… аж двое. Быть может, погодки, или двойняшки? Дочери у нас тройняшки, Вера, Надежда, Любовь… банально, но мне так захотелось. Захотелось, чтобы в нашей семье они были всегда. И вера, и надежда, и любовь.

Как он мог?

Двадцать лет душа в душу, рука об руку. Двадцать лет… Жалею, что забыла спросить точный возраст мальчиков. Ведь их мать предоставляла документы.

Хотя, какая разница?

Нет, он должен объяснить мне всё. Это необязательно его дети, это может быть кто угодно… например… например… я не знаю! Елисей обязательно мне все объяснит. Кто это и как так вышло, и его слова будут правильными и логичными, как всегда. Он развеет все мои сомнения и страхи, как делал это всегда, если я сомневалась, или боялась.

Сижу на диване, глядя перед собой в стену. Долго. Час, быть может, два. Отмираю, только когда распахивается дверь спальни. Выхожу из странного ступора. Пора готовить ужин, скоро вернется муж.

Я всегда радую его чем-то вкусненьким. Сегодня в планах был грибной плов, он очень его любит. Но я не могу подняться с места. Ноги стали противно слабыми.

– Что с тобой, мам? – мои такие взрослые уже дети замирают передо мной с одинаковыми выражениями на похожих лицах.

– Да что-то задумалась вот, – улыбаюсь неуверенно, – кушать пойдем готовить?

Они помогают мне подняться с дивана, и мы идем кашеварить.

На ближайшие несколько часов я стараюсь быть все той же прежней мамой, доброй, улыбчивой, беззаботной.

Кухня наполняется ароматами еды. Перекусив, девчонки снова скрываются в спальне. Им есть чем заняться, экзамены на носу.

Знакомый звук ключа в замке отзывается у меня внутри странной дрожью. Сердце колотится непривычным волнением, неприятным, больным, когда я поднимаюсь навстречу мужу.

Он заходит в дверь и улыбается, кидает ключи на комод и тянется, чтобы меня поцеловать.

Но я стою далеко. И впервые за двадцать лет не делаю шага навстречу.

Его темные брови ползут вверх.

– Что такое, Аль?

– Марина Зудина, Илья и Мирон. Кто они тебе, Лесь?

Он меняется в лице. Оно будто застывает холодной маской, мужчина превращается в чужака за секунду, и мне становится страшно.

– Кто они, Лесь? – повторяю, холодея.

И вдруг понимаю, что никаких оправданий я не услышу.

– Да, у меня есть вторая семья, и что? – пожимает плечами муж, глядя на меня холодными глазами.

У меня опускаются руки, а дыхание комом встает в горле.

– И… что? А я… кто тебе я? После двадцати лет брака и трех дочерей…– хриплю придушенно.

– Ты мать моих дочек, Аля, – заявляет он, – а Марина родила мне сыновей. Ты так и не смогла, заметь. Ну ничего, я люблю вас обеих, не переживай, меня на всех хватит.

2

– Тебя, может, и хватит… а вот меня не хватит на такого мужа, Елисей, это развод…– шепчу, разваливаясь на куски.

Пол под ногами становится зыбкой лавой, и мне хочется кричать, а не шептать. Но сил нет.

На это муж только пожимает плечами. Выше его гордости уговаривать и упрашивать. Он не делал этого никогда.

И я подала на развод, который состоялся вполне тихо и мирно. Елисей не стал жадничать, выплатив мне половину стоимости всего имущества в денежном эквиваленте. Во время суда он поглядывал на меня с холодной насмешкой, как будто оценивал мою решимость. Передумаю, или же нет. Не передумала.

Дочери остались со мной… даже вопроса не поднималось о том, чтобы они выбрали отца. Я не стала от них скрывать, на кого он нас променял.

С того памятного дня после звонка двоюродной сестры внутри меня что-то сломалось. Внутренний стержень, который держался только благодаря моей семье, треснул напополам. Но я починила его усилием воли. Скрепила тем, что было: гордостью, любовью к дочерям и необходимостью заботиться о них в два раза сильней. За двоих.

Наверное, выжила только благодаря этому.

Дочки восприняли новость, как гром среди ясного неба. Я рассказала им через несколько дней, сразу после экзаменов. Они не плакали, не закатили истерику, но впали в ступор, быстро поняв, что я не шучу. Ведь такими вещами не шутят.

Отец не стал пояснять дочерям ничего.

– Так бывает, когда люди устают друг от друга, – сообщил он им, – а ваша мама от меня, видимо, устала…

И ни слова про другую семью и двоих сыновей, которых он предпочел трем дочерям.

Мы переехали в новую квартиру неподалеку от прежней школы. Девочкам нужно было доучиваться еще год. Переезд состоялся без Елисея.

Он полетел на Лазурный берег со своей новой семьёй.

Не знаю, что на меня нашло, но в тот день я рванула в аэропорт. Сама себя корила за этот глупый совершенно ненужный теперь поступок. Я стояла у стены, полускрытая толпой и накинутым на голову платком, и смотрела на него, на своего родного человека, за один день ставшего чужим.

Елисей ждал регистрацию на рейс рядом с невысокой крашеной блондинкой на вид, быть может, чуть младше меня, и держал за руки двух мальчиков. Тоже светловолосых. Я смотрела на эту украденную у меня идиллию и не проронила ни слезинки.

Душа будто замерзла, и я с ледяным спокойствием наблюдала, как мой бывший общается с детьми, улыбается этой блондинке. Так легко и спокойно, так просто, как будто знает ее сотню лет. Бессовестный…

А потом я вернулась в новую квартиру и разрыдалась. Рыдала страшно, выла, как сумасшедшая, пытаясь заглушить рыдания подушкой, чтобы не услышали соседи. Стены в нашей новой квартире были куда тоньше, чем в прежнем семейном гнездышке.

Вернувшиеся из школы дочки видели мое состояние и не стали мешать. Они в последнее время тоже были в полном раздрае. Привычная жизнь изменилась в один день, и очень трудно принять новые правила быстро. Сначала надо привыкнуть.

Благо, что они в том возрасте, когда собственные проблемы и заботы перекрывают любые семейные дрязги.

И время пошло своим чередом. Я потихоньку забылась за привычными делами, за работой, за заботой о дочерях. Они заканчивали школу, готовились к поступлению, занимались с репетиторами. Я не спала ночами, разделяя их переживания.

Всё-таки медицинская академия…

Елисей участвовал в нашей жизни только материально. Исправно платил алименты.

Мы не общались. Я вычеркнула этого мужчину из жизни. Из-за него я перестала верить людям и впервые в жизни покрасила волосы, потому что появилась заметная седина. Резко, буквально одним днем после того дня в аэропорту.

И я запретила себе о нем думать. Как будто никогда и не было.

Как если бы это было так легко.

И я очень хотела спрятаться ото всех, от всей родни, которая была шокирована моим разводом ничуть не меньше. Они звонили, писали на почту и ВК в поисках подробностей и причин. Но я отвечала сухо и холодно, и наконец все отстали.

Даже прекратили приглашать нас на семейные праздники после пары-тройки моих отказов. Я отправляла подарки и открытки от себя и от девочек, на этом все. Не хотелось смотреть никому в глаза, ничего объяснять и быть под прицелом десятков взглядов, не хотелось выслушивать слова сочувствия.

Хотелось жить спокойной жизнью, как будто и не было этих двадцати лет.

Как будто и не было в моей жизни мужчины, которому я отдавала себя без остатка, тогда как его «хватало на всех».

Так прошло семь лет. Девочки поступили в аспирантуру и сейчас проходят практику. Вера в кардиологии, Надя в педиатрии, а Люба в неврологии. Моя гордость. Смотрю на них каждый день и понимаю свою главную цель в жизни.

Одним утром раздается звонок от бывшей свекрови. Девочки на учебе, я варю варенье. По всей квартире, несмотря на вытяжку, разносится потрясающий ягодный аромат.

Смотрю на экран телефона и чего-то жду. Быть может, что она просто положит трубку? За все эти годы мать мужа не позвонила мне ни разу. Разве что отправляла сообщения на день рождения. Ну, как сообщения… картиночки с котиками и цветами.

И я не уверена, что снова хочу общаться.

Зачем все это ворошить? Я почти уже забыла…

Но телефон все звонит и звонит, не затыкаясь, и я не выдерживаю:

– Да, Вера Семеновна, здравствуйте.

– Ну наконец-то, – ворчит она, и ее голос поднимает волну воспоминаний в душе, – давно не слышались с тобой, Аля.

– Да, так и есть. Вы что-то хотели?

Она замолкает на пару секунд, затем выдает:

– Вернись, Аглая, я очень тебя прошу. Ты была лучшей моей невесткой, такая покорная, простая, а эта его новая стерва меня ни во что не ставит! А Елисей, он уже пожалел обо всем, и эти сыновья, которых он так хотел… они не оправдали ожиданий.

3

У меня дергается веко. Очень неприятное ощущение. Прижимаю его пальцем и медленно выдыхаю. Варенье мерно булькает на плите. Такой успокаивающий звук…но сердце начинает долбиться в груди, как больной метроном.

Слова свекрови эхом звучат в голове. Вернись?

– Вернуться куда? – спрашиваю, часто моргая.

– Домой, к Елисею конечно же!

Представляю, как свекровь привычно закатывает глаза. Деликатностью она не отличалась никогда.

– Зачем он мне теперь, Вера Семеновна? – отзываюсь непонимающе.

– Ну что значит зачем? – нервничает женщина ворчливо. – Ты же сама подала на развод, я знаю. А мудрее надо было быть, просто смириться и подождать. Со временем Елисей сравнил бы и понял, что ты куда лучше, чем Марина эта колхозница, прости господи…

И я не знаю, зачем вообще сейчас все это выслушиваю. Если свекрови за семь лет не полюбилась новая подруга мужа, то я тут причем?

Видимо, ей хочется всего лишь излить кому-то душу. Люди в возрасте часто становятся не в меру сентиментальными, и иногда говорят глупости.

Вот как Вера Семеновна сейчас.

– Я тебя всегда любила, Аля, ты это прекрасно знаешь. И я была очень против вашего развода! Приезжай ко мне, обсудим. Хочу посмотреть на тебя вживую. Все твои фотографии на компьютере я уже изучила вдоль и поперек, ты хорошо выглядишь. Да и внучки показывали.

– Внучки? – переспрашиваю.

– Ну конечно! – смеется она. – Ты думаешь, я брошу своих кровиночек? Они частенько у меня бывают. Такие красавицы растут, так похожи на отца! А умницы… моя гордость!

К дочерям у меня появилась пара вопросов. А ведь молчали всю дорогу, не говорили ничего, что общаются с бабушкой по отцу. Так быть может они и с отцом…

Ошарашенно молчу.

– Ну что ты притихла? – возмущается Вера Семеновна. – Приедешь?

– Надо подумать, – выдыхаю, – слишком неожиданная просьба.

– Да прям уж неожиданная! Это витало в воздухе, Аля. Давай приезжай, я жду. Честно говоря, разочарована тобой. Не звонишь, не пишешь, что за отношение такое? Ты должна мне извинения, поняла? От этой Марины не дождешься теплых слов, а ты у меня умничка всегда была… скучаю по тебе, Алька. Слышишь? Я не молодею. Мне нужна спокойная жизнь на старость лет и нормальная невестка, а не эта! В общем, жду с нетерпением! И знай, не приедешь – прокляну!

Она бросает трубку. Вполне в ее стиле.

Медленно дышу, чувствуя в воздухе запах горечи. Поворачиваюсь к плите и выключаю варенье. Ну и как это вообще понимать?

Открываю окно на проветривание. К сладкому клубничному аромату примешивается горелая вонь. Не к добру.

Девчонки появляются ближе к вечеру. Разумеется, сразу замечают во мне перемену. Я не скрываю, рассказываю им о разговоре со свекровью.

Те не выглядят удивленными, и я начинаю подозревать нехорошее. Помнится, семь лет назад они заявили, что им не нужен ни отец, ни его родня. Обнимая меня, клялись, что теперь у них есть только я, любимая и единственная.

Но я не требовала от них подобных клятв, они дали их сами, по собственной инициативе. И так сложилось, что мы действительно за все эти годы не упоминали особо о прежней родне.

А сейчас эта подозрительна тройня невинно хлопает глазами и улыбается так, будто мне не мать их отца позвонила, а президент как минимум.

– Езжай, мама, тебе это нужно. Развеешься, ты вся погрязла в быту и своей работе. Возьми небольшой отпуск хоть ненадолго, к тому же бабушка уже в возрасте, ей нужно внимание.

– Почему именно моё, не пойму…

– Да ладно тебе, мам. Ее можно понять. Видели мы ту Марину, – качает головой Вера, и я медленно поворачиваюсь, чтобы взглянуть в ее лицо.

– Видели? – выдыхаю с удивлением.

Тройняшки синхронно кивают.

– Когда в гостях были у бабушки.

Сжимаю зубы, переводя взгляд с одной на другую. Но те, как ни в чем не бывало, наливают себе чай, перекладывают варенье из кастрюли в пиалу.

– Так, мне надо пройтись…

Воздух в доме стал какой-то спертый, несмотря на открытое окно.

Они резко бросают пиалу, тарелки и чайник и перекрывают мне дорогу из кухни.

– Нет, мам! – Вера, хоть и старше остальных всего на полминуты, но считает себя главной. – Нечего тебе делать на улице в такой час. Да и темно там уже. Мы же не в центре давно живем…

Да уж, давно. Только напоминать мне об этом вовсе не обязательно. Жаль, балкона у нас нет. А то бы вышла подышать хотя бы туда.

– И давно вы общаетесь с бабулей? – спрашиваю, уперев руки в бока.

Хотя интересует меня немного другое.

– Давно, мама, – вздыхает старшая, младшие отводят глаза. – И с папой тоже, представь.

Чего и следовало ожидать.

Но нет, это не кажется мне предательством. Глупо так даже думать. Он все-таки их отец, а они уже вполне взрослые для того, чтобы самим решать, с кем общаться, а с кем нет.

– И почему скрывали? – спрашиваю только.

Старшая пожимает плечами.

– Думали, ты не одобришь такого общения. Тем более он нам аспирантуру оплачивает, мам. И на работу обещал устроить в хорошую клинику.

– Мы думаем, тебе не стоит упускать такой шанс, – встревает Надя, – глядя на меня серо-голубыми глазами Елисея, – ты не молодеешь, а папа все еще заинтересован в тебе, как женщине.

Младшая кивает.

– Развод был очевидной ошибкой, мам. Без папы нам было тяжело, согласить. Ты не очень хорошо справлялась одна. И сейчас можешь легко все это исправить…

4

Не верю своим ушам. Не справлялась одна? Да как так? А кто был с ними рядом все эти годы? Кто кормил, одевал, помогал во всем, поддерживал и вытирал слезы, когда что-то не получалось? Кто не спал ночами от переживаний, кто обеспечивал все хотелки и не упрекнул ни в чём? Ни в лени, ни в истериках, ни в том, что упрекали меня…

У подростков такое бывает довольно часто. И я испытала это на себе в тройном эквиваленте, но не сошла с ума, не сломалась, не опустила руки.

И я не справлялась?

Да, мне было трудно. Но в понимании дочерей, видимо, с отцом за плечами все это должно быть куда легче. Буквально по щелчку пальца.

Видимо, наблюдая каждый день уставшую, измотанную, тревожную маму, они невольно сравнивали меня с отцом, идеализировали его образ. И сравнение выходило не в мою пользу.

– Так может вам тогда переехать к отцу, раз мама не справляется? – хмурю брови.

Обида ворочается глубоко внутри, впиваясь в сердце ледяными когтями.

– Ну мам, – Вера закатывает глаза, – к чему эти крайности? Мы говорим про то, как будет лучше всем, а не только нам, понимаешь? Тебе в первую очередь…

– Неужели? – обида внутри переплетается со злостью. Какова бы ни была мотивация дочерей, выражают они ее не самым лучшим образом. Их уговоры звучат, как самое настоящее унижение. – И какой мне смысл снова наступать в это…? Сходиться с людьми, которые не вспоминали обо мне семь лет?

– Мамуль…– девчонки переглядываются, затем Вера берет меня за руки и усаживает на кухонный диванчик, – мы разве когда-то желали тебе плохого? Конечно же нет, ведь ты наша единственная любимая мамочка.

Остальные кивают, проникновенно глядя мне в глаза.

– Ты тянула нас одна, ночей не спала, – кивает Надя, – переживала, седела. И мы хотим, чтобы тебе стало хоть чуточку легче, понимаешь?

Люба садится рядом.

– К тому же ты не молодеешь, а достойного мужчину так и не нашла.

– Опять же из-за нас, – добавляет старшая, – если бы ты все время не посвящала нам, быть может, смогла бы наладить собственную личную жизнь, а так… что теперь, в одиночестве помирать?

Качаю головой. Не молодею, в одиночестве помирать… Но я, видимо, сама виновата, слишком много времени уделяла дочерям, слишком разбаловала их своим вниманием, растворилась в них, позабыв о себе самой.

Значит, в чём-то они и правы.

– И что вы предлагаете? – вскидываю голову, смотрю на них.

Дочки переглядываются.

– Для начала просто пообщайся с бабушкой, мам. Мы ничего не предлагаем, мы просто тебя жалеем. Ты совсем на себя забила. А бабушке очень скучно и плохо. Она тоже не молодеет, хоть и чувствует себя отлично для своего возраста. Но ей нужна компания близкого человека хотя бы изредка. А ты ей всегда очень нравилась.

– Помнишь, как она помогала тебе с нами раньше? – три пары глаз смотрят на меня напряженно.

Да, помню. Помогала. Первые роды, и сразу тройня. Большая редкость и большая ответственность. Большие заботы. Вера Семеновна примчалась сразу же, даже не спросив, нужна ли.

Пока моя мама разбиралась с собственными проблемами и отцом, который ушел в очередной запой, свекровь переехала в нашу квартиру и очень выручала с дочками.

– Ну вот, мамуль, быть может, настала пора отдать долг? Тебя ни к чему не обязывает просто съездить и пообщаться, уважить старую женщину по старой памяти. Все-таки не чужие люди…

Качаю головой. У них явно свой интерес. Наверное, пообещали бабуле меня уговорить. В обмен на что? Да кто их знает, не признаются все равно. Договорились за моей спиной.

– Я подумаю, – вздыхаю и иду к плите.

В духовке томится запеканка, в холодильнике остывает салат. Время ужина, а аппетита нет совсем. Не после заявлений дочерей.

По их словам выходит, что мне либо накрыться простыней и ползти в сторону кладбища, либо кооперироваться с такими же стариками, как я сама, чтобы не помереть в одиночестве? Такие себе перспективы…

– Мам, ну чего тут думать?

Эти три лисы никак не унимаются, но я еще не смирилась с тем, что они плетут интриги за моей спиной, и потому молчу. Слишком люблю своих детей, чтобы на них злиться. Слишком многое им отдала, слишком дорогую цену заплатила, чтобы вырастить и вывести в люди.

Теперь я седая полностью… если б не красила волосы, не узнала бы себя в зеркале. Да и морщин прибавилось. Благо, они мелкие, можно разглядеть только вблизи. С генетикой повезло.

– Я подумаю! – повторяю с нажимом и выхожу из кухни.

Хватит с ними нянькаться. Большие уже, выше меня вымахали. Сами за собой поухаживают.

Захожу в спальню, опускаюсь на диван. Душа не на месте. Лучше бы я заблокировала бывшую свекровь давным-давно. К чему мне все эти переживания сейчас?

Слышу, как дочери перешептываются, о чём-то споря на кухне. До меня долетают обрывки фраз:

– Она обратно деньги заберет!

– Не заберет, когда она забирала? Я Вальке на аборт обещала занять…

Закрываю уши ладонями, чтобы не слышать ничего. Для меня мои девчонки – по-прежнему всё те же капризные малышки с измазанными в яблочном пюре мордашками. Милые, родные, пахнущие молоком и детским мылом. Цепляющиеся за мою юбку и признающиеся мне в любви. Тепло, по-детски наивно и трогательно, не выговаривая букву «Л».

Судорожно выдыхаю, давя в себе непрошенные слезы. Всё это мелочи жизни. Они могут говорит всё, что угодно. Решение всё равно за мной. А я никуда не поеду. Не в ближайшее время точно. Даже спустя семь лет обида не перегорела, так зачем мучать себя?

Через два дня в выходной ранним утром раздается звонок в дверь.

Девчонки еще спят, по субботам они отсыпаются до полудня. Со скрипом поднимаюсь, щурясь на часы. Восемь. Боже, кого там принесло в такую рань?

Иду в прихожую, смотрю в глазок и распахиваю дверь. Вера Семеновна окидывает меня насмешливым взглядом.

– Проснись и пой, соня, – шагает вперед, тесня меня от двери, – не ждала? Знаю, что не ждала!

– И вам доброе утро, – выдыхаю обескураженно.

И почему было не предупредить о визите? Я хотя бы подготовилась. Морально.

– Не рада? – скрипит она, грохая тяжелой сумкой об пол. – И правильно. Я знала, что ты тряпка и никогда не решишься приехать, пока тебя на пинках не погонишь, Алька! Вот я и приехала сама. Давай, поднимай задницу и собирайся в гости к любимой свекровушке! А то Елисею нажалуюсь! Ишь, совсем без меня распоясалась!

5

– Девочки спят, – выдыхаю, кусая губы.

– Ну пускай спят, что я, мешаю? – деликатностью моя бывшая свекровь никогда особо не отличалась. Кивает на сумку: – тащи на кухню, это гостинцы вам.

Живёт она не так далеко, в своем доме в области, часа три езды. Проснулась в несусветную рань, чтобы устроить мне «отличный» выходной.

Еле поднимаю тяжеленную сумку. Боже, чего она туда поналожила?

– Ну, дай посмотрю на тебя, – бывшая свекровь заходит следом за мной на кухню, берет меня за руки, – хорошая… не растолстела даже, молодец. А Маринка отожралась, как будто кровь у Елисея пьет, гнида такая!

– Зачем вы приехали, Вера Семеновна? – вытягиваю ладони из ее рук.

Она поджимает губы. Видимо, надеялась, что я кинусь к ней с распростертыми объятиями.

– Что значит зачем? – усмехается недовольно, наклоняясь к сумке. – Я тебе все сказала, Аля, не строй из себя дуру и вспомни, в каких мы были с тобой прекрасных отношениях. А также чем ты мне обязана вспомни.

Женщина начинает выкладывать на стол гостинцы: банки с вареньями, домашнее лечо, соленья. Всё по классике. Как будто мы тут голодали без ее гуманитарной помощи…

– Чем именно обязана? – цежу недобро.

Недостаток сна и возмущение внезапным вторжением приглушают мою обычную вежливость.

– А кто тебя с Елисеем познакомил? – вскидывается она, понизив голос. – Позабыла уже?

Да, позабыла. Долгие семь лет мне не хотелось об этом даже вспоминать.

Мне было двадцать, когда я нанялась подрабатывать в магазине одежды. Крошечной стипендии студентки педвуза не хватало на жизнь, и приходилось искать дополнительный источник дохода. Родители особо не помогали. Отец пропивал из дома всё, что плохо лежало.

Я проходила собеседование с хозяйкой магазина – Верой Семеновной, тогда еще импозантной женщиной в возрасте с густыми темно-каштановыми волосами, убранными в пышный пучок на затылке, и в длинном темном платье с золотой цепью поверх.

Я ей понравилась сразу своей скромностью и доверчивой простотой. Прочитав мою анкету, она окинула меня цепким взглядом и поинтересовалась:

– А парень то у тебя есть, Аля?

На этот вопрос я только покраснела. Когда бы мне было заводить личную жизнь, если учеба отнимает все свободное время? Но Вера Семеновна поняла это и так без моего ответа.

– Ладно, работай, – одобрила, – посмотрим на тебя.

И она смотрела, наблюдала, не скрываясь, часто заглядывая в магазин неожиданно, как снег на голову. Смотрела, как я одеваюсь, как говорю, как веду себя с клиентами. И наконец выдала:

– В выходной у нас мероприятие, будь готова. Платье нарядное есть? Макияж наносить умеешь?

Я только кивнула, не смея перечить. Зарабатывала я в магазине хорошо, даже чаевые оставляли. На первую зарплату я купила домой полную сумку продуктов, а себе новые колготки и платье. Скромное, но элегантное.

На следующий день Вера Семеновна повезла меня к себе в гости. Я не сразу поняла, что происходит. Она привела меня в холл красивого белоснежного особняка, от вида которого я даже немного струсила. Женщина улыбнулась высокому молодому человеку, стоявшему с газетой у окна.

– Елисей, познакомься, это Аглая, моя будущая невестка.

Парень, красивый, как Аполлон, окинул меня оценивающим взглядом и лучезарно улыбнулся.

– Мам, ну что ты такое говоришь? Совсем засмущала девушку…

Он понравился мне сразу. В полную противоположность своей матери, Елисей был сама тактичность и деликатность. Тем и покорил.

Выплываю из воспоминаний, не замечая, как саднит ладони. Пальцы сжались в кулаки, и ногти больно впились в кожу.

– Помнишь… – улыбается Вера Семеновна, – ну еще бы. Так вот, я тебя познакомила, я тебя и сведу с ним снова. И не дрыгайся, свекровь пожила на свете дольше твоего и знает, как лучше!

Напряженно молчу, чувствуя себя, как почти тридцать лет назад на собеседовании перед властной хозяйкой дорогого магазина.

Выпроваживать ее сейчас я не стану, как бы ни хотелось. Да, я не такая же хабалка и голос у меня не такой зычный, но я одна подняла троих детей, а это чего-то да стоит! Переживания и бессонные ночи укрепили мой внутренний стержень и закалили характер. Я никому не позволю мной командовать, помыкать, или навязывать свою волю.

Моя сила не такая, как у свекрови. Если она берет нахрапом, то я просто терпеливо жду. Как маленький одуванчик, который пробивает асфальт и выживает в жару и холод.

– Помню, – киваю, – и очень благодарна вам за то, что сыграли в моей жизни значительную роль. Но я больше не та бессловесная студенточка, Вера Семеновна. И у меня давно своя жизнь.

Она смеется негромко.

– Ишь, кто заговорил. Голосок прорезался что ли? Своя жизнь… мужика себе другого нашла? Нет? Я знаю, что нет, внучки доложили. Вот и не дергайся, говорю. Попробуй лучше мое варенье. Помнишь, как ты его любила раньше? – двигает ко мне литровую банку с темной жижей.

– Вам не кажется, Вера Семеновна, что вы слишком много на себя берете?

– Ой да прекрати ты! – она закатывает глаза и достает из кармана своего бежевого кардигана новенький айфон. Что-то быстро печатает, затем сует его мне в руки экраном вперед.

Не успеваю опомниться, как экран вспыхивает картинкой... и на меня смотрит Елисей.

Мой бывший муж. Серьезный, задумчивый.

Не сразу понимаю, что это не фото. Она ему позвонила по видеосвязи!

Ошарашенно моргаю, глядя на него впервые за много лет. Глаза в глаза.

Мужчина изучает меня в ответ.

Смотрит так, как будто и не было этих семи лет, как будто и не было развода, как будто он всё еще любит меня, как в день нашей свадьбы и долгие годы после…

– А ты и правда не изменилась совсем, – произносит, внимательно разглядывая мое лицо, – говорят, вернуть всё хочешь. Давно пора. Чего ждала так долго?

6

На пару мгновений теряю дар речи. Говорят? Кто говорит? Кто посмел меня оболгать? Вера Семёновна? Или собственные дети?

– Тебя обманули, – говорю холодно, – так что не обольщайся.

Жму красную кнопку и возвращаю телефон свекрови. Руки слега подрагивают, как будто он весит три кило.

Женщина тяжко вздыхает.

– Я догадывалась, что будет нелегко… но не думала, что ты настолько недалекая, Аля, – и продолжает доставать банки из своей кожаной сумки Луи Витон, – на что ты детей будешь тянуть одна? Алименты-то кончились давно, когда им восемнадцать стукнуло.

– Почему это взволновало вас только сейчас? – складываю руки на груди.

Она резко застегивает опустевшую сумку и выпрямляется, потирая поясницу.

– Да потому что я сына своего люблю, ясно? И внучек. Это моя кровь, моё всё! Ты как мать должна понять меня, Аля. И я хочу, чтобы они были счастливы. Пока что этого я не вижу, и мне больно смотреть на то, во что превратилась моя семья! Это уже не то, что раньше! Я не хочу помирать в этом бардаке!

От ее горящего взгляда мне становится не по себе, и я понимаю, что Вера Семеновна не лжет. Но не понимаю одного:

– А причем тут вообще я?

– А притом, – она щурит глаза, – что ты наверняка тоже хочешь самого лучшего для своих детей, не так ли? Они тебе, быть может, и не признаются, потому что щадят твои чувства… но девчонки очень страдали все эти годы в неполной семье, Аля! А в разводе всегда виноваты двое. Если бы ты ценила то, что приобрела и накопила за все эти двадцать лет, то не отпустила бы такого мужа, как мой сын. Но ты отказалась от него так легко, как мусор выбросила. И я думала все эти годы, а стоило ли оно вообще, сводить вас вместе? Но поняла, что да, и стоит дать тебе еще один шанс, потому что только с тобой у Елисея была настоящая семья. Такая, какая она должна быть.

И меня почти трогает этот хриплый надлом в ее голосе, но я прекрасно помню, чем закончилась эта «настоящая семья».

– Он сам сделал свой выбор.

Вера Семеновна скептически качает головой.

– Мужчина – голова, а женщина – шея, Аля. Но для тебя это, видимо, большая новость. Неужели за двадцать лет совместной жизни ты так и не научилась управлять собственным мужем? Влиять на его мнение? Нет, Аля, ошибаешься, ты ничуть не выросла. Все та же инфантильная студенточка, которой глупая детская гордость дороже благополучия семьи и детей!

– Вы поэтому меня подставили? Зачем вы наплели Елисею, что я хочу все вернуть, Вера Семеновна? Зачем вы решаете за меня?

Женщина качает головой, грустнея. Тяжело усаживается на диванчик, глядя на меня красноватыми от недосыпа глазами. Замолчав и слегка ссутулившись, она будто растеряла весь свой гонор и спесь. Передо мной сидит старая, уставшая от жизни женщина. Уставшая, но не сдавшаяся.

Воюет до сих пор за семью и за их счастье.

Только почему-то пытаясь построить его чужими руками. Ну что ж, кто ей запретит пытаться? Мое дело улыбаться, кивать, и делать по-своему. Ссорами и скандалами ничего не решится точно, так можно все только усугубить.

Мне конфликты ни к чему. Ей с ее давлением и двумя инсультами в анамнезе – тем более.

Так что будем решать проблемы тихо, мирно, и по мере поступления.

– Я к Елисею не вернусь, – говорю спокойно и жму кнопку чайника.

Достаю из холодильника вчерашний пирог с курицей, из шкафчика – растворимый кофе, на который свекровь неприязненно морщится. Она употребляет только натуральный из кофеварки. Но я и не предлагаю.

Гранулы звонко шуршат о дно кружки, гудит микроволновка, разогревая пирог.

– Не вернешься, – этом отзывается Вера Семеновна, – ну хорошо… пускай так. Давай начнем с малого, Аль. Давай ты хотя бы приедешь ко мне погостить хоть ненадолго, а? И свекор твой бывший будет только рад, что ты наконец появишься. Он обожает твои запеканки. На мои даже не смотрит.

Качаю головой.

– Вы впустую тратите время, Вера Семеновна. Всё это зря.

– На что ты живешь, Аля? – спрашивает она вдруг, чуть наклонившись вперед. – Репетиторством много не заработаешь, верно? Да и квартира твоя…– брезгливо окидывает взглядом мою простенькую кухню, – оставляет желать лучшего. Девчонки не работают, им отец помогает. А тебе хоть на что-то хватает вообще? На маникюр приличный хотя бы? – смотрит на мои руки.

И первым порывом мне хочется спрятать их от ее любопытных глаз, но я не прячу. Никогда особо не придавала значения ногтям. Делаю стандартный маникюр без покрытия раз в месяц, и этого хватает, чтобы держать руки в порядке.

Разве обязательно наращивать себе орлиные когти в блестках?

– Причем тут вообще деньги, не пойму?

Она закатывает глаза. Уже второй раз за неполные двадцать минут.

– Бессребреница ты наша… горе луковое. Почти полтинник годков, а мозгов так и не нажила. Дочки пока еще с тобой, сколько им учиться еще? Работать и зарабатывать еще нескоро, да и вряд ли тебе помогать будут, себя бы обеспечить. Кто тебе поможет, Алька? Кто?

– Чай будете? – невозмутимо заливаю кофе кипятком.

Вера Семеновна тяжело дышит, на ее щеках расползается нервный неровный румянец. Нельзя так нервничать в ее возрасте. Понимаю, на что она напирает. Хочет надавить всеми имеющимися аргументами, чтобы добиться своего, или хотя бы заставить меня задуматься.

Ну что ж, а я буду давить своими.

Поворачиваюсь к ней.

– Думаете, я не знаю, зачем вам это всё на самом деле? – произношу негромко. –Думаете, настолько глупая, что не сообразила? Вы ошибку свою хотите исправить, верно? Совесть покоя не дает. Стыдно стало на старость лет, что собственноручно семью любимого сына угробили?Это ведь вы свели Елисея с этой Мариной точно так же, как когда-то со мной, не так ли?

7

– А если и так, то что? Елисей всегда хотел сыновей, это ты и без меня знаешь. А ты после тройни рожать отказалась категорически! – фыркает бывшая свекровь.

Улыбаюсь невесело. Что и требовалось доказать. Ну хоть не отпирается. При ее характере и привычке контролировать всё и вся догадаться нетрудно откуда ноги растут у моего развода.

Елисей хотел сыновей, и мамуля подсуетилась. И каким только образом умудрилась, ведь он очень редко прислушивался к ее мнению... У него всегда и на всё было своё собственное.

– В твоём случае наши с мамой мнения совпали в первый и единственный раз, – говорил он мне, улыбаясь.

Очевидно, обманул. Не единственный. Марина тоже пришлась ему по душе.

«Я люблю вас обеих, не переживай, меня на всех хватит…»

А еще она родила ему сыновей.

Старая боль взрывается в сердце свежей раной.

Как легко обвинять других людей в собственных грехах… именно этим Вера Семеновна сейчас и занимается. Перекладывает свою вину на меня.

– Что тебе стоило потерпеть, Аля? – продолжает она с нажимом. – Подождать, как мудрая женщина, повлиять на Елисея, а не рубить с плеча?

– Семья – это про уважение, Вера Семеновна, – отвечаю, доставая из микроволновки разогретый пирог, – а не про обман и не про измену. Терпеть измену, детей на стороне? Нет. Я себя не на помойке нашла!

Она смеется тихо.

– Ты права, это я тебя там нашла. Отмыла, облагородила, с любимым сыном познакомила, о она мне теперь фыркает в лицо, гордая ты наша. Вспомни, как ты жила, Алька, вспомни. Как у Христа за пазухой, за каменной стеной… и всё у тебя было, грех жаловаться, скажи?

С последней фразой мне трудно не согласиться.

– Да, вы правы, было всё, – не отрицаю, – но было, как оказалось, не только у меня. Но и у Марины. А я на гарем не соглашалась!

– Поэтому тебе никто про него и не говорил! – вздыхает она. – Но нет же, пронюхала…

– Как все просто у вас…– ставлю тарелку на стол.

Свекровь принюхивается.

– Что там у тебя, пирог? Давай. А зачем усложнять, Аль?

– И правда! – усмехаюсь, засовывая в микроволновку вторую порцию пирога. – Если уж так хотел сыновей, он мог предложить мне суррогатную мать! И я бы согласилась, почему нет? Но он не предложил, Елисею проще было залезть на какую-то там Марину, как бык-осеменитель!

Вера Семеновна кивает на чайник.

– Наливай, чего, как неродная?

Со вздохом ставлю перед ней чашку.

– А я вот свою гордость засунула куда подальше и приехала, как видишь. Я может и выгляжу боевой да сильной, но никогда не стеснялась терпеть, или прогибаться, Алька. В этом и есть главная женская сила и мудрость. Жаль, ты до этого понимания пока не доросла. Недостаточно тебя, видимо, жизнь била. Но ничего, ничего. Поймешь когда-то. Главное, чтобы не слишком поздно, Аль.

Она двигает к себе тарелку с пирогом и чашку с чаем.

– Вкусно печешь, – вздыхает, – жаль, приехать не хочешь. Упрямая, как не знаю, кто. Ну хоть пирога-то на дорогу завернешь для свекра?

– А вы что, уже нагостились?

– А что с тобой рассиживаться? Я же вижу, уперлась рогом. Что в лоб, что по лбу. Отдохну немного с дороги, да домой… вижу, что не ко двору пришлась…

Что ж, отговаривать не стану.

Следующие несколько минут мирно пьем чай. Румянец на щеках бывшей свекрови бледнеет, и я тоже немного успокаиваюсь. Не хватало еще, чтобы у нее здоровье прихватило на нервной почве.

И вообще ее неожиданный звонок и визит заставил о многом задуматься и многое переосмыслить. Все они правы, мне нужно подумать в первую очередь о себе. Дети выросли, и пора мне сделать хоть что-то значимое для себя самой. Раньше этим занимался муж – дарил подарки, ухаживал, заботился, изобретал для нас развлечения и досуг.

С тех пор для себя я не делала толком ничего, не считая насущных нужд вроде одежды, здоровья, да еды. Наверное, пришла пора начинать.

Задумчиво пью чай, перебирая в голове варианты. Съездить куда-то отдохнуть недорого и сердито? У меня накоплено немного на черный день… Помнится, как-то листала каталог санаториев, чтобы съездить вместе с девчонками на выходные позагорать у бассейна, но цены смутили.

Раньше я о них не задумывалась. Но прошлое осталось в прошлом.

Слишком я приросла к этому месту, семь лет нигде не отдыхала толком. Наверное, пора.

– Мое предложение остается в силе, – напоминает свекровь, расправившись с пирогом, – так что подумай, Аля. Подумай хорошо. Если, конечно, есть чем.

Качаю головой. Ох уже мне эти незваные гости спустя семь лет молчания.

Женщина тяжело поднимается из-за стола и идет в гостиную, садится в кресло напротив телевизора и закрывает глаза. Пока она дремлет, я мою посуду. Затем открываю ноутбук и листаю недорогие предложения на сайте турфирмы.

На Лазурный берег у меня, конечно, средств не хватит. Но на приличный санаторий вполне себе должно. Я заслужила неделю отдыха в одиночестве.

Девчонки появляются на кухне час спустя.

– Бабуля приехала, – шепчут с восторгом, – вы поговорили?

Киваю мрачно. Мне проще молчать, иначе поссоримся. Я не забыла их разговор. Бабуля внучек подкупает, и они не стесняются продавать мать за деньги.

Не так я их воспитывала.

– Санатории смотришь? – замечает Надя. – Вместе поедем?

Люба ее одергивает.

– Да, конечно. Сейчас всё бросим и рванем вчетвером. Учебу забыла, дурная?

Свекровь просыпается через пару часов и просит заказать ей такси.

Девчонки идут провожать, расстроенные, что та погостила так немного. Но я уверена, на улице она им популярно объяснит причину.

– Подумай, Аля, – бросает мне напоследок вместе с воздушным поцелуем.

На следующее утро дочери ведут себя очень странно. Какие-то загадочно притихшие. Смотрю на них, перешептывающихся на диване.

– Мам, – начинает старшая, – мы тут подумали и решили, что тебе нужен отдых.

Остальные кивают.

– Ты очень много времени посвятила нам, и очень мало себе. Почти ничего. Так что… – Вера достает из-за спины цветастый конверт, – это тебе.

Нерешительно беру его в руки и рассматриваю.

Элитный сочинский санаторий Эдельвейс… в горах с видом на море. Всё включено, индивидуальный номер с балконом и джакузи.

Не верю своим глазам.

– Вера… девчонки, вы серьезно? – выдыхаю.

Мои лисички хитро улыбаются.

– Ну конечно, мам, куда серьезнее? Хорошо, что ты не успела себе еще ничего купить. Мы вовремя подсуетились. Выезд в понедельник. Помочь тебе собраться?

8

– Но это же очень дорого, девчонки…– ошарашенно разглядываюяркую листовку.

Я помню этот санаторий, его красочный рекламный баннер на сайте турфирмы. Кликнула ради интереса, ужаснулась ценой, и тут же закрыла.

– Да мы накопили немного, мам, ты не переживай, – улыбается Вера, – должны же мы отплатить тебе за заботу хоть чем-то! Ты устала, не отпирайся.

– Отдохнешь от нас заодно, – смеются остальные.

– Вам бабушка деньги дала? – смотрю на них с подозрением.

– Ну мам, прекращай. Зачем ты усложняешь? – Вера закатывает глаза.

Очень знакомые слова. Бабушкина риторика.

– К тому же путевку уже не вернуть, она невозвратная, – мрачнеет Надя, – мы хотели порадовать тебя, мам.

– Я рада, – киваю, обнимая всех троих, – вы не представляете, как! Спасибо, мои родные!

Есть ли смысл ругаться, усугубляя недавний конфликт? Нет уж, хватит с меня конфликтов. Дети хотели, как лучше, к чему их разочаровывать?

Почти весь день проходит за сборами. Я складываю пару купальников, летние вещи, босоножки, красивые платья. Не знаю, перед кем буду там красоваться. Наверное, перед самой собой. В номере, судя по буклету, имеется зеркальная стена, вот и буду наряжаться, устраивать себе фотосессии на телефон и присылать дочерям отчеты. Пусть знают, что не зря старались для мамы.

Настроение, несмотря на визит бывшей свекрови, прекрасное. Ну приехала, и приехала. Как приехала, так и уехала ни с чем. Здесь у нее больше нет никакой власти. Теперь она может только внучек своих прикармливать. И то, потому что они ее до сих пор любят и уважают.

А у меня к этой старой манипуляторше никакой любви нет.

И пускай она проспонсировала мой отдых, почему нет? Зато сэкономлю. Меня не купить, как девчонок, которые не понимают толком, что поддались на манипуляции. Я отдохну и с новыми силами в бой… возьму больше клиентов на репетиторство, накоплю себе на небольшую дачку. Давно хотела маленький домик на природе. А дочерям пора начинать самостоятельную жизнь.

В понедельник они провожают меня в аэропорт. Усаживают в такси, обнимая и целуя по очереди.

– Ждем отчеты, мама, хорошо?

– Давай, отдохни там, как следует. Ты заслужила!

– Пиши каждый день, чтобы мы могли за тебя порадоваться!

– Будем ждать!

Улыбаясь во все тридцать два, машу им рукой до самого поворота. Наконец девчонки скрываются из вида, и я осознаю, что впервые покидаю своих детей за долгих семь лет. Становится немного не по себе. Вышла, что называется из «зоны комфорта». Ну ничего. Когда-то нам все равно предстоит разделиться, и мне надо привыкать к ощущению одиночества.

Ну, или к свободе. Это будет нелегко, но я справлюсь.

Через три часа я подъезжаю к санаторию на комфортном микроавтобусе с красивой надписью «Эдельвейс» на боку. Мне помогают выгрузить чемодан и провожают до ворот.

Здесь всё, как на картинке в том цветастом буклете… Высокое белоснежное здание с огромными панорамными окнами, идеально ухоженная территория, огромный зеркальный бассейн с изумрудной водой. И этот потрясающий горный воздух с примесью сосновой смолы и соленого моря…

Дыша полной грудью, шагаю к зданию по мощеной белой камнем дорожке. Приветливая девушка на ресепшене выдает мне карту ключ и провожает в номер на третьем этаже, под самой крышей.

Невольно накатывают воспоминания. Помнится, раньше мы с семьей тоже жили под крышей с такими же высоченными потолками…

Из окон, правда, не было такого потрясающего вида на море и горы.

В номере приятно пахнет розами. Они стоят в вазе на небольшом столике рядом с вазой, полной фруктов. Оставляю чемодан и иду к огромному окну, которое открывается на просторный балкон.

Оглядываю зеленую территорию санатория и счастливо вздыхаю. Надо будет поблагодарить свекровь за этот подарок. Наверное, она думала, что я растаю, как ириска и тут же начну ее слушаться во всем?

Нет уж, мне давно не двадцать.

Перекусив бананом из вазы и запив его водичкой из холодильника, переодеваюсь в скромный бежевый купальник, накидываю сверху тонкую тунику, беру шляпу и очки, и спускаюсь к бассейну. Я такая бледная, как будто не загорала никогда в жизни… благо, бархатный сезон не позволит мне сгореть угольком, а только чуток подрумяниться. Как раз то, что нужно.

Народа у бассейна совсем немного. Еще на ресепшене мне сказали, что санаторий почти пуст. Ну еще бы. Странно, что кто-то вообще приезжает сюда за такую цену…

Укладываюсь на удобный лежак под зонтом, мне приносят апельсиновый сок в высоком бокале. Улыбаюсь, глядя на бликующую в бассейне воду.

Она вдруг начинает идти пузырями, а секунду спустя оттуда неподалеку от меня выныривает нечто шарообразное. Громко отфыркиваясь, оно подплывает к бортику, грузно взбирается по лесенке и усаживается на соседний лежак, обтираясь большим сиреневым полотенцем.

Смотрю на нее мельком. Где-то я ее видела, вот только никак не могу вспомнить где.

Эти светлые кудряшки и странноватый излом бровей... Чересчур маленький не по размеру леопардовый купальник затерялся в мощных складках тела.

И тут я вдруг замираю. Да нет, не может этого быть! Это что… тревожно сглатываю… Марина Зудина??

Да нет, с чего бы свекрови отправлять меня в один отель с новой подругой бывшего? Какой в этом смысл? Типа, увижу ее и тут же захочу спасти Елисея из этих отношений?

Женщина замечает мой ошарашенный взгляд.

– Чего уставилась, селёдка? – рявкает недобро.

Медленно выпрямляюсь, поднимаюсь с лежака и торопливо иду прочь от бассейна. Она меня не знает, чего я так распереживалась? Тем более, это может быть и не она!

Но я же видела фотки моей бывшей свекрови в ленте. И с Елисеем, и с ней, и с детьми… Это Марина, точно.

Ну и что, подумаешь? Неужели я позволю ей испортить мне отдых?

Нет, не позволю, да и плевать на нее!

Не дойдя до номера, разворачиваюсь и иду обратно. Сворачиваю к лифту, и едва не сталкиваюсь с кем-то нос к носу. Поднимаю взгляд, и слова извинения застревают у меня в горле.

Меня обволакивает теплом знакомого парфюма.

Елисей смотрит на меня с мягкой улыбкой. Без спроса берет за руки. На нем тонкая светлая рубашка с коротким рукавом, витая золотая цепочка на загорелой груди. Та самая, которую дарила ему я вечность назад…

– Обманули меня, значит? – усмехается. – Если б не хотела нас вернуть, ты бы не согласилась на эту поездку, Аля. И чего ждала так долго, не пойму?

– Что ты несешь? – шепчу, отталкивая его руки. – Мне дочки путевку подарили!

И тут же меня насквозь пронзает осознанием…

Кажется, меня жестоко подставили.

9

Мужчина смотрит на меня очень красноречиво, и я начинаю чувствовать себя глупо.

Хотя, казалось бы, с чего? Я всего лишь доверилась близким людям…

Если каждую минуту подозревать в подставе всех и каждого, то недолго и с ума сойти.

– Ты слишком великого мнения о себе, Елисей, – обхожу его по дуге, чтобы вернуться к бассейну.

Нет, я могла подумать, что всё это не просто так, но чтобы настолько… На что надеялась Вера Семеновна?

На что??

Слышу, как бывший шагает следом.

– Да ладно тебе цену себе набивать, Аль. Иди сюда…

Ошарашенно оборачиваюсь, не веря собственным ушам:

– Ты в своем уме, Елисей? У тебя там… твоя женщина в бассейне, если ты вдруг забыл!

Быть может, и дети где-то здесь неподалеку бегают? Сколько им сейчас, двенадцать, тринадцать? Хотя не каникулы же, они должны быть в школе.

Боже, за что мне это?

– Она не моя женщина, – улыбается бывший уголком губ, как будто знает что-то очень важное, о чем я не имею понятия.

Удивленно разглядываю его лицо. Он тоже мало изменился, только из царевича превратился в царя. Надменный, самоуверенный. И немудрено. То и дело слышу знакомую фамилию в новостях. Говорят, с самим губернатором ручкается, общий бизнес ведет. Большая шишка… Возникает вопрос, зачем ему тогда я, если он любую может захомутать.

Вокруг него вечно крутятся какие-то модели – охотницы до свободных денег.

Насколько я знаю, на Марине Елисей так и не женился.

– Давай поговорим, Аль, – предлагает он спокойно, на что я только качаю головой

– Время разговоров давно прошло, – иду к лифту, жму кнопку.

Нетерпеливо притопываю ногой в ожидании. А чего я, собственно, так нервничаю? Кто меня заставит делать то, чего я не хочу? Кто испортит мне долгожданный отдых? Да никто! Слишком долго я его ждала, чтобы позволить бывшему как-либо на меня повлиять.

Да кто он мне такой? Больше никто.

С чего бы я должна плясать под дудку бывшей свекрови и этого предателя?

Нет уж, я свободная независимая женщина и плевать мне на всех. Что же насчет дочек… с ними меня ждет серьезный разговор. Хотя, не сомневаюсь, что они хотели, как лучше.

Дети всегда дети, и не важно, сколько им лет, пять или двадцать. Если есть хоть малейшая возможность свести любимых родителей вместе и восстановить семью – они ею воспользуются.

– Ты тут на неделю, нам придется поговорить так или иначе, – слышу совсем рядом. До меня снова долетает аромат пряных, с горчинкой, духов, а запястья все еще горят от недавних прикосновений.

Он и про неделю в курсе? Интересно, они с мамой обсуждали план моего «захвата», или она являлась главным инициатором, поставив Елисея в известность по факту покупки путевки?

Скорее так, иначе он не брал бы с собой этого хамоватого леопарда.

И снова свекровь во главе угла, главный кукловод в этой семье. Но на меня она больше не повлияет. Никто не повлияет.

Ничего не отвечаю. Хочет – пускай разговаривает. Хоть сам с собой, хоть со своей Мариной, хоть со стеной.

Шагаю в лифт, мужчина идет следом. Жму кнопку первого этажа. Только лифт начинает гудеть, как бывший жмет красную, на которой горит надпись «стоп». Кабина дергается, останавливаясь. Я хватаюсь за поручень.

– Ты что творишь, с ума сошел? – поворачиваюсь и смотрю на него круглыми от возмущения глазами.

Мужчина улыбается мягко, разглядывая мое лицо.

– Ты такая забавная, когда злишься. Что, до сих пор обижаешься на меня? Зря. Я сам на себя обижаюсь, Алька.

Шумно выдыхаю, сжав пальцы в кулаки.

– Да ты по жизни немного обиженный, Елисей. Но это понятно, тобой мама командует с самого начала. Захотела Алю, захотела Марину, и сыночка не может отказать любимой маме.

Его улыбка становится шире.

– Ого, решила выпустить коготки? – кажется, его даже восхищает моя злость. Раньше он никогда с нею не сталкивался, да и повода не было.

Ну что ж, если так нравится, то я могу пойти и дальше – расцарапаю ему лицо, чтобы подруга начала задавать неудобные вопросы. И пусть выдумывает оправдания.

– На твоем месте я бы не злила меня еще больше, Елисей…

– А знаешь, о чем говорит твоя злость, Аль? – усмехается он уголком губ. – О том, что у тебя еще не перегорело. Ты по прежнему хочешь меня и семью обратно, просто не можешь мне сейчас в этом признаться. Гордая… и это нормально. Я тебя прекрасно понимаю, сам такой. И иногда эта гордость чертовски мешает жить, правда? – мужчина шагает ближе, – ну давай, назови меня, как раньше. Вижу, ты хочешь, ну…

Отшатываюсь от него к стене.

– Единственное, что я сейчас хочу, так это зарядить тебе промеж ног и начать орать, а затем написать на тебя заявление в полицию за нападение, – цежу сквозь зубы.

Он смеется.

– Да, вижу, будет непросто. Ну ладно, я готов. Сам виноват… наверное.

Медленно дышу, приказывая себе не нервничать. Он делает это специально. Специально выводит меня на эмоции. Для него что угодно лучше, чем равнодушие. Пусть даже агрессия, или злость. Их можно оправдать бурлящей внутри обидой.

Только равнодушие не оправдать ничем. И мои эмоции его радуют.

Они как будто бы подтверждают все его слова.

– А ты ведь скучала, – шепчет он вкрадчиво, – у тебя и мужика не было все эти семь лет, я ведь знаю. И теперь скажи, что не хочешь меня сейчас. Ты ведь потому и злишься, Алька, что я вижу тебя насквозь.

Толкаю его, чтобы добраться до панели управления, и жму зеленую кнопку. Лифт вздрагивает, а мужчина перехватывает мои руки. Он подтягивает меня за запястья ближе к себе, и наши тела почти соприкасаются.

Я задерживаю дыхание, готовясь заехать ему коленом, как вдруг двери лифта распахиваются.

Из светлого холла на нас падает тень. Мы оборачиваемся одновременно. Возле лифта стоит Марина. В леопардовой тунике и темных очках.

Она видит нас, медленно снимает очки, и ее узкие поросячьи глаза наливаются кровью.

– Елисей, это что такое?! – визжит на ультразвуке, протягивая руки в мою сторону.

10

Я пытаюсь отпихнуть от себя мужчину, но он не позволяет.

– Не что, а кто. Это моя жена, – отвечает Елисей спокойно, понизив голос, – а ты захлопни рот и поднимайся в номер пешком. Тебе полезно.

Женщина открывает рот, но не произносит ни звука. Она бросает на меня многообещающий взгляд, резко разворачивается и уходит.

И тут я воплощаю свою задумку.

Моё колено резко встречается с его гениталиями, и мужчина гулко охает. Мои руки оказываются свободны. Отпихнув его от себя, торопливо шагаю в сторону бассейна.

Надо бы прикупить себе газовый баллончик, или электрошокер. Они мне, полагаю, понадобятся, если хочу провести эту неделю спокойно…

А пока покой мне только снится.

Укладываюсь на лежак на дальнем конце бассейна, надеваю очки, закрываю глаза. Представлю, что все это не более, чем дурной сон.

С бывшим меня не связывает ничего, кроме прошлого. Его хотелки – его проблемы. Если нужно, я его еще раз пну, чтобы донести свою мысль.

Рядом со мной скрипит лежак.

Я не поворачиваю головы. Ни к чему.

– Мама, ты ошиблась, идея была не самая лучшая, – доносится до меня знакомый мужской голос.

Что, уже очухался? Как-то быстро. Значит, в следующий раз надо бить посильнее…

В знойной тишине, которая прерывается только редкими криками чаек да плеском воды в бассейне, голос моего бывшего слышится так, как будто он говорит над самым моим ухом.

Вера Семеновна что-то отвечает. Ее голос доносится из динамика глухо, едва слышно, не разобрать отдельных фраз. Хочу подняться и уйти, но это будет демонстрацией слабости.

Пусть хоть станцует здесь, плевать на его перфомансы.

Сжимаю зубы. Как ни пытаюсь себя заставить, но успокоиться рядом с бывшим я не могу.

– Алька у нас, оказывается, обидчивая…– ввинчивается в виски его голос, – да, представь, напала на меня в лифте, как дикая кошка. Лягаться начала. Даже сказать ничего не дала толком.

Голос бывшей свекрови в динамике телефона напоминает звук досадного комара.

И не лень ей заморачиваться этими интригами в ее возрасте? Ей бы варенья варить, да носки вязать, а она мне жизнь портит. Как будто уже недостаточно испортила.

– Нет, не стала, говорю, – продолжает Елисей, – убежала бегом… нет, я не сказал. Девчонки со мной согласны. Они скучают. Обещали вести себя хорошо, пока мамы не будет. Но, чувствую обманывают. Лисы те еще… характером в тебя пошли, мам, не в Алю. Если бы в нее, они бы на это не согласились. А она их разбаловала слишком. Сама мягкая, как зефир, а вырастила… да, может ты и права. Мальчишки не такие совсем, как будто в Алю пошли…– смеется.

Медленно дышу. И хотелось бы заткнуть уши и не слушать это всё, но тогда бывший будет считать, что его слова меня задевают. Что они вообще что-то для меня значат.

Марину он не уважает так же, как не уважал меня, когда мы были женаты. А ведь она родила ему двоих детей, воспитала. И ничего, что располнела и хабалка. Он сам такую выбрал, вернее, согласился с выбором матери. Говорил, что любит эту женщину.

Судя по его с ней теперешнему обращению, любовь прошла.

– Да, я ей все объясню, не переживай. Давно надо было это сделать, но мы же гордые слишком. Что я, что она. Ну ничего, справимся, она меня еще любит, я это увидел. У тебя все хорошо? Не забудь таблетки выпить, а то забываешь вечно. Как папа? Да, мы скоро приедем. Вместе. Привезу ему Альку, а то он скучает по ее выпечке до сих пор… Да, пока, родная. Не болей.

Открываю глаза, поворачиваю голову и смотрю на мужчину. Он сидит на соседнем лежаке лицом ко мне. Телефон в руках. Смотрит насмешливо. Солнце бликует на темных с проседью волосах. Семь лет назад седины там было гораздо меньше.

– Готова поговорить?

Неспешно поднимаюсь с лежака. Он тоже встает, подходя слишком близко для комфортного. Это он зря.

Толкаю его изо всех сил. Мужчина оступается и летит в воду, распахнув руки.

Не дожидаясь, когда он вылезет оттуда, иду в сторону входа. В номере он меня не достанет.

Кусаю губы, в душе ворочается злость. И я не знаю, как с ней бороться. Дома, устав до чертиков от истерик детей, я могла проораться в подушку, или избить ее, пока никто не видит.

А сейчас? Что сделать сейчас? Разломать лежаки, наорать на администратора? Так надолго я здесь тогда не задержусь.

А отдохнуть для меня стало делом принципа, несмотря на все «досадные помехи».

Звонит телефон. Жму принять вызов, не глядя на номер. Хоть бы спамер… хоть поору от души.

Но это не спамер.

– Мам, ты как? Хорошо отдыхается? – интересуется моя старшая дочь.

На заднем плане слышу смех младших, и внутри поднимается злость на их обман. А ведь ближе дочерей у меня никого нет. Я отдала им всю себя, а они подставили так подло.

Ведь прекрасно знают мое отношение к их отцу после всего.

Они давно не маленькие, понимали, куда меня отправляли. И к кому, тоже понимали.

– А ведь мне и правда нужен был отдых, Вера, – произношу холодно, – отдых, а не лишняя нервотрепка. И я действительно поверила вашей лжи, мои любимые девочки...

Вера перестает дышать, смех тоже стихает. Видимо, она включила громкую связь.

– О чем ты, мамуль? – лебезит старшая. – Что-то никак не пойму тебя.

– Не юли, – обрываю резко, – и не ври мне больше. Хотя больше и не нужно. Этого раза оказалось достаточно, Вера. И знаешь, что? Раз уж отец оплачивает вам учебу, то оплатит и жилье. Чтобы, когда я приеду, вашего духа в квартире не было, ясно?

11

– Мама, ты чего? – шепчет Вера ошарашенно. – Ты чего такое говоришь, мамуль? Куда мы пойдем, скажи? Ты нас что, выгоняешь из дома? Своих дочерей? За что, мама? За то, что хотим тебе счастья??

На последнем слове ее голос обрывается, как будто дочь подавилась. И правда удивилась до ужаса. И расстроена.

Эгоистка мелкая…

– Какое счастье, Вер? – выдыхаю устало. – Ну какое, скажи? Я семь лет пыталась это «счастье» забыть. Чтобы что? Чтобы родные дочери мне его на блюдечке принесли? И ладно бы принесли, так с бабушкой спелись, продали меня ей с потрохами. Сколько она вам заплатила, Вер? Сколько я стою для вас, назови сумму!

Дочь молчит. Видимо, нечего сказать.

– Мы хотели, как лучше, мам, – доносится до меня голос средней дочери, – откуда нам было знать…

– Откуда? – удивляюсь напряженно. – И правда, откуда бы вам знать собственную мать, да, Надя? Вы, кажется, забыли, как я рыдала ночами в подушку, как нам тяжело было первое время забыли тоже? Ну ещё бы, ведь я старалась делать вашу жизнь простой и легкой, Надя! И чем вы мне отплатили, дорогие? Чужой путевкой в персональный ад??

С удивлением признаю, что Елисей не так уж и неправ. Я их слишком разбаловала. Говорят, в большой семье не бывает эгоистов. Бывают еще как. Пример перед глазами.

И хорошо, что я понимаю это хотя бы теперь.

– Но это ведь ты подала на развод, мама. Мы не хотели, чтобы вы с папой расставались. Мы даже готовы были смириться с его второй семьёй.

– Как у вас все просто, – на моих губах расползается горькая усмешка, – прямо как у вашей бабули. Видимо, заразились у нее страстью к авантюрам… нельзя играть судьбами близких людей, девочки. И плевать в колодец тоже не стоит. Потом придется из него пить…

Жму отбой и судорожно выдыхаю. В душе словно кошки нагадили, перед этим как следует располосовав все там острыми когтями. И душа болит.

Неблагодарность ранит порою больнее ножа. Особенно неблагодарность и предательство самых родных. Хочется закричать в голос. У всех людей есть свой предел. У каждого человека. И я очень близко подошла к своему.

Слишком я растворилась в дочерях, чересчур. Стоило подумать и о себе. Причем гораздо раньше. Ну что ж теперь? Никогда не поздно начинать. Наверное.

Телефон пиликает сообщением.

«Мам, прости, мы не хотели, чтобы так всё вышло.»

Ничего не отвечаю. Очень сомневаюсь, что раскаяние искреннее. Они еще не поняли до конца, не осознали. И я не стану возвращаться к роли мягкой доброй мамы. И так все это время была с ними слишком доброй. А некоторые принимают доброту и мягкость за слабость, и садятся на шею. Дочери взрослые, пора им уже сепарироваться и пожить отдельно.

Еще спасибо мне скажут. А не скажут – ну что ж. Значит, не за что. Сама таких воспитала.

Выхожу из лифта и понимаю, что в ведущем к номеру коридоре я не одна.

Марина стоит у вертикального окна неподалеку и смотрит на меня. Ее объемный силуэт на фоне залитого солнцем стекла кажется необъятным.

Она делает шаг ко мне.

– Эй, сельдь. Он мой, тебе ясно? Отваливай отсюда, пока я тебя пополам не поломала…

Не обращаю на нее внимания. Хотя и могла бы ответить, да много будет чести. Ее и так жизнь наказала. Я-то хоть развестись смогла. А что может она? В каком она вообще статусе? Ни жена, никто. И претендовать в этих отношениях ни на что не может. Видимо, осознала это, потому и заедает свою печаль, да рявкает на всех, как припадочная.

Обнять и плакать, а всё пыжится, корчит из себя невесть что.

Поворачиваю и иду по коридору в сторону своего номера. Понимаю, что с леопардом, который не любит селедку, мы, скорее всего, живем на одном этаже.

Слышу, как она шагает следом.

– Ты слышала меня, сельдь?? – сопит вслед.

Качаю головой. Сюр какой-то… похоже, никакого отдыха всё же не выйдет. Ну, или мне просто нужно успокоиться и взять себя в руки. Мое самочувствие давно не зависит от бывшего. Так что не стоит и переживать.

А дочки… а что они? Слишком долго у нас было все хорошо.

Началась другая полоса.

Хочется хлопнуть дверью номера так, чтобы окна затряслись, да доводчик не позволяет.

Остаюсь одна, смотрю на изысканный светлый интерьер с панорамным окном, и мне становится противно до дрожи. От всего: от двойного предательства, от того, что дочери не понимают, чему меня подвергли. Более того, даже не хотят понять.

У них свой интерес, но они не хотят считаться с моими.

Грохот в дверь заставляет ее вздрогнуть за моей спиной. Оборачиваюсь с досадой. Должна же тут быть охрана? Куда они смотрят?

У меня снова звонит телефон.

На этот раз это мама.

– Привет, дорогая, – выдыхает она в трубку, и я иду на балкон, чтобы не слышать этого грохота за спиной, – как ты?

Мне не нравится ее слабый голос.

– В порядке, мам. А ты? Как отец?

– Он очень болеет, доча. Не хочу тебя напрягать, но… ты не могла бы приехать? Мне нужна твоя помощь, дорогая.

Мы с мамой не очень близки, но я не могу отказать. Врагами мы с ней никогда не были, а она все-таки родной человек.

Ну что ж, вот и закончился мой отдых, даже толком не начавшись.

– Конечно, я приеду, мама, даже не переживай. Завтра, договорились?

– Буду ждать, доченька…

Она отключается, и я тяжко вздыхаю, чувствуя, что мои проблемы только начались. Интуиция мягко намекает. Еще и этот грохот…

Раздражение накатывает волнами. Возвращаюсь в номер, распахиваю дверь.

– Чего тебе?! – рявкаю зло.

Хабалка даже отступает на шаг, не ожидав от меня такого приёма. Но тут же приходит в себя.

– И каково тебе обниматься с ним по лифтам после всего? – шипит, красная, как помидор. – После того, как он бросил тебя, предпочел тебе суррогатную мать своих детей, а, селедка??

12

Слово бьет наотмашь, как обухом по голове. И мне все равно, что меня оскорбляют. Для такой обиженной женщины, как Марина, это вполне ожидаемо. Но… суррогатная мать? Что это вообще значит, как??

Смотрю на нее широко распахнутыми глазами. Суррогатная мать ведь просто вынашивает детей, так? Используются клетки биологических родителей.

Елисея… и мои?

Да нет, что за бред? Тогда у меня должны были их забрать! А я их никому не отдавала! Не в трезвом уме точно, а в нетрезвом я не бываю! Видимо, Марина что-то путает, либо сама не понимает, о чем говорит.

– Какая еще суррогатная мать? – спрашиваю напряженно. – Что ты несешь?

Женщина презрительно улыбается, поправляя рукав леопардовой туники.

– А вот такая! Самая что ни на есть…– в ее глазах блестит что-то странное, а смех звучит напряженно.

Как будто она не думала, что выдает мне какую-то новую информацию.

Марина считала, что я знаю о суррогатном материнстве? Но пока что я совершенно ничего не понимаю, а она не торопится объяснять. Да и выяснять все это надо не у неё… Отталкиваю женщину с дороги, возвращаюсь к лифту. Из него как раз показывается мой бывший собственной персоной. С мокрой рубашкой в руках и с полотенцем на плечах.

Сердце долбится где-то в висках.

– Какая еще суррогатная мать?! – упираю палец ему в грудь, не касаясь.

Мужчина замирает на мгновенье, затем смотрит мне за спину. Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Марина убегает на другой конец коридора.

Как шахидка. Бросила бомбу и сбежала, чтобы не посекло осколками.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, Аля. Но ты ведешь себя, как ненормальная, – вся насмешливость из его голоса исчезла, Елисей зол. Не понравилось плавать в бассейне.

Ну а ты чего ожидал, дорогой, после всех своих манипуляций и показательного общения с мамой?

– Это я ненормальная? – ахаю. – Серьезно?

Он только коротко кивает и идет мимо меня следом за Мариной.

– Как успокоишься, тогда и поговорим, – бросает мимоходом.

И я не собираюсь его догонять, много чести.

Возвращаюсь в номер, хватаю телефон и звоню бывшей свекрови. Руки слегка подрагивают. Трубку она не берет, и раздражение накатывает на меня очередной волной. После серии длинных бесполезных гудков жму отбой и медленно выдыхаю.

Надо поменять билет, я обещала маме приехать. А обещания надо выполнять.

Звоню по указанному в буклете номеру. Они сообщают, что могут поменять билет только на послезавтра рано утром, других вариантов нет. Соглашаюсь, скрепя сердце, затем переодеваюсь в легкую тунику и иду в столовую. Из-за всех этих переживаний у меня аппетит разыгрался.

Пишу сообщение матери, что буду у нее послезавтра. Она отвечает грустным смайликом и коротким «жду». Дочери пока молчат, и меня терзают странные мысли. Знают ли они что-то об этой истории с суррогатным материнством?

Бездумно брожу между стойками с посудой. Здесь шведский стол со здоровой натуральной едой. Не зря это место считается санаторием. Выбираю себе мясо на пару и салат с рикоттой. Завтра пойду в СПА на весь день, чтобы не встречаться ни с Макаровым, ни с его ручным леопардом.

Здесь, в просторной столовой с огромной стеклянной стеной и множеством растений в плетеных горшках, я почти успокаиваюсь. Здесь мало гостей и тихо, только приятная музыка звучит эхом где-то под потолком, да звякают приборы. Пахнет едой и немного цветами.

Смотрю в окно на горный вид с полоской моря на горизонте, и радости во мне нет ни на грош.

Семья Макаровых снова решила перевернуть мою едва наладившуюся жизнь с ног на голову, и я не знаю, что с этим делать. Велик соблазн просто махнуть рукой, заблокировать их всех и исчезнуть. Как если бы это было так просто…

Дочери всегда будут рядом, даже если у меня хватит моральных сил и правда выгнать их из дома. Поэтому прошлое не отпустит.

Бывшая свекровь перезванивает, когда я возвращаюсь в номер.

– Ну как ты там, дорогая? Отдыхаешь?

И мне многое хочется ей ответить, причем не самыми цензурными словами. Но я не Марина. И сейчас впервые об этом жалею.

– Новая подруга вашего сына сообщила мне, что она суррогатная мать. Это правда?

Вера Семеновна вздыхает.

– Я полагаю, с Елисеем вы так и не поговорили? – спрашивает вкрадчиво.

– Я интересуюсь у вас, Вера Семеновна… Что всё это значит?

– Ты знаешь, – отзывается она, – я не в курсе всех этих нюансов, если честно… так что лучше спроси у Елисея. Он знает наверняка.

И что-то мне подсказывает, что меня снова водят за нос. Только как выдавить из этой хитрой старой интриганки нужную информацию? Да еще и правду? Я не имею понятия.

– Ваша семья в последнее время ассоциируется у меня с клубком ядовитых змей, Вера Семеновна, – произношу тихо, но веско, – и с каждым днем я все больше убеждаюсь в правильности своего решения семь лет назад.

– Это зря, – смеется она хрипло, – узнав все нюансы, быть может, ты и передумаешь, дорогая.

– Так расскажите мне! Чьи дети Илья и Мирон?

Она жмет отбой, из трубки снова несутся короткие гудки. В сердцах швыряю его на кровать.

Не нервничать, не нервничать… да как тут не нервничать?

Кусая губы, пишу сообщение Елисею.

«Жду тебя в холле через десять минут.» Собрав всю решимость в кулак, иду туда.

Едва не сталкиваюсь с ним на выходе из лифта. Мужчина, переодевшийся в сухую рубашку и шорты, кивает мне на один из диванчиков напротив зеркальной стены. Иду туда, сажусь и смотрю на него.

Елисей неспешно усаживается напротив.

– Ну? – тороплю.

– Что ну? – вскидывает брови. – Да, Марина суррогатная мать для мальчиков. И да, мы с тобой их биологические родители. Это всё, что ты хотела узнать?

Да он издевается! Нет, конечно же, не всё! Вопросы хаотично мечутся в голове, сменяя друг друга. И я не знаю, какой задать следующим.

– Но… как? – выдыхаю шокировано. – Как ты умудрился??

Бывший вздыхает, глядя мрачно, как будто собирается признаться в преступлении:

– Помнишь, где-то пятнадцать лет назад тебе делали операцию? Эндометриоз твой оперировали?

Медленно шумно выдыхаю. Да, теперь помню. Моя память избирательно блокирует негатив, тем более такой давний, и со временем эта манипуляция выветрилась из воспоминаний.

А ведь он и правда это сделал. Он признался в преступлении.

– Почему? – шепчу, потеряв голос. – Почему ты не спросил у меня, Елисей??

– Ты больше не хотела детей, Аля, а я не хотел тебе изменять… вот и всё.

13

У него много денег, очень много. Всегда было много. Поэтому для семьи Макаровых открыты все двери. Очень удобно. Хочешь чужую яйцеклетку? Подкупи врачей. Хочешь детей? Купи суррогатную мать, отдай ей чужих детей, и найми её няней, любовницей, гувернанткой…

Только какая из леопарда гувернантка? Она же без хамства двух слов связать не может…

В общем, твори, что хочешь. Безнаказанно, нагло, беспринципно… И никто не скажет ни слова против.

Ну, почти.

– Ты охренел? Нет ты и правда охренел?? – выдыхаю хрипло. – Ты хоть понимаешь, что ты натворил??

По спине ползут липкие мурашки, я начинаю дрожать.

Мужчина улыбается холодно.

– Хочешь поругаться? Можем. Идем в номер, чтобы не позориться перед окружающими.

– Позориться? Да ты уже опозорился, как только мог! Кто твой сообщник? Сколько ты заплатил за это? Ты вообще знаешь, что ты сделал, Елисей? – вскакиваю на ноги, и мне становится нехорошо. – Скажи мне фамилию того врача, кто пошел на преступление, кто украл детей у матери! Сколько их было, скажи мне!

Голова идет кругом, а перед глазами все плывет. Глубоко дышу, глядя в пространство. Ногти больно впиваются в ладони, и это отрезвляет.

Бывший смотрит на меня, качая головой. Не понимает. Неужели для него подобное в порядке вещей?

Нет, между нами всё-таки пропасть. Такая, что не докричаться. Страшное осознание ползет липкими мурашками вдоль позвоночника.

Что же делать? Что мне теперь делать? Воевать? Но кто я против сильных мира сего?

Затопчут – и не заметят. Попробую угрожать или предпринять что-то против – закопают. С такими людьми нельзя быть врагами. Это страшно.

– Ты же говорил, что любишь ее, Елисей? – шепчу. – Как, если она только суррогатная мать?

– И продолжаю любить, – соглашается он невозмутимо, – иначе давно выгнал бы пинками… характер у нее, конечно, не подарок, но с детьми она отлично ладит, и вообще неплохой человек. Думаю, вы поладите со временем.

Нет, я ничего не понимаю, ничего. Что он несёт? Как можно полюбить суррогатную мать? За что??

В свое время роды дались мне нелегко. Тогда еще не кесарили толком, и рожать тройню пришлось самой. Долго, тяжело, с разрывами и травмами. Девочки выросли крупными. Я помню этот день, как вчера. И никакой прилив окситоцина после не сделал меня счастливее. Я умирала от тревоги и боли сначала, когда родовая деятельность прекратилась, и девчонки застряли в безводном периоде, а затем, когда они наконец родились бледно-серые от асфиксии.

Мне их даже не показали, унесли в реанимацию. Это было шоком и трагедией, которую мне до сих пор сложно вспоминать. Тот день и последующие за ним оставили огромный шрам в моей душе, который теперь ничем не убрать.

Да, девочек выписали через месяц, и все в результате закончилось хорошо. Но этот кошмар уже не выветрить из памяти. Он останется там навсегда.

Поэтому я и не хотела больше детей… а еще потому, что во время той операции мне удалили один яичник, и после я вообще до ужаса боялась всех без исключения гинекологических манипуляций. Да и забеременеть с моим диагнозом было бы очень сложно.

И Елисей, который всегда хотел сыновей, решил проблему по-своему.

Какая же все-таки сволочь…

– Это мои дети, мои сыновья, – вылетает у меня вместе с дыханием, – причем уже взрослые, подростки… ты украл у меня детей, Елисей.

– Не выдумывай, ты никогда их не хотела. И не драматизируй, – мрачнеет он. – Я тебя познакомлю с мальчиками, если хочешь. Объясним им всё вместе…

– А зачем? – кусаю губы. – Какой в этом теперь смысл, скажи? Это, по сути, уже чужие дети, это уже подростки, почти взрослые, которые считают матерью другую. Кто я для них? Как ты вообще… как тебе в голову это всё пришло, не пойму? Хотя… погоди. Понимаю. Это опять Вера Семеновна, не так ли? Наша выдумщица-авантюристка, любительница манипулировать чужими жизнями…

Мужчина не понимает мою реакцию.

Видимо, он ожидал, что запрыгаю от радости до потолка и кинусь к нему в объятия. Ура, сыновья! Нет уж… это не мои дети. Это чужие взрослые мальчики, которые понятия не имеют, кто я вообще такая. И им не объяснишь, не поломав сознания, не нанеся им травмы.

И это трагедия, в которую меня втянули без спроса. Думают, что я скажу из-за это спасибо? Вере Семеновне, Елисею, дочерям?

Не драматизируй… Мне хочется кинуться на него и расцарапать ему лицо.

– Да пошел ты знаешь куда?? Я думала, что ниже падать тебе просто некуда, Елисей, но ты смог меня удивить. Очень сильно удивить. Ради сыновей ты пошел на преступление против человечности, против любимой женщины… а теперь, оказывается, оно не стоило того, раз ты вдруг решил вернуться? Ты ненормальный. И вся твоя семья… – осекаюсь, резко разворачиваюсь на месте и торопливо иду к лифту, вся дрожа.

Мне нужно успокоительное. Срочно. Рядом с лифтом разворачиваюсь и иду в бар. Он расположен рядом с бассейном.

– Воды, – хрипло командую бармену, усаживаясь на высокий стул.

Тот оперативно наливает для меня высокий бокал. Выпиваю его залпом, холод встает поперек горла, замораживает внутренности. Кубики льда звякают в пустом бокале.

Смотрю прямо перед собой, и дыхание вырывается из груди рваными хрипами. Вытягиваю из кармана телефон. Открываю приложение ВК, ищу страницу свекрови. Помнится, она выкладывала фото с теми детьми, но я не стала их рассматривать. Промотала ленту и забыла.

Нахожу фото, ставлю яркость экрана на максимум. Да, мальчишки уже совсем взрослые… фото от первого сентября, сделано не так давно. Нарядные, в костюмах и с цветами. Такие же светловолосые, как и в раннем детстве.

Нет, они не похожи на меня… вообще ничем. С какой стороны ни посмотри. Странно. Скорее на Марину. Те же носы картошкой, светлые ресницы, крошечные родинки в углу рта.

Казалось бы, если моя кровь... это должно быть заметно хоть как-то, разве нет?

Чувствую его присутствие спиной и резко оборачиваюсь.

– Я тебя с ними познакомлю, – говорит Елисей мягко, замечая, что я рассматриваю на экране телефона.

– Мне этого не нужно, – цежу холодно, – мне ничего от тебя не нужно. Совсем. А на твоем месте я бы сделала тест ДНК, Елисей… Что-то подсказывает, тебя обманули так же, как и ты меня.

14

– Тест ДНК? Зачем? – удивляется Елисей. – Я уверен, что это мои дети.

– А что насчет матери? – усмехаюсь. – Вот в своем материнстве я как-то не уверена… Ты лжешь либо мне, либо сам себе! Вот только для чего? Никак не пойму!

Спрыгиваю со стула. Сжимая челюсти, торопливо иду прочь. Даже парфюм этого мужчины вызывает у меня сейчас стойкий рвотный рефлекс.

Мои дочери похожи на меня. Неуловимо, но всё же можно различить родство. Осанка, форма плеч, разлет бровей, голос и даже смех. Очень заметно со стороны. Да никто бы и не стал сомневаться в нашем родстве.

Мальчики – другое дело. Тут очень мутная история. Если отбросить все эмоции и посмотреть на это трезво со стороны… дело требует серьезного расследования.

Да и вообще, как можно полюбить суррогатную мать? За что? За то, что она хороший человек? За ее отношение к детям? Что-то тут нечисто, и мне даже не хочется вникать в это всё, не хочется наступать в эту грязь чужих отношений.

Чужих. Я к ним больше никаким боком не отношусь.

И с чего я вдруг так сильно понадобилась бывшему спустя семь лет? Зачем? Мне не понять.

Если Вера Семеновна сказала правду, и Елисей действительно несчастлив, то какого черта ждал все это время? И теперь, после стольких лет и после всего, что натворил, думает, что я прощу?

За что? За его красивые глаза?

Или за его деньги? Ха…

Возвращаюсь в номер. Это слишком тяжело, чтобы понять. Пытаюсь осознать все, что только что услышала до конца, и не могу. Это так дико и странно, что не укладывается в мыслях.

Начинаю собирать вещи. Послезавтра улетаю и забуду всё это, как страшный сон. Просто забуду, заблокировав всех своих бывших родственников.

Мне нужно время для себя, потому что их нездоровое общество только усугубляет мои проблемы.

Ужин заказываю в номер, а следующим утром, заранее приготовив чемодан, иду в СПА.

Лежа на массаже, слышу, как у меня звонит телефон. Не хочется брать трубку, но вдруг это мама? Или у дочерей что-то стряслось?

Массажистка подает мне телефон.

Это свекровь. И снова внутри начинает ворочаться злость.

– Что вы хотели, Вера Семеновна?

– Узнать, как вы поговорили с Елисеем, – интересуется она очень довольным голосом, как будто уверена, что после того разговора мое отношение к ней поменяется кардинально.

– На повышенных тонах, – отвечаю почти спокойно. – Вы сами-то уверены, что это мои дети?

Она молчит, и я удивляюсь:

– Что, настолько были уверены, что Марина вас не обманет? Ваша самоуверенность поражает меня, Вера Семеновна. Проверять надо всегда… быть может это и не дети Елисея, как знать? На него они тоже совсем не похожи. Неужели Марина обвела вас вокруг пальца?

Жму отбой и кладу телефон на тумбу возле массажного стола. Горько улыбаюсь, закрывая глаза. Будет бывшей свекрови лишняя пища для размышлений.

Вечером выхожу из отеля. Благо, на этот раз не сталкиваюсь ни с кем. Трансфер уже ждет на парковке. Без проблем доезжаю до аэропорта и погружаюсь в самолет.

Этот так называемый «отдых» и правда повлиял на меня. Да только не так, как хотелось. Всё только усложнилось в разы.

Прилетев, из аэропорта еду сразу к родителям. Я купила им новую квартиру сразу после развода – их старая, доставшаяся от бабушки, выглядела просто ужасно: трубы прогнили, полы проваливались. Никакой ремонт бы не помог.

Теперь они живут в небольшой однушке на другом конце города в новом районе. Не жалуются. Разве что на здоровье. Да и отец – это вечная проблема, как и у многих в наше время. И никак эту проблему не решить.

Насколько себя помню, он пил всегда. Правда, не бурагозил. Тихий алкоголик, в трезвый период – просто чудо-человек: рукастый, веселый, позитивный… но эти периоды возникают у него крайне редко, и в последнее время всё реже.

Это печалит. Особенно маму, которая его искренне любит. Даже зная его слабость, так и не решилась на развод, отказалась от всего ради его благополучия. Тащила на себе долгие годы, терпела и продолжает терпеть.

Мама открывает дверь, и сразу же с порога я чувствую запах лекарств.

Вкатываю чемодан в прихожую. Мама, похудевшая, и вся какая-то измученная, пытается выдавить из себя улыбку, но выходит у нее плохо.

– Как ты, Аля?

Нет, я не стану взваливать на нее свои проблемы. У мамы их и так выше крыши.

– Нормально, – улыбаюсь одними губами, – а…ты?

В ответ слышу тяжкий вздох, и мамины глаза в сети тонких мелких морщин наполняются влагой.

– Твой отец в больнице, Аленька, ему очень плохо. Боюсь, он оттуда уже не выйдет.

Бросаю чемодан и шагаю к ней, обнимаю. Мамины плечи дрожат, как будто из нее по крупицам выходят остатки сил, которые удерживали ее все это время на ногах. Маме под восемьдесят, отцу так же, и у меня, как у их ребенка, болит за родителей душа, какими бы они ни были.

Моя бабушка прожила до девяносто двух, так что и маму, которой не так много лет, рано списывать со счетов.

– Он выкарабкается, мам, – шепчу и сама не верю своим словам.

Помнится, когда мы виделись в прошлый раз, папа уже сильно сдал. Сомневаюсь, что его состояние улучшилось с тех пор. И все же не могу не утешать.

– Сомневаюсь, Аля, – она тяжко вздыхает, выпуская меня из слабых рук. – Да и мне легче не станет… мне поставили диагноз, доча. Страшный диагноз.

Чувствую, как по спине ползет ледяной холод.

– Какой ещё диагноз, мама? – хочется схватить ее и не отпускать, поделиться собственной силой.

Она вся такая тонкая, воздушная, почти невесомая…

– Рак, Аля. Идем пить чай?

Не показывая своих слез, она разворачивается и идет на кухню. На полусогнутых иду за ней. Я как будто в страшном сне, в какой-то жуткой пародии на собственную жизнь. Для каждого ребенка его родители бессмертны, и не допускается даже мысли, что когда-то они могут просто безвозвратно уйти.

И сейчас я чувствую себя маленькой беззащитной девочкой, которая тянет ручки в сторону мамы. Но та не видит, уходит все дальше и дальше, и я не могу догнать ее своими короткими ножками.

Пока есть родители – есть сила, невидимый фундамент, дом, в который всегда можешь вернуться за поддержкой. Здесь тепло и пахнет выпечкой. Улыбчивая мама и ароматы детства, ее теплые руки и мои детские фото.

Но когда этот фундамент исчезает…

Внутри меня ледяная пустота и животный страх. Остановившись в дверях, я смотрю, как мама привычно заваривает чай, достает из духовки свои фирменные расстегаи – и мысленно умоляюсудьбу не ломать меня еще больше.

Как если бы что-то вообще зависело от меня.

И тут меня осеняет:

– Мама, как помочь?

Она пожимает плечами.

– Никак, Аль. Таких денег нет даже у тебя.

– Каких? – хриплю, хватаясь пальцами за косяк двери.

– Тридцать миллионов, – тяжелый поднос с расстегаями выпадает из ее рук.

Выпечка рассыпается по полу, и я бросаюсь подбирать, пока мама со вздохом оседает на пол.

Обжигая пальцы, складываю расстегаи обратно на противень, судорожно размышляя:

В кредит такие деньги не дают… у меня не хватит накоплений его выплачивать. Продать квартиру? Но сейчас она стоит едва ли половину от нужных денег… Что же делать?

Медленно выдыхаю, понимая, что есть только один единственный вариант. Елисей.

Замираю с горячим расстегаем в руке. Мама осторожно поднимается с пола, шепча извинения, но я ее не слышу.

Какая ирония. Горькая, почти ядовитая… выворачивающая наизнанку.

У меня звонит телефон. Номер неизвестен. С тяжело бьющимся сердцем жму принять вызов.

– Здравствуй, Аглая. Что-то ты совсем нас позабыла, дочка, – слышу в трубке смутно знакомый мужской голос, в котором с изумлением узнаю бывшего свекра.

– Здравствуйте, Аскольд Петрович, – выдыхаю шепотом.

– Я соскучился, Аля. Да и разговор один важный назрел. Приезжай, моя хорошая. Я давно тебя жду. Поговорим.

15

– Мам, почему именно такая сумма, кто тебе ее озвучил?

Она пожимает худенькими плечами.

– Из нашей поликлиники меня послали в онкологический центр, а там очереди на год вперед и лекарств нет. Терапевт пожалел меня, посоветовал хорошую клинику в Москве. Я созвонилась с ними, даже съездила туда на консультацию, показала им свои обследования. И вот…– она открывает шкафчик, достает какие-то бумаги и кладет передо мной, – мне посчитали. Чтобы продлить жизнь хотя бы на пять-шесть лет, понадобится такая сумма. Там какие-то специальные лекарства, которые доставляют из-за рубежа, обезболивающие, что-то ещё...большой список. Без них я не протяну и полгода. Мне страшно, Аля, очень страшно… Я не знаю, каково это – умирать. Кажется, что и не пожила толком. Жизнь как одно мгновение пролетела, и как будто я даже счастлива не была… разве что с твоим отцом, да и он собрался на тот свет раньше меня.

Шагаю к ней, прижимаю к себе тонкое сухое тело. Когда мама успела стать такой костлявой? Вот же совсем недавно была нормального телосложения пожилой дамой…

– Я что-нибудь обязательно придумаю, мамуль, ты только руки не опускай, хорошо?

– Я не могу их сейчас опустить, – произносит она с улыбкой в голосе, – у меня еще твой отец… как я его брошу?

Выхожу от матери спустя час, едва держась на ногах. Мне нехорошо. Как будто это мне поставили диагноз, а не ей. Как будто моя собственная жизнь зависла на краю пропасти и вот-вот сорвется вниз.

Я не знаю, что делать и в какую сторону бежать. Жизнь словно обозлилась и пинает меня раз за разом, вдруг вспомнив, что задолжала мне проблем.

За что? Ответа нет. Пытаюсь дышать медленно, но дыхание вырывается из груди часто и нервно.

Разговор с мамой оставил внутри глубокую сквозную дыру. И с этим срочно что-то нужно делать. Срочно… Благо, есть призрачная надежда. Вернее, вполне реальный шанс, за который нужно ухватиться, как за соломинку, и превратить его в способ спасти мою маму.

Смогу ли я? И что это будет значить для меня самой?

Я не знаю, но просто сидеть сложа руки не буду.

Возвращаюсь домой. Здесь пусто и тихо, как в склепе. Стою в прихожей, слушая тишину, и понимаю, что девчонки съехали. На комоде нет привычных безделушек, сумок, брелков, зонтов, на вешалке – верхней одежды, а в обувнице набившего оскомину завала кед и туфель.

Разуваюсь и шагаю в гостиную. Непривычная тишина давит на меня могильной плитой. Никто не бросается мне навстречу с горящими глазами, объятиями и расспросами, никто не зовет пить чай, не отбирает чемодан.

Разве не этого я хотела?

Едва уловимо пахнет знакомыми духами и чем-то горелым. Вере опять не удался завтрак.

Маленькая кастрюля из-под овсянки стоит возле раковины, залитая водой. Прощальный привет маме.

Завтра я еду к Аскольду Петровичу… ох, как не хотелось. Но жизнь настойчиво толкает меня туда, в это змеиное гнездо. Знать бы еще, зачем я им всем так нужна.

Укладываюсь спать в пустой квартире. Так непривычно. Никто не шуршит в соседней спальне, никто не шепчется и не хихикает, не ругается. Птенцы вылетели из гнезда, и никому не надо готовить завтрак с утра.

Никто больше не сожжет овсянку…

Засыпаю незаметно для себя самой.

Утром привожу себя в порядок и заказываю такси. Душа не на месте. Вроде собралась и выгляжу очень достойно в темных классических брюках и тонком свитере поверх рубашки, волосы убраны в небрежный пучок, на лице легкий макияж… но что-то как будто не так.

Я волнуюсь, как перед первым собеседованием. Даже не помню, когда видела своего бывшего свекра в последний раз. Он темная лошадка, и за всю нашу двадцатилетнюю историю с его сыном особо не отсвечивал. Я знаю, что у Аскольда Петровича несколько собственных заводов, яхта и сеть отелей в Сочи, и что до сих пор это очень занятой человек, несмотря на возраст.

И потому понятия не имею, что ему от меня понадобилось спустя семь лет. Что всем им понадобилось.

Белый пафосный особняк в закрытом поселке «не для всех» ничуть не изменился за прошедшие годы. Только что сад разросся яблонями и новыми морозостойкими сортами розовых кустов.

Выхожу из такси, проверив время на телефоне. Одиннадцать. Я приехала как раз вовремя. Сквозь прутья ворот вижу, как с крыльца особняка спускается его хозяин. Высокий, прямой, как палка старик тяжело опирается на трость и неспешно шагает по гравийной дорожке мне навстречу.

Пиликает электронный замок, и дверь рядом с воротами распахивается. Аскольд Петрович напоминает Елисея – такой же высокий и улыбчивый, когда-то давно, наверное, еще и красивый. А сейчас заботы и возраст избороздили лицо глубокими морщинами.

– Здравствуй, дорогая, – протягивает мне руку, которую я мягко пожимаю, – добро пожаловать. Наконец-то.

Заинтригованная, иду следом за ним обратно к крыльцу.

– Там Семеновна наготовила чего-то, но мне за столько лет осточертела ее стряпня ты не представляешь как, – смотрит на меня хитро, – быть может, хоть ты захочешь порадовать старика… до сих пор помню твою выпечку.

Улыбаюсь натянуто. Чувствую, разговор нам предстоит очень непростой.

В прихожей пахнет цветами и персиковой отдушкой. Откуда-то доносится звук телевизора.

Аскольд Петрович жестом велит мне следовать за ним. Мы приходим в его кабинет, расположенный справа от главной лестницы в конце коридора на первом этаже.

Здесь высокие окна и темные, обитые деревом стены. И пахнет книгами и кожей.

Бывший свекор усаживается в свое любимое большое кресло у камина, кивает мне на соседнее.

– Семеновна уже ездила к тебе, насколько я знаю, – начинает, расслабленно откинувшись на спинку кресла, – и только испортила всё, как она умеет.

– Не понимаю, о чём вы.

Он улыбается.

– Понимаешь. Она хочет, чтобы ты с Елисеем снова сошлась. Не буду отрицать, это и мое желание тоже. Сам тебе Елисей этого не скажет. У него гордости как у всех Макаровых вместе взятых, кто бы отбавил… И это я внушил ему эту навязчивую идею с сыновьями. Сейчас понимаю – не лучшая была идея, – качает головой, – ну что уж теперь. Все совершают ошибки. Даже такие прожжённые старые львы, как я, Аля.

– И чего вы от меня конкретно хотите? – спрашиваю.

– Ты права, – кивает, – не будем ходить вокруг да около. У меня есть достаточно денег, чтобы обеспечить безбедное будущее всем своим родственникам, Аль. Ты, к сожалению, не в их числе. Пока. Но ведь мы легко можем это исправить, верно?

Невольно выпрямляюсь, что в мягком кресле не так уж и просто.

– Вы что, – выдыхаю, – хотите меня купить?

16

Густые седые брови чуть приподнимаются.

– Ну почему сразу купить, Аля? Я хочу сделать тебе взаимовыгодное предложение. Ты свободная приличная женщина, к тому же знаешь нашу семью, знаешь Елисея, он тебя любит до сих пор. Так почему бы вам не сойтись снова, Аль?

Снова-здорово.

– Зачем это вам, не пойму?

Он тяжко по-стариковски вздыхает.

– Потому что Елисей уперся рогом и не хочет другую, Аля! – громыхает он голосом, далеким от стариковского. – А я для своего единственного сына хочу уже нормальной семьи! Потому что сам втянул его в эту идиотскую авантюру с сыновьями! Не в них счастье, как оказалось…

– А в чем, Аскольд Петрович?

– Быть может, мои слова покажутся тебе глупыми, но я скажу так: в любви. Я прожил жизнь. Большую, успешную, долгую… многого добился. А знаешь благодаря чему? Благодаря тому, что у меня всегда, всё это время был надежный тыл, Аля. Я возвращался домой, зная, что меня там ждут не потому, что я кормилец, а потому, что любят. И это до сих пор держит меня на плаву. Моя семья, моя женщина. Вера Семеновна – мой человек, моё всё. Я благодарен судьбе, что у меня в жизни все сложилось так удачно… но про Елисея я такого сказать не могу. Он несчастлив. А когда он несчастлив, то всё идет наперекосяк, я это вижу, и мне не нравится, что происходит! Я устал это терпеть Аля! Семь лет! Честно говоря, мы надеялись, что Елисей начнет новые отношения, все-таки мужчина еще в расцвете сил, да и претенденток много. Но нет, Аля, ты понимаешь, нет.

Качаю головой.

– Если бы это было так просто, Аскольд Петрович…– начинаю тихо, – если бы он не предал меня гораздо раньше, чем я даже узнала про эту Марину…

Старик закатывает глаза совсем так же, как это делает его сын.

– Да забудь ты про неё! Она не значит ничего, нянька, пустое место! – для верности даже стучит тростью по паркету.

– Елисей мне дважды признался, что любит её.

Свекор поджимает губы, чуть склоняясь вперед.

– Любить можно и собаку, Аля. И даже яблоню за то, что принесла такие хорошие яблоки. Это не сравнится с любовью в женщине, с которой хочешь просыпаться вместе каждый день до самой своей смерти!

– Марина не женщина? – смотрю на него удивленно.

– Она всего лишь родила ему детей, – он отводит взгляд, сжимая трость, – да и то…

– Суррогатно? – подсказываю.

Старик морщится.

– Давайте так…– вздыхаю, – ваш сын мне не нужен не только из-за того, что предал меня, но и потому, что обворовал. Он утверждает, что его сыновья – мои биологические дети.

– Я в это не лезу, твои, или чужие… возвращайся к мужу, и будут чьи угодно!

И у этого всё так же просто. Возвращайся, получай содержание, и помалкивай.

И мне хочется послать его прямо сейчас, подняться и выйти, громко хлопнув дверью. Но перед глазами стоит хрупкая фигура матери, ее блестящие от слез глаза, и пять лет жизни, которые я могу ей подарить, если… если продам себя с потрохами этому старому интригану в качестве жены его сыну?

– Нет, – вздыхаю, – разве что…

В душе ворочается что-то жуткое, и я в шоке сама от себя и от той идеи, которая только что возникла в голове.

– М-м? – он смотрит на меня заинтересованно.

– У меня больна мать, – произношу едва слышно, и старик наклоняется вперед, прислушиваясь, – ей нужна внушительная сумма на лечение… если вы поможете с этим, то я не стану поднимать шумиху в СМИ по поводу поступка вашего сына. Вашей семье ведь не нужны всякие грязные слухи про ворованные яйцеклетки и подкупленных врачей?

Старик недоверчиво хлопает глазами, а потом вдруг запрокидывает голову и смеется. Негромко, хрипловато и с удовольствием. У меня краснеют щеки. Чего смешного я сказала? Или бывший свекор окончательно выжил из ума?

Он снова смотрит на меня хитрым взглядом, вытирая слезы.

– Ты что, шантажируешь меня, девочка? – продолжает улыбаться. – Ну попробуй заяви, раззвони о чём хочешь, если есть желание. Я на такие угрозы не ведусь, поверь. А вот если я, допустим… предложу тебе пожить в моём доме, Аля, в виде моей помощницы… мне как раз нужна умная секретарша, а то Семеновна все мне каких-то идиоток подсовывает… так вот, ты поживешь немного у меня. Скажем, месяц-два, и я твою мать вылечу. Идёт?

Моргаю ошарашенно.

– Вы мне работу предлагаете, что ли?

– Вроде того, – щурится, – заключим с тобой контракт, всё, как полагается. Что скажешь?

– А Елисей где будет в это время? – сжимаю пальцы на коленях до боли.

Неужели я и правда сейчас это обсуждаю?

– У моего сына есть свой дом, – произносит старик веско, и я качаю головой.

– Мне нужно подумать.

– Ну думай, я не тороплю… однако тебе лучше решиться поскорее, да? Лечение матери не ждет, полагаю? Я пока подготовлю контракт.

Подскакиваю с места, понимая, что разговор на этом закончен. Бросаюсь к двери. Если он вылечит мою мать без условия вернуться к предателю-бывшему, то я ему не только секретаршей, я ему уборщицей буду на полную ставку! Стану мыть весь его особняк снизу доверху собственными слезами… лишь бы мама жила.

Распахиваю дверь в коридор и вижу двух мальчиков. Тут же узнаю Илью и Мирона.

– А это…мои внуки, – представляет Аскольд Петрович, – мальчики, поздоровайтесь с тетей Алей. Это бывшая жена вашего папы. Быть может, в скором времени и будущая.

Подростки смотрят на меня странными взглядами. Что-то подсказывает, что я заранее им не нравлюсь. Зачем Аскольд Петрович так меня перед ними подставляет?

– Здрассьте, – кивают они синхронно.

Сейчас, видя их так близко, нельзя не заметить, насколько сильно они похожи на Марину. Да и ростом тоже в нее пошли. Хотя, быть может, еще вытянутся…

Заставляю себя улыбнуться, затем торопливо шагаю в сторону прихожей. Позади раздается мерный стук трости о паркет.

Аскольд Петрович идет провожать. Но мне хочется убежать от него, не видеть этих внимательных требовательных глаз.

Он не отступится, пока жив. Что-то подсказывает. Наверное, сверлящий мою спину тяжелый взгляд. Этот мужчина не любви хочет своему сыну и не семьи. Он хочет купить ему привычную игрушку, чтобы тот был доволен.

Слышу звук авто, обуваясь в прихожей.

– Ну куда ты так бежишь, Аля? – вздыхает старик. – Как будто я тебе какое-то непотребство предлагаю, ей богу.

– Именно так для меня это всё пока что и звучит, Аскольд Петрович…

Тяжелые шаги по крыльцу заставляют меня сжаться. Дверь распахивается, на пороге появляется Елисей. Позади него грузной тучей маячит Марина.

Мой бывший явно не ожидал меня тут увидеть.

– Аля…– улыбается.

– А мы как раз о тебе говорили, – произносит бывший свёкор, обнимая сына, – о вашем с Аглаей воссоединении.

У меня дыхание застревает поперек горла. Что он такое несёт вообще?

– И что наговорили? – усмехается бывший.

– Что всё возможно, но при одном условии…– хитро улыбается Аскольд Петрович.

– При каком? – Елисей смотрит на меня.

Про Марину все будто забыли. Женщина, застряв в дверях, прожигает меня взглядом, и я понимаю, что она сейчас чувствует. Она не может не догадываться, чем для нее грозит мой визит.

– Я не отдам ей своих детей, – шипит она вдруг, перебивая чужой разговор, – не отдам!

17

Свекор сердито смотрит на Марину. Сегодня она в леопардовом сарафане. У женщины явно слабость к подобным принтам.

– Ты будешь говорить, когда тебя спросят, Марина, – обрывает он ее строгим голосом, – и пока что тебя ни о чем не спросили. Разувайся и иди с мальчиками поздоровайся.

Женщина нервно поджимает губы, шагая мимо свекра и Елисея. Зыркает на меня злым взглядом. Я на нее не смотрю.

– Мне пора…– надеваю туфли.

– Жду тебя поскорее обратно, – улыбается свекор довольно, как будто всё уже решено, как будто я на всё уже согласилась, – и мне понадобятся ксерокопии документов твоей матери. Все выписки, заключения, счета, договорились? Всё, что есть.

Торопливо киваю и выхожу из дома.

– Зачем? – слышу голос бывшего, но ответ его отца тонет в звуке моих подошв по гравию.

Меня слегка потряхивает от нервов. Хотя с чего бы, казалось, нервничать? Я получу деньги на лечение матери, отбуду свою повинность у свёкра, и всё – свободна, как птица. А все их ухищрения по поводу Елисея – побоку. Я не двадцатилетняя наивная студентка, чтобы снова в это вляпаться.

Разочаровались в сыновьях и решили отыграть всё назад? Нет, в жизни так не бывает. Чего они от них вообще ожидали? Что мальчики в пять лет закончат школу с отличием, а в десять заменят отца на посту директора компании? Не понимаю. Это же просто дети…

И от этой новой затеи свекра очень дурно пахнет. Как бы он снова не пожалел.

Чувствую себя продажной женщиной, и чтобы хоть как-то оправдаться перед самой собой, думаю о маме.

Возвращаюсь к ней, открываю своими ключами. В квартире тишина, только отвратительный запах медикаментов раздражает обоняние… да еще едва уловимый аромат маминой выпечки.

К горлу подкатывает неприятная горечь. Что будет, если у меня ничего не получится? Что я стану делать тогда? Буду укорять и жалеть себя всю жизнь за то, что не смогла, не вывезла, не спасла?

Нет, надо попытаться сделать хоть что-то достойное. Помочь той, кто дала мне жизнь. А если не спасти, то подарить ей хотя бы пару лет, которые она сможет посвятить себе, а не отцу. Он, по сути, забил на себя и на нее давным-давно. Это было его решением. И лечение не помогало. Даже странно, что отец дотянул до таких лет.

Мама спит на диване, укрывшись стареньким пледом, который достался ей еще от ее матери. Лоскутный, из бабушкиных старых платков с живописными узорами. Она часто дышит, сжавшись в комок, как будто мерзнет. На тумбе вижу гору лекарств. Странные названия… никогда таких не встречала.

Я помогаю маме давно, пенсия у нее крошечная, да и ту отец умудрялся пропивать. Теперь, глядя на наклеенные на коробках ценники, понимаю, на что уходила львиная доля моей помощи.

Фотографирую коробки лекарств, чтобы потом посмотреть названия в интернете, и иду на кухню. Подхожу к шкафчикам, куда мама убрала все свои медицинские документы. Скрупулезно фотографирую каждый лист с обеих сторон. Дома перекину на ноутбук и отправлю свекру.

Смотрю на спящую маму, и сердце замирает в груди. А ведь мы никогда не были особо близки. Но я просто не могу оставить родного человека в беде. Просто не могу.

Возвращаюсь домой в пустую квартиру. С удивлением смотрю на знакомые кеды у порога.

В гостиной что-то с грохотом падает.

– Вера? – спрашиваю тихо.

Она выглядывает из дверей, смотрит на меня испуганными глазами.

– Мам, ты уже дома…

Киваю.

– Типа того. Где остальные?

– У подруги перекантуемся пока, – дочь не выходит из гостиной, так и смотрит на меня, высунувшись оттуда наполовину, – она уехала в Европу работать, и разрешила нам пожить, пока квартира свободна.

– Ясно…– смотрю на нее с вопросом во взгляде.

Вера всегда была плохой лгуньей. Шагаю в гостиную, и дочь не успевает убрать за спину мою шкатулку с драгоценностями. Она пуста. Содержимое рассыпано по полу. Видимо, рассматривала что-то и выронила от неожиданности.

– Ищешь что-то? – спрашиваю, уже подозревая ответ.

Зачем дочь вынесла мою шкатулку из спальни? Зачем вообще взяла ее с верхней полки закрытого шкафа?

Вера отводит взгляд.

– Да я хотела у тебя колечко взять поносить, мам, можно?

Смотрю на пол, на рассыпанные по светлому линолеуму украшения. Их не так много у меня, не очень-то я и люблю обвешиваться золотом. Пара цепочек, колечки, серьги, несколько браслетов с подвесками, брошки… я знаю свои украшения наперечет, и потому сразу замечаю, чего не хватает.

– Хорошо, возьми, – отвечаю спокойно, – только верни сначала бабушкин браслет с рубином и серьги с бриллиантами. Они очень дорогие, Вер.

Вера моргает.

– Я не брала этого, может, девчонки?

– Тогда скажи им, чтобы вернули.

Дочка кивает быстро.

– Конечно, скажу, мам. Спасибо! – Вера торопливо подбирает с пола украшения, затем хватает массивное кольцо с аметистом и бежит мимо меня в коридор.

Качаю головой, беру шкатулку и уношу обратно в спальню.

Что-то между нами с дочерьми неуловимо и безвозвратно сломалось. Разорвалась невидимая связь, как будто мы стали чужими в один миг, как только я перестала быть с ними доброй.

Вера уходит, и я остаюсь одна. Теперь одна только Аля. Ни Веры, ни Надежды, ни Любви.

Во всех смыслах ничего.

Пока загружаю сделанные фото на ноут, проходит около получаса. Затем раздается звонок в дверь. Иду открывать.

На пороге стоит бывший.

– А тебе чего надо? – выдыхаю низким от неожиданности голосом.

Думала не увижу его в ближайшее время. Добить меня пришел морально? Как будто во мне осталось хоть сколько-нибудь лишних моральных сил, но их нет. Я выжата до капли, как лимон.

– Поговорим? Только не надо меня снова толкать и пинать, хорошо? А то к батарее привяжу, честное слово… я тебе не мальчик для битья, договорились, Аль? – сверлит меня тяжелым взглядом.

Делаю шаг назад, впуская его в прихожую.

Он удовлетворенно кивает. Пусть у меня и чешутся руки расцарапать его холёное лицо, но я не стану этого делать.

Есть ли смысл?

Шагаю в гостиную, он идет следом. Проклятый пряный парфюм щекочет ноздри. Почему нельзя пахнуть просто чистотой, а обязательно заливать себя чем-то чужеродным??

И почему я так злюсь? Хотя знаю почему.

Благополучие моей матери сейчас целиком и полностью зависит от моего бывшего предателя, и отчаяние закипает внутри, грозясь пролиться наружу злыми слезами.

Тяжело опускаюсь на диван, и вдруг замечаю какой-то блеск на полу у стены. Мое старое обручальное кольцо. Видимо, Вера не заметила его, когда собирала украшения в шкатулку.

Елисей тоже его видит. Наклоняется, чтобы подобрать, подбрасывает на ладони, глядя на меня. Подходит плавно и опускается радом.

– Я не хочу, чтобы ты влезала в какие-либо соглашения со моими родителями, Аля. Я понимаю, что ты этого совсем не хочешь тоже, что тебе неприятно, – произносит вкрадчиво, – сколько тебе надо денег? Я дам.

18

Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Горько и невесело. Решил сменить тактику? Поиграть в благодетеля?

– И что взамен? – спрашиваю.

Он пожимает плечами.

– Помнится, я не пытался заключать с тобой никаких сделок, Аль… – вздыхает, – другое дело, если ты уже настроилась на сотрудничество с отцом… и действительно этого хочешь, в чем я сильно сомневаюсь.

– То есть, ты хочешь сказать, что просто так отсчитаешь мне тридцать миллионов и не попросишь ничего взамен? – скептицизм в моем голосе зашкаливает.

– Тридцать? – уточняет.

Я киваю.

– Слишком много для тебя?

Мужчина качает головой.

– Приемлемо. Вопрос в том, насколько они тебе нужны на самом деле. Что там за клиника у твоей матери, могу я видеть документы?

– Можешь, – достаю телефон и пересылаю ему в мессенджере все сделанные у матери фото.

– Хорошо, я разберусь, – он листает фото, вглядываясь в мелкие строчки документов, – и если все действительно так…

– Ты думаешь, я решила тебя кинуть на деньги, или что?

Он поднимает голову. Смотрит на меня насмешливо.

– Начнем с того, что я сам предложил, Аль. Да и авантюристка из тебя, как из меня – прима-балерина, не обижайся.

Елисей не пытается сократить между нами расстояние, говорит спокойным миролюбивым тоном, как будто и правда пришел заключать мирное соглашение.

– И что будет потом, Елисей? – сжимаю пальцами виски.

– Посмотрим, – пожимает плечами, – а чего ты хочешь, Аль?

Смотрю на него устало. Я так опустошена, как никогда до этого. Не думала, что всё навалится разом… конфликт с детьми, болезнь мамы, манипуляции бывших свекров… и я просто не знаю, как с этим со всем справляться. Меня одной слишком мало для всей этой прорвы проблем.

– Спокойствия, – отвожу взгляд, – я так устала от всего…

Он протягивает мне кольцо.

– А если я тебе его пообещаю? – спрашивает тихо, едва громче, чем шепот. – Спокойствие, надежность, крепкое плечо рядом, всё, что захочешь, Аля… как у нас с тобой было когда-то, помнишь?

Смотрю на тонкий платиновый ободок в его ладони. Он тускло поблескивает в полумраке. Солнце зашло за тучу, и свет в окнах исчез. На металле гравировка – изящный курсив «На всю жизнь…»

Лживая надпись.

– Помню, – отзываюсь, – как не помнить? Но я помню и то, чем всё это закончилось, Елисей.

– Ничего не закончилось, если ты хочешь продолжения. Тебе не нужно быть одной. К чему тебе такая жизнь? Вон, даже дочки съехали. А если ты снова скажешь мне да, то семья вернется, Аля. Не будет конфликтов и проблем, я всё решу. Мы снова будем жить все вместе, как раньше. Я купил дом… тебе понравится там. Девчонкам уже нравится. Они ждут не дождутся, когда ты сменишь гнев на милость.

– Так значит, дело только во мне? – усмехаюсь горько. – А не в тебе и твоих замашках самца-осеменителя?

Мужчина закатывает глаза.

– Да ладно тебе, Аль. Ты должна меня понять, я мужик, в конце концов, мне нужны наследники. Кому я отцовский бизнес передам?

– Ты их получил, своих наследников, – говорю спокойно, – променял меня на них. Чем недоволен? Всё сразу получить нельзя, на двух стульях не усидеть. Ты либо воруешь чужие яйцеклетки и зажигаешь с суррогаткой, либо обсуждаешь все полюбовно со мной, и мы решаем проблему вместе. Но ты заранее выбрал первый вариант, не поставив меня в известность. Так какие теперь могут быть обсуждения, Елисей? Поезд давно ушел.

Он молчит. Нечего сказать. Сам понимает, что наворотил выше крыши, но вот признать это и извиниться – просто не про него. Мой бывший свекор прав, гордости в его сыне куда больше, чем порядочности.

И я устала злиться и нервничать. На сегодня я исчерпала весь ресурс. После визита к маме не осталось никаких моральных сил, как воды в старом колодце.

Нет желания даже ругаться с бывшим, я так устала.

– Обсуждать можно всегда и делать то, что велит душа, – продолжает он убеждать, сверля меня взглядом, – я знаю, что ты тоже хочешь все вернуть. Но гордость не позволяет. Хочешь извинений? Хорошо, я извиняюсь, Аля. Мне правда очень жаль, что все так вышло…

– Я не верю, Елисей. Тебе не жаль, не надо лгать. Если бы дело выгорело так, как ты хотел, ты не сожалел бы ни минуты.

– Зря ты так думаешь, – усмехается, – это обида в тебе говорит. Не надоело еще обижаться?

– Как будто мне не на что, Елисей! Ты так говоришь, как будто ты не сделал ничего такого! Подумаешь, родил сыновей на стороне! Подумаешь, люблю Марину! Делов то!

Мужчина щелкает пальцами. Он всегда так делает, когда волнуется, или ему некомфортно.

– Тебе нужны деньги, или нет? – переводит тему, и я замолкаю. – Нужны, – констатирует мрачно, – а мне нужен твой материал для ДНК теста, поделишься?

Качаю головой. Теперь всё это выглядит так, что он пришел именно за материалом для теста, а помощь с деньгами стала лишь отличным поводом.

– Опять нет? – вздыхает он и вдруг резко двигается ко мне, хватая ладонью за затылок.

Дергаюсь из его рук, но мужчина сильнее и быстрей. Горячие губы без спроса впиваются в мой рот. Ладонь сжимает волосы на затылке, и я замираю, как мышь перед удавом. Сердце колотится в горле, а пальцы впиваются в рубашку на мужской груди.

Это что ещё… за нахрен??

Он отшатывается так же быстро. Улыбается довольно, показывая мне пару волосков, которые выудил у меня из прически. Затылок немного чешется. С корнями выдрал, скотина.

– Ты меня все еще любишь, Алька… ну разве можно терпеть семь лет без мужика? Так и скажи, что думала обо мне все это время, не могла подпустить к себе никого.

– Пошел вон, – шепчу хрипло, не скрывая отвращения.

Демонстративно вытираю рот, как будто мне противно. Сердце все еще колотится, как не своё.

Елисей самодовольно усмехается.

– Документы проверю и позвоню. Ну, или приду в гости.

Он поднимается с дивана, кладет кольцо на комод и выходит в прихожую. Слышу, как хлопает входная дверь и встаю на ноги. Меня слегка потряхивает.

На губах еще не остыло непривычное чувство прикосновения чужих губ. В голове хаос.

Макаровы… как же вы мне все осточертели!

Дрожащими руками беру шкатулку с комода и несу ее в спальню.

Открываю шкаф, чтобы поставить на место. Смотрю на верхнюю полку. Там у меня постоянно лежат мои ценности и несколько пачек налички на черный день. Я копила их несколько лет, мало ли что.

Но денег нет. Исчезли. На том месте, где радовали глаз розовые стопки пятитысячных – теперь пусто…

19

Колечко, значит, она взяла поносить… и браслетик с сережками. А пятьсот тысяч просто так ветром сдуло. Всё вместе где-то миллион.

Ну и зачем им такие деньги? Тем более краденые у собственной матери?

Голова начинает болеть, как неродная.

Хватаю телефон, звоню Вере. Дочь не берет трубку, и моё сердце начинает меня предавать. Бьется как-то неровно и странно.

Дожили. Меня обворовывают собственные дети. Что им, мало тех денег, которые дает бабушка? Или отец? Уверена, он подкидывает им на карманные расходы. Да и подрабатывают они, какие-то курсовые пишут младшекурсникам.

Дальше звоню по очереди средней и младшей. Всё то же самое. Длинные гудки и тишина.

Медленно выдыхаю. Мои взрослые дочери решили свести меня с ума. А ведь с малых лет твердила, что брать чужое – нехорошо. И до сего дня они не были замечены ни в чем подобном.

Где я проглядела?

Разбаловала? Перелюбила? Слишком многое им позволяла? Видимо, бывает и так. Иногда чрезмерная мягкость и доброта порождает монстров. Но мне все еще не хочется верить, что это именно мой случай.

Надо было больше разговаривать, больше узнавать об их делах… но девчонки всегда были обособленными, самостоятельными. Зачем обсуждать что-то с мамой, если можно обсудить друг с другом?

Я не знаю, что и думать. Кому звонить, куда бежать? У какой подруги они живут? А ведь давно не маленькие, чтобы творить такое, чтобы заставлять меня переживать… Видимо, и правда случилось что-то из ряда вон. И от осознания очередной трагедии мне становится еще хуже.

Звоню бывшей свекрови.

– Да, Алюш, хочешь сказать мне что-то хорошее? – отзывается та.

Хочу послать эту женщину на три буквы, как и всё их «святое» семейство, но вместо этого спрашиваю, стараясь звучать спокойно:

– Девчонки случаем не у вас? Звоню им, они трубки не берут, я волнуюсь.

– Не волнуйся, – отмахивается женщина насмешливо, – они давно уже не дети, ты слишком с ними нянчишься, Аля. Дай им уже свободу. Отличным решением было выгнать их наконец из дома, засиделись они с тобой… Привыкай жить одна. Ты ведь этого хотела?

Не в силах ничего ответить, просто жму отбой. Ее слова звучат лишним упреком, последним гвоздем в крышку гроба моей материнской самооценки. И я начинаю сомневаться во всём, во всех своих действиях.

Где же вы были семь лет, учителя-помощники? Где??

И что теперь? К кому, куда, как узнать, как сегодня заснуть, если не узнаю?

Пересилив себя, пишу Елисею:

«Ты знаешь, где девочки?»

«Сейчас узнаю, дорогая.» – отзывается он через минуту.

А еще через пять мне перезванивает Вера.

– Мам, ты звонила?

Расслабленно выдыхаю в трубку, как будто не дышала все время в ожидании ее звонка.

– Ты трубку не брала, я волновалась, Вер. Приходи домой, нужно поговорить. И девчонок захвати. Разговор будет серьезным.

– А о чем примерно? – интересуется она напряженно. – Буквально в двух словах, если можно?

– Насчет наших с вами отношений, Вер. Поговорим, обсудим. К чему нам все эти обиды, правда? Мы же всё-таки семья.

– Мам, ты выгнала нас из дома за якобы обман и за то, что мы типа дружим против тебя с бабушкой. А теперь что?

А теперь, видимо, всё. Мама стала плохой. Внезапно. Сразу, как заметила пропажу денег и драгоценностей.

– И тебе хочется оставить всё именно так? – спрашиваю, понизив голос. Лишние эмоции ни к чему.

– Мне хочется в кои-то веки стать свободной, мам, нам всем хочется. Мы так поняли, что и тебе тоже. Ты устала от нас, признай, мы тебе как кость в горле, и наши хотелки тоже. Мы посмели попытаться сделать как лучше, а получили от ворот поворот. Мы тебя поняли, мам. Так о чем еще нам с тобой разговаривать-то?

Сжимаю пальцы вокруг телефона. Голова идет кругом.

– Ну, не знаю, – выдыхаю устало, – например о тех деньгах, которые пропали у меня из шкафа? Или это тоже недостойный повод для общения?

Она выдыхает шумно.

– Мам, серьезно? – удивляется слишком высоким голосом. – Ты сейчас обвиняешь меня в воровстве? Меня? Я хоть когда-то взяла у тебя что-то без спроса?

– Взяла бы сегодня, не появись я за минуту до твоего ухода, Вер, – напоминаю.

– Да ты эти побрякушки вообще не носишь! – цедит дочь. – Пожалела, что ли? Мам тебе почти полтос, а ты как Кащей над златом чахнешь…

– Вер, давай обойдемся без этого, ладно? Ты сейчас начинаешь меня обвинять, и мне это совсем не нравится. Я хочу знать, для чего тебе деньги, Вера, и почему было не сказать мне об этом? В чем проблема, дочь? Давай поговорим. Всё решаемо.

– Ты говоришь так только потому, что тебе жалко денег, – шипит она тихо, – на нас тебе наплевать, мам. Мы это поняли, когда ты с такой легкостью выставила нас за порог. Определись уже, кто тебе дорог на самом деле, а как определишься, так и поговорим, хорошо?

Вера бросает трубку. Из динамика несутся короткие гудки. Смотрю на темный экран телефона, и в душе пульсирует тревога.

Что вообще происходит? Куда катится моя жизнь? Я отдавала этим детям всю себя, а в ответ получаю… что?

Набираю Елисея. Кажется, единственный выход повлиять на дочерей – это договориться с их отцом. Знает он что-то про их проблему, или нет?

И как я только умудрилась профукать момент? Вроде старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть во всех местах одновременно, успеть везде… и всё равно недоглядела.

Хоть волком вой. Еще и бывшая свекровь насмехается. А ведь могла бы посочувствовать, помочь. Но это не в ее природе. Ей проще насмехаться и унижать. Таким образом, видимо, повышает собственную значимость.

Не успеваю нажать кнопку вызова, как звонят в дверь. Иду в прихожую, открываю замок и замираю на пороге.

Марина смотрит на меня суровым взглядом перекормленного леопарда.

– Ну привет, селедка… или как тебя там, Аглая? – как ни странно, разговаривает она вполне спокойно. Совсем на нее непохоже. – Поговорим?

Не тороплюсь впускать ее в квартиру. Что за паломничество сегодня? Или тоже пришла волосы у меня повыдирать?

– Смотря о чём…

– О нашем, о женском, – усмехается неприятно, – ты мне мешаешь жить, я тебе. Надо как-то разойтись полюбовно, чтобы никто не пострадал, как считаешь?

20

Последняя фраза звучит неподдельной угрозой, и мне хочется просто захлопнуть дверь перед ее носом, но любопытство оказывается сильнее.

Марина не выглядит уверенной, хоть и пытается ею казаться. Что-то неуловимо поменялось в ее лице и фигуре. Как будто она не права пришла качать, а ко мне на поклон.

– Что заставило тебя думать, что ты мне как-то мешаешь? – спрашиваю холодно. – Мне твое существование вообще как-то побоку, Марин. Что есть, что нет. А вот чем я тебе мешаю, не пойму? Мы с Елисеем давно в разводе.

– Ну не в подъезде же разговаривать! Дашь пройти? – она хмурит тонкие брови, вскидывая руки ладонями вверх. – Я безоружна, бить не буду, обещаю.

Не могу не усмехнуться. Я бы посмотрела на ее попытки…

Распахиваю дверь, и Марина вальяжно вплывает в прихожую, как крейсер. Оглядывается брезгливо, почти с таким же видом, как и Вера Семеновна недавно. Она либо такая же, либо успела понахвататься манер моей бывшей свекрови.

Да, квартира не суперлюкс, не поместье Макаровых. У меня ремонт от застройщика, со скромными светлыми стенами и линолеумом, с обычной, не навороченной мебелью. Всё скромно и лаконично. И мне даже становится интересно, откуда в Марине, в этой обычной суррогатке, столько гонору? Думается, в эту «профессию» не от хорошей жизни идут…

Она скидывает туфли, становясь на голову ниже меня. И только сейчас замечаю, что у нее туфли на огромной платформе. Ого себе… комплексы у нее, что ли?

Марина проходит мимо меня в гостиную, оглядывает всё с тем же выражением превосходства на лице, и плюхается на диван.

– Ну что? – спрашивает. – Интересно тебе, да?

Молчу, глядя на нее холодно. Ты ко мне пришла, ты и заинтересовывай. Иначе – дверь там.

Она вздыхает, принюхиваясь с подозрением, как будто чует парфюм недавно бывшего здесь Елисея.

– Я ему не жена, – начинает спокойно, разглядывая наши с девчонками фото на комоде, – пока что… даже несмотря на детей. Но они мои, эти дети, не твои, Аглая. И я тебе не отдам ни Елисея, ни их. Хотела сказать, что не стоит тебе на них даже претендовать. Это моя жизнь, не лезь в нее, договорились? А с Елисеем я как-нибудь договорюсь. Жили же мы почти рядом столько лет, проживем и дальше. Без тебя.

Пожимаю плечами. Ну кто бы говорил, а? Чья бы корова мычала?

– Я прожила с этим мужчиной двадцать лет, – отвечаю, – и кто ты такая, чтоб говорить мне, что делать, а что нет?

Она закатывает глаза.

– Я хочу счастья в первую очередь для себя и своих детей, и оно у меня есть сейчас. Некое его подобие, по крайней мере… Мы с Елисеем если не любовники, то хорошие друзья. Возможно, в будущем это перерастет во что-то более серьезное. Когда он поймёт, что с тобой ему точно ничего не светит… Не светит ведь? – смотрит на меня испытующе, но я молчу, не собираясь ее ни в чем уверять.

Мне эта женщина не нравится, я ей тоже, и цель ее визита мне не особо понятна. Пришла убедиться, что Елисей мне не нужен? А что, если я скажу, что нужен? К чему это всё вообще?

Они с ним друзья, серьезно?

– До меня никак не доходит, – вздыхаю не без раздражения, – как именно я мешаю твоему счастью, Марин?

– Почему бы тебе не послать Елисея? – щурится она. – Ты ведь так не хочешь к нему возвращаться? Или это показное, не пойму?

– Быть может, это тебе нужно получше стараться, чтобы наконец заполучить заветное колечко?

– Да что я только ни делала! – снова закатывает глаза, а потом осекается, как будто сказала лишнего.

Смотрю, как нервно поправляет складки леопардового сарафана, отводя взгляд. Мне что, пожалеть её, что ли?

– Ты мне скажи по поводу сыновей, – смотрю на неё сверху-вниз, – они и правда твои? Во всех смыслах?

Марина вскидывает голову.

– Ну а чьи же еще? Я их носила девять месяцев и воспитывала сама! Я отказалась отдавать их сразу после родов, просто не смогла! Вцепилась и не отпускала. Я рыдала там, орала, выла белугой… И Елисей позволил их оставить. Он вообще очень добрый… я его с самой школы люблю.

А? Что? С какой ещё школы? Не похожа она, опять же, на выпускницу элитной закрытой гимназии, в которой учился мой бывший.

– Наши родители очень хорошо общались, мамы дружили в детстве и продолжают сейчас, – объясняет, – мы к Макаровым часто в гости заглядывали… а Елисей всегда был красавчиком. Красивым мальчиком, потом юношей, ну и теперь мужчина, само собой. Трудно не влюбиться. Родители наши до сих пор дружат, и они ждут-не дождутся, когда мы наконец скрепим отношения официально.

Кажется, кто-то выдает желаемое за действительное. Ну, не мне ее разочаровывать. Если за семь лет не поняла, что ей в этой семье ничего не светит, то к моим словам не прислушается тем более.

– То есть, других детей у тебя нет? – спрашиваю осторожно.

Марина пожимает пухлыми плечами.

– Смотря каких. Суррогатных я не считаю, их отдала. Было двое, даже не знаю, кто там. А мальчики… я к ним прикипела душой, они мои на сто процентов, и я их никому не отдам!

Да, это я уже поняла.

– Я про клетки, Марин.

– Даже если б захотела, я бы не могла тебе сказать. Это же подсудное дело. Думаю, ты и сама прекрасно понимаешь, – подмигивает.

То есть, я была права, дело мутное. А Марина пока и не в курсе, что Елисей решил выяснить всё наверняка?

– Ты обманула его, – не спрашиваю, утверждаю. – Эти дети не мои.

– Ой да ладно, тебе это так важно? Ты мне лучше скажи, ты претендуешь на мужика, или нет? Мне тебя сразу закопать, или немного подождать, м-м, Аглая?

А вот и угрозы пошли. Интересная тактика в ответ на провокационные вопросы.

Но и говорит это очень о многом.

У меня звонит телефон. Вижу на экране фотографию своей младшей и жму принять вызов.

– Мам, это Люба. Слушай, давно надо было тебе сказать, но девчонки решили, что лучше сами… но сами они творят что-то ужасное, мамуль. Мне не нравится, что происходит. Могу я приехать?

21

– Конечно, жду тебя, – отвечаю быстро, и дочь сбрасывает вызов.

Марина принимает мой взволнованный взгляд на свой счет.

– Ну так что? – усмехается с выражением превосходства.

Отмахиваюсь от нее, как от досадливой мухи.

– Разбирайся с ним сама, раз собралась. Мне плевать, честно говоря, на то, что там у вас вообще происходит… но на твоём месте я бы подстелила соломки, Марин. Глупо надеяться на то, что карма за обман тебя не настигнет.

Женщина округляет глаза.

– А кого я обманула??

– Тебе виднее, – смотрю на нее красноречиво, мол, пора и честь знать.

Но нужного ответа она так и не получила.

– Ты что, собираешься обсуждать меня с Елисеем? Обсуждать детей? – начинает, угрожающе приподнимаясь. – Я тебе запрещаю, ясно? Не лезь в это, Аглая, пока ноги целы!

Качаю головой. На какую реакцию она рассчитывает? Что начну плакать и умолять пощадить меня? Странная дипломатия. Да только что еще ожидать от этой женщины? Она уже придумала себе оправдание, у неё, видите ли, «любовь». И ради нее можно творить всё.

А я так, помеха, которую необходимо срочно устранить.

Моя бы воля, я бы вообще исключила из своей жизни всех людей, которые приносят в нее негатив. Но вот беда, с некоторыми из них я связана почти кровно…

– Мне нужен конкретный ответ! – мрачнеет незваная гостья, поднимаясь с дивана.

И мне становится смешно. Ну надо же, какая грозная. А по факту – жалкая обманщица. Приживалка, которую гнобят все, кому ни лень, а ей всё божья роса. Надеется на что-то.

– Иди с богом, Марин.

Только он тебе сейчас и поможет.

– Аглая! – Марина делает страшные глаза, шагая ко мне. – Мне нужен Елисей, как воздух! Я жизнь положила чтобы его добиться! Я под эту семью годами копала, планы строила, людей подговаривала, как Штирлиц шпионила! Ты даже представить себе не можешь, что я делала для того, чтобы влезть в эту семью… – ее голос становится низким и злым, – тогда как ты получила всё за просто так, за красивые глаза и смазливую мордочку! Ты не заслуживаешь этого мужика, Алечка! Не заслуживаешь его!

Смотрю на сжатые кулаки, на раскрасневшееся лицо, и с ужасом понимаю, насколько тут всё запущено.

– И что же именно ты делала, Марина? – интересуюсь ровно, несмотря на внутреннее беспокойство.

Она улыбается нервно,кончики губ подрагивают.

– Так я тебе и рассказала, ага. От и до, Аля, чтобы ты тут же побежала Елисею докладывать. Нет уж. Давай так… или ты даешь мне конкретный ответ, или я заставлю тебя мне его дать! Елисей – мой.

– А сам-то он что по этому поводу думает, Марин?

Меня ее ультиматумы как-то не впечатляют. Мне даже как-то становится чуточку ее жаль. Жизнь положила, серьезно? И неужели оно стоило того? Стоило стать нянькой при собственных детях, той, которой не стесняются затыкать рот и общаются, как с прислугой?

Видимо, надежда умирает последней, и Марина считает, что что-то еще исправится, наладится и будет так, как хочет она. Некоторые рады обманываться и жить мечтами.

Печально будет смотреть на ее разочарование.

– Это тебя волновать не должно! Вы развелись, все обязательства перед тобой он выполнил, мне Вера Семеновна говорила!

Вскидываю брови.

– Неужели?

– Она тебя терпеть не может и очень рада тому, что вы с ее сыном больше не вместе! – сообщает язвительно. – Говорит, что ты – это худшее, что было в его жизни!

– Зачем же тогда приезжала ко мне и слёзно звала обратно? – удивляюсь насмешливо. – Дочерей моих даже привлекла, все вместе уговаривали вернуться в семью…– пожимаю плечами. – Так что где-то тут несостыковка, Марин.

На это у нее ответа нет. Эта женщина, видимо, не в курсе, что мать ее любимого вытворяет за ее спиной. Вытворяет и не отчитывается! А ведь Марина «так старалась влезть в эту семью».

Жалкое зрелище. Её б усилия да в благое русло…

Замешкавшись, она снова окидывает взглядом мою скромную квартиру, как будто пытается вспомнить то состояние превосходства, с которым заходила. Глаза бегают по обстановке, по стенам, по фото на комоде, и не находят искомого.

– Ты его уже потеряла, ясно? И тебе больше ничего с ним не светит, – повторяет она, как заведенная. – Он мой. Я его люблю, и детей его люблю, а тебе на всех плевать. От тебя даже собственные дети сбежали. Ты нахрен никому не нужна, разведенка бесполезная! И не надо мне рассказывать, что тебя кто-то куда-то звал. Я тоже многое придумать могу! Чего тебе надо от Макаровых? Денег? Давай я тебе их дам, сколько? Назови цену, Аглая!

Марина тяжело дышит. По ее виску сползает тяжелая капля, падает ей на плечо.

– Я не продаюсь, Марин. И тебе пора, я жду кое-кого.

– Не продаешься? – удивляется со злой улыбкой. – А какие деньги ты у Аскольда просила? На что? Я слышала, тридцать лямов. Губа не дура у тебя! Это за то, чтобы с Елисеем не встречаться больше, или что?

Мне начинает надоедать эта истерика и ее непонятная одержимость. Такую я видела только у малолетних экзальтированных девочек-фанаток. Ради своих кумиров они готовы были делать татуировки во всю спину, бросить родной дом, танцевать голышом… все ради того, чтобы на них обратил свой взор их возлюбленный. И у Марины сейчас точно такой же взгляд. Как у собаки, которая защищает своих щенков.

И мне становится не по себе. Это ненормально. Ну да в ее истории вообще мало адекватного. И лезть в эту грязь я не хочу.

– Тебе пора, – повторяю.

– Я пришла за тем, чтобы услышать четкий ответ, – выдыхает напряженно, – и не уйду, пока его не услышу. Ты должна пообещать мне, что не появишься больше у Макаровых, что ни слова не скажешь Елисею, что исчезнешь из его жизни и никогда больше не покажешься! Или я…

В прихожей раздается звук ключа в двери, и Марина замолкает на полуслове.

Слышим шаги, через мгновенье в гостиную выглядывает моя младшая. Люба видит гостью и удивленно моргает.

– О, Марин, привет. Ты что тут делаешь?

Фыркнув, та понимает, что разговор закончен.

– Надеюсь, ты услышала меня, Аглая, – шипит напоследок, делает лицо кирпичом и выходит из гостиной, игнорируя мою дочь, – и сделала верные выводы…

Громко хлопает дверь. Люба смотрит на меня.

– Что происходит, мам?

Тяжко вздыхаю.

– Это я и у тебя хотела бы спросить, Любаш…

22

Люба понимает меня неправильно.

– Ну… мы познакомились с Мариной, когда были у папы, она вроде как воспитывает детей, – начинает оправдываться, – она неплохой человек, они с папой хорошо общаются… только не подумай чего, они с ним как лучшие друзья. Марина будто знает его тысячу лет. А ты не в курсе, что они дружили семьями?

Пожимаю плечами.

– Теперь в курсе. Твой отец не особо распространялся по поводу своих друзей детства.

Люба пожимает плечами, будто копируя меня.

– Думаю, он просто не придает этому такого значения. Ну дружили, и дружили. Он ее даже как женщину не воспринимает.

Мне хочется горько рассмеяться.

– Видимо, именно поэтому предложил ей стать матерью его детей?

Дочка смотрит на меня странным взглядом.

– Ты знаешь, я даже не удивлюсь, если так. Но мы с ним это не обсуждали, сама понимаешь. Мы в это не лезем.

Открываю рот, но оттуда не доносится ни звука.

– Что? – выдыхаю еле слышно.

Почему-то мне казалось, что тут Елисей пошел на поводу у своей матери. Но чтобы сам…

– Ты разве не помнишь того новогоднего разговора, мам? Даже я помню, хотя была ребенком. Я болела тогда и засыпала у тебя на руках, а не в спальне. Мне было лет десять, или одиннадцать, помнишь? Вы с папой сидели в гостиной, когда девчонки уже спали в комнате. Папа рассказывал тебе о желании, которое загадал под бой курантов.

Сначала не понимаю, о чем она говорит, но спустя несколько долгих секунд до меня наконец доходит… да, я помню. Тогда Елисей говорил мне про сына.

Зимний вечер, блеск пустых бокалов на столе, тишина, тяжелое тепло ребенка у меня на руках. И муж решил признаться в сокровенном. Видимо, атмосфера располагала… и он решил, что я пойму его желание.

Елисей сказал, что загадал под куранты, что у нас когда-нибудь появятся еще дети. Мальчики, раз девочки уже есть… Я тогда только рассмеялась. И ответила ему, быть может, слишком резко и непримиримо, что ещё дети – только через мой труп. Слишком дорого мне достались девчонки. Да и трое – разве недостаточно?

Но Елисей, видимо, посчитал иначе. Наши с ним точки зрения по поводу детей расходились кардинально, как корабли в море. Ему нужны были наследники…

А через пару лет после того разговора, как я понимаю, у него появились эти сыновья. Желание исполнилось. Но каким путём? Преступным… он обманул меня, Марина обманула его. И кто выиграл в результате?

Кому это принесло счастье? Елисею, Марине, детям, или родителям моего бывшего? Никто из них не кажется особо счастливым.

Не хочу больше об этом. Трясу головой, чтобы прогнать от себя эту проблему хотя бы на время.

Усаживаюсь на диван и хлопаю ладонью по сиденью. Дочка со вздохом опускается рядом.

– Это очень трудно, мам…– шепчет, глядя на сцепленные на коленях руки, – девчонки думают, что я к терапевту пошла по поводу бессонницы. Обычно мы всё вместе делаем, а тут я отделилась… если они узнают, что я тут, у меня будут большие проблемы.

Сердце неприятно ёкает.

– Что случилось, Любаш?

– Веру грозятся выгнать из аспирантуры…– дочка поднимает голову, смотрит на меня жалобным взглядом, – профессор ее невзлюбил. Типа дерзкая слишком, и гнобит ее уже несколько месяцев… а папа сказал, если мы не закончим аспирантуру, то в нормальную клинику нас не устроит.

– Так, – сглатываю, стараясь унять волнение, – но ведь она и без аспирантуры может работать где угодно, ведь так?

Люба качает головой.

– «Где угодно» - это не «где хочется», мам. А хочется в достойном месте с хорошей зарплатой, чтобы надежно и без лишних проблем, чтобы считались и уважали. Что, мы столько лет учебе отдали, чтобы в поликлинике со старушками воевать за три копейки? И вот все старания могут просто пойти прахом только из-за одного старого козла, которому Вера дерзкой показалась, не стала лебезить перед ним, скотиной… Олег Леонидович! Все его ненавидят, но никто в глаза не скажет, конечно. Старый козел! Сколько аспирантов он срезал, ты не представляешь! Столько талантливых людей загубил…

– Люба…– качаю головой, не понимая связи, – и для чего Вере потребовались мои деньги и драгоценности, скажи?

– Профессор потребовал взятку, – говорит, глядя на меня исподлобья, отслеживая реакцию, – завуалированно, мол, если хотите продолжить учёбу, то придется договариваться. Те, кто уже давал ему на лапу, говорят, что он до трех миллионов суммы даже не рассматривает.

– А Елисей? – нервно притопываю ногой. – С отцом на эту тему говорили?

Она закатывает глаза.

– Папа ничего не хочет слушать, мам… Он и так нам оплачивает всё, что можно, – отводит взгляд, – и в последнее время мы слегка злоупотребляли его помощью. Он сказал, чтобы мы были умереннее в тратах, пока не зарабатываем толком сами. Не хочет, чтобы мы разбаловались и сели на шею. А мы по факту уже сели, мам.

Напряженно сглатываю, понимая, что разговаривать с Елисеем придется опять же мне. Именно за этим Люба ко мне и пришла… потому что денег у меня нет. Уже нет. Да и трех миллионов накоплений не наберется точно.

– Мы с папой почти поругались в последний наш разговор, – признаётся Люба шепотом, – и Вера вообще с катушек слетела. Ты же знаешь, как она помешана на карьере. Насмотрелась на тебя, как ты тянешь нас одна, еле концы с концами сводишь, ночами не спишь, седеешь и нервничаешь…

Усмехаюсь невесело. Ну хоть какую-то пользу принесли детям мои старания.

– Быть может я поговорю с этим профессором? – предлагаю задумчиво. – Пригрожу ему Следственным комитетом, пусть задумается.

Люба смотрит тревожно.

– Я не знаю, мама, стоит ли оно того вообще… у него везде подвязки. Знаешь, скольких он выучил? Этот мужик уже лет тридцать на своей должности сидит, корнями врос. Не уверена, что ваше общение не ухудшит ситуацию для Веры.

Тяжко вздыхаю. Не было печали.

– Но почему же она не рассказала мне сразу?

– Ты отдыхала на море, мам. А Верка запаниковала страшно, в истерику впала. Для нее ее учеба – это самое главное. Она столько сил вложила, везде отличница, а тут такой вот финт ушами от Сикорского. А потом ты позвонила и выгнала нас. Ну и как тут разговаривать?

– Сикорский его фамилия, значит?

Она осторожно кивает.

– Может тебе лучше с папой это обсудить?

– Надо подумать, Люб, – тру пальцами виски. В последнее время голова болит всё чаще, что совсем не удивительно, – в любом случае спасибо тебе большое, что рассказала…

Дочка кивает.

– Просто так быть не должно… наша семья разваливается, мам, причем давно. И началось всё это даже не семь лет назад. И я очень надеюсь, что ты сделаешь что-то, чтобы это всё остановить… все мы надеемся, мамуль.

23

Вздохнув, я поднимаюсь с дивана, смотрю на дочь сверху-вниз.

– Я придумаю, чем можно помочь, Люба. Спасибо, что рассказала. Но Вера должна принести мне всё обратно. И деньги, и драгоценности. То, что она позволила себе меня обворовывать – семью не восстановит. Я не так вас воспитывала…

Дочь опускает глаза.

– Я понимаю, мама.

– Очень на это надеюсь, Люба… Ты знаешь, мне совсем не хочется заявлять в полицию на собственных дочерей.

Она вскидывает голову, смотрит на меня испуганно, но потом снова кивает.

– Только меня девчонки вряд ли послушают, а с папой мы почти разругались…

Не было мне печали.

– Ваши бабушка и дедушка очень болеют, Любаш. Нет, не с папиной стороны. С моими родителями вы вообще не общаетесь, как я вижу.

Она пожимает плечами.

– Ну, нам некогда особо.

Да и денег с них не особо дождешься, видимо.

– Давайте все вместе съездим в больницу к деду завтра. Думаю, он будет рад нас видеть всех вместе. Заодно и пообщаемся, договорились?

– Я передам им, мама, – вздыхает с сомнением в голосе и поднимается с дивана, – но знаешь, иногда думаю, если бы у нас была полная счастливая семья, таких проблем не возникло бы, как считаешь?

– Если бы, да кабы, Люба. Все эти претензии лучше предъяви своему отцу.

– В любом разводе всегда виноваты двое…– кусает губы.

– Надеюсь, ему ты сказала то же самое?

– Он сам мне это сказал, мам, – дочь идет мимо меня в прихожую, – с поправкой на то, что его вина куда больше.

– Хватит, Люба, хватит, правда, – шепчу, хватаясь за пульсирующие виски, – ну сколько можно уже меня мучать, а? Прошлое, Елисей, Макаровы… на них свет клином не сошелся! Не для меня! Для вас я сделала всё, что могла, Люба, всё! Никто меня не упрекнет, что я в чём-то вас ущемила! Но почему-то упрекают именно меня! Что я сделала не так, не пойму, Люба…

– Да дело не в этом, мам… ты всё делала, как считаешь нужным, как это казалось нужным…Но дело в том, что ты просто сама не понимаешь, насколько все стало другим за эти годы. Когда у нас была семья – было и счастье, и уверенность, и какая-то цельность. А по-отдельности мы будто рассыпаемся все и портимся, как старый сыр. Всё не так, как должно. Очень жаль.

Она уходит, слабо улыбнувшись напоследок.

Тяжко вздохнув, иду к ноутбуку. Открываю браузер и начинаю гуглить названия лекарств, которые видела у матери. Иммуномодуляторы, противоопухолевые препараты, какие-то растительные эссенции, БАДы… ну, допустим.

Звоню маме, чтобы спросить у нее, как дела.

– Сегодня на диво хорошо, Алюш, прям замечательно! Выспалась, с соседкой вот чаю попили, пирог испекла с яблоками. Придёшь? И тебя угощу.

– Конечно, мам, сейчас приеду, посмотрю на тебя довольную хоть.

Беру сумку и еду к ней, по дороге купив ведро ее любимого мороженого.

Благо, у мамы своя жизнь. Даже без отца ей есть чем заняться. У нее куча подруг и знакомых, несколько хобби, в которых она погружается с головой: плетет макраме и гобелены, выжигает по бересте, шьёт сумки. Несмотря на болезнь она ничего не забросила.

Нахожу ее за рабочим столом. Мама что-то вышивает на пяльцах. Выглядит она сегодня и правда получше. Разрумянилась, напевает себе под нос.

С гордостью демонстрирует мне свою работу: в светлом круге очень красиво крестиком вышита половина цветного семейного портрета – вся наша семья. Она с отцом, девчонки и я с Елисеем. Копия какой-то старой фотографии.

Давлю в себе лёгкое возмущение и улыбаюсь. Мама как будто всё еще живет прошлым, как и мои дочери. Она, видимо, тоже считает, что счастье и семья остались там далеко, семь лет назад, когда все были вместе и здоровы. Не было взаимных упреков, проблем и «подруг детства».

– Очень красиво, мам.

Она кивает.

– Старалась… сначала фотографию выбрала, скопировала, масштабировала, схему начертила. Теперь вот балуюсь. Хорошо, глаза пока видят. Не без очков, правда…– откладывает пяльцы, – спасибо, что пришла, Аль.

Мама пробует мороженое, которое я принесла, а я ем ее фирменный яблочный пирог… и на пару часов в моей суетной жизни воцаряется осторожное, хрупкое спокойствие.

Солнечные лучи бликуют на поверхности глянцевой скатерти, магниты на холодильнике, мои детские рисунке в рамке на стене. Так тихо... Мама смакует свой любимый пломбир и блаженно улыбается. И всё, как раньше, как будто в детстве, когда самым большим моим переживанием были оценки в школе.

– Я завтра съезжу к папе, – сообщаю, убирая пустую тарелку в раковину, – проведаю.

– Давай, – улыбается мама, щуря глаза, – он спрашивал и про тебя, и про девочек, Аль. Иногда на него накатывает ностальгия, знаешь… скучать начинает по былым временам.

Ох уж мне эти былые времена…

– Мам, а ты не пробовала обращаться в другие клиники? – спрашиваю осторожно. – наверняка есть места, где могут предложить достойное лечение за меньшие деньги?

Она поднимает голову, смотрит на меня поверх ярко-розового ведерка с мороженым.

– Ты знаешь, Аль, я как-то даже не задумалась об этом… Думаешь, стоит поискать другие клиники?

Киваю.

– Хотя бы попробовать, мам, чтобы не терять время. Как знать, может, есть что-то не хуже той московской? Вот, я нашла тут кое-что, – показываю на телефоне несколько клиник, которые нагуглила, пока ехала к маме на такси, – быть может, мы сходим с тобой в одну из них, и тебе смогут предложить другие варианты лечения?

Мама моргает удивленно.

– Конечно, Аль, почему нет? И как я сама не догадалась, не пойму? Совсем уже не в себе, голова не варит, – ворчит по-стариковски, – давай съездим, как только ты будешь свободна, дорогая.

– Тогда я запишу тебя…

Ближе к вечеру, когда я выхожу из маминого подъезда, у меня звонит телефон. Это Елисей.

Жму принять вызов, готовясь сама не знаю к чему. Но ни к чему хорошему – это точно. Вместе с новым появлением в моей жизни этого мужчины, всё сломалось повторно.

И как теперь собрать по кускам, я не имею понятия.

– Аль, есть новости по поводу той клиники, – сообщает бывший спокойным голосом, – я пробил по своим каналам… в общем, не рекомендую. Они разводят пациентов на бабло. Против них есть действующие иски о мошенничестве. Давай я тещу отвезу в одну надежную клинику в области? Там хорошие спецы, и санаторий на базе. Что скажешь?

Кусаю губы, пару мгновений напряженно раздумывая над ответом.

Ветки пожелтевших листьев алеют в лучах заходящего солнца. Скоро будет темно.

– Давай встретимся завтра утром в Городской больнице, Елисей. Обсудим этот вопрос, заодно и навестим моего папу. Ну и с дочерями пообщаемся. Если они, конечно, не струсят прийти. Ты ведь не в курсе, что у них за проблемы сейчас?

24

Сердце бьется в странном ритме, а виски знакомо болят, хоть и выпила с утра обезболивающего. Каждый шаг отдается неприятной вибрацией в районе груди, как будто в предчувствии нехорошего.

Фамилия отца в списке пациентов выделена красным, и мне это не нравится. В холле пока что никого. Вернее, тех, кого жду я, пока нет. Несколько посетителей общаются с одетыми в халаты пациентами, смеются, обнимаются… пахнет апельсинами.

Я захватила для отца винограда. Он любит кишмиш, маленький, зеленый, но сладкий и без косточек. Мама сказала, что выпечку он не ест. Да и вообще в последнее время мало что ест.

Елисей появляется в холле через пять минут после меня. Сразу находит меня взглядом и шагает навстречу. У него в руках пакет из кондитерской и коричневый стаканчик с кофе, который он протягивает мне.

– Твой мокачино. Сейчас слишком рано, и ты наверняка не позавтракала.

Несколько секунд смотрю в его лицо: сонные глаза, чуть взлохмаченные волосы. А ведь Елисей тоже сова и терпеть не может вставать рано. Но нет, подорвался вот, кофе принес…

Ладно, пускай сегодня будет временное перемирие. Встреча на нейтральной территории. Больница – не место для скандалов. К тому же нам и правда надо прояснить несколько важных вопросов, которые скандалами никак не решить.

Со вздохом беру в руку горячий стакан, киваю в благодарность. Позавтракать я действительно не успела. Проснулась раньше, чем собственный аппетит.

– Ну так что там с девчонками? – интересуется Елисей, глядя на меня сверху-вниз.

Поджимаю губы.

– Это долгий разговор.

– Я никуда не тороплюсь, – улыбается, – это ведь наши дети, Аль.

– У Веры проблемы, – говорю, разворачиваясь в сторону лифта, – она…

– Мама, пап, привет, – слышу за спиной.

К нам подходят Люба и Надя. Средняя держится чуть поодаль, прячет глаза. Елисей коротко кивает, и я вижу, как мрачнеет его взгляд. Видимо, и правда поругались…

– А где Вера? – спрашиваю, всё-таки рада, что хоть эти двое решились появиться.

– Не смогла, у нее дела сегодня, – вздыхает младшая.

Кто бы сомневался. Очень важные дела. Видимо, вылавливать старшую мне придется лично, иначе сама она не покажется. Струсила, что заставят отвечать за поступки. Как маленькая, честное слово.

Нет, с этим нужно что-то делать, причём срочно, пока все не зашло еще дальше.

– Ладно, идемте к деду… затем пообщаемся. Хотя я бы очень хотела увидеть сегодня Веру.

Мы поднимаемся на лифте на пятый, идем по длинному коридору в сторону нужной палаты. В ней только двое: папа и еще один пациент – пожилой мужчина, читающий книгу. Отец спит. Узнаю его не сразу, настолько он исхудал. Подхожу к его кровати, кладу гостинцы на тумбу и усаживаюсь на соседнюю кровать. Елисей ставит бумажный пакет из кондитерской рядом с моим виноградом.

Папа не просыпается. Знакомое лицо недвижимо, только простыня едва заметно приподнимется в такт дыханию.

– Может, разбудить его? – предлагает Надя.

– Пускай спит, – выдыхаю, – идем пока в коридор.

Ставлю стаканчик с остывающим кофе на ближайший подоконник, смотрю на дочерей.

– Я вовсе не против, чтобы вы жили со мной, но для начала нам нужно обсудить проблему и решить ее, да?

Они синхронно кивают.

– Только решать ее нужно всем вместе, полагаю…– говорит Елисей, – где сегодня Вера?

– Дома, – признается Надя, не в силах соврать отцу, – работает над заданием. На нее наваливают больше, чем на всех нас вместе взятых. Она в последнее время вообще не в себе от переживаний.

– По поводу чего? – хмурится Елисей.

Смотрю на него.

– У Веры проблемы с одним профессором… он вымогает у нее взятку, чтобы оставить нашу дочь в аспирантуре.

Люба сверлит меня тревожным взглядом, Надя кусает губы. Они не хотят, чтобы я сдавала их отцу с потрохами. Наверное, и не стоит, без главной виновницы.

– Я с ним поговорю, – обещает Елисей спокойно голосом, в котором слышится сталь, – что за профессор?

– Сикорский, – Надя, кажется, и не рада, что вообще пришла.

Отца она будто боится, да и не нравится ей вся эта ситуация. Дочь явно не в своей тарелке, смотрит на меня виновато.

Да, такого с нами еще не было.

– Мам, я не хотела, чтобы все вышло вот так…– шепчет она едва слышно, – я отговаривала Верку от этой идеи, но она не послушала, как с катушек съехала с этими деньгами. Прости, мы не хотели доводить до такого.

В ее глазах – искреннее раскаяние, голос дрожит. Со вздохом обнимаю дочку, прижимая к себе.

– Всё будет хорошо, Надюш. Ты молодец, что пришла, и Любаша тоже. А с Верой мы поговорим, всё наладится. Это не проблема, правда. Мы всё решим.

– Я чего-то не знаю, да? – догадывается Елисей.

– Я потом тебе расскажу…

– Ну мы тогда пойдем? А то обещали Верке, что ненадолго, только деда обнимем и обратно ей помогать, – встревает Люба.

– Езжайте, – вздыхаю, – только адрес мне пришли, я подъеду через час.

– Мы приедем, – поправляет бывший, сверля меня взглядом.

Молча киваю, и девчонок сдувает, будто ветром.

– Что у них стряслось? – спрашивает Елисей.

Беру с подоконника стакан, пробую остывший кофе с нотками ореха и шоколада. Смотрю мимо мужского плеча в открытую дверь палаты. В просвете виднеется спящее лицо отца. Оно кажется таким спокойным. Пусть спит, не стану его тревожить. Приеду в другой день.

По крайней мере он будет знать, что я приходила.

– Вера решила, что проще взять мои накопления и драгоценности, чтобы насобирать на взятку для Сикорского, чем решать проблему вместе. Якобы он сам на эту взятку намекал.

Мужские брови ползут вверх.

– Взять, в смысле – украсть? – переспрашивает с недоверием.

Киваю.

– Да, Елисей. Не представляю, насколько она могла отчаяться… да еще так совпало, что я была обижена на них за сговор с твоей матерью за моей спиной. В общем, нашей дочери нужна помощь.

– Зачем ты их отпустила? – хмурится. – Поехали!

– Погоди минуту, – обхожу бывшего и шагаю в палату к отцу.

Целую спящего родителя в щеку.

Сердце щемит при взгляде в его осунувшееся морщинистое лицо. Но за этими морщинами я вижу совсем другого человека. Молодого, улыбчивого, того, кто кормил меня малиной из сада и приносил с работы гостинцы «от зайчика».

– Выздоравливай, пап, – шепчу едва слышно, затем разворачиваюсь и выхожу из палаты.

– Что там насчет теста ДНК? – спрашиваю, шагая мимо Елисея.

Он направляется следом за мной к лифту.

– Через три дня узнаем, – отзывается хмуро, без спроса беря меня за руку, – поехали к Вере. Я это не оставлю просто так.

– Погоди…– беру телефон, чтобы позвонить дочерям.

Адрес они мне так и не скинули.

Но трубку снова никто не берёт. Елисей достает свой лопатник и звонит Вере, пока я дозваниваюсь до остальных.

– Что насчет тещи? – спрашивает между делом.

– Она тебе не теща… Что там за клиника вообще?

– Друга отца, – отвечает, – очень надежная, я за нее ручаюсь. Скажи матери, и я заеду за вами завтра, отвезу туда, нам проведут экскурсию…

Поднимаю взгляд, смотрю на него с сомнением.

– И сколько будет стоить лечение?

Мужчина усмехается.

– Это не то, о чем тебе стоит переживать, Аля.

25

Как же не хочется мне верить этому мужчине… не снова, не после всего… не после бессонных ночей в одиночестве и слезах, не после стольких лет с тремя детьми на руках. Не после интриг его матери, не после «подруги детства», которую он предпочел нашей семье. Не после его подлости и жестокости, не после вероломного воровства, не после предательства…

Но что я могу сделать сейчас? Теперь, когда так уязвима?

Да, я могу попытаться обивать пороги других клиник, пытаясь найти альтернативу «дорогостоящему лечению», которое оказалось, по сути, фальшивкой. Но как отличить то, что фальшивкой не будет? Я ведь совершенно в этом не разбираюсь... Да, я могу звонить, узнавать, искать в интернете, возить маму по докторам и консультациям… но ведь это время. И состояние у мамы не самое лучшее. Это сегодня повезло, но изматывать ее поездками и ходьбой – не самая лучшая идея. А время не ждет.

Его почти уже не осталось.

Сколько пройдет дней прежде, чем найдется что-то приличное? Прежде, чем кто-то обрадует тем, что действительно сможет нам помочь? Причем не за сказочные суммы? Я не знаю. А бывший предлагает готовую проверенную клинику с хорошими специалистами. Причем прямо сейчас, без отсрочек.

Так имею ли я право жертвовать благополучием и здоровьем матери ради собственной гордости? Или рискну, чтобы не стать обязанной бывшему?

Ответ очевиден.

– Спасибо, я поговорю с мамой сегодня, – отвечаю.

Мы спускаемся вниз, выходим из больницы. Всё это время продолжаем набирать дочерей. Но те по-прежнему не отвечают.

Кажется, нас обоих обманули.

Но если со мной такие игры и могут прокатить, то с Елисеем вряд ли. Он жмёт отбой, глядя на меня мрачно.

– Что-то доченьки совсем берега попутали, – цедит, – ты знаешь, где этого Сикорского искать?

Качаю головой.

– Видимо, в самой академии, где девочки проходят аспирантуру. Да вот только… не факт, что он вообще там, да и не пустят нас без пропуска или приглашения. И что ты ему скажешь? Вы вымогаете взятку у моей дочери? Так, что ли? Сомневаюсь, что он признается.

Мужчина игнорирует мои сомнения.

– Меня пустят. Поедешь? – открывает для меня дверцу авто.

Киваю. Как иначе? Я и сама задумывалась над тем, чтобы побеседовать с этим бессовестным взяточником. Не сомневаюсь, что девчонки сказали правду. Больше всего меня вымораживает, что они не признались во всём сразу, а решили сделать по-своему…

Елисей заводит мотор, что-то ища в телефоне, затем прикладывает его к уху. Слышу длинные гудки, затем кто-то отвечает.

– Подскажите, профессор Сикорский на месте сегодня? – спрашивает бывший своим «официальным» тоном, от которого мне хочется невольно выпрямить спину.

Мужчина несколько секунд ждет ответа, затем коротко кивает.

– Благодарю, – жмет отбой и смотрит на меня. – На месте наш взяточник.

– Что ты собираешься ему сказать? – хмурюсь.

Елисей недобро улыбается.

– Я знаю, как разговаривать с такими людьми, не переживай.

Очень надеюсь. Иначе выйдет неприятный конфуз, и Вере в аспирантуре станет еще хуже. Еще чего не хватало… Девчонки учились нормально. И в школе, и в академии. Если поначалу я помогала, прививала им любовь к учебе, в чём-то заставляла, или даже наказывала за лень, то к старшим классам они поняли сами, что учеба – их путь к лучшей жизни. Везёт в этой жизни не всем, а вот тот, кто прогрызает себе путь старанием, тот добивается многого.

И дочери добивались изо всех сил. А я помогала по мере возможностей. Львиная доля алиментов и заработка шла на обеспечение девчонкам комфортного учебного процесса. Я не отказывала им ни в чем, порою ущемляя саму себя. И дочери оправдывали усилия. Более чем.

Поэтому я понимаю Веру, как никто. Она и старалась больше всех, изо всех сил пробивая себе дорогу в стоящую профессию. И тут какой-то старый алчный хрен, который решил одним макаром просто взять и зарубить все старания на корню…

– Слушай, – вздыхаю, глядя в сторону, – далась тебе эта аспирантура, скажи? Если ты обещал устроить дочек в хорошую клинику, так устрой и без аспирантуры, к чему она вообще? У них уже три красных диплома по специальностям… Они могли бы уже работать и зарабатывать. А ты своими условиями сам поощряешь сидеть у тебя на шее.

Слышу, как он хмыкает. Машина сворачивает на улицу, ведущую к академии.

– Скажем так, это наш с ними очень давний договор, Аль. Дочки пообещали мне высот в учебе, а я в ответ пообещал им карьерных, если они выполнят своё обещание. Вот они и выполняют, никто их не заставлял, это только их желание. И я от своих слов не отказываюсь. Дочери будут трудоустроены сразу по окончании аспирантуры, я уже договорился с той самой клиникой, куда повезу завтра тебя и свою тёщу.

– Она тебе не теща, – цежу.

Больше возразить нечего.

– Пока что нет, – улыбается, – но всё впереди, Аль.

Поворачиваю голову, смотрю на него зло. Медленно выдыхаю, давя в себе негатив. Хочется влепить ему пощечину. Никогда никого не била, но ради этого самодовольного мужика готова сделать исключение.

Но из принципа не стану. Нас просто связывает прошлое и общие дети. На этом всё. Только поэтому я терплю его рядом.

Всё ради детей. Ради моих отчаянных, взрослых, но глупых девчонок, которых я выстрадала с болью, слезами и бессонными ночами, и которых просто не могу бросить в беде. Никогда не брошу, даже если это будет в ущерб себе самой.

На то я и мать.

Елисей тормозит возле знакомого здания академии, и одновременно у меня кармане вибрирует телефон. Смотрю на экран, и быстро жму принять вызов.

– Да, Любаша? Ты почему мне адрес не написала? Я звоню вам, а вы…

– Мам…– перебивает дочь странным голосом, – прости, я не могла взять трубку. У нас тут небольшое ЧП… Вера… ей стало плохо в ванной. Она упала и сильно ударилась. Мы вызвали ей скорую, и сейчас едем в больницу.

26

Ненавижу больницы… эти запахи боли, спирта, хлорки и слёз, облезлые стены и потрескавшиеся кресла в коридорах, гулкие бетонные полы. Казенный дом, полный чужих трагедий.

Казалось, я только что оттуда, и вот снова. Будет ли когда-то конец этим больницам? И каким он будет для меня?

Бледная Вера лежит на кушетке в приемном покое. Глаза закрыты, левая рука в районе запястья перевязана толстым бинтом, на голове – упаковка сухого льда.

Я врываюсь в приемный покой, как ураган, вижу ее, и сердце делает болезненный кульбит. Внутри будто что-то надламывается хрупкой ненадежной веткой. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном.

Я не хочу видеть, как страдают мои дети… лучше бы я сама тысячу, миллион раз страдала за них…

Елисей не отстает, но эмоций на его лице не видно. Он собран, как всегда, отключив в себе все переживания. Мне бы так.

– Что случилось? – смотрит серьезно на дочерей.

Люба и Надя сжались рядом с сестрой. Одна держит лед на голове Веры, другая гладит ее по плечу.

– Она упала в ванной, – докладывает младшая, глядя на Надю.

Средняя кивает.

– Мы нашли ее, когда она уже была без сознания. Очнулась на минуту, сказала, что поскользнулась и упала, а потом опять… может, сотрясение?

– А рука почему забинтована? – хмурится Елисей, сжимая челюсти.

Никогда не видела его таким холодным и собранным. Как будто превратился в цельный кусок льда, не пропускающий наружу ни единой эмоции.

– Поранилась, наверное. Там ножницы маникюрные на полу валялись, а у нее царапины были.

Судорожно сглатываю, стараясь дышать глубже. Девочкам сейчас не нужны мои истерики и слезы, им нужна собранная, уверенная и спокойная мать. И я стараюсь соответствовать Елисею.

Присаживаюсь на корточки перед дочерью, мое лицо на уровне ее лица, кладу ладонь на прохладную щёку.

– Вера? – шепчу, но та бледная и еле дышит.

– Она спит, ей вкололи что-то, – сообщает Надя.

Тяжко вздыхаю, стараясь унять ноющую боль в висках. Надо бы прикупить обезболивающего. Больницы в последнее время – моя новая реальность, и эта тенденция выжигает всё тепло, накопленное в душе годами.

Глажу дочь по голове, когда из кабинета напротив появляется уставшая медсестра и нас приглашают зайти.

Елисей бережно перекладывает дочь на стоящую поблизости каталку, я распахиваю дверь в кабинет врача, и мужчина вкатывает Веру на приём.

Седовласый равнодушный доктор читает какую-то бумагу, сидя за облупленным столом, затем поднимает взгляд и подходит к дочери.

– Полицию вызывали? – проверяет ее пульс, зрачки, слушает сердце.

– Зачем? – удивляюсь, наблюдая за его действиями.

– Ну, вам лучше знать. Тут похоже на попытку суицида.

Пытаюсь сглотнуть, но никак не выходит. Девчонки молчат, замерев у дверей.

– С чего вы взяли? – цедит Елисей.

Доктор – коренастый мужчина в возрасте и в толстых очках кивает на повязку на руке дочери.

– А сами не видите? Что ж, раз спрашиваете, то все понятно… Придется понаблюдать, ну и с психологом побеседовать. Оставляем в клинике?

Киваю.

– Конечно, можно мне остаться с ней?

Врач качает головой.

– Исключено, девочка совершеннолетняя.

Смотрю на Елисея.

– Мы можем забрать ее и отвезти в хорошую клинику, – бросает он, отвечая мне твердым взглядом, – там можно будет остаться.

– Тогда пишите отказ от госпитализации, – равнодушно отзывается врач, усаживаясь обратно за свой стол к стопкам бумаг.

Про нас он уже забыл.

Елисей выходит из кабинета, звоня по телефону, я подписываю бланк отказа, и мы идем в коридор. Толкаю каталку с Верой перед собой, едва не плача.

Виски ноют, дочь еле дышит, и пускай говорят, что спит, но сердце мое не на месте. Как будто это я лежу на этой чертовой облупленной дерматиновой каталке со льдом на голове…

Ну ничего, ничего. Всё наладится. У всех в жизни бывает черная полоса. Но она закончится, все обязательно будет хорошо. После родов я тоже думала, что не вывезу – гормоны, болезни детей, упадок сил и плохие мысли… Но ведь вывезла. Вывезу и сейчас.

Я нужна своим детям, пусть они и пытаются показать, что это не так.

Я знаю лучше.

Следующие полчаса пролетают, как одно мгновение: Машина, голова дочери на моих коленях, мелькающие вдоль дороги фонари. Я пытаюсь сдерживать слезы, уговаривая себя, что поплачу потом, когда никто не увидит.

Вера открывает глаза за пять минут до точки назначения. Смотрит на меня и будто не верит в то, что видит.

– Прости, мам, что так вышло. Мне стыдно, правда. Очень стыдно, – шепчет срывающимся голосом.

– Не говори ничего, отдыхай, я с тобой, не нужно тревожиться ни о чем, – говорю размеренно, как будто пою колыбельную.

Дочь послушно закрывает глаза.

Приезжаем. Клиника и правда выглядит внушительно – огромный комплекс ультрасовременных зданий с ухоженной территорией и внушительным забором. Нас уже встречают. Вежливые санитары в бирюзовой униформе грузят Веру на каталку и торопливо везут в сторону приемного покоя.

Еще через двадцать минут мы в индивидуальной палате с приятными персиковыми стенами. Дочь еще не проснулась, и мы ждем дежурного врача.

Елисей кивает девчонкам на выход, те поднимаются и шагают из палаты вслед за ним. Вера снова спит, укрытая персиковой простыней. Иду за остальными. В коридоре мой бывший муж смотрит на дочерей нехорошим взглядом.

– Ну а теперь говорите правду, – приказывает негромко. – Что случилось на самом деле?

Девчонки совсем по-детски отводят глаза. А ведь я знаю их, как облупленных. И правда, что-то недоговаривают. Елисей прав в том, что решил на них надавить. Давно пора… не окажись я такой мягкой, давно бы выудила у них всю правду.

– Ну? – рычит мужчина, сверля их темным взглядом.

Для них у него никогда не было подобной тактики воспитания. Но сейчас случай из ряда вон. Не до реверансов.

– Сикорский вроде как склонял Веру к отношениям, – шепчет Любаша, глядя себе под ноги, – а она отказала… и поэтому он обещал устроить ей проблемы. И устроил. Она ни разу еще ничего не сдала. Даже денег ему предлагала. Он назвал сумму в три миллиона… вот.

Внутри меня все переворачивается. Неужели врач был прав? Неужели моя дочь пыталась решить проблему таким вот отвратительным ужасным способом…

Елисей медленно дышит, не моргая, глядя на дочерей.

– С этим я разберусь, – выдыхает мрачно, – но почему раньше-то молчали?

– Мы не маленькие, – хмурится Надя, сложив руки на груди, – что нам, по каждой проблеме к тебе бежать? Именно так ты нам сказал в прошлый раз, пап.

Мужчина поджимает губы.

– Езжайте домой… позже поговорим.

Их не нужно просить дважды. Девчонки едва не бегут на выход.

Мужчина поворачивается ко мне.

– А почему ты молчала? – его глаза темнеют не от того, что солнце зашло за облако, а от бушующих внутри эмоций.

И теперь он их сдерживать не намерен.

– Ты о чем? – смотрю на него недоуменно.

– Почему ты молчала о том, как тебе с ними тяжело, Аля? Думаешь, я бы тебе не помог? Неужели проще было мучиться одной, чем засунуть подальше свою идиотскую гордость?? Кому он нужен теперь, твой непримиримый характер, кому ты сделала лучше, скажи??

27

Внутри волной поднимается обида и злость. Как будто потревоженная камнем озерная гладь спокойствия идет рябью и выплескивает из меня всё, что я так тщательно за ней скрывала.

– То есть без моих просьб ты не мог предположить, что одной мне трудно будет справляться с тремя, да? – шиплю. – Причем с тремя подростками в самом расцвете пубертата…

Он почему-то усмехается зло. Щурит глаза, не отводя взгляда. Наши лица слишком близко для комфортного.

– У меня тоже были дети-подростки. Но и от дочерей я не отказывался… То есть, теперь ты понимаешь, что в разводе не было ни малейшего смысла? Кому и что ты доказала, Аля?

– Никому и ничего я не доказывала! Я всего лишь избавилась от предателя! Как ты сам не понимаешь, Елисей? Хотя куда тебе понять, ты ведь думаешь только о себе…

– Да вот только я тебя не предавал никогда… ни в мыслях, ни на практике, Аля! Никогда, ясно? Я просто хотел сыновей, и ты не представляешь, как я пожалел об этом, ты даже не представляешь… – на дне его темных глаз горит что-то жуткое, а низкий шепот пробирает до костей, до мурашек.

Сцепляю пальцы в замок. Вот они, его эмоции. Неприкрытые и яростные, как стихия. Он злится… на меня. Какая ирония.

– Пожалеть? – интересуюсь тихо.

Больница – не место для крика. Хотя и очень хочется. Хочется, чтобы он увидел и почувствовал все, что чувствую я. Всю мою обиду, боль и горечь, которые будто стали частью меня самой, пропитали меня насквозь, как сироп пропитывает бисквит. Только надави – и покажется.

И вот он надавил.

– Вот только не я вбила себе в голову мысль о «наследниках», не я занималась подкупом врачей и воровством клеток, не я заводила детей на стороне с «подругой детства». Не я обманывала… я жила этой семьёй, отдавала ей себя всю до последней капли, Елисей! А ты… а ты решил, что можно по-другому. Что же ты так недоволен теперь? Почему твоя мать уговаривает меня и так, и сяк, чтобы вернулась осчастливливать великовозрастного сыночка заново, почему твой отец предлагает мне какие-то сомнительные контракты, чтобы задержать у себя в доме? Неужели все так плохо Елисей? Да, могу в это поверить. Почему нет? Только не нужно выставлять виноватой меня, договорились? Потому что моей вины тут нет ни на грош!

– Давай не будем перекидывать друг на друга, ладно? Вина общая и решать проблему тоже надо вместе…. От тебя, Аля, требуется только одно… снова стать хорошей женой и матерью дружного семейства, которое развалилось отнюдь не только по моей вине!

Набираю воздуха в грудь, и тут же выдыхаю без слов.

Неподалеку раздаются шаги. В пустом коридоре они звучат гулким эхом. К нам подходит серьезный доктор в персикового цвета халате.

– Макаровы?

Мы синхронно киваем.

– Пройдёмте, пожалуйста…

И мы послушно следуем за ним в палату дочери. Вера не спит. Открыв глаза, она смотрит в потолок, будто не замечая нашего появления.

Доктор останавливается рядом, здоровается с ней, задает какие-то вежливые вопросы, на которые Вера отвечает тихо и односложно, не поворачивая головы.

– Что случилось, расскажи?

– Упала.

– Откуда рана на руке?

– Поскользнулась…

– Как ты поскользнулась?

Пожимает плечами.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Доктор вздыхает, поворачивается к нам.

– Пускай отдыхает. Коллеги уже сделали перевязку, пока не видно ничего критичного, рана неглубокая. Оставим до утра, а завтра с ней побеседует психолог.

– Я могу остаться? – спрашиваю.

– Разумеется. Для вас уже готовят дополнительное место.

Мы благодарим, и доктор выходит.

Я шагаю к дочери, присаживаюсь на край кровати, глажу ее по бледной руке.

Она поднимает глаза.

– Прости, мам, – шепчет тонким голосом, глаза блестят от слёз, – что снова заставила тебя волноваться. Я правда не хотела так…

– Ш-ш-ш, потом, – улыбаюсь мягко, – давай потом, ладно? Пока спи, ты перенервничала. Ничего страшного, с кем ни бывает? Я тоже падала. Поговорим утром, когда отдохнешь и наберешься сил, хорошо? Я останусь с тобой, моя дорогая.

Дочка кусает губы. Спиной чувствую присутствие Елисея. Теплый парфюм действует странным образом успокаивающе, несмотря на недавнюю перебранку. Никакие его слова, никакие споры не поменяют моего мнения на его счет. И пусть сколько хочет называет меня разрушительницей семьи.

Оба мы прекрасно знаем, с кого именно все это началось…

Вера закрывает глаза, ее дыхание становится размеренным. Осторожно поднимаюсь, смотрю на Елисея.

– Тебе не пора?

– Прогоняешь? Это ведь и моя дочь тоже.

– По тебе там сыновья могут заскучать.

Мужчина разворачивается.

– Ты права… на завтра у меня есть одно небольшое дело в академии, – тихий мужской голос режет полумрак палаты холодной сталью, и у меня по позвоночнику крадутся щекотные мурашки.

Сикорского завтра ждет разговор.

Была б моя воля, я бы придушила эту старую сволочь собственными руками…но не буду об этом думать сейчас. Едва притаившаяся боль в висках запульсировала с новой силой.

– Не забудь позвонить матери. Завтра к трем могу привезти ее сюда сам, если ты остаешься, – говорит.

– Позвоню.

Кивнув, он выходит, напоследок мазнув взглядом по спящей дочери.

Со вздохомусаживаюсь на стул у стены и наблюдаю, как санитары вкатывают дополнительную кровать, приносят мне пижаму и халат.

Тихо благодарю. Клонит в сон. Это был очень тяжелый день. Безумно.

Но я не уверена, что засну. Шорох невеселых мыслей в голове не позволит.

И всё же мне как-то удается. Но рано утром меня будит сообщение от бывшего свекра:

«Привет, надеюсь, с моей внучкой все в порядке? Я проверил документы, готов предоставить нужную сумму на лечение твоей матери. Контракт тоже готов, когда подъедешь для ознакомления?»

«С ней всё хорошо, спасибо. Пожалуй, откажусь. Благодарю, Аскольд Петрович.» – печатаю быстро и отправляю, как выбрасываю мусор в урну.

Проверил он, как же. Он эти деньги в глотку мне готов запихать, лишь бы плясала под его дудку, слушалась во всём.

Елисей дал мне возможность отказаться.

Елисей. Опять он.

Торопливые шаги по коридору звучат, как остатки ночного дождя по наружному подоконнику.

Дверь распахивается, и я вижу лицо Веры Семёновны. Когда-то ей очень польстило, что старшая внучка носит ее имя. И я не стала разубеждать, что это вовсе не в ее честь.

Моя бывшая свекровь тяжело дышит, прижимая к боку крокодиловую сумку от Диор.

Она видит Веру на кровати, затем переводит взгляд на меня.

– Что, еще не наигралась в мать-одиночку? – шепчет с хриплой злостью. – Что еще должно случиться, чтобы ты поняла…

– Ну хватит уже, хватит! – перебиваю ее не своим голосом, в котором слышна неприкрытая угроза. Приподнимаюсь с кровати. Очередной перепалки мне тут не хватало…– Убирайтесь отсюда и больше не смейте лезть в мою жизнь! Хватит с меня уже вашей благотворительности! Хватит!

Вера открывает глаза, поворачивает голову и смотрит на родственницу.

– Ба…– выдыхает сонно, – а ты говорила, что Сикорский твой друг, что ты всё порешаешь… обманула?

28

Вера Семеновна хмурит тонкие брови.

– Ты не в себе, Верунь…– бормочет озабоченно, – и мама твоя тоже, – выразительно смотрит в мою сторону, – ей тоже надо отдохнуть, подумать, прийти в себя… а то слишком много испытаний на ее голову свалилось в последнее время, да, Алечка? И ты еще пожалеешь о своих словах…

Морщусь от знакомой боли в висках, жалея, что не захватила обезболивающие. Хотя, я же в больнице, могу и попросить. Так, погодите-ка, что сказала Вера? Друг? Обещала?

Сикорский – приятель Веры Семеновны? Интересно.

Поднимаюсь с кровати, запахиваю больничный халат.

– Вера, ты как?

Дочка кивает, на секунду прислушиваясь к себе. Свекровь, несмотря на мои слова, шагает в палату, как к себе домой. Шлепает на тумбу возле кровати внучки тяжелый бумажный пакет, из которого доносится запах чего-то жареного.

– Поясните про друга, Вера Семеновна…– протягиваю, стряхивая с себя сонливость.

Женщина демонстративно отворачивается и присаживается на край кровати Веры, глядит ее по руке, смотрит с жалостью.

– Бедная моя девочка, как же ты так, а? – причитает со вздохом.

– Я упала, бабуль, – отзывается та, приподнимаясь, – упала… вода из крана плюнула на кафель, и у меня нога поехала. А в руках ножницы были, и вот…

Смотрю на неё напряженно. Упала? На самом деле? Но, кажется, не врёт. Да и с чего бы ей врать теперь, когда всё и так понятно? Ведь очень просто выяснить. Она же всё-таки врач, понимает, чем могут грозить подобные выкрутасы.

Нет, она не могла покуситься на собственную жизнь. Я чувствую это нутром.

Все остальные мысли вылетают из головы. Шагаю к дочери, сажусь на кровать с другой стороны.

– Как голова? Что болит?

– Да вроде ничего, – Вера пытается улыбнуться, и выходит вполне искренне, – так глупо все вышло. Еще и ударилась затылком о бачок. У Машки такая неудобная ванная, ты не представляешь, какая там теснота, мамуль. Так стыдно, что переполошила вас всех, – качает головой, и, кажется, с моей души падает огромный тяжелый камень.

– Тебе нужно вернуться домой, – произношу мягко, – если, конечно, ты готова. Ну потом, после больницы, когда оклемаешься.

Дочка отводит взгляд.

– Пока нет, мам… давай обсудим потом.

– У них и бабушка есть, – хмыкает Вера Семеновна, – которая помогает всегда и не отказывает ни в чем. Уж она-то не выгонит.

– Кстати насчет помощи, – цежу, вскидывая голову, – Сикорский, значит, друг ваш?

– Это не твоего ума дело, Аля.

– Неужели?

Свекровь неодобрительно смотрит на Веру. Мол, ну и зачем ты ляпнула?

– Да, я обещала помочь внучке, – вскидывается, – но не успела, ясно? Не успела! Но собиралась! Какие вообще у тебя могут быть ко мне претензии, дорогая? Твои дети идут за помощью ко мне, не к тебе. О чем это вообще говорит, м-м? Подумай на минутку, если есть чем.

Виски ноют, заставляя меня неприязненно морщиться. Свекровь воспринимает мои эмоции по-своему:

– Понимаешь, да? Сама все прекрасно понимаешь, да только никак признаться сама себе не можешь. Потому что гордость… откуда, казалось бы, а? Разбаловал тебя Елисей, как принцессу, ты себя ею и возомнила!

Поднимаюсь и выхожу из палаты. Мне нужен свежий воздух. И хоть минуту не слышать этого дребезжащего голоса над душой. Схожу в столовую за едой. Вере следует позавтракать.

Торопливо шагаю по коридору. Следом за мной слышатся шаркающие шаги свекрови.

– Аглая, погоди!

Резко оборачиваюсь. Даже в больнице мне нет покоя от этой семьи. Уверена, даже если перееду на северный полюс, эти люди приедут следом и будут плести вокруг меня свои интриги, как стая ядовитых пауков.

– Погоди, – Вера Семеновна тяжело дышит, держась за бок, – бегаешь быстро, как газель, и не скажешь, что под полтос тебе…

Молчу, кусая губы.

– Ты не думай ничего плохого, Аль, – вздыхает вдруг, тянется взять меня за руку, и я от неожиданности позволяю, – я не только за внучку переживаю, но и за тебя тоже… ты мне не чужой человек. Прости, если бываю чересчур резка, но ты пойми…

– Я понимаю, что вам что-то от меня надо, да только никак не пойму что, – выдыхаю.

Она снова хмурит брови.

– Аля. Ну ты же не дура… просто упрямая донельзя. И гордая, как не знаю кто. Я тебе все сказала уже. Всё. Призналась, считай, душу перед тобой распахнула, как на исповеди. А ты все смотришь искоса, подозреваешь в чём-то. Всё проще некуда. Давно всем очевидно, что семья Макаровых разваливается на куски, почти уже развалилась. Надеялись, что и в разводе вы с Елисеем сможете жить нормально, а нет, всё не так. Ты думаешь, внучки только сейчас ко мне за помощью побежали? Баба Вера, помоги-спаси? Нет, дорогая, уже сколько лет и помогаю, и спасаю. И всё знаю, что у них в жизни творится. Побольше тебя, наверное. Так что давай прекращай строить из себя оскорбленную невинность в сорок-то с гаком лет! Подумай о будущем. Одна будешь куковать?

Мне многое хочется ей ответить, очень многое. И по большей мере очень обидное. Но последняя ее фраза неожиданно цепляет за живое.

– Я не для того детей рожала, чтобы одной куковать, Вера Семеновна.

– Вот и я тоже, – отвечает она тихо.

Вокруг нас пустынный коридор. Из палат слышатся негромкие разговоры пациентов, звон посуды, едва различимая песня по радио. Что-то романтичное.

Взгляд свекрови сверлит во мне дыру.

– Долгие годы я старалась для своей семьи, делала всё, что могу, чтобы не куковать одной, Аля. И с чем я осталась в результате? Ты меня терпеть не можешь, девчонки бегут ко мне только когда денег надо, Елисей отдаляется, Марина меня вообще раздражает...я уже всё прокляла за то, что предложила ей эту авантюру с детьми... Я просто хочу собрать всё воедино. Заново, чтобы было как прежде, до вашего развода с моим сыном! Без лишних людей, только мы, как раньше, Аля. Почему ты не хочешь? Или, как я, через пару десятков лет будешь проклинать себя за собственные решения, последствия которых никогда уже не исправить? Этого ты хочешь? А вот я не хочу. Послушай старую женщину. Я не только для себя стараюсь. Не только. И, пока не выжила из ума, хочу сделать всё, как должно, исправить ошибку... ну пойми ты меня, наконец. Понимаешь? Аля! – она вдруг закашливается, сжимая мою руку, затем снова поднимает на меня слезящиеся глаза. – Понимаешь, скажи?

29

– Пока что я понимаю только одно...– говорю без эмоций, вытягивая руку из ее захвата,– вы снова пытаетесь загребать жар чужими руками. Ничему вас жизнь не учит, Вера Семеновна, а чужое несчастье счастливой не сделает. Как вы были манипуляторшей, так ею и остались до сих пор. И вряд ли что изменится дальше. Оставьте это все и просто живите с результатами того, что натворили. Это мой вам совет. А своими «исправлениями» вы можете только усугубить все еще больше.

Бывшая свекровь смотрит на меня так, как не смотрела никогда в жизни. Кажется, что именно сейчас я вижу ее настоящей – морщинистое лицо с не по-старчески яркими голубыми глазами осунулось, губы дрожат, руки все еще протянуты в мою сторону, как к последней своей надежде.

Но о надежде надо было думать раньше. Тогда, когда возомнила себя творцом, решая за других и ломая судьбы. А теперь только терпеть последствия, которые не исправить.

– В конце концов у вас есть муж, – улыбаюсь слабо, – который вас очень любит, он признавался мне недавно. Неужели этого вам мало?

– Ты многого не знаешь про нашу семью, Аля. Очень многого, – хрипит она, утирая влажные глаза, – в частности того, что когда-то мой дорогой Аскольд Петрович попрекал меня тем, что не родила ему больше детей. Мой муж хотел сыновей, много, чтобы было кому завещать всё его имущество, чтобы было кем гордиться, кто преумножит накопленное десятилетиями...

– И вы решили компенсировать свой просчет за счет внуков?

– Решила, да! И компенсировала! Только Мирон и Илья вообще не интересуются ничем. Это твои девчонки поставили цель и добиваются, вон, специалистки с дипломами... а эти двое тиктоки снимают, да вейпы курят, два дурака-двоечника.

– А вы попробуйте и им денег пообещать, – предлагаю без тени иронии, – быть может, задумаются и пересмотрят свои приоритеты.

Развернувшись, иду в сторону столовой. Свекровь за мной не идет, и слава богу. Возвращается к Вере.

Быть может, мне надо быть добрее к людям... но в последнее время, кажется, наоборот, я слишком мягка. И мою доброту принимают за слабость.

В столовой наблюдаю, как мне собирают на поднос тарелку разваристой каши, ароматный какао с зефирками и кусочек хлеба с сыром. Несу всё это в палату, вспоминая, как тысячу лет назад лежала так же в больнице с Верой, когда у нее было подозрение на туберкулез. Подозрение не оправдалось, но я помню эти несколько дней, когда мы засыпали в обнимку. Я дышала запахом ее волос, целовала в сладкую макушку и шептала сказки, пока дочка не уснет.

Где теперь те времена? Почему теперь все изменилось настолько сильно, настолько кардинально?

Подозреваю, потому что мои дочери слишком много общались со своей любимой бабушкой Верой. И это общение не могло не отразиться на их характере. В чём-то они похожи на меня, а в чём-то на неё, и это вряд ли как-то можно было предотвратить. Гены пальцем не задавишь.

Как и не запретишь дочкам общаться с деструктивной бабулей. Они уже взрослые, сами знают, что делать и как поступать.

Возвращаюсь к палате. Дверь закрыта. Со вздохом ставлю поднос на подоконник и тянусь к ручке, когда слышу доносящиеся из комнаты голоса:

– Ты должна сделать что-то, Вера. Повлиять на мать, чтобы она задумалась. Ты же видишь, какая она упрямая. Обиделась и всё, хоть трава не расти, – причитает Вера Семеновна.

– Что я сделаю, бабуль? Мне бы свои проблемы разгрести...

– Да какие у тебя там проблемы, боже, ты же сильная, Вера, как я. Не как мать твоя, тряпка.

– Не нужно оскорблять мою маму, – голос дочери становится жестче, – она одна нас тянула, не жалея себя. И ни у кого помощи не просила... делала для нас всё.

– Да это понятно. А для неё-то кто постарается, Вер? Сама она своего счастья в упор не видит. Хоть носом тыкай, бесполезно.

– Так может оставить ее в покое, наконец? Ей всё-таки виднее, в чём ее счастье, ба. Ну не хочет она возвращаться к отцу - ее право. Причем тут вообще мы, скажи? Все взрослые, у каждого своя жизнь. Зачем навязывать взрослому человеку то, чего она не хочет? А если всё-таки хочет, то сама как-нибудь дойдет до этого понимания. Не лезь к маме, бабуль. Сосредоточься на другом. У тебя вон внуки - тиктокеры, их воспитывай. А мама как-нибудь без нас справится, как и раньше много лет справлялась.

– Ага, справлялась она, – ворчит бывшая свекровь, – знаю я, как справлялась. Я помню всё, что ты мне рассказывала. Память у меня отличная.

– Вы слишком долго ждали, бабуль. Надо было ковать железо, пока горячо. А сейчас уже поздно, давно остыло.

– Думаешь?

– Уверена. Папа как ни старался ее вернуть, не вышло. Потому что через нас пытался, а мы отговаривали, плели ему всякую чушь, лишь бы до мамы не допустить. Думали, что ей из-за него плохо, что поэтому она по ночам в подушку плачет. И всё, время прошло и упущено. Мама его не простит. Ведь он и правда ее предал. Причем с твоей подачи, ба. Вы для нее не те люди, с которыми хочется быть рядом. Я даже удивляюсь, почему она до сих пор общается с вами. Я бы на ее месте послала подальше.

– Ты недооцениваешь любовь, деточка, – смеется свекровь, – тебя-то она простит за всё. И за деньги те, что взяла, и за драгоценности...

– Кстати, ба, ты ведь обещала договориться да? А ведь я Сикорскому деньги отдала. И он их взял...

Меня вдруг трогают за плечо, и я вздрагиваю.

Оборачиваюсь испуганно, вижу за своей спиной Елисея. И как я не услышала его шагов?

Мужчина смотрит на меня, не убирая руки с плеча.

– Я привез твою маму, Аля. Она на приёме у онколога.

– Хорошо, – сглатываю напряженно.

– И деньги я тебе твои привёз, – говорит, – драгоценности тоже.

30

– Но… как? Откуда ты их…

– Взял у Сикорского, предварительно пообщавшись с ним по душам. Он многое мне рассказал, Аль.

– Что?

Мужчина смотрит на меня темным взглядом.

– Моя мать попросила ему устроить Вере проблемы, чтобы Вера потом пошла за помощью к тебе, а ты ко мне.

Моргаю, не понимая толком, что он говорит. Слова как будто текут сквозь меня.

– Что за идиотская схема, Елисей? – морщу лоб в попытке осознать логику бывшей свекрови.

Он пожимает плечами.

– Вот сейчас мы у нее и спросим, – стучит в палату и распахивает двери.

Я беру поднос с подоконника и шагаю за ним.

Вера Семеновна и моя дочь выглядят, как члены Временного правительства в Зимнем дворце после взятия его революционерами. Глаза опущены, обе тут же замолкли.

Я, всё еще под впечатлением от новостей, не могу ничего сказать. Перевожу взгляд с дочери на бывшую свекровь и обратно.

Но, допустим, Вера не знала, что любимая бабушка решила действовать через неё. И что будет, когда узнает?

– Вера Семеновна, – выдыхаю тихо, – Елисей хочет поговорить с вами наедине.

– Привет, пап, – улыбается дочка, сидя на кровати.

Тот мрачно кивает и жестом зовет мать в коридор. Та нерешительно поднимается и идет.

Мы остаемся с Верой одни. Ставлю перед ней поднос с едой. Дочка благодарит и тянется за стаканом.

– Зачем ты взяла мои деньги, Вер? – вырывается у меня.

Я вижу, что она отделалась легким испугом, и прекрасно понимаю, что ущерба, как такового, нет. Царапина и легкое сотрясение. Вера и сама это понимает. Всё-таки врач.

Она берет стакан с какао в ладони, кусая губы.

– Мам, если я скажу, что мне безумно стыдно, ты всё равно не поверишь, – смотрит в стакан, – это, наверное, самое худшее, что я делала в своей жизни... настолько испугалась, что всё, ради чего старалась, кончится буквально в один день... я запаниковала, мам. Мне так плохо было, ты не представляешь как.

И я не спрашиваю, почему она не пошла ко мне. Знаю, что в очень неподходящее время решила указать дочерям на дверь. И вот во что это вылилось.

– А бабушка? – спрашиваю. – Ты ведь к ней сразу пошла, да?

Кивает.

– Бабуля сказала, что поговорит с Сикорским, вроде как он давний друг ее, и они до сих пор общаются. Но так и не поговорила. А он давил на меня, мама, сначала подкатывал, потом начал про деньги заикаться... и я испугалась страшно. До сих пор потряхивает. Не представляю, как в институт возвращаться и опять смотреть на этого человека.

– Твой отец с ним пообщался и вернул деньги, – говорю, и дочка резко поднимает голову.

– Поговорил?

– Да. Раз вернул, думаю, никаких проблем с профессором у тебя больше не будет.

Она улыбается. Сначала нерешительно, но потом широко, искренне... небольшая морщинка между бровей разглаживается, и дочь кажется моложе лет на пять. Она ставит стакан с какао обратно на поднос и протягивает мне руки.

– Я неблагодарная, мам, и жалею очень о многом в жизни. Очень. Ты не представляешь. Мне стыдно перед тобой, я не заслуживаю такую добрую и понимающую мать. Ты слишком хорошая, слишком мягкая и трепетная. Всегда прощаешь, не можешь просто послать, потому что о себе думаешь в последнюю очередь. Ты просто чудо, мам, знаешь. Другой такой просто больше нет...

– Я думаю как раз-таки о себе, – вздыхаю, – если пошлю, то сама потом буду страдать еще больше за свою грубость. Натура такая... характер. Не думаю, что самый лучший. Не умею толком выставлять границы. Но дело сейчас не в этом.

– Я бы вернула тебе эти деньги, мам, – шепчет она с жаром, – заработала и вернула бы... я просто не думала, что ты узнаешь так быстро. Они ведь лежали там тысячу лет.

– Ты могла бы просто попросить, – улыбаюсь слабо. – Хотя тогда мы бы не узнали кое-чего очень важного про нашу Веру Семеновну. Я бы никогда не догадалась, что она даже тебя не пожалеет, Вера.

– Ты о чём?

– Это тебе папа расскажет. Он знает больше меня.

Дверь в палату снова открывается. Непривычно молчаливая Вера Семеновна держится прямо, но на бледном лице видны все эмоции.

Как будто ее мешком из-за угла огрели. Наверняка Елисей не церемонился, высказал матери всё, что думает об ее авантюрах, и как она всех ими достала. И к чему они вообще привели.

– Пап? – моргает дочь. – Бабуль? Что такое?

– Твоя бабуля – настоящий режиссер, – усмехается мужчина, зло глядя на мать, – но если режиссер не рискует ничем, то бабуле пофиг, если кто-то пострадает. Пусть даже родные люди. Она не погнушается ничем.

– Ничего подобного! – отмахивается свекровь. – Хватит делать меня виновной во всём!

– Так значит это не ты попросила своего старого друга устроить внучке «хорошую жизнь», чтобы она маме нажаловалась, а та мне?

Вера Семеновна стоит, как партизан на допросе, поджав губы и сложив руки на груди.

– Ничего подобного! – фыркает. – Сикорский сам не дурак взятки клянчить и за молоденькими студентками поухлестывать! Я тут вообще никаким боком. Так что не надо делать из меня монстра какого-то! Кто, если не я желаю вам всем счастья? Кто, Елисей? Скажешь, плохая у тебя мать? – поворачивается к Вере. – Плохая у тебя бабушка?

Та качает головой, удивленная вопросом.

– Ну вот! – напряженно улыбается Вера Семеновна. – Никому и никогда я не хотела сделать плохо! Никому из своих, ясно? Только наоборот. Вся для семьи, за семью и за родных! А ты попрекаешь. Ты, сын, которого я с такой женщиной познакомила! – кивает в мою сторону. – Не смог ее удержать, и тоже меня в этом винить будешь?

Лицо моей бывшей свекрови странно краснеет, начиная с висков, и я начинаю опасаться за ее состояние.

– Вера Семеновна... – заикаюсь, но та отмахивается.

– Почти восемьдесят лет как, Алечка! Всё для родных, всё для вас, а что получаю? Оскорбления, претензии... но ты меня наверняка понимаешь, Аль. У тебя примерно всё то же самое, – усмехается горько, – никто не ценит, никто не понимает. Обманывают, обворовывают, хитрят и спасибо никто не скажет! Никто! Все шепчутся за спиной... А хоть бы раз подумали, как много стоит обычное спасибо. Как оно дорого. Знаешь, когда я слышала спасибо в последний раз? Ха! Зато постоянные придирки, косые взгляды. Никакой благодарности матери, которая жизнь положила для вас для всех! А вы, вы... всё обвиняете, всё виноватых ищете... а попробуйте на себя посмотреть хоть раз. На себя, Елисей! Оценить собственные решения и поступки! Ну и причем тут мать, а? Причем...Ой, не могу, – она вдруг хватается за сердце, закрывая глаза и прислоняясь к стене, – нехорошо...перед глазами темнеет. Сынок, зови врачей! Скорее зови!

31

Елисей подхватывает мать и усаживает ее в кресло. Она красная, дышит тяжело. Я бросаюсь за подмогой, мало ли. Вдруг и правда Вера Семеновна переволновалась настолько, что плохо стало, и это вовсе не спектакль.

Уверена, что эта женщина искренне верит в то, что делает и говорит. Она и правда считает, что своими действиями делает всем лучше, и мы должны ее благодарить.

Ага, особенно я.

Зову первую попавшуюся медсестру, та выслушивает меня и быстро кому-то звонит. Через несколько секунд из ординаторской показываются другие медсестры. Мы возвращаемся в палату к Вере.

Бывшая свекровь лежит в кресле. Ей быстро меряют давление, считают пульс, затем перекладывают на каталку и увозят. Елисей уходит следом.

Смотрю на Веру, та на меня.

Покой мне только снится в этой жизни.

— Прорвёмся, мам, — улыбается она слабо, — прорвемся...

— Ага, — киваю. — Главное, что ты здорова, Вер.

— Я больше никогда тебя не подведу, — говорит она серьезно, не отводя взгляда, — знаешь, когда этот Сикорский начал угрожать, я ведь подумала в первую очередь о том, что тебя подведу. Что ты разочаруешься во мне. Подумаешь, что зря старалась, ночей не спала, тянула нас столько лет совсем одна. А ведь мы не подарок. Особенно я. Я знаю, какой у меня характер. Бабушкин. И многое от нее мне досталось. Только ничего с этим не поделать, правда?

— Ну почему, — вздыхаю, — ты ведь осознаёшь, что к чему, Вер. А значит, никакой характер не возьмет над тобой верх. Вот и сейчас ты всё поняла и тебе стыдно.

— Я верну тебе деньги, мам, пойду к Сикорскому, и пошлю его лесом. Скажу, чтобы отдал, или в полицию обращусь. А аспирантура... да не стоит оно того, — улыбается дрожащими губами, — я за эту неделю так нанервничалась, как никогда в жизни не нервничала... тебе, опять же, крови попортила, хотя пора бы помогать и заботиться о тебе. Но нет, всё никак не выходит.

Присаживаюсь на кровать рядом с ней.

— Ты, главное, свою жизнь устрой, Вер. Если у тебя всё хорошо будет, то и у меня тоже. Обещаю. Не хочешь продолжать аспирантуру - не продолжай. Думаю, отец и без нее устроит тебя на хорошую должность. И не будет за тебя краснеть потом.

— Ты правда не сердишься на меня за воровство, мам? Ты ведь не так нас воспитывала. Ты воспитывала по своему образу и подобию, да вот вылезла во мне бабулина натура.

— Вылезла и вылезла, что ж теперь? — улыбаюсь, поправляя одеяло. — Кушай. Я пойду схожу к онкологу. Там твоя вторая бабушка сегодня. Елисей ее привез обследоваться.

Вера смотрит на меня удивленно.

— К онкологу?

Киваю.

— Пойду проверю, как там у нее дела.

Нахожу маму на третьем этаже соседнего корпуса, выходящей из кабинета онколога под руку с медсестрой.

— Аля, — она видит меня и расплывается в улыбке, — как тут всё здорово! Я остаюсь! Спасибо тебе большое! И Елисею! Какой он заботливый, какой тактичный, Алечка...

Она обнимает меня слабыми руками. От нее пахнет выпечкой и чем-то уютно-домашним.

— Я очень рада, мамуль. Тебе вещи привезти?

— Да я сама съезжу, соберусь, потом обратно на такси. Тут помогут даже чемоданы поднять, представляешь? Надо же, какая хорошая клиника... А как там моя внучка? Елисей говорит ничего страшного. Он не обманывает меня?

Качаю головой.

— Все в порядке, мам, не переживай. Просто она неудачно упала. Думаю, скоро поедет домой.

— Ну и прекрасно, — улыбаясь, мама берет меня под руку и мы идем к лифту, — проводишь меня до такси?

Киваю.

— Как там папа? Мы были у него, но он спал, не стали тревожить.

— Да, он рассказывал, довольный такой. Ел твой виноград и умилялся. Там еще какие-то вкусняшки были в пакете...

— Я съезжу к нему еще. Как он себя чувствует? — спрашиваю, нажимая кнопку лифта.

— Пока так же, на капельницах и лекарствах. Говорят, через пару недель выпишут домой. Успеть бы мне тоже к тому времени, чтобы снова быть с ним вместе дома как раньше.

Смотрю на ее мечтательную улыбку.

— Все будет именно так, мамуль. Раз ты очень этого хочешь.

Она кивает.

— А еще я хочу, чтобы ты была счастлива. дорогая. Я вижу, как ты осунулась, как глаза у тебя потухли. Переживаешь о чём-то.

— Ты болеешь, мам. И папа в больнице, чему радоваться?

Родительница качает головой.

— Нет, Аля, я же знаю тебя и всё вижу. Это другое. Но в душу без спроса лезть не буду. Захочешь - сама расскажешь. Время есть. Я пока еще тут с тобой, дочка.

Тяжко вздыхаю, глядя на ее доброе лицо. Наверное, в ее возрасте многое осознаешь иначе. Все проблемы исчезают и становятся незначительными. Все, кроме смерти. Быть может и мне стоит рассматривать свои невзгоды с этой стороны?

Пока никто не умер, всё хорошо и исправимо.

Подумаешь, бывший надоедает. Ну и что? Подумаешь, украл яйцеклетки... так те дети на меня даже не похожи.

— Свекровь хочет, чтобы я вернулась к Елисею. Все меры задействовала, — признаюсь, — с живой с меня, наверное, не слезет.

Мы выходим на крыльцо больницы. Здесь немного прохладно, и мама кутается в свой плащ.

— А ты сама чего хочешь, Аля?

— Хочу жить спокойно.

— И что для тебя эта спокойная жизнь? Ты уже решила для себя? Ты знаешь, какого именно спокойствия хочешь? — спрашивает мама тихо. — Как по мне, спокойнее и счастливее всего ты была с Елисеем рядом. Но думай сама. Давать непрошенные советы - последнее дело.

Смотрю, как она спускается по ступеням, усаживается в такси и машет мне на прощание.

Машу в ответ, затем возвращаюсь в палату к дочери. В коридоре сталкиваюсь с Елисеем. Он смотрит на меня странным взглядом. На лбу пульсирует вена, глаза блестят, как в лихорадке, а пальцы сжаты в кулаки. Шея покраснела.

Разглядываю его несколько секунд. Из-за матери так распереживался? Неужели и правда что-то серьезное? Не хочется даже думать... я так устала от этих чертовых больниц!

— Что? — не выдерживаю напряженного молчания. — Почему ты на меня так смотришь?

— У меня две новости, и обе плохие, — роняет бывший.

Сейчас он не похож на себя прежнего. В юности этот мужчина был царевичем, а сейчас это стареющий монарх, на которого свалилось слишком много забот. В нем больше нет прежней беспечности, что-то в глазах, в скулах, в межбровной складке придает ему вид глубоко несчастного человека.

И как я не замечала в нем этого раньше?

— Что стряслось? — спрашиваю, чувствуя знакомый неприятный холод вдоль позвоночника.

— У мамы диагностировали инсульт... она сейчас в реанимации. А мои сыновья не от тебя. Они Маринины. Она их биологическая мать.

32

Ну, что-то подобное я и подозревала… но в душе ворочается странное чувство. Нет, не радость, а какое-то мрачное удовлетворение. У Елисея все-таки не получилось украсть у меня детей.

Он завел своих от «подруги детства». Только что-то не сильно этому рад…

– Марина тебя обманула, да?

Елисей мрачно кивает.

– Всех нас. Теперь ты довольна? Я получил свою карму по полной, – улыбается, но его улыбка не касается уставших глаз.

Эта его жуткая улыбка кажется куда хуже откровенных слёз. Не выражение эмоций, а как будто лицо треснуло напополам, только крови пока нет.

– С чего бы мне радоваться? – пожимаю плечами. – У тебя все-таки есть сыновья. Ты ведь так их хотел. Но сам ты, я посмотрю, не очень рад?

– Я хотел сыновей от тебя, Аля. От тебя…

– Ничего страшного, дети есть дети. Наследники. Они не виноваты ни в чем. Воспитывай, как воспитывал дочерей. Это теперь твоя ответственность. Как там Вера Семеновна? Что говорят врачи?

– В реанимации… всё будет хорошо. Наверное. Хотя я уже ни в чём не уверен, – нервно поведя плечами, мужчина разворачивается и идет в палату к дочери.

– Вера Семеновна скоро поправится, – говорю ему вслед, – у папы был инсульт, тут главное оперативная помощь. А ей помощь оказали очень быстро.

Он кивает, не оборачиваясь, заходит в палату. Иду за ним. Вера сидит в телефоне, она поднимает голову и смотрит на нас. При взгляде на отца ее глаза снова наполняются слезами. Нельзя не заметить его состояние. Елисей на себя не похож.

– Что, пап? Что такое?

Мужчина без слов подходит к ней, обнимает. Она обнимает в ответ. Вижу ее испуганные глаза через его плечо. Позади распахивается дверь. Оборачиваюсь. Это девчонки и… Марина. Люба с Надей улыбаются, глядя на сестру. Они принесли ей большой пакет с ее любимыми кислыми мармеладками.

И мне безумно интересно, какого черта тут забыла Марина. В руках у нее букет белых лилий.

Елисей отстраняется от дочери и поворачивается, услышав шаги. Натыкается взглядом на своего леопарда. Сегодня она в леопардовом пиджаке и сапогах.

Взгляд бывшего леденеет. Кажется, сейчас случится что-то действительно из ряда вон.

– Ты что тут делаешь? – спрашивает низким голосом.

Марина робко улыбается.

– Пришла навестить Верочку. Мне Вера Семеновна рассказала, что она в больнице, а с собой не взяла... я пока мальчиков в школу проводила, пока позавтракала...

– Идём, – мужчина выходит из палаты, унося за собой атмосферу чего-то жуткого и безнадежного.

Смотрю на удивленную Марину и качаю головой. Ну, сама нарвалась, дорогая. И теперь мне безумно интересно, как она умудрилась подменить клетки. Это надо быть семи пядей во лбу, или же иметь какие-то прямо-таки исключительные связи.

Девчонки окружают Веру, засыпая ее вопросами о самочувствии. Старшая дочь смотрит вслед отцу, затем переводит вопросительный взгляд на меня.

Пожимаю плечами.

Что-то подсказывает, давней дружбе конец. Как ни старалась Марина всеми способами пролезть в семью, удалось ей это ненадолго. Но зато у нее есть дети от любимого человека. Пусть и зачатые с помощью ЭКО. Обманом.

Стоило ли оно того? Спрашивать у нее я не стану. Мне вообще не понять, что у таких людей в голове. И даже не хочется понимать.

Обнимаю Веру на прощание и оставляю девчонок одних. Съезжу домой за вещами и вернусь.

В больничном коридоре натыкаюсь на Елисея и Марину. Женщина выглядит подавленной. Елисей молча смотрит в сторону.

Прохожу мимо них, чувствуя на себе тяжелый мужской взгляд. Злорадства нет. Во мне вообще нет такого, чтобы я радовалась чьим-то горестям. Людей мне жалко. Даже Марину. Ее бы энергию, да в благое русло...

Как и Аскольд Петрович, как и Вера Семеновна могли бы не страдать ерундой изначально и не лезть со своими непрошенными советами и манипуляциями в чужой монастырь, где и без них все прекрасно. И тогда ничего не изменилось бы. Не пришлось бы жалеть ни о чем и пытаться безрезультатно исправить собственные ошибки. Не было бы инсульта.

Наверное.

– Аля, постой, – слышу вслед, но не оборачиваюсь, а только прибавляю шага.

Стою у лифта, нетерпеливо притопывая ногой. Ну что так долго?

– Елисей! – зовет Марина мужчину, который направляется ко мне. – Я тебя никогда не обманывала! – почти кричит она с надрывом в голосе. – Никогда! Лучше пересдай анализы в другой лаборатории! Чего тебе стоит?

Какой же долгий лифт...

– Я сдал в трёх, Марина! – слышу за спиной, и мне хочется зажать уши ладонями.

Ну к чему здесь весь этот спектакль? Ну выйдите на улицу, отойдите за угол, в парк... кому тут нужны ваши разборки? Точно не пациентам и не посетителям.

Наконец-то лифт доезжает до моего этажа. Быстро шагаю в кабину и жму кнопку.

В закрывающихся створках вижу, как Марина тянет Елисея за рукав, заливаясь слезами. Он рычит на нее в ответ, глядя с холодом в глазах.

Зябко ёжусь. Теперь ты меня понимаешь, Елисей? Теперь понимаешь, что я чувствовала семь лет назад, когда ты заявил, что любишь и ее тоже? Предательство не нравится никому.

Особенно если ощутить его на собственной шкуре.

И где теперь твоя вторая любовь? Куда подевалась?

Пока еду в лифте, слышу Маринины вопли. Они разносятся по этажам гулким эхом через шахту. Кто ее вообще пустил сюда? Зачем Вера Семеновна рассказала ей про Веру?

Тяжко вздыхаю, прижимая пальцами пульсирующие виски. Надо бы выпить обезболивающего. Скорее бы добраться до дома, сил моих больше нет... да и спала я сегодня очень мало, часа четыре, наверное.

Выхожу на крыльцо, с удовольствием вдыхаю свежий прохладный воздух. Достаю телефон и вызываю такси. Две минуты до подачи.

Пока жду, неспешно спускаюсь с крыльца и иду на парковку. Она в нескольких метрах неподалеку, к крыльцу машины не подъезжают.

Сделав пару шагов, резко оборачиваюсь, снова заслышав какие-то вопли. Они что, уже до первого этажа добрались? Нет, слышится как будто издалека, просто очень громко.

Где-то сверху с грохотом распахивается окно. Запрокидываю голову.

Не успеваю ничего сообразить, как вижу, что на подоконнике показывается знакомая фигура. Руки сами тянутся сделать предупреждающий жест, но Марина с воплем сигает вниз и с жутким стуком приземляется на асфальт в нескольких метрах от меня... в ладони у неё белый букет лилий.

Теперь цветы в брызгах крови.

33

Дыхание застревает в груди, и я не могу сделать вдох. Секунды тянутся бесконечно. Одна, вторая, минута… а потом вокруг меня начинается хаос.

Елисей замирает на крыльце, глядя, как мать его детей осторожно поднимают и погружают на носилки, затем быстро уносят в сторону приемного покоя. Уши режет звук сирен. На асфальте остается кровь и белые цветы.

Зачем? Зачем она это сделала? Как будто и дети ей не важны. Только он, Елисей, который, видимо, оказался настолько неосторожен в словах… но нет, я в это не верю. Я помню, что она говорила и как выглядела тогда, какими глазами смотрела на меня, когда пришла в гости и упрашивала ответить на вопрос – нужен ли мне еще Елисей.

Она его и правда настолько любит… какой-то дикой, ненормальной, больной любовью.

На негнущихся ногах иду к нему.

– Что случилось? – спрашиваю шепотом. – Как?

Елисей смотрит как будто сквозь меня. Смотрит и не видит.

– Не знаю. Я сказал ей, что на этом наше общение закончено. Даже детей не угрожал отобрать… хотя мог бы. Но я ведь не последняя скотина. Я пошел к лифту за тобой, а она рванула к окну. Я не успел. До последнего не верил, что она способна. Марина кричала, или я на ней женюсь, или она прыгнет. Но она и сама в это не верила, я видел по ее глазам. А потом нога соскользнула... Марина цеплялась за окно, и я видел, что не собиралась падать. Но не успел.

Ахаю еле слышно. Ненормальная. И правда ненормальная.

– И как тебя только угораздило, Елисей? – выдыхаю с жалостью. – Как?

Мужчина качает головой, глядя куда-то мимо меня. Наверное, на окровавленный асфальт.

– Не знаю, – хрипит, – не знаю. Никогда не видел её такой. Никогда, Аля. И теперь я наказан. За всё.

Подъезжает полиция, и он шагает к ним. Мне не хочется оставаться, не хочется смотреть на это снова. Сердце усиленно долбится в больные виски, но я закрываю глаза и дышу. Напряженно, глубоко. В воздухе как будто застыл запах соленой крови.

К горлу подкатывает тошнота, и я понимаю, что уйти не выйдет. Быть может, понадобятся мои показания, как свидетельницы.

Но подъезжает такси, и я не могу ничего с собой поделать. Поддаюсь слабости и уезжаю с парковки, закрыв глаза. Откидываюсь на прохладное сиденье и отпускаю от себя все мысли. Но знаю наверняка, что сегодня ночью мне будут сниться кошмары.

Крики – грохот распахнутого окна – удар – кровь. Дура… какая же она дура. Зачем тогда было это всё? Вся эта тщательно спланированная авантюра. Для чего? Чего она добилась? Мне не понять.

Дома, вдали от стен клиники и всего этого горя, мне становится чуточку лучше.

Из глаз струятся слёзы. Нервы дают о себе знать, мой организм просто не выдерживает этой эмоциональной нагрузки. Судорожно ищу таблетки. От боли в висках почти ничего не вижу. Глотаю обезболивающее, запив водой из-под крана, и иду прилечь на диван. Двигаюсь наощупь, по стенам, как будто ослепла.

И только когда голова касается подушки, медленно выдыхаю. Всё, надо просто немного отдохнуть. Совсем немного, а потом взять вещи и вернуться к Вере. Не думаю, что она задержится в больнице надолго. Уже чувствует себя хорошо. Благо, что с ней все разрешилось благополучно.

Вера, хоть и напоминает свою бабушку, имеет в характере что-то и от меня. Ей искренне жаль и стыдно. И это не последний наш с ней разговор. Отношения с дочерями нужно налаживать. Я знаю, что и они не рады нашему разладу. Всё это из-за хитрой бабули, дай бог ей здоровья.

Но мы справимся, прорвемся. Вера сама мне сказала. Так и будет.

Спустя время головная боль плавно проходит, и я проваливаюсь в странную непривычную дремоту. Как будто бодрствую, но в то же время глаза открыты, и я вижу свою гостиную, светлые стены и комод с фотографиями, солнечные лучи на паркете, кружевные тени от тюля. И чью-то темную, подвижную тень, растущую со стороны прихожей.

Поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом Марину. В том же леопардовом пиджаке и сапогах. Грустную и мрачную, без прежнего нахального блеска в глазах.

– Береги его, ясно тебе? – говорит она тихо. – Береги… потому что я не смогла ничего, хотя очень, очень старалась. Ты не представляешь себе, как.

Я моргаю и открываю глаза, делаю глубокий вдох. Откуда-то с улицы через приоткрытое окно доносится чириканье птиц, слышен шум от проезжающих машин, кто-то кого-то зовёт, стук каблуков по асфальту.

Тишина рассеялась вместе с моей странной дремотой. Боль в висках тоже прошла. На часах пять вечера. Сколько я проспала? Часа четыре, получается…

Торопливо вскакиваю и начинаю собирать вещи. А ведь даже не поела за день. Пока закидываю в пакет базовый набор, включаю чайник. Желудок сжимается от голода.

Насущные потребности дают о себе знать.

Торопливо жую бутерброд с сыром, переодеваюсь и заказываю такси. Приезжаю в больницу, поднимаюсь на этаж. Елисей сидит на диване в холле третьего этажа. Бледный и осунувшийся, как плохая копия себя прежнего.

Шагаю к нему. Смотрю вопросительно.

– Пока жива, – отвечает он безо всякого выражения, – как и мама… видел твою тоже. Она в восторге от своей палаты и от лечения. Еда тоже нравится.

– Как ты?

Он поднимает взгляд, как будто и правда удивлен этим вопросом.

– А причем тут вообще я? – спрашивает. – Я заслуживаю и большего, Аля. Разве нет?

Кусаю губы. Его красивые, цвета темного топаза глаза сейчас совершенно пусты и похожи на стекло.

– Зачем ты взял в суррогатные матери ее? Зачем, Елисей? Неужели не видел…

– Потому что я был в ней уверен, знал ее, Аля. Думал, что знал. Ну и у Марины уже были дети, опыт суррогатного материнства.

– Как ты вообще дошел до этой мысли, скажи? – шепчу горько.

Он улыбается криво, как будто через боль.

– Мама. Это была её идея. И на тот момент она показалась весьма жизнеспособной… А сейчас… – его странная болезненная улыбка меня пугает, – да и не только сейчас, уже тогда я начинал задумываться, но мама развеивала мои сомнения. Тогда это все и правда казалось чем-то здравым. Но у меня не хватило мозгов осознать, что всё это лютейший бред, Аля. И не хватило совести признаться во всем тебе. А теперь… что теперь? Уже ничего, не так ли? Куда привело меня моё решение? К чему оно меня привело? Я не видел дальше своего носа… я был слеп.

Хрипло выдохнув, мужчина опускает лицо в ладони и начинает глухо рыдать.

34

Меня накрывает минутным ступором. Что-то горькое и пульсирующее растекается внутри расплавленным оловом, а глаза начинают гореть. Поднимаю руку, кладу ладонь на подрагивающие мужские плечи.

Ему больно, и я тоже чувствую эту боль.

Как бы ни винила, как бы ни проклинала за предательство и обман, жалость и сочувствие к близкому человеку не задавить в себе до конца.

Особенно когда ему настолько плохо. Глажу твердые плечи, до боли кусая губы.

Елисей поднимает голову. Так же резко, как две минуты назад опустил ее в ладони. Стряхивает мою руку с плеч.

– Нет, не надо меня жалеть, – смотрит на меня покрасневшими глазами, – ты такая добрая, Аля, что твоя доброта граничит с глупостью. Ни я, ни моя семья не сделали тебе в этой жизни ничего хорошего. Но ты продолжаешь нас жалеть. Всех до единого. Что меня, что мою непутевую мать. Не надо нас жалеть, Аля. Хотя я и понимаю, что ты не можешь просто перестать. Натура у тебя такая, жалеть сирых и убогих. Но мы твоей жалости недостойны. И тебя недостойны тоже. Я это понял. Только что понял. Сегодня у меня просто день открытий...

Он вдруг поднимается на ноги, снова отключая все эмоции. Резко, как тумблером щелкнул. Буквально минуту назад рыдал страшно, дико, по мужски... а сейчас стоит с ледяным лицом. И только красные глаза выдают недавние эмоции.

Елисей тянется во внутренний карман куртки, достает оттуда небольшой пакет, протягивает мне.

— Это твоё, — и шагает к лифту, слегка покачиваясь, как будто вспоминает, как ходить заново.

И мне почему-то хочется его догнать. Схватить за рукав, развернуть к себе и прокричать, чтобы перестал сдерживать эмоции. Что так нельзя. Это копится, копится, а потом выливается в инсульты, инфаркты, в аневризмы... но я просто стою.

Если шагну к нему, он воспримет это по-своему. А я этого не хочу. Не хочу подавать ему надежду.

Да ему я сейчас и не нужна. Елисей должен осознать все самостоятельно. Понять до кончиков пальцев всю ситуацию, в которую себя загнал. Понять и попытаться как-то исправить.

Вот только как? Не имею ни малейшего понятия.

Жизнь, наверное, рассудит.

В пакете нахожу все свои пропавшие деньги и драгоценности. И теперь мне даже интересно, вернул их Сикорский сам, или же пришлось настоятельно поуговаривать.

Утром следующего дня Веру выписывают, и мы собираемся домой. Странно, но мои нервы за эту короткую ночь рядом с дочерью как будто слегка подуспокоились. Сама не знаю, почему.

Наверное потому, что слушала дыхание дочери, лежа с ней рядом, как раньше, много лет назад. И этот мерный родной звук успокаивал тревоги, выметал из головы все ненужное.

Я вспоминала прошлое. Беззаботные дни, когда мы были все вместе, мирно счастливы и не думали о том, что когда-то всё это может закончиться.

И кто же виноват? Кто? Вера Семеновна, которая, настрадавшись на собственном опыте, решила компенсировать его за счет сына? Елисей, который пошел у нее на поводу? Аскольд Петрович и его изначальные комплексы по поводу наследников?

Я не знаю. Но в результате все сбилось в один отвратительный несовершенный ком, который катком проехался по нашим судьбам. Разрушил всё.

Что будет дальше? Жизнь. А время залечит все раны... ну, или нанесет новые. Время покажет.

Вераобнимает меня на прощание.

– Спасибо тебе большое, мамуль. Я загляну к тебе на днях, да?

– Заглядывай, – соглашаюсь, – я понимаю, ты теперь девушка самостоятельная. И сестры твои тоже. Но маму не забывайте, договорились?

Она целует меня в щеку.

– Спасибо знаешь за что, мам? За то, что дала нам наконец того самого пинка, который был нужен очень давно. А то лет нам уже сколько, а все никак не можем отцепиться от маминой юбки. Надо было гнать нас раньше, – улыбается.

Понимаю, что она говорит со всей искренностью, не отводя взгляда, не юля.

– Прости меня еще раз, – добавляет тихо, вдруг посерьезнев, – за всю тут дичь, что я натворила и наговорила. Это будет преследовать меня всю жизнь, мам. Я не должна была... так глупо и низко тебя предавать.

Смотрю на нее мягко.

– Всё хорошо. Деньги и мои вещи твой отец вернул.

– Вернул? – округляет глаза.

Киваю.

– Поговори с ним, ладно? Думаю, ему сейчас нужна поддержка.

Она серьезно соглашается, бледнея. Уже слышала новости. Все слышали. Вся клиника гудела вчера.

Провожаю дочь на такси.

Затем хочу навестить маму, но приставленная к ней медсестра говорит, что она на процедурах. К Вере Семеновне пока не пускают.

Палата Марины расположена рядом. На ней табличка со списком пациентов, первым среди которых значится ее имя. Заранее интересуюсь на ресепшене, можно ли к ней зайти. Мне разрешают в виде исключения. Видимо, впечатлившись фамилией. Портрет Аскольда Петровича Макарова висит на стенде неподалеку от стойки ресепшена с подписью «Основатель сети многопрофильных клиник «Астория»».

Удобно иметь подобные знакомства, что ни говори...

Захожу в палату к Марине. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы убедиться в том, что она еще дышит, а может, что-то понять для себя.

В палате посетитель.

Пожилая и очень ухоженная женщина стоит возле высокой медицинской кровати, на которой лежит увитая трубками Марина.

Заслышав меня, незнакомка оборачивается. У нее седые, прилизанные волосы и опухшие от слез глаза.

– Кто это сделал? – выдыхает она низким голосом. – Ты? Кто угробил мою дочь??

35

– Я понимаю, что у вас горе…– произношу спокойно, глядя на неё холодными глазами, – но это не значит, что вы вправе обвинять в нём всех подряд.

Несмотря на всю свою злость, женщина как-то вдруг сразу сдувается, опускает глаза и отворачивается от меня к стене.

– Да, простите, – выдыхает хрипло, цепляясь пальцами за поручень кровати, – что-то я погорячилась.

Натужно кашляет, захлебнувшись слезами. Я тяжко вздыхаю, подхожу к больничной кровати. Бледное Маринино лицо выглядит непохожим на прежнее. Теперь она, как восковая кукла. Поломанная, безжизненная… жутко смотреть.

– Как она? – спрашиваю тихо.

– Стабильно, – отзывается женщина, – я тут с пяти утра. С ночи под дверью клиники сидела, пока не впустили в приемный покой, чтобы на улице не ждать, – всхлипывает, косясь в мою сторону.

Она меня знает? Да, похоже на то. Иначе не стала бы с порога выкатывать претензии той, кого видит впервые в жизни. Вон, по соседству какая-то бабуля спит. Я могла бы оказаться ее посетителем.

Не совсем еще Маринина мать с катушек съехала, что-то подсказывает.

– Это я виновата во всем, во всем…– шепчет женщина, держась за поручень кровати.

Качает седой головой, вытирает слезы.

Понимаю, что и ей тоже очень нужно кому-то излить душу именно сейчас, у кровати своей раненой дочери. Ещё одна из тех, кто винит себя во всем. Но я молчу. Мне её оправдания не нужны.

И она воспринимает моё молчание как руководство к действию, продолжая говорить.

Хотя, возможно, женщина говорила бы и без чужих ушей. Только для себя. Обычно, когда выскажешь проблему вслух, поделишься ею, то на душе становится чуточку легче.

Как на исповеди. Пусть и наедине с собой.

– Она моя единственная дочь, единственная и любимая, а я не уделяла ей достаточно внимания, не следила за тем, с кем она, что делает, как чувствует себя, к чему стремится… Я всё в своей клинике сидела, погрязла в карьере, носа оттуда не показывала. Хотела показать себя перед начальством с лучшей стороны, чтобы не выгнали. Я ведь одна ее растила, отца у неё было. А она с бабушкой пропадала, мать не знала совсем, – причитает старушка, глядя в лицо Марины.

Молчу. Пусть говорит, если так хочется. Сегодня я буквально нарасхват для выслушивания чужих сожалений.

– И немудрено, что она стала сама по себе, – продолжает, – а потом, когда дочь отдалилась окончательно, уже поздно было отношения налаживать. Всё, это уже чужой человек, которая маму видит раз в неделю, и то уставшую и злую. И почти вся жизнь так прошла… а когда я попыталась наладить общение, опомнилась, то она выдала такое, что у меня глаза на лоб полезли…

Уже начинаю жалеть, что зашла в палату. Хотя в последнее время судьба направляет меня очень странными путями. И на каждом я узнаю что-то новое для себя, делаю выводы, многое понимаю.

Значит, не зря.

Солнечные лучи не пробиваются сквозь плотные жалюзи. Только резкий электрический свет неприятно жжет глаза и запах кварцевания свербит в носу. Тихий, надрывный голос женщины, которую я вижу впервые в жизни, течет почти без пауз.

Это, видимо, такой синдром попутчика. Выговориться первому встречному.

– Она и замуж не вышла, не нашла себе никакого мужчину, любила все этого Макарова... Как ненормальная. Проклятие какое-то. Все ради него готова была делать. Глупо так. Нет, я всё понимаю, успешный, красивый, но жизнь из-за него загубить? А ведь могла бы закончить образование, найти себе занятие по душе. Но нет, вместо диплома в подоле мне принесла. На, мать, воспитывая ребёнка, нанимай нянек... Потом решила, что может суррогатным материнством зарабатывать. Мы с ней тогда поссорились дико, когда она решила вместо образования, считай, тело своё продавать и детей своих отдавать за деньги…. Сама то я в клинике работаю, руковожу… главврач. Проводим ЭКО как раз и манипуляции подобные.

И тут все для меня становится на свои места.

А она между тем продолжает:

– Хочешь отношения налаживать, спросила Марина, так давай, мамуль, помогай. Сейчас мне кажется, какой же это всё ужас был… а по факту, что я ещё могла сделать? Кто я была такая? Кто я есть теперь? Нерадивая, непутевая, несчастная мать. И всё это результат того, что я не смогла воспитать в своей дочери что-то путное.

Я молчу, мне нечего сказать, да и не хочется. Быть может, выговорившись, этой женщине станет немножко легче. Я сегодня только и делаю, что выслушиваю откровения, которые мне не нужны вовсе. Зато теперь многое становится понятно, очень многое. В частности, как именно Марина докатилась до такой жизни. И, значит, у неё ещё есть ребенок. Про которого она никогда не рассказывала, которого, по сути, забросила на мать и нянек, а сама воспитывает сыновей от любимого мужчины.

Да только мужчина не оценил её стараний. Замуж не взял.

– Значит, это вы позволили ей забеременеть с помощью украденных клеток, – констатирую тихо.

Женщина кивает.

– Я. И что, будешь меня винить?

Пожимаю плечами. Кто я такая, чтобы кого-то обвинять?

– Обвиняет суд и уголовный кодекс.

Она отмахивается. По морщинистым щекам бегут дорожки слез.

– Ты знаешь, мне уже как-то все равно… что с меня взять, мне восемьдесят лет скоро. Посадят, так посадят. Лишь бы с Мариной все было хорошо.

Хорошо? Глядя на безжизненное лицо этой несчастной, что-то как-то я сильно сомневаюсь в том, что будет хорошо.

Женщина начинает тихо плакать, цепляясь за обвитую трубками руку дочери, а я разворачиваюсь и выхожу из палаты. На душе тяжело.

А ведь Марина сама шла к такому финалу всю дорогу, сама выбрала свой путь. Путь обмана. На обмане счастья не построишь. Уже все, кто побывал в этой клинике недавно, поняли эту простую истину. Что Елисей горько пожалел о своей авантюре, что Вера Семёновна задумалась лишний раз, стоило ли оно того, что мои собственные дочери. Теперь вот Марина и её мать.

Две сообщницы, авантюристки и преступницы. Те, кто захотел поиграть чужими судьбами, и выиграть собственный приз.

Что ж, теперь, надеюсь, они обе довольны.

36

Вера Семеновна пришла в себя довольно быстро. Уже через неделю ее перевели из реанимации, а еще через две отправили домой. Основную роль в скорости выздоровления сыграла быстрая помощь персонала клиники. Повезло, можно сказать.

После выписки Вера Семеновна не искала со мной встреч. Видимо, было не до меня. Дочери ездили к ней узнать о состоянии, говорили, что она в норме, но не в настроении. Быть может, совесть замучила, что вряд ли.

Марина находилась в коме. И я навещала изредка их обеих, когда Вера Семеновна еще лежала в стационаре. Казалось бы, для чего мне все это нужно? Но отмахнуться просто так я не могла, чувствуя некую причастность.

Бывшая свекровь мне не чужой человек, а Марина... к ней вообще никто не ходил. Ни Елисей, ни ее дети, и мать пришла только единожды. Я слышала, как она плакалась на ресепшене, что выше ее сил смотреть на такую дочь.

Марину бросили все, и мое сердце сжималось от жалости. Я приносила ей цветы. Небольшие пахучие букетики. Ландыши, незабудки, кремовые кустовые розы. Они копились на прикроватной тумбе, сохли и вяли. Как и Марина с каждым днем будто усыхала все больше, становясь тенью себя прежней. Кожа желтела, глаза проваливались, а волосы выглядели слипшейся паклей. Видимо, трогать лишний раз Марину было просто нельзя.

Она даже дышать самостоятельно не могла. И только слабый писк аппарата, считающего сердечные сокращения, показывал, что она еще цепляется за жизнь.

Но в один момент...

Прихожу в очередной раз, ставлю свежие ландыши к остальным букетам, смотрю на Марину, понимая, что сегодня я здесь, пожалуй, в последний раз. Мое сердце не выдержит нового визита. И так болезненно сжимается каждый раз. А я не железная.

Но я не могу просто отбросить сочувствие. Видимо, Елисей прав на сто процентов.

Я глупая, и моя жалость к людям граничит с идиотизмом. Что ж, пусть так. Зато при этом я остаюсь человеком. И мне за свою жалость не стыдно. Мне стыдно за людей, которые бросают близких в таком состоянии. Ведь Елисею Марина тоже не чужой человек. И пусть обманула, но ведь он говорил, что любит ее тоже.

Быть может не как женщину, а как друга. Но любовь она и есть любовь. Нельзя кого-то разлюбить, если любишь по настоящему.

Выходит, тут и не было ничего? Была только его уязвленная гордость и уверенность, что я прибегу обратно сама. Не прибежала. А он теперь горько сожалеет обо всем.

Да, жизненные уроки бывают очень жестокими.

Смотрю в спокойное Маринино лицо.

– Глупая, – шепчу, – лучше бы ты искала свое собственное счастье, а не воровала его у других.

Ее ресницы вздрагивают. Марина вдруг медленно открывает глаза, и я замираю, подавившись дыханием.

– Спасибо, что приходишь, – шелестит она едва слышно, и я просто не верю тому, что вижу.

Сглатываю шумно, застыв на месте. Конечности словно сковало льдом, и я не принадлежу сама себе. Только и могу, что смотреть в светлое пятно лица. Светлее, кажется, чем белая наволочка, только с легким желтоватым оттенком.

– Я так старалась, так билась, посвятила себя ему, а в результате...– произносит Марина, глядя на меня ничего не выражающими стеклянными глазами, – а в результате вот. Глупая, ты права. Во всём права... Прости меня, Аль, что вмешалась, перешла дорогу, что поучаствовала в разрушении твоей семьи. Я не хотела. Я не знала, что мама использовала мои яйцеклетки. Она меня обманула... Да и я не святая, я получила то, что заслужила сама. А ты... ты сильная и вернешь всё очень легко. Твоё от тебя не уйдёт. Моё меня уже нашло.

– У тебя дети, Марин, – хриплю не громче ветра за окном, – тебе нужно держаться хотя бы ради них.

Из ее бледных губ доносится звук, который я принимаю за тихий смех. И у меня мурашки начинают ползти по всему телу, а руки неприятно дрожат.

– Не знаешь ты, какой матерью я была... – шелестит ее голос, – почти такой же, как мне моя. Ты станешь им куда лучшей, это точно. Я это знаю, всегда знала. И ты должна мне, Аля. Должна пообещать, что позаботишься о них. Я жизнь положила, чтобы быть счастливой с этим мужчиной, чтобы быть семьей, вместе растить общих детей. Но я проиграла. И теперь ты должна быть счастлива. И за себя, и за меня. За нас обоих. В двойном размере, Аля, слышишь? Пообещай!

Судорожно выдохнув, открываю было рот, чтобы ответить, как она вдруг резко поднимается, обрывая трубки и провода. Хватает меня за руку своей холодной жесткой ладонью.

Простыня спадает с ее груди, обнажая больничную сорочку.

– Пообещай мне, Аля! И исполни это обещание. Я отдаю тебе Елисея обратно, хоть мне он никогда и не принадлежал! И детей своих доверяю тебе! Не слушай свекровь, они отличные мальчики, просто у нее не выходит ими манипулировать, как она привыкла... пожалуйста, Аля. Я не хочу, чтобы все бросили их так же, как бросили меня. Я не смогу быть спокойна тогда. Оставляю их на тебя, отдаю то, что украла. Их всех. Потому что сама не смогла ничего. Только вот так нелепо уйти. Не подведи меня, Аля, умоляю... не подведи!

Единственное, на что меня хватает, это коротко кивнуть. Потому что я не могу иначе под горящим взглядом ее лихорадочно блестящих глаз.

И рука исчезает с моего плеча. Кожа все еще пульсирует после жесткого захвата.

Марина укладывается обратно на свою подушку. На ее бледных губах появляется умиротворенная улыбка.

– Спасибо, Аля. Спасибо за доброту.

Закрывает глаза.

И снова в палате гулкая тишина, только пикают приборы, и я не понимаю, что произошло. Все трубки на месте. Снова на ее руках...а простыня как будто и не спадала.

Она просыпалась? Или это я уже просто схожу с ума? Что это было? У меня галлюцинации?

А ведь я вроде даже высыпаюсь и последнюю неделю пью успокоительные на травах, чтобы восстановить свои расшатанные нервы.

Часто моргаю, затем щипаю себя за предплечье и вздрагиваю от боли.

Марина – отчаянная женщина. И правда, она положила жизнь, а такая жертва никогда не проходит бесследно.

Пора домой. Нужно выпить свои успокоительные... а еще лучше съездить к девчонкам просто так, без приглашения. Обнять их крепко. Не виделись уже пару дней, я успела соскучиться.

В мое сознание врывается гулкий топот шагов. А затем что-то щелкает за спиной.

Оборачиваюсь на звук открывшейся двери. Это Елисей. За его спиной мальчики – Мирон и Илья. Они пришли к Марине с цветами... с белыми лилиями.

Пару мгновений мы просто смотрим друг на друга, а затем тишину разрезает новый звук –сплошной тревожный писк аппарата. Сердце Марины перестало биться.

Оставляю их на тебя... не подведи, Аля.

37

На похороны я не пошла. Хватило мне визитов в больницу. Да никто меня и не приглашал.

Я просто ушла домой и закрылась там ото всех, от всего мира, переживая произошедшее наедине с собой. Пила успокоительные, готовила сладости для девчонок. Они любят мою выпечку. За несколько дней я сварганила полный холодильник – штрудель, безе, пару небольших тортов.

А потом позвала их в гости.

Я не хотела рассказывать того, что видела в больнице. Но, стоило Вере заглянуть мне в лицо с беспокойством и задать вопрос… как смолчать я не смогла.

Рассказала им всё подчистую, от и до. И замолчала в ожидании диагноза.

Я была готова ко всему. К тому, что дочери признают меня ненормальной, что посоветуют проверить голову, что решат закрыть меня в специализированном учреждении, где лечат подобные галлюцинации...

Но они только обняли меня крепко. Все вместе, как я очень этого хотела.

– Ты устала, мамуль. И перенервничала. Тебе нужно на отдых. Быть может, всё-таки на курорт?

Меня слегка передернуло от слова и от непрошенных воспоминаний.

– Ты никому ничем не обязана, мамуль, и не стоит накручивать себя. Это папины дети, пусть он и воспитывает. Он ведь так сильно хотел наследников?

С этим я не могла не согласиться.

– Так и есть, – вздохнула.

У меня и самой нет ни малейшего желания знакомиться с этими мальчиками. Что я им скажу, как мы поладим? Да и зачем вообще? Ни я им не нужна, ни они мне. Своих детей я уже вырастила и воспитала. Причем семь лет без какой-либо помощи.

А сейчас снова делать из меня няньку? Нет, на чужом горбу в рай не въедешь. И свой я подставлять не буду. Хватит с меня благотворительности.

Тем более той, которую никто не ценит.

Прислушавшись к дочерям, я взяла себе путевку. Я заслужила, пожалуй. Нервы не железные, им тоже нужен отдых.

На этот раз никакого моря. Сосновый лес, отдельный уютный домик, горы и шумная каменистая речка. Запахи хвои и прохладная тишина.

И плевать на всё. Хватит с меня переживаний, я заслужила чуточку спокойствия.

И неделя прошла великолепно. Именно так, как и должен проходить нормальный отдых. С полноценным сном, без лишних тревог. Собираясь, я даже запамятовала положить в чемодан свои успокоительные, да они и не понадобились. Природа и тишина подействовали на меня не хуже.

Как будто все тревоги остались далеко и не спешили меня догонять.

Я позволила себе просто забыть про Марину. Хватит. Я не должна ей ничего.

В конце недели звонит Вера:

– Как ты, мамуль?

– Прекрасно... какое отличное место, Верунь. Надо почаще сюда выбираться. А вы как, мои дорогие?

С тех пор, как Елисей поговорил с Сикорским, тот стал ниже воды, тише травы. Вера уже говорила, что профессор ведет себя так, будто ничего и не случилось. А учеба дочери наладилась сама собой. И теперь мне интересно, извинилась Вера Семеновна перед внучкой за свой выверт, или же продолжает делать вид, что не при делах.

Но спрашивать я не буду, чтобы не затрагивать лишний раз щепетильную тему. И возвращаться к ней больше не охота.

– Мы ждем тебя, мамуль, соскучились. У тебя же день рождения скоро...

Ох, лучше бы не вспоминали. Хотя, говорят, негатив всегда лучше перекрывать чем-то хорошим, чтобы забывался поскорее. Быть может семейный праздник после отдыха и станет той самой дверью, за которой я спрячу прошлое?

– Да...снова тортика захотелось?

– Ждем не дождемся, – смеется, – кстати, Маринина мама про тебя спрашивала.

Кстати? Ну ничего себе кстати.

– И что она спрашивала? – интересуюсь осторожно.

– Где ты и чем занята. Говорила, что прощения хочет попросить. Она в гости к папе приходила, внуков на выходные забирала.

– Ну что ж, буду иметь в виду. Мне, знаешь, как-то не особо хочется с ней общаться.

– Да, мы тоже не стали докладывать, и номер твой не дали.

– А что Елисей? – спрашиваю на всякий случай.

Быть может бывший сдал меня с потрохами?

В ответ доносится тяжкий вздох.

– Ой, не спрашивай, мам. Он в последнее время вообще сам не свой. Ни с кем не общается, не ест почти.

– Пьёт?

– Да я бы не сказала... просто в себя ушел человек. Видимо, осознал что-то важное.

С одной стороны, конечно, хорошо, но с другой... не закончил бы так же, как и Марина.

– А мальчики?

– Терпимо, – вздыхает дочь, – мы их поддерживаем всеми силами. Но они, кажется, и сами не поняли толком, что стряслось, и не особо переживают. Подростки, что с них взять, эмпатии ноль.

Видимо, Марина не врала насчет своих материнских навыков.

– Спасибо, что не сдала меня, Вер.

– Да не за что, мамуль. Ты не заслуживаешь всех этих нервов. Послезавтра домой?

– Да, уже. Так неохота расставаться с этими соснами, – смотрю на покачивающиеся вершины, – теперь я хочу собственный домик в лесу. Чтобы тихо, спокойно, и никого на километры вокруг. Благодать.

– Ты можешь попросить об этом папу, – предлагает она вдруг, – уверена, что он не откажет.

Меня будто пронзает электрическим разрядом.

– Давай оставим эту тему, ладно, Вер? – спрашиваю устало.

– Хорошо, мамуль, прости. Очень ждем тебя дома.

Через день погружаю чемодан в такси и мчусь обратно в город. Открываю дверь в квартиру, закатываю чемодан и понимаю, что что-то тут не так... Пахнет парфюмом бывшего мужа, и четко ощущается чужое присутствие.

Шагаю в гостиную и хватаюсь за сердце. Из-за дивана с радостными криками выскакивают мои дочери.

– С днем рождения, мамуль! – раздаются громкие хлопки, и разноцветные конфетти оседают у меня на волосах.

Меня обнимают, суют в руки какие-то пакеты. Все еще в шоке, боюсь сделать лишний вздох.

В гостиной накрыт стол с огромным тортом и закусками в виде тарталеток и нарезок на ажурных металлических подносах. Повсюду развешаны белые и золотые шары, гирлянды.

– Спасибо за сюрприз, дорогие...

Мне все еще тревожно, потому что этот мужской парфюм я не спутаю ни с каким другим.

И бывший муж показывается из кухни. У него в руках шикарный букет бордовых роз и какой-то буклет.

Смотрю на него и мысленно обмираю. Как он исхудал! Вера была права, этот мужчина совсем перестал есть. Рубашка висит на нем, как будто с чужого плеча.

– Не смотри на меня так, родная, – улыбается он, – я ненадолго, просто хочу тебя поздравить и подарить кое-что. Говорят, ты хотела дом? – протягивает мне буклет.

– Спасибо за поздравление, – говорю холодно, отводя взгляд и ни делая ни малейшего движения навстречу, – но мне не нужно от тебя ничего, Елисей. Ты зря сюда пришел.

38

Елисей не возражает. Только кивает понимающе. Его улыбка не исчезает с лица, просто становится чуть грустнее.

– Я всё понимаю, Аль. Не вини девчонок, что впустили, я сам напросился. С днем рождения тебя…– он явно хочет добавить что-то ещё, как будто ждет малейшего знака от меня, что я готова это услышать.

Но я молчу и на него не смотрю. Мне не хочется снова. Одного взгляда оказалось достаточно.

Посмотрю опять и не выдержу, скажу, чтобы остался, но я не хочу этого.

И в то же время хочу.

Моя чёртова жалость не дает мне жить спокойно. И нужно сделать окончательный выбор: либо поддаться ей, либо выкорчевать ее из души навсегда. А если выкорчевать, то и не жалеть.

И потому я молчу. Всё сказано давно, к чему повторяться?

Мужчина пересиливает себя. Понимает, что лишний. Не сказав больше ни слова, передает Вере цветы и буклет, затем проходит мимо меня в прихожую.

После шумного поздравления тишина кажется оглушающей. И все прекрасно слышат, как Елисей обувается в прихожей. Я не оборачиваюсь. Сладкий аромат роз кажется ядовитым, и мне хочется плакать. Ну зачем они его сюда позвали, зачем?

Разумеется, из лучших побуждений.

Да только позабыли, что благими намерениями обычно выстлана дорога в ад. А их намерениями – в мой персональный ад.

Хлопает дверь, и я выдыхаю.

– Открой окно, – прошу Веру.

Та, больше не улыбаясь, выполняет мою просьбу.

Атмосфера праздника утрачена, но я не собираюсь сидеть, как на поминках, уставившись в стену. Ничего подобного. Причина плохого настроения исчезла, и можно радоваться дальше.

– Мы ездили к бабушке, – Надя решает исправить атмосферу, пока Вера ставит цветы в вазу, а Люба разливает по чашкам горячий чай.

– У деда тоже были, – кивает старшая, – он так обрадовался, ты не представляешь. Говорит, что выпишут скоро, в гости звал. Обещал свою фирменную буженину запечь.

– Буженина - это хорошо, – отзываюсь на автомате, – вы большие молодцы, что уделили время. В последний раз родители сокрушались, что вы совсем про них забыли. Я навещала их перед поездкой на отдых.

– Мамуль, – Вера шагает ко мне, берет за руку, – не расстраивайся, прошу тебя. Мы правда не приглашали папу, он сам пришел. Мы тут марафет наводили, когда он в дверь позвонил. Не выгонять же.

– Да, – киваю, – выгонять не стоило... просто, – вздыхаю тяжко, – он решил поздравить меня именно теперь, понимаешь? До этого семь лет не было даже намека.

– Ой! – отзывается средняя, громко хлопнув чайником о столешницу. – Всё это такие мелочи по сравнению с тем, что он вытворил, мам!

Киваю. Да, и с этим я тоже согласна.

– Но при всём при том он продолжал оставаться нашим отцом, – мрачно констатирует Люба, – и никогда не отказывал ни в чем... разве что в последнее время, пока мы не обнаглели окончательно.

– Было бы странно, если бы он бросил вас, – отзываюсь, шагая к подоконнику и опираясь на него ладонями, – разводился он со мной, не с детьми.

– Начнем с того, что ты была инициатором, мам, – напоминает младшая.

Усмехаюсь горько.

– Да вот так вот, представляешь? Ни с того ни с сего...

– Люба, ну что ты лезешь опять? – шипит на нее средняя.

Они начинают зло шептаться за моей спиной, почти как в детстве, когда ссорились из-за игрушек.

А я смотрю во двор, где Елисей идёт к машине. А я и не увидела ее на парковке. Издалека его худоба заметна еще больше. Зачем он себя доводит? Чтобы что?

Или, может, болеет?

Из груди вырывается вздох, туманом оседая на стекле окна. Протираю его рукавом кардигана. Елисей садится в машину. Я вижу, как он несколько долгих секунд просто сидит, уставившись прямо перед собой, как незрячий. А потом вдруг роняет голову на руль, отчаянно стучит об него лбом, затем с нажимом проводит ладонями по раскрасневшемуся лицу.

Нет, с ним явно всё не так. Елисей не в порядке... ему нужна помощь. Только кого следует просить о ней? Сама я ему не помогу.

Да и вообще спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Это ясно всем.

Мысленно уговариваю себя не поддаваться на ненужные эмоции и не набрать его номер.

Если бы я в тот раз не была тряпкой и выгнала бывшую свекровь сразу же, как та появилась на пороге, быть может, всего этого можно было избежать.

Моя мягкотелость иногда хуже всего... Я словно сама себе враг и не знаю, что с этим делать.

Смотрю, как бывший неспешно выруливает со двора. Фоном звучит перепалка дочерей. Эх, любимая семья... и вроде взрослые уже, невесты, а ругаются, как будто им до сих пор по пятнадцать.

Не могу не улыбнуться. Все эти бесконечные страдания и невзгоды будто выковали вокруг меня странную броню, и мне больше не хочется реагировать на что-либо как прежде, выжимая душу до остатка.

Всех не спасти, спасать надо в первую очередь себя саму, потому что моей жертвы никто не оценит.

Оборачиваюсь. Позади разворачивается самая настоящая баталия. Старшие против младшей. Обычно скромная Любочка сейчас выглядит самой настоящей мегерой, зло щуря глаза на сестер.

Довольно странно смотреть на ругающихся тройняшек. Но я за много лет к этому привыкла.

– А вы, я смотрю, переобуваетесь на лету! – шипит Люба. – И вашим и нашим! Когда с мамой – папа плохой, когда с папой - мама, с бабушкой - вообще все! Самим не противно?? Ничего святого у вас нет? Не понимаете, что сами во всем виноваты, а?? Ведь всё знали изначально, много раз подслушивали бабулю, а не предупредили маму! И меня затыкали! А ведь можно было предотвратить всё это очень давно! И никто бы не умер, и развода, быть может, не случилось бы! Но нет, предпочли молчать, как крысы!

– А что же ты, святоша наша, молчала за компанию? – отзывается Надя. – Мы детьми были, ясно? И мало что соображали вообще! Это сейчас ты понимаешь и осознаешь, что могла бы что-то изменить! Потому тебе и плохо! Всем плохо, ясно? Не только тебе! И не надо перекладывать на нас, это общая вина!

– Общая, прям ага! – не соглашается младшая, отталкивая от себя сестер. – Я-то пыталась всё рассказать, и маме про бабулины задумки, и папе про то, как маме плохо без него. А вы что? Телефон отбирали! На балконе меня закрывали! Не лезь, Любка, без тебя разберутся! И что, разобрались? Так и скажите, что вам проще было, чтобы родители в разводе остались. Со всех по отдельности плюшки получать! Всё из-за денег! Продали родителей!

Воздух квартиры разрезает звук хлесткой пощечины.

Люба хватается за щеку, и ее глаза наполняются слезами. Она с визгом бросается на сестер, и начинается что-то страшное. Я как будто вернулась на десять лет назад... и словно опять пубертат, и свинарник в комнате, и драки из-за мальчиков и косметики...

Нет, я не стану их разнимать. Бесполезное это занятие. Наорутся, поставят друг дружке пару синяков, и помирятся. Потом опять придут извиняться.

А я, не в силах выдержать эти вопли, иду в прихожую, обуваюсь и выхожу на улицу.

Шагаю из подъезда в сторону парковой аллеи, чтобы пересидеть битву, как вдруг слышу визг колес.

Разве здесь можно перемещаться на такой скорости? Это ведь междворовой проезд...

Резко оборачиваюсь и встречаю знакомый взгляд холодных глаз. Не успеваю среагировать вовремя. Они все ближе с каждой долей секунды. Удар!

Тело разрывает от страшной боли, а после всё погружается в темноту...

39

– Ну что, отдохнула? – визгливо смеется знакомый голос. – Отмахнулась от обещания? Эх ты, кукушка, от судьбы не уйдешь, дорогая!

– Да пошла ты, Мариночка, знаешь куда? – говорю, но мои губы не шевелятся.

– Я уже там, дорогая… я уже…

Все тело онемело, как будто не моё. Неприятная ледяная темнота обволакивает с ног до головы. Хочется согреться, но я не могу. Меня будто вморозило в лед.

– Почему она дрожит? Укройте ее уже кто-нибудь! – громыхает над ухом, заставляя мысленно поморщиться.

Ну зачем так орать?

Через мгновенье мне становится чуточку теплее. Лёд потихоньку тает, а голоса начинают звучать четче, как будто кто-то настраивает радио на нужную волну.

– Аля, Аглая…– продолжает насмешливо моя мертвая преследовательница.

Как же она меня заколебала... может, в церковь сходить, свечку ей поставить за упокой? Да, наверное. Так, погодите-ка. А как я схожу? Я же сама часом не...

– Отвали, Марина. Я ничего тебе не должна!

– Ну разумеется, – смеётся, – а себе? Себе то ты должна? Скажи честно, неужели правда собираешься засесть подальше ото всех и жить одна в лесу, как сычиха? Не этого ты хочешь, признайся уже сама себе, хватит врать!

– Пошла вон.

Маринин смех затихает где-то вдалеке. Сколько она еще будет меня доставать? Это же и правда что-то ненормальное.

– Кто это ее так? – доносится до меня чей-то незнакомый женский шепот.

На это раз голос не Маринин.

– Машиной сбили, – отвечает хрипловатый другой.

– Ох уже эти бегуны на красный…

– Да нет, ее во дворе дома сбили. Специально, говорят.

– Кому она насолила? – до меня доносится запах медикаментов, и что-то прохладное касается руки.

– Ой, там такая история, кому расскажешь – не поверят. Прям сериал.

– Ну-ка?

– В общем, вся клиника гудела недавно, – шепчет хрипловатый голос, попутно гремя чем-то металлическим, – это же бывшая невестка Макарова.

– Нашего что ли Аскольда?

– Его самого. Елисея, его сына, бывшая жена. Ну так вот этот самый Елисей бросил ее ради толстухи, которая ему двоих родила. А как только бывшая снова на горизонте замаячила, так он и толстуху прокатил. Она недавно из окна третьего отделения сиганула, неделю в коме провалялась и привет. И эта вот недолго гуляла. Какая-то старая маразматичка ее на машине бахнула, и минус почка. А та маразматичка вроде как мать толстухи.

– Ой...что делается.

И не говори.

Их разговоры прерываются скрипом двери.

– Здравствуйте, можно к маме? – доносится до меня до боли знакомый родной голос старшей дочери.

– Да, конечно.

Вместе с приближающимися шагами моего обоняния касается ни с чем не сравнимый аромат моих дочек. Они всегда пахнут для меня по-особенному сладко и тепло, мои ласточки. Помирились уже, интересно? Да, должны бы. Они не ругаются долго, всё-таки одна кровь, быстро находят общий язык.

Слышу горестные всхлипы, и хочется открыть глаза, посмотреть на детей, утешить... но я не могу. Мне уже не так холодно, но я как будто просто разучилась двигаться.

– И долго она будет такой? – плачет Вера. – Мам, ты меня слышишь, мамуль? Это все из-за меня...– она начинает громко рыдать.

Ей вторят голоса сестер.

– Тихо, тихо, – сердито укоряет хрипловатая медсестра, – всё хорошо будет, почка прижилась, теперь только ждать. Всё, что могли, врачи сделали.

– Да в-вы не понимаете, – старшая задыхается от слез, – если бы не мы, она бы и не вышла из дома, и не случилось бы с ней ничего!

– Не надо себя корить. Если бы, да кабы, что сделано, то сделано.

– Мамуль, ну проснись, ну пожалуйста, ну прости меня, мама... я больше никогда не скажу тебе слова наперекор, никогда не сделаю гадостей, пожалуйста, открой глаза, проснись! – надрывный голос дочери звенит в ушах, и мне очень хочется утешить, подтвердить слова медсестры, сказать, что всё будет хорошо. Да только я и сама не знаю наверняка.

Будет ли?

Почему я не могу открыть глаза, почему не говорю? Даже дышать самостоятельно, кажется, не могу. Ничего не понимаю.

В Верин плач вплетаются новые голоса:

– Здравсвуйте, – почти хором говорят мальчики, – мы пришли проведать.

Меня обволакивает ароматом пионов. Люблю пионы. На них мне хочется взглянуть тоже. Но не судьба.

– Как ваша мама? – серьезный подростковый баритон звучит негромко, но искренне. – Нам очень жаль, что так все вышло.

– Сам видишь, как, – отзывается Надя.

Вера говорить не может. Она тихо подвывает, и мне на предплечье падают ее горячие слёзы.

– Я уверен, что она выздоровеет! Папа отдал ей свою почку, она просто не может не выздороветь! – говорит один из пацанов с таким убеждением, что мне и самой хочется в это поверить.

Почку? Мне отдали почку? Елисей?

Все это кажется каким-то дурным ненормальным сном. Как будто происходит не со мной, а словно и правда я лишь смотрю сериал, слежу за чьей-то жизнью со стороны.

Да только самый настоящий ужас в том, что это именно моя жизнь. И ничья больше.

– Нет! Я так не могу! – торопливые шаги удаляются, хлопает дверь, и больше ничего не капает мне на руку.

Мои девчонки ушли. Но ничего. Вернутся. Я буду ждать.

– Как думаешь? – спрашивает кто-то... то ли Мирон, то ли Илья. – Стоило оно того?

– Ты о чем?

– Стоило отцу жертвовать здоровьем ради неё?

– Ну, он сказал, что не может по другому. Он давно ее любит. Даже больше мамы, даже больше нас. Так что да, наверное, стоило.

40

– Мы тоже поймём когда-нибудь, если полюбим вот так. Мама говорила, что нам не понять, что мы слишком глупые с тобой, Мирон.

– Она судила по себе. И где она сейчас?

– У нас матери, по сути, не было никогда. Только отец. Маме на нас плевать было всегда. Она сама говорила, что родила нас только чтобы папу привязать. Ты сам это слышал. И бабушка подтвердила.

– Да, она часто это повторяла.

– Быть может, Аля сможет стать нам мамой? Она хотя бы красивая...

– Думаешь? А нам нужна вообще мама? Мы с тобой давно уже без мамы, к чему теперь? Кому мы с тобой нужны, кроме отца, подумай сам.

– Не знаю. Бабушке? А Аля добрая, я слышал. Мама говорила, что она добрая дура.

– Мама вообще никого не любила, кроме себя и папы. Она ненавидела всех остальных и дураками обзывала. А к этой Але ревновала так, что спать не могла.

– Взрослые - такие идиоты.

– Мы тоже с тобой когда-то ими будем.

– Да уж... Ставь цветы, пойдем. Я хочу с папой подольше побыть.

– Как думаешь, может ей конфет принести? Папа говорил, она любит кокосовые.

– Думаешь, ей сейчас не всё равно?

– Отцу не все равно. Он бы сам приходил, если б мог, а мы порадуем, скажем, что сходили. Расскажем ему про неё.

– Скорее бы он поправился... Дома без него хреново. Бабуля надоела своими нотациями, бесит уже.

– Пошли, нам еще уроки на завтра делать, и видео два запостить до вечера по контент-плану.

Шаги удаляются, а со мной остается стойкий аромат пионов и ощущение странного умиротворения. Не понимаю, почему Веру Семеновну не устраивают мальчики. Обычные дети, хорошо воспитанные и приятные. Видимо, ляпнула мне тогда для пущего убеждения, что в них Елисей разочаровался.

Сомневаюсь теперь, что какое-то разочарование вообще имеет место быть. Снова ложь.

Это ведь просто дети... как можно разочароваться в детях?

Но с Верой Семеновной, видимо, всё хорошо, раз ее уже подрядили следить за внуками.

И это радует.

Глубоко вдохнув, открываю глаза. Долго моргаю, чтобы настроить фокус. Знакомая палата с персикового цвета стенами. Они тут все одинаковые, как под копирку. Но в моей вкусно пахнет пионами.

Это не реанимация, нет... нету этих жутковатых приборов и резкого света ламп. Разве что присутствует легкий кварцевый душок, но это совсем не критично.

Глубоко дышу, радуясь, что снова могу. Дышать и жить. А раз так, то всё кончилось благополучно.

Чем же, интересно, я так насолила матери Марины? Вроде не сделала ничего плохого ни той, ни другой. Та даже вроде извиняться передо мной хотела.

Видимо, перехотела.

На следующий день я пытаюсь встать с кровати. Мне помогают вежливые медсестры, чьи голоса я уже знаю – именно эти двое сплетничали вчера у меня в палате.

Прогулявшись под руки с медсестрами по палате, снова опускаюсь на кровать. Кроме небольшого сердцебиения, никаких дурных ощущений не испытываю. Спина немножко ноет, но не критично. Послеродовой период в своё время вызвал куда больше неудобств.

После обеда приходят дочери. Вера заходит в палату первой с букетом сиреневых гербер, за ней Надя с Любой. Они видят меня и бросаются к кровати с радостными воплями. Только старшая снова начинает плакать.

– Мамулечка! – хватает меня за руку и принимается целовать ее, заливая слезами.

Больше от нее ничего нельзя услышать. Глажу дочку по голове.

– Как ты, мамуль, как самочувствие? Когда домой? – меня засыпают вопросами.

Улыбаюсь искренне, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живой.

– Всё хорошо, – упираясь в поручень, спокойно поднимаюсь и усаживаюсь, – даже отлично. Нет никакого смысла так убиваться, Вер.

– Мам, это из-за нас всё, – Надя смотрит на меня, и глаза у нее тоже на мокром месте, – если бы мы не разорались тогда, ты бы не ушла...

Люба кивает, а Вера утыкается в мои колени и продолжает поливать слезами сорочку.

– Маринина мама извиняться приехала. Педали перепутала от волнения, бедная... первый раз за пять лет за руль села, и вот результат.

Перепутала, значит. Не думаю, что перепутала. Я ведь помню ее глаза. Холодные, злые... ничуть не испуганные.

– И что с ней сейчас?

– В изоляторе за причинение тяжкого вреда по неосторожности. Она еще и нетрезвая была. Так что забрали сразу. Совсем бабуля двинулась с горя.

Жалко. Еще одна несчастная судьба. Но кто ей виноват?

Человек - сам кузнец своего счастья. Хочешь счастья - работай над этим. Но мать Марины работала не в ту сторону.

А теперь, видимо, винит в этом меня, ту, кто к ее проблемам не причастен совсем никак. Ну а кого еще? Не себя же.

Дверь в палату снова открывается. На пороге стоит Елисей в больничной пижаме. Худой, с осунувшимся лицом и торчащими ключицами, но довольный, аж светится.

Смотрит на меня влюбленными глазами.

– Отлично выглядишь, любимая. Тебе идет эта сорочка... красавица моя.

Невольно кошусь на дочерей, мол, что это с ним?

– Он думал, что ты умираешь, – шепчет Надя едва слышно, – на уши тут всех поставил, орал, как резаный, заставил его обследовать в темпе, чтобы его почку тебе пересадить. У тебя одна перестала функционировать сразу, а вторая оказалась сильно повреждена. Теперь у вас с ним две почки на двоих...

Елисей шагает вперед. Он ходит куда увереннее, чем я. Но бывший никогда не жаловался на здоровье.

Мужчина подходит ко мне.

– Потерпи меня минутку, родная, – говорит, не отрывая от меня светящегося взгляда, – я просто пришел на тебя посмотреть.

– Папа тебе дом подарил, мамуль, – встревает Люба, – давай выздоравливай скорее и поедем смотреть. Такой красивый. В лесу, на берегу реки... всё, как ты хотела.

Елисей продолжает улыбаться, и я вижу, как ему хочется меня коснуться, но мужчина сдерживает себя.

– Да, я вор, – говорит тихо, – и преступник, и не заслуживаю такую нереальную женщину, как ты. Но я компенсирую тебе всё, Аля. Всё то горе, что причинил. Сделаю тебя счастливой, как раньше. Хочешь дом? Не проблема. Квартиру, машину, поездки? Всё, что пожелаешь. Не хочешь меня больше видеть? И это тоже могу устроить... не проблема, родная. Всё, лишь бы ты улыбалась.

41

Смотрю в светящиеся васильковые глаза моего прежнего царевича и молчу. Мне нечего сказать, слов нет. А ведь он и правда верит в то, что говорит. Он искренен, он отдал мне часть себя, пожертвовав здоровьем, чтобы сохранить мне жизнь. Всех поднял на уши, спас...

И единственное, что я могу сказать ему, это:

— Спасибо, Елисей.

И на этом пока всё. Хотя в эту самую минуту я не в силах отвести от него взгляда. Его лицо так напоминает прежнего королевича, в которого я влюбилась много лет назад. Он был точно таким же светящимся изнутри мужчиной, который искренне любовался мной, как редкой драгоценностью, не скрывая своего восхищения. Я совершенно отвыкла от этого взгляда за те годы, что мы были порознь.

На кого он смотрел так долгие семь лет? Чьей улыбки добивался? Марининой? Вряд ли.

Дочки затихают, чтобы не спугнуть мгновенье. Даже Вера перестает всхлипывать, только дышит горячо мне в колени.

А я смотрю на мужчину, и внутри что-то ноет болезненно, как будто срастается половинами мое израненное сердце. Вернее, пытается, но у него никак не выходит. Оно не может вспомнить, каково это — быть целым.

Мужчина кивает, глядя на меня глазами побитой собаки. Как будто взглядом умоляет простить.

Простить? Так я не обижалась... я рассыпалась на осколки, и от меня прежней не осталось ничего. Только оболочка с замерзшим поломанным сердцем.

И теперь не время для разборок, скандалов, выяснений. Казалось бы, уже слишком поздно.

Но ведь не было никаких выяснений, не было ничего, и чувство колючей несправедливости до сих пор живёт у меня в душе. Живёт и требует выхода...

— Где ты был эти семь лет, Елисей? — вырывается у меня будто само собой с тихой болью.

И она слышна в звуке моего голоса, как звук дыхания.

Он опирается рукой на спинку ближайшего стула, а девочки молчаливо переглядываются. Вера тихонько вздрагивает на моих коленях, украдкой вытирая слезы. Моя сорочка под ее головой мокрая насквозь.

— Я никогда тебя не бросал, Аля, — хрипит мужчина треснутым голосом. — Никогда...

— Да это всё я, мама! — взрывается вдруг старшая, резко вскидывая голову. — Это я всеми правдами и неправдами уговаривала, юлила, обманывала, чтобы держать его подальше от тебя! Чего только не выдумывала! Считала, так лучше будет... ты ведь плакала ночами из-за него! Думаешь, мы не слышали? Слышали, мам, и делали выводы! Что тебе лучше будет без него! Одной, с нами! Что незачем тебе снова плакать из-за предателя!

Кладу ладонь ей на голову.

— Тише, тише, не волнуйся так. Всё хорошо. Если бы сильно хотел, твой отец пришел бы всё равно.

— И я пришел, — признаётся мужчина тихо, — приходил много раз, стоял под окнами, смотрел на тебя, преследовал на улице и в магазине. Возле дома, впарке, когда ты гуляла одна. Ты не видела меня, Аля. А я дежурил рядом, как только понимал, что не могу без тебя больше, что хочу снова увидеть. Сидел у подъезда, как пёс, караулил, только что не скулил... Но гордость не позволяла подняться в квартиру и позвонить в дверь. А еще страх, что ты просто не откроешь. Или откроешь и сразу же захлопнешь перед моим лицом. И тогда я лишний раз уверюсь, что всё, это конец, что я собственными руками разломал свою жизнь ни за что ни про что... И заслужил такое отношение.

Да, а ведь я видела его. Однажды в парке, мельком оглянувшись, чтобы поправить юбку. И убежала, испугавшись, что что-то вновь изменится в моей только устаканившейся жизни. И вновь не в самую лучшую сторону. Я боялась его, как огня.

Боялась повторения той ошибки долгих семь лет. Мучилась, вспоминала, живя счастливым прошлым, переживала всё заново, проигрывая в голове тысячи раз варианты развития событий. Но в каждом варианте я отвергала этого мужчину. Снова и снова.

Гордо и холодно, как он отверг меня.

А он не отвергал. Он... ошибся. И чего же стоила нам его ошибка?

Но от судьбы, видимо, не сбежишь. Как ни пытайся, как ни дрыгайся, как ни наивничай, что сама хозяйка своей жизни.

— Я думал, ты не выдержишь, — продолжает бывший едва слышно, — придешь ко мне снова, ведь всегда приходила, Аля, помнишь? Если я дулся на тебя, как дурак, ты первая шла мириться. Всегда. Разбаловала своей уступчивостью. Только на этот раз вышло иначе. Я не осознавал твоей настоящей ценности в моей жизни. Думал, что ты со мной навсегда и всегда будешь рядом, никуда не денешься. Всё-таки двадцать лет, пол жизни.

Пол жизни. Даже звучит жутко. И что теперь? Что дальше?

— Мама, прости, — Вера нерешительно поднимается на ноги. Лицо опухло, глаза красные, на себя не похожа, — прости нас всех, пожалуйста... если сможешь. Если у тебя хватит на это доброты, если мы еще не истратили весь твой запас.

Простить? Не знаю. Никто же не хотел плохого, и все искренне раскаиваются. Хотят все исправить, плачут, рвут себя на части... Смириться? Я уже смирилась давно.

Улыбаюсь Вере и перевожу взгляд на Елисея.

— Спасибо тебе за заботу и за то, что оказался рядом в самый нужный момент. Но снова поверить тебе я не смогу, Елисей. Никогда не смогу. Мне не нужны машины и дома, не нужно ничего, правда. Я просто хочу жить спокойно, вот и всё.

Он медленно, как будто ноги вдруг подломились, опускается на колени у моих ног. Тянется нерешительно. Не встретив категоричного отпора, обнимает меня горячими руками, кладет чуть взлохмаченную голову мне на колени, и я застываю на месте.

— А я и не прошу тебя простить, — выдыхает он мне в сорочку, — я знаю, что не простишь.

— Чего же ты хочешь от меня тогда, Елисей?

Он отстраняется на минуту, тянется в карман, достает оттуда светлую пластиковую полоску «умного браслета». Такие обычно отсчитывают сердцебиения и следят за показаниями организма.

Мягким движением защелкивает его на моем запястье, поднимает голову и смотрит на меня.

— Я уже все сказал, моя родная. Я всего лишь хочу, чтобы ты снова улыбалась.

42

Я буду улыбаться, только когда прошлое останется прошлым и не будет мешать моему будущему.

Меня выписали через неделю, хотя я уже и через три дня готова была взвыть от безделья. Дочери приходили ежедневно, как по расписанию. Сразу же после учебы ко мне с цветами-вкусностями и милыми вещичками. К концу недели прикроватная тумба буквально завалена их гостинцами. У меня диета, и все эти сладости просто не влезают. А кровать похожа на магазин мягких игрушек.

И наконец через неделю это испытание заканчивается.

— Мамуль, ты всё еще не хочешь посмотреть дом, который купил тебе папа? — спрашивает Вера осторожно, помогая мне одеться.

Невозмутимо качаю головой.

— Не-а. Не хочу.

— А почему? — жалобно смотрит Надя.

Вздыхаю устало. Неисправимые. Еще не поняли, что не вместе мы с их отцом вовсе не из-за них. Не их вина, что они что-то там придумали, чтобы не допустить его обратно. Он сам не захотел. А причина совсем не важна.

И мне всё равно, как он страдает. Я страдаю не меньше, и он всё это допустил. Остальное только лишние слова.

— Потому что, — показываю ей язык.

Вера обувает мне на ноги балетки, хотя я и против того, чтобы со мной носились, как с писанной торбой. Им даже врач сказал, что я молодцом и как огурец. Теперь только таблетки пить и тяжести не поднимать, в остальном жизнь ничуть не поменялась. Но нет, дочери смотрят на меня так, как будто я живой труп, инвалид и жизнь моя кончена...

Ну пускай трясутся, как над маленькой, если им так хочется. Понимаю, что делают это они скорее для себя, чем для меня, пытаясь оправдаться перед собой за якобы вину.

Но разве можно винить в чем-то собственных детей? Тех, кого воспитала по своему образу и подобию? Разумеется, нет. И у меня к девчонкам нет ни малейших претензий.

Я сама себя осознала как цельную личность очень поздно, гораздо позже тридцати. Так с чего бы требовать от них какой-то святости, осознанности и неподъемной человечности? Дети, как дети. В меру эгоистичные, но горячо любящие и успешные в жизни. И это тоже мои достижения.

На крыльце клиники сталкиваюсь с Елисеем. Его выписали еще раньше, чем меня. Все-таки у этого мужчины тут свои привилегии. Мальчики с ним. Улыбаются мне приветливо, протягивают букет кремовых роз, спрашивают о самочувствии.

Елисей не встревает. Просто стоит и смотрит на меня, как будто хочет внушить свои мысли. Но я их уже знаю - раскаяние и боль. А еще надежда, которой сбыться не суждено.

Беру цветы, благодарю мальчиков.

Все-таки, как ни жутко признавать, но отсутствие Марины в их жизни подействовало положительным образом. На этот раз они не мрачные подростки, а искренне жизнерадостные парни, почти такие же высокие, как отец.

А ведь он хотел, чтобы это были наши сыновья... Более того, до недавнего времени думал, что так оно и есть.

Дурак, какой же дурак. Странно, но теперь все его поступки не кажутся чем-то кошмарным. Да, обманул, да украл и присвоил, сделал во своему, как хотел. Но наказан так, что теперь всю оставшуюся жизнь будет жалеть и корить себя за грехи, которые никто ему не простит.

Он просто не поверит в прощение, станет собственным палачом.

Я вижу это в его прозрачных глазах. Когда он смотрит на меня - все эмоции как на ладони.

Сажусь в такси вместе с девчонками, не сказав ни слова Елисею. Едем домой.

Я видела, как он передал Вере пакет без опознавательных знаков. Знаю, что это препараты, которые я должна пить. Безумно дорогие... И Елисей собрался меня ими обеспечить. Что ж, пускай, отказываться не стану. Это не дом и не машина, не прихоть, а жизненная необходимость.

Браслет с руки тоже не снимаю, это тоже про здоровье. Так что пусть будет.

— Мамуль, мы тут решили...— начинает Вера, когда приезжаем домой, — что хотим снова жить с тобой. Ты нуждаешься в уходе, и мы будет рядом дежурить, приглядывать.

— Ну уж нет, отдельно так отдельно, — качаю головой и смеюсь негромко над ее ошарашенным лицом. — Я не инвалид, девчонки! — скидываю обувь. — Всё прекрасно, не нужно списывать меня со счетов, договорились? Да и не факт, что я буду жить в этой квартире.

У дочек синхронно округляются глаза, а Вера нерешительно улыбается.

— Ты что, решила всё-таки принять папин подарок?

— Не-а, — усмехаюсь, — я решила продать квартиру и взять что-то поменьше. Эта слишком большая для меня одной.

Они моргают, не зная, что возразить на эту новость, а я спокойно прохожу на кухню и ставлю чайник.

Мысль поменять жизнь на сто восемьдесят градусов пришла во время одной из ночей в больнице. Всё, я устала быть зависимой от чужих поступков и решений. Устала от чужого влияния на свою жизнь. Поэтому стану принимать собственные решения.

Давно пора.

В старой квартире, где я пролила столько слёз, не будет хорошего будущего. А я хочу построить себе его сама. Новое, другое, моё, чтобы жить без оглядки и чтобы ничего не напоминало о плохом.

— Мам, ты серьезно? — несется вслед.

Более чем.

На следующий же день подаю объявление, звоню знакомой риэлторше. Новое жилье я подобрала себе заранее еще в больнице. Небольшой уютный домик в пригороде. Со скидкой, потому что единственный не выкупленный остался в новом поселке. Я почитала отзывы и сразу забронировала дом.

И теперь предвкушаю, как поеду знакомиться с ним. Пока одна. Потом посмотрим, приглашать ли кого-то в своё новое жилище, или же ездить по гостям самой.

Я слишком щедро и без остатка дарила всем себя, себе при этом оставляя очень мало. Но теперь все будет иначе.

Я начну жить для себя самой. Думаю, пришло время.

— Ну а как по другому, Вер? — усаживаюсь на кухонный диванчик, проводя ладонью по потертой от времени замшевой обивке. — Вы все равно будете на учебе пропадать, да и свою жизнь пора налаживать давно. Скоро работа, женихи, свои семьи... и куда весь этот табор, опять в мамину квартиру? — смеюсь.

Разумеется, все понимают, что я права. Никто не возражает. Да и кто возразит мне теперь? Настало время, когда никто и не пикнет, все будут ходить по струночке и заглядывать мне в рот.

— Да, мамуль, как скажешь. Хозяин - барин, — улыбается без малейшей претензии, шагает ко мне, обнимает бережно, целует в висок.

Девчонки присоединяются. Всё-таки они безумно рады, что я всё еще с ними. И это не может не отзываться внутри приятным светлым чувством какой-то собственной победы. Меня любят, мною дорожат, меня берегут и слушают. Это то, чего многим недостает в этой жизни. То, к чему многие стремятся. И у меня это есть.

Утром следующего дня еду смотреть дом. Почти сразу за городом, в сорока минутах езды от старой квартиры, в заросшем молодыми соснами поселке притаился он - мой новый особняк. Громко сказано, конечно, но пятьдесят метров с верандой для одной звучит именно так.

С деревянной отделкой и черепичной крышей, с панорамным окном на веранду — всё, как я хотела. Я внесла залог и заключила договор.

Еще через месяц продала квартиру и выкупила дом. В тот же день и переехала. Часть вещей оставила новым жильцам, часть продала. Себе оставила только самое необходимое.

Переезд занял двое суток, грузчики расстарались на ура. Еще неделю занял у меня разбор коробок. Я ничего не поднимала, только бережно переносила легкие вещи. С тяжелыми справились грузчики. Даже уборку я доверила клинингу.

Теперь я могла себе это позволить.

И здесь, в своем новом доме я вздохнула спокойно.

Всё это время никто меня особо не беспокоил. Дочери продолжали относиться, как к хрупкой фарфоровой вазе. Елисей, как я и просила, оставил меня в покое. Мама всё еще проходила лечение, а отца выписали. Мы с девчонками навещали обоих пару - тройку раз в неделю по возможности.

По тайной договоренности мы не стали сообщать им о моей операции. К чему зря тревожить и без того чувствительных стариков?

Я в полной мере почувствовала свою новую реальность. Простую, но спокойную и беззаботную, уютную. Всё-таки пришлось выдать дочерям адрес дома, но пока что я не разрешаю им приезжать. Держу границы. Пусть привыкают, что на шее мамы теперь кататься нельзя.

Всё-же поднимать тяжести мне до сих пор противопоказано. Хотя здоровье не беспокоит.

Один раз, правда, я упала неожиданно. Споткнулась о вязаный мамой коврик и грохнулась на него же. Неприятно, но не критично, только браслет завибрировал вдруг. И быстро перестал. А буквально через час произошло явление...

Сижу на веранде, укутавшись в плед, смотрю на осеннюю реку и вдруг:

— Ты как? Аля?!

Поворачиваю голову и смотрю на него, часто моргая. Не привиделось ли? Нет.

Поправился немного, но взгляд тот же затравленный и усталый, подбородок небритый. В темном пальто и костюме он слегка похож на мафиози.

Бывший собственной персоной торопливо шагает от дороги по сухой хвое моего участка. Вдалеке виднеется его машина.

Хм... а я, пожалуй, начинаю разочаровываться в концепции открытых участков...

Молчу, не отвечаю ничего. Мужчина подходит, шагает на крыльцо и одним стремительным движением опускается передо мной на колени.

— Ты как хочешь, но я не могу так больше, Аля. Не могу! — рычит он раненым зверем, цепляясь за мою домашнюю юбку. — Я возвращаю тебя себе!

Моргаю ошарашенно, чувствуя аромат знакомого до боли парфюма.

— Ты как, черт побери, меня нашел??

43

— Мне Люба сказала, где ты, — признаётся Елисей, — девчонкам есть дело до моих переживаний, знаешь.

— Люба?? Почему не Вера?

— Вера отказалась. Молчала, как партизан...

Люба. Ну ничего себе. А ведь я просила не говорить никому. В частности, их отцу. И как его теперь отвадить отсюда? Вцепился, как клещ.

Из груди вырывается тяжкий вздох. Смотрю на вцепившиеся в мою юбку мужские пальцы.

— Пусти.

Он молчит, смотрит тоскливо. Снова вздыхаю.

— Ну зачем это снова, Елисей? Кобыла сдохла, значит, нужно слезть.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Аля. Я никогда не прекращал тебя любить, ни на секунду, ни на мгновение. Думал о тебе, бредил тобой, как ненормальный, даже в клинике разок полежать пришлось, прокапаться успокоительными... но тебе это неинтересно, я знаю. Тебе сейчас никто не интересен. Я убил в тебе не только здоровье, но и интерес ко всему, правда, Аль?

— Да что вы все меня хороните раньше времени? Дай встать, я замерзла.

Мужчина послушно отстраняется, помогая мне подняться. Иду в дом, кутаясь в плед. Недолго порадовалась свободе и спокойствию...

— Ты зачем примчался то вообще? — открываю дверь в теплую прихожую, мужчина останавливается у порога.

Смотрю на него со вздохом.

— Оповещение пришло на телефон, что у тебя сердцебиение подскочило.

А, вот оно что. Следит, переживает, как бы почка не пропала, если что. А может и обратно забрать хочет?

— Проходи...

Мне хочется поскорее закрыть дверь, чтобы не выпускать тепло, а захлопнуть ее перед лицом человека, спасшего мне жизнь и приехавшего из-за беспокойства обо мне, у меня не хватит совести.

Мужчина шагает в прихожую, оглядывается.

— У тебя уютно.

Ну еще бы. Для себя старалась. Думала, этот дом станет моим убежищем от семьи Макаровых и всего, что с ними связано. Но нет, не судьба.

От судьбы не убежишь. Видимо, так и есть.

У меня было время подумать, решить и смириться. Но жизнь снова вносит свои коррективы.

— Будешь чай?

Как раз настоялся, наверное. Таёжный сбор с клюквой и черникой. Аромат стоит на весь дом. Теплый, ягодный. И мне поскорее хочется им согреться, как эликсиром, который лечит не только тело, но и душу.

Присутствие бывшего не смущает, больше нет. За этот целебный месяц, что я жила одна, я многое передумала и успокоилась. Сколько можно переживать? Благо, теперь и причин-то нет.

Странно, насколько я стала спокойной, уравновешенной. Головные боли прошли, как отрезало. Нет никаких дурных снов. И одной мне не страшно совсем... правда, надумываю завести себе какого-нибудь питомца, чтобы в доме что-то шумело изредка. Чтобы заботиться о ком-то.

Пусть полвека лет не за горами, но материнский инстинкт всё еще жив. Поэтому нужно реализовать его за счет питомца.

К аромату ягодного чая примешивается и запах пирогов с картошкой и грибами. Достаю блюдо из теплой духовки, ставлю на стол. Разливаю по чашкам золотистую жидкость с вкраплением мелкой брусники.

— Давай помогу?

— Присаживайся.

Напою чаем и отпущу на все четыре стороны.

Елисей возвышается за столом, смотрит на меня, следя за моими движениями, как кот за мышью.

— Как я отвык видеть тебя в такой обстановке, — произносит тихо, с придыханием, — такую теплую, домашнюю... но уже не мою.

Усмехаюсь беззлобно.

— Попробуй пироги, а то я что-то много напекла. Завтра думаю к матери съездить с отцом, им отвезти.

— Я могу подвезти тебя.

Смотрю на него без прежнего раздражения, сама удивляясь своему спокойствию. Как будто все мои обиды, страдания и с страхи копились в тех почках, которых больше нет.

— Посмотрим, — отвечаю уклончиво, усаживаясь напротив к своей чашке.

Я еще не решила, хочу ли ехать в компании.

Смотрю на сидящего почти рядом мужчину, и в голову закрадывается странная мысль - мы пережили столько трагедий... и неважно, чьи ошибки, и по чьей вине. Жизни без ошибок не бывает. Их делают все, я это осознаю и отношусь в этому гораздо спокойнее и проще.

Теперь я многое понимаю. Все эти нечаянные трагедии - не ошибка одного человека, а сочетания неудачных событий, слов, поступков, обстоятельств.

Быть может, все это и вовсе началось именно с меня. Тогда, когда я сказала дочери, что больше не хочу рожать. И повторяла это при каждом удобном случае. И брезгливо переключала любые передачи о материнстве, родах, ЭКО... и Елисей сделал свои выводы.

Пироги удались выше всяких похвал - сочные, ароматные. Не успеваю откусить, как вижу, что мужчина закрывает лицо руками.

Моргаю удивленно.

— Что такое?

Он с нажимом проводит ладонями по лицу, поднимает голову и напряженно улыбается. Глаза блестят.

— Я бы хотел остаться с тобой. Или забрать тебя себе. Обратно, навсегда. Без прежней боли, забыв о том, что было. О том, какой я мудак, что предал. Но ты не забудешь никогда. Мое лицо будет напоминать тебе каждый день. А я не заставлю, даже не подумаю. Я не сломаю тебя снова.

— Ты не сломал, — улыбаюсь уголком губ, — иногда я даже думаю, что сделал сильнее. Закалил, как железо, и мне теперь любые невзгоды нипочем.

— Смеешься?

— Не-а, — улыбаюсь спокойно, — на полном серьезе.

— Как думаешь, мы можем с тобой остаться просто друзьями? Когда-нибудь ты перестанешь меня ненавидеть?

— Да кто сказал, что я тебя ненавижу, дурачок??

Теперь его очередь смотреть на меня удивленно.

— Ты не испытываешь ко мне теперь вообще ничего, да? Я даже ненависти твоей недостоин, Аля...

— Поживём - увидим, Елисей. Не принимай близко к сердцу. Ты знаешь, примирение - это небыстрый процесс. Наносятся раны легко и быстро, а вот заживают долго и долго болят. Так что давай не будем торопиться, хорошо? Начнем с малого. В нашем ли возрасте суетиться?

— Позволишь отвезти тебя завтра к твоей матери?

Киваю, откусывая пирог.

— Посмотрим...

44

Я решила быть мудрее и мягче. К чему мне в моей новой спокойной жизни лишние конфликты?

На следующий день Елисей приезжает снова, чтобы отвезти меня к родителям. Сначала к маме.

Она на прогулке после процедур. Клиника явно идет ей на пользу. Мама разрумянилась, набрала немного веса.

Завидев нас, она улыбается и протягивает руки. Лицо сияет, убавляя ей десяток лет.

— О, мои дорогие! Неужели я вижу вас вместе, господи! — украдкой вытирает набежавшие слезы.

В последнее время мама чересчур чувствительна и эмоциональна. То ли возраст, то ли понимание, что жизнь еще не заканчивается, делает ее такой сентиментальной.

Она обнимает нас по очереди, я протягиваю маме гостинцы, и мы усаживаемся рядом с ней на скамью у фонтана.

Мама смотрит на нас, улыбаясь.

— Ты похудел, Елисей. Кому моя дочь пироги-то печет? Неужели все мне, тебя не угощает?

— Не в коня корм, — улыбается в ответ бывший, держа ее за руку.

— Спасибо тебе, дорогой, — вздыхает она, — за мое здоровье, за твою заботу, за то, что заботишься о моей девочке, не бросаешь её. Это очень ценно в наше время, сынок. Вы большие молодцы, что смогли преодолеть все противоречия, простить обиды. Это очень важно, дорогие мои. Негоже копить обиды, они не проходят просто так, дают болезни, как у меня вот... Я всю жизнь копила обиду на вашего отца. Люблю его безумно и простить ему не могу, что он угробил свою жизнь... ну что теперь? Тут главное выбрать, с чем ты хочешь жить дальше - со своей обидой, или отпустить ее на все четыре стороны и выбрать просто жить и любить. Своего человека найти непросто, а если уж нашел, то никак нельзя отпускать, родные... хорошие мои милые детки. Спасибо, что пришли. Мне очень приятно, что не забываете.

Она зевает в ладошку, привыкла жить по расписанию. Мы как раз успели к концу ее прогулки. Дальше отдых, мама быстро устаёт.

Мы провожаем ее в палату под руки, и женщина светится от счастья. Мне даже немного больно на нее смотреть. Такая радостная, такая любящая. Как будто отпустила от себя все тревоги и решила просто жить, последовала собственному совету.

Жить без ненужных мыслей и тревог. К чему они теперь, когда времени на них совсем не осталось? Его просто жалко тратить на такую дрянь, как плохие мысли. И потому мама улыбается всему - фонтану, золотым листьям, своей полюбившейся медсестре Оксане, о которой она знает уже всё.

Какое-то время сидим с мамой в ожидании, когда она заснет. И женщина засыпает с улыбкой на губах.

Когда выходим из клиники, я буквально чувствую, как на душе становится легче. Такой контраст между мамой сегодняшней и мамой тогдашней, когда она думала, что обречена. Что ее могут спасти только нереальные деньги, которых у нее нет.

И я знаю, кого благодарить за эту перемену.

Садимся в машину Елисея, чтобы ехать к отцу.

— Спасибо, — говорю ему искренне и тихо, — за заботу.

Он только коротко мотает головой.

— Я не заслуживаю благодарности.

Мотор урчит, и машина срывается с места. Через двадцать минут мы у отца. Тот выглядит бодрячком, кашеварит. Встречает нас у порога в своем кухонном фартуке с рисунком кота.

— А я сегодня у любимой был, цветов ей отнес! — хвастает.

Улыбаюсь. Да, я видела тюльпаны на ее тумбе. Красивые нежно-розовые.

— Каждый день к ней хожу, скорее бы уже выписали. Плохо без нее одному. Буженину будете? — спрашивает, жестом приглашая в квартиру. — Я запёк...

— Мы недавно завтракали, пап, в другой раз. Вот тебе пирожков, — протягиваю папину часть гостинцев.

И все же он уламывает нас на чай. Выкладывает на блюдо мои пирожки, режет на толстые ломтики свою фирменную буженину, достает домашнюю горчицу и хлеб из хлебопечки.

— Теперь я знаю, в кого Аля так потрясающе готовит, — хмыкает Елисей.

— Да у нас вся семья талантливая, — кивает папа деловито, подвигая ему горчицу, — и у вас не хуже. Хорошо, что вы помирились, молодцы. Мы с матерью на свадьбе еще вашей поняли, что вы друг без друга не сможете. Как смотрели друг на друга тогда, так и смотрите до сих пор, и развод вам не помеха, — смеется.

Ах, если бы ты только знал, папа...

Улыбаюсь слабо, не чувствуя вкуса фирменной буженины.

— У нас с матерью тоже были разногласия, — продолжает родитель со вздохом, — ну а у кого их нет, скажи? Никто не святой, все со своими тараканами... я так своей любимой и вовсе пол жизни испортил. Да только понял это совсем недавно в больнице, когда чуть коньки не отбросил. Подумал: и что, неужели моя любимая запомнит меня вот таким? Немощным, жалким, отвратительным алкашом? Ну уж нет, всё, ребятки, баста! Пускай вспоминает, каково это, быть замужем за настоящим мужиком! На руках ее носить буду! Вот как из больницы выпишут, так домой на руках и понесу красавицу мою! Не пью я больше, дорогие мои, понятно! Хоть сколько мне осталось, ни капли в рот не возьму! Всё повыкидывал из заначек, ничего не осталось! Всё ради неё!

Мы уходим от папы через час. Задумчивые, молчаливые, сытые. Буженина зашла на ура несмотря даже на то, что есть совсем не хотелось.

Елисей открывает для меня дверцу машины.

— Чудесные родители у тебя, Аля. Такие светлые оба. Понимаю теперь, в кого ты такая. И в кого я...

Он мрачно усаживается на водительское место.

— Ну хватит, — вздыхаю, не готовая выслушивать очередной раунд самобичевания, — поехали домой.

Мужчина кивает, заводит мотор, и вдруг оборачивается ко мне.

— Аль... а хочешь на Лазурный берег? Мне девчонки сказали, что ты мечтала. Но ты ведь не скажешь никогда, скромная слишком... это Марина никогда ничего не стеснялась. Поедешь?

— С тобой?

Он улыбается с тоской в глазах.

— Зачем со мной? К чему я тебе теперь? Но одну не отпущу, сопровождение будет. Поедешь?

45

— Ты знаешь, — произношу задумчиво, — одной мне этот Лазурный берег не нужен. И теперь уже давно не актуально. Помнишь, как мы ездили повсюду вместе? Как девчонкам нравилось на оленьем острове в Японии, на сафари со слонами в Африке, на Мальдивах? И дело было совсем не в том, где мы, а в том, что мы испытываем эти эмоции и делимся ими с близкими, Елисей. Тогда мы были по-настоящему счастливы, без притворства и двойного дна. Так что нет, не поеду. Это будет пародией на прежнюю жизнь, и только...

— А если...— он сжимает руль, — все вместе? Как раньше? Возьмем девчонок...

Улыбаюсь слабо, качая головой.

— Нет, спасибо, мне не хочется ничего. Мне сейчас очень хорошо, Лесь, правда. Я сама по себе в своем домике, самодостаточна и свободна. Дети наконец занялись своей жизнью, и все наконец наладилось. У меня больше нет тревог, кроме здоровья родителей. Я даже чувствую себя так же, как и до потери почек, ничуть не хуже, правда. Всё у меня прекрасно, и не требует улучшений.

— Как ты меня назвала?

Ах, да... давненько я не вспоминала этого маленького прозвища. Лесь. Такое мягкое и домашнее. Такое далёкое, что-то из прошлого, где не было всех этих трагедий и драм.

— Лесь.

— Спасибо, — улыбается, — как будто в прошлое вернулся.

— Так глупо, правда? Потерявши плакать.

Он кивает и заводит мотор.

— Более чем, Аля, более чем... но я не знаю, как жить дальше. Думал, что научусь, но нет. Я не вывожу своей новой действительности. Она не та, какой я себе ее представлял. Думал, что сильный, что справлюсь, что вытяну всё. Нет. Груз моих грехов тяжелее с каждым днём, хоть в монастырь уходи. Но у меня дети, о которых надо заботиться, ответственность, которую не сгрузишь на других.

Смотрю в знакомый профиль и слушаю его хрипловатый голос.

Дети да. Это именно то, ради чего стоит жить и вывозить. Отличная альтернатива безделью.

— Ты теперь, как я, — улыбаюсь, — один, в разводе, с детьми-подростками и больной матерью на руках. И это теперь навсегда.

— Не говори так.

— М-м?

— Я стараюсь не думать, что у меня больше нет никакой надежды и нет никакого будущего с тобой. А ведь я до сих пор хочу состариться вместе, Аля. Наивная, глупая и дурацкая мечта, знаю. Но это всё, что у меня осталось. Не убивай её.

И я замолкаю. Кто я такая, чтобы запрещать кому-то мечтать?

Мы едем до моего дома неспешно. Елисей как будто специально тянет время, чтобы подольше остаться со мной наедине. Если закрыть глаза, отбросить все темные воспоминания, и просто представить, что ничего между нами не изменилось за все годы, то и правда, на душе появляется странная мечтательная легкость.

Но воспоминания... эти трагедии, как камни, что выстроили между нами огромную стену. И пусть Елисей бьется в нее головой до кровавых ран, ее не разбить. Ведь выстроил ее он сам. Тщательно, скрупулезно, старательно и долго.

И теперь она, как Великая Китайская - не разбить и не сломать. Разве что обойти. Но это крайне трудно даже представить.

Так что пусть помечтает. Мне не жалко.

Елисей привозит меня к дому, высаживает у входа на участок.

— Тебе нужен забор, — оглядывает пространство, — а то тут лес, дикие звери могут быть.

— Я не боюсь. Даже диких зверей.

— И всё же...

Пожимаю плечами и иду в дом.

Утром просыпаюсь от шума. Выглядываю в окно и вижу рабочих. Они размечают участок и уже начали устанавливать металлический штакетник. Со вздохом укладываюсь обратно и накрываю голову подушкой, чтобы немного доспать.

С этого дня началось... как будто открылся портал нереальной активности.

Люди от Елисея приезжали если не каждый день, то через день.

Сначала рабочие на фургоне с какими-то непонятными инструментами. Сразу после сообщения от бывшего «Я там к тебе послал кое-кого, не пугайся».

— У вас тут крыльцо прохудилось, видите, сваи проржавели? Нужно починить, чтобы не провалились и дом трещинами не пошел.

Потом другие рабочие. На этот раз с саженцами.

«Ты ведь любишь розы, Аля, я помню.»

И я стою на веранде, закутавшись в плед, наблюдая, как у моего нового забора появляется самый настоящий будущий розарий.

Еще через день за забором поставили фонарь, потом отремонтировали водостоки и выстлали дорожки, оформили участок и спилили пару сухих деревьев.

И я сначала сердилась на такое самоуправство, а потом просто махнула рукой. Однажды ему это просто надоест.

Не надоело. Это продолжалось месяц, и через месяц мой участок стал похож на картинку из журнала о люксовых ландшафтах. Кроме того, по мелочи наладили в доме то, чего я раньше не замечала: поменяли треснувшие откосы на окнах, запенили продуваемые подоконники, утеплили подвал, потому-то пол был холодным. Но холодным пол быть не перестал, и Елисей приказал сделать его теплым...

Пока я занимала себя походами по магазинам, прогулками на свежем воздухе и поездками к родителям, этот мужчина, как и обещал, делал мою жизнь лучше. Причем, как и обещал, не навязывая мне своего присутствия.

И это я ценила. И не забывала говорить спасибо каждый раз. Но на мои сообщения с благодарностями мужчина стандартно не отвечал. Ведь, как заявил однажды «он не заслуживает благодарности».

А ровно на тридцать первый день всё стихло.

И мне даже как-то непривычно было ощущать эту тишину вокруг. Привыкла, что рядом постоянно кто-то суетится, наводит удобство и красоту.

А на второй день мне позвонила Вера:

— Мам, папа в больнице. Какие-то проблемы с почкой. Поедешь с нами навестить?

46

Такие мужчины не умирают. Более того, они даже болеть не умеют. За все годы, что мы были вместе, Елисей ни разу не лежал в больнице. А если болел, то максимум простудой. И переносил ее всегда на ногах, потому что в офисе его заменить было некем.

А тут целая больница.

От этих больниц меня скоро будет тошнить еще на подходе.

Знакомая клиника пахнет цветами, и этот аромат теперь тоже ассоциируется с негативом, болью и потерями. А я от них в последнее время безумно устала. Но что поделать? Теперь это мои реалии, от которых не отмахнуться.

— Что стряслось? — спрашиваю у дочерей, встречаясь с ними на крыльце перед входом.

— Ему всю неделю было плохо, мы приезжали в гости пару раз. Я говорила, езжай в клинику. Но ты же его знаешь, всё отмахивался... а теперь вот. Мы сами узнали случайно. Бабуля позвонила...

— Вера Семеновна тоже тут?

Дочки кивают, и мы заходим в клинику. Визит обещает быть сложным.

Благо, мое душевное состояние за последние дни окончательно пришло в норму.

Палата мужа пуста, он на процедурах, как сообщила девушка у стойки информации.

Вера Семеновна сидит в коридоре, мрачно глядя перед собой и сжимая в руках свою любимую сумку от Шанель. С последней нашей встречи женщина знатно сдала: похудела, осунулась, взгляд потух, и даже пальцы без привычного яркого маникюра, а на лице ни грамма косметики. Теперь она и правда похожа на старуху.

Подходим к ней, здороваемся. Бывшая свекровь поднимает голову и смотрит на нас, как будто видит впервые. Затем ее взгляд проясняется, и на губах появляется некое подобие улыбки.

— Девочки... Аля. Место встречи изменить нельзя, да?

— Как вы себя чувствуете, Вера Семеновна? — спрашиваю без какого-либо подтекста, с искренней заботой.

Та пожимает плечами.

— Как видишь, расплачиваюсь за грехи. Расплата приходит рано или поздно, и вот она моя. Пришла. Проехалась катком.

— О чем вы?

Женщина вздыхает, ссутулившись.

— Сыну плохо... мальчики со мной не разговаривают почти, муж обвиняет во всём. Здоровье ушло. Я совсем одна.

— Ба, ну что ты такое говоришь? — хмурится Вера, усаживаясь с не рядом. — А мы?

— А вы слишком заняты и большие уже, чтобы с бабушкой нянькаться. У вас своя жизнь, а у меня нет больше денег, чтобы вас заманивать. Дед заблокировал мне карты. Вот, на пенсию свою теперь живу, только на такси и хватает. Даже Елисею стыдно признаться...

В ее светлых глазах такая обреченность, что мне хочется обнять эту несчастную, прижать к себе и уверить, что всё будет хорошо. Но, что-то подсказывает, мне не поверят.

Тут нужно что-то более убедительное. И не мне ее утешать. Мои слова останутся только словами. До того, как ударили последствия, Вера Семеновна свято верила, что делает все правильно. А по факту - сама же рушила свою семью и семью сына заодно.

— Бабуль, ну ты даешь, — вздыхаю девчонки, а я качаю головой.

Своей обидной ремаркой про деньги она так и последних родных внучек от себя отвернет. И придется коротать жизнь одной в лесной избушке, как бабке Ёжке. Кота разве что завести, или собачку для разнообразия...

Напряженно сглатываю, внезапно понимая, что не так уж далеко ушла от своей бывшей свекрови. Разве что меня мое положение вполне устраивает.

— Ну а что, неправда? — она поднимает голову, смотрит на них тоскливо.

— Конечно, правда, бабуль, — отзывается Надя с сарказмом. — Ты всегда права. Никогда даже не сомневаешься в собственной правоте!

Выразительно смотрю на дочь, и та замолкает. Не время для ссор. Сколько можно уже? Вера Семеновна - старая женщина, какой смысл ей что-то доказывать теперь? Отбрехивается она так, по привычке, давит на жалость. Но и сама прекрасно понимает, куда ее завели все ее авантюры.

Это видно невооруженным взглядом.

— А вот и папа! — Вера смотрит в конец коридора.

Там открываются створки грузового лифта. Я вижу Елисея, и моё сердце ухает в пропасть...

Его катят на кресле - каталке.

Рядом со мной судорожно вздыхает бывшая свекровь. Девочки перестают дышать, глядя на отца. Его внешний вид не дает усомниться в том, что мужчина очень плох. Лицо опухло, кожа нездорового оттенка, глаз почти не видно из-под потяжелевших век. И весь он, откинувшийся на спинку кресла, смотрится жуткой исковерканной копией себя прежнего.

Как он довел себя до такого состояния?? Что случилось?

Он нас не видит, глаза закрыты. Санитары завозят его в палату и аккуратно перекладывают на постель.

Мы заходим туда. Свекровь всхлипывает, зажав рот ладонью. Девчонки держатся за руки до побелевших пальцев.

— Сынок, — шепчет женщина, еле сдерживая рвущиеся наружу слезы, — сынок, как же так, а?

Вера обнимает ее за плечи.

— Тише, бабуль, тише. Это же его клиника, починят, всё будет хорошо.

Мужчина открывает глаза. Бледная больничная пижама висит на нём, как будто не по размеру.

Яркие голубые радужки светятся на бледном лице.

— А вы что тут делаете все? — шепчет он удивленно. — Кто вас позвал сюда? Мама, Аля?

Вера Семеновна смотрит на него повлажневшими глазами, ее губы дрожат.

— Это клиника твоего отца, сынок, и он знает обо всём, что тут происходит.

Мужчина переводит взгляд на меня, и на его губах появляется странная улыбка.

— И ты пришла ко мне тоже, Аля.

Киваю коротко.

— Привезла тебе пирожков с яблоками. Ты ведь любишь.

Он смотрит на меня с этой мягкой улыбкой, и мне становится не по себе.

— Я очень рад... правда, неприятно, что ты видишь меня таким... но я рад. Безумно. Не плачь мама, это ненадолго.

— Как тебя угораздило, сынок?

Мужчина неприязненно морщится.

— Бывает, мам, это мелочи жизни, не переживай. Бывает.

Свекровь кусает губы, а затем срывается на рыдания. Девчонки подхватывают ее под руки и уводят из палаты. Вере Семеновне нельзя так нервничать. Не после недавнего инсульта.

Елисей берет меня за руку. Его ладонь сухая и горячая, как будто он в лихорадке.

— Это будет самым лучшим раскладом для тебя, Аля, — смотрит на меня все с той же улыбкой, как будто сообщает что-то очень хорошее, — я больше не буду тебя доставать никогда. Потому что в здравом уме никогда не перестану так или иначе. Но жизнь расставила все по своим местам, не так ли? Я всё-таки оставлю тебя в покое. Но мне не страшно. Тебя и своих детей я обеспечу до конца жизни. Ты не будешь нуждаться ни в чем, моя родная. Ни ты, ни девчонки. Завещание уже написано...

47

— Зачем мне твое завещание? — мой голос становится похож на его – тихий, с хрипотцой. — Зачем, Лесь?

И эта дурацкая глупая его улыбка портит всё. Ну зачем он так улыбается? Зачем рвет мне сердце напополам? Не так я хотела расставаться, совсем не так...

Я хотела продолжать жить спокойно, зная наверняка, что он меня не оставит никогда. Ведь последние дни доказывал это с таким упорством… Но теперь я вижу, на самом деле вижу, что всё. Наши мытарства закончились. Маленькая трагедия подошла к финалу, в котором несчастны все… а этот дурак продолжает улыбаться, как блаженный.

— Ты разве не рада, Аля? — хмурит брови.

И даже это незначительное движение требует у него усилий. Лоб покрывается испариной, а дыхание тяжелеет.

— Чему радоваться?? Чему, идиот ты! Испортил всё, что мог, а сейчас думаешь, что меня порадуют какие-то деньги? Да плевать мне на них! Всегда было плевать!

— Я знаю, прости…

— И снова прости. Я не обиделась на тебя, Лесь, всё это время я страдала не от обиды, а от боли. Ты сердце мне сломал и душу на куски…

— Я отдал тебе почку, отдам и сердце. И душу тоже, если возьмешь, родная.

Закрываю глаза, которые щиплет от слёз. Все мое самообладание, все с таким трудом приобретенное спокойствие летит к чертям. Ну как же так, а?

— Макаров, чтоб тебя... чтоб тебя, Макаров! — я не кричу, только шепчу с нажимом, вкладывая в свои слова все эмоции, что накопились за много лет.

— Аля, не надо так, Аль, ну ты чего? — Елисей смотрит на меня с тревогой и пытается подняться.

Шагаю у нему, не позволяя.

— Лежи! — хриплю. — Не хватало еще, чтобы...

Чтобы что? Чтобы не стало хуже? Но куда уже хуже то? Всё, это предел, граница, конец... И лучше уже не будет тоже.

Его пальцы находят мои, сжимают горячо. Блестящие глаза впиваются в моё лицо так, будто хотят разглядеть в мельчайших деталях и запомнить напоследок.

— Не нужно мне ничего... ни сердца твоего, ни души, дурак ты!

— Это я знаю. И что дурак, и что не нужно. Давно. И это мешает мне дышать. Ненужный дурак. Но я уже понял всё, уже раскаялся, уже наказан за свои идиотские амбиции, за предательство, за обман, на высокомерие. Теперь ты можешь быть спокойна. Но я не хотел, чтобы все вышло именно так. Никогда не хотел. Я пытался рассказать тебе в первый же день. Сразу, как просил доктора сохранить клетки, Аля. Но что-то стопорнуло, знаешь. Я почему-то стал уверен, что ты не простишь. Но всё, дело сделано, и хуже, казалось бы, быть не может... и я отказался от мысли родить сыновей. Решил просто забыть и не вспоминать. Но мать с отцом решили иначе. Ты знаешь, что мать Марины была главврачом в клинике, где тебя оперировали? А еще она хорошая подруга моей матери... они решили все за меня, Аля, — он закрывает глаза, задыхаясь. — Теперь я могу тебе это сказать... раньше звучало бы, как глупое оправдание.

— Дурак... зачем ты все мне это говоришь теперь?

— Чтобы ты знала, что я не хотел. Но ты и так уже знаешь. А детей я игнорировать уже не мог. Они не виноваты ни в чём. А я - виноват. Это все я. И я не жалею, что получил по заслугам. Так мне и надо. Я жалею только о том, что смотрю на тебя в последний раз.

Он вдруг рывком поднимается, со стоном садится и прижимает меня к себе.

Мои пальцы хватаются за его твердые плечи, руки обхватывают спину так тесно, что самой становится трудно дышать.

Елисей горячий, как батарея зимой. Почти, как кипяток. И сама я тут же покрываюсь испариной.

Да он лихорадке! Почему никто ничего не предпринимает?? И я хочу отстраниться, чтобы бежать звать врачей, но не могу. Мужчина вцепился в меня в ответ, как утопающий в спасательный круг. Как будто из последних сил, и отпускать не намерен.

Из глаз льются слезы, и я ничего не могу с этим поделать. Как не могу ничего поделать и с нашим общим прошлым, которое уже не изменить, и с воспоминаниями, которые навсегда со мной. И с той своей любовью, которую я загнала в самый дальний угол своей души, закрыла на сотню замков и запретила ей появляться на свет...

Но вот она разломала все запоры и появилась, когда нужна меньше всего... а ведь я почти себя убедила, что спокойна и счастлива, что смогу одна, что одной мне хорошо! Нет, черт побери!

Сердце сильнее разума. Сильнее, глупее, эмоциональнее, и всё переворачивается с ног на голову, когда оно берет верх.

Пусть так быть не должно, но с этим уже тоже совершенно ничего не поделать... и что дальше? ЧТО? Ведь уже поздно, давно поздно, семь лет как... даже больше.

Но почему-то сейчас все эти набившие оскомину выражения типа «разбитую чашку не склеить», и «в одну и ту же реку не войти дважды» , кажутся такими нелепыми... можно всё в этой жизни, было бы желание. А вот возможность...

Её у нас, кажется, больше нет.

Она ускользает, как секунды, оставшиеся до конца его вздоха.

Тяжелое хриплое дыхание наполняет тихую комнату. Это не дыхание здорового человека. Это дыхание человека, цепляющегося за жизнь из последних сил. Так же сильно, как его руки сейчас цепляются за меня.

— Как же давно я тебя не обнимал, родная... как будто целую жизнь. Как же много я потерял, Аленька моя.

Время замирает. Секунды ускользают, как песок сквозь пальцы. Драгоценные и последние.

Других у нас больше не будет.

Его руки слабнут на моей талии, когда за спиной слышатся шаги. Это вернулись девчонки. Вера Семеновна продолжает эхом всхлипывать где-то в коридоре.

Я оборачиваюсь к ним с глазами, полными слёз.

— Врача, — хриплю не своим голосом, — любого, быстро!

Только, что-то подсказывает, он в любом случае уже опоздал...

48

— Как тебе, Аль? — мама показывает мне свою вышивку.

Закончила наконец-то наш семейный портрет. Копия старой фото. На ней мы все лет пятнадцать назад: мама с папой, которые еще не болели, беззаботные девчонки и мы с Елисеем, счастливые до одури.

— Виртуозно, мамуль, очень красиво...

— Спасибо, дорогая. Оформлю в рамку и поставлю на комод. А ты грустная какая-то, что случилось? За меня переживаешь? Не переживай. Эта клиника - просто рай. Поставят на ноги, буду, как молоденькая. Говорят, пару недель еще, и домой выпишут, к любимому.

— Это прекрасно, мамуль, я не переживаю... — улыбаюсь одними губами, усаживаясь рядом с ее кроватью. — Очень тонкая работа. Ты такая рукодельница у меня.

— Да о чём ты... это раньше я рукодельницей была, а сейчас и руки не те, и глаза. Что с тобой, Аль? Я же вижу.

Опускаю голову и смотрю на свои руки. Они недавно обнимали Елисея.

Я не могу выдержать проникновенный мамин взгляд. Кажется, она видит меня насквозь и знает, как саму себя. Уверена, начну говорить, и снова прорвет плотину. А ведь я только успокоилась... почти.

Верно говорят, нельзя держать эмоции в узде долго. Особенно такие сильные. Они разрушают изнутри. И мне хочется разрыдаться, отпустить боль, но я не могу. Пока что нет. Маме не нужно переживать еще и за меня. У нее свои проблемы и тревоги. Тотже отец.

Поэтому медленно глубоко дышу, изо всех сил сдерживая себя.

— Всё сложно, мамуль, — выдавливаю.

— Разве? — улыбается нерешительно. — Усложняешь ты сама для себя, Аль. А так всё проще некуда. Любишь, хочешь быть вместе? Значит будешь. Вот и всё. И никаких сложностей нет, если чего то на самом деле хочешь. Другое дело, если тебе этот мужчина совсем не нужен. Тогда да, будет сложно во всём. И в первую очередь тебя будет напрягать его присутствие и любое упоминание о нём. Вот, — мама кивает на вышивку, — раздражает тебя это фото? Ты ведь работу хвалила, а не содержание, верно?

— Не раздражает.

— Ну вот видишь. Хватит мучиться, Алюш. Если хочешь простить, значит, простишь ему всё. Это закон жизни. Раньше не было слова люблю, было слово жалею. Жалеешь ты его, Аля? Прошлого вашего и будущего жалеешь?

Медленно дышу, понимая, что этот разговор ничего не значит теперь. Уже поздно. Надо было брать все в свои руки давным-давно. Сказать Елисею, что... а что я могла ему сказать?

Он молчал, я молчала, и всё творилось от нашего с ним бездействия.

Так глупо. Так зря.

— Я пойду, мамуль... пить охота. Завтра приеду, хорошо?

— Конечно, дорогая. Отдыхай, — смотрит мне вслед печальными глазами.

Думаю, все она прекрасно понимает и без моих объяснений. На то она и мать.

Выхожу в больничный коридор и вижу бывшую свекровь.

Вера Семеновна стоит на низком подоконнике, держась за раму. Секунда, две, и я срываюсь с места. Не чувствуя ног, бросаюсь к ней, хватаю женщину за свитер и стаскиваю на пол.

— Вы что творите? — хриплю со злостью. — Зачем? Мало вам трагедий? Мало??

Она молчит. Бледная и жуткая. Глаза стеклянные без слезинки, хоть и красные. Как будто выплакала все, не осталось ничего.

— Прости, — шепчет только, глядя мимо меня, — я так просто не могу. Я не вынесу. Это всё из-за меня, Аля. Я не могу так больше!

— Раньше могли, а сейчас не можете? Или без денег жить трудно стало? — встряхиваю ее и поднимаю на ноги. — Прекратите это всё! Елисей выкарабкается, вы же знаете своего сына!

Говорю и сама себе не верю.

Она вдруг поднимает глаза, смотрит на меня.

— Зачем ему выкарабкиваться, Аль? Тебе он не нужен больше. Знаешь, что с ним творилось весь этот месяц? Не знаешь. А я знаю, видела. Он без тебя не сможет, вот и все. А я без него. Он единственная моя радость, мой сынок. А я его угробила вот этими вот руками, старая алчная дура!

— А дети? Дети для вас игрушки, что ли?

Женщина кивает мрачно.

— Да, поиграть с чужими судьбами я любила. А теперь как-то не до игр стало, знаешь. Теперь я Марине завидую, что она далеко от этого... бедная девочка, пострадала от любви. Хотя хамка была, конечно, первостатейная. Со всеми, кроме Елисея. Но это и понятно.

— Плевать на Марину. Не думайте о ней, она свой выбор сделала. А вы с чего решили вдруг, что вам простят ваш? Ну уж нет, разгребать, так разгребать. Вам еще Елисея после операции выхаживать.

— Мне? — она поднимает голову, смотрит на меня с удивлением. — А ты?

Из горла вырывается нервный смех.

— Я? Вы не устали еще меня трепать, Вера Семеновна? Жалеете только себя, на остальных вам плевать!

— Это да, всё верно, дорогая. Плевать. Всегда было плевать, — вздыхает, тяжело опираясь на мою руку, — что же дальше-то, а? Что же будет... что же я натворила, Аля? Что? Хотела, как лучше, думала, что знаю лучше всех, что самая умная. Обманула всех, обвела. А по факту... и что теперь, что? Кому я буду нужна? Кто позаботится обо мне? Сама себя обыграла...

Смотрю на нее без грамма жалости.

— Этого я вам не скажу, Вера Семеновна. Но, когда Елисей поправится, его не порадует новость о том, что мать повторила судьбу его хорошей подруги.

— Да, — кивает она быстро, — ты права, конечно. А что его обрадует больше всего, знаешь?

Качаю головой. Неисправима.

— Знаю, Вера Семеновна. И сделаю всё, что могу. Но с одним единственным условием. Если этот мужчина выживет, в нашу семью я вам лезть не дам! Ясно?

Разворачиваюсь и иду к девчонкам. Хватит страдать. Будь, что будет, от меня сейчас не зависит ничего. Да и не зависело особо никогда, чего себя обманывать?

Я могу сейчас только взять себя в руки, взять девчонок и поехать домой. Выпить успокоительного, лечь спать и проснуться завтра утром, чтобы узнать новости, какими бы они ни были...

Эпилог

Два года спустя.

— Мам, ты сегодня особенно красивая, — улыбается Вера.

— Угу, — это единственное, что я могу из себя выдавить.

Я всё-таки немного волнуюсь.

Мы едем забирать Надю из клиники. На этот раз повод более, чем приятный — у нее появился малыш. Она вышла замуж год назад за своего однокурсника - очень приятного и успешного молодого человека. Сына заместителя министра здравоохранения. Причем по любви, что не может не радовать.

Свадьба была скромной. Мой зять не любит пышные празднества, как и Надя. Так что уговорить не получилось. Руслан твердо стоял на своём. Ну и праздник - только их, смысл настаивать? Взрослые, сами знают, как им лучше.

Девчонки недавно закончили учебу и теперь трудятся в клинике. Сегодня у них выходной.

Мой первый внук. Даже не верится. На глаза невольно наворачиваются слезы. И я обмахиваюсь ладонью, чтобы не испортить макияж.

— А вот и папа, не опоздал...

Медленно выдыхаю. Ну слава богу. А то у него как раз сегодня какой-то безумно важный контракт с китайцами, который он порывался пропустить. Но я уговорила не портить себе деловую репутацию и не обижать партнеров. Он внял моим доводам.

Мы с дочерями выходим на парковке. Вера держит букет. Рядом с нами останавливается автомобиль мужа. Елисей показывается оттуда секунду спустя, едва успев заглушить мотор. Видит меня, и на его лице появляется улыбка. По моей спине начинают забег щекотные мурашки - привычная реакция.

Он не улыбался мне так даже в первые дни нашего знакомства, даже когда я родила ему дочерей, даже когда он увидел меня в свадебном платье... а сейчас улыбается, как будто я его персональное солнце, его счастье и его всё.

Никак не привыкну.

Два года назад, в очередной раз войдя в его палату, я обнаружила Елисея сидящим на кровати и стаскивающим с себя трубки и провода.

У меня сердце подкатилось к горлу, а ноги стали слабыми.

— Ты что творишь, ненормальный?

Он поднял голову и улыбнулся.

— Надоело болеть. Не помер, и слава богу. Что-то я совсем расклеился, как считаешь? Надо выправлять эту чертову ситуацию, а то всё летит куда-то хрен знает куда, и я ничего не могу с этим поделать... Кстати, я собираюсь снова на тебе жениться. Что скажешь?

И я стояла, глядя на этого похожего на скелет мужчину, который позавчера перенес тяжелую операцию, и недоумевала, за что мне такое счастье.

Но за эти два дня я уже всё поняла для себя и всё решила. Согласилась на сделку с самой собой. И теперь могла только стоять и смотреть, разглядывая острые скулы и ключицы, грудную клетку, похожую на стиральную доску... благо, он больше не жутко опухший, как совсем недавно. А то, что похудел, так ничего, откормим.

Вздохнув, я подошла к нему, заглянула в похожие на темные сапфиры глаза, и прошептала:

— Я даю тебе испытательный срок, Макаров! И если ты его не пройдешь...то пеняй на себя!

На это мужчина только улыбнулся той самой улыбкой, от которой мне стало не по себе и захотелось отвернуться от его сияющих глаз., чтобы не ослепнуть.

— Я не могу вернуть тебе эти годы, которые мы потеряли. Но я могу подарить тебе новые, если ты доверишь мне их, моя родная. Ты знаешь, что я сделаю всё, чтобы ты улыбалась.

Никто его за язык не тянул. Меня тоже.

Сегодня на крыльце роддома собрались буквально все: родители зятя, мои, Елисея, кто-то из однокурсников Нади и Руслана.

Мама с папой стоят особняком, торжественные и нарядные, о чем-то шепчутся и хихикают. У папы в руках букет белых роз. С тех пор, как выписался из больницы и бросил пить, он как будто сбросил десяток лет. Не сутулится, чисто выбрит, ну прям жених. И мама светится рядом с ним. У нее реабилитация после лечения. Она порозовела, улыбается и смотрит на своего любимого так же, как и на свадебном фото. Мои родные старики. Гляжу на них, и на душе теплеет, а благодарность Елисею за то, что вылечил мать, возрастает до невероятных размеров.

Мальчики тоже пришли. За два года Илья и Мирон так вымахали, что стали почти вровень с отцом. Недавно мы отмечали их победу на международном конкурсе по программированию среди школьников. Смышленые пацаны. Вера Семеновна пересмотрела свое мнение на их счет и теперь посвящает внукам почти всё свое время, найдя в них свою отдушину и главный смысл.

И они отвечают ей взаимностью. Бабушка то, бабушка сё... любимая бабушка. В конце концов Вера Семеновна добилась того, чего всегда хотела - стала любимой и нужной. И наконец-то счастливой.

Аскольд Петрович сдал, хоть и пытается выглядеть молодцом. Но груз старых грехов не дает ему ни жить спокойно, ни счастливо, даже несмотря на то, что в семье все относительно наладилось.

Он сейчас тоже проходит лечение в своей клинике, но прогнозы неутешительные. Этот мужчина ни перед кем не каялся и прощения не просил. Он решил оставить всё, как есть. Что ж, пусть так, если хочет. Да только счастья ему это не добавило. И это видно.

Они живут вчетвером вместе с внуками. Мальчикам из их дома ближе до школы и академии, в которую собираются поступать. Все довольны таким раскладом.

Мамой им я не стала, да и не стремилась особо. Детей у меня и без того достаточно. Да и мальчики казались слишком самодостаточными, чтобы нуждаться в ком-то, кроме отца. Но Вера Семеновна убедила их в обратном, заменив им мать.

В нашу семью она больше не совалась. Вообще. Мы общаемся крайне редко. В последний раз разговаривали на выписке Елисея.

Женщина смотрела на меня слезящимися глазами, полными благодарности.

— Береги семью, дорогая. Это самое ценное, что у нас есть, — сказала напоследок.

И я берегу, как драгоценность. Именно в этих родных людях и заключен самый настоящий смысл и счастье.

Они мои, какими бы ни были. Мои дети, мой муж. Они любят меня искренне, честно, от души. Их любовь дарит мне силы и держит мою душу в тепле, не позволяя ей остывать. Они - моё всё, а я их.

И не важно, что было, важно — что будет.

Я сама вышью картину моего светлого будущего. В тех оттенках, которые нравятся только мне. И никому не позволю его испортить. Больше нет.

Мы поженились совсем недавно, когда вышел установленный мною «испытательный срок». Просто пришли и расписались. Я тоже не люблю пышных празднеств.

Маринина мать еще жива, но уже не ходит. Смерть дочери сильно ее подкосила. Она лечится в какой-то закрытой клинике. Не думаю, что сможет оттуда уже выйти.

Возраст, грехи, карма...

Елисей подходит ко мне со свертком на руках. Смотрит на меня сверху-вниз и немного наклоняет свою ношу так, чтобы я могла увидеть крошечное насупленное личико своего внука.

Малыш спит, но я уже вижу, насколько он похож на Елисея.

— Видна порода, — улыбаюсь.

Мужчина кивает.

— И на тебя тоже похож. Такой же красивый. А сколько у нас еще будет внуков, Аля... — он тихо смеется.

От звука его смеха поверх моей кожи начинают бегать щекотные мурашки.

Это теперь часть моей жизни. Его смех, взгляд, теплые руки и его фирменный капучино с ванилью, который мужчина готовит мне по утрам.

Я разрешила себе отпустить боль и полюбить снова. И это оказалось самым лучшим моим решением.

Нет, я не пожалела.

Я пожалела лишь о том, что не сделала этого раньше.

Зять забирает у Елисея малыша, чтобы спуститься с ним по лестнице и положить в автолюльку. Все смеются, умиляются новой крошечной жизни. Вокруг царит атмосфера доброго праздника, теплой любви и счастливых слёз. Понимаю, что в полной мере могу оценить ее именно сейчас, в этот самый момент, пережив всё, что пережила.

Жизнь прекрасна еще больше, когда знаешь ей цену.

Елисей берет меня за руку, целует в висок, и мы с ним идем к машине вдвоём. Пальцы греются в его сильной широкой ладони.

Потому что я так выбрала. Потому что я так хочу.

И свое счастье я больше никому не отдам, сколько бы его ни выпало на мою долю.

И больше не отпущу и не откажусь.

Никогда.

Оглавление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Эпилог

Пожертвовать