Он тебя видит [Элизабет Нокс] (fb2) читать онлайн

Элизабет Нокс Он тебя видит

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Содержит морально неоднозначного героя, считающего, что согласие — вопрос переговоров, а убийство — прелюдия.

Книга предназначена только для взрослых. В ней есть сцены и выражения, которые могут шокировать: грубая лексика, насилие, убийства, изнасилования, экстремальная жестокость и откровенные сексуальные сцены.

Внимание: некоторые моменты могут стать триггером. Читайте с осторожностью.

Пожалуйста, ещё раз: будьте предельно внимательны при чтении!

ПРОЛОГ

Два дня назад…

Нью-Йорк

Селеста

Переговорная в издательстве «Crimson» застеклена со всех сторон, и все на тридцать четвертом этаже могут видеть, как я медленно задыхаюсь.

Я вдавливаю палец в мокрый круг от кофейной чашки на полированной столешнице, оставляя четкий отпечаток.

Вокруг меня трое руководителей в костюмах, которые стоят дороже, чем аренда жилья для большинства людей, препарируют мою карьеру, как студенты-медики свой первый труп.

— Проблема, — заключает Ричард Хэверстон, поправляя очки в тонкой оправе, — в том, что твоей последней книге не хватило остроты.

Я отрываю взгляд от стола.

За окном Манхэттен простирается в оттенках серого, а снег начинает покрывать голые ветви деревьев далеко внизу. Прямо напротив, в соседнем небоскребе, такие же люди, в таких же переговорных решают свои деловые проблемы. Чуть дальше, в каком-то модном пабе, висит чучело оленя, и его стеклянные, мертвые глаза, кажется, смотрят в мои через все это пространство.

— «Багровая вендетта» разошлась тиражом в триста тысяч, — тихо говорю я.

— Да, — Ричард выводит что-то на планшете, проецируя на настенный экран. Мои же строчки возникают на белом экране, и у меня сжимается желудок. — Но давай посмотрим, что говорят читатели?

Отзывы прокручиваются на экране, как обвинительный приговор:

«Где та тьма, в которую мы влюбились?»

«По сравнению с её ранними работами эта, кажется, какой-то лайтовой».

«Я скучаю по тому времени, когда Селеста Стерлинг заставляла меня бояться перевернуть страницу».

«Её герои раньше были опасными. Теперь они просто сломленные».

Каждый комментарий как удар под дых.

Я делаю глоток остывшего кофе, лишь бы не отвечать. Горькая жидкость обжигает горло, точнее, вяжет, как неприятное лекарство.

— Рынок жаждет чего-то более мрачного, — вставляет Дженнифер из отдела маркетинга, постукивая красными ногтями по экрану телефона. — Ты видела тренды? Романы о сталкерах выросли на сорок процентов. Читатели хотят героев с тёмной моралью. Им уже не нужны мужчины, которые спрашивают разрешения, Селеста. Им нужны те, кто берёт сам.

— Я понимаю.

— Правда? — Ричард открывает очередной документ. — А вот последняя книга Скарлетт Кросс дебютировала на первом месте. Её герой убил троих уже в первой главе. В новой книге Холлис Блейк похищение происходит на второй странице. Читатели жаждут этого страха, этого прилива адреналина. А ты, откровенно говоря, больше этого не даёшь.

Мой телефон вибрирует на столе.

Звонит отец.

Я переворачиваю экраном вниз, не отвечая.

— Вообще-то, — впервые за всё совещание подаёт голос моя подруга и, кажется, единственный союзник, Джульетта Локвуд, из своего угла комнаты, — нам стоит учесть, что творчество Селесты отражает её собственный опыт. Когда в последний раз ты испытывала настоящий страх, Селеста? Или настоящую страсть?

Вопрос повисает в воздухе, словно петля.

Джульетта сидит с безупречной осанкой в кремовом костюме, будто сошла со страниц «Vogue», а не из отдела художественной литературы.

Её улыбка едва заметна, почти сочувственна, но в глазах читается нечто иное.

Возможно, вызов.

Мой телефон снова вибрирует.

На этот раз сообщение от Марка — инвестиционного банкира, с которым я встречаюсь уже три месяца:

Поужинаем сегодня? В том месте, которое ты любишь, где есть паста с трюфелем?

Я удаляю сообщение, не отвечая.

Мысль о том, чтобы сидеть напротив него, пока он рассуждает о диверсификации портфеля и вслух задаётся вопросом, не «переборщила» ли я в книгах, вызывает желание закричать.

— Нам нужен черновик к пятнадцатому января, — продолжает Ричард, явно не замечая натянутой атмосферы в комнате. — У тебя восемь недель. Сделка со стриминговым сервисом зависит от того, сможет ли пятая книга предложить нечто выдающееся. «Netflix» хочет получить следующее «Ты¹», но ещё мрачнее. Им нужны зрители, которые будут спать при включённом свете и одновременно влюбятся в монстра.

— Я не могу просто так создать тьму.

Джульетта смеётся, этот звук резкий, как звон разбитого стекла.

— Конечно, можешь. Ты делала это раньше. Твоя первая книга? «Багровое пророчество»? Я не могла перестать читать её по ночам. Та сцена, где он шесть месяцев наблюдает за ней через окно её квартиры до их встречи? Гениально. Вот что нам снова нужно.

— Возможно, — говорит Ричард, выводя на экран новый слайд, — тебе стоит попробовать метод письма.

Моя рука замирает на кофейной чашке.

— Метод письма?

— Погрузись в мир целиком. Некоторые писатели проводят время в тюрьмах, берут интервью у осуждённых. Другие проникают в мотоклубы или…

— Я знаю, что такое метод письма.

— Тогда ты знаешь, что это работает, — Ричард наклоняется вперёд; его резкий парфюм бьет в нос. — Когда Дэниел Крейг готовился к роли Джеймса Бонда, он учился стрелять, драться. Когда Хит Леджер стал Джокером…

— Он умер, — перебиваю я.

В комнате повисает ледяная тишина.

Мой телефон снова вибрирует.

Очередной звонок от отца.

На этот раз уведомление о голосовом сообщении появляется сразу же.

Затем приходит текст:

Перезвони. Это важно.

— Мне нужно отойти, — я резко встаю. Все вокруг слегка кружится, когда я в последний раз ела? Вчера? — Извините.

Схватив телефон, я направляюсь в туалет, мои каблуки отбивают такт по мраморному полу, словно отсчитывая последние секунды.

В туалете для руководства, к счастью, никого нет. Он отделан черным мрамором с золотой фурнитурой, — так старательно пытались изобразить роскошь, но в итоге это напоминает гробницу.

Я опираюсь руками о раковину и вглядываюсь в свое отражение.

Когда под глазами появились синяки? Когда моя кожа приобрела этот сероватый оттенок, который не скрыть никакой косметикой?

Я похожа на одну из своих же героинь — изможденную, опустошенную, в ожидании чего-то ужасного или прекрасного.

На телефоне три пропущенных от отца, два голосовых сообщения и пять смс. Я пролистываю их:

Перезвони.

Селеста, это важно.

Не срочно, но нам нужно поговорить.

Ты на совещании?

Просто позвони, когда сможешь.

Включаю первое сообщение, и грубоватый голос отца наполняет стерильное пространство туалета:

— Дорогая, просто хотел предупредить... у нас тут небольшие проблемы. Не о чем тебе беспокоиться, но тут произошло кое-что. С молодыми женщинами. Просто... возможно, нынче Рождество — не лучшее время для визита. Перезвони мне.

Второе сообщение короче:

— Вообще, забудь, что я сказал. Всё в порядке. Приезжай, если хочешь. Твоя комната всегда готова. Но мы можем это обсудить. Люблю тебя.

Я достаю из сумки ноутбук и устанавливаю его на мраморную столешницу.

Курсор мигает на пустой странице, словно насмехаясь.

Я удалила всё, что написала утром, — все полторы тысячи слов безжизненной, плоской прозы о героине, которая ничего не чувствовала, когда к ней прикасался опасный мужчина. Потому что я сама забыла, каково это — прикосновение того, кто способен в тебе что-то пробудить.

Начинаю печатать:

«Тьма не подчиняется расписанию. Она не приходит с девяти до пяти, не ждёт, пока ты приготовишь ноутбук и согреешь кофе. Настоящая тьма приходит тогда, когда ты...»

Я стираю всё до последней буквы.

Телефон вибрирует.

Джульетта: Ты как там?

Джульетта: Они, конечно, козлы, но отчасти правы. Твоим текстам действительно чего-то не хватает.

Джульетта: Когда ты в последний раз делала то, что тебя пугало?

Я снова смотрю на свое отражение.

Позади него, в окне, виден город. Снег идет сильнее, укутывая мир в мягкую, безмолвную пелену.

Где-то там восемь миллионов человек, которые живут своей жизнью. Чувствуют. Переживают страсть и ужас, и всё, что между этим.

А вот я прячусь в уборной, на обустройство которой ушло больше денег, чем большинство людей зарабатывает за год, и пытаюсь писать о чувствах, которые сама забыла, как испытывать.

Я возвращаюсь в переговорную и даже не сажусь.

— Я еду домой, — объявляю я.

Брови Ричарда ползут вверх, навстречу высокой линии волос.

— Прошу прощения?

— В Адирондак. Мой отец работает там шерифом. На два месяца. Я напишу эту вашу тьму, но, чтобы это сделать, мне нужно выбраться из этого города.

— Селеста, у нас назначены встречи с отделом маркетинга, рождественская вечеринка...

— Отмените их, — я начинаю упаковывать ноутбук, мои движения впервые за многие месяцы уверенны и решительны. — Хотите, чтобы я писала, прочувствовав? Отлично. Я поеду туда, где на самом деле может быть опасно. Туда, где нет стекла, стали и всего искусственного.

— В горы? — Джульетта смотрит с сомнением. — И о чем ты будешь писать? О лесниках?

— Я хочу вспомнить, с чего начинались эти истории. До того, как они стали продуктами, стриминговыми сделками и маркетинговыми отчетами. Когда они были всего лишь о том чувстве... — я замолкаю, подбирая слова, —...о том сладком ужасе, когда что-то во тьме на тебя смотрит.

— Знаешь что, — Джульетта встает, ее движения плавны, как вода. — Мне кажется, это гениально.

Все поворачиваются к ней.

— Мы с братом выросли там. Он, кстати, до сих пор там живет, — продолжает она, сглаживая невидимую складку на юбке. — Он всегда говорит, что горы прочищают голову. Что тишина помогает услышать то, что ты годами в себе заглушаешь, — она улыбается, и по ее лицу пробегает тень какого-то чувства, мелькнувшего слишком быстро, чтобы его распознать. — К тому же, в маленьких городках всегда хранятся самые интересные секреты. Все эти давно знакомые люди уверены, что знают о соседях всё.

— Сейчас почти декабрь, — возражает Ричард. — Дороги скоро заметет снегом.

— Идеально. Изоляция стимулирует творчество.

— Или сводит с ума, — ворчит Джульетта.

— В моем жанре — это одно и то же.

Ричард тяжело вздыхает — это звук человека, смирившегося с неизбежным.

— До пятнадцатого января, Селеста. Без обсуждений. И чтобы были черновики. Еженедельно.

— Хорошо.

— И, если к Рождеству не будет прогресса — ты возвращаешься.

— Прогресс будет.

Я направляюсь к двери, но задерживаюсь на пороге.

— Хотите тьмы? Хотите героя, который заставит читателей усомниться в собственных моральных принципах? Который заставит их бояться одиночества, но еще сильнее — бояться остаться без него? — я окидываю их взглядом, и впервые за многие месяцы чувствую, как в груди что-то вспыхивает. Еще не вдохновение, но его предвкушение. — Дайте мне два месяца в горах. И я создам для вас монстра, в которого можно влюбиться.

— Только сама не попади в сводку новостей в качестве заголовка, — бросает мне вдогонку Джульетта, пытаясь шутить.

Я не отвечаю.

Уже иду к лифту, набирая сообщение отцу:

Я: Еду домой. Увидимся через два дня.

Его ответ приходит мгновенно.

Джульетта: Селеста, подожди, нам нужно сначала поговорить.

Набираю новое.

Я: Уже забронировала машину. Мне нужно выбраться из города. Скоро увидимся. Не волнуйся. Со мной всё будет в порядке.

Пока лифт спускается, я листаю галерею на телефоне в поисках чего-то, чего сама не могу назвать.

Палец замирает на фотографии с позапрошлого Рождества: я сижу за своим детским письменным столом, ноутбук открыт, за окном падает снег.

Я выгляжу спокойной, сосредоточенной, настоящей — такой, какой не была уже много месяцев.

Хочу удалить снимок, но останавливаюсь.

В окне позади меня есть что-то, едва различимое в снежной пелене.

Тень среди деревьев. Вероятно, просто игра света или олень.

Я увеличиваю изображение, но оно лишь распадается на пиксели, превращаясь в абстрактную темноту.

Лифт преодолевает тридцать четыре этажа, и я выхожу в объятия нью-йоркской зимы.

Снег кружится вокруг меня, такой стремительный и отрезвляющий после удушающей атмосферы офиса.

Резкий холод кусает оголенную кожу, именно то, что мне сейчас нужно.

Водитель такси включает рождественскую музыку, и Бинг Кросби напевает о том, как хорошо быть дома на праздниках.

Я устраиваюсь на заднем сиденье и смотрю, как Манхэттен проплывает за стеклом размытым пятном. Все эти люди живут своей безопасной, предсказуемой жизнью.

Через два дня я буду в горах.

В тишине.

В месте, где я впервые поняла, что тьма — это не просто часть сказок.

Телефон вибрирует в последний раз.

Джульетта: Мой брат говорит, что в это время года горы прекрасны. Говорит, олени там повсюду. Тебе понравится.

Джульетта: Он читает твои книги, знаешь ли. Говорит, ты понимаешь во тьме куда больше, чем сама думаешь.

Я смотрю на сообщение, и что-то холодное, не имеющее ничего общего с зимой, медленно оседает у меня в животе.

Начинаю печатать ответ, спрашивая, откуда брат Джульетты знает мои работы, но стираю написанное.

Все читают мои книги. Такова цена статуса «бестселлер».

Вместо этого пишу:

Я: Передай ему спасибо. Может, мы там случайно встретимся.

Джульетта отвечает мгновенно:

Джульетта: О, я уверена в этом.

Машина подъезжает к моему дому в Мюррей-Хилл.

Я на мгновение задерживаюсь под козырьком, глядя на небо.

Снег падает густыми хлопьями, стирая четкие границы города, делая все вокруг мягким и похожим на сон.

Где-то на севере штата, наверное, тоже идет снег. Укрывает горы, маленькие городки, и секреты, что хранят их обитатели.

Я вспоминаю голосовое сообщение отца.

«Небольшие проблемы... Молодые женщины».

Думаю о своей пустой квартире наверху, о своей пустой кровати, своих пустых страницах.

Думаю о брате Джульетты в горах, который читает мои книги и считает, будто я что-то понимаю о тьме.

Он и не подозревает, как сильно я сама хочу ее понять.

Но в том-то и дело, ты никогда не поймешь ее по-настоящему, пока не начнешь в ней тонуть.

А к тому времени, как правило, уже слишком поздно, чтобы доплыть обратно до берега.

Я захожу внутрь, чтобы собрать вещи.

Сорок восемь часов, и я буду дома.

Там, где тишина поможет мне писать.

Там, где меня ждет вдохновение.

Там, где никогда ничего не происходит, кроме редких драк в баре и подросткового вандализма.

Папа будет волноваться. Он всегда волнуется.

Но я не стала бы той, кто я есть, если бы боялась рисковать.

Я построила карьеру на тьме, на том, чтобы заставлять читателей влюбляться в монстров.

Теперь мне нужно просто вспомнить, что вообще делает монстров достойными любви.

Бросаю вещи в чемодан, а мой ноутбук лежит на кровати с все тем же мигающим курсором на пустой странице.

«Скоро», — обещаю я себе.

Скоро я заполню ее тем, от чего очки Ричарда Хэверстон в тонкой оправе запотеют от возбуждения.

Тем, что заставит читателей спать при свете.

Чем-то настоящим.

За окном снег все идет, стирая следы и скрывая грехи, заставляя весь мир выглядеть невинным и новым.

Но некоторые вещи нельзя скрыть.

Некоторые вещи умеют ждать. Они прячутся в тех местах, где снег ложится иначе, где тишина — не покой, а угроза, где тьма — не просто отсутствие света, а самостоятельная сущность.

Я еду домой.

А дом, как говорят, там, где сердце.

Или, как в моем случае, там, где оно перестает биться.

ГЛАВА 1

Каин

Она сегодня возвращается домой.

Я стою на краю своего участка, где лес соприкасается с цивилизацией, и наблюдаю за главной дорогой, что вьется в город, словно черная змея в белом снегу.

Два года ожидания, и теперь все свелось к часам. Возможно, к минутам.

Олений череп в моих руках все еще хранит тепло крови, кость скользкая под пальцами, пока я прикручиваю его к столбу.

Этот — не такой, как другие. Крупный взрослый олень-самец с десятью отростками на рогах, которого я добыл три дня назад, когда увидел ее пост о том, что она едет домой.

Я готовил его специально, очищал с тем вниманием, которое обычно приберегаю для других... проектов. Как раз тех, что шериф Стерлинг так отчаянно пытается раскрыть.

Телефон вибрирует.

Джульетта. Шлет очередное сообщение, не понимая, что подкармливает то, чего ей не понять.

А может, понимает.

Моя сестра всегда замечала больше, чем показывала.

Джульетта: Она выехала из города два часа назад. Остановилась заправиться в Олбани.

Я не отвечаю. Я уже давно не отвечаю на эти донесения, но Джульетта продолжает слать эти хлебные крошки из жизни Селесты Стерлинг.

Она думает, что делится со своим затворником-братом сплетнями из издательского мира.

Но не подозревает, что все это время тренировала хищника, уча его охотиться.

Череп поблескивает на слабом декабрьском солнце.

Я размещаю его так, чтобы он был первым, что видно при повороте на участок.

Хотя, Селеста не должна приехать именно сюда. Пока нет.

Но другие иногда проезжают мимо. Шериф, его помощники, бдительные граждане, что шепчутся про отшельника в горах, который развешивает кости, словно праздничные украшения.

Пусть шепчутся.

Они не имеют понятия, как выглядит настоящее украшение. И что я сделал с теми, кто этого заслужил.

Достаю телефон и открываю документ, который Джульетта прислала на прошлой неделе. Последнюю главу Селесты, ту самую, что издатель отверг как «слишком пресную».

Я перечитал ее семнадцать раз.

Она пишет: «Он наблюдал за ней с терпением человека, который уже решил, чем это закончится, но хотел продлить удовольствие от пути».

Она понимает суть терпения. Даже если не осознает, о чем на самом деле пишет.

Не до конца.

Ее герои — это фантазии. Мужчины, что заигрывают с тьмой, но рассыпались бы под ее истинной тяжестью. Они спрашивают разрешения. Они чувствуют вину. Они останавливаются, когда их просят.

Я никогда не останавливал то, что начинал.

Скрип шин по снегу заставляет меня обернуться.

Это не она — я знаю звук мотора каждого автомобиля в этом городке, и это старый пикап Тома Брэдли с его дохлой коробкой передач.

Он замечает меня у границы участка и прибавляет газу, избегая встретиться взглядом.

Хорошо.

Том усвоил урок в прошлом году, когда после лишних бокалов в «Мерфи» поднял руку на свою девушку.

Его рука срослась криво — именно так, как я и планировал.

Люди думают, что изоляция делает тебя слабым.

Они ошибаются.

Изоляция делает тебя чистым.

Отсекает все лишние шумы, пока не остается лишь одна цель.

Моя цель едет на черной «Audi» с нью-йоркскими номерами и будет здесь в течение часа.

Я возвращаюсь в хижину, снег хрустит под сапогами.

Внутри все безупречно. Чисто. Упорядоченно. Полная противоположность тому, что люди ожидают увидеть в жилище горного отшельника.

Одну стену занимают книги, в основном первые издания, расставленные по дате публикации. Философия, классика, криминальная хроника.

И на отдельной полке — каждый роман, когда-либо написанный Селестой Стерлинг, включая экземпляр ее новой книги для рецензентов. Я без спроса взял его из квартиры сестры в прошлый раз, когда она пригласила меня в город.

Это было восемь месяцев назад.

В последний раз, когда я притворялся нормальным ради сестры.

Ужин в дьявольски дорогом ресторане, где она представила меня коллегам как «брата, который живет на севере штата».

Селесты там не было, она была в книжном туре, но ее присутствие витало в их разговорах.

То, что она встречается с каким-то занудой. То, что ее навык писательства потускнел. То, что ей нужна встряска.

Я мог бы ее встряхнуть.

Я мог бы встряхнуть так, что её прежняя жизнь померкнет, как забытый сон.

На столе передо мной — её фото с обложки книги.

Не официальный портрет (он у меня тоже имеется), а снимок, который Джульетта сделала в прошлом году на рождественском вечере.

Селеста смеется над чьей-то шуткой, запрокинув голову, обнажив горло. В руке она держит бокал красного вина в тон своей помаде. На заднем плане у кого-то надета праздничная шапка Санты.

Она выглядит настолько живой, какой не кажется на последних фотографиях.

И я верну это. Ее жизнь. Даже если придется убить все остальное вокруг нее.

В углу стоит моя скрипка, ожидая.

Я беру ее, провожу пальцами по струнам, но не играю.

Локвуды настояли на уроках — это часть образа идеальной семьи.

Каждый вторник и четверг они отвозили нас с Джульеттой к преподавателю в Лейк-Плэсид, а затем уезжали на два часа.

Позже мы узнали, что в это время они навещали своего дилера — поддерживали собственные зависимости, создавая видимость воспитания детей-вундеркиндов.

Тогда скрипка была моим спасением.

Теперь она — оружие. Хотя и не в том смысле, как можно подумать.

В этих горах звук распространяется далеко. В тихие вечера я исполняю произведения, эхом разносящиеся по долинам — «Партиту № 2» Баха, иногда «Капризы» Паганини.

Местные находят это пугающим.

Они не догадываются, что моя музыка предназначена для единственной слушательницы, которая еще не здесь.

Это репетиция на тот день, когда она приедет, когда услышит музыку и заинтересуется человеком, играющим на скрипке в хижине, полной черепов.

Мой ноутбук открыт на её странице в Инстаграме.

Час назад она выложила фото с придорожной заправки — снимок заснеженных сосен с подписью: «Возвращаюсь домой, чтобы писать о монстрах. Возможно, найду вдохновение в горах».

В комментариях обычная лесть.

Сердечки, огоньки и мольбы о скорейшем выходе новой книги.

Кто-то написал: «Надеюсь, ты снова обретешь свою тьму!»

Знали бы они...

Её тьма как раз готовит обед в хижине в пяти километрах от дома её отца, нарезая оленину тем же ножом, что побывал внутри четверых мужчин в этом году.

Все они это заслужили — женоубийцы, растлители, отбросы, делающие мир уродливее.

Но шериф смотрит на это иначе.

Он видит лишь трупы.

Закономерности.

Убийца, которого ему нужно поймать до того, как его дочь вернется домой.

Опоздал, шериф.

Я знаю о шерифе Стерлинге такое, что заставило бы весь округ усомниться во всём.

Например, то, что он пьет больше с момента появления третьего тела.

Что у него был роман с женой мэра десять лет назад, до того, как она погибла в той «случайной» автокатастрофе.

Что он иногда ночами сидит у пустого дома, где выросла его дочь, и смотрит на темное окно, словно силой воли может вернуть ее обратно.

Мы с шерифом не так уж отличаемся.

Мы оба хотим защитить Селесту.

Разница в том, что он хочет защитить ее от всего мира.

А я хочу защитить ее ото всех, кроме себя.

Полицейская рация на столе оживает: «Третий — базе. У нас еще один 10–54 на трассе 73».

Мертвое тело.

Уголки моих губ поднимаются.

Нашли Монику Ривз быстрее, чем я ожидал.

Видимо, холод сохранил ее лучше, чем остальных.

Обычно туристам требуется не меньше недели, чтобы наткнуться на мои подарки.

Хотя Моника была особенной — она продавала свою двенадцатилетнюю дочь мужчинам из Олбани.

Теперь девочка в безопасности, в приемной семье на юге штата.

Она никогда не узнает, что монстр, убивший ее мать, на самом деле спас ее.

Голос шерифа Стерлинга пробивается сквозь помехи: «Обезопасьте место. Ничего не трогать, пока я не приеду. И, ради всего святого, без эфира! Нам не нужно, чтобы пресса пронюхала, прежде чем...» Он обрывает себя. «Просто оцепите место. Я через десять минут буду».

Он звучит уставшим.

Почти что сломленным.

Отлично.

Сломленные люди ошибаются, а мне нужно, чтобы он отвлекся перед тем, что грядет.

Я открываю на ноутбуке рукопись Селесты — не опубликованную версию, а ту, где все ее пометки, удаленные сцены, недоработанные мысли.

Джульетта дала мне доступ к её облачному хранилищу два года назад, чтобы я мог «помочь с техническими деталями» для сцены охоты.

Она забыла закрыть доступ.

Или, может, не забыла.

Интересно, что она на самом деле знает, а на что просто закрывает глаза.

Во второй книге была сцена, которую она вырезала.

За героиней кто-то наблюдает, но она ещё не догадывается об этом.

Она написала: «Ощущение чужого взгляда на себе было похоже на то, как будто стоишь в солнечном свете, пробивающемся сквозь стекло, — одновременно тепло и холодно, уютно и опасно; кожа покрывалась мурашками от осознания того, чему она не могла подобрать названия».

Она чувствовала меня, даже тогда.

До того, как узнала о моём существовании. Какая-то ее часть уже признала то, что должно случиться.

Так же, как олени порой замирают перед выстрелом — не от страха, а от смирения.

Они замирают, признавая существование силы, превосходящей их.

Я прохожу в заднюю комнату, ту, что всегда заперта, когда у меня кто-то бывает.

Не то чтобы гости у меня часто, одна Джульетта приходит, да и то редко.

Стены здесь увешаны фотографиями, не Селесты, хотя они у меня тоже есть, но спрятаны.

Здесь другие.

Те, кого я убрал из этого мира. Фотографии «до» и «после», можно сказать.

Моника Ривз в продуктовом магазине, смеется с кассиршей, словно не продает невинность собственной дочери.

Дэви Филлипс у ворот начальной школы, смотрящий на детскую площадку с неподобающим интересом.

Куинн Мерфи, выходящий из бара и не ведающий, что этот стакан был последним, прежде чем я показал ему, что бывает с мужьями, которые ломают ребра своим женам.

Патриция Морс в своем кабинете в службе опеки, берущая взятки за то, что якобы ничего не видит и не слышит.

Оленьи черепа отмечают их могилы, хотя полиция еще не уловила эту связь.

Они думают, что черепа — это что-то случайное, почерк сумасшедшего.

Не понимают символизма. Олени животные-жертвы, но они же и выживают.

Они приспосабливаются. Наблюдают. Они знают, когда на них охотятся, и иногда сами выбирают момент для ответного удара.

Так же, как предстоит выбрать и Селесте.

За фотографиями мертвых есть еще одна дверь.

Эта дверь открывается ключом, что всегда при мне, я ношу его на груди, словно талисман.

Внутри — мое истинное убежище.

Моя святыня, как назвала бы его Джульетта, знай о нем.

Хотя «святыня» подразумевает поклонение, а то, что я чувствую к Селесте Стерлинг, куда сложнее простого обожания.

Здесь хранятся ее книги, и не только опубликованные.

Здесь есть пробные экземпляры с ее рукописными пометками на полях.

Рукопись, которую она отправила в двадцать три года и которую отвергли как «слишком мрачную для массового рынка». Рассказы, опубликованные под псевдонимом в колледже, когда она думала, что никто не свяжет их с ней.

Записи, что она выкладывала в заброшенном блоге в 2015-м, до славы, когда была еще достаточно искренна, чтобы говорить о тьме, живущей внутри.

В одной из записей, от 31 октября 2015 года, сказано:

«Иногда мне кажется, что я родилась с монстром внутри.

Не таким, что причиняет боль другим, а таким, что влечет к боли.

Который видит красоту в крови и поэзию в насилии.

Со мной что-то не так, если я хочу забраться во тьму и обустроить в ней дом?»

Нет, Селеста.

С тобой всё в порядке.

Ты просто ждала того, кто покажет тебе, что тьма — это не то, во что заползают. Это то, что заползает в тебя саму.

Мой телефон вибрирует.

Еще одно сообщение от Джульетты:

Джульетта: Она только что проехала Платтсбург. Погода портится. Надеюсь, она будет осторожна.

Погода, на самом деле, идеальная.

Снег начинает идти так сильно, что скроет следы, уничтожит улики и создаст ту самую изоляцию, что вынуждает людей сближаться.

К вечеру дороги станут труднопроходимыми.

К завтрашнему утру их может замести совсем.

Я ждал два года.

Продумал все возможные сценарии.

Прочел каждое её слово, включая те записи в дневнике, что она считает приватными.

Я знаю, что она мечтает быть поглощенной.

Мечтает отпустить контроль.

Найти того, кто разглядит за успешной писательницей ту тьму, которую она все эти годы кормила вымыслом, боясь кормить реальностью.

Я возвращаюсь в основную комнату и беру в руки экземпляр ее первого романа.

Книга сама раскрывается на странице, которую я перечитывал так часто, что корешок здесь уже надломлен.

Ее героиня понимает, что за ней следят:

«Розы стали первым знаком.

Не на пороге — это было бы слишком очевидно.

Он оставлял их в таких местах, где заметила бы только она.

Одну в ее почтовом ящике, между счетами.

Другую на лобовом стекле ее машины, под дворником.

Еще одну на могиле ее матери, которую она навещала каждое воскресенье, никому об этом не рассказывая.

Он не просто следил за ней.

Он изучал её, как иностранный язык, стремясь овладеть им в совершенстве.»

Я оставил заметки на полях этого экземпляра.

Вопросы для нее:

«Что делает монстра достойным любви?»

«Жестокость или сдержанность?»

«Взятие силой или ожидание?»

«Когда твоя героиня выбирает его — это действительно выбор, если он устранил все другие варианты?»

Она увидит эти заметки однажды.

Когда будет готова.

Когда она будет здесь, в этой хижине, и на ней не будет ничего, кроме отметин моей власти.

Когда поймет, что каждое ее слово было зовом, а я — тот, кто откликнулся.

Спустя пару часов рация снова трещит: «Шериф, у нас тут... Господи, вам нужно это видеть. Похоже на предыдущие, но... тут что-то другое. Возможно, послание?»

Я улыбаюсь.

Они нашли мой подарок для Селесты — первую страницу ее дебютного романа, заламинированную и положенную под руку Моники.

Страницу, где ее героиня впервые встречает злодея.

Где она пишет:

«Он смотрел на нее так, словно она уже принадлежала ему, словно ее мнение по этому вопросу не имело значения, словно вселенная уже все решила, а они лишь проходили через ритуал знакомства».

Пусть Стерлинг ломает над этим голову.

Пусть гадает, почему убийца цитирует работу его дочери.

Пусть боится того, что это значит.

Звук, которого я ждал, наконец доносится до меня — незнакомый мотор дорогой машины, поднимающейся по горной дороге.

Подхожу к окну, хотя я слишком далеко, чтобы меня было видно.

Черная «Ауди» медленно ползет по заснеженной дороге.

Нью-йоркские номера.

Мельком вижу через лобовое стекло — лишь на мгновение, но этого достаточно: темные волосы, собранные назад, бледное лицо, сосредоточенное на незнакомой дороге, руки, вцепившиеся в руль, будто она держится не только за машину.

Селеста Стерлинг вернулась домой.

Я подхожу к столу и беру череп лани, что приберегал для этого случая. Меньше остальных, изящнее. Я покрыл его изнутри составом, что будет светиться в лунном свете — деталь, которую она заметит, только если подойдет ближе.

Когда она подойдет ближе.

Так и будет.

Возможно, не сегодня и не завтра, но скоро.

Она услышит об отшельнике в горах, что читает философию и играет на скрипке в темноте. Ее заинтересует тот, кто сам избрал уединение, кто живет, окруженный смертью, но не боится ее.

Она придет в поисках вдохновения для своих монстров.

Но что важнее — она его найдет.

Я беру свой охотничий нож, тот, что использую сегодня ночью.

Не против нее. Никогда.

А против того человека, что вот уже три недели следит за домом ее отца.

Бродяга, который задает вопросы, когда приезжает дочь шерифа. Он думает, что из нее вышла бы красивая жертва. Он и не подозревает, что уже мертв — его тело просто еще не знает.

Вот что я делаю для нее.

Что делал все эти два года.

Устраняю угрозы, пока она даже не знает о их существовании. Мужчин, что причинили бы ей боль, использовали бы ее, погасили бы ее свет. Они исчезают в этих горах, снег поглощает их крики, земля принимает их кости, и единственный след, что они оставляют, — еще один череп в моей коллекции.

Рация снова трещит.

Голос шерифа Стерлинга, сдавленный, немного испуганный: «Организуйте наружное наблюдение у моего дома с сегодняшнего вечера. Работать незаметно. И узнайте, прибыла ли Селеста. Без лишних объяснений — просто убедитесь, что она в безопасности».

Ах, шериф.

Ваша дочь в безопасности.

В большей безопасности, чем когда-либо.

Потому что я два года устранял угрозы, расчищал путь, готовя всё к её возвращению, чтобы ничто не причинило ей вред.

Кроме меня.

Но я не причиню ей боли.

Я вычищу её изнутри и наполню чем-то лучшим.

Чем-то более тёмным. Настоящим.

Я ставлю череп на крыльцо, повернув к дороге.

Не для неё, сегодня она его не увидит, а для него. Для Стерлинга.

Когда он позже проедет мимо, проверяя владения отшельника, как всегда делает, когда напуган, он его заметит.

Он поймёт — что-то изменилось.

Почувствует перемену в воздухе, новый этап охоты.

Его дочь дома.

И то, за чем он так долго охотился, — тоже.

ГЛАВА 2

Селеста

Шум гравия под колёсами возвращает меня в семнадцать лет, когда я пробиралась домой позже комендантского часа.

Тот же звук, тот же дом, те же деревья, что теснятся со всех сторон, словно пытаясь отвоевать эту землю назад.

Только сейчас мне тридцать один, я — успешный автор, и всё же, едва замечаю в дверном проёме силуэт отца, я снова чувствую себя той самой девочкой.

Семейное поместье Стерлингов выглядит точно так же, как когда я его покидала: кедровый сайдинг, выцветший до того особенного серо-коричневого оттенка, что кричит о практичности Адирондака, зеленая металлическая крыша, на которой уже лежит свежий слой снега. Вырезанная деревянная табличка, которую папа сделал, когда мне было десять, всё ещё висит у двери:

«Дом Стерлингов — с 1993».

В тот год, когда ушла мама, он сделал эту табличку и вёл себя так, словно наша семья только начинается, а не разваливается на части.

Я достаю сумки из багажника, замечая незнакомую машину, припаркованную внизу по дороге.

Может, миссис Харц наконец-то поменяла свой древний «Субару».

Но что-то меня настораживает, машина слишком чистая, припаркована слишком уж аккуратно. Словно человек старается, чтобы его не заметили.

— Ты там стоять собралась до вечера или зайдешь?

Голос отца доносится через двор, отрывистый — то ли от сдержанных чувств, то ли от холода.

На нём униформа; вероятно, он приехал прямиком с того самого места происшествия, из-за которого не брал трубку последний час.

Шериф Стерлинг не берёт отгулов. Даже ради возвращения своей единственной дочери.

— Просто наслаждаюсь полным отсутствием перемен, — отзываюсь я, перекидывая через плечо сумку с ноутбуком. — Это на тебя очень похоже.

Он не улыбается, но его взгляд смягчается, когда я поднимаюсь на крыльцо.

Вблизи он выглядит измождённым. Новые морщины у глаз, седина в щетине, которой не было ещё прошлым Рождеством. Он обнимает меня, его одежда пахнет кофе и кожей служебной кобуры — и на мгновение кажется, что мне снова восемь лет, и я верю, что мой папа может всё на свете.

— Ты уставшая, дитя, — говорит он, его голос приглушён моими волосами.

— А ты выглядишь ещё хуже.

Это вызывает у него короткий, хриплый смех.

— Заходи. Кофе свежий.

Внутри дом обволакивает меня, словно капсула времени.

Стены из сосны, окрашивающие всё в янтарные тона в послеобеденном свете. Огромный каменный камин, над которым по-прежнему висит олень, подстреленный папой в год моего рождения. Потрескивает остывающая чугунная печь в углу. Клетчатый диван, на котором я писала свои первые ужасные стихи, будучи уверенной, что стану новой Сильвией Плат.

Но есть и кое-что новое.

Панель охранной системы у двери с мигающим зелёным светодиодом. Новые замки, которых раньше не было, и которые стоят втрое дороже того, на что папа обычно тратится. Прожекторы с датчиком движения, видные через кухонное окно.

— Переоборудовал? — спрашиваю я, кивая в сторону охранной панели.

— Просто кое-что обновил, — он наливает кофе в ту же потертую кружку, из которой я пила в старших классах. — Времена меняются. Лучше перестраховаться.

Первая ложь. Времена не менялись с тех пор, как в 2008 году закрылась бумажная фабрика.

Я следую за ним на кухню, замечая, как он постоянно оказывается между мной и окнами.

Кухня не изменилась — желтые стены, которые мама когда-то покрасила, пытаясь «сделать это место светлее», древняя кофеварка, работающая круглосуточно, тот же потертый деревянный стол, за которым мы съели тысячи молчаливых обедов.

— Итак, — говорю я, устраиваясь на своем стуле, — не хочешь рассказать, что на самом деле происходит?

Он замирает, не сделав глоток.

— О чем ты?

— Охранная система. Новые замки. То, что ты проверил телефон уже шесть раз с тех пор, как я вошла. И... — я бросаю взгляд в окно, —...тот, кто сидит в той машине внизу по дороге и наблюдает за домом с моего приезда.

Его скулы напрягаются.

— Ты всегда была слишком наблюдательной для собственного же блага.

— Профессиональная деформация. Я пишу триллеры, помнишь?

— Я думал, ты пишешь про любовь.

— Тёмную любовь. Это не одно и то же, — делаю глоток кофе и жду.

В конце концов, я училась искусству допроса у него самого. Молчание действует куда эффективнее, чем расспросы.

Он не выдерживает и тридцати секунд.

— У нас тут происшествия были.

— Что за происшествия?

— Из разряда плохих.

— Пап.

Он с такой силой ставит кружку, что кофе проливается на стол.

— Четыре женщины мертвы за последние полгода. Молодые. А теперь и мужчины. Это всё, что тебе нужно знать.

Моё писательское сознание вспыхивает, как ёлка в рождественское утро.

— Серийный убийца?

— Господи, Селеста, — он проводит рукой по волосам. — Это настоящие люди. Были настоящими людьми. У Эми двое детей. Моника Ривз... — он обрывает себя, скулы его напряжены.

— Прости. Ты прав. Просто я...

— Для тебя это просто материал, — с горечью произносит он. — Для тебя всё — материал.

Мы сидим в тишине, а у меня в животе всё сжимается. Я только что перешла черту, и я это знаю.

За окном снова начинает идти снег, крупные, ленивые хлопья, которые к утру погребут всё под собой.

Я замечаю на снегу у кромки леса следы — большие, от ботинок, настолько свежие, что края ещё не запорошило. Они ведут из леса почти к самой задней двери, а потом резко поворачивают прочь.

— Поэтому у нас возле дома дежурная машина? Из-за этих следов?

Голова отца резко поднимается.

— Каких следов? Где?

Я показываю в сторону деревьев.

Он мгновенно вскакивает и подбегает к окну, рука автоматически ложится на рукоять табельного оружия.

Это движение настолько отточенное, настолько привычное, что у меня сжимается в груди.

Как долго он уже живёт в таком страхе?

— Наверное, просто турист, — бормочет он, но уже достает телефон. — Джонсон? Да, проверь лесополосу за моим домом. Свежие следы... Нет, она только что их заметила... Хорошо.

Машина внизу дороги заводится, и я мельком вижу молодого офицера, которого не узнаю, направляющегося к нашему заднему двору.

— Группа прикрытия? — предполагаю я.

— Просто мера предосторожности.

— Из-за убийств?

Он отворачивается от окна, и впервые я вижу в его глазах настоящий страх.

— Потому что у последней жертвы была страница из твоей книги.

Кофейная кружка выскальзывает у меня из рук и разбивается о потрёпанный линолеум.

Горячий кофе растекается по полу, словно кровь.

— Что?

— Первая страница твоего дебютного романа. Заламинированная, лежала у неё в руках, будто... будто какое-то подношение, — он хватает бумажные полотенца и начинает убирать за мной с ловкостью человека, привыкшего иметь дело с хаосом. — Поэтому я не хотел, чтобы ты приезжала.

Мозг лихорадочно работает. Кто-то читает мои книги. Тот, кто убивает.

— Какая именно страница?

— Селеста...

— Какая именно страница?

Он вздыхает.

— Та, где твоя героиня встречает злодея. Та часть, где он смотрит на неё так, будто вселенная уже решила, что они должны быть вместе.

Я помню, как писала ту строчку.

Это было глубокой ночью, на полпути к дну винной бутылки, я пыталась поймать то чувство неминуемой гибели, притворяющейся судьбой.

И теперь кто-то превратил эти слова в вещественную улику.

— Мне нужно посмотреть дело.

— Ни за что.

— Пап…

— Ты приехала сюда писать, а не в детективы играть, — он швыряет пропитанные кофе полотенца в мусорное ведро. — Пообещай, что не полезешь в это дело.

Я крещу пальцы за спиной, этот детский жест когда-то он сам приказал мне никогда не использовать.

— Обещаю.

Он не верит мне, но прежде, чем успевает настоять, у задней двери появляется офицер Джонсон.

— Следы уходят в лес, шериф. Теряются метров через тридцать. Размер ноги, похоже, сорок четыре, может, сорок пять. Судя по ширине шага — мужчина.

— Свежие?

— Не больше часа назад.

Они обмениваются взглядом, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Кто-то был здесь, наблюдал за домом меньше часа назад. Возможно, видел, как я приехала.

— Удвой патрулирование, — тихо говорит отец. — И чтобы кто-то обходил периметр каждый час.

Джонсон кивает и уходит.

Отец поворачивается ко мне со своим выражением типичного шерифа.

— Ты никуда не пойдешь одна. Ни в город, не...

— Не буду жить полной жизнью, потому что тебе страшно?

— Не станешь пятой жертвой, потому что ты упрямая.

Эти слова повисают между нами как угроза. Или пророчество.

— Проводи меня в комнату, — говорю я, чувствуя внезапную усталость. — Обещаю быть примерной узницей.

Его лицо смягчается.

— Всё точно так, как ты оставила.

Он не лжёт.

Моя детская комната — это святилище подростковой тоски: фиолетовые стены, которые я покрасила в знак протеста против деревянных панелей в остальном доме, постеры с группами, которые я уже не слушаю, книжная полка, забитая Кингом и Райс, и всей той мрачной литературой, что так пугала маму.

Одеяло, которое связалабабушка, по-прежнему накрывает двуспальную кровать, а из мансардных окон по-прежнему открывается вид на зловещий лес.

Я ставлю ноутбук на старый письменный стол, располагая его так, чтобы видеть и лес, и подъездную дорогу.

Та самая машина снова на своём месте — ангел-хранитель или тюремный надзиратель, я пока не поняла.

— Ужин в шесть, — говорит отец с порога. — Буду готовить...

— Спагетти с соусом из банки?

— Это называется постоянство.

Он оставляет меня одну, и я открываю новый документ.

Курсор мигает, ожидая.

За окном следы уже заносит свежим снегом, стирая улики того, кто наблюдал за домом.

Но я всё ещё чувствую глаза в лесу, ждущие чего-то.

Начинаю печатать:

«Охотник всегда знает, когда его добыча возвращается домой».

Удаляю.

Слишком прямо.

Но что-то в этом месте, в этом лесу, в осознании того, что кто-то, убивающий женщин, читает мои слова, — дарит мне вдохновение, ради которого я сюда приехала.

Мрачное, опасное и настоящее. То, чего не хватало моим последним книгам.

За окном доносится звук, высокий и печальный, почти похожий на пение.

Нет, не пение.

Скрипка.

Кто-то играет на скрипке в лесу, и мелодия несётся по ветру, словно тайна.

Она прекрасна и неуместна. Классическая музыка в месте, где должны царить лишь тишина и ветер.

Я открываю окно, несмотря на холод, пытаясь определить источник.

Звук становится отчетливее. Кажется, Бах, хотя я никогда не разбиралась в классике.

Он доносится из глубины гор, может, в миле или двух отсюда.

Кто будет играть на скрипке в лесу в декабре?

— Пап? — кричу я в сторону лестницы. — Ты слышишь это?

— Что именно?

— Скрипку.

Пауза.

Затем раздаются его тяжелые шаги по ступеням. Он появляется в дверях комнаты, хмурится.

— Это, наверное, со стороны Локвудов. Парень-отшельник, живет в трех милях вверх по горе. Играет в любое время суток.

— Локвуд? — имя кажется мне почему-то знакомым.

— Каин Локвуд. Переехал сюда лет пять назад. Ни с кем особо не общается, но... — он обрывает себя.

— Но что?

— Но он подходит под профиль. Одиночка, охотник, знает лес как свои пять пальцев. И эти чертовы оленьи черепа, что он повсюду развесил... — он снова замолкает, явно сказав лишнего.

— Оленьи черепа?

— Забудь. Просто держись от него подальше, Селеста. Я не шучу.

Он уходит вниз, оставив мне больше вопросов, чем ответов.

Каин Локвуд.

Я прокручиваю это имя в сознании, как вино на языке, ощущая его грани.

Отшельник, играющий на скрипке в лесу и украшающий свой дом оленьими черепами.

Подходит под профиль серийного убийцы.

Мне следовало бы испугаться.

Упаковать вещи и вернуться в город, где единственная опасность — это завышенные цены на коктейли и провальные свидания с Тиндера.

Вместо этого я печатаю:

«Каин — имя для клейменного, для убийцы, первого, кто пролил кровь в гневе.

Но этот Каин играл на скрипке в лесу и украшал свой дом костями, и когда в ту первую ночь его музыка донеслась до ее окна, она поняла, что нашла своего монстра».

На этот раз я не стираю написанное.

ГЛАВА 3

Каин

Дилетант. Считает, что высота обеспечит ему безопасность.

Я наблюдаю со своей позиции в сорока ярдах к западу; он копошится в заброшенной охотничьей вышке, в двадцати футах над землёй, на могучей белой сосне. Он сидит там уже три часа, словно пёс, ждущий объедков, объектив его камеры нацелен на окно спальни Селесты.

Методика Роя небрежна: слишком много движений, дым от сигареты разносится ветром, время от времени объектив вспыхивает на свету — любой обученный человек заметил бы это сразу.

Но Селеста не обучена.

Она писательница, мечтательница, та, кто смотрит на тьму сквозь призму вымысла.

Она и понятия не имеет, что, пока стучит по клавишам, создавая монстров из воображения, настоящий монстр сидит на дереве и фиксирует каждое её движение.

Откуда я знаю его имя? Этот идиот обронил удостоверение в лесу.

Он снова меняет позу, платформа скрипит под его весом.

Вышка заброшена уже как минимум пять лет, я помню, как Митчелл построил её, прежде чем жена заставила его отказаться от охоты. Теперь она стала гнездом для существа куда более опасного, чем любой охотник.

В бинокль я вижу его профиль.

Обветренное лицо, тюремная бледность всё ещё не сошла, несмотря на шесть недель свободы, зубы пожелтели от казённого кофе и самокруток.

Ему сорок три, я выяснил это, проведя расследование после того, как впервые заметил его четыре дня назад. Отсидел восемь лет в Фишкиле за насильственные действия сексуального характера.

Девушке было семнадцать, но выглядела она моложе.

Рой предпочитает юных, уязвимых, одиноких.

Вроде дочери шерифа, которая вернулась домой, чтобы писать книгу.

Он нашёл её книги в тюремной библиотеке, я узнал это вчера, проследив за ним до городской библиотеки и изучив историю поиска на компьютере, которую он забыл очистить.

Поиски «адрес Селесты Стерлинг», «фотографии Селесты Стерлинг», «парень Селесты Стерлинг».

От последнего запроса я так сжал нож, что побелели костяшки пальцев. Этот кусок мусора не достоин дышать с ней одним воздухом, не говоря уж о большем.

Рой снова поднимает камеру.

Затвор щёлкает в быстром ритме, и звук разносится в горной тишине.

Теперь, когда опустилась тьма, он фотографирует её тень, движущуюся за занавесками.

Позже, в той норе, куда он заберётся, он проявит снимки.

Добавит их в свою коллекцию.

Будет ласкать себя, глядя на её силуэт и представляя, что сделает, если сумеет обойти защиту её отца.

У него никогда не будет такого шанса.

Я скольжу по лесу, словно вода, избегая участков снега, который захрустит под моими ботинками, ступая лишь на заледенелые участки и опавшие сосновые иглы.

Подход к дереву — самый опасный участок: пятнадцать футов открытого пространства, где он может заметить меня, если посмотрит вниз.

Но Рой никогда прежде не был добычей. Он не знает, что нужно проверять тыл. Не знает, что верховный хищник в этих лесах — не чёрные медведи и не койоты.

Это я.

Дерево легко дает мне подняться. Ветви белой сосны растут словно перекладины лестницы, а я лазил по таким с тех пор, как Локвуды привезли меня сюда в пятнадцать лет, пытаясь «реабилитировать» своего сломленного приёмного сына с помощью природы и классической музыки.

Они и понятия не имели, что учат убийцу перемещаться по охотничьим угодьям.

Локвуды.

Даже мысль об их фамилии оставляет во рту привкус меди.

Ричард и Патриция Локвуд — опора и гордость всего общества, щедрые приёмные родители, взявшие к себе двух сломленных детей.

Все считали их святыми.

Никто не знал, что творилось в том доме, когда закрывались двери и задёргивались шторы.

Джульетте было одиннадцать, когда они нас усыновили.

Мне — тринадцать.

Достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, но слишком юный, чтобы противостоять этому.

Ричард любил говорить, что «подготавливает нас к суровым реалиям мира». Патриция любила наблюдать. Иногда она играла на пианино, пока это происходило: ноктюрны Шопена разливались по дому, пока Ричард учил нас познавать боль.

Теперь они оба мертвы.

Утечка газа, заявили следователи.

Трагический случай.

Джульетта к тому моменту уже училась в Колумбийском университете, а у меня было алиби — поход со свидетелями. Никто и не заподозрил, что за полгода до этого я оборудовал их дом, выжидая идеальной холодной ночи, когда они закроют все окна и уснут, веря, что находятся в безопасности.

Они стали моими первыми жертвами, хотя я не прикасался к ним.

Мне это было не нужно.

Смерть не всегда требует непосредственного насилия. Иногда достаточно лишь терпения и планирования.

Мои руки находят опору на шершавой коре, и я бесшумно поднимаюсь вверх.

Внизу дом Стерлингов светится теплом на фоне снега — огни в каждом окне, словно они пытаются оттеснить тьму.

Бесполезная попытка.

Тьма уже внутри: она сидит за ноутбуком, сочиняя истории о людях вроде меня, пока настоящий монстр подкрадывается к другому чудовищу, которое считает себя охотником.

На высоте пятнадцати футов Рой снова шевелится, бормочет что-то о разряжающейся батарее камеры. Запасная лежит в его сумке, я слышу, как шуршит пластик, пока он её ищет. Этот звук заглушает моё финальное приближение.

Шесть метров.

В нос бьёт его запах — смрад застоявшегося табачного дыма, дешёвого виски и немытого тела.

Есть в нём и что-то ещё, что-то химическое, чужеродное.

Метамфетамин, возможно. От тюремных привычек отвыкнуть сложно.

Я проскальзываю позади него, словно дым.

Рой смотрит в видоискатель, не отрываясь; он видит, как Селеста встаёт и потягивается у своего стола.

Его дыхание учащается, палец замер на кнопке затвора.

Именно в этот миг я наношу удар.

Ребро моей ладони обрушивается точно в основание его черепа.

Не с целью убить — смерть была бы слишком милостива, слишком быстра. Просто, чтобы вырубить его.

Его тело обмякает, камера падает.

Я ловлю её, прежде чем она упадет на пол, и аккуратно откладываю в сторону.

Нет нужды её ломать.

Я хочу увидеть то, что видел он, узнать, какие снимки он делал.

Рой безвольно падает вперёд, и я ловлю и его, опуская тело на пол с некой заботливостью.

Но это не любовь.

Это нечто более чистое.

Это правосудие. Защита. Устранение рака, пока он не дал метастаз.

Я действую быстро: связываю верёвкой, которую принёс с собой, его запястья, затем лодыжки. Платформа мала, может, три на три метра, но этого достаточно.

Более чем достаточно для того, что будет дальше.

Я усаживаю его спиной к стволу, руки отвожу за дерево и фиксирую альпинистскими узлами, которые лишь затянутся туже, если он начнёт сопротивляться.

Его рюкзак — это кунсткамера извращений.

В рюкзаке три потрёпанных книги Селесты. Судя по штампам, он вынес их из тюремной библиотеки. По полям есть каракули карандашом: рисунки, странные записи. В нескольких местах он вычеркнул имя героя и вместо него крупно написал «РОЙ».

На одной из страниц, прямо поверх фото Селесты, десятки раз выведено одно слово: «МОЯ».

Книги явно читали без конца: корешки треснули, страницы пожелтели, покрылись пятнами, видно, что листали их грязными руками. Страница 247 во втором романе помечена закладкой. Там описывается момент, когда героиня впервые поддаётся тёмной силе.

Рой подчеркнул каждое предложение о покорности и приписал сбоку свои заметки:

«Она поймёт».

«Всё начинается именно так».

«Уже скоро».

Дальше вырезки из газет о её успехах, распечатки интервью, фотографии из журналов, аккуратно вырезанные по контуру. Тетрадь с его собственными «версиями» её сюжетов. В них героиня оказывается в подвале, прикованная, и в конце концов начинает умолять.

В его изложении она «любит» того, кто её пленил, — через боль и страдания.

Листаю до последней записи, датированной вчера:

«Видел, как она приехала. Дочь шерифа, пишет эти свои “тёмные” книжки. Думает, будто знает, что такое настоящая тьма. Я покажу ей, что это значит. Заставлю писать обо мне. Заставлю писать только для меня. Заставлю умолять, чтобы я разрешил ей писать то, что я скажу. Она станет моим главным творением. Моим шедевром. Когда я закончу, каждая её строчка будет обо мне. Для меня. Из-за меня».

Когда я читаю это, руки не дрожат.

Гнев не вызывает тремора, он делает движения чёткими.

Холодными. Расчётливыми.

Каждое его слово — ещё минута, которую я продлю, ещё порция боли, которую он заслужил.

Но это ещё не всё.

В рюкзаке есть пакет с застёжкой-молнией, а в нём «трофеи»: водительские права женщин из Огайо, Пенсильвании, Вермонта. Некоторые двенадцатилетней давности. Все молодые, все с тёмными волосами, как у Селесты.

Похоже, Рой охотится давно.

Полиция рано или поздно найдёт эти вещи, сопоставит с нераскрытыми делами, даст семьям возможность проститься.

Но не сейчас. Не раньше, чем я закончу.

Одно удостоверение заставляет меня замереть.

Сара Макаллистер, 19 лет.

Судя по дате, она пропала через три недели после освобождения Роя. Он не стал долго ждать, чтобы снова начать охоту.

На фото девушка лучезарно улыбается, к правкам прикреплён студенческий билет. Она изучала литературу, точно так же, как когда-то Селеста.

Рой начинает шевелиться, с его пересохших губ срывается стон.

Я достаю охотничий нож, тот, что наточил до хирургической остроты.

Лезвие ловит лунный свет, пробивающийся сквозь сосновые ветви, и я любуюсь его простой красотой.

Инструменты могут быть по-настоящему чистыми, в отличие от людей.

— Что… — Рой приоткрывает глаза, сначала видит нож, потом меня.

Он медленно осознаёт:

— Это ты. Тот, кто с черепами.

Я не отвечаю. Пусть сам додумает остальное.

— Мы одинаковые, — говорит он, и голос крепнет, пока в нём нарастает безумие. — Оба охотимся. Оба наблюдаем. Мы могли бы работать вместе. Разделить её.

От мысли, что мы хоть в чём-то схожи, внутри всё переворачивается.

Я прижимаю нож к его горлу, слегка, лишь чтобы выступила капля крови.

— Ты думаешь, мы одинаковые? — мой голос спокойный, почти дружелюбный. — Ты забираешь трофеи у жертв. Я убираю мусор. Ты не охотник, Рой. Ты — ещё один кусок грязи, который нужно убрать.

— Она этого хочет, — отчаянно лепечет он. — Пишет эти книги, выпускает мысли в мир. Она сама просит, чтобы кто-то вроде нас…

Я обрываю его, запихивая в рот страницы из его же тетради. Его собственные больные фантазии. Теперь они заставляют его замолчать. Он пытается выплюнуть их, но я сжимаю его челюсть, пока его не начинает душить собственная мерзость.

— Селеста Стерлинг пишет о монстрах, — говорю я, вытаскивая страницы, чтобы он мог дышать. — Но ты не монстр. У монстров есть цель. Ты просто паразит.

Первый разрез лёгкий, по груди.

Не настолько глубокий, чтобы убить. Просто чтобы он понял, что ждёт дальше.

Рой кричит, и звук разносится по лесу.

Никто не услышит.

Мы в двух милях от ближайшего дома, и ветер уносит звуки прочь от городка.

Я действую аккуратно, так, как приёмный отец учил меня разделывать оленя. Он думал, что прививает мне терпение, уважение к животному. Но представить не мог, что на самом деле учит меня видеть тело как головоломку, которую можно разобрать по кусочкам.

Разница лишь в том, что олени не заслуживают того, что с ними происходит.

А Рой заслужил каждую секунду этого.

— Пожалуйста, — скулит он, когда я делаю паузу, выбирая другой клинок. — Пожалуйста. Я её не трогал. Я просто смотрел.

— Просто смотрел, — я проверяю остроту шкуросъёмного ножа на большом пальце. Идеально. — Ты так же оправдывал себя насчёт той девушки в Колумбусе? Той, чьё удостоверение лежит в твоём рюкзаке? Тоже «просто смотрел» на неё?

Его глаза расширяются.

Он не ожидал, что я так тщательно изучу его вещи.

— Они сами хотели, — пытается он. — Все они…

Нож рассекает кожу и мышцы, словно масло.

Крик Роя переходит в хрип, когда я вскрываю его, старательно избегая крупных артерий.

Ещё не время.

Ему нужно оставаться в сознании.

Нужно понять, что у каждого выбора есть последствия, и решение охотиться на Селесту стало последним выбором, который он сделал.

Я подвешиваю его на дереве, так охотники вешают оленей, используя ту же верёвку, что связывала его раньше. Вниз головой. Кровь приливает к голове, удерживая его в сознании, пока жизнь капля за каплей покидает его, стекая на деревянную платформу.

Замечаю символизм: добыча, подвешенная для разделки, возвращается в природный круговорот.

Но от Роя даже звери не возьмут ни куска.

У падальщиков тоже есть вкусы.

— Знаешь, что она написала в первой книге? — спрашиваю я, не прерывая работы. Рой молчит, шок лишил его голоса, но взгляд не отрывается от меня. — Она писала, что монстры не выбирают свою суть. Они создаются: травмами, болью, провалами системы, призванной защищать невинных.

Я достаю её книгу, экземпляр из тюремной библиотеки, испещрённый его пометками.

— Но ты сам выбрал этот путь, Рой. Каждое насилие — твой выбор. Каждый снимок, каждая слежка, каждая грязная фантазия на бумаге — всё это твои решения.

Череп оленя идеально вписывается в его грудную клетку, после того, как я подготавливаю место. Это самец, которого я добыл три дня назад, кости очищены, выбелены, рога раскинулись, как корона, над кровавой пустотой.

Я располагаю его так, чтобы пустые глазницы смотрели вперед.

Любой, кто увидит это, поймёт послание: охотник стал добычей.

Но я ещё не закончил.

Кровью Роя я вывожу на платформе слова, цитату из второй книги Селесты:

«Разница между правосудием и местью — в том, кто рассказывает историю».

Пусть Стерлинг ломает голову над этим.

Пусть гадает, откуда убийца знает творчество его дочери настолько хорошо, что цитирует наизусть.

Кишечник Роя вытягивается, как верёвка. Я оплетаю им ветви, создавая замысловатые узоры.

К рассвету жуткая инсталляция застынет, ее не найдут ещё неделями. Начинающийся снегопад скроет любые следы моего присутствия. Рой станет очередной страшной сказкой, поводом крепче запирать двери по ночам.

Когда я заканчиваю, он ещё немного дышит.

Его взгляд в последний раз встречается с моим, и в глазах мелькает что-то похожее на понимание.

А может, это просто угасающие импульсы умирающего мозга.

Так или иначе, его история окончена.

Я забираю то, что мне нужно: единственную фотографию Селесты у окна. На ней она такая, какая есть — погружённая в мысли, в окружении вещей из детства, но словно выше всего этого.

Остальную коллекцию складываю у подножия дерева. Обливаю её горючим из его же походного набора и поджигаю его же спичками.

Фотографии скручивает и чернит пламя; образ Селесты исчезает в огне снова и снова, пока не остаётся лишь пепел. Дым рассеется прежде, чем кто-то, что-то заметит.

Самого Роя найдут, возможно, только весной, когда сойдёт снег. Звери будут избегать этого места, они всегда чуют неестественную смерть, метку непонятного хищника.

Я осторожно спускаюсь, проверяя каждую ветку, хотя знаю, что они выдержат.

Небрежность превращает хищников в добычу, а у меня ещё много дел.

У подножия дерева я в последний раз смотрю наверх. Рой больше не двигается; его тело слегка покачивается на ветру, словно странный плод. Череп оленя сияет белизной в лунном свете — знак возмездия во тьме.

Дорога к моей хижине занимает час, через лесные тропы, известные лишь мне.

К моменту возвращения снег полностью скрывает мои следы. Внутри, в фотолаборатории, я проявляю единственную сохранённую фотографию. Образ Селесты возникает в химическом растворе, словно призрак, обретающий плоть.

Она прекрасна в своём одиночестве, не подозревает, что за ней наблюдали, не знает, что её спасли.

Завтра я оставлю для неё кое-что.

Не угрозу и не предупреждение. Подарок.

Одинокое воронье перо на её подоконнике, чёрное как смоль, мягкое как шёпот. Нечто прекрасное, чтобы уравновесить ту мерзость, которую Рой привнёс в её жизнь. Она ещё не знает, что это значит, не поймёт, что это обещание.

В старых сказаниях вороны — посланники, связующие миры. Это перо станет моим первым настоящим посланием к ней, пусть она об этом и не догадывается.

Наверное, она подумает, что перо принесло ветром, или удивится, как оно там оказалось. Но какая-то часть её — та, что пишет о тьме и судьбе, — почувствует: это нечто значимое.

Со временем она всё поймёт.

Я сажусь за стол и открываю свой дневник, тот, где фиксирую всё.

Каждое убийство, каждую причину, каждый момент, что приводит к этой необходимости.

Запись за эту ночь длиннее обычного: подробно изложены преступления Роя и его наказание.

Когда-нибудь, когда Селеста будет готова, она прочтёт это.

И поймёт: каждая смерть была ради неё, чтобы расчистить путь между нами.

ГЛАВА 4

Селеста

Это перо слишком идеальное. Это не может быть случайностью.

Стою у окна и не могу отвести взгляд. Чёрное перо покоится на подоконнике, словно дар из иного мира. Солнце играет на его поверхности, открывая тайные краски — пурпур и лазурь в глубине черноты. Оно лежит ровно по центру, недвижимое, несмотря на ночной ветер, стучавший в стёкла.

Кто-то принёс его сюда. Кто-то поднялся ко второму этажу в морозной декабрьской тьме, чтобы оставить это послание.

По логике мне следовало бы испугаться, позвать отца, показать ему знак чужого присутствия.

Но я открываю окно. Холод проникает в комнату, а я тянусь к перу.

Оно удивительно мягкое и больше, чем кажется издалека.

Вороны крупнее грачей, я изучала это для своей третьей книги. Они умные, способны решать задачи, помнить лица годами. Они приносят дары тем, кто их кормит. Они хранят обиды. И даже оплакивают мертвых.

Кладу перо на стол, рядом с ноутбуком, где оно будет перед глазами, пока я пишу.

Мой телефон вибрирует. Это сообщение от Джульетты:

Джульетта: Как продвигается писательство? Горы творят своё волшебство?

Я чуть не рассказываю ей про перо, но останавливаюсь.

Что сказать? Кто-то оставил мне подарок посреди ночи, и вместо того, чтобы испугаться, я вдохновилась?

Она подумает, что я сошла с ума. А ещё хуже, расскажет отцу.

Я: Да нормально. Ты была права, это место проясняет голову.

Ответ приходит через пару секунд:

Джульетта: Я же говорила! Мой брат тоже верит в силу горного воздуха для творчества. Ты ещё не встречалась с ним? Каин Локвуд?

Моё сердце учащённо бьётся.

Точно.

Таинственный брат Джульетты, который живёт здесь. Тот самый отшельник, о котором отец говорил вчера вечером, играет на скрипке в самое неподходящее время и украшает дом оленьими черепами.

Тот, кого отец подозревает в убийствах.

Я: Ещё не видела. Но папа о нём рассказал.

Она отвечает через несколько мгновений:

Джульетта: Он странный, но безобидный. На самом деле гениальный. Просто предпочитает деревья людям. Если увидишь его в городе — поздоровайся. Он знаком с твоим творчеством.

Я застываю, глядя на последнюю фразу.

Её брат читал мои книги.

Замкнутый горный отшельник, которого подозревают в серийных убийствах, знаком с моими историями о тёмных, опасных мужчинах, творящих ужасные вещи из-за любви.

Курсор мигает на пустой странице, и вдруг я начинаю писать:

«Подарок появился ночью — оставлен руками, которых она никогда не видела, на подоконнике, до которого было непросто добраться. Это не угроза. Угрозы грубы и очевидны. Это было нечто другое. Визитная карточка. Приглашение. То, что хищник оставляет, давая жертве понять: она выбрана.

Но «жертва» должна бежать, а у неё и в мыслях не было убегать.

Она коснулась пера — чёрного, как смоль, мягкого, как тайны, шепчущиеся в темноте. Тот, кто оставил его, понимал нечто важное: страх и очарование — не противоположности, а партнёры в танце, чей ритм старше времени».

Слова льются как вода, как кровь, как всё то, чего мне не хватало все эти месяцы.

Я пишу о женщине, которая находит подношения, и каждое становится всё более интимным.

Перо. Книга стихов с подчёркнутыми строчками. Ее собственная фотография, сделанная издалека, — прекрасная, а не угрожающая.

Мужчина, что ухаживает за ней через наблюдение, знающий её распорядок лучше неё самой.

Я пишу о реакции героини. Не страх, а любопытство.

Не отвращение, а узнавание.

Она не звонит в полицию.

Не меняет замки. Она ждёт следующего дара с терпением, понимает, что она часть чего-то большего, чем обычный роман, и более тёмного, чем привычное ухаживание.

Три часа проходят, словно минуты.

Когда я наконец возвращаюсь в реальность, передо мной пятнадцать страниц — больше, чем я написала за последний месяц.

И они хороши.

Мрачные, чувственные и пугающие, именно так, как нужно.

Текст, из-за которого Ричард из «Дома Веспер» простит мне все просроченные дедлайны.

Урчание в животе напоминает, что последние несколько часов я питалась исключительно кофе и вдохновением. Папа оставил записку, он в участке, вернётся только к ужину. Охрана, предположительно, всё ещё снаружи, хотя я не видела ту машину всё утро. Может, они стараются быть незаметнее после того, как я помахала им вчера.

Мне всё равно нужны припасы, кофе, вино, что-то кроме холостяцких запасов отца. И, возможно, если я случайно встречу в городе брата Джульетты, смогу поблагодарить его за ненамеренное вдохновение.

Я накидываю одежду без особых раздумий, джинсы, чёрный свитер, кожаную куртку, которая стоит слишком дорого для здешних мест, но в ней я чувствую себя собой.

На выходе моё внимание привлекает перо.

После короткой паузы я прячу его в карман куртки.

Может, это талисман.

А может, улика, если я когда-нибудь решу подойти к этому разумно.

Дорога в город занимает пятнадцать минут, льда здесь больше, чем асфальта.

Центр города — если три квартала магазинов можно так назвать — не изменился с тех пор, как я уехала учиться. Универсальный магазин «Мерфи», книжная лавка, кафе «У Стеллы» и ещё несколько заведений, цепляющихся за жизнь несмотря на то, что в двух городах отсюда есть «Walmart».

Я паркуюсь у «Стеллы», отчаянно желая кофе, который не сварен в папиной старой кофеварке, которую следовало заменить ещё десять лет назад. Колокольчик над дверью возвещает о моём приходе, и все в кафе поворачивают головы.

В маленьких городах своя форма слежки, куда эффективнее любой камеры.

— Селеста Стерлинг! — Стелла выходит из-за стойки, раскинув руки для объятия, которого мне не избежать. — Слышала, ты вернулась. Твой папа, наверное, так рад.

— Он… как обычно, — отвечаю я, аккуратно высвобождаясь из объятий, пропитанных ароматом корицы и нескрываемого любопытства.

— Ужасная история с теми несчастными женщинами, — продолжает она, понижая голос до театрального шёпота. — Твой папа, наверное, вне себя. Говорят, работает круглыми сутками.

— Он справляется.

— Ты только будь осторожна. Такая красивая девушка, совсем одна в том доме, пока он на работе… — она многозначительно замолкает, явно пытаясь выведать, действительно ли я одна.

Кафе выглядит точно так, как я его помню: разнотипные стулья, местные картины на стенах, дровяная печь в углу, из-за которой здесь всегда слишком жарко. И в дальнем углу, за книгой, сидит тот, кого точно не было здесь, когда я уезжала последний раз.

Он… не такой, как я ожидала.

Когда отец говорил «отшельник», я представляла кого-то неряшливого, неопрятного, возможно, бормочущего что-то себе под нос.

Этот мужчина словно вышел из совсем другой истории.

Тёмные волосы слегка длиннее обычного — очевидно, это продуманный стиль, а не небрежность. Чётко очерченный подбородок, гладко выбрит. На нём чёрный свитер, который, вероятно, стоит больше, чем большинство местных зарабатывают за неделю.

Он полностью погружён в книгу — «Размышления» Марка Аврелия.

— Это Локвуд-младший, — шепчет Стелла, проследив за моим взглядом. — Ну, уже не младший, наверное. В основном держится особняком, но каждый вторник заходит за кофе. Пьёт без сахара, читает ровно час и уходит. Как по часам.

Локвуд. Значит, это Каин. Брат Джульетты.

Словно почувствовав моё внимание, он поднимает взгляд. Его глаза светло-серые, как зимнее небо перед снегопадом. На мгновение они задерживаются на мне — дольше, чем положено, — и между нами проскакивает какое-то… узнавание, хотя мы никогда не встречались.

Он едва заметно кивает и снова погружается в книгу.

Я заказываю кофе — латте на овсяном молоке, который Стелла готовит с явным неодобрением, — и взвешиваю варианты.

Можно уйти, сделав вид, что я его не заметила.

А можно поступить так, как поступил бы любой нормальный человек, встретив в маленьком городке брата своего редактора.

— Каин?

Он снова поднимает взгляд, и на этот раз в его светлых глазах мелькает что-то похожее на забаву.

— Ты, должно быть, Селеста, — его голос глубже, чем я ожидала, как у начитанного человека. Совсем не похож на местный говор. — Джульетта говорила, что ты приедешь домой.

— Она и о тебе упоминала, — я киваю на пустой стул напротив. — Можно присесть? Как-то странно, у нас есть общий знакомый, а мы ни разу не встречались.

— Пожалуйста, — он аккуратно отмечает страницу, прежде чем закрыть книгу.

Движения у него точные, выверенные. Всё в нём продумано: и то, как он кладёт книгу, и то, как чуть отодвигает стул, чтобы освободить место для меня.

— Наверное, мне стоит извиниться за скрипку. Знаю, что по ночам звук разносится далеко. Твой отец не раз высказывал недовольство.

— А мне, наоборот, понравилось. Бах, верно? «Партита»?

Он слегка приподнимает брови:

— Ты разбираешься в классической музыке?

— Кое-что знаю о многом. Профессиональная привычка писателя, — отхлёбываю кофе, разглядывая его из-за края чашки.

Вблизи видны мелкие шрамы на руках, такие остаются после многих лет работы. Один тянется через костяшки пальцев, как серебристая полоска на коже. Другой огибает большой палец.

— Джульетта говорила, что ты читал мои книги.

— Виновен по всем пунктам, — он откидывается на стуле, совершенно непринуждённый, несмотря на признание. — Она прислала мне предварительный экземпляр первой книги, пыталась доказать, что современная проза может быть не хуже классики. Я… удивился.

— В плохом смысле или в хорошем?

— Сложно сказать, — он берёт свою чашку и делает глоток; я замечаю, какие у него крупные руки и как бережно он держит хрупкую посуду. — Ты пишешь о тьме с необычной честностью. Большинство либо романтизирует её, либо демонизирует. Ты не делаешь ни того, ни другого.

— Может, потому что я не считаю тьму по определению ни доброй, ни злой. Она просто есть. Как природа.

— Как природа, — повторяет он, и что-то мелькает у него на лице, слишком быстро, чтобы разобрать. — Поэтому ты вернулась? Ищешь вдохновение в природной тьме?

Вопрос будто таит в себе скрытый подтекст, хотя я не могу сказать, почему.

— Типа того. В городе всё слишком… стерильное. Там даже опасность искусственная.

— А ты предпочитаешь настоящую опасность?

От того, как он это произносит, по шее поднимается жар.

— Я предпочитаю всё настоящее.

В этот момент появляется Стелла с тарелкой выпечки, которую никто из нас не заказывал.

— За счёт заведения, — щебечет она, явно в восторге от того, что Каин с кем-то разговаривает. — Вы знакомы?

— Моя сестра — редактор Селесты, — поясняет Каин, и я вижу, как Стелла мысленно откладывает эту информацию для будущих сплетен.

Она оставляет нас, и мгновение мы сидим в неожиданно комфортной тишине.

Я отламываю кусочек круассана, остро ощущая, что он наблюдает за тем, как я ем. В его сосредоточенности есть что-то тревожащее — кажется, он фиксирует каждое моё движение.

— Можно задать тебе вопрос? — спрашиваю я.

— Ты всё равно его задашь.

Это невольно вызывает у меня улыбку.

— Почему именно здесь? Джульетта живёт на Манхэттене, а ты выбрал… это место.

Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Но когда он наконец говорит, голос звучит иначе, мягче, но отчего-то опаснее.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что носишь чужую кожу? Что каждое взаимодействие требует от тебя притворства, от которого ты устала?

Я киваю. Да. Господи, да. Я точно знаю, о чём он.

Каждая вечеринка издательства, каждое интервью, каждая фальшивая улыбка для читателей, которые хотят, чтобы я была такой же, как мои опасные персонажи.

— Здесь мне не нужно играть. Горам плевать, кто ты, им важно лишь, чтобы ты уважал их. Лес не осуждает. Он просто существует и позволяет тебе существовать рядом с ним.

— А черепа оленей? — пытаюсь я разрядить обстановку.

Его улыбка резковата:

— Memento mori. Напоминания о том, что смерть естественна, необходима. Что в костях есть красота, если отбросить всё остальное.

По спине пробегает дрожь, и дело не в холоде, что за окном.

— Мой отец думает, что это ты убиваешь тех женщин.

Не знаю, зачем я это говорю.

Может, хочу посмотреть, как он отреагирует.

А может потому, что от его разговоров о смерти пульс учащается, и это должно бы пугать, но не пугает.

Он даже не вздрагивает:

— Работа твоего отца — подозревать всех. Ты сама веришь, что это я их убиваю?

— Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы верить во что-либо.

— Но всё же сидишь здесь.

— Может, у меня плохое чутье.

— А может… — он наклоняется вперёд, и я улавливаю его запах — хвоя и что-то металлическое, как холодный воздух перед снегом, — может, ты узнаёшь во мне что-то. То же, что я узнаю в твоих книгах. Это понимание того, что тьма — не противоположность света. Это место, куда свет ещё не добрался.

Мой телефон вибрирует. Папа пишет, проверяет, как я. Я игнорирую сообщение.

— Мне пора идти, — говорю я, но не двигаюсь с места.

— Тебе стоит знать одну вещь, — произносит Каин. — О этих лесах, о том, что здесь происходит. Твой отец ищет монстра, но не понимает: иногда монстры выполняют свою функцию. Иногда они необходимы.

— Ты пытаешься мне что-то сказать?

— Я пытаюсь предупредить, правда редко сводится к противостоянию добра и зла. И твой отец, несмотря на все его благие намерения, возможно, не сможет защитить тебя от того, что надвигается.

— Что надвигается?

Он встаёт и кладёт на стол деньги за оба наших кофе.

— Надеюсь, вдохновение. То, за чем ты сюда приехала, — он накидывает чёрное шерстяное пальто, от которого кажется ещё выше, внушительнее.

Прежде чем я успеваю ответить, он задерживается рядом с моим стулом, так близко, что я чувствую тепло его тела.

— Будь осторожна, когда гуляешь одна, — тихо говорит он. — Не все в этих лесах просто наблюдают.

И уходит. Колокольчик над дверью отмечает его уход, а у меня колотится сердце и появляется твёрдая уверенность: мы только что говорили совсем не о том, о чём говорили вслух.

Я сижу ещё минут десять, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. В нём было что-то хищное — но не так, чтобы сработали мои обычные тревожные звоночки.

Скорее… как признание.

Как если смотришь на волка и понимаешь: перед тобой нечто чистое, честное в своей опасности.

Телефон снова вибрирует.

На этот раз пишет Джульетта.

Джульетта: Ты с ним познакомилась? С Каином? Он только что написал мне (редкость!) — сказал, что встретил тебя.

Я: Только что ушёл. Он… интенсивный.

Джульетта: Это один из вариантов. Другое — гениальный. Третье, наверное, опасный — но не в том смысле, в каком думает твой отец.

Я: Что ты имеешь в виду?

Джульетта: Каин не причиняет людям вреда. Он просто видит их насквозь. Видит то, что они предпочли бы скрыть. Это смущает. Люди путают это смущение с опасностью.

Я осознаю, что не чувствовала смущения.

Напротив — я ощутила, что меня увидели, и это должно было ужаснуть, но нет.

Хочу расспросить её подробнее, но появляется Стелла, чтобы убрать со стола и выудить у меня информацию о «симпатичном друге». Я ускользаю, отделавшись общими любезностями и обещанием зайти ещё.

Следующая остановка — «Книжная нора». Отчасти затем, чтобы найти материалы для исследования, отчасти потому, что домой пока не хочется. В магазине пусто, если не считать миссис Сантанони, она открыла магазин ещё до моего рождения.

— Селеста! Я выставила все твои книги на витрине, — гордо говорит она, указывая на композицию из моих романов, окружённых искусственным снегом и крошечными ёлочками.

Я улыбаюсь, благодарю её и неспешно направляюсь к разделу местной истории.

Если я собираюсь писать об этом месте, нужно разобраться в нём получше.

Вытаскиваю несколько томов об Адирондакских горах, о семьях-основателях, о местных легендах. Одна из книг бросается в глаза: «Смерть в горах: история трагедий Адирондака».

Перелистываю её, пробегаю глазами по заметкам о несчастных случаях на лесозаготовках, о промахах на охоте, о людях, которые просто исчезли в лесах, и так и не были найдены.

А потом вижу это.

Короткая заметка двадцатилетней давности: «Ричард и Патриция Локвуд, известные местные благотворители, погибли в собственном доме от отравления угарным газом. Остались приёмные дети — Каин и Джульетта Локвуд, которые в момент происшествия находились вне дома».

Приёмные.

Джульетта никогда об этом не упоминала. Каин тоже — впрочем, с чего бы ему говорить об этом в десятиминутном разговоре?

И всё же что-то в этой информации не даёт мне покоя. Я фотографирую заметку на телефон и продолжаю читать. В статье есть фото семьи с благотворительного вечера. Ричард Локвуд красив, похож на типичного политика, седоватые волосы, отработанная улыбка. Патриция тоже красивая, но хрупкая; её рука цепляется за локоть мужа, словно без этой опоры она упадёт.

Между ними двое подростков: Джульетта, лет шестнадцати, уже с той безупречной осанкой, которая при ней до сих пор. И Каин, наверное, лет восемнадцати. С тёмными волосами, стоит чуть в стороне, несмотря на семейную позу. Его глаза, даже на старой фотографии, будто смотрят не в камеру, а сквозь неё.

— Трагическая история, — раздаётся голос миссис Сантанони, она возникает у моего плеча со своей сверхъестественной способностью материализоваться там, где пахнет сплетнями. — Локвуды были опорой общины. Взяли этих двоих детей, когда те были ещё маленькими, дали им всё. Но мальчик… после их смерти он так и не стал прежним. Вернулся сюда, живёт один в горах, в их старом поместье. Девочка справилась лучше, уехала в город, сделала из себя человека.

— Вы знали их? Родителей?

— Все их знали. Ричард входил в каждый совет, Патриция играла на пианино в церкви. Снаружи — идеальная семья. Хотя… — она заговорщицки понижает голос, — ходили слухи. В маленьких городах всегда ходят. О том, почему дети так стремились уехать. О том, почему мальчик вернулся, но не восстановил дом. Просто построил хижину на территории и запустил главный дом.

— Какого рода слухи?

Миссис Сантанони озирается по пустому магазину, словно кто-то может подслушать.

— Мальчик Локвуд был неспокойным. Ввязывался в драки в школе, хотя всегда заступался за кого-то. Вспыхивал, когда дело касалось задир. Однажды Бобби Пайк приставал к первокурснику, и Каин чуть не отправил его в больницу. Три учителя оттаскивали. После этого Ричард отправил его в какую-то военную школу на последний год обучения.

— Но он вернулся.

— После смерти родителей — да. Всё унаследовал: дом, деньги, землю. Мог уехать куда угодно, заняться чем угодно. А вместо этого живёт там, словно персонаж готического романа, играет на скрипке по ночам, собирает жуткие черепа.

Я покупаю эту книгу и ещё несколько других. Голова кружится от новой информации. Каин и Джульетта — приёмные брат и сестра. Погибшие родители. Дом, оставленный ветшать, пока сам Каин живёт в добровольном изгнании на той же земле.

Речь не о беспричинной жестокости, а о насилии с чёткой целью — защитить.

Дорога домой кажется короче, мысли заняты головоломками.

У нашего дома снова стоит седан, двигатель работает. Я машу офицеру внутри, он вздрагивает и машет в ответ.

Ну хоть теперь они не пытаются делать вид, что это не охрана.

В доме по-прежнему пусто, но видны следы того, что отец заходил на обед, посуда в раковине, свежая порция кофе в кофеварке. Я иду в свою комнату, горя желанием записать мысли, пока вдохновение не угасло. Вытаскиваю из кармана воронье перо и кладу на стол и замечаю, что там лежит то, чего раньше не было.

Книга.

Первое издание «Ребекки» Дафны дю Морье, моего любимого романа, на основе которого я писала диплом в колледже. О нем я упоминала ровно в двух интервью, в малоизвестных литературных журналах, которые читали, может, сотня человек.

Руки дрожат, когда я открываю её.

На титульном листе элегантным почерком выведено:

«Прошлой ночью видела сон, что я вернулась в Мэндерли».

Возможно, тебе приснятся места потемнее.

— Поклонник необходимых монстров

Ни подписи. Ни объяснений.

Вот только это невозможно. Книги не должно здесь быть, если только кто-то не заходил в мою комнату, пока меня не было.

Проверяю окно, оно заперто изнутри, как я и оставила. На двери спальни нет следов взлома. Ничего больше не тронуто. Даже ноутбук лежит точно так, как я его оставила, всё ещё открыт на последней написанной странице.

Кто-то был в моей комнате.

Тот, кто знает мою любимую книгу, кто называет себя поклонником «необходимых монстров». Тот, кто умеет входить в запертые комнаты, не оставляя следов.

Рациональная часть моего сознания понимает: я должна быть в ужасе.

Должна позвонить отцу, сообщить об этом, собрать вещи и бежать обратно в город, где преследователи хотя бы оставляют цифровые следы.

Но вместо этого я открываю ноутбук, и пальцы сами стучат по клавишам.

«Он просачивался в её пространство, как дым, оставляя подарки в невозможных местах — каждый из них был обещанием, что ни одно убежище не укроется от его внимания. Что ни одно место и не должно быть убежищем. Безопасность — враг ощущения, а он хотел заставить её прочувствовать всё до конца».

За окном снова начинает падать снег, и где-то вдали — я готова поклясться — доносятся приглушённые звуки скрипки.

ГЛАВА 5

Каин

Она держит книгу, словно библию, ее пальцы дрожат, касаясь потёртого переплёта. И я понимаю, что выбрал верно.

Из своего укрытия в лесу мне отлично видно её комнату через окно. Она так и не догадалась задёрнуть шторы. Первое издание «Ребекки» отливает янтарём в свете лампы, когда она вновь открывает книгу, и наверное, уже в пятый раз читает мою надпись.

Её губы чуть шевелятся, выговаривая слова: «необходимые монстры».

Она понимает, или начинает понимать.

Я наблюдаю, как она бережно кладёт книгу на тумбочку, а затем возвращается к ноутбуку. Пальцы порхают по клавишам с пылом настоящего вдохновения, того самого, что рождается, когда прикасаешься к чему-то опасному и решаешь не отпускать. Каждые несколько минут она бросает взгляд на книгу, потом на воронье перо, которое переложила поближе.

Создаёт алтарь своему тайному поклоннику, даже не осознавая этого.

Снег, спустившийся час назад, служит идеальным прикрытием, заглушая любой звук, который я мог быиздать. Впрочем, я уже давно не издаю звуков. Двадцать лет практики научили меня двигаться, как сам лес — быть рядом, но оставаться незамеченным… пока не станет слишком поздно.

Через окно я вижу, как она прерывает писательство и поднимает руки над головой, разминая плечи. От этого жеста свитер слегка приподнимается, открывая узкую полоску светлой кожи. Она и не подозревает, насколько беззащитна в этот миг, не догадывается, что чьи-то глаза ловят и хранят каждое её движение — именно тогда, когда она уверена, что никого рядом нет.

В одиночестве есть честность, которая исчезает в тот миг, когда люди понимают, что за ними наблюдают.

Но Селеста… Селеста, возможно, исключение.

Возможно, она честнее перед зрителями — становится собой, когда за ней следят.

Книги её говорят сами за себя. Можно и играть, и быть собой одновременно. Забавно, но чаще всего мы честны как раз тогда, когда знаем, что на нас смотрят.

Тишину разрывает звук автомобильного двигателя.

Патрульная машина шерифа Стерлинга. Сегодня он вернулся раньше обычного.

В последнее время он намеренно нарушает привычный распорядок, стремится выглядеть непредсказуемым. Словно это способно замедлить уже запущенный механизм.

Но в машине не только Стерлинг. На пассажирском сиденье — ещё один человек.

Заместитель Джейк Бауэр, понимаю я, когда они сворачивают на подъездную дорожку.

Интересно.

Обычно Стерлинг возвращается домой один, предпочитая разделять работу и личную жизнь.

Что-то изменилось.

Я отступаю глубже в лес, не теряя из виду окно Селесты.

Она тоже услышала машину, ее пальцы замерли на клавиатуре, голова чуть наклонена: так она слушает. Подходит к окну, всматривается в подъездную дорожку. Увидев Джейка, на её лице мелькает что-то — не страх, а дискомфорт.

Знакомое выражение лица — фирменный женский приём для общения с мужчинами, которых не получается просто послать подальше, хотя очень хочется.

Спустя двадцать минут я возвращаюсь к своему грузовику, припаркованному в полумиле отсюда на старой лесовозной дороге.

Прогулка через лес для меня словно медитация, каждый шаг выверен, чтобы оставить минимум следов.

К тому времени, как я добираюсь до своего домика, я уже знаю: Стерлинг будет там. Он наверняка видел дочь и решил заодно проверить меня. Мы давно танцуем этот танец. Он делает вид, что заезжает случайно, а я, что не слежу за его перемещениями.

И действительно, перед домом стоит его патрульная машина, двигатель ещё работает. В холодном воздухе медленно поднимаются клубы выхлопных газов, похожие на призраков.

Когда я подъезжаю, обе двери машины открываются.

— Шериф, — говорю я, выходя из грузовика. — Заместитель.

Внешность Джейка Бауэра полностью совпадает с тем, что мне удалось о нём

разузнать. Тридцать два года, шесть лет в департаменте, но так и не получил повышения, видимо, не хватило ума. В школе он был квотербеком, и до сих пор носит кольцо выпускника. Из тех, кто уверен, что значок на груди компенсирует любые недостатки.

С школьных лет он заметно поправился, мышцы потеряли форму, но держится он по-прежнему вальяжно — так, будто люди должны расступаться при его появлении. Форма ему явно мала, пуговицы натянуты до предела. От него пахнет дешёвым одеколоном, резким, кричащим, словно пытающимся перебить запах сигарет и невысказанного отчаяния.

— Локвуд, — голос Стерлинга звучит устало, хотя он старается придать ему властные нотки. — Нам нужно задать тебе несколько вопросов.

— Конечно. Может, пройдём в дом? У меня есть кофе.

Они переглядываются. Хорошие копы никогда не заходят внутрь без приглашения. Лучшие — не заходят даже после приглашения.

— Можем здесь, — говорит Стерлинг.

Я прислоняюсь к грузовику, стараясь выглядеть максимально располагающе.

— Чем могу помочь?

— Где ты был прошлой ночью между полуночью и четырьмя утра?

— Здесь. В основном спал. Хотя около двух я вставал, Шуберт меня достал.

Джейк явно не понимает, о чём речь. Стерлинг, в отличие от него, сохраняет спокойствие.

— Шуберт?

— «Зимний путь». Я разучиваю его на скрипке. Шестнадцатая часть никак не давалась — «Последняя надежда». В нынешней обстановке это казалось уместным.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Я слегка улыбаюсь:

— Горы не дают свидетельских показаний, шериф. Хотя ваша дочь могла слышать. Звук здесь хорошо разносится.

При упоминании Селесты, Стерлинг сжимает челюсти.

Рядом с ним Джейк оживляется, его интерес явно не связан с расследованием.

— Ты встречался с ней сегодня, — произносит Стерлинг.

Это не вопрос.

— Мы случайно столкнулись у Стеллы. Моя сестра — её редактор, было бы невежливо не представиться.

— Твоя сестра, — вставляет Джейк, стараясь говорить непринуждённо, — она часто приезжает?

— Редко. Она любит город.

— Но Селеста вернулась, — тон Джейка меняется, становится чересчур фамильярным. — Но, что тут скажешь. Город — не место для такой женщины. Ей нужно быть там, где безопасно. Где её защитят.

То, как он произносит «защитят», вызывает у меня непреодолимое желание схватиться за нож.

Я вижу это в нём насквозь: школьные фантазии, от которых он так и не избавился, вероятно, он зажимал её в углу на вечеринках, принимая близость за возможность. Мужчины вроде Джейка считают, что если чего-то сильно хотеть, это становится их собственностью.

— Вы знакомы со школы, — говорю я, не спрашивая.

Джейк гордо выпячивает грудь:

— У нас была своя история. В выпускном классе. Она тогда училась в предпоследнем, — его улыбка пропитана хищной ностальгией. — Умная девчонка. Порой даже слишком умная для собственного блага. Всё время писала в своих блокнотах, воображая, что она лучше остальных.

— Джейк, — мягко предостерегает Стерлинг. Слишком мягко. Он не видит, каков его заместитель на самом деле.

— Да я просто говорю, что она прекрасно расцвела. Город пошёл ей на пользу, — взгляд Джейка слегка затуманивается, уносясь в воспоминания или фантазии. — Помнишь тот хэллоуинский бал, шериф? Она пришла в образе Сильвии Плат. Никто ничего не понял, кроме учительницы английского. Весь вечер просидела в углу, писала и наблюдала за всеми, делала заметки.

Он следил за ней. Даже тогда.

Меня это злит.

Злит, что он смотрел на неё своими глазами, делал то, что должен был делать я.

— Расследуете что-то конкретное? — спрашиваю я Стерлинга, полностью игнорируя его заместителя.

— Сегодня утром нашли ещё одно тело.

Это новость.

Я не оставлял их в последнее время, а значит, либо Роя нашли быстрее, чем ожидалось, либо появился ещё один игрок.

— Та же схема?

Стерлинг прищуривается.

— Откуда тебе известно, что здесь есть схема?

— Маленький городок. Люди разговаривают.

— Люди ещё и умирают, — добавляет Джейк, пытаясь звучать угрожающе. — Особенно женщины, подходящие под определённый тип. Тёмные волосы, чуть за тридцать, независимые.

Как Селеста.

Он не произносит этого вслух, но намёк висит в воздухе, словно ледяное дыхание.

— Тогда хорошо, что вы обеспечиваете ее защиту, — мягко замечаю я.

Джейк делает шаг вперёд.

— Ты выглядишь довольно беспечным для человека, чья территория усыпана черепами.

— Это оленьи черепа, заместитель. От легальных охот, все клеймены и зарегистрированы в «Отделе рыбы и дичи». Хотите взглянуть на разрешения?

— Я бы хотел, — говорит Джейк, приближаясь, — понять, зачем человек живёт один в лесу, играет на скрипке в любое время суток и собирает кости.

— Джейк, — предостерегает Стерлинг.

Но Джейк уже на взводе, пытается утвердить доминирование.

— Видишь ли, я помню тебя со школы. Ты вечно наблюдал за людьми. Вечно был в стороне. А теперь женщины гибнут, а ты вертишься вокруг дочери шерифа…

— Хватит, — голос Стерлинга прерывает позёрство Джейка. — Мистер Локвуд, мы опрашиваем всех в округе. Обычная процедура расследования.

— Конечно, — я встречаю его уставший взгляд. — Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, дайте знать. Полагаю, вы хотите поймать того, кто это делает, прежде чем… — я делаю искусную паузу, — прежде чем пострадает кто-то ещё.

Угроза в моей учтивости достаточно тонка, чтобы уловил её только Стерлинг.

Он долго изучает меня, и я вижу, как он фиксирует детали, шрамы на моих руках, мою стойку — сбалансированную, готовую — полное отсутствие страха, несмотря на допрос об убийствах.

— Оставайся на связи, — наконец говорит он. — Возможно, у нас появятся ещё вопросы.

— Я никуда не собираюсь.

Они возвращаются в патрульную машину, но Джейк оборачивается для последнего взгляда.

— Хорошее место у тебя. Очень уединённое. Может случиться что угодно, и никто не узнает.

— Да, — соглашаюсь я. — В этом его совершенство.

После их ухода я захожу внутрь и проверяю систему безопасности.

Шесть камер охватывают участок, все скрытые, все записывают на накопители с загрузкой в облако.

Если они вернутся без ордера, я буду знать. Если с ордером — узнаю ещё раньше.

Вибрирует телефон. Это Джульетта.

— Скажи, что тебя не арестовали, — говорит она, не дожидаясь моего ответа.

— С чего бы им меня арестовывать?

— Потому что Селеста написала, что её отец поехал допрашивать тебя об убийствах. Каин, прошу, скажи, что ты не…

— Я ни при чём, — обрываю я её. — Шериф опрашивает всех.

— Хорошо. Хорошо, — она вздыхает. — Как прошла встреча с Селестой? Она сказала, что ты «интенсивный».

— Она была интересной.

— Каин, это как назвать шедевр «неплохой картинкой». Она — одарённая, блистательная и…

— И твоя клиентка.

— И подруга. Будь с ней повежливее, если увидишь снова. У неё сейчас трудности с писательством.

— Какие трудности?

Джульетта не должна мне рассказывать, но она уже выпила три бокала вина — это слышно по голосу.

— Не получается передать динамику между её героем и героиней. Говорит, всё выглядит натянуто. Ей нужен источник вдохновения для настоящей одержимости, а в последнее время она окружена лишь посредственными мужчинами, которые думают, что ужин в стейк-хаусе — это и есть романтика.

— А чего она хочет?

— Боже, не знаю. Того, кто видит её? По-настоящему видит, а не просто успешную писательницу или красивое лицо. Того, кто ради неё мир сожжёт, но и сам ей бросит вызов. Она пишет потрясающих антигероев, а встречается с мужчинами, которые зря тратят кислород на нашей планете.

— Звучит разочаровывающе.

— Она в прямом смысле швырнула ноутбук в стену в прошлом месяце, потому что не могла написать убедительную сцену преследования. Сказала, что у неё нет ориентира для такого уровня желания.

Я улыбаюсь, стоя в темноте своей кухни.

— Возможно, горы вдохновят её.

— Надеюсь. О, кстати, она сегодня спрашивала о маме и папе.

Моя рука с кружкой замирает.

— И что ты ответила?

— Ничего. Просто, что они умерли, когда мы были молодыми. Каин… мы никогда о них не говорим.

— Тут и говорить не о чем.

— Есть о чём говорить. Моя пятнадцатилетняя терапия подсказывает…

— Джульетта.

Она снова вздыхает:

— Ладно. Но если Селеста спросит тебя…

— Я скажу ей, что они умерли, — это правда. Они умирали, крича в подушки, пока угарный газ заполнял их лёгкие, царапали окна, которые не могли открыть, наконец осознав, каково это — быть бессильными. — Это всё, что нужно знать.

— Ты когда-нибудь думаешь о них?

— Нет. — Каждый день. Каждый раз, когда я убираю очередного хищника из этого мира. Каждый раз, когда защищаю того, кто не может защитить себя. — А ты?

— Иногда. В основном я вижу их во сне. Мой терапевт говорит, это подсознание пытается справиться с неразрешённой травмой.

— Что ты видишь во сне?

— Что они всё ещё живы. Что они идут за нами, — её голос затихает почти до шёпота. — Что это с ними случилось не просто так.

Я долго молчу.

Джульетта всегда была слишком умна для удобных лживых отговорок.

— Это был несчастный случай, — наконец говорю я. — Следователи подтвердили. Неисправная система отопления.

— Я знаю. Знаю. Просто… так вовремя. Сразу после той ссоры, после того, как папа… — она замолкает. Мы не говорим о той ночи.

О ночи накануне их смерти, когда Ричард зашёл слишком далеко, а я впервые дал отпор. Когда пообещал ему, что, если он снова тронет Джульетту, я его убью.

Он думал, что я блефую.

Мальчики не убивают своих отцов — даже приёмных. Даже чудовищ.

Он ошибся.

— Ложись спать, Джульетта.

— Каин? Будь осторожен. С Селестой, я имею в виду. Она хрупкая, хотя на первый взгляд так не кажется.

— Так со всеми.

После того как она кладёт трубку, я иду в свой кабинет.

Фотография с камеры Роя уже проявилась, она сушится.

На снимке Селеста у окна, смотрит на что-то за пределами кадра.

Она выглядит одинокой.

Идеально.

Как будто ждет, что-то разобьёт стекло и проникнет внутрь.

Я достаю её рукопись, настоящую, со всеми удалёнными сценами и пометками на полях. Там есть один отрывок, который она стерла из двенадцатой главы — то, что Джульетта, вероятно, назвала бы «слишком мрачным».

Её героиня обнаруживает подарки от своего преследователя:

«Каждый подарок был нарушением и благоговением, доказательством того, что он изучал её, как священный текст, находя смысл в деталях, которые другие упускали. Она должна была испугаться. Должна была позвонить в полицию, установить камеры, купить пистолет.

Вместо этого она выставила их на видное место. Эти свидетельства одержимости стали её сокровищами, доказательством того, что кто-то счёл её достойной такого нераздельного внимания.

Что это говорило о ней, если она предпочитала это — вторжение, это поглощение — безопасным, согласованным отношениям, которые знала прежде? Возможно, это говорило, что она сломана. Или, возможно, это говорило, что она наконец проснулась».

Селеста удалила это, но я сохранил.

Завтра я оставлю это для неё вместе с фотографией. Пусть увидит, что кто-то бережно хранит слова, от которых она отказалась, и находит красоту в той тьме, которой она боится.

Но сначала нужно подумать о Джейке.

Я открываю его личное дело на ноутбуке — получить доступ просто, если знаешь как.

Джейк Бауэр, выпустился на два года раньше Селесты. Было несколько жалоб в старшей школе за «неподобающее внимание» к ученицам — все замяты его отцом, владельцем местного магазина хозтоваров. Поступил на службу в двадцать шесть лет, после отчисления из местного колледжа. Три жалобы на применение чрезмерной силы, все связаны с мужчинами, которые «проявили неуважение» к женщинам, которых Джейк счёл нужным защищать.

Шаблон собственнического поведения, замаскированного под рыцарство.

Его соцсети — золотая жила тревожных сигналов.

Фотографии со школы, где он всегда находится рядом с Селестой, даже на групповых снимках.

Комментарии на её авторской странице, балансирующие на грани поддержки и одержимости. Аккаунт в Twitter, где он спорит с каждым, кто оставляет негативные отзывы о её книгах.

А теперь он «охраняет» Селесту.

Я выхожу на крыльцо со скрипкой в руках. Снегопад прекратился, и мир застыл в немом белом покрове.

Сегодня ночью звук будет распространяться идеально.

Поворачиваюсь в сторону дома Стерлингов и начинаю играть «Каприс № 24» Паганини. «Смех дьявола», как его называют некоторые. Витиеватый, яростный, прекрасный. Пусть она услышит это и подумает обо мне. Пусть Джейк услышит и поймёт, что из темноты за ним наблюдают.

Музыка пронзает ночь, как признание, каждая нота — обещание.

Я играю, пока пальцы не начинают ныть, пока не понимаю, что она слушает, пока не чувствую её внимание, словно тепло, преодолевающее расстояние между нами.

Когда я наконец останавливаюсь, тишина кажется живой.

Ожидающей.

Возвращаюсь внутрь и готовлю завтрашний подарок. Фотография, отрывок и кое-что новое. Ключ. Не от чего-то конкретного, пока нет. Просто старый ключ-скелет, который может открыть любую дверь. Или ни одну. Пусть гадает, какие двери я ей предлагаю открыть. Пусть её воображение поработает за меня.

Примерно в час ночи я возвращаюсь через лес к дому Стерлингов.

Патрульная машина Джейка всё ещё там, припаркована так, чтобы ему было видно её окно.

Он сполз на сиденье, но я различаю свет от телефона.

Делает снимки? Пишет кому-то о ней?

Я делаю широкий круг, приближаясь к дому с задней стороны. Её окно приоткрыто, несмотря на холод. Она любит свежий воздух, когда пишет.

Мои подарки легко проскальзывают внутрь, бесшумно приземляясь на её стол.

Пытаюсь уйти, как вдруг слышу, что дверца машины Джейка открывается. Снег хрустит от шагов, когда он приближается к дому.

Я замираю, наблюдая, как он подходит к задней двери.

Пытается открыть ручку.

Закрыто.

Он переходит к подвалу, проверяет и эти двери. Ищет способ проникнуть внутрь, не вызывая срабатывания сигнализации. Достаёт телефон, направляет свет фонарика в подвальное окошко.

А затем совершает нечто, отчего моя кровь стынет в жилах. Он достаёт небольшой блокнот и зарисовывает механизм замка.

Он планирует. Готовится.

В конце концов он сдаётся и возвращается к своей машине, но смотрит на окно Селесты с таким неприкрытым голодом, что мои руки сжимаются в кулаки.

Завтра Стерлинг снова попросит Джейка присматривать за домом.

Джейк с готовностью согласится.

И в конце концов, неизбежно, он найдёт способ попасть внутрь.

Такие, как Джейк, всегда находят.

Они верят, что их желания дают им право.

Если только кто-то их не остановит.

ГЛАВА 6

Селеста.

Я на этой фотографии, но не помню, чтобы её делали.

Сижу у окна, смотрю в пустоту или, возможно, во всё сразу. На моём лице та неприкрытость, которая бывает только тогда, когда я думаю, что нахожусь одна. Как-то жутко видеть себя чужими глазами. Вот так я выгляжу, когда погружена в мысли, когда создаю миры в голове, когда не играю ни для кого роль.

Ракурс странный.

Тот, кто это снял, находился высоко, на уровне моего окна на втором этаже. На дереве, возможно. Смотрел, как я наблюдаю за миром.

Под фотографией страница из моей рукописи. Не опубликованная версия, а та, что я удалила месяцы назад.

У меня дрожат руки, пока я читаю внизу свои же слова, написанные чужим почерком: «Даже твои отброшенные мысли достойны сохранения».

Эта сцена, где моя героиня понимает, что любит своего преследователя. Та, про которую Джульетта сказала, что она оттолкнёт читателей, заставит их усомниться в рассудке героини. Я удалила её посреди ночи после слишком большого количества вина и приступа неуверенности в себе.

У кого это могло оказаться?

Я очистила корзину, удалила данные из облачного хранилища.

Этого не должно существовать.

Но кто-то сохранил.

Кто-то посчитал, что мои самые тёмные порывы стоит сохранить.

Ключ старинный, латунный, потемневший от времени. Он может открыть что угодно — или ничего. Метафора или обещание.

Я переворачиваю его в пальцах, ощущая вес, потенциал. На ручке что-то выгравировано, возможно, инициалы, но они стёрлись до неразборчивости.

Кто-то бывал в моей комнате. Не раз. Читал мои удалённые строки, забирал мои фотографии, оставлял подарки, которые ощущаются интимнее любого прикосновения.

Нужно позвонить отцу, собрать вещи и сбежать обратно в город. Но вместо этого я открываю ноутбук. Слова льются, как кровь из раны — необходимые, болезненные, прекрасные. Я пишу о женщине, которая находит осколки себя в руках незнакомца. О том, каково это — быть увиденной по-настоящему, до глубины души, и осознать, что ты всё-таки хочешь этого. О разнице между тем, когда за тобой следят, и тем, когда тебя видят.

«Она хранила подарки в запертом ящике, не чтобы скрыть их, а чтобы сберечь как святыню. Каждый — доказательство того, что кто-то счёл её достойной внимания.

Её мама всегда говорила, что она «слишком»: слишком мрачная, слишком страстная, слишком жадная до того, чего «хорошим девочкам» желать не положено. Но он видел всю эту тьму, и всё равно оставлял ей подарки. Не игнорируя её тени, а ценя их».

Мой телефон вибрирует.

Джейк Бауэр:

Просто проверяю, всё ли у тебя в порядке. Твой отец попросил меня присмотреть за домом.

Я не отвечаю.

Но через десять минут слышу, как подъезжает машина. В окно вижу, как Джейк выходит из патрульного авто, поправляет ремень, проверяет причёску в боковом зеркале — будто на свидание собрался.

Звенит дверной звонок.

Я сохраняю документ, взвешивая варианты.

Можно притвориться, что меня нет, но моя машина стоит на подъездной дорожке. Скорее всего, он видел меня у окна. А игнорировать полицейского — даже Джейка — может только усложнить ситуацию.

— Селеста! — его голос отдаётся за дверью. — Это Джейк Бауэр. Просто проверяю, всё ли в порядке.

«Проверяю, всё ли в порядке». Ну конечно.

Я открываю дверь, но не приглашаю его внутрь.

— Я в порядке, Джейк.

— Твой отец волнуется. Из-за этого убийцы все на взводе, — он приваливается к дверному косяку, стараясь выглядеть непринуждённо, но выходит лишь развязность.

Он располнел со школьных времён, мышцы слегка заплыли жирком. Форма ему тесновата, пуговицы натянуты.

— Можно я зайду? На улице мороз.

— Я, вообще-то, пишу…

— Отлично. Я буду тихо, — он уже просачивается внутрь с той самоуверенностью квотербека, который привык, что перед ним открываются все двери. — Сто лет не был в этом доме. Помнишь, как я забирал тебя на вечеринку к Лэндри?

У меня сводит желудок.

— Я приехала сама.

— Да, но я предлагал подвезти. Ты отказалась, — он осматривает гостиную, словно составляет опись имущества, берёт в руки нашу с папой фотографию с какого-то Рождества, обратно ставит её криво. — Точно так же ты отвергла всё остальное в тот вечер.

Вот оно. То, что гноилось в нём больше десяти лет.

— Джейк, мне правда нужно работать.

— Ты опозорила меня в тот вечер, — он поворачивается, и его дружелюбная маска сползает ровно настолько, чтобы показать, что скрывается под ней. — Перед всеми. Томми до сих пор иногда вспоминает. Как дочь шерифа плеснула мне пивом в лицо за то, что я попытался её поцеловать.

— Ты не пытался меня поцеловать. Ты зажал меня в ванной и залез руками под юбку.

Его челюсть напрягается.

— Я помню иначе.

— Именно так всё и было. Ты был пьян, пошёл за мной наверх, а когда я попыталась выйти из ванной, ты заблокировал дверь.

— На тебе было то чёрное платье. С открытой спиной. Такие вещи не надевают, если не хотят привлечь внимание.

Логика любого хищника: одежда — это согласие, а само твоё существование — приглашение.

Он подходит ближе. Не с угрозой, но безопасно я себя не ощущаю. Такое положение, при котором он может всё отрицать.

«Я просто с ней разговаривал, шериф. Проверял, как дела у вашей дочери, как вы и просили».

— Ты всегда была зазнайкой. Строила из себя крутую со своими книжками и умными словечками. Писала в дневнике, будто все вокруг недостойны тебя. А теперь сочиняешь порно для скучающих домохозяек.

— Я пишу мрачные любовные романы.

— Одно и то же. Все эти сцены секса, насилия… — его взгляд мутный, под одеколоном я чувствую запах виски. Он пьян. В десять утра. — Ты пишешь о женщинах, которые хотят опасных мужчин. Которых принуждают. Которым это нравится.

— Это вымысел, Джейк. Фантазия. Не реальность.

— Но ведь откуда-то это берётся, а? Эти желания? — он приближается. Я отступаю, пока не упираюсь в стену. — Я читал твои книги, Селеста. Все до единой. Покупал в твёрдом переплёте, за полную цену. Твои героини всегда оказываются с психопатами. Со сталкерами. С убийцами. Ты этого хочешь? Опасного мужчину?

— Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Как этот чудак Локвуд? — его лицо искажается от отвращения. — Да, я видел вас вдвоём у Стеллы. Уютное свидание за кофе. Отец знает, что ты водишься с главным подозреваемым?

— Каин не…

— Каин? — он смеётся резко и неприятно. — Уже на «ты»? Быстро. Впрочем, ты всегда любила странных. Изгоев. Потому и просиживала школьные годы в углах с блокнотом вместо того, чтобы ходить на матчи, поддерживать команду. Поддерживать меня.

— Я не была обязана тебя поддерживать, Джейк.

— Я был квотербеком. Я был кем-то. Ты должна была быть благодарна, что я вообще тебя заметил.

— Благодарна? — ядовито переспрашиваю я. — Ты напал на меня.

— Я пытался тебя поцеловать! Господи, ты делаешь из этого… — он замолкает, проводит рукой по редеющим волосам. — Слушай, мы были детьми. Мне было восемнадцать, гормоны, пиво и глупые решения. Но я пытаюсь извиниться.

— Нет, не пытаешься. Ты пытаешься переписать историю, чтобы стать жертвой.

Его рука резко взлетает, ударяя в стену рядом с моей головой.

Я не вздрагиваю, но сердце колотится как бешеное. Вижу, как на его шее пульсируют вены, а по лицу разливается румянец.

— Думаешь, что ты такая особенная. Выше всех остальных. Но вот ты где, а? Вернулась в этот захолустный городишко, сидишь одна в этом доме, пока папаша пытается поймать убийцу, — его дыхание обжигает моё лицо, в нём чувствуется привкус алкоголя и ярости. — Пишешь свои больные фантазии, а настоящий психопат оставляет тебе подарки.

Я леденю.

— Что ты знаешь о подарках?

Он слегка отстраняется, осознав, что сболтнул лишнее.

— Твой отец упоминал про книгу. Про перо. Мы следим за ситуацией.

Они знают. Отец знает про подарки и ничего мне не сказал.

— Я пытаюсь тебя защитить, — голос Джейка становится мягче, вкрадчивее. — Мы могли бы быть вместе, Селеста. Я повзрослел. У меня хорошая работа, стабильность. Я могу дать тебе нормальную жизнь.

— Мне не нужна нормальная жизнь.

— Нет, — снова с горечью. — Тебе нужен убийца. Тот, кто будет обращаться с тобой, как с шлюхами из твоих книг. Кто будет следить за тобой, одержимо думать о тебе и, вероятно, в конце задушит в кровати.

— По крайней мере, это было бы интересно, — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Его лицо багровеет, сначала краснеет, потом наливается пурпурным цветом.

— Интересно? Хочешь интересного? — его рука тянется к поясу, и на ужасающий миг мне кажется, что он… но нет — ладонь ложится на кобуру с пистолетом. Он не достаёт оружие, но угроза очевидна. — Я могу показать тебе интересное. Могу показать всё то, о чём ты пишешь. Принуждение. Захват. Уверен, ты быстро перестанешь романтизировать это, когда всё произойдёт по-настоящему.

— Проваливай нахер отсюда.

— А то что? Расскажешь папе? Он мне доверяет. Я тот, кто охраняет его драгоценную дочь. Защищаю её от большого страшного убийцы, — он наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха. — Но кто защитит тебя от меня?

Удар случается прежде, чем я принимаю решение.

Моя ладонь с силой врезается в его щёку — так, что его голова резко поворачивается вбок.

На мгновение мы оба замираем.

Затем его пальцы сжимаются на пистолете.

— Ты всегда была стервой, — произносит он тихо. — Но ничего. Я люблю провокации. И у меня есть время. Твой отец будет заниматься этим делом неделями, а может, месяцами. Много долгих ночей. Много поводов для «проверок».

Он уходит, не сказав больше ни слова. Садится в патрульную машину и сидит там ещё двадцать минут, просто наблюдая за домом.

Наконец он уезжает. И только тогда я понимаю, что меня трясёт.

Мне нужно выбраться отсюда. Нужен воздух. Нужно оказаться там, где не пахнет одеколоном Джейка и отчаянием.

Я хватаю ключи и еду, не думая о маршруте. Но я знаю, куда направляюсь.

В поместье Локвудов.

Мне нужно увидеть, откуда Каин. Нужно понять ту тьму, что сформировала его.

Дорога вьётся вверх по горе, гравий сменяется грязью, потом едва заметной тропой. Деревья подступают вплотную, ветви скребут по машине, словно пальцы. Мой GPS отключился ещё милю назад, здесь нет сигнала. Только интуиция и полузабытые слова миссис Сантанони о том, что старое поместье находится «вверху, за каменным мостом, его не пропустишь».

И вот я вижу.

Дом — словно труп.

Когда-то величественный, возможно, прекрасный, теперь он гниёт изнутри. Викторианские очертания проступают сквозь облупившуюся краску. Окна разбиты или заколочены. Парадная дверь распахнута, как рот в беззвучном крике. Природа забирает своё, лианы пробиваются сквозь стены, дерево растёт там, где, вероятно, был бальный зал.

Я паркуюсь и выхожу. Меня тянет к этому разрушению, как персонажа одного из моих романов.

Воздух здесь другой.

Тяжелее.

Как будто дом затаил дыхание.

И запах тоже особенный — гниль, ржавчина и что-то сладковатое, словно цветы, слишком долго простоявшие в вазе.

Ступени крыльца стонут под моим весом. Внутри обои свисают полосами, словно содранная кожа. На полу лежит разбитая люстра, кристаллы рассыпаны, как зубы.

— Тебе не стоило сюда приходить.

Я не вскрикиваю, но очень хочется.

Каин стоит на краю участка, возникает из ниоткуда, будто сливался с тенями дома.

— Мне нужно было это увидеть, — говорю я.

Он приближается, каждый его шаг выверен.

Сегодня он снова во всём чёрном: джинсы, свитер, пальто, — словно герой готического романа.

— Зачем? — спрашивает он.

— Чтобы понять.

— Что понять?

— Тебя. Это место. Почему кто-то возвращается туда, где происходили ужасные вещи.

Теперь он близко — настолько, что я вижу белый шрам у него на брови, замечаю, как напрягается челюсть, когда он смотрит на дом.

— Иногда мы возвращаемся в места, где нас преследуют призраки, дабы доказать, что они больше не могут нам навредить, — говорит он. — Иногда мы приходим, чтобы убедиться, что призраки действительно мертвы.

— И? Они мертвы?

Его улыбка холодна, как зима.

— Ничего по-настоящему не умирает, Селеста. Прошлое лишь меняет форму, находит новые пути пролиться в настоящее.

— Поэтому ты построил свою хижину? Чтобы наблюдать, как дом гниёт?

— Я построил хижину, чтобы иметь что-то своё. Что-то, чего они никогда не касались, — он смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — и мне кажется, будто он читает меня до самых костей. — Джейк был у тебя дома.

Это не вопрос.

— Как ты…

— Я знаю всё, что происходит в этих горах, — он подходит ближе. Мне стоило бы отступить, но я не делаю этого. — Он причинил тебе боль?

— Нет.

— Но хотел.

Я не отвечаю, и не должна.

Глаза Каина темнеют, и на миг я вижу то, что, должно быть, увидел Бобби в первый год учёбы.

То, из-за чего понадобились три учителя, чтобы оттащить его.

— Джейк Бауэр считает, что близость к человеку — уже достаточное разрешение, — говорит он тихо. — Он думает, что история — это судьба. Считает, что если чего-то сильно хотеть, это даёт право взять.

— Он упоминал тебя. Сказал, что ты опасен.

— Я опасен, — произносит он просто, словно сообщает погоду. — Но не для тебя. Для тебя — никогда.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты не вызываешь во мне желания причинить боль. Ты вызываешь желание оберегать. Защищать. Владеть — да, но не ломать, — он протягивает руку, его пальцы почти касаются моих волос, затем отступает. — А Джейк хочет сломать тебя. Наказать за отказ. Сделать настолько маленькой, чтобы ты поместилась в его руках.

— А чего хочешь ты?

— Я хочу тебя такой, какая ты есть. Тёмной, блестящей, не боящейся своих теней, — он достаёт из кармана сложенный лист бумаги. — Ты оставила это у Стеллы.

Я разворачиваю листок. Это страница из удалённого мной черновика. Сцена, где моя героиня понимает, что влюблена в своего преследователя.

— Я не оставляла это.

— Да, — соглашается он. — Но ты написала это. А потом удалила, потому что Джульетта сказала: это слишком мрачно. Что читатели не поймут, как она может любить того, кто нарушил её границы, её безопасность, её ощущение себя.

У меня холодеет всё внутри.

— Откуда ты знаешь, что сказала Джульетта?

— Потому что она всё мне рассказывает, когда пьёт. А в последнее время это происходит часто. Стресс от попыток сделать тебя «удобной» для широкой публики её изматывает.

— Ты…

— Это я оставляю тебе подарки, — он говорит спокойно, наблюдая за моим лицом. — Перо. Книгу. Фотографию. Ключ.

Мне нужно убежать.

Закричать.

Сделать хоть что-нибудь — кроме того, чтобы стоять здесь и чувствовать, что мир наконец обретает смысл

— Ты был в моей комнате.

— Да.

— Ты следил за мной.

— Да.

— Ты убил тех женщин.

— Нет, — он подходит ближе. — Но я убил того, кто следил за тобой до меня. Роя Данхэма. У него были твои фотографии, планы насчёт тебя. Я убедился, что эти планы умерли вместе с ним.

— Ты признаёшься в убийстве.

— Я признаюсь в защите. Это разные вещи.

Звонит мой телефон. Наверное, папа хочет узнать, где я.

Я не отвечаю.

— Лучше иди, — говорит Каин. — Твой отец отправит Джейка на поиски, а я не хотел бы сегодня убивать помощника шерифа.

— Ты бы не стал.

— Ради тебя? Я убью любого, кто попытается причинить тебе вред. Я бы сделал это медленно. Я бы придал этому смысл, — он произносит это словно любовное стихотворение. — Иди домой, Селеста. Запри двери. Окна. Джейк переходит границы, а твой отец слишком отвлечён, чтобы это заметить.

— Откуда ты знаешь, что он переходит границы?

— Потому что я узнаю хищника, готовящегося к нападению. Он проверяет, набирается смелости. Сегодня вечером или завтра он попытается проникнуть внутрь, — Каин достаёт другой ключ, современный, новый. — Это от моей хижины. Если тебе понадобится безопасное место, воспользуйся им.

— С чего бы мне бежать к тебе? Ты только что признался, что следил за мной. Убивал ради меня.

— Потому что я — монстр, который хочет, чтобы ты осталась жива, цела и свободна. А Джейк хочет посадить тебя в клетку, — он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. — Запри сегодня дверь в спальню. Не только окно. У Джейка есть ключи от дома твоего отца. Как и у всех помощников шерифа — на случай чрезвычайных ситуаций.

Он исчезает в лесу, оставляя меня стоять перед гниющим домом с двумя ключами в руке — одним от прошлого, другим от возможного убежища.

ГЛАВА 7

Каин

Джейк Бауэр оказался глупее, чем я думал.

Я наблюдаю из-за деревьев, как он топчется у задней двери дома Стерлингов, в третий раз дёргая ручку, будто она могла волшебным образом открыться. Он достаточно пьян, чтобы терять координацию, но не настолько, чтобы завтра об этом забыть.

Это расчётливое опьянение — жидкий допинг для того, что он задумал.

Джейк достаёт ключи, неуклюже перебирая их. Третий по счёту — универсальный: у всех помощников шерифа есть такие на случай ЧП. Замок поддаётся.

Он внутри.

Я подбираюсь ближе, взвешивая варианты.

Могу остановить его прямо сейчас, но тогда придётся раскрыть себя.

А могу зафиксировать всё это, пусть сам себя загонит в ловушку. Мой телефон записывает происходящее в режиме ночного видения, чётко и ясно. Джейк движется по тёмному дому так, словно он здесь хозяин. То, как он ориентируется, говорит мне, что это не первый его визит без разрешения. Он знает, какие ступени скрипят, машинально пригибается под низкой перекладиной у входа в кухню. Он делал это раньше — вероятно, во время дежурств, когда Стерлинг спал. Ходил по дому, воображая, что это может стать его территорией.

И тут я вижу её.

Окно спальни Селесты открывается, и она прыгает в снег. Даже отсюда я вижу, как она морщится при приземлении, подворачивая ногу. Но она не вскрикивает, умная девочка. Она бежит к лесу, к моим владениям, оставляя в снегу следы, словно хлебные крошки.

Высота — не меньше двенадцати футов.

Она не колебалась, а значит, то, что Джейк говорил или делал за дверью её спальни, было страшнее риска сломать лодыжку.

Мои руки сжимаются в кулаки, когда я представляю, что могло довести её до такого отчаяния.

Должно быть, Джейк что-то услышал, его силуэт появляется в окне её спальни.

— Селеста? — его голос разносится в тихой ночи. — Где ты, детка? Я просто хочу поговорить.

«Детка».

Эта фамильярность, эта надуманная близость будоражит мою кровь.

Он выстроил целые отношения в своей голове, на пустом месте.

Она уже скрывается среди деревьев, прихрамывает, но двигается быстро. Она знает эти леса с детства, но не так, как знаю их я. И уж точно не в пьяном виде, как Джейк, который вот-вот попытается их преодолеть.

Я следую параллельно её маршруту, не теряя её из виду и одновременно отслеживая погоню.

Он с грохотом скатывается вниз по лестнице, вылетает через заднюю дверь, идёт по её следам с решимостью человека, переступившего черту и не способного вернуться.

— Селеста! Не усугубляй ситуацию! — теперь он кричит, отбросив все притворные «проверки». — Ты никому не сможешь об этом рассказать. У меня есть ключи! Я имею право проверять, как ты!

Отчаяние в его голосе говорит само за себя. Он знает, что поступил неправильно, но пытается убедить себя в обратном.

Ключи — его разрешение, значок — его власть.

В его сознании это перевешивает запертую дверь, явный отказ, её бегство в лес.

Она направляется к моей хижине. У неё есть ключ, который я ей дал, и она решает его использовать. Она выбирает меня вместо всех остальных вариантов.

Удовлетворение обжигает грудь, словно виски.

Но она ранена.

Я вижу это по её походке, она явно бережёт левую лодыжку. Капли крови пятнят снег, должно быть, она поранилась о раму окна или при падении.

Джейк пойдёт по этому кровавому следу прямиком к ней, если я не дам ему другую цель.

Я углубляюсь в лес, выбирая тропу, которая пересечётся с маршрутом Джейка. Сейчас он отстаёт от неё примерно на сотню ярдов — тяжело дышит, а его служебный ремень позвякивает при каждом шаге. Я позволяю ему заметить меня, движусь как тень меж деревьев.

— Кто там?! — он резко оборачивается, хватаясь за пистолет. — Это заместитель шерифа!

Я снова перемещаюсь, уводя его на восток, подальше от моей хижины. Он следует за мной: такие, как Джейк, всегда предпочитают гоняться за мнимыми угрозами, а не добиваться реальных целей. Его самолюбие не позволит проигнорировать другого мужчину в этих лесах.

— Я знаю, что ты здесь! — он уже спотыкается, алкоголь и темнота делают его неуклюжим. — Локвуд, это ты, чертов урод?!

Я делаю круг, позволяя ему гоняться за тенями, пока сам возвращаюсь на истинный путь Селесты. К тому моменту, как Джейк поймёт, что преследовал пустоту, она уже будет в безопасности — в моей хижине.

Когда я подхожу, главная дверь открыта, а ключ всё ещё торчит в замке. Неосторожно, но в данных обстоятельствах простительно.

Внутри я нахожу её на кухне, она пытается обмотать лодыжку кухонным полотенцем. Кровь проступает сквозь джинсы, видимо, она ободрала икру о выступ окна. Она уже отыскала мои аптечные припасы, перерыла несколько ящиков. Находчивая.

Полотенце, кстати, неплохой выбор — чистое, хорошо впитывает. Но её руки слишком сильно дрожат, чтобы нормально завязать узел.

— Ты пришёл, — говорит она, не поднимая взгляда.

— Это же моя хижина.

— Ты понимаешь, о чём я, — наконец она смотрит мне в глаза, и в её взгляде читается нечто дикое. Не страх, а восторг. — Ты увёл его прочь.

— Временно. Он вернётся, как только поймёт, что гоняется за призраками, — я приближаюсь к ней, замечая, что она даже не вздрагивает. — Ты ранена.

— Я в порядке.

— Ты пачкаешь кровью мой пол.

Она опускает взгляд на небольшое красное пятно.

— Прости. Я уберу…

— Сядь, — подталкиваю её к дивану, затем достаю настоящую аптечку — не те базовые средства первой помощи, которые она нашла, а полноценную, которую я держу для серьёзных травм.

Набор внушительный: когда живёшь в изоляции и занимаешься тем, чем занимаюсь я, приходится учиться обрабатывать собственные раны.

— Мне нужно осмотреть твою лодыжку.

Она колеблется, затем протягивает ногу. Я опускаюсь перед ней на колени, осторожно снимаю ботинок. Лодыжка уже опухла, покрылась сине-фиолетовыми пятнами, но перелома нет. В худшем случае — растяжение.

— Будет больно, — предупреждаю я, аккуратно проверяя сустав на наличие трещин.

Она вскрикивает, но не отстраняется.

— Ты уже делал это раньше.

— Много раз, — я туго, но не чрезмерно, обматываю лодыжку бинтом. — Теперь икру.

— Я могу…

— Ты не сможешь нормально осмотреть рану. Доверься мне или истекай кровью. Выбирай.

Она встаёт, твёрдыми руками расстёгивает джинсы, стягивает их вниз, обнажая глубокую рваную рану на икре.

Рану нужно промыть, возможно, зашить.

Я работаю молча, тщательно очищая повреждение. Всё это время она не сводит с меня тяжёлого взгляда.

— Ты не боишься, — замечаю я.

— А должна?

— Ты наедине с признавшимся убийцей, с голыми ногами, истекающая кровью. Большинство людей были бы в ужасе.

— Большинство людей не писали о тебе всю свою карьеру, даже не зная, что ты существуешь, — она морщится, когда я наношу антисептик. — Каждый антигерой, которого я создавала, включал в себя частицу того, кто ты есть. Просто я не знала, что ты реален.

— Я очень реален.

— Знаю, — её рука тянется к моим волосам, пальцы погружаются в пряди. — Джейк станет проблемой.

— Ненадолго.

Её пальцы сжимаются крепче.

— Ты не можешь убить заместителя шерифа.

— Я могу заставить его исчезнуть, без смертельного исхода. Есть вещи хуже смерти, Селеста.

— Например?

— Например, жить с осознанием, что ты — ничто. Что ты слаб. Что то единственное, чего ты больше всего хотел, никогда не было твоим по праву, — заканчиваю перевязывать её икру, но мои руки задерживаются на её коже. — Джейк должен усвоить этот урок.

— Он сказал, что бывал в доме раньше. Во время дежурств. Рылся в моих вещах, — её голос звучит ровно, но я слышу за ним боль от того, что чужак нарушил границы. — На прошлой неделе мой ящик с нижним бельём был выдвинут. Я думала, мне показалось.

Меня охватывает ледяная ярость, но я сохраняю спокойствие. Джейк метил территорию, оставлял свой запах в её пространстве, как животное.

Грохот снаружи заставляет нас обоих застыть. Джейк нашёл хижину.

— Открывай! — он колотит в дверь. — Я знаю, она там! Видел её следы!

Я встаю, направляясь к двери, но Селеста хватает меня за запястье.

— Не убивай его.

— Почему?

— Потому что я хочу видеть, как он страдает. Медленно. Смерть — слишком быстро.

Я мрачно и искренне улыбаюсь.

— Ты правда идеальна.

Джейк снова бьёт в дверь.

— Открывай, чёрт возьми, Локвуд, или я вернусь с ордером!

Я открываю, заслоняя собой Селесту.

Джейк стоит на пороге, покачивается, его форма измята, испачкана снегом и грязью. Пистолет вытащен из кобуры, но направлен вниз.

— Заместитель. Вы пьяны.

— Где она?

— Кто?

— Не играй со мной, психопат. Селеста. Я знаю, что она здесь.

— Я здесь, — говорит Селеста, появляясь рядом со мной. Она надела одну из моих рубашек, достаточно длинную, чтобы сохранить приличия, но ясно показывающую, что ей здесь комфортно. — По своему выбору.

Лицо Джейка искажается.

— Он опасен, Селеста. Он убийца…

— Нет, — спокойно перебивает она. — Это ты вломился в мой дом. Это ты гнался за мной по лесу. Это у тебя пистолет наготове.

— У меня есть ключи! Мне разрешено…

— Входить без разрешения? В пьяном виде? Преследовать женщину, которая от тебя убегала? — я делаю шаг вперёд, Джейк отступает. — Это называется взлом, попытка нападения, преследование. Твой значок не освобождает от ответственности.

— Ты мне угрожаешь?

— Я тебе обещаю. Уходи сейчас и на этом всё закончится. Продолжишь — и я сделаю так, что все узнают, какой ты на самом деле. У меня есть камеры, заместитель. Много камер. В том числе те, что зафиксировали, как ты проверял дверь её спальни, пока она спала.

Кровь отливает от лица Джейка.

— Ты врёшь.

Я достаю телефон и показываю ему запись, как он дергает двери дома Стерлингов, ищет, как проникнуть внутрь. Его рука на пистолете, когда он входит. Он, пьяный, бродит по дому.

— У меня есть запись и с прошлого вторника, — добавляю я, переключаясь на другое видео. — Ты заходил в дом, пока шериф Стерлинг был на вызове. Пробыл там сорок три минуты. Посмотрим вместе? Узнаем, какие комнаты ты посетил?

Джейк сжимает пистолет.

— Ты шпионил…

— Я защищал. Есть разница, — я приближаюсь, а он снова отступает. — Уходи. Сейчас же. Не возвращайся на эту территорию. Не приближайся к Селесте. Иначе это видео увидит полиция штата, пресса, все.

— Шериф…

— Что шериф? Защитит заместителя, который преследовал его дочь? Входил в его дом без разрешения? Гнался за ней по лесу в пьяном виде? — я холодно улыбаюсь. — Стерлинг может быть занят, но он не глуп. Как думаешь, что он сделает, когда увидит эту запись?

Джейк убирает пистолет в кобуру и пятится назад.

— Это ещё не конец.

— Да, — говорю я. — Конец.

Он ковыляет прочь, растворяясь во тьме. Мы слушаем, как он продирается сквозь лес, пока звуки не затихают вдали.

— Он попробует снова, — говорит Селеста.

— Нет. Не попробует, — я закрываю дверь, запираю её. — Такие, как Джейк, — трусы. Они нападают, только когда уверены в победе. Теперь он знает, что я слежу. Теперь он знает, что ты под моей защитой.

— Под твоей защитой, — повторяет она, разворачиваясь ко мне лицом. — Это всё? Ты будешь только защищать меня?

— А что еще ты хочешь?

Она приближается, я чувствую запах её шампуня, дорогой, пахнет словно ночные фиалки.

— Я хочу быть не просто под защитой. Я хочу быть твоей.

— Осторожней с желаниями.

— Я была осторожна всю свою жизнь, — теперь она так близко, что я вижу пульс у неё на шее, быстрый, как у пойманной птицы. — Я встречалась с безопасными мужчинами, писала безопасные концовки для мрачных историй, жила в безопасной городской скорлупе. С безопасностью покончено.

— Я небезопасен.

— Знаю, — она проводит пальцами по шраму у меня на брови. — Ты убил человека за то, что тот следил за мной. Ты был в моей комнате, пока я спала. Ты читал мои удалённые мысли, видел моё скрытое «я». Ты знаешь меня так, что это должно ужасать.

— Но не ужасает.

— Нет, — вторая её рука ложится на мою грудь, ощущая биение сердца. — Я чувствую, что меня видят. Выбирают. Желают. Не по правилам, а узнав истинную природу.

— Селеста…

— Ты сказал, что хочешь обладать мной. Что убьёшь любого, кто попытается причинить мне вред, — она приподнимается на цыпочки, её губы в дюйме от моих. — Докажи.

— Ты ранена. Ты под адреналином. Ты не ясно…

— Я думаю яснее, чем когда-либо за последние годы, — её губы касаются моих, когда она говорит. — Я всю жизнь писала о опасных мужчинах, потому что ждала тебя. Настоящего. Не персонажа, которого я могу контролировать на странице, а того, кто может поглотить меня целиком.

— Если я тебя поцелую, — предупреждаю я, обхватывая её талию, — пути назад не будет. Я не делаю ничего наполовину. Не делюсь. Не отпускаю.

— Хорошо.

Это слово ломает мою выдержку.

Я впиваюсь в её губы и это совсем не похоже на романтические поцелуи, которые она, вероятно, описывает в своих книгах.

Это — присвоение, поглощение.

Моя рука вплетается в её волосы, откидывая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Она издаёт звук — наполовину вздох, наполовину стон, — и я впитываю его, как святое причастие. На вкус она как принятая опасность, как выбор, который нельзя отменить. Её ногти впиваются в мою грудь сквозь рубашку, не отталкивая, а притягивая ближе.

Когда я прикусываю её нижнюю губу, она кусает сильнее, до крови. Металлический привкус лишь подстёгивает огонь. Именно это я представлял все те ночи, наблюдая за её окном, не нежную соблазнительность, а яростное столкновение взаимного голода.

Я разворачиваю нас, прижимая её к стене, и она обвивает меня повреждённой ногой, несмотря на боль, которую это причиняет. Тихий всхлип, вырвавшийся из её горла, лишь подливает масла в пламя.

— Моя, — рычу я ей в губы.

— Твоя, — соглашается она, затем отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — А ты — мой. Мой монстр. Мой убийца. Мой.

Эта собственническая нотка в её голосе окончательно меня добивает. Я снова целую её — жёстче, мрачнее, таким поцелуем, который ужаснул бы обычную женщину. Но Селеста отвечает на него так, словно пытается проникнуть внутрь меня, словно хочет поселиться в пространстве между моими рёбрами.

Когда мы наконец размыкаем объятия, оба тяжело дышим. Её губы распухли, в уголке рта след крови.

Никогда она не выглядела прекраснее.

— Останься, — говорю я. Это не вопрос.

— Я не могу. Папа…

— Я отвезу тебя обратно до рассвета. Но останься сейчас. Поспи здесь. Позволь мне охранять тебя так, как я давно хотел.

Она долго смотрит на меня, затем кивает.

— Только спать?

— Только спать. Когда ты наконец будешь моей, это произойдёт не потому, что ты бежишь от кого-то. Это произойдёт потому, что ты бежишь ко мне. Потому что ты сделаешь этот выбор с ясной головой и здоровым телом.

— Я сейчас и выбираю.

— Ты выбираешь бегство. Я же хочу, чтобы ты осознанно сдалась.

ГЛАВА 8

Селеста

Губы до сих пор саднят.

Я сижу за столом, пальцы зависли над клавиатурой, но в голове лишь одно: как Каин меня целовал — будто пытался проникнуть под кожу, поглотить целиком. Я написала сотни сцен с поцелуями, описывала страсть всеми возможными метафорами, но ни одно из моих творений не приблизилось к тому, что произошло в хижине.

Курсор мигает — словно насмехается.

Мне нужно писать пятнадцатую главу, сцену, где героиня наконец сталкивается со своим преследователем.

Вместо этого я набираю:

«Он был на вкус как насилие и спасение, как все тёмные молитвы, которые она не решалась произнести вслух. Когда он поцеловал её, она поняла: всю жизнь она спала, а это — это ужасное, прекрасное пробуждение — было тем, о чем она писала, сама того не зная».

Стираю.

Слишком прямолинейно. Слишком похоже на правду.

Прикасаюсь к нижней губе — там, где он укусил, где ещё чувствуется след его зубов. Ранка покрылась корочкой, но всякий раз, когда я провожу по ней языком, ощущаю привкус меди и вспоминаю. Его руки в моих волосах. Стена за моей спиной. То, как он произнёс «моя» — словно клятву и угрозу одновременно.

Лодыжка пульсирует под плотной повязкой, которую он наложил этими своими осторожными, убийственными руками. Руками, которые вспороли Роя Данхэма. Которые развесили его внутренности на деревьях, словно рождественские гирлянды.

Я должна испытывать ужас. Отвращение. Страх.

Но вместо этого ощущаю возбуждение.

Телефон вибрирует.

Джульетта:

Как идёт писательство? Последние страницы — НЕВЕРОЯТНЫ. Ричард даже улыбнулся, а для него это практически оргазм.

В животе скручивается узел вины.

Джульетта три года была моим защитником, отстаивала мои тексты, оберегала авторский замысел от корпоративной цензуры. А я скрываю от неё правду о её брате. О её брате, который убивает людей. Который целовал меня так, будто я — воздух, а он — утопающий.

Отвечаю ей:

Продвигаюсь. Горы определённо помогают.

Через пару секунд приходит ответ.

Джульетта:

Вот видишь! Кстати, нашла какого-нибудь симпатичного местного, чтобы провести время вдали от дома?

Сердце замирает.

Я смотрю на сообщение, пытаясь придумать ответ, который не будет откровенной ложью, но и не выдаст правду:

Нет. Даже не задумывалась об этом. Сосредоточена на книге.

Закрываю ноутбук. Сосредоточиться не получается. Мне нужен кофе. Настоящий кофе, а не та пережжённая бурда, которую папа называет кофе. И мне нужно оказаться среди обычных людей, занятых обычными делами, чтобы напомнить себе: обычный мир всё ещё существует.

Поездка в город кажется сюрреалистичной.

Теперь всё выглядит иначе, когда я знаю, что скрывается во тьме.

Каждая тень может быть Каином. Каждый человек — жертвой или хищником. Мир разделился на две части, и это имеет больше смысла, чем любая правовая система: те, кто причиняет вред, и те, кто их останавливает.

В кафе «У Стелле» шумно для утреннего четверга.

Пик завтрака уже прошёл, но любители кофе всё ещё не расходятся.

Я нахожу столик в углу, заказываю свой обычный латте на овсяном молоке и устраиваюсь с ноутбуком. Вокруг местные оживлённо перешёптываются, обмениваясь сплетнями.

— Нашёл его сегодня утром. Охотник наткнулся.

— Слышала, зрелище ужасное. Как в кино.

— Бедный шериф Стерлинг. За последний месяц постарел на десять лет.

— Говорят, это ритуал. Может, сатанинский.

— Нет, я слышала, это предупреждение. Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело нашли.

У меня стынет кровь. Они нашли Роя.

Звонит колокольчик, и в кафе входит мой отец. Он выглядит хуже, чем когда-либо: бледное лицо, пустые глаза, двигается так, будто каждый шаг даётся с трудом. Его форма помята, на рукаве пятна от кофе. Заметив меня, он направляется к столику и опускается на стул напротив, словно у него больше нет сил держаться на ногах.

— Папа.

— Привет, дитя, — его голос хриплый, будто он кричал или плакал, а может, и то и другое. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Захотелось нормального кофе. Ты выглядишь…

— Ужасно. Знаю, — он подаёт знак Стелле, и она, не спрашивая, ставит перед ним чёрный кофе. Он выпивает половину залпом, обжигая язык, но ему всё равно. — Сегодня утром мы нашли ещё одно тело.

Я заставляю себя сохранить нейтральное выражение лица.

— Ещё одну женщину?

— Нет. На этот раз мужчина. Рой Данхэм. Бывший заключённый. На условно-досрочном уже около шести недель.

— Как он… Это сделал тот же убийца?

Отец сжимает челюсть.

— Это было… изощрённо. Самое страшное, что я видел за тридцать лет службы. Его подвесили на дереве, как оленя, которого разделывают. Но это ещё не самое жуткое.

Я жду, а кофе постепенно остывает.

— В его… в его грудной клетке был оленьий череп. После того как убийца… — он замолкает, делает ещё глоток кофе. — То, что сделали с этим человеком, Селеста, — это было лично. Это не случайность. Это ярость. Чистая, расчётливая ярость

— Может, он это заслужил.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Отец пристально смотрит на меня.

— Почему ты так говоришь?

— Ты сказал, бывший заключённый. За что он сидел?

Отец проводит рукой по волосам.

— За сексуальное насилие. Над несовершеннолетней. Пятнадцатилетняя девочка в Колумбусе. Мы нашли кое-что на месте преступления. Книги из тюремной библиотеки. Кстати, твои книги. С пометками на полях — жуткие вещи о тебе.

Мой желудок сжимается, но не от отвращения.

От облегчения.

Рой что-то замышлял, и Каин его остановил.

— Он был одержим тобой, — продолжает отец, не замечая моей реакции. — Мы нашли блокнот, полный… фантазий. Твои фотографии из статей, с мероприятий. Некоторые сделаны недавно, здесь, в городе. Он следил за тобой.

— Но теперь уже не следит.

Отец смотрит на меня с недоумением.

— Нет. Теперь он мёртв. Но, Селеста, этот убийца — кто бы он ни был — становится всё опаснее. Всё более жестоким. Собственническим.

— Может, он защищает людей.

— Защищает? — его голос чуть повышается. Стелла бросает на нас обеспокоенный взгляд. Он понижает тон. — Он кромсает людей. Это не защита, это психопатия.

Я думаю о руках Джейка, пытающихся открыть дверь моей спальни. О больном блокноте Роя. О том, что отец даже не подозревает, какие опасности были устранены с моего пути.

— А если жертвы на самом деле не жертвы? Если они сами были хищниками?

— Так правосудие не работает. У нас есть законы, суд, система…

— Система, которая выпустила Роя через шесть лет за нападение на несовершеннолетнюю? Система, которая дали таким людям доступ к моим книгам, чтобы они могли фантазировать обо мне?

Отец протягивает руку через стол и берёт меня за ладонь. Его кожа шершавая, такая знакомая. Эта рука учила меня кататься на велосипеде, проверяла, нет ли монстров под кроватью. Теперь она ищет монстра, с которым я спала в одной постели.

— Селеста, ты меня пугаешь. Ты будто защищаешь этого убийцу.

— Я просто говорю, что всё не так однозначно, как тебе кажется.

Он отстраняется, глядя на меня уже не как отец, а как полицейский.

— Ты что-то знаешь? К тебе кто-то обращался? Угрожал?

Да. Целовал меня. Убивал за меня. Обещал продолжать убивать за меня.

— Нет, папа. Я просто устала от того, что все делают вид, будто все жертвы невинны. Иногда люди сами навлекают на себя смерть.

— Господи, твои книги действительно на тебя влияют, — он проводит рукой по лицу. — Кстати, о странных поступках. Джейк сегодня взял больничный. Попросил снять его с охраны.

— Да?

— Да. Сказал, что ему нужно время разобраться с личными проблемами. Не стал уточнять, — папа хмурится. — Вчера он тоже был какой-то не такой. Всё вздрагивал. Задавал вопросы о поместье Локвудов.

— О Каине Локвуде?

Лицо отца мрачнеет.

— Держись от него подальше, Селеста. Я пока не могу доказать, но он как-то в этом замешан. Черепа, жестокость, то, как он появился в городе как раз когда начались убийства…

— Он живёт здесь уже много лет.

— Пять лет. А знаешь, когда произошла первая подозрительная смерть? Четыре с половиной года назад. Тогда её признали случайной, но теперь я уже не уверен.

— Кто это был?

— Местный дилер. Марк Уэбб. Нашли у подножия ущелья Чёрной горы. Мог упасть, но кости были… расположены определённым образом. Поза. Тогда мы просто не увидели закономерности.

Марк Уэбб. Я смутно помню его со школы. Он продавал наркотики подросткам, особенно любил накачивать первокурсниц на вечеринках. Ещё один устранённый хищник.

— Были и другие, — продолжает отец, увлечённый своей теорией. — Смерти, которые мы сочли случайными или естественными. Тренер, погибший на охоте — стрела в горле, но его лук был натянут неправильно. Домовладелец, который упал с лестницы и сломал шею. Всё могло быть случайностью, но…

— Но что?

— Но у всех у них было прошлое. Засекреченные записи, отклонённые жалобы, слухи. Тренера обвиняли в неподобающем поведении со студентами, но так и не предъявили обвинения. На домовладельца поступало множество жалоб от арендаторов-женщин за домогательства. И всё это случилось после того, как Локвуд вернулся в город.

Мой кофе остыл, но я всё равно пью его, держу кружку, чтобы чем-то занять руки.

Каин годами очищал город, устраняя угрозы до того, как они могли полностью проявиться. Он делал этот город безопаснее, пока мой отец гонялся за тенями.

— Мне нужно идти, — говорит отец, вставая.

Его ноги слегка дрожат, от усталости, от возраста или от всего вместе.

— Нужно скоординировать действия с полицией штата. Они направляют подразделение на помощь. Это выходит за рамки наших возможностей, — он замирает, смотрит на меня сверху вниз. — Запри двери, Селеста. И окна тоже. И если Локвуд к тебе подойдёт…

— Сразу позвоню тебе, — обманываю я.

— Молодец.

После его ухода я сижу, уставившись в чашку с кофе.

Мой отец охотится на мужчину, которого я целовала прошлой ночью. На мужчину, который спас меня по крайней мере от двух хищников. На мужчину, чья сестра — мой редактор и подруга.

Я тянусь к кофе и нащупываю в кармане то, чего там раньше не было. Сложенный листок бумаги.

Руки дрожат, когда я разворачиваю его, узнавая почерк Каина:

Старое поместье Локвудов. Полночь. Приходи одна — или не приходи вовсе. У меня есть кое-что, что я хочу показать тебе о твоём отце. — К.

Я оглядываю кафе, но его здесь нет.

Когда он успел положить это в мой карман? Когда я выходила из дома? Я не видела его, не почувствовала ничего. Но, впрочем, я никогда не замечаю его, пока он сам не захочет, чтобы я его заметила.

Звонит телефон. Это Джульетта.

— Привет, — отвечаю я, стараясь звучать естественно.

— Так, что за чертовщину ты написала? Ричард только что созвал экстренное совещание. Он хочет ускорить выпуск твоей книги. Перенести на три месяца вперёд.

— Что?

— Эти новые страницы, Селеста... Они поразительны. Мрачные, откровенные и настоящие — такими твои работы не были уже много лет. Чем бы ты там ни занималась, продолжай в том же духе.

— Я просто… нахожу вдохновение.

— Ну так ищи ещё. Ричард хочет получить полную рукопись к концу января. Ты сможешь?

Конец января.

Шесть недель, чтобы закончить книгу о женщине, влюбляющейся в своего преследователя, в то время как мой собственный преследователь убивает людей, угрожающих мне.

— Я справлюсь.

— Хорошо. О, и ещё… странный вопрос, но ты замечала что-нибудь необычное в Каине? Он звонил мне вчера вечером. Реально звонил, не писал сообщения. Хотел узнать, всё ли с тобой в порядке.

— А почему со мной должно быть что-то не так?

— Я тоже так сказала. Но он казался… обеспокоенным. Сказал, что горы могут быть опасны для тех, кто не готов. Это странно, он никогда не интересовался другими моими авторами, которые уезжали за город.

— Может, он просто проявляет заботу. Маленький городок, брат присматривает за подругой сестры.

— Может быть, — она делает паузу. — Селеста, я понимаю, что это не моё дело, но… будь с ним осторожна.

— Ты говорила, что он безобидный.

— Для большинства — да. Но Каин ничего не делает наполовину. Если он заинтересован в тебе — а его вопросы о тебе это предполагают, — просто знай, его интерес может быть… интенсивным.

— Насколько?

— У него когда-то была девушка. В старшей школе, до того, как умерли наши родители. Ребекка. Она рассталась с ним через три месяца. Говорила, что он слишком… напористый. Слишком сосредоточенный. Слишком собственнический. На следующий год она уехала, не объяснив причин.

— Что с ней стало?

— Ничего. Она в порядке. Замужем, дети, живёт в Вермонте. Но она до сих пор не говорит о Каине. Не приезжает в родной город. Словно то, что между ними произошло, навсегда отпугнуло её.

«А может, спасло», — думаю я. Может, Каин отпустил её, потому что она не смогла принять его сущность. Может, она жива именно потому, что сбежала.

— Помню, была одна история, — продолжает Джульетта. — В выпускном классе у неё был преследователь. Какой-то студент, который не оставлял её в покое. А потом в один день он просто исчез. Бросил учёбу, уехал, больше не связывался с ней. Ребекка покинула город через месяц.

— Ты думаешь, Каин…

— Я ни о чём не думаю. Просто говорю, будь осторожна. Мой брат защищает то, что считает своим. И если он решил, что ты — его…

Она не договаривает, но и не нужно. Если Каин решил, что я — его, значит, так оно и есть. Вопрос в том, хочу ли я этого.

— Спасибо за предупреждение.

— Я просто не хочу, чтобы ты пострадала. Ты мой лучший автор и подруга. А Каин… он мой брат, я люблю его, но он не такой, как все. Он видит мир не так, как мы.

Именно. Он видит его ясно. Видит хищников и жертв, виновных и невиновных. И действует в соответствии со своим видением.

— Я буду осторожна, — обещаю я, добавляя ещё одну ложь к уже накопившейся груде.

После разговора я снова пытаюсь писать. На этот раз слова приходят легко:

«Она стояла на перекрёстке двух миров — дневного мира закона и порядка, где её отец охотился на монстров, и тьмы, где её монстр охотился на тех, до кого закон не мог дотянуться. Она знала, что должна выбрать свет. Должна рассказать кому-нибудь то, что знает. Должна остановить это, прежде чем прольётся ещё больше крови.

Но пролитая кровь была ядовитой, а монстр, проливающий её, был её монстром. Как она могла предать единственного человека, который видел её целиком и выбрал защищать, а не обладать?

Она не могла. Не стала бы.

Она встретится с ним в полночь, в месте, где живут его призраки, и она изберёт тьму. Изберёт его.

Потому что иногда настоящий ужас — не монстр в тени, а тот, у кого есть значок и ключи от твоей двери».

Я сохраняю документ, затем открываю поисковик. Потребуется некоторое время, но я нахожу её. Ребекка Харрисон: замужем, двое детей, работает графическим дизайнером.

Её соцсети закрыты, но есть один публичный пост за прошлый год. Поминальная запись о некоем Дэвиде Ризе. Подпись гласит: «Пять лет свободы. Спасибо моему ангелу-хранителю, где бы ты ни был».

Дэвид Риз.

Я ищу это имя вместе с названием нашего города.

Небольшая статья пятилетней давности. Студент колледжа, 22 года, погиб в автокатастрофе за пределами городской черты. Одно авто, съехало с дороги и врезалось в дерево. Никаких признаков преступления.

Но Каин вернулся в город ровно пять лет назад.

Мой телефон вибрирует.

Сообщение с неизвестного номера.

Я открываю его и вижу фотографию личного дела Джейка Бауэра.

Жёлтым выделены три жалобы на применение чрезмерной силы. Два предупреждения о сексуальных домогательствах. Одно засекреченное дело из юности.

Под фото текст: «Твой отец никогда не видел эту версию. Официальное досье подчистили. Задумайся, почему».

Я удаляю сообщение, но его смысл остаётся со мной.

Мой отец — добрый шериф, защитник… Что ещё он не видит? Что ещё от него скрыли? Или, что ещё хуже, на что он предпочёл не смотреть?

Часы на стене кафе показывают полдень.

Двенадцать часов до полуночи. Двенадцать часов, чтобы решить, хватит ли у меня смелости окончательно погрузиться в ту тьму, о которой я писала всю свою жизнь.

Но, по правде говоря, решение уже принято. Оно было принято в тот момент, когда Каин поцеловал меня, а я ответила на поцелуй.

Когда я ощутила привкус меди и захотела ещё.

Когда я выбрала монстра, а не человека.

ГЛАВА 9

Каин

Она приходит в темноте. Как я и предполагал.

Я наблюдаю из окна, как Селеста паркует машину у границы моих владений — достаточно далеко от домика, чтобы проезжающий мимо не заметил.

Умница.

Она учится мыслить как человек, у которого есть тайны. Я сказал в полночь, и она пришла точно в срок. Ещё один знак, что она уже моя. Нерешительные не приходят вовремя, они мечутся, кружат, сомневаются. Но Селеста идёт прямо к моей двери так, словно возвращается домой.

Она не стучит. Достаёт ключ, который я ей дал, и входит.

Уверенность этого поступка разгоняет жар в моей крови.

— Я здесь, — говорит она в, казалось бы, пустой дом.

Я выхожу из тени в коридоре.

— Я знал, что ты придёшь.

Она вся в чёрном, джинсы, блузка, кожаная куртка. Тёмные волосы распущены, а в лице появилось что-то новое. Решимость, возможно. Или осознание того, что значит этот момент.

— Ты сказал, что хочешь показать мне что-то о моём отце.

— Да, — я медленно приближаюсь, давая ей время отступить. Она не отступает. — Но сначала ты должна понять, то, что ты увидишь, изменит твоё представление о нём. Обратной дороги не будет.

— Обратной дороги уже нет, — она прикасается к своим искусанным губам, где я оставил свой след. — Показывай.

Я веду её в свою библиотеку, не в главный зал, где выставлены обычные книги, а в запертую комнату за ним. В мою личную коллекцию. Первые издания, редкие рукописи и вещи, которым не следовало бы существовать. Среди них разложенные на дубовом столе папки.

— Как ты их достал? — спрашивает она, глядя на документы полицейского управления с подписью «СЕКРЕТНО».

— Есть свои преимущества в том, чтобы оставаться незамеченным. Люди забывают о моём существовании, оставляют вещи незапертыми, говорят свободно, думая, что их никто не слышит, — протягиваю ей первую папку. — Это семилетней давности.

Она открывает, читает. Лицо бледнеет.

— Это Джейк. Его обвиняли в сексуальном насилии. Девушке было семнадцать.

— Да. Она отозвала заявление после разговора с твоим отцом.

— Нет… — но она продолжает читать, видя правду, выписанную чёрным по белому. — Тут сказано, что папа убедил её, если она подаст в суд, это разрушит её жизнь. Что Джейк молод, совершил ошибку, у него светлое будущее.

— Читай дальше.

Вторая папка пятилетней давности. Ещё одно заявление против Джейка, на этот раз от женщины, работавшей в управлении. Неподобающие прикосновения, комментарии, визиты к ней домой без приглашения.

— Её перевели в другой округ, — тихо говорит Селеста. — С блестящей рекомендацией от моего отца.

— Вместо того чтобы решить проблему, он её переместил.

Третья папка прошлогодняя. Вызов по домашнему насилию, на который выезжал Джейк. Позже женщина заявила, что Джейк предложил ей «заплатить за молчание иным способом».

— Расследование закрыто, — читает Селеста. — Недостаточность улик. Ведущий следователь — шериф Стерлинг, — она откладывает папки дрожащими руками. —  Он знал. Он знал, кто такой Джейк, и защищал его.

— Твой отец не злодей, — осторожно говорю я. — Он слабый. Он верит в преданность, в защиту своих, во вторые шансы. Он не может совместить в голове того Джейка, которого, как ему кажется, знает, с тем Джейком, который совершает эти поступки. Поэтому он выбирает не видеть.

— Но ты видишь.

— Я вижу всё. Это мой дар и моё проклятие, — я подхожу ближе. — Твой отец охотится за мной за то, что я устраняю угрозы, которые он отказывается признавать. Ирония.

Она разворачивается ко мне полностью.

— Ты хочешь, чтобы я его возненавидела?

— Я хочу, чтобы ты поняла, грань между добром и злом не там, где ты думаешь. Твой отец, добрый шериф, годами покрывал хищника. А я — тот убийца, за которым он гонится, — остановил больше хищников, чем он когда-либо смог.

— Зачем ты показываешь мне это? Почему именно сейчас?

— Потому что ты должна знать, кого выбираешь. Если ты останешься со мной сегодня, ты выберешь не просто убийцу вместо полицейского. Ты выберешь правду вместо удобной лжи. Ты решишь видеть мир таким, какой он есть на самом деле.

Она долго молчит, глядя на папки. Потом смеётся — мрачно и горько.

— Все эти годы я писала о моральной неоднозначности, о хороших людях, совершающих плохие поступки, и о плохих людях, делающих добро. И даже не понимала, что живу в этом.

— Мы все в этом живём. Просто большинство отказывается это видеть.

Она поднимает на меня взгляд и в её глазах появляется что-то новое.

Не утраченная невинность, её у неё, в сущности, никогда и не было.

А разбитые иллюзии.

Последние оковы, падающие прочь.

— Мой отец покрывал Джейка, а Джейк пытался напасть на меня, — её голос ровный, холодный. — Если бы ты не следил за мной, если бы не остановил его…

— Но я его остановил.

— Да, — она подходит ближе. — Ты остановил. Ты защищал меня с самого начала. Ещё до того, как я узнала о твоём существовании.

— Я защищаю то, что принадлежит мне.

— А я принадлежу тебе? — теперь она так близко, что я чувствую запах её шампуня, тепло её тела. — Я твоя?

— Ты была моей с тех пор, как написала свою первую книгу. С тех пор, как создала персонажа, который убивает из любви, и заставила читателей сочувствовать ему. Ты звала меня, даже не зная об этом.

— И ты откликнулся.

— Я всегда откликаюсь на твой зов.

Она протягивает руку, проводит пальцем по шраму над моей бровью.

— Я больше не бегу. Ни от правды, ни от тебя. Я пришла сюда сегодня, зная, кто ты, что ты сделал. И что будешь делать дальше.

— И?

— И я всё равно выбираю тебя. Выбираю именно из-за этого, — её рука ложится на мою грудь. — Я всю жизнь писала о тьме со стороны, наблюдая за ней с безопасного расстояния. Я больше не хочу быть в безопасности.

— Селеста…

— Нет, — она обрывает меня. — Никаких предупреждений о том, насколько ты опасен. Никаких шансов передумать. Я знаю, что выбираю. Кого выбираю, — она приподнимается на цыпочках, её губы оказываются у моего уха. — Я выбираю своего монстра.

Вся моя выдержка рушится.

Я прижимаю её к себе, завладеваю её губами, без прежней сдержанности. Это не похоже на наш первый поцелуй — это заявление прав на неё. Она отвечает с такой же страстью, её ногти впиваются в мои плечи, притягивая ближе.

— Библиотека, — шепчет она мне в губы. — Я хочу тебя в библиотеке, среди всех этих историй о смерти и любви, о тонкой грани между ними.

Я поднимаю её на стол, папки рассыпаются по полу. Свидетельства ошибок её отца ковром падают к ногам. Забавно, что мы сделаем это, стоя на руинах её прежней жизни.

— Ты уверена? — спрашиваю я в последний раз, обхватив её лицо ладонями.

— Никогда ещё я не была так уверена, — она притягивает меня для нового поцелуя. — Сделай меня своей во всех смыслах.

Мои пальцы запутываются в её тёмно-каштановых волосах, в тусклом свете библиотеки проблескивают бордовые пряди. Я откидываю её голову назад, открывая изящную линию её шеи. Она вздыхает, её светло-зелёные глаза — почти золотые в приглушённом свете — встречаются с моими бледно-серыми, полные неприкрытого желания.

165 сантиметров её тела идеально подходят к моим 193; её стройное тело изгибается, прижимаясь к моей мускулистой груди, когда я встаю между её бёдер. Я кусаю её шею, достаточно сильно, чтобы оставить след, и сосу, пока под кожей не расцветает синяк.

Её руки впиваются в мой чёрный свитер, задирают его, чтобы провести ногтями по рельефу пресса, очертить шрамы, оставшиеся после многих лет борьбы за выживание.

— Каин, — стонет она, голос дрожит от желания.

Я рывком распахиваю её кожаную куртку и сбрасываю с плеч. Под ней чёрная блузка, обрисовывающая её мягкие изгибы, сквозь ткань проступают возбуждённые соски. Я разрываю блузку, обнажая её бледные груди, она резко втягивает воздух, приоткрывая полные губы. Опускаю голову и присасываюсь к одному из сосков, царапая его зубами и жадно посасывая, лаская языком чувствительную бусинку. Она толкается в меня, и её ботинки «Doc Martens» скребут по краю стола.

— Ещё, — требует она, пальцы путаются с моим ремнём.

Я позволяю ей, заворожённо наблюдая, как те самые руки, что привыкли выразительно двигаться в разговоре, теперь трепещут от нетерпения, освобождая член. Он вырывается наружу — толстый и твёрдый, с пульсирующими венами.

Её светло-зелёные глаза, почти почерневшие от возбуждения, расширяются, прежде чем она обхватывает основание ладонью, уверенно скользит вверх, большим пальцем обводит головку, уже влажную от предэякулята.

Я рычу, стаскивая джинсы с её бёдер, комкая ткань у лодыжек.

Без трусиков. Какая дерзкая.

Её лоно открыто моему взору, влажные половые губы набухли, клитор выпирает. Я провожу двумя покрытыми шрамами пальцами по её щели, смачиваю в её соках и погружаю внутрь. Она вскрикивает, влагалище сжимается, внутри горячо и скользко.

Я глубоко двигаю пальцами, изгибаю, чтобы достать до той точки, от которой её бёдра начинают дрожать, а большим пальцем массирую клитор.

— Чёрт, ты вся мокрая, — хриплю я, второй рукой прижимая её запястье над головой.

Маленький шрам у неё на брови морщится, когда она закусывает нижнюю губу, сосредоточившись на нарастающем напряжении.

— Для тебя, — задыхается она, отпуская мой член, чтобы вцепиться в край стола. — Всегда для тебя.

Вынимаю пальцы и подношу их к её рту. Она обсасывает их, облизывает языком, не отрывая от меня взгляда. От этого зрелища во мне пробуждается что-то первобытное.

Я приставляю головку к её входу туго раздвигая сомкнувшиеся складки. Один резкий, безжалостный толчок, и я погружаюсь до самого основания. Её внутренние стенки сжимаются вокруг моего члена, словно тиски.

Она вскрикивает, выгибая спину, ногти впиваются мне в плечи сквозь ткань свитера. Не давая ей опомниться, я начинаю двигаться с безжалостной силой, стол под нами скрипит в такт. Каждый новый удар глубже, яйца шлепаются о её плоть, а её соки обильно смазывают мой ствол. Ногами она обвивает мою поясницу, пятками упираясь, притягивая меня ещё ближе.

— Сильнее, — молит она, и голос её срывается.

Я слушаюсь. Одной рукой обхватываю её горло, не душу, лишь держу, ощущая, как пульс бьётся под моей покрытой шрамами ладонью. Наклоняюсь, впиваясь в её рот грубым поцелуем. Наши языки сплетаются в борьбе, пока я безжалостно трахаю её. Кожа скользкая от пота, её бледное тело розовеет под моими атаками. Отпускаю горло, чтобы ущипнуть её сосок, кручу до тех пор, пока она не всхлипывает мне в губы.

Её стенки начинают судорожно сжиматься — она близко.

Меняю угол, и с каждым толчком основание моего члена трется о её клитор. Этого трения ей достаточно.

— Кончи для меня, — приказываю я низким, тёмным голосом.

Она разлетается на части. Её киска пульсирует, сжимая член, и она кричит моё имя.

Волны наслаждения сотрясают её, тело бьёт дрожь, глаза закатываются. Я не останавливаюсь, гонюсь за своим. Вынимаю член, переворачиваю её и наклоняю через стол. Её задница приподнята, такая круглая и упругая, а киска блестит, открытая моего взору.

Шлёпаю по мягкой плоти, наблюдая, как проступает красный отпечаток, и вновь вхожу сзади, теперь ещё глубже. Руками впиваюсь в её бёдра, оставляя синяки на бледной коже, пока трахаю её, словно зверь. Она толкается в ответ, встречая каждый толчок, и стонет, чувствуя, как под локтями хрустит бумага.

— Наполни меня, — задыхается она. — Пометь изнутри.

Эти слова добивают меня.

Я вхожу до предела в последний раз, член пульсирует, когда я кончаю, горячие струи наполняют её лоно, вытекают наружу, окружая нас. Продолжаю двигаться, продлевая экстаз, пока мы оба не теряем силы, сплетясь в единое целое.

Притягиваю её к своей груди, не вынимая член, губами касаюсь её уха.

— Теперь ты моя. Полностью.

Она кивает, поворачивается, чтобы нежно поцеловать меня, несмотря на хаос вокруг.

— Твоя. Во всей этой тьме.

Потом мы лежим на кожаном диване, который я перенёс в библиотеку в прошлом году. Её тело прижато к моему, кожа всё ещё пылает, дыхание прерывисто.

Она чертит узоры на моей груди. Какие-то буквы. Она пишет слова на моей коже.

— Что ты пишешь?

— «Мой», — просто отвечает она. — Если я твоя, то и ты мой.

— Я твой с того момента, как прочёл твою первую книгу. С того мгновения, как распознал родственную душу, скрывающуюся за вымыслом.

Она ненадолго замолкает.

— Расскажи мне о них. О твоих родителях.

Я напрягаюсь, но её рука продолжает успокаивающе двигаться на моей коже.

— Они усыновили нас, когда мне было тринадцать, а Джульетте — одиннадцать. Все считали их святыми, богатая пара, взявшая к себе проблемных приёмных детей.

— Но они не были святыми.

— Они были монстрами в человеческих масках. Ричард любил контроль. Патриция любила наблюдать. У них были очень чёткие представления о дисциплине, о том, как научить нас быть благодарными за их щедрость.

— Они причиняли тебе боль.

— Они пытались сломать нас. Это разные вещи, — я прижимаю её ближе. — Джульетта была младше, слабее. Я сделал так, чтобы их внимание в основном доставалось мне. Лучше мне, чем ей.

— Как они умерли?

— Утечка угарного газа. Трагическая случайность. Все окна были плотно закрыты, не было шанса спастись, когда всё началось, — мой голос звучит ровно, без эмоций. — Я был в школе. Джульетта — у подруги. Идеальное алиби.

Она не спрашивает, была ли это действительно случайность.

Она знает.

Так же, как знает о Рое и остальных.

И всё равно она здесь — обнажённая в моих объятиях. Она выбрала меня.

— Еще кое-что, — говорит она. — Расскажи мне о Ребекке Харрисон.

Я удивлён, что она знает это имя.

— Джульетта рассказала?

— Она предупредила, что ты… интенсивный. Что Ребекка уехала из города из-за тебя.

— Ребекка уехала, потому что я показал ей, кем на самом деле был её парень. Дэвид Риз любил причинять боль женщинам, но был достаточно хитёр, чтобы всё выглядело по согласию. Ребекка не верила мне, пока я не показал ей видео с другими девушками. С девушками без сознания.

— Ты убил его.

— Автомобильная авария. Тормозные шланги на старых машинах так ненадёжны, — я глажу её по волосам. — Ребекка не смогла смириться с тем, что я сделал для неё. Она была благодарна и напугана. Поэтому я отпустил её.

— А меня ты не отпустишь.

— Нет. Потому что ты не напугана. И не благодарна. Ты соучастница, — я приподнимаю её подбородок, заставляя посмотреть на меня. — Ты знаешь, кто я, и выбираешь остаться. Значит, ты моя навсегда.

— «Навсегда» — это долго.

— Недостаточно долго.

Звук снаружи заставляет нас обоих замереть. Шум двигателя, становится ближе.

Я подхожу к окну, стараясь оставаться незамеченным.

Патрульная машина шерифа.

— Это мой отец, — говорит Селеста, торопливо натягивая одежду. — Как он…

— Твоя машина. Он, должно быть, искал тебя и увидел её здесь, — я быстро одеваюсь, просчитывая варианты. — Он один. Это хорошо.

— Хорошо? Он приехал тебя арестовать!

— Он приехал найти тебя. Это разные вещи, — я протягиваю ей куртку. — Выходи через заднюю дверь. Обойди вокруг к своей машине. Скажи, что гуляла, хотела подышать, заблудилась в темноте.

— Он не поведется.

— Поведется, лишь бы не верить, что ты была здесь со мной.

Она страстно, отчаянно целует меня.

— Это не конец.

— Нет. Это только начало.

Она выскальзывает через заднюю дверь, в этот момент в доме раздаётся стук.

Выжидаю тридцать секунд, затем открываю дверь, стараясь выглядеть так, будто только проснулся.

— Шериф. Уже поздно.

— Локвуд, — его рука лежит на оружии. — Моя дочь здесь?

— Ваша дочь? — я моргаю, изображая недоумение. — С чего бы ей быть здесь?

— Её машина припаркована дальше по дороге.

— Многие паркуются там, чтобы пойти в поход. Это начало тропы очень популярно.

Он пытается заглянуть в дом мимо меня.

— Не будешь возражать, если я осмотрюсь?

— У вас есть ордер?

Его челюсть напрягается.

— Нет.

— Тогда да, я возражаю, — прислоняюсь к дверному косяку. — Но если вы беспокоитесь о Селесте, вам стоит проверить тропы. В темноте легко заблудиться.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, как он просчитывает варианты: странное поведение дочери, то, как она защищала меня.

Наконец он произносит:

— Держись от неё подальше.

— Или что? Вы защитите её так же, как защищали всех тех женщин от Джейка?

Кровь отливает от его лица.

— Что ты сказал?

— Я сказал «спокойной ночи», шериф.

Я закрываю дверь у него перед носом и слушаю, как он стоит там целую минуту, прежде чем уходит. В окно я вижу, как он находит Селесту у её машины, она идеально играет роль заблудившейся прогульщицы. Он обнимает её, облегчение читается в каждом движении его тела.

Но через его плечо она оглядывается на мой дом. Даже отсюда я вижу обещание в её глазах.

Она вернётся.

И в следующий раз не уйдёт.

ГЛАВА 10

Селеста

Слова льются из-под моих пальцев, как кровь из открытой раны. Тёмные, необходимые, неудержимые.

За три дня я написала сорок страниц, это лучшая работа за всю мою карьеру. Каждая фраза искренняя, которая рождается лишь из личного опыта.

Моя героиня больше не притворяется, что понимает тьму: она стала ею. Она не боится своего преследователя — она жаждет его. Она не хочет, чтобы её спасли — она хочет, чтобы её поглотили.

Потому что я уже поглощена.

Три ночи назад в библиотеке Каина, среди доказательств провалов моего отца и первых изданий книг о прекрасной жестокости, я отдалась убийце.

И я сделаю это снова. Сделаю.

Сегодня ночью. Если он примет меня.

Сцена, которую я пишу, самая откровенная из всех, что я когда-либо пыталась создать:

«Она наблюдала за его работой с увлечением ученика, созерцающего мастера. Каждый разрез был продуман, артистичен. Он писал кровью, сочинял симфонию криков. А она, его добровольная зрительница, возбуждалась с каждым движением лезвия. Это было то, что она искала во всех этих безопасных мужчинах с их осторожными руками и робкими сердцами — того, кто покажет ей: любовь и насилие не противоположности, а партнёры по танцу, движущиеся в ужасной гармонии».

Мой телефон вибрирует.

Ещё одно сообщение от отца:

Задерживаюсь на работе. Не жди. Двери запри.

Он держится отстранённо с тех пор, как нашёл меня у машины той ночью, когда я притворялась, что заблудилась. Не думаю, что он поверил мне. Но альтернатива — что я была с Каином — для него непостижима. Так что мы существуем в этом состоянии добровольного неведения, оба притворяясь, что всё нормально. Хотя ничего уже не будет нормально. Он стал проводить больше времени в участке, изучая личное дело Джейка. Я знаю, потому что видела папку сегодня утром у него на столе, много страниц с жалобами, выделенными жёлтым. Имя Сары обведено красным. Подпись моего отца внизу — на отчётах, отклоняющих обвинения. Груз его соучастия старит его день ото дня.

Дом теперь ощущается иначе. Не как убежище, а как сцена, ждущая начала следующего акта. Любая тень может быть Каином, наблюдающим за мной. Любой звук может означать его приближение. Эта мысль должна ужасать меня. Но вместо этого я возбуждаюсь.

Снова. Я пребываю в постоянном возбуждении с тех пор, как он коснулся меня, моё тело готово и ждёт возвращения своего хозяина.

Я думаю о его руках, покрытых шрамами, умелых, нежных со мной, но жестоких с другими. Думаю о том, как он выглядел, когдабыл внутри меня: сдержанный даже в страсти, наблюдающий за моим лицом, словно запоминая каждое выражение. Думаю об обещании, которое он дал: что я его навсегда, что пути назад нет.

Я не хочу возвращаться. Я хочу погрузиться глубже.

Встаю, чтобы налить ещё кофе, и замечаю, как вечерний свет льётся сквозь окна. Уже около пяти вечера, я пишу шесть часов подряд. Кофе давно остыл, плечи болят, но я чувствую себя живее, чем когда-либо за последние годы.

Раздается звонок в дверь.

Я замираю. Каин не стал бы звонить в дверь. Он просто появился бы, или воспользовался ключом, который я ему дала.

У отца свои ключи. Значит…

— Селеста? Открой. Я знаю, что ты там.

Джейк.

Кровь стынет в жилах.

Он пьян. И зол.

Смесь, которая обычно приводит к фотографиям в полицейской базе и поминальным службам.

— Уходи, Джейк. Тебе нельзя здесь быть.

— Нельзя… — его смех резкий, неприятный. — Мне уже нигде нельзя быть, благодаря тебе.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Врёшь! — что-то ударяется в дверь, то ли кулак, то ли всё его тело. — Твой папаша вызвал меня в кабинет несколько дней назад. Начал спрашивать про Сару. Про жалобы многолетней давности. Про то, почему я решил перестать охранять тебя.

Моя рука тянется к телефону и замирает. Позвонить отцу? Он в сорока минутах отсюда. Позвонить Каину? У меня нет его номера. Позвонить в 911? Джейк сам считал себя службой спасения — или считал себя таковым.

— Кто-то наплёл ему про меня, — продолжает Джейк. — Это ты? Или твой психованный бойфренд?

— У меня нет бойфренда.

— Конечно. Значит, ты не спала с Локвудом в его хижине, пока твой папаша тебя искал?

Дверная ручка дёргается. Он пробует открыть ключами, но отец, должно быть, сменил замки.

— Я видел, как ты выходила от него той ночью. Видел, как целовала его на прощание, словно влюблённая школьница.

Сердце колотится.

Он следил.

Даже после угроз Каина он продолжал следить.

— Меня отстранили, — голос Джейка становится громче. — В связи с расследованием «давних жалоб». Моя карьера закончена. Моя жизнь закончена. Потому что ты не захотела дать мне шанс. Один шанс, Селеста. Всё, чего я просил.

— Ты получил пятнадцать лет шансов…

Звук разбитого стекла обрывает меня.

Кухонное окно.

Он проникает внутрь.

Я бросаюсь к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Телефон в моей руке, но пальцы так трясутся, что не удаётся разблокировать экран.

За спиной слышу хруст битого стекла под ботинками Джейка, он тяжело дышит. Идёт за мной.

— Опять бежишь? — кричит он. — Как тогда на вечеринке? Но теперь здесь нет Локвуда, чтобы спасти тебя. Нет папы с его значком. Только ты и я. Как и должно было произойти годы назад.

Добираюсь до спальни, захлопываю дверь, поворачиваю замок. Это ненадолго, но, может, хватит времени… Дверь буквально взрывается. Видимо, он ударил ногой, старое дерево трескается вокруг замка. Джейк заполняет дверной проём, его лицо красное от алкоголя и ярости, форма вся помятая. Пистолета на нём нет, слава богу. Но и без оружия он внушает ужас, гора мускулов, пропитанная годами затаённой обиды.

— Вот ты где, — говорит он, входя в комнату. — Там, где тебе место. В спальне, ждёшь меня.

— Джейк, не надо. Ты лучше, чем всё это.

— Лучше? Твой отец так не считает. Отстранил меня из-за жалоб девок, которые сначала хотели, а потом передумали, — он приближается, загоняя меня к окну. — Как ты тогда на вечеринке. Танцевала так развязно, а потом притворялась шокированной, когда я пытался тебя поцеловать.

— Мне было семнадцать…

— Ты была похотливой сучкой. И осталась такой. Пишешь эти книги, распространяешь эти мысли, — теперь он так близко, что я чувствую запах виски, вижу лопнувшие капилляры в его глазах. — Все эти сцены про женщин, которых берут против воли, а они тайно наслаждаются. Думаешь, я не читал каждую? Не изучал? Ты писала о том, чего хотела, Селеста. Но слишком гордая, чтобы попросить.

— Это выдумка…

— Это то, чего ты хочешь, — он резко поддаётся вперёд, хватает меня за горло и впечатывает в стену. Зрение темнеет. — Ты хочешь, чтобы кто-то взял власть в свои руки. Заставил тебя подчиниться. Но не обычный человек, верно? Должен быть убийца. Монстр. Кто-то сломанный и опасный.

Я царапаю его руку, но он слишком силён. Второй рукой он хватает мою рубашку и рвёт её. Пуговицы рассыпаются по полу, словно сломанные зубы.

— Прекрати…

— «Прекрати»? Твои героини никогда всерьёз не говорят «прекрати», да? — он отпускает моё горло, хватает за волосы и запрокидывает мою голову назад. — В конце концов они всегда умоляют о большем. Влюбляются в мужчину, который берёт то, что хочет.

Я плюю ему в лицо.

Он бьёт меня тыльной стороной ладони, да так сильно, что рассекает губу. Во рту появляется привкус меди, перед глазами вспыхивают звёзды.

Когда зрение проясняется, я вижу, как он улыбается.

— Вот она. Настоящая Селеста. Не идеальная дочь шерифа. Не успешная писательница. Просто ещё одна шлюха, которая раздвигает ноги перед убийцами.

Он снова хватает меня и швыряет на кровать. Я пытаюсь откатиться в сторону, но он наваливается сверху, придавливая своим весом, руками лапая моё тело.

Это происходит.

Это правда происходит.

Все мои тёмные фантазии, все написанные мной сцены о насилии и желании — ничто из этого не подготовило меня к реальности абсолютной беспомощности.

— Я любил тебя, — говорит он, одной рукой прижимая мои запястья над головой, а другой шаря по моему телу. — Пятнадцать лет я любил тебя. Ждал тебя. А ты отдалась ему. Уродцу, который играет на скрипке и собирает кости. Убийце.

— Он мужчина лучше, чем ты когда-либо станешь…

Джейк бьёт меня снова, на этот раз сжатым кулаком.

Скулу пронзает острая боль.

— Посмотрим, когда я с тобой закончу. Когда ты станешь непригодной для других, — он возится с ремнём, и наконец ужас прорывается сквозь мой шок. — Твой драгоценный Каин не захочет тебя, когда ты будешь пахнуть мной. Я оставлю на тебе свою метку.

И вдруг — невероятно — тяжесть исчезает.

Джейк не успевает закричать.

У него нет времени.

Только что он был сверху, а в следующий миг его уже оттаскивают назад… кто-то в чёрном.

Каин.

Он не произносит ни слова. Не объявляет о своём присутствии.

Просто аккуратно, беззвучно ломает Джейку правую руку в локте.

Хруст разносится по комнате, словно выстрел.

Через секунду раздаётся пронзительный крик Джейка.

— Ты трогал её, — голос Каина спокойный, будничный. — Ты положил руки на то, что принадлежит мне.

Так же методично он ломает вторую руку, затем правое колено, валя Джейка на пол.

Джейк пытается отползти, используя только левую ногу, оставляя за собой след из слюны и слёз, но Каин терпеливо следует за ним, словно кот за раненым мышонком.

— Пожалуйста, — задыхается Джейк. — Пожалуйста, я коп, ты не можешь…

— Ты был копом. Теперь ты просто ещё один хищник, считавший, что значок даёт тебе право, — Каин достаёт нож, не охотничий, возможно, филейный². — Знаешь, что я делаю с хищниками, помощник Бауэр?

Я приподнимаюсь, запахнув разорванную рубашку, и наблюдаю за Каином.

В его точности есть жуткая красота, в движениях — страшная грация.

— Ты смотрел на неё, — говорит Каин.

Лезвие входит в правую глазницу Джейка с влажным звуком, словно ложка в желе. Крик Джейка обрывается на хрип.

— Годами ты смотрел на то, что принадлежит мне. Следил за ней. Фотографировал её.

Делает то же самое с левым. Теперь Джейк рыдает, ослеплённый, сломленный, пытается закрыть изуродованное лицо сломанными руками.

— Ты трогал её, — Каин хватает Джейка за правое запястье, кладёт на пол и наступает ботинком. Пальцы хрустят, словно сухие ветки. Затем он наступает на левую руку, каждый палец ломается. — Ты положил эти руки на её тело. Рвал её одежду. Бил по лицу.

— Прости, — хнычет Джейк сквозь сломанные зубы. — Прости, я не хотел…

— Тсс, — Каин гладит Джейка по голове, словно утешая ребенка. — Я знаю, ты не хотел. Ты не мог с собой справиться. Такие, как ты, никогда не могут. Чувство вседозволенности встроено в твои кости, вбито в твои мышцы. Ты видишь что-то прекрасное и должен завладеть этим, сломать, сделать маленьким, чтобы уместилось в твоих руках.

Затем он начинает резать ниже.

Крики Джейка достигают тонов, о которых я не знала, что человеческий голос способен. Каин работает медленно, тщательно, отрезая член Джейка с той же точностью, с какой он поступил с Роем. Но на этот раз он не дает Джейку потерять сознание. Каждый раз, когда Джейк начинает отключаться, Каин хлопает его, приводя в чувство, чтобы тот ощутил все.

— Ты пытался изнасиловать ее, — говорит Каин, держа в руке то, что удалил. — Этой жалкой штукой ты думал, что сможешь пометить ее. Владеть ею. Показать ей, что такое настоящий мужчина.

Он достает иголку с ниткой из кармана пиджака.

Он пришел подготовленным.

Словно знал, что это произойдет.

Может быть, он ждал этого, наблюдая, как Джейк кружит все ближе, позволяя ему набраться смелости, чтобы попытаться.

— Селеста, — говорит Каин, не глядя на меня. — Подойди сюда.

Я встаю на дрожащие ноги и приближаюсь к ним.

Слепое лицо Джейка поворачивается на звук моих шагов, рот открывается и закрывается, как у рыбы, хватающей воздух.

— Он должен понять, — говорит Каин, начиная пришивать отсеченный орган Джейка ко лбу аккуратными, точными стежками. — Он должен знать, что ты не жертва.

Каин протягивает мне нож.

Он тяжелее, чем ожидалось, теплый от крови Джейка.

— Куда? — спрашиваю я.

— Куда посчитаешь правильным.

Я опускаюсь на колени рядом с изувеченным телом Джейка. Он пытается говорить, возможно, умолять, но с каждым словом из его рта выходят кровавые пузыри.

Я думаю о всех этих похотливых взглядах, на протяжении нескольких лет, о комментариях, «случайных» прикосновениях. О всех женщинах, которым он причинил боль, о которых мы даже не знаем. О всех женщинах, которым он причинил бы боль, если бы Каин его не остановил. Я думаю о Саре, семнадцатилетней девочки, пытавшейся сообщить о том, что Джейк с ней сделал. О моем отце, убедившем её отказаться от обвинений. О системе, защищавшей Джейка вместо его жертв.

— Ты думал, что мои книги — просто порно, — говорю я ему. — Но это были пророчества. Я писала о человеке, который спасет меня от таких, как ты.

Я прижимаю лезвие к его горлу.

Не достаточно глубоко, чтобы убить быстро, а лишь чтобы вскрыть сонную артерию.

У Джейка есть последние минуты, вероятно, меньше.

Кровь фонтаном бьет вверх, разбрызгиваясь по моему лицу, она теплая и с металлическим привкусом.

— Единорог, — говорит Каин, когда заканчивает пришивать. — Последний в своем роде. Или, может, не последний, но точно на одного меньше.

Джейк перестает двигаться где-то во время последних стежков. Его слепые глаза смотрят в пустоту, рот застыл в последнем крике. Он похож на что-то из кошмара или из одной из моих книг. Монстр, превращенный в искусство, хищник, превращенный в предостережение.

— Нам нужно с этим разобраться, — говорю я, удивляясь, насколько устойчивым оказывается мой голос.

— Да, — Каин встает, притягивает меня к себе, трогает мою разбитую губу нежными пальцами. Большим пальцем проводит по синяку, который образуется на моей скуле. — Он причинил тебе боль.

— Не так сильно, как хотел.

— Все равно слишком сильно, — он целует меня в лоб, мягко и благоговейно. — Больше никто никогда не причинит тебе боли.

— Я знаю.

Мы стоим так некоторое время, окруженные кровью и смертью, держась друг за друга. Это должен быть момент, когда я сломлюсь, осознаю, кем стала, брошусь бежать с криком.

Вместо этого я чувствую... свободу.

Защищенность.

Любовь, которая выходит за рамки обычного определения.

— Что мы будем с ним делать? — спрашиваю я.

— У меня есть идеи. Но сначала нужно всё правильно обставить, — Каин окидывает комнату профессиональным взглядом. — Он вломился. Напал на тебя. Ты защищалась.

— Чем? Голыми руками?

— Тем ножом, который он принёс, — Каин достаёт второй нож — дешёвый, из тех, что мог бы быть у Джейка. Вкладывает его в мёртвую руку Джейка, оставляя на нём отпечатки. — Вы боролись. Он тебя порезал.

Прежде чем я успеваю возразить, он делает неглубокий надрез на моей руке. Жжёт, но не сильно. Потом ещё один на плече, и ещё поперёк рёбер. Всё это — защитные раны, какие могли бы появиться при отражении нападения.

— Потом пришёл твой парень. Застал его за нападением. Сделал то, что сделал бы любой мужчина, защищая любимую женщину, — он смотрит на меня. — Ты сможешь разыграть эту историю?

— Папа поймёт, что это сделал ты. Жестокость, увечья…

— Твой отец увидит то, что должен увидеть. Его заместитель всё это время был убийцей. Джейк имел доступ ко всему, знал жертв, обладал нужной подготовкой. А теперь, пытаясь навредить тебе, он раскрыл себя.

— Но остальные, Рой, женщины…

— Все они были жертвами Джейка. Он был умным, осторожным, пока одержимость тобой не сделала его небрежным.

Каин начинает раскладывать улики, доставая из карманов вещи, о происхождении которых я даже не хочу знать: женскую серёжку, водительские права, трофеи, которые мог бы хранить убийца.

— Твой отец захочет в это поверить. Весь город захочет в это поверить. Дело закрыто, монстр пойман, все в безопасности.

Он прав. Это история, которая имеет смысл, аккуратно связывает все концы. Отец сможет стать героем, раскрывшим дело, даже если убийцей окажется его заместитель.

Город сможет спать спокойно.

А мы с Каином…

— А что будет с нами? — спрашиваю я.

— Мы будем выжившими. Парой, остановившей убийцу. Героями, но по-своему, — он мрачно и прекрасно улыбается. — А потом, когда пройдёт достаточно времени, мы исчезнем. Найдём новое место. Начнём с чистого листа.

— И продолжим убивать.

— Только тех, кто этого заслуживает, — он берёт моё лицо в свои окровавленные ладони. — Только тех, кто угрожает тому, что принадлежит нам.

Нам. Не мне, не ему. Нам.

— Мне нужно позвонить отцу, — говорю я.

— Через минуту. Сначала нужно убедиться, что ты выглядишь соответствующе.

Он ещё больше взъерошивает мои волосы, стратегически рвёт рубашку. Заставляет меня поцарапать собственную шею, чтобы остались следы. Втирает грязь и кровь под ногти, будто я отчаянно сопротивлялась.

Когда он заканчивает, я выгляжу как женщина, едва пережившая нападение, а не как соучастница убийства.

— Теперь, — говорит он, протягивая мне телефон, — звони отцу. Плачь. Впадай в истерику. Скажи, что Джейк вломился, пытался тебя изнасиловать, а твой парень спас тебя. Не называй моего имени, пока он не спросит.

Я набираю номер. Когда отец отвечает, я становлюсь актрисой, которой требует этот момент.

— Папа? — мой голос дрожит. — Мне нужно, чтобы ты приехал домой. Кое-что случилось. Джейк… Джейк мёртв.

ГЛАВА 11

Каин

Сирены звучат всё ближе.

До их появления три, от силы четыре минуты.

Я стою перед домом Стерлингов, взвешивая варианты. Под ногтями ещё осталась кровь Джейка, несмотря на то, как торопливо я пытался от неё избавиться.

Селеста внутри, играет свою роль безупречно: жертва, пережившая кошмар, едва уцелевшая.

А я вот-вот превращусь либо в её спасителя, либо в главного подозреваемого в глазах Стерлинга.

Уйти — более разумный выбор.

Можно раствориться в лесу, оставив её разбираться со всем в одиночку. Она теперь достаточно сильна. Изменилась.

Но побег породит вопросы. Почему я оказался здесь? Почему скрылся?

И что важнее, оставлю её один на один с расспросами отца. С вопросами, на которые она пока не готова ответить сама.

Кровь на рубашке создаст проблем. Кровь Джейка, разбрызганная характерным узором, который любой опытный криминалист распознает мгновенно. Снимаю рубашку, выворачиваю наизнанку, надеваю обратно. Не идеально, но лучше.

Темнота скроет остальное.

Поэтому я остаюсь, зная, что меня ждёт. Стерлинг уже подозревает меня. Если он найдёт меня здесь, рядом с мёртвым и изувеченным заместителем, все его подозрения подтвердятся. Но доказать он ничего не сможет.

Я позаботился об этом.

Первый патрульный автомобиль резко тормозит у дома, раскрашивая стены вспышками красных и синих огней. Из машины выходят двое заместителей, я их не знаю. Их руки лежат на оружии.

Увидев меня, они мгновенно напрягаются.

— Руки так, чтобы мы их видели!

Я подчиняюсь, медленно, без малейшей угрозы в движениях.

— Моя девушка внутри. На неё напали. Нападавший мёртв.

Они переглядываются.

Один делает шаг вперёд, второй держит его прикрытием. Профессионально, но без особого мастерства. Это не идёт ни в какое сравнение с тем, что начнётся, когда появится Стерлинг.

— Ваше имя?

— Каин Локвуд.

На его лице мелькает узнавание.

Все знают, кто я: затворник, странный тип, объект пристального внимания Стерлинга. Тот, кто находит тела, появляется на местах преступлений, кто заставляет людей чувствовать неловкость одним своим присутствием.

— Дочь шерифа… она…

— Жива. Ранена, но жива. Джейк Бауэр вломился в дом. Пытался её изнасиловать.

Глаза заместителя расширяются от шока:

— Заместитель Бауэр?

— Бывший заместитель, насколько я понял. Его отстранили три дня назад.

Снова раздаётся вой сирен.

Скорая помощь, ещё один патрульный автомобиль — и затем… внедорожник Стерлинга появляется на повороте на опасной скорости. Шины визжат по асфальту, и я отчётливо вижу, как машина на мгновение приподнимается на двух колёсах, прежде чем с грохотом вернуться на все четыре.

С ним будут проблемы.

Внедорожник ещё не успевает полностью остановиться, а Стерлинг уже выскакивает из него и бежит к дому. Заметив меня, его лицо мгновенно меняется, страх сменяется чистой, необузданной яростью. Я узнаю это выражение, потому что сам испытывал такую же.

— Ты, сукин сын!

Он не сбавляет скорости, просто летит на меня. Удар валит нас обоих на землю, его руки тянутся к моему горлу. Для мужчины за пятьдесят он силён, ярость отца и годы затаённых подозрений придают ему сил.

— Шериф! — заместители пытаются оттащить его, но Стерлинг резко выбрасывает локоть, и один из них получает в лицо. Нос ломается с брызгами крови.

— Я сказал держаться от неё подальше! — его кулак врезается в мою челюсть, отбрасывая голову назад.

Я чувствую вкус крови, но не сопротивляюсь. Пусть вымотается. Пусть все увидят, как он теряет контроль. Пусть увидят, как добропорядочный шериф нападает на человека, спасшего его дочь.

Ещё удар, теперь по рёбрам. Я принимаю его, не обращаю внимание на боль. Стерлинг уже рыдает, его удары становятся всё хаотичнее, теряют точность.

— Она должна была быть в безопасности! Я защищал её!

— Папа, остановись! — голос Селесты пронзает шум. Она стоит в дверном проёме, выглядит именно так, как нужно, рубашка разорвана, на лице следы побоев, одежда в крови. Идеальная жертва, если не смотреть слишком пристально в её глаза. Если не замечать удовлетворения, скрытого за разыгранной травмой.

Стерлинг отпускает меня, бросается к дочери.

— Селеста, детка, ты…

— Каин спас меня, — она падает в объятия отца, мастерски показывая запоздалый шок. — Джейк вломился. Он был пьян, злился из-за отстранения. Он пытался… — она обрывает фразу всхлипом, звучащим совершенно искренне.

Стерлинг обнимает её, но его взгляд находит меня поверх её плеча. Ярость всё ещё там, смешанная с чем-то ещё. С подозрением. С осознанием, которое он не может доказать.

— Отведи её в машину скорой помощи, — приказывает он одному из заместителей. — Пусть её осмотрят.

— Я хочу остаться…

— Сейчас же, Селеста.

Она уходит, как послушная дочь. Но, проходя мимо, ловит мой взгляд.

Короткий взгляд, говорящий: «Будь осторожен. Не дай ему сломать тебя».

Стерлинг ждёт, пока она окажется вне пределов слышимости, затем снова надвигается на меня. На этот раз заместители готовы, встают между нами.

— Как? — голос Стерлинга смертельно тих. — Как ты оказался здесь?

— Я гулял. Тропы за вашим участком соединяются с моими.

— Ночью?

— Я часто гуляю по ночам. В лесу спокойно. Вы знаете это, ваши заместители много раз следили за мной, чтобы изучить мои привычки.

— Враньё! — он отталкивает заместителей, приближается вплотную. От него пахнет кофе и усталостью. — Ты следил за моим домом. Преследовал мою дочь.

— Я услышал крики. Я пришёл на помощь. Вы предпочли бы, чтобы я прошёл мимо?

Его рука тянется к пистолету. Он не достаёт его, но угроза очевидна.

— Джейк мёртв?

— Да.

— Ты убил его.

— Я остановил его от изнасилования вашей дочери. Потребовалась... много сил.

— Покажи руки.

Я вытягиваю их вперёд.

Несколько ушибов на костяшках, под ногтями всё ещё едва заметна кровь Джейка — несмотря на быструю помывку. Стерлинг видит всё, фиксируя улики лишь глазами, ведь он занимается этим тридцать лет.

— Шериф, — тихо говорит один из заместителей, — вам нужно это увидеть.

Мы следуем за ним внутрь, поднимаемся в спальню Селесты. Первым бьёт запах — кровь, телесные жидкости, смерть. Затем зрелище.

Изувеченный труп Джейка. Гротескный «единорог», символ его собственной анатомии. Художественная точность насилия.

— Господи Иисусе, — шепчет один из заместителей и бросается в ванную, его рвёт.

Стерлинг смотрит на сцену, его лицо отражает череду эмоций.

Ужас. Осознание. Понимание.

Он видел мои работы раньше, даже если не мог доказать, что это был я.

На всем этом мой почерк. Театральное расположение, символическое нанесение увечий, то, как кровь стекает по определенным линиям.

— Ты, — тихо произносит он. — Это был ты. Не только Джейк, все они.

— Я не понимаю, о чем вы.

Он резко разворачивается, хватает меня за рубашку и с силой впечатывает в стену так, что штукатурка трескается.

— Оленьи черепа. Изувечения. Рой Данхэм. Женщины. Это твоя работа.

— Ваш заместитель вломился в ваш дом. Пытался изнасиловать вашу дочь. Я его остановил.

— Ты его разделал, как мясник. Это не самооборона, это…

— Это то, чего он заслужил, — я спокойно смотрю ему в глаза. — Сколько женщин подавали на Джейка жалобы, которые вы отклонили? Сколько жертв вы проигнорировали, потому что он был вашим заместителем, вашим другом?

Хватка Стерлинга слегка ослабевает.

— Ты не знаешь…

— Сара, семнадцать лет. Вы убедили её отозвать заявление. Мелани Хьюз, диспетчер вашего отдела. Её перевели, а не стали расследовать. Ребекка Мартинес, жертва домашнего насилия. Джейк домогался её, а вы спрятали её жалобу.

Каждое имя бьёт его, словно удар по лицу.

Его руки сползают с моей рубашки.

— Вы защищали его, — продолжаю я тихо. — Годами прикрывали хищника. А сегодня он пришёл за вашей дочерью. Если бы меня не было здесь…

— Заткнись.

— Если бы я его не остановил, Селеста стала бы ещё одной жертвой человека, которого вы покрывали.

Кулак Стерлинга снова взлетает, но замирает в дюйме от моего лица.

Он дрожит, но уже не от ярости. От чего-то худшего.

От вины.

От той самой, что пожирает изнутри, заставляя видеть каждую ошибку в резком фокусе.

— Шериф? — новый голос. Прибыли детективы из полиции штата, двое в костюмах, которые, вероятно, стоят больше, чем большинство копов зарабатывает за месяц. — Нам нужно взять место происшествия под контроль.

Стерлинг отступает, поправляет форму.

— Детективы. Это Каин Локвуд. Он… прервал нападение.

Моррисон переводит взгляд с одного на другого, отмечая защитную позу Стерлинга, моё спокойное поведение, кровь на нас обоих.

— Мистер Локвуд, нам понадобится ваше заявление.

— Конечно.

— Шериф, учитывая вашу связь с пострадавшей, мы возьмём расследование под свой контроль.

Стерлинг хочет возразить, но понимает, что не может.

Он слишком вовлечён. Слишком эмоционален.

И теперь, снова глядя на труп Джейка, слишком виноват.

Допрос проходит в гостиной. Я излагаю свою версию просто: услышал крики во время прогулки, пришёл на помощь, обнаружил, что Джейк нападает на Селесту, применил необходимую силу, чтобы остановить его.

Детектив записывает, задаёт уточняющие вопросы.

— Степень изувечения кажется чрезмерной для самообороны.

— Он пытался её изнасиловать. Я был… расстроен.

— Настолько расстроены, что удалили его гениталии и пришили их к его же лицу?

— Я хотел отметить его таким, какой он есть. Хищник. Насильник. Последнее, чего он заслуживал, — это достоинство.

Детективы обмениваются взглядами. Они видели насилие, но такой уровень ритуального изувечения для них в новинку.

— Как долго вы были связаны с мисс Стерлинг?

— Несколько недель, — не совсем ложь. Я был связан с ней с того момента, как впервые прочитал её тексты, впервые распознал родственную душу.

— И шериф Стерлинг знал об этих отношениях?

— Он знал, что я существую. И это его не радовало.

— Почему?

— Вам лучше спросить у него.

Вступает младший детектив:

— Мистер Локвуд, мы в курсе вашей… истории. Жалобы от местных жителей. Подозрения насчёт вашей причастности к другим смертям.

— Подозрения без доказательств мало чего стоят, детектив.

— Да, не стоят. Но закономерности есть. Вы постоянно оказываетесь рядом со смертью.

— Я живу в лесу. Смерть там естественна. Животные умирают, цветы вянут, всё рано или поздно погибает. Только в цивилизации люди притворяются, что это не так.

Старший детектив закрывает блокнот.

— Вам нужно будет приехать в участок и дать официальное заявление.

— Я под арестом?

— Пока нет. Но ситуация может измениться.

В окне я вижу Селесту с фельдшерами. Она отказывается ехать в больницу, уверяет, что с ней всё в порядке. Стерлинг топчется рядом, разрывается между желанием утешить дочь и необходимостью следить за мной. Расстояние между ними даёт понять, что ей больше не нужно его утешение. Она теперь вне его досягаемости, в месте, куда он не может последовать.

— Нам нужно осмотреть дом заместителя Бауэра, — говорит младший детектив. — Шериф, вы можете обеспечить доступ?

Стерлинг кивает словно в оцепенении.

Он знает, что они найдут — я позаботился об этом. Трофеи жертв, фотографии Селесты, улики, связывающие Джейка со всеми убийствами. Всё лежит на своих местах, ждёт своей часа. Идеально выстроенная версия: Джейк всё это время был убийцей.

Мой телефон вибрирует.

Джульетта звонит. Я отклоняю вызов, но она тут же перезванивает.

— Мне нужно ответить, — говорю детективу. — Это сестра.

Он кивает, и я выхожу на крыльцо.

— Каин, что, чёрт возьми, происходит? Мне только что позвонили, сказали, на Селесту напали!

— С ней всё в порядке.

— В порядке? Кто-то пытался… — она замолкает. — Это уже в новостях. Заместитель Джейк Бауэр. Говорят, он может быть серийным убийцей.

— Так это и выглядит.

— Каин, — её голос становится тише. — Скажи мне, что ты не…

— Что? Не спас подругу от изнасилования?

Она молчит секунду, затем задаёт вопрос, который ей действительно важен:

— Насколько всё плохо? Насколько плохо ей?

— Она сильная. Переживёт.

— Я выезжаю сегодня вечером.

— Это не обязательно.

— Моя лучшая подруга и писательница едва не погибла, а мой брат оказался там как нельзя вовремя, чтобы её спасти? Я еду.

— Джульетта…

— Нет, Каин. Я знаю тебя. Знаю, на что ты способен. Всегда знала, ещё с тех пор, как мама и папа погибли в том «несчастном случае». Я еду, и мы это обсудим.

Она бросает трубку.

Это осложнение, которого я не предвидел. Джульетта слишком хорошо меня знает, слишком многое помнит из нашего детства. Она разглядит фальшь, распознает закономерности.

Стерлинг подходит, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.

— Нам нужно поговорить. Наедине.

Я следую за ним к кромке леса, подальше от заместителей и детективов. В темноте между деревьями его цивилизованная маска спадает.

— Я знаю, кто ты, — тихо говорит он. — Не могу доказать, но знаю. Ты убийца. Возможно, начал с родителей, да, я и это проверил. Отравление угарным газом, как удобно. Потом ты приехал сюда и начал «чистить» город. Наркоторговцы, насильники, хищники. Всегда те, кто, по твоей извращённой логике, это заслужил.

Я не отвечаю, просто жду.

— Но вот что я ещё знаю: сегодня ты спас мою дочь. Джейк… сделал бы с ней ужасные вещи. А ты его остановил.

— Да.

— Поэтому я предлагаю тебе сделку, — он подходит ближе, и я вижу усталость в его глазах, груз принятых решений. — Они найдут улики в доме Джейка. Улики, доказывающие, что он был убийцей. Дело закрыто, город в безопасности, все идут дальше. Вы и Селеста — герои, остановившие монстра.

— И?

— И ты исчезаешь. Уезжаешь из города, оставляешь Селесту, оставляешь всё. Сегодняшний вечер — твой последний акт здесь. Ты спас её, теперь уходи.

— Нет.

Его рука снова тянется к пистолету.

— Это не просьба.

— Знаю. Но мой ответ всё равно «нет», — я твёрдо смотрю ему в глаза. — Я люблю вашу дочь, шериф. И что ещё важнее — она любит меня. Мы связаны теперь так, как вы не можете понять. Я показал ей, кто она на самом деле, а она показала мне, что я не должен быть один. Вы можете угрожать мне, можете попытаться арестовать, можете даже убить. Но я не оставлю её.

— Ты убийца…

— Да. И я убью любого, кто попытается причинить ей вред. Включая вас, если понадобится.

Ледяная угроза повисает между нами. Стерлинг сжимает челюсти, осознавая, что монстр, на которого он охотился, — единственная причина, по которой его дочь осталась жива.

— Она не знает, кто ты…

— Знает. Она видела, что я делал с Джейком. Держала нож. Сделала последний разрез, — я молчу, даю ему осознать это. — Ваша маленькая девочка уже не такая маленькая, шериф. Она не невинна. Не жертва. Она — моя ровня, мой партнёр, моё дополнение. И если вы попытаетесь нас разлучить, вы потеряете её навсегда.

— Ты развратил её…

— Я освободил её. Из клетки ожиданий, которую вы построили. Из безопасной, скучной жизни, которую вы спланировали. Из страха перед её собственной тьмой, — я поворачиваюсь, чтобы уйти, затем останавливаюсь. — Проверьте дом Джейка, шериф. Проверьте его компьютер, шкаф, подвал. Посмотрите, кого вы защищали все эти годы. А потом спросите себя: кто настоящий монстр — тот, кто убивает хищников, или тот, кто их покрывает?

ГЛАВА 12

Селеста

Полиция штата наконец уезжает в два часа ночи.

Я смотрю, как гаснут задние фары из окна своей спальни, не той, где умер Джейк (она до сих пор огорожена лентой), а из детской комнаты дальше по коридору. Из комнаты с светящимися в темноте звёздами на потолке — папа наклеил их, когда мне было семь, в те времена, когда он мог исправить всё с помощью пластыря и сказки на ночь. Сейчас он стоит в дверях моей комнаты, выглядит так, словно постарел на десять лет за одну ночь.

— Нам нужно поговорить.

— На самом деле не нужно.

— Селеста… — он входит без приглашения, садится на край кровати, так же, как когда-то проверял, нет ли под ней монстров. От иронии мне почти смешно. — Я отправляю тебя к тёте Ребекке. Сегодня же. Я уже ей позвонил.

— Я не поеду в Калифорнию, папа.

— Это не просьба. Ты едва не… — его голос срывается. — Джейк едва не убил тебя. А Локвуд… то, что он сделал с Джейком… никто не должен это видеть. Никто не должен находиться рядом с таким человеком.

Я подтягиваю колени к груди, разглядываю его. Мой отец добропорядочный шериф, защитник невинных. Вот только он годами покрывал Джейка, и мы оба это знаем.

— Сколько их было, папа?

— Что?

— Сколько женщин жаловались на Джейка, а ты их игнорировал?

Его лицо искажается.

— Это не…

— Сколько?

— Семь, — слово вырывается, будто его вытаскивают клещами. — Семь официальных жалоб за шесть лет. Но я думал… он был молод, совершал ошибки. Я думал, смогу направить его, помочь стать лучше.

— Ты ошибался.

— Теперь я это знаю, — он тянется к моей руке, но я отстраняюсь. — Но это не значит, что ты должна быть с таким, как Локвуд. Он опасен, Селеста. То, что он сделал сегодня…

— Сегодня он спас меня.

— Он разделал Джейка как мясник. Изувечил его. Это не защита, а психопатия.

— Это правосудие, — я встаю, начинаю собирать сумку. Не для поездки в Калифорнию. — Правосудие, которое ты не смог обеспечить семи женщинам.

— Куда ты собираешься?

— Ухожу.

— Селеста, пожалуйста, — он тоже встаёт, загораживая мне путь к двери. — Я знаю, что потерпел неудачу. Знаю, что не защитил тебя и тех женщин. Но сейчас я пытаюсь защитить тебя. Локвуд не тот, кем ты его считаешь.

— Он именно тот, кем я его считаю, — я твёрдо смотрю ему в глаза. — Он убийца. Он опасен. Вероятно, он убил больше людей, чем Джейк. И он мой.

Лицо отца бледнеет.

— Ты не можешь так говорить.

— Никогда в жизни я не говорила ничего серьёзнее.

— Он манипулирует тобой. Стокгольмский синдром или…

— Я держала нож, папа.

Слова повисают между нами, словно исповедь в церкви.

Его рот открывается, закрывается, снова открывается.

— Что?

— Когда Каин резал Джейка, я тоже держала нож. Я сделала последний разрез по его горлу. Я смотрела, как он истекает кровью, и чувствовала… удовлетворение, — я закидываю сумку на плечо. — Всё ещё хочешь отправить меня к тёте Ребекке? Всё ещё думаешь, что я твоя невинная маленькая девочка, которую нужно защищать?

Он отшатывается, словно я выстрелила в него.

— Селеста…

— Я иду к Каину. Не пытайся меня остановить. Не посылай заместителей. Не вмешивайся. Потому что если ты это сделаешь, я расскажу всем о семи женщинах, которых ты не защитил. Я расскажу о Саре, о том, как семнадцатилетняя девочка умоляла тебя о помощи, а ты убедил её молчать, чтобы защитить будущее Джейка.

— Ты не посмеешь.

— Проверь.

Я прохожу мимо, но он хватает меня за руку, не грубо, а отчаянно.

— Он уничтожит тебя.

— Нет, папа. Он дополнит меня.

Высвобождаюсь и выхожу, оставляя отца стоять в моей детской комнате, среди светящихся в темноте звёзд и осколков иллюзии о том, какой была его дочь.

Дорога до домика Каина занимает пятнадцать минут, но кажется вечностью. Пустые, тёмные улицы, предрассветный лёд на асфальте, шины будто шепчут предостережения, касаясь дороги. Проезжаю дом Джейка, фургон криминалистов всё ещё припаркован у входа. Они найдут всё, что Каин оставил. К завтрашнему дню Джейк официально станет серийным убийцей. Дело закрыто. Город в безопасности.

Только настоящий убийца ждёт меня в домике в трёх милях вверх по горе, и я еду к нему, как мотылёк к прекрасному, смертоносному пламени.

Открываю дверь своим ключом.

В доме темно, только огонь потрескивает в камине. Каин сидит перед ним в чистой одежде, но я всё равно вижу засохшую кровь под его ногтями. Кровь Джейка оставалась на виду, как красноречивая улика

— Ты пришла.

— А куда ещё мне идти?

Он не оборачивается.

— Твой отец пытался заставить тебя уехать.

— У него не вышло. У него это хорошо получается — терпеть неудачи.

— Он пытается защитить тебя.

— От тебя?

— От себя. От того, во что ты превращаешься.

Бросаю сумку, встаю перед ним.

Огонь превращает его серые глаза в золотые, шрам на брови поблёскивает.

— Я стала такой в тот момент, когда написала свой первый мрачный роман. Просто не знала, что это пророчество, а не выдумка.

Он протягивает руку, проводит по моей ушибленной скуле, там, где ударил Джейк.

— Больно?

— Всё болит. И всё ощущается так… идеально, — усаживаюсь к нему на колени, обхватываю лицо руками. — Сегодня мы вместе убили человека.

— Да.

— Я должна чувствовать вину. Ужас. Травму.

— Но не чувствуешь.

— Я чувствую себя живой. Энергичной. Как будто тридцать один год спала на ходу и наконец проснулась, — наклоняюсь ближе, касаюсь губами его уха. — Так ты себя чувствовал? В первый раз?

— Первый раз были мои родители, — его руки ложатся на мою талию, удерживая на месте. — Да. Я почувствовал, что мир наконец обрёл смысл. Что нашёл своё предназначение.

— Расскажи мне. Расскажи всё.

Он молчит мгновение, затем начинает:

— Они только закончили с Джульеттой. Ей было тринадцать, она истекала кровью, старалась не плакать, потому что от слёз становилось хуже. Патриция играла Шопена, ноктюрн ми-бемоль мажор, как всегда в такие моменты. Ричард пил скотч, довольный собой.

Я не шевелюсь, едва дышу, не хочу прерывать эту исповедь.

— Я готовился месяцами. Читал про угарный газ, проверял систему отопления, создавал мелкие утечки, которые можно было списать на износ. В ту ночь, после того как они легли спать, я загерметизировал окна их спальни снаружи. Подстроил детектор. Увеличил подачу газа.

— Им было больно?

— Да, — его руки сжимаются на моей талии. — Они проснулись, когда было уже слишком поздно. Пытались открыть окна, дверь. Я всё заблокировал. Сидел у их окна и смотрел, как они умирают. Слушал, как они кричат в подушки, пока их лёгкие отказывали.

— Хорошо.

Он смотрит на меня — по-настоящему смотрит, произнося:

— Джульетта знает. Никогда не говорила, но знает.

— И она благодарна.

— Она в ужасе. От меня. От того, на что я способен.

— Я — нет.

— Да, — соглашается он. — Ты не в ужасе.

Я целую его, ощущая на его языке привкус насилия и правды. Когда отстраняюсь, мы оба тяжело дышим.

— Покажи мне свой дневник. Тот, где ты описываешь их всех.

Он колеблется, затем встаёт, поднимая меня вместе с собой. Ставит на ноги и подходит к потайной панели в стене, раньше я её не замечала.

Внутри лежит кожаный журнал, толстый, исписанный от корки до корки.

Я открываю наугад, читаю аккуратный почерк:

Марк Уэбб, 38 лет. Наркодилер. Специализировался на школьницах, подсаживал их на таблетки в обмен на секс. Три передозировки связаны с его товаром. Найден у подножия ущелья Чёрной горы. Причина смерти: гравитация. Правосудие свершилось: 15 ноября.

Следующая страница:

Тимоти Моррисон, 44 года. Школьный тренер. Семь жалоб от учениц о непристойных прикосновениях за десять лет. Все отклонены из-за «отсутствия доказательств». Несчастный случай на охоте — стрела в горле. Его собственная стрела, траектория невозможна без самоповреждения или посторонней помощи. Правосудие свершилось: 8 марта.

Ещё одна страница:

Патриция Морс, 52 года. Социальный работник. Брала взятки за сокрытие случаев насилия. Четверо детей погибли из-за её халатности. Упала с лестницы в подвале. Перелом шеи. Уровень алкоголя в крови сделал несчастный случай правдоподобным. Правосудие свершилось: 22 сентября.

— Сколько их?

— Включая Джейка? Шестнадцать за пять лет. Не считая моих родителей.

— Все хищники?

— Каждый без исключения.

Я провожу пальцем по строчкам, ощущая углубления от пера.

— Это твоё настоящее искусство. Не таксидермия и не скрипка. Это.

— Тебя не отталкивает?

— Меня это возбуждает.

Он забирает у меня дневник, откладывает в сторону.

— Ты необыкновенная.

— Я твоя.

— Да, — соглашается он, прижимая меня к стене. — Ты моя.

Его губы находят моё горло, зубы слегка касаются места, где меня схватил Джейк. Я чувствую, как под его прикосновениями расцветают синяки, новые метки поверх старых. Он заявляет на меня права, стирая прикосновение Джейка своим.

— Я всё ещё чувствую вкус его крови, — шепчу я.

— Хорошо. Запомни. Это вкус правосудия.

Его руки забираются под мою рубашку, прослеживая каждый синяк, каждый порез. На моей коже — карта насилия, и он читает её, словно шрифт Брайля.

— Я хотел заставить его страдать дольше.

— Мы достаточно заставили его страдать. Вместе.

Слово «вместе» меняет что-то между нами. Мы больше не убийца и писательница, не защитник и пострадавшая. Теперь мы равны, связаны кровью, по своему выбору.

— В спальню, — выдыхаю я, когда его зубы находят мою ключицу.

— Нет, — он поднимает меня, несёт к медвежьей шкуре перед камином.

— Здесь. Там, где я впервые представил, что буду с тобой.

Шкура мягкая под моей спиной, огонь греет кожу. Каин раздевает меня медленно, благоговейно, словно разворачивает подарок, которого ждал годами. Каждый новый дюйм обнажённой кожи он целует, поклоняется ему, заявляет права.

— Ты такая красивая, — шепчет он у моего бедра. — Ещё красивее с его кровью под ногтями.

И это правда.

Я вижу в зеркале напротив, как моя бледная кожа испещрена синяками, словно абстрактным искусством, тёмные волосы разметались по белому меху, глаза отражают огонь. Я выгляжу как женщина, выбравшая тьму и нашедшая в ней себя.

Его глаза встречаются с моими в зеркале — тёмные, жадные, отражающие пламя, танцующее на наших телах. Он опускается на колени между моих ног, широкие плечи на миг заслоняют тепло огня, когда он широко разводит мои бёдра. Медвежья шкура мягко колется о мою голую спину и ягодицы, это контрастирует с шероховатостью его мозолистых рук, сжимающих внутреннюю поверхность моих бёдер.

— Раздвинь ножки для меня, — рычит он низким, властным голосом, но в нём теперь звучит благоговение, словно я не просто его добыча, а то, что он должен лелеять в нашем извращённом, но выстраданном вместе мире.

Я подчиняюсь, шире развожу ноги, открывая свою влажную плоть тёплому воздуху и его взгляду. Мои складки уже набухли, болят от адреналина этой ночи, от крови, которую мы пролили плечом к плечу.

Он наклоняется, его горячее дыхание касается моего клитора, а потом язык резко проводит по нему. Я задыхаюсь, бёдра непроизвольно вздрагивают, когда он втягивает клитор в рот, слегка задевая зубами, острая вспышка боли пронзает волну наслаждения.

— Ты как вкус долгожданной победы, — шепчет он, касаясь моей влажной кожи, его слова отзываются во мне вибрацией.

Его язык проникает глубже, толкается внутрь, трахая меня, пока пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя свежие следы поверх синяков, оставленных руками Джейка.

Я запускаю пальцы в его волосы, притягиваю ближе, прижимаюсь к его лицу.

— Ещё, — требую я хриплым голосом, и это уже не голос жертвы, молящей о пощаде, а партнёрши, требующей своё.

Он одобрительно рычит, звук идёт из самой груди, и добавляет два толстых пальца, резко вталкивая их внутрь без предупреждения. Они растягивают меня, изгибаются, находя точку, от которой пальцы на ногах сжимаются в меховой ковёр. Он двигает ими резко, внутрь-наружу, не отрывая рта от клитора, сосёт и прикусывает, пока я извиваюсь, а мои соки стекают по его подбородку.

— Вот так, терпи, — говорит он,отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть, как его пальцы исчезают в моей истекающей влагой дырочке.

Свободная рука скользит вверх по моему телу, сильно сжимает сосок, выкручивает его, пока я не вскрикиваю. Боль смешивается с нарастающим жаром внутри, превращая всё в нечто грязное и совершенное. Я чувствую царапины на груди, те, что появились раньше, теперь он проводит по ним большим пальцем, размазывая по коже слабый след засохшей крови. Он поднимается на колени, его толстый и твёрдый член напряжён в штанах, от очертания мой рот наполняется слюной.

Тянусь к нему, но он хватает меня за запястье, прижимает его над головой одной рукой, а другой продолжает безжалостно трахать меня пальцами.

— Не сейчас. Сначала ты должна умолять.

Его доминирование по-прежнему несёт в себе защиту, но теперь в нём чувствуется равенство: эта ночь оставила след на нас обоих, и мы вдвоём властвуем над этим мгновением.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, моя киска сжимается вокруг его пальцев, когда он добавляет третий, растягивая меня шире, готовя к тому, что грядет.

Огонь потрескивает рядом, отбрасывая тени, отчего его мышцы кажутся рельефными, пока он ублажает меня. На его лбу выступают капли пота, смешиваясь с остатками крови Джейка на коже. Это возбуждает меня ещё сильнее — осознание, что мы отмечены одинаково. Он отпускает моё запястье, только чтобы сорвать рубашку через голову, обнажая шрамы на груди, старые, из его собственного тёмного прошлого, и новые, полученные в драке.

Я слегка приподнимаюсь, провожу ногтями по его животу, царапая так сильно, чтобы остались тонкие красные полосы. Он шипит, его глаза вспыхивают от похоти и гордости.

— Оставляй больше следов, — говорит он грубым голосом. — Покажи, что ты моя так же, как я твой.

Я слушаюсь, царапаю ногтями его грудные мышцы, пока он расстёгивает штаны, высвобождая член. Он огромный, весь в венах, пульсирующий. Головка уже истекает предэякулятом. Обхватываю его рукой, твёрдо провожу от основания до кончика, ощущая пульсацию в ладони. Он толкается в мой кулак, рычит, но отстраняется, располагаясь у моего входа.

— Смотри на меня, — приказывает он.

Я смотрю и наши взгляды сцепляются, когда он входит в меня одним жестоким толчком. Моя киска растягивается вокруг его толщины, жжение такое восхитительное, когда он заполняет меня целиком. Я кричу, звук отражается от стен хижины, но это боль и наслаждение, то, что связывает нас. Он не даёт мне времени привыкнуть, почти полностью выходит, а затем снова врывается, его бёдра бьются о мои.

Коврик сдвигается под нами с каждым толчком, моя задница скользит по меху, пока он трахает меня глубоко и жёстко. Его руки сжимают мои бёдра, слегка приподнимая, меняя угол, чтобы проникнуть глубже, ударяя по шейке матки с каждым движением.

— Чёрт, твоя киска такая тугая, — стонет он, наклоняясь, чтобы прикусить моё плечо, зубы впиваются ровно настолько, чтобы прокусить кожу.

Выступает кровь, тёплая, с металлическим привкусом, он слизывает её, пробуя меня на вкус так же, как раньше пробовал вкус правосудия. Я обхватываю его талию ногами, притягиваю ближе, впиваюсь пятками в его спину.

— Сильнее, — задыхаюсь я, встречая его толчки своими, наши тела сходятся в ритме, рождённом из насилия и потребности.

Пот струится по коже, а жар от огня превращает его в пар. Я ощущаю каждый дюйм его тела, скользящего по моим стенкам, трение натягивает спираль внизу живота всё туже и туже. Каин меняет позицию, закидывает одну мою ногу на плечо, раскрывая меня шире. Новый угол позволяет ему задевать мой клитор при каждом погружении, и я рассыпаюсь на части, оргазм накрывает меня волной. Моя киска сжимается вокруг его члена, выжимая из него всё до капли, пока я кричу, впиваясь ногтями в его спину, оставляя кровавые следы.

— Да, чёрт возьми, да! — выкрикиваю я, зрение плывёт от накала ощущений.

Но он не останавливается, не даёт мне спуститься с пика. Переворачивает меня на живот, ковёр мягко касается щеки, когда он приподнимает мои бёдра.

— Подними зад, — командует он, и я прогибаюсь в спине, предлагая себя.

Его ладонь опускается на мою ягодицу, хлопок разносится по комнате, оставляя красный отпечаток поверх синяка. Жгучая боль заставляет меня застонать, я подаюсь назад, навстречу ему. Он разводит мои ягодицы, плюёт на анус, затем проводит по нему пальцем.

— Ты ведь хочешь этого? — спрашивает он томным голосом.

Я киваю, ещё сильнее подаваясь назад.

— Возьми всё. Я твоя.

Он стонет, прижимая головку члена к моей киске, но затем скользит выше, дразня тугое кольцо. Он снова врывается в мою киску, трахая сзади, его яйца хлопают по моему клитору. Одной рукой он сжимает мои волосы, оттягивая голову назад, пока вбивается в меня, другой тянется вперёд, чтобы потереть набухший клитор.

— Кончи для меня ещё раз, — требует он, темп жестокий, звук ударов кожи о кожу заполняет комнату.

Я подчиняюсь, тело дрожит, второй оргазм нарастает стремительно, подпитываемый его грубостью.

Его член утолщается внутри меня, я знаю, он на грани.

— Заполни меня, — умоляю я, мои слова грубые и откровенные, как и вся эта ночь.

Он рычит, в последний раз врываясь глубоко, его член пульсирует, извергая горячую сперму, которая вытекает из меня при каждом движении. Это ощущение накрывает меня, стенки сжимаются, выжимая из него каждую каплю, пока я снова распадаюсь на части, всхлипывая от освобождения.

Мы падаем на ковёр, его тело накрывает моё, пока он всё ещё внутри меня. Руками собственнически обнимает меня, губами касается уха. Огонь угасает, но тепло между нами остаётся, как обещание ещё большей тьмы, которую мы разделим.

Он медленно выходит, его сперма вытекает из меня на мех. Я поворачиваюсь в его объятиях, глубоко целую, ощущая на его губах вкус своих соков и лёгкий привкус крови.

Наше «правосудие» изменило нас, и теперь мы в этом равны. Больше нет жертвы, нет защитника, только мы, сплетённые в последствиях, готовые ко всему, что ждёт впереди.

Потом мы лежим, обнявшись, на ковре, и пот остывает на нашей коже. Две ночи спустя мы в той же позе. Огонь в камине догорает до тлеющих углей, и всё вокруг погрузилось в глубокие красные тени.

Я вырисовываю узоры на его груди, снова слова, всегда слова.

— Что ты пишешь? — спрашивает он.

— Нашу историю. Настоящую, не ту, что я опубликую.

— В чём разница?

— В опубликованной версии герой спасает героиню от злодея. В реальной версии герой — злодей, а героиня не нуждается в спасении.

Он переворачивает нас так, что я оказываюсь сверху, снова оседлав его.

— Чего же ей нужно?

— Партнёрства. Равной тьмы. Того, кто видит её целиком и не боится.

— И она это получает?

— Получает, — я наклоняюсь, целую его нежно и сильно. — Она получает всё.

Звук автомобильного двигателя прерывает момент. Фары освещают окна. Мы оба напрягаемся, прислушиваясь.

— Твой отец? — спрашивает он.

Я подхожу к окну, выглядываю.

— Джульетта. Она приехала раньше.

Каин встаёт, начинает одеваться.

— У неё будут вопросы.

— Как и у всех, — я надеваю его рубашку, оставляя свою окровавленную одежду на полу. — Вопрос в том, дадим ли мы ей ответы.

— Она уже знает большую часть. Она всегда знала, кто я.

— Тогда зачем она здесь?

— Убедиться, что я не уничтожил тебя, — он делает паузу. — Или чтобы поблагодарить меня за то, что спас тебя. С Джульеттой может быть и то, и другое.

Стук в дверь. Не робкий, но и не требовательный. Стук человека, осознающего, что за этой дверью — переломный момент его жизни.

Я смотрю на Каина.

— Вместе?

— Вместе.

Мы открываем дверь вдвоём, демонстрируя единство.

Джульетта стоит на крыльце, дизайнерское пальто припорошено снегом, лицо в темноте невозможно прочесть.

— Селеста. Каин, — она переводит взгляд с одного на другого, отмечая мои синяки, его царапины, то, как мы стоим вместе, словно две части целого. — Нам нужно поговорить.

— Да, — соглашается Каин, отступая, чтобы впустить её. — Нужно.

Она входит, я закрываю за ней дверь. Что бы ни случилось дальше, что бы она ни знала, ни подозревала, ни боялась, мы встретим это вместе.

Писательница, убийца и сестра, двадцать лет хранившая его секреты.

Снаружи снова начинает падать снег, укрывая следы этой ночи чистым белым молчанием.

Но мы знаем, что под ним.

Мы знаем, что сделали, кто мы есть, кем становимся.

И нам не жаль.

ГЛАВА 13

Каин

Джульетта сидит в моём кожаном кресле так, словно оно принадлежит ей, в каком-то смысле так и есть. Всё, что у меня есть, пришло из поместья Локвудов: деньги, имущество, свобода стать тем, кто я есть. Она позаботилась, чтобы я всё унаследовал, хотя могла бы оспаривать это. Она знала, что я сделал, и всё равно решила меня защитить.

— Чай? — предлагаю я, хотя мы оба понимаем, что это не светский визит.

— Виски. То самое, хорошее, что Ричард хранил в кабинете.

Я наливаю три стакана двадцатилетнего «Макаллан», который наш приёмный отец ценил больше, чем собственных детей. Селеста берёт свой без вопросов, но Джульетта подносит бокал к свету камина, разглядывая янтарную жидкость.

— Он любил пить это, наблюдая, — тихо говорит она. — Патриция играла на пианино, а он сидел в своём кресле с виски и просто… наблюдал.

— Я знаю.

— Конечно, знаешь. Ты видел, как он наблюдает, — она делает глоток, морщится. — На вкус как он. Как дорогая жестокость.

Селеста переводит взгляд с одного на другого, улавливая скрытый смысл.

— Как давно ты знала? О том, что Каин сделал с ними?

— С той самой ночи, — Джульетта не смотрит ни на одного из нас, лишь в огонь. — Я должна была быть в гостях у Эммы, на ночёвке, но вернулась. Забыла свой ретейнер для зубов — глупая причина умереть, правда? Пластиковая штучка, чтобы зубы были ровными.

Я помню ту ночь иначе.

Помню, как убедился, что она в безопасности, далеко от того, что мне предстояло сделать.

Но она вернулась.

Она всегда возвращалась, когда не должна была.

— В доме было так тихо, — продолжает Джульетта отстранённым голосом. — Это должно было стать первым предупреждением. Когда они не спали, всегда был шум. Пианино Патриции, телевизор Ричарда или… другие звуки, — она делает большой глоток. — Я зашла через заднюю дверь, взяла ретейнер и уже собиралась уйти, когда увидела тебя в окно.

— Ты никогда не говорила…

— А что я должна была сказать? «Эй, Каин, видела, как ты прошлой ночью убил наших родителей, передай апельсиновый сок?» — она горько смеётся. — Я видела, как ты заклеивал окна. Видела, как подстроил систему отопления. Видела, как ты сидел у их окна, когда начались крики. А потом я вернулась к Эмме и ничего не сказала. Играла в настольные игры и красила ногти, пока наши родители умирали.

— Джульетта…

— Я никогда не благодарила тебя, — теперь она смотрит на меня, глаза не слезятся, но они бездонные. — Двадцать лет, и я ни разу не сказала «спасибо» за то, что ты их убил.

— Тебе не нужно…

— Нужно. То, что ты сделал той ночью, спасло меня. Не только от них, но и от того, кем я могла стать, если бы они остались живы, — она поворачивается к Селесте. — Он говорит тебе, что он монстр, да? Что он опасен, испорчен, сломан?

Селеста кивает.

— Он ошибается. Он ближе всего похож на героя, которого я когда-либо знала. Только использует методы, которые не одобряют.

— Ты отправила меня сюда, — внезапно говорит Селеста. — Ты знала, что произойдёт.

Джульетта понимающе улыбается.

— Я наблюдала за вами обоими годами. Моя гениальная писательница, сочиняющая о тьме, которой никогда не касалась. Мой гениальный брат, живущий в изоляции, потому что никто не мог понять, кто он. Вы нужны друг другу.

— Ты играла в сваху с серийным убийцей?

— Я спасала вас обоих от жизни в великолепном одиночестве, — она встаёт, подходит к окну. — Ты знаешь, сколько рукописей я прочитала у тебя, Селеста? Не только опубликованных, но каждый черновик, каждую удалённую сцену, каждую пометку на полях? Ты писала о Каине ещё до того, как узнала, что он существует. Каждый антигерой, каждый опасный любовный интерес — всё это были его тени.

— И ты снабжала его информацией обо мне.

— Крошечными подсказками. Упоминаниями о твоих любимых книгах, расписании, неудачах в отношениях, — она оборачивается к нам. — И я не жалею. Посмотрите на себя сейчас. Вы живёте так, как никогда раньше не жили.

— Мы убили Джейка, — прямо заявляет Селеста. — Я держала нож.

— Знаете, что он сказал мне на прошлогоднем рождественском вечере? В городском клубе? Я приехала к Каину на праздники и решила окунуться в атмосферу провинциального Рождества. Джейк зажал меня у гардероба и сказал, что я выгляжу точно как Селеста, только «более доступной». Добавил, что, может, стоит попробовать со мной, раз ты слишком гордая, чтобы переспать с настоящим мужчиной.

Мои руки сжимаются в кулаки. Если бы Джейк уже не был мёртв, я бы убил его снова — медленнее.

— Тогда я поняла, что он опасен, — продолжает Джульетта. — Поэтому, когда Каин спросил о тебе, я позаботилась, чтобы он знал: Джейк — угроза. Чтобы знал, что ты возвращаешься домой. Я расставила фигуры на доске, а вы оба идеально сыграли свои партии, — она достаёт из дизайнерской сумки папку. — Но у нас проблема. Точнее, несколько.

Конечно. Всё не могло быть так просто и чисто.

— Детектив Моррисон не верит, что серийный убийца — Джейк. Он копается в хронологии, ищет закономерности. Он знает, что по крайней мере три убийства произошли, когда Джейк был на дежурстве в другом месте.

— Это косвенные улики…

— Ещё у него есть свидетель, который видел тебя возле фермы Митчеллов в ночь смерти Патриции Морс, — она выкладывает фотографию из папки. Это я, точно в ту ночь. — Камеры на заправке в двух милях. Обычно ты осторожнее.

Я изучаю снимок.

Одна ошибка за пять лет, и теперь всё может развалиться.

На фото чётко видно время и номер машины. Патриция Морс умерла в течение часа после того, как был сделан этот снимок.

— Есть ещё, — говорит Джульетта. — Моррисон не просто добросовестный коп, следующий правилам. Я тоже провела расследование. Он берёт взятки от сети торговцев людьми из Олбани. Они используют сельские дома как перевалочные пункты, провожают девушек через маленькие города, где никто не задаёт вопросов.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что одна из моих авторов сбежала от них три года назад. Она узнала Моррисона, когда он появился в новостях о смерти Джейка. Он был одним из тех, кто «пробовал товар» перед отправкой.

Температура в комнате будто падает.

Ещё один хищник, на этот раз с удостоверением и властью штата.

— Он уже несколько дней собирает на тебя дело, — продолжает Джульетта, раскладывая на столе новые бумаги. — Протоколы допросов, анализ хронологии, психологические портреты. Он хорош, дотошен. Планирует арестовать тебя завтра ночью.

— Если мы не остановим его первыми, — тихо произносит Селеста.

Мы оба поворачиваемся к ней.

Она стоит у моего стола, держа то, что я не заметил, как она нашла.

Обручальное кольцо моей приёмной матери, вытащенное из потайного ящика, где я хранил его двадцать лет.

— Оно было её, да? — она поднимает кольцо к свету.

Два карата, изумрудная огранка, окружённая мелкими бриллиантами.

Стоит дороже, чем большинство машин.

— Ты сохранил его.

— Да.

— Зачем?

Я беру кольцо, ощущая его привычный вес.

— В ту ночь, когда я убил их, оно было на ней. Даже когда она царапала окна, задыхалась, это кольцо светилось в лунном свете. Это было единственное прекрасное в той комнате монстров.

— Но зачем хранить его?

— Потому что нечто столь прекрасное не должно быть запятнано кем-то столь уродливым. Знал, что однажды встречу того, кто достоин этого кольца. Потому что каждый раз, глядя на него, я вспоминал: даже монстры могут владеть прекрасными вещами, но не могут сделать их прекрасными.

— Ты собирался подарить его мне?

— Со временем. Когда придёт нужный момент.

Селеста смеётся, мрачно и с иронией.

— Момент настал, когда ты оставил первое перо на моём подоконнике.

— Именно это я ему и сказала, — вставляет Джульетта. — В ваших отношениях нет ничего традиционного. Ничего приличного или уместного. Так зачем ждать «подходящего» момента?

Я смотрю на Селесту, по-настоящему смотрю.

В синяках после нападения Джейка, в крови после нашей расправы, стоящая в моей хижине в три часа ночи, обсуждающая, как убить детектива… Она никогда не была прекраснее.

— Ты права, — говорю я и опускаюсь на одно колено.

— О боже, — выдыхает Джульетта. — Ты правда сейчас это делаешь?

— Селеста Стерлинг, — начинаю я, поднимая кольцо. — Ты пишешь о тьме, а я её создаю. Ты воображаешь монстров, а я — один из них. Ты мечтала стать частью чего-то необъятного, а я хочу поглотить тебя целиком. Это кольцо принадлежало женщине, которая причинила мне боль, пыталась сломать меня, умерла, захлебываясь собственной жадностью. Я хочу, чтобы ты носила его как доказательство: прекрасные вещи можно вернуть, тьму можно превратить в свет, двое монстров могут создать нечто лучшее, чем то, что их породило. Ты выйдешь за меня?

Она не колеблется.

— Да.

Я надеваю кольцо на её палец, оно идеально подходит. Словно двадцать лет ждало нужную руку.

— Это безумие, — говорит Джульетта, улыбаясь. — Прекрасно, безумно и идеально.

Селеста разглядывает кольцо, потом смотрит на меня.

— Кольцо твоей матери на моём пальце. Кровь твоих жертв на наших руках. Наш союз благословлён твоей сестрой. Мы явно не материал для открыток «Hallmark».

— Нет, — соглашаюсь я, вставая и притягивая её к себе. — Мы нечто лучшее.

Джульетта прокашливается.

— Как бы трогательно это ни было, проблема с Моррисоном никуда не делась. Завтра он придёт с ордером и подмогой. Вам нужно исчезнуть или разобраться с ним сегодня ночью.

— Сегодня ночью, — говорит Селеста. — Мы разберёмся с ним сегодня ночью.

— Мы? — переспрашиваю я.

— Теперь мы помолвлены. Твои враги — мои враги, — она смотрит на Джульетту. — Ты поможешь?

— Я уже помогаю. Я устроила так, что одна из выживших жертв торговцев людьми завтра днём выступит публично. Большое интервью в крупном СМИ. Имя Моррисона будет упомянуто неоднократно. К завтрашнему вечеру он будет слишком занят защитой себя, чтобы кого-то арестовывать.

— Этого недостаточно, — говорю я. — Его нужно остановить навсегда.

— Согласна, — Джульетта достаёт из сумки маленькую бутылочку. — Поэтому я принесла вот это. Концентрированный дигиталис. Вызывает сердечную недостаточность, имитирует естественный сердечный приступ у человека с факторами риска Моррисона: избыточный вес, высокий стресс, семейная история сердечных заболеваний.

— Ты хочешь, чтобы мы его отравили?

— Я хочу, чтобы вы выжили. Оба, — она протягивает мне бутылочку. — Он остановился в «Мариотте» в Лейк-Плэсиде. Номер 412. Каждое утро в шесть он берёт кофе в лобби перед пробежкой. Очень предсказуемо.

Снаружи хлопает дверца машины.

Мы все замираем, потом я иду к окну.

Внедорожник шерифа Стерлинга стоит на моей подъездной дорожке, но он не выходит. Просто сидит, двигатель работает, он смотрит на мою хижину.

— Я разберусь, — говорю я, но Селеста останавливает меня.

— Нет. Мы разберёмся вместе.

Мы выходим в зимнюю погоду, Джульетта следует за нами. Стерлинг наблюдает за нашим приближением, замечает кольцо на пальце Селесты, сверкающее в свете фонаря у крыльца. Его окно опускается.

— Уже помолвлены? — его голос безжизненный. — Джейк ещё даже не в земле.

— Папа…

— Я знаю, кто ты, — говорит он мне. — Вы оба. Знаю, что вы сделали. Джейк, остальные, возможно, ещё больше, о чём я пока не знаю.

— Тогда арестуй нас, — бросает вызов Селеста.

Стерлинг смеётся, горько и надломленно.

— С какими доказательствами? Всё указывает на Джейка. Полиция штата удовлетворена. Дело закрыто. Город в безопасности, — он смотрит на дочь. — Ты действительно собираешься выйти за него?

— Да.

— Он убийца.

— Теперь и я тоже.

Стерлинг вздрагивает.

— Я подвёл тебя. Не смог защитить от Джейка, от него, от тебя самой.

— Ты подвёл тех семь женщин, которые жаловались на Джейка. Меня ты не подвёл. Я выбрала это сама.

— Знаю, — его взгляд перемещается на Джульетту. — Мисс Локвуд. Разве вы не должны быть в городе?

— Я приехала проверить Селесту. И брата.

— Вашего брата, — Стерлинг смеётся без тени юмора. — Вы знаете, кто он?

— Я точно знаю, кто он. И всегда знала. Человек, который спас меня от родителей, готовых полностью меня уничтожить, — Джульетта делает шаг вперёд. — А ещё я знаю, кто вы, шериф. Человек, который прикрывал хищника, пока тот не добрался до вашей собственной дочери.

Лицо Стерлинга темнеет.

— Осторожнее…

— Иначе что? Арестуете меня? За что? За то, что я говорю правду? — она достаёт телефон, показывает ему что-то. — Сара записала ваш разговор, когда вы убеждали её отказаться от обвинений против Джейка. У меня эта запись уже два года. Один клик и она разойдётся по всем новостным каналам штата.

Лицо шерифа бледнеет.

— Вы меня шантажируете?

— Я защищаю свою семью. Точно так же, как вы пытались защитить свою. Разница лишь в том, что мой брат действительно устраняет угрозы, а не потворствует им.

Стерлинг переводит машину на задний ход.

— Обручальное кольцо… Я его узнал. Ваша мать носила его на всех заседаниях городского совета. Демонстрировала, будто оно делало её лучше остальных.

— Теперь оно моё, — просто говорит Селеста.

— Да, — Стерлинг оглядывает нас всех. — Похоже, что так. Счастливого, чёрт возьми, Рождества.

Он уезжает, оставляя нас.

Вернувшись в дом, Джульетта собирает вещи.

— Моррисон останется проблемой, если вы не разберётесь с ним быстро. Интервью выйдет только завтра днём, так что у вас есть время — завтрашнее утро.

— Мы разберёмся, — говорит Селеста, и это «мы» согревает мне грудь.

— Хорошо, — Джульетта целует меня в щёку, затем Селесту. — Постарайтесь не попасться. Не хочу искать нового звёздного автора.

После её ухода мы с Селестой садимся у огня, чтобы планировать. На ней только моя рубашка и кольцо, бриллианты вспыхивают в отблесках пламени при каждом движении.

— Моррисон — детектив, — говорит она. — Он осторожен, подозрителен. Мы не можем просто схватить его, как Джейка.

— Нет. Нужно действовать тонко. Дигиталис — хороший вариант, но как его ввести…

— У меня есть идея, — она подтягивает мой ноутбук, начинает печатать. — Он бегает каждое утро? Даже зимой?

— Судя по его соцсетям — да. Постоянно об этом пишет. Философия «без оправданий».

— Тропа, по которой он бегает… Там есть безлюдные участки? — спрашивает она.

Я понимаю, к чему она ведёт.

— Несколько. Особенно участок у пруда Миллера. На милю в обе стороны ни одного дома.

— Значит, перехватим его там. Сделаем так, чтобы выглядело как сердечный приступ во время пробежки. Пожилой, полный мужчина, перетрудился на холоде.

— Ты уже думала об этом раньше.

— Я уже писала об этом. Глава двенадцатая моей третьей книги, — она показывает экран ноутбука, там открыта сцена. — Жертва бегает, убийца сначала использует парализующее средство, чтобы обездвижить, затем вводит смертельную дозу. Тело находят лишь через несколько часов, химикаты распадаются, всё выглядит естественно.

— Художественная литература становится реальностью.

— Наша специализация, — она закрывает ноутбук, садится ко мне на колени. — Но сначала у нас есть эта ночь. Наша первая ночь в качестве помолвленной пары.

— Что ты задумала?

Она глубоко и всепоглощающе целует меня.

— Я хочу, чтобы ты взял меня, пока на мне это кольцо. Хочу освятить этот символ их богатства и жестокости нашей тьмой. Хочу превратить всё, чем они были, в то, чем мы стали.

Я хватаю её за руку и вывожу через заднюю дверь. Ночной воздух режет холодом, когда мы выходим из хижины, снег хрустит под ботинками, словно хрупкие кости. Дыхание Селесты клубится в воздухе, щёки раскраснелись от мороза и азарта. Сейчас на ней моё пальто, слишком большое для её фигуры, но она носит его как броню.

Лес вокруг хижины — это белое пространство, нетронутое, если не считать наших следов. Я оглядываюсь на свет в доме, затем на неё.

— Мне нужен ты, Каин, — её слова как искра в морозе, зажигающая что-то первобытное.

Снег падает мягко, окутывая нас тишиной, нарушаемой лишь нашими шагами. Мы останавливаемся у края замёрзшего пруда, лёд под ногами толстый, отражает лунный свет, словно битое стекло.

Я прижимаю её к себе, обхватив лицо ладонями. Наш поцелуй грубый, зубы стукаются, языки сражаются в холодном воздухе. На вкус она как виски и месть, губы холодные, но быстро теплеют под моими.

— Здесь? — шепчу я ей в рот, уже зная ответ.

— Да, — выдыхает она, дрожащими пальцами пытаясь расстегнуть мой ремень. — Здесь, где всё по-настоящему. Где мы можем почувствовать каждое мгновение.

Снег кружится вокруг, когда я прижимаю её к крепкой сосне, ветви которой тяжело увешаны белыми сугробами. Задираю её рубашку, обнажая кожу жгучему ветру. Тут же выступают мурашки, соски твердеют от холода. Я грубо сжимаю один, перекатываю между пальцами, пока она ахает, откинув голову на кору.

— Холодно, — шипит она, но глаза дикие, зрачки расширены от вожделения.

— Я согрею тебя, — рычу я, опускаясь на колени в снег.

Холод просачивается сквозь штаны, леденит голени, но мне всё равно. У неё нет трусиков — маленькая провокаторша — и её лоно уже блестит, несмотря на мороз. Я широко развожу её ноги, закидываю одну на плечо и зарываюсь лицом между бёдер. Горячим языком резко провожу по холодным складкам. Она вздрагивает, стон вырывается из горла, когда я сильно втягиваю её клитор, тепло моего рта контрастирует с ледяным воздухом, обдувающим её обнажённую спину.

Снежинки тают на её коже, стекают вниз, смешиваясь с её возбуждением. Я ввожу в неё два пальца, чувствуя, как скользкие и жадные стенки сжимаются вокруг них.

— Чёрт, ты вся промокла, — бормочу я, ускоряя движения, изгибая пальцы, чтобы достать до чувствительной точки внутри неё. Её соки покрывают мою руку, тёплые на фоне мороза.

Селеста вцепляется в мои волосы, дёргает ближе, тыкаясь в моё лицо.

— Ещё, Каин. Заставь меня забыть о холоде.

Я подчиняюсь, добавляю третий палец, растягивая её, а зубами слегка прикусываю клитор, ровно настолько, чтобы было чуть больно.

Шершавая кора сосны впивается в её спину сквозь пальто, добавляя ещё один слой остроты к её наслаждению. Она быстро кончает, бёдра дрожат вокруг моей головы, лоно пульсирует, заливая мой рот её освобождением. Я смакую, солоноватый привкус смешивается с лёгким металлическим оттенком адреналина.

Но я ещё не закончил.

Встаю, одним движением сбрасывая пальто и рубашку, снег колет голую грудь, словно иглы. Мои шрамы белеют на покрасневшей от холода коже, она проводит по ним ногтями, оставляя тонкие линии крови, которые почти мгновенно застывают.

— Мой герой, — шепчет она, мрачно и порочно, опускаясь на колени сама.

Снег облепляет её, но она не вздрагивает. Её маленькие ручки высвобождают мой толстый член, вены вздуваются на морозе. Он наполовину твёрдый от холода, но её дыхание согревает его, когда она наклоняется, языком касаясь головки, слизывая выступившую каплю предэякулята.

— Такой большой, — шепчет она и берёт его глубоко, растягивая губы вокруг толщины.

Я стону, тепло её рта обжигает, её горло расслабляется, принимая меня целиком. Она двигает головой, сильно сосёт, одной рукой сжимая мои яички, перекатывая их на холоде, поглаживая, жалея, что не может взять в рот.

Снег осыпает её тёмные волосы, превращая их в белую зимнюю корону. Я толкаюсь в её рот, неглубоко вхожу, влажные звуки непристойно разносятся в тишине леса.

— Вот так, давись моим членом, — хриплю я, запуская пальцы в её волосы, задаю ритм.

Она слегка давится, слёзы замерзают на ресницах, но взгляд не отрывается от моего — дерзкая, возбуждённая, моя.

Я поднимаю её, прежде чем кончить, разворачиваю лицом к дереву.

— Наклонись, — командую я, и она подчиняется, упираясь руками в ствол, подставляя задницу как дар.

Снег вокруг нас превратился в слякоть, пропитывая её колени, но она выгибает спину, расставляет ноги. Я раздвигаю их шире, затем сильно шлёпаю по заднице, звук разносится эхом. Её ягодица подрагивает, розовеет от холода, след ладони быстро проявляется.

Я приставляю член к её входу, проводя головкой по влажным складкам. По её бёдрам стекает влага, тепло пробивается сквозь мороз. Без предупреждения я вхожу резко, погружаясь на всю длину одним жестоким толчком.

Её лоно сжимает меня, как тиски, горячее и бархатное на фоне моей охлаждённой кожи.

— Чёрт! — вскрикивает она, подаваясь назад, стенки пульсируют вокруг меня.

Я задаю беспощадный ритм, бёдра резко толкаются вперёд, яички бьются о её клитор при каждом движении. Холодный воздух обжигает лёгкие, но жар между нами — как печь.

Снег прилипает к её волосам, спине, тает от нашего пота. Я протягиваю руку, нахожу её клитор, кружу пальцами, и она вздрагивает.

— Кончи на моём члене, Селеста. Выжми из меня всё до капли.

Она подчиняется, оргазм накрывает её, словно шторм, тело содрогается, крик разносится в ночи. Её лоно ритмично сжимается, втягивая меня глубже. Я не сдерживаюсь, продолжая двигаться сквозь её пик, собственное освобождение уже близко.

Но мне нужно больше, я выхожу, снова разворачиваю её, поднимаю к дереву.

Она обвивает ногами мою талию, и я снова вхожу — новый угол позволяет мне давить на точку G. Кора царапает её спину, смешивая боль с наслаждением, её ногти оставляют кровавые следы на моих плечах.

— Сильнее, — требует она, кусая мою шею, кровь струится по груди, тёплая, но буквально через секунду мёрзнет.

Я подчиняюсь, вдалбливаюсь в неё, а дерево чуть скрипит под нашим весом. Её груди подпрыгивают с каждым толчком, соски задевают мою кожу, посылая импульсы прямо к яичкам. Я меняю положение, одну руку засовываю под её задницу, другой слегка сжимаю горло, не чтобы задушить, а утвердить власть.

— Ты моя, — рычу я, чувствуя, как пульс бьётся под моими пальцами. — В крови, в снегу, навсегда.

— Да, — задыхается она, когда второй оргазм нарастает.

Я опускаю нас в сугроб, снег смягчает падение, когда я укладываю её. Резкий холод контрастирует с её разгорячённой кожей, она выгибается и стонет. Я накрываю её своим телом, вхожу глубоко, лёд внизу и огонь внутри толкает нас за грань.

Она снова кончает, стенки пульсируют, и я следую за ней, рычу, заполняя её горячей спермой, струя за струёй, пока она не начинает вытекать на снег.

Мы опускаемся, тяжело дыша, мороз пытается пробраться внутрь, но наше общее тепло служит надёжной защитой. Её голова лежит на моей груди, пальцы исследуют свежие царапины, так мы и лежим, будто союзники в мире тьмы.

После я несу её в спальню, вытираю полотенцем, укладываю на кровать, где столько раз представлял её. Кольцо ловит лунный свет из окна — так же, как в ту ночь, когда умерла Патриция. Но теперь оно на руке, которая убивала, которая будет убивать снова, на руке, выбравшей тьму вместо того, чтобы терпеть её.

— Расскажи мне о завтрашнем дне, — шепчет она, пока я раздеваю её. — Расскажи, как мы его убьём.

И я рассказываю, описывая каждый шаг, одновременно поклоняясь её телу.

Перехват. Парализующее средство. Дигиталис. Инсценировка.

Она ахает и стонет не только от моих прикосновений, но и от плана — насилие, которое мы создадим вместе, возбуждает её так же, как мои руки.

— Мы правда это сделаем, — говорит она потом, лёжа на моей груди, кольцо оставляет холодные круги на коже. — Поженимся. Будем убивать вместе. Построим жизнь на крови и тьме.

— Передумала?

— Никогда. Это то, к чему я вела все свои книги. Просто не знала, что это возможно в реальности.

— В реальности возможно всё. У художественной литературы есть правила. У реальности — только последствия.

— И мы оба готовы жить с ними.

— Или умереть за них.

Она приподнимается на локте, изучает моё лицо.

— Ты бы умер? За это? За нас?

— Да. Но я бы предпочёл убивать за это.

— Хороший ответ, — она проводит пальцем по шраму над бровью. — Свадьба в канун Рождества?

— Если ты этого хочешь.

— Я хочу выйти за тебя в годовщину твоего первого убийства. В ту ночь, когда ты освободил себя и Джульетту. Это будет уместно.

— До неё две недели.

— Идеально. Свадьба в Рождество, где у жениха и невесты под ногтями общая кровь, а в лесу лежит свежее тело, — она порочно и безупречно улыбается. — Это так похоже на нас.

— Так похоже на нас, — соглашаюсь я.

Остаток ночи мы посвящаем планированию двух вещей: свадьбы и убийства.

К рассвету всё идеально продумано. Моррисон умрёт на тропе у пруда Миллера. Мы обвенчаемся в полночь в канун Рождества в заброшенном поместье Локвудов, и Джульетта будет нашим единственным свидетелем.

Два обряда.

Каждый по-своему священен.

Каждый навеки скрепляет нас во тьме.

ГЛАВА 14

Селеста

Пять утра вовсе не должно напоминать прелюдию — но вот мы здесь.

Я наблюдаю, как Каин готовится к убийству с той же холодной методичностью, с какой иные мужчины совершают утренний ритуал бритья. Каждое его движение — выверенное, чёткое, доведённое до автоматизма. Он проверяет шприц с парализующим препаратом, дважды постукивает по нему, выгоняя пузырьки воздуха. Дигиталис уже отмерен, ждёт во втором шприце. Его руки не дрожат. Те самые руки, что ещё час назад ласкали меня, что одинаково искусно дарят и наслаждение, и смерть.

— Сукцинилхолин, — произносит он, поднимая первый шприц. — Парализует полностью меньше чем за тридцать секунд. Он останется в сознании, но не сможет ни двигаться, ни говорить.

— Сколько держится эффект?

— Достаточно долго. От пяти до десяти минут. Нам хватит и трёх.

Мои руки слегка дрожат, пока я натягиваю чёрный спортивный костюм, мы должны выглядеть как бегуны, если кто-то нас заметит.

Ткань дорогая, технологичная, из тех, что выбирают серьёзные атлеты.

Мы тоже серьёзны, только наши цели далеки от спорта.

Кольцо его матери ловит свет лампы, рассыпая по тёмной ткани радужные блики. Я ношу его уже шесть часов, и оно словно приросло ко мне. Или, быть может, это я становлюсь его частью — ещё одна женщина, превращающая жестокость в красоту.

— Ты думаешь о кольце, — замечает Каин.

— Я думаю о том, как она носила его, наблюдая за вашими муками. Думаю о том, что оно, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывает за год. Думаю о том, что теперь оно моё, и что это со мной делает.

— Это делает тебя моей женой. Вернее, скоро сделает.

— Твоей женой… — я пробуют слова на вкус. — Селеста Локвуд.

— Если, конечно, ты не захочешь оставить фамилию Стерлинг.

— Нет. От него мне нужны только ответы. А потом — справедливость.

— Передумала? — спрашивает Каин, не отрываясь от подготовки.

— Нет. Просто… осознаю разницу. С Джейком всё было иначе, это была реакция, инстинкт, самозащита. Сейчас всё преднамеренно.

— Сейчас это справедливость, — он поворачивается ко мне, и взгляд его холоден, как лёд. — Моррисон годами переправлял девушек через эти горы. Девушек моложе, чем ты была, когда Джейк впервые попытался до тебя дотронуться. Некоторым было всего двенадцать.

— Знаю, — я застёгиваю куртку, сверяюсь с часами. — Нам нужно выйти через десять минут.

Он подходит ближе, обхватывает моё лицо ладонями.

— Тебе не обязательно идти. Я справлюсь один.

— Мы помолвлены. Мы убиваем вместе или не убиваем вовсе.

Он целует меня, резко и коротко, во вкусе поцелуя смешиваются кофе и железная решимость.

— Ты невероятна.

— Я твоя.

— Это одно и то же.

Мы проводим финальную проверку. Шприцы надёжно убраны во внутренний карман куртки Каина, перчатки у меня, алиби отработано до мелочей.

Нас здесь никогда не было.

Мы спим в его хижине, потрясённые нападением Джейка, прячемся от мира.

Если кто-то спросит, мы станем свидетелями друг для друга.

Идеальное алиби: любовь.

Пока мы готовимся, я думаю о Моррисоне. Я изучила его после того, как Джульетта рассказала нам о торговле людьми. Пятьдесят три года, дважды разведён, трое детей, которые с ним не общаются. Двадцать восемь лет службы в полиции штата, и похвалы, и жалобы идут вровень, уравновешивая друг друга. Такой коп, который добивается результата, но оставляет за собой след из тел — в переносном и буквальном смысле.

Грузовик уже заведён, Каин включил обогрев дистанционно. Он продумал всё до мелочей.

Мы едем в предрассветной тьме в полном молчании, встретив лишь одну машину — фургон доставки, направляющийся в город. Водитель даже не смотрит в нашу сторону. Мы невидимы, анонимны, просто ещё одна пара в темноте. Горы громоздятся вокруг, чёрные силуэты на фоне чёрного неба. Я выросла здесь, но по-настоящему увидела их только сейчас. Они скрывают так много — тела, тайны, преступления, растянувшиеся на десятилетия.

Отец учил меня этим дорогам, показывал тропы, предупреждал об опасностях в лесу. Он никогда не упоминал, что сам был одной из этих опасностей.

— Расскажи ещё раз о распорядке Моррисона, — прошу я, хотя уже знаю его наизусть.

— Он паркуется ровно в 5:45. Три минуты разминается у машины. Начинает бег в 5:48. Первые три мили держит темп девять минут на милю, затем замедляется до десяти минут на милю на оставшихся четырёх. Достигает уединённого участка у пруда Миллера между 6:15 и 6:18.

— Ты следил за ним.

— Да. Он выкладывает каждый свой забег в «Strava». Профиль открыт. Ему хочется, чтобы люди видели, насколько он целеустремлённый, насколько сильный. Тщеславие делает его уязвимым.

— Как Джейка.

— Все хищники тщеславны. Они считают себя вершиной пищевой цепи, неуязвимыми. Никогда не задумываются, что могут стать чьей-то добычей.

Пруд Миллера — семимильный маршрут, популярный у серьёзных бегунов. Тропа ухоженная, но уединённая, особенно двухмильный участок вдоль северного берега пруда. Ни сотовой связи, ни домов, ни помощи. Летом здесь красиво, полевые цветы и горные виды. Зимой пустынно, это место, где крики замерзают, не успев разнестись далеко.

Моррисон постоянно пишет об этом в соцсетях, хвастается, что сохраняет режим несмотря на расследование.

«Целеустремлённость отделяет профессионалов от любителей», — гласит его последний пост.

Целеустремлённость отделит его от жизни примерно через сорок минут.

Мы паркуемся у начала тропы, тут пусто, если не считать арендованного автомобиля Моррисона: чёрного «Субурбана», кричащего о федеральной власти. Ему хочется, чтобы люди знали, кто он, какую силу олицетворяет. После сегодняшнего дня это будет просто брошенная машина, ждущая хозяина, который никогда не вернётся.

— Он стартовал двенадцать минут назад, — говорит Каин, проверяя телефон, где отслеживает приложение Моррисона для фитнеса.

Технологии делают убийство куда удобнее.

— Он достигнет уединённого участка через восемь минут.

Мы разминаемся у грузовика, играя роль утренних бегунов. Любой, кто проедет мимо, увидит пару, готовящуюся к пробежке, ничего больше. Я наклоняюсь, касаясь ног, а Каин проводит рукой по моей спине, даже сейчас в этом прикосновении читается признание.

— Готова?

— Всегда.

Мы выходим на тропу, рассчитывая время так, чтобы пересечься с ним точно. Моё дыхание клубится в морозном воздухе, декабрь даёт о себе знать, температура уже ниже нуля. Земля промёрзла насквозь, наши следы не оставляют отпечатков. Природа помогает скрыть преступление.

В лесу тихо, только звук наших шагов. Птиц ещё нет, слишком рано и слишком холодно. Деревья как скелеты на фоне светлеющего неба, их ветви тянутся вверх, как руки мертвецов. Уместно, учитывая то, что мы собираемся сделать.

— Ты улыбаешься, — замечает Каин.

— Я собираюсь убить торговца людьми вместе со своим женихом. Это лучше, чем кофе.

— Ты идеальна.

— Я становлюсь идеальной. Ты словно делаешь из меня оружие.

— Ты всегда была оружием. Я просто снимаю его с предохранителя.

Мы минуем отметку в одну милю, затем в две. Тело разогревается от бега, мышцы вспоминают годы утренних пробежек — тогда я не могла уснуть, а истории в моей голове требовали движения. Теперь я живу одной из этих историй, бегу навстречу насилию, а не от бессонницы.

Тропа заворачивает, уходя в самую густую часть леса. Сосны и ели теснятся вплотную, их ветви отягощены снегом, выпавшим прошлой ночью. Ни домов, ни дорог, ни свидетелей на милю вокруг.

Мы сбавляем темп, прислушиваемся.

Появляется он, впереди слышны шаги, тяжёлые и натужные. Моррисон заставляет себя бежать, несмотря на холод, на лишний вес, на возраст.

Доказывает что-то непонятно кому.

— Помни, — тихо говорит Каин, — как только паралитик подействует, у нас будет мало времени. Дигиталис нужно ввести в течение двух минут, чтобы всё выглядело естественно.

— Помню.

Мы выходим из-за поворота, видим мужчину, его лицо красное, пот на лбу, в ушах наушники, он совершенно не подозревает о нашем присутствии. На нём дорогая спортивная форма, которая никак не скрывает его отвисший живот и неспортивную фигуру. Всё от «Nike». На человеке, который уже двадцать лет не был спортсменом одежды на тысячи долларов.

На человеке, который пробует жертв торговли людьми перед тем, как их продать.

Который собирался подставить Каина, обвинив в убийствах, которых тот не совершал, — игнорируя те, что совершил на самом деле.

Который думает, что значок делает его неуязвимым.

Он ошибается.

Каин двигается первым, подкрадывается к Моррисону с нечеловеческой тишиной. Я наблюдаю, как он охотится, вижу хищника, которым он на самом деле и является. Без колебаний, без сомнений, только чистая цель.

Игла входит в шею Моррисона прежде, чем он понимает, что мы здесь. Моррисон дёргается, хватается за шею, разворачивается.

Глаза расширяются, когда он видит нас, узнавая.

— Локвуд, — хрипит он, уже теряя контроль над телом. — Ты… ты под арестом…

— Нет, — говорю я, выходя из укрытия. — Это тебе вынесен приговор.

Его ноги подкашиваются. Он падает на колени, затем на руки. Борется с препаратом, но проигрывает. Дыхание сбивчивое, паническое. Он пытается дотянуться до телефона, но пальцы не слушаются. Паралитик распространяется по телу, как зима по воде, замораживая всё, до чего дотрагивается.

— Ты бы себя видел, — говорю емуя. — Великий детектив Моррисон, на коленях в грязи. Сколько девушек ты ставил в такое положение? Сколько умоляло, пока ты решал их судьбу?

— Кошелёк, — говорит мне Каин.

Я вытаскиваю кошелёк Моррисона из кармана, заодно забираю телефон. Пусть выглядит как неудачное ограбление, если кто-то станет задавать вопросы о сердечном приступе.

Телефон заблокирован, но всё ещё записывает пробежку: 6,2 мили, пульс 162, темп резко падает, приложение фиксирует, что он перестал двигаться.

Кошелёк туго набит деньгами — там больше, чем должен носить детектив. Там кредитные карты, значок, фотографии детей, которые его ненавидят. А за водительскими правами маленький клочок бумаги с адресом. Я узнаю его, это хижина на северной стороне гор, уединённая, идеальная для перевозки груза.

Моррисон пытается что-то сказать, но получается лишь бульканье. Паралитик добрался до мышц горла. Он видит, слышит, чувствует всё, но не может двигаться, не может кричать.

Идеально.

Каин опускается рядом с ним на колени, показывает второй шприц.

— Дигиталис. Он вызовет обширный инфаркт. С твоим здоровьем, с семейной историей — никто не усомнится. Просто ещё один стареющий коп, который перетрудился.

Глаза Моррисона теперь полны ужаса, они бешено вращаются, слёзы текут по лицу.

— Но сначала, — говорю я, опускаясь на колени с другой стороны, — у нас есть вопросы. Моргни один раз — «да», два — «нет». Понял?

Моргает один раз.

— Ты годами переправлял девушек через эти горы.

Моргает раз. Отрицать уже бессмысленно.

— Джейк знал об этом, — говорю я.

Опять моргает один раз.

— Поэтому Стерлинг его прикрывал. У Джейка были рычаги давления.

Он моргает единожды, но в его взгляде читается что-то ещё. Что-то жадное, словно ему не терпится рассказать больше.

— Стерлинг, — медленно произносит Каин, улавливая намёк. — Он тоже замешан.

Моррисон моргает резко, решительно.

Кровь стынет у меня в жилах.

— Мой отец причастен к торговле людьми? — спрашиваю я.

Моргает раз.

— Как давно? — я понимаю, что он не сможет ответить на сложный вопрос глазами. — Больше пяти лет?

Моргает раз.

— Больше десяти?

Моргает раз.

— Больше двадцати?

Моргает раз.

Двадцать лет.

Всю мою жизнь папа… Я вспоминаю все эти поздние возвращения, необъяснимые деньги на моё обучение — при зарплате шерифа, то, как одни преступники исчезали из-под стражи, а другие выходили на свободу. Семейные отпуска, которые мы вдруг могли себе позволить. Новую машину, которую он купил мне на окончание школы за наличные.

— Господи… — выдыхаю я. — Он занимался этим ещё до моего рождения.

— С тех пор, как ушла твоя мама, — внезапно говорит Каин. — Она узнала, да?

Моррисон не может ответить на сложные вопросы, но его взгляд говорит всё.

— Вот почему она ушла, — глухо произношу я. — Не потому, что не выдержала жизни с копом. Потому что узнала, кем он был на самом деле.

— Локвуды, — резко бросает Каин, в его голосе озарение. — Они знали.

Глаза Моррисона расширяются.

Он моргает один раз.

— У них были доказательства против Стерлинга. Поэтому он никогда не расследовал случаи насилия.

Моргает еще раз.

— Поэтому их смерть так быстро признали случайной.

Моргает один раз.

Меня охватывает тошнота.

Папа знал, что Каина и Джульетту подвергали насилию и ничего не сделал, потому что у их родителей были улики против него. Он жертвовал детьми, чтобы сохранить свой секрет. Детьми того же возраста, что и я.

— Господи, — шепчу я. — Ричард Локвуд, видимо, поставлял детей в сеть торговли людьми. Вот откуда он знал. Он был частью этого.

Моррисон отвечает единственным морганием.

Каин замирает, спрашивая:

— Мой приёмный отец торговал детьми.

Единственный взмах ресниц.

— Через сеть Стерлинга.

Тот снова моргает один раз.

— Некоторые из этих детей… проходили через наш дом.

Моргает раз.

Я вижу, как Каин осмысливает это, замечаю перемену в его взгляде. Это не вина, ведь он был ребёнком, жертвой. Это понимание. Масштабы зла, в котором он вырос, и в тени которого выросла я.

— Где доказательства? — резко спрашивает Каин. — Где Ричард их хранил?

Моррисон не может ответить, лишь отчаянно моргает, закатывая глаза.

— В поместье, — догадываюсь я. — В поместье Локвудов.

Моргает раз.

— Спрятаны?

Моргает раз.

— В доме?

Моргает два раза.

— Где-то ещё на территории?

Моргает раз.

— В старом домике смотрителя, — внезапно произносит Каин. — Ричард иногда использовал его как офис. Говорил, что для дел.

Моррисон выразительно моргает один раз.

На территории поместья Локвудов есть доказательства, способные уничтожить моего отца. Доказательства, которые ждали своего часа двадцать лет. Моррисон отчаянно пытается сообщить что-то ещё: его взгляд мечется ко мне, к Каину, снова ко мне. Лицо уже побагровело, паралитик нарушает кровообращение.

— Есть ещё что-то, — говорит Каин. — Что-то про Селесту.

Моргает один раз.

— Это из-за того, почему Стерлинг позволил мне жить, зная, что я убиваю?

Моррисон моргает один раз.

— Он использует меня. Я расчищаю ему путь. Торговцы, хищники — все они были связаны с сетью торговли людьми. Конкуренты или потенциальные проблемы.

Моргает один раз. Глаза Моррисона теперь словно горят, даже в параличе в них читается злорадное удовлетворение. Ему нравится наблюдать, как рушится мой мир.

— Каждый человек, которого ты убил, — обращаюсь я к Каину, — был известен моему отцу. Он хотел, чтобы они умерли. Ты был его невольным палачом.

— Маркус Уэбб, — внезапно произносит Каин. — Торговец. Он был конкурентом.

Моррисон моргает один раз.

— Патриция Морс. Социальный работник. Она подбиралась слишком близко к сети торговли людьми.

Моргает один раз.

— Тимоти Брэдли, тренер. Он пользовался товаром без оплаты.

Моргает один раз.

— Каждый из них.

Моргает один раз.

— Мой отец не поймал тебя, потому что ты делал за него его работу.

Сквозь паралич Моррисону удаётся изобразить нечто вроде улыбки.

— Хватит, — говорит Каин и берёт второй шприц. — Это за каждую девушку, к которой ты прикоснулся. За каждую разрушенную жизнь. За каждого отца, которого ты вовлёк.

— Подожди, — останавливаю я. — Моррисон, ещё один вопрос. Адрес хижины в твоём кошельке — там ты их держишь? Девушек?

Моргает один раз.

— Сейчас там есть девушки?

Моргает два раза.

— Но скоро будут?

Моргает один раз.

— Когда?

Он не может ответить, но его взгляд поднимается к небу.

— Сегодня вечером?

Моргает два раза.

— Завтра?

Моргает один раз.

— В канун Рождества, — заключает Каин. — Ты планируешь поставку в канун Рождества, когда правоохранительные органы отвлечены.

Моргает один раз.

И тут дигиталис входит плавно, прямо в яремную вену. Глаза Моррисона расширяются, тело пытается содрогнуться, но не может пошевелиться. Инфаркт наступает мгновенно — мощный, разрушительный. Его лицо багровеет, в глазах лопаются капилляры, у рта появляется пена с прожилками крови.

— Ему больно? — безэмоционально спрашиваю я, наблюдая за его смертью.

— Каждая нервная клетка горит, — отвечает Каин. — Его сердце разрывается изнутри. Он чувствует всё, но не может кричать. Это чистейшая форма мучений.

— Хорошо.

Это длится три минуты.

Три минуты мук, которые он ощущает, но не может выразить.

Три минуты, пока его сердце взрывается в груди, а сознание остаётся ясным.

Я отсчитываю секунды по часам, наблюдая за смертью с отстранённостью, с которой пишу сцены. За тем, как выпучиваются его налитые кровью, отчаянные глаза. За тем, как пена становится розовой, потом красной. За странным хрипом — это парализованное горло пытается закричать.

На второй минуте он понимает, что умирает. Это ясно в его взгляде, там не только страх, но и осознание.

Это правосудие.

Жестокое, незаконное, но всё же правосудие.

На второй с половиной минуте он смотрит на меня. По-настоящему смотрит.

И я вижу, что он понимает — я не в ужасе.

Я удовлетворена.

Дочь шерифа стала такой, какой он не ожидал.

На третьей минуте он мёртв.

Каин проверяет пульс.

Ничего.

Теперь Моррисон просто мясо, не более.

Мы действуем быстро, инсценируя сцену. Моррисон рухнул во время пробежки, телефон выпал из крепления на руке, из кошелька все рассыпалось, когда он схватился за грудь.

Мы берём наличные, но оставляем карты — ограбление, но не до конца продуманное. Отчаянное, спонтанное. Такое мог бы совершить наркоман, наткнувшийся на упавшего бегуна.

Я прячу в карман листок с адресом хижины. Он понадобится нам в канун Рождества.

— Нам пора, — говорит Каин. — Сейчас 6:35. Скоро появятся первые бегуны.

Мы бегом возвращаемся к машине, сохраняя темп — на случай, если кто-то нас увидит. Просто ещё одна пара, вышедшая на утреннюю пробежку.

Моё тело наполнено электричеством, оживает так, как не связано с бегом.

Мы только что совершили убийство — вместе.

Придумали план, исполнили его, скрыли следы. Мы партнёры в самом глубоком смысле.

В машине реальность обрушивается на меня.

— Мой отец — монстр.

— Да.

— Он знал, что твои родители делали с тобой.

— Да.

— Он позволил Джейку издеваться над теми женщинами.

— Да.

— Он торговал девушками.

— Да.

— Я выросла на кровавых деньгах. Моё образование, моя квартира, вся моя жизнь оплачивалась продажей детей.

— Это не твоя вина.

— Нет, но теперь это моя ответственность. То, что я знаю, делает меня ответственной.

— Что ты хочешь сделать?

— Написать. Хочу выплеснуть эти чувства, пока они не отравили меня.

— Селеста…

— Пожалуйста. Просто… отвези меня домой. В твою хижину. Мне нужно написать о дочерях, которые узнали, что их отцы — настоящие монстры. Мне нужно во всём этом разобраться.

ГЛАВА 15

Каин

Домик смотрителя стоит в пятидесяти ярдах от главного здания поместья Локвудов, скрытый за стеной вечнозелёных деревьев, одичавших за двадцать лет без ухода. Снег хрустит под моими ботинками, каждый шаг размеренный.

Я не заходил сюда с семнадцати лет, с того дня, накануне убийства моих родителей. Отец вызвал меня в свой «офис», чтобы обсудить моё будущее — военное училище, как он решил. Место, где «исправят» то, что во мне сломано.

Я до сих пор помню тот разговор в мельчайших деталях. Он сидел за своим столом из красного дерева, а мама стояла у окна, словно фарфоровый страж. Оба объясняли, что это для моего же блага. Что мне нужны дисциплина, порядок, дистанция от «негативных влияний» — то есть от Джульетты, от любого, кто мог поверить нам насчёт насилия.

— Ты болен, Каин, — сказал Ричард, раскуривая кубинскую сигару, дым вился между нами, словно барьер. — Эта агрессия, гнев, инциденты в школе. Нормальные мальчики не ломают другим руки из-за слов.

— Нормальные мальчики не должны защищать сестёр от родителей, — ответил я.

Мать ударила меня за эти слова. Сильно. Да так, что разбила губу, но аккуратно, чтобы не оставить видимых следов. Они всегда следили за тем, чтобы следы не были заметны. Синяки там, где их скроет одежда, порезы там, где можно списать на случайность.

— Однажды ты нас поблагодаришь, — сказала она, ухоженными ногтями царапая мою щёку. — Когда повзрослеешь, когда поймёшь, от чего мы спасли тебя, от того, кем ты мог стать.

Но они не спасли меня ни от чего. Они создали именно то, чего боялись — человека, способного убивать без раскаяния. Просто не ожидали, что первыми жертвами станут сами.

Теперь я вернулся, с кусачками для замков в руках, готовый раскрыть секреты, за которые отец умер, защищая.

Замок новый — кто-то следит за этим местом. Скорее всего, Стерлинг. Металл поддаётся с приятным щелчком, и дверь распахивается на смазанных петлях. За ней точно ухаживали.

Первым меня бьёт запах. Сигарный дым и кожа, каким-то образом сохранившиеся спустя все эти годы. А может, это просто память накладывается на реальность.

Я словно делаю шаг назад во времени.

Стол отца доминирует в комнате — та самая чудовищная махина из красного дерева, где он вёл свои настоящие дела. Вдоль одной из стен стоят картотечные шкафы, на каждом ящике указана дата: 1995, 2000, 2005. Стена фотографий с заседаний городского совета и благотворительных балов — он играл филантропа, пока торговал детьми.

Лицемерие застыло в пыли и тени.

Вот кресло, в котором я сидел во время нашего последнего разговора. Бордовая кожа местами протёрлась. Вот нож для разрезания бумаги, который Патриция вертела в руках, когда предлагала мне «исправиться» другими способами — она упомянула химическую кастрацию так же непринуждённо, как обсуждала погоду. В комнате ничего не трогали, только делали ремонт.

Даже перьевая ручка «Montblanc» Ричарда лежит там, где он её оставил, стоящая больше, чем месячная зарплата большинства людей.

Я беру её в руки, оцениваю вес.

Эта ручка подписывала документы, разрушившие сотни жизней. Эта ручка санкционировала мои мучения, страдания Джульетты, торговлю детьми через наш дом. Опускаю её на место и приступаю к ящикам стола.

Заперты, но мои отмычки справляются с ними быстро. Ричард всегда недооценивал меня, думал, что замки и угрозы смогут сдержать то, во что я превращался. В первом ящике — именно то, чего я ожидал: финансовые записи, бухгалтерские книги с шифром, номера счетов в офшорах.

Ричард был скрупулёзен в вопросах денег, вероятно, поэтому операция работала так гладко. Каждая книга датирована, разбита по кварталам. Суммы ошеломляют. Только за 1998 год он провёл через подставные компании три миллиона долларов. Шифр прост, если понимать психологию Ричарда. Он использовал даты — не дни рождения или годовщины, а даты «приобретения». Каждая транзакция привязана к моменту, когда он получал нового ребёнка.

15 января 1997 года: 50 000 долларов.

8 марта 1998 года: 75 000 долларов.

24 декабря 1999 года: 100 000 долларов.

Канун Рождества.

Даже их порочность не считалась со святыми праздниками.

Я расшифровываю три страницы и вынужден остановиться, потому что подступает тошнота. Цифры ошеломляют. Миллионы долларов за десятилетия — и всё построено на страданиях детей.

Во втором ящике фотографии. Некоторые безобидные, городские мероприятия, пиар-снимки. Ричард пожимает руку губернатору на благотворительном вечере. Патриция играет на пианино на гала-мероприятии в пользу пропавших детей — от этой иронии меня чуть не выворачивает. Фото, как они получают награду за «вклад в благополучие детей» от законодательного собрания штата. Но под ними, завёрнутые в пластик, словно порнография (которой, полагаю, они и были для Ричарда), другие снимки.

Дети.

Десятки.

Некоторые в поместье, некоторые в местах, которые я не узнаю.

Их глаза пусты, уже сломлены.

На нескольких я узнаю фон — это наш дом.

Комната рядом с моей.

Голубые обои с парусниками, которые Патриция выбрала, потому что они «весёлые». Иногда я слышал звуки — плач, который я считал ночными кошмарами Джульетты. Но это была не всегда она. Других детей держали там, иногда по несколько дней, прежде чем перевезти дальше. А я спал в соседней комнате, планируя смерть родителей, пока другие дети жили в аду в считанных дюймах от моей кровати.

Одна фотография заставляет меня застыть.

Девочка, лет тринадцати, с тёмными волосами, как у Джульетты.

На ней платье Джульетты — жёлтое, которое Патриция купила к Пасхе. Я помню, как сестра говорила, что потеряла его, а Патриция впала в ярость из-за её небрежности, заставила Джульетту стоять в углу три часа в наказание. Но она не теряла его. Они отдали его другой девочке — временной замене, пробному варианту.

У девочки на фото синяки на руках.

Свежие.

Работа Ричарда, вероятно. Он всегда хватал слишком сильно, когда возбуждался.

Руки дрожат, когда я откладываю снимки.

Доказательства.

Всё это — доказательства, которые должны были отправить их за решётку на всю жизнь, если бы кто-то искал.

Третий ящик заперт иначе, не на ключ, а на кодовый замок.

Пробую дату рождения Ричарда, Патриции, их годовщину.

Ничего.

Затем, повинуясь инстинкту, я пробую дату своего усыновления, день, когда они «приобрели» меня.

Замок щёлкает, открываясь.

Посмертная шутка Ричарда — использовать день моего «приобретения», чтобы запереть свои самые тёмные тайны.

Внутри единственная папка из плотной бумаги с надписью «Страховка». Первым документом оказывается контракт. Подпись Стерлинга внизу, дата — двадцать пять лет назад. Он соглашается обеспечивать «безопасный проход» через свою юрисдикцию за ежемесячные выплаты в 10 000 долларов. Больше, чем его годовая зарплата. Но настоящий ужас дальше.

Стерлинг не просто смотрел сквозь пальцы.

Он активно участвовал.

Записи об арестах уничтожались, если мужчины задавали слишком много вопросов. Свидетелей запугивали, заставляя молчать. Заявления о пропавших без вести так и не были поданы. Три девочки, попытавшиеся сбежать в 1998 году, — их вернул Стерлинг.

Их имена перечислены: Мария Сантос, Дженнифер Ву, Эшли Бреннан.

Возраст: четырнадцать, пятнадцать, тринадцать лет.

Следующая страница, это фотографии Стерлинга с девочками.

С юными девочками.

У бассейна нашего поместья, я узнаю узор плитки. В комнате, похожей на номер мотеля «Пайнвью Мотор Лодж», судя по рисунку покрывала. На заднем сиденье полицейского фургона, там девочка без сознания или под действием наркотиков.

Он не просто содействует — он участвует.

На одной фотографии он держит девочку, которой не больше четырнадцати. Она явно без сознания. На его руке видно обручальное кольцо, то самое, которое он носит до сих пор.

Селесте было десять, когда была сделана эта фотография.

Тот же возраст, что у самой младшей девочки на снимках.

Меня охватывает тошнота при мысли о том, как она росла с этим человеком. При мысли о ней в том доме, пока её отец делал это с детьми других людей. Задумывалась ли она, почему он приходил домой так поздно? Почему от него иногда пахло незнакомыми духами? Откуда у него царапины?

Это ещё не всё.

Список имён, дат, цен.

Бухгалтерская книга по торговле людьми охватывает тридцать лет.

Некоторые имена я узнаю и жалею об этом: судья Гамильтон, который вёл дела об опеке в семейном суде. Доктор Уоллис, педиатр, проводивший «медицинские осмотры» всех местных детей. Отец Маккензи из церкви Святой Марии, руководивший молодёжными программами. Тренер Уильямс из старшей школы.

Все они здесь, все замешаны, все — клиенты.

Весь город заражён, прогнивший изнутри этой сетью.

Каждое учреждение, призванное защищать детей, на самом деле отдавало их хищникам.

Затем я нахожу папку, которая меняет всё.

«Майкл и Сара Ривз — Приобретение».

Заказ на покупку. Двое детей, брат и сестра, пять и три года, приобретены у Майкла и Сары Ривз в обмен на погашение долга. Триста тысяч долларов, которые они задолжали «инвестиционной фирме» Ричарда — очевидно, прикрытию для ростовщичества.

Но история на этом не заканчивается.

Медицинские записи показывают, что Сара Ривз пыталась избавиться от героиновой зависимости, пыталась вернуть своих детей. Её письма в социальные службы, мольбы о помощи, утверждения, что её муж сделал что-то ужасное, что дети пропали. Все датированы уже после «продажи». Она не знала, что сделал Майкл, пока не стало слишком поздно. Заявления в полицию о пропаже детей отвергли в отделе Стерлинга.

«Спор об опеке», — говорится в отчётах. «Гражданское дело».

Мои родители не погибли в автокатастрофе, как мне говорили. Майкл продал нас, чтобы расплатиться с долгами, но Сара боролась, пытаясь вернуть нас.

Внизу рукописная заметка почерком Ричарда:

«Мать создаёт проблемы. Было несколько попыток выйти на связь с детьми.

Отец устранён согласно договорённости, чтобы послужить примером для других должников. Мать последует за ним спустя промежуток времени, во избежание подозрений. Сценарий прикрытия реализован: автокатастрофа, тела обгорели до неузнаваемости».

Они убили их.

Сначала Майкла, потому что он знал слишком много и должен был стать предостережением для остальных. Затем Сару, потому что она не прекращала поиски, не сдавалась.

Подпись Стерлинга стоит на свидетельствах о смерти.

Он дал добро на их убийство и помог инсценировать аварию.

Но есть последняя заметка, датирована неделей после смерти Сары:

«Детям сообщили, что родители погибли в автокатастрофе. Мальчик демонстрирует признаки травматической реакции: агрессия, замкнутость, возможно, помнит события. Девочка адаптируется лучше. Рекомендуется усилить контроль над мальчиком. Рассмотреть медикаментозное вмешательство, если поведенческая коррекция не даст результатов».

Эти «меры контроля» — те самые «сеансы дисциплины», которые начались, когда мне было восемь. А «медикаментозное вмешательство» — таблетки, которые они пытались заставить меня принимать в двенадцать лет. От них я ничего не чувствовал. Я научился прятать их под языком и потом выплёвывать.

Я откидываюсь на спинку кресла Ричарда, переваривая правду.

Каждая «правда», которую я знал, оказалась ложью.

Каждое несчастье в моей жизни тянется корнями сюда, в эту комнату, к этим документам, к этим людям, которые возомнили себя богами, играя детскими судьбами.

Моя мама умерла, пытаясь спасти нас. Мой папа умер, потому что продал нас.

А я рос с мыслью, что мы им не нужны, что они нас бросили.

Но нас искали. По крайней мере, мать. Она погибла, пытаясь вернуть нас.

Есть ещё одна папка, новее остальных, датирована текущим годом.

Надпись на ней: «Рождественская поставка».

Внутри детали предстоящей доставки в канун Рождества. 12 девочек возрастом от 14 до 17 лет, прибытие из Олбани. Маршруты с обходом постов дорожной полиции. Точка передачи — та самая хижина, адрес которой был у Моррисона.

Покупатели уже «забронированы»: их имена, суммы и предпочтения выписаны, словно в каталоге.

Судья Гамильтон хочет «блондинку 14–15 лет, спортивное телосложение».

Доктор Уоллис — «азиатку любого возраста, послушную».

Отец Маккензи — «рыжеволосую 16–17 лет, желательно с религиозным воспитанием».

И тут я вижу его имя.

Стерлинг.

Не просто как посредника, а как организатора всей операции и одновременно покупателя.

Его запрос: «одна брюнетка 15–16 лет, похожая на С. С., обязательно девственница».

С. С. — Селеста Стерлинг.

Он хочет девочку, похожую на собственную дочь. Девственницу, похожую на Селесту.

Внутри меня ледяная и безграничная ярость.

Я убил шестнадцать человек, но ни один из них не заслуживал смерти так, как шериф Стерлинг.

Он не просто торговец людьми и не просто продажный коп. Он — нечто куда более мерзкое. Человек, который носит маску примерного отца, но в душе хранит желания, способные уничтожить его собственную дочь, если она когда-нибудь узнает правду.

Я фотографирую все документы, затем складываю оригиналы в спортивную сумку.

Пусть за домиком присматривают, но вряд ли Стерлинг наведывается сюда часто.

Он не поймёт, что бумаги исчезли, пока не станет слишком поздно.

Я в последний раз окидываю взглядом комнату, где Ричард вершил свои тёмные дела, где наши с Джульеттой судьбы были решены, как товар в сделке.

Кресло, в котором я сидел в семнадцать лет, слушая, что я «сломан», «неправильный», что меня нужно «исправить».

Я не был сломан. Я вырывался на свободу.

Дорога до моей хижины обычно занимает двадцать минут, но я преодолеваю её за пятнадцать, нещадно гоня грузовик по обледенелым дорогам.

Что-то не так.

Мои инстинкты, отточенные годами охоты, вопят об опасности.

На подъездной дорожке стоит внедорожник Стерлинга. Двигатель выключен, кузов припорошён свежим снегом.

Он здесь уже не меньше часа.

Времени достаточно, чтобы натворить бед.

Из дома доносятся голоса, властный бас Стерлинга и резкие, напряжённые интонации Селесты.

Они спорят, но голос Селесты звучит спокойно. Она держит ситуацию под контролем.

Моя девочка умеет за себя постоять.

Я тихо вхожу через заднюю дверь, двигаюсь по своему дому словно призрак. Голоса становятся чётче, когда я приближаюсь.

— …пытаюсь защитить тебя, — говорит Стерлинг. — Он опасен, Селеста. Он убивал людей.

— Как и я, папа. Значит, я тоже опасна?

— Это другое. Ты защищалась от Джейка. А Каин серийный убийца.

— Каин — это справедливость в мире, где ты позволяешь насильникам разгуливать на свободе.

— Я ошибся с Джейком, признаю. Но речь не о Джейке. Речь о том, что ты собираешься выйти замуж за психопата.

— Единственный психопат в моей жизни — тот, кто меня воспитал.

Молчание.

Затем голос Стерлинга становится тише, отчаяннее:

— Что это значит?

— Это значит, папа, что я знаю. Знаю о торговле людьми. Знаю о девочках. Знаю всё.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Моррисон рассказал нам всё перед смертью.

Я выбираю этот момент, чтобы войти, нарочно громко шагая. Стерлинг резко оборачивается ко мне, рука тянется к оружию. Он выглядит измученным, хуже, чем когда-либо. Форма помята, глаза красные от недосыпа или слишком большого количества виски. Вероятно, и от того, и от другого.

— Локвуд, — произносит он моё имя как проклятие.

— Шериф, — я с грохотом ставлю на пол спортивную сумку, наблюдая, как его взгляд цепляется за неё.

Он знает эту сумку. Знает, где я был. Знает, что я нашёл.

— Продуктивное утро?

— Это незаконное проникновение.

— Это моя собственность. Легко проникнуть в место, которое мне принадлежит. Хотя любопытно, почему ты следишь за этим местом.

Его лицо бледнеет.

— Не понимаю, о чём ты.

— Замок был новый. Петли смазаны. Кто-то держал этот домик в готовности.

Рука Стерлинга снова тянется к пистолету.

— Ты бредишь.

— Правда? — я достаю фотографию, где он с бессознательной девочкой, поднимаю так, чтобы он чётко её видел. — Это бред?

Он выхватывает пистолет, направляет на меня.

— Где ты это взял?

— Ричард вёл отчётность. Называл это «страховкой».

— Положи всё. Отдай мне сумку.

— Нет.

Пистолет поворачивается к Селесте.

— Отдай мне сумку, или я…

— Или что? Пристрелишь собственную дочь? Давай. Упрости мне работу.

— Работу?

— Убирать хищников из этого мира. Ты следующий в моём списке, Стерлинг.

Пистолет снова направлен на меня.

— Ты убил Джейка. Моррисона. Всех их.

— Джейка и Моррисона — да. Остальные были лишь тренировкой.

— Сукин сын…

— На самом деле я сын Сары Ривз. Помнишь её? Женщину, которая умоляла тебя помочь найти её детей? Которую ты приказал убить, когда она не прекратила поиски?

Лицо Стерлинга белеет.

— Это был Ричард…

— По твоему приказу. С твоей помощью. Твоя подпись стоит на каждом документе.

— Каин, — тихо говорит Селеста, — что ты нашёл?

— Всё. Твой отец тридцать лет торговал детьми. Мои биологические родители были убиты за то, что пытались вернуть меня и Джульетту. А твой отец подготовил особый заказ на канун Рождества — девочку-подростка, похожую на тебя.

Она медленно встаёт, поворачивается к отцу.

— Это правда?

Рука Стерлинга дрожит, пистолет колеблется.

— Принцесса, я могу объяснить…

— Это. Правда?

— Это не то, чем кажется…

Я достаю документ, читаю вслух:

— «Одна брюнетка, 15–16 лет, похожая на К. С., обязательно девственница», — смотрю на Стерлинга. — С. С. Инициалы твоей дочери.

Селеста берёт бумагу, читает сама. Когда она поднимает взгляд на отца, в её глазах ничего нет. Ни гнева, ни отвращения, ни печали. Ничего.

— Ты хотел девочку, похожую на меня.

— Это было не… Я не… Она должна была просто помогать по дому…

— Прекрати врать, — её голос словно лёд. — Хоть раз в своей жалкой жизни скажи правду.

Стерлинг падает на колени, пистолет со стуком откатывается в сторону.

— Я болен. Я знаю, что болен. Но я никогда не трогал тебя, никогда бы не…

— Потому что ты мой отец? Или, потому что ты предпочитал жертв, которые не могли дать отпор?

Теперь он рыдает, издавая уродливые, задыхающиеся всхлипы. Могучий шериф превратился в жалкое существо, умоляющее о понимании, которого ему никогда не дадут.

— Проводи меня к алтарю, — внезапно говорит Селеста.

Стерлинг поднимает ошарашенный взгляд.

— Что?

— В канун Рождества. Проводи меня к алтарю на моей свадьбе. Сыграй любящего отца ещё один раз. А потом исчезни навсегда.

— Селеста…

— Или все увидят эти документы уже к утру.

— Ты шантажируешь меня?

— Я даю тебе шанс, которого ты не заслуживаешь. Принимай или отказывайся.

Стерлинг медленно подбирает пистолет, убирает в кобуру. Встаёт на дрожащих ногах.

— После свадьбы я уеду?

— После свадьбы ты исчезнешь, так или иначе.

Он понимает угрозу, но у него нет выбора.

— В полночь? В поместье?

— Где ещё нам жениться, если не там, где всё началось?

Стерлинг, спотыкаясь, идёт к двери, останавливается.

— Поставка в канун Рождества…

— Мы с этим разберёмся, — говорю я. — Эти девочки будут свободны.

— А покупатели?

— С ними тоже разберёмся.

Он кивает, понимая. Когда он уходит, Селеста падает в мои объятия.

— Канун Рождества, — шепчет она. — Мы поженимся и убьём моего отца в одну и ту же ночь.

— Поэтическая справедливость.

— Наш свадебный подарок друг другу — избавление мира от монстра.

Я целую её в лоб, ощущая вкус её слёз, которые она не позволяет себе пролить.

— Три дня на планирование свадьбы и нескольких убийств.

— Идеальное Рождество, — говорит она, и в её словах нет ни капли иронии.

ГЛАВА 16

Селеста

Слова стекают с моих пальцев, словно признания в полночь.

«Невеста была в белом, но её руки были в красных пятнах. Она шла по аллее из костей к мужчине, который убивал так же естественно, как другие дышат.

Её отец передал её с дрожащими руками, зная, что он не переживёт ночь. Это не союз душ, а слияние тьмы — два хищника становятся одной стаей, освящённой не благословением, а кровью».

Я пишу уже шесть часов подряд, подпитываясь яростью и остывшим кофе.

Моя рукопись должна быть у Джульетты через три дня, но я спешу закончить не поэтому. Мне нужно зафиксировать всё, пока это свежо, пока боль от открытия правды об отце ещё жжёт. Вымысел, рождённый из фактов. Правда, скрывающаяся под маской истории.

Главная героиня моего романа только что узнала, что её отец торговал детьми.

Она планирует убить его в ночь свадьбы.

Она думает, что это делает её монстром, но её возлюбленный — серийный убийца, который охотится только на хищников, — говорит ей: «Монстры не чувствуют вины за то, что избавляют мир от зла».

Они чувствуют удовлетворение.

Они чувствуют целостность.

Искусство подражает жизни или жизнь подражает искусству?

Я уже не различаю.

Границы размылись в тот момент, когда я держала нож, убивая Джейка, когда наблюдала за смертью Моррисона, и была очарована, а не напугана.

Каин на кухне готовит что-то, пахнет розмарином и смертью. Он молчит с тех пор, как показал мне документы из домика Локвудов, давая пространство переварить всё. Но я замечаю, как он наблюдает за мной, его серые глаза следят за каждым моим движением, словно он ждёт, что я сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я заострюсь, как клинок.

«Свадебное платье висело в шкафу, словно саван. Белый шёлк и кружева, нетронутые и чистые, ждали, чтобы их окрасили кровью.

Она гадала, будут ли видны пятна или тьма впитается так глубоко, что платье останется белым, храня секреты в своих волокнах — как и женщина, которая его наденет.

Её жених спросил, уверена ли она, в платье, в свадьбе, в убийстве, которое последует. Она рассмеялась, этот звук был похож на звон разбитого стекла.

— Я никогда ни в чём не была так уверена, — сказала она. — Мой отец продавал детей, пока учил меня кататься на велосипеде. Он оплачивал моё образование деньгами, запятнанными кровью. Каждое хорошее воспоминание отравлено страданиями других. Так что да, я уверена. Уверена, что он должен умереть, и я должна держать клинок».

Мой телефон вибрирует.

Сообщение от отца:

Ты уверена в этом?

Я не отвечаю.

Он не заслуживает утешения. Он заслуживает страха, который рождается из неопределённости, из знания, что его дочь держит в руках его жизнь.

Ещё один сигнал.

На этот раз сообщение от Джульетты:

Еду к вам. Прибуду через 2 часа. Везу сюрпризы и гостя.

Гостя?

Я показываю сообщение Каину, он хмурится.

— Ей следовало сначала спросить.

— Это Джульетта. Она не спрашивает, она информирует.

Я сохраняю документ с книгой и потягиваюсь, позвонки хрустят, словно пузырчатая плёнка. Кольцо Патриции ловит послеполуденный свет, рассыпая радужные блики по экрану ноутбука. Я ношу его уже два дня, и оно уже кажется частью моей руки. А может, это я становлюсь частью него — ещё одна женщина из рода Локвудов, запятнанная семейной тьмой.

Нет. Не запятнанная. Преображённая.

Я думаю о Патриции, которая носила это кольцо, наблюдая за страданиями Каина и Джульетты. Сверкало ли оно, когда она их била? Отражали ли бриллианты свет, пока она подписывала документы, разрешающие продажу детей? Сколько слёз отразилось в этих камнях?

Теперь оно моё, и станет свидетелем иного рода насилия. Необходимого.

— Тебе стоит поесть, — говорит Каин от двери.

— Мне нужно закончить.

— Книгу или планирование?

— И то, и другое. Книга должна быть безупречной. От этого зависит наше алиби.

— В каком смысле?

— Кто будет настолько глуп, чтобы опубликовать свои настоящие преступления в виде художественной литературы? Это сокрытие на виду. К тому же у Джульетты будут временные пометки, как доказательство, что я писала во время некоторых убийств.

Он подходит, смотрит через моё плечо. Я даю ему прочитать едва завуалированную правду нашей истории.

— Ты пишешь об убийстве своего отца.

— Я пишу о правосудии. Издатели назовут это тёмным романом. Читатели — извращённой историей. Мы же назовём это пророчеством.

— А потом? Когда книга выйдет и люди прочтут о дочери, убившей отца в ночь свадьбы?

— Они назовут это вымыслом. Потому что вряд ли кто-то осмелится опубликовать свои настоящие преступления. Это идеальное прикрытие. Моё признание, замаскированное под творчество.

Он целует меня в макушку.

— Ты гениальна.

— Я практична и голодна.

Я следую за ним на кухню, он приготовил тушёную оленину. Из своей последней добычи, как он говорит: оленя, которого подстрелил три дня назад, ещё до того, как наш мир взорвался тайнами моего отца.

Мясо нежное, с диким привкусом — такое не купишь в магазине. Мы едим то, что он убил собственными руками. Точно так же в нашу свадебную ночь мы будем праздновать, оба с кровью на руках.

— Расскажи о своём первом разе, — неожиданно прошу я. — Не о твоих родителях. О первой осознанной охоте.

Каин откладывает ложку, задумывается.

— Уэбб. Четыре с половиной года назад.

— Торговец, которого хотел убрать Стерлинг.

— Тогда я этого не знал. Я знал лишь, что он продаёт наркотики школьникам. Трое получили передозировку, одна умерла, пятнадцатилетняя Кэти Марш. Я был на её похоронах, видел, как разбиты её родители. Её младший брат спрашивал, почему Кэти не просыпается.

— Значит, ты решил, что Уэбб должен умереть.

— Я решил, что ему нужно упасть со скалы. Природа в этих горах опасна. Люди здесь постоянно пропадают, — он отпивает вина, погружаясь в воспоминания. — Я следил за ним две недели, изучил его привычки. Каждое воскресенье он ходил по одному и тому же маршруту, всегда один, всегда под кайфом. Это было почти что слишком просто.

— Ты его толкнул?

— Не пришлось. Я повредил ограждение тропы, разрыхлил почву у края. Когда он прислонился, чтобы перевести дух, всё обрушилось. Остальное сделала гравитация.

— Но ты расположил его кости.

— Потом. Я спустился, нашёл тело и… скорректировал. Это было послание, хотя тогда я ещё не знал, кому его отправляю.

— Ты отправлял его самому себе. Объявлял, кем стал.

— Возможно. Или, может, я посылал его Стерлингу, давал понять, что на его территории охотится кто-то ещё.

Снаружи хлопает дверца автомобиля. Затем ещё одна. Джульетта правда привезла кого-то с собой.

— Ты думал… — начинаю я, но Каин уже движется, рука тянется к ножу на поясе.

Дверь открывается без стука.

Первой входит Джульетта, волоча массивный чехол для одежды.

За ней незнакомая женщина, лет двадцати пяти, азиатские черты лица, глаза, видевшие слишком многое.

— Селеста, Каин, — говорит Джульетта, опуская чехол с одеждой. — Это Талия Ким. Она одна из выживших жертв Моррисона, та, кто сумела сбежать.

Женщина, Талия, избегает смотреть прямо на Каина. Вместо этого она сосредотачивается на мне.

— Мисс Локвуд сказала, что вы что-то планируете насчёт поставки в канун Рождества.

Кровь стынет у меня в жилах.

— Джульетта, что ты…

— Талия сбежала три года назад. Она работает с подпольной сетью, помогая другим девушкам выбраться. Когда я рассказала ей про канун Рождества, она настояла на встрече.

— Ты рассказала незнакомке о…

— Я рассказала выжившей о шансе спасти двенадцать девушек, — перебивает Джульетта. — У Талии есть ресурсы, безопасные дома, люди, которые помогут девушкам исчезнуть после того, как вы перехватите их.

Талия наконец смотрит на Каина.

— Вы убили Моррисона.

Это не вопрос, но Каин всё же отвечает:

— Да.

— Хорошо. Ему нравилось… пробовать товар. Особенно самых юных. Тех, кто выглядел испуганным, — она достаёт папку, протягивает её мне. — Это девушки, которых доставят в канун Рождества. Сеть следила за ними.

Я открываю папку.

Двенадцать фотографий, двенадцать имён, двенадцать жизней, которым вот-вот придёт конец. Самой младшей тринадцать. Мария Санчес, её забрали из приюта в Олбани. В отчётах она числится сбежавшей, никто её не ищет.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Некоторые из нас никогда по-настоящему не сбегают, — говорит Талия. — Мы просто учимся работать снаружи. Сеть отслеживает поставки, пытается перехватить их, когда получается. Но… Стерлинг ведёт дело очень аккуратно. Нам никогда не удавалось подобраться близко.

— Стерлинг, — повторяю я, словно на моём языке яд. — Ты знаешь о Стерлинге.

— Все в сети знают о шерифе Стерлинге. Он занимается этим дольше, чем Моррисон, дольше, чем кто-либо ещё. Именно из-за него маршрут через Адирондак так популярен, безопасный проход гарантирован, вопросов не задают.

Меня едва не тошнит. Все эти ночи, когда он возвращался домой поздно, уверяя, что защищает город… На самом деле он защищал торговый маршрут.

— Поместье Локвудов, — продолжает Талия. — Вот где всё началось. Ричард Локвуд и Стерлинг создали эту сеть тридцать лет назад. Даже после смерти Локвудов Стерлинг продолжал дело.

— Сколько? — спрашиваю я. — Сколько девушек за эти годы?

— Сотни. Может, тысячи. Записи уничтожили при пожаре в участке пять лет назад. «Случайное» возгорание электропроводки.

Пять лет назад.

Я помню тот пожар.

Папа говорил, повезло, что никто не пострадал, сгорели только старые материалы по «глухим» делам. Он был так рад… Я думала, из-за того, что здание удалось спасти. Но дело было в уничтоженных уликах. «Глухие» дела. Пропавшие девушки, которых никогда не найдут, потому что мой отец сжёг доказательства.

— Но некоторые из нас помнят, — продолжает Талия. — Мы ведём свои записи, имена, даты, лица. Стерлинг продал меня, когда мне было пятнадцать. Мои родители задолжали ему деньги, они думали, он помогает с займом. Он предложил два варианта, заплатить наличными, которых у них не было, или заплатить мной.

— Твои родители продали тебя?

— Мои родители думали, что я буду работать служанкой, чтобы отработать долг. Они верили в это, потому что им нужно было верить. Стерлинг умел заставить людей верить в удобную ложь.

Тишина была наполнена невысказанной болью, объединившей нас общей трагедией. Мы все здесь выжившие, по-разному. Талия пережила торговлю людьми, Джульетта и Каин — насилие, я — предательство отца.

— Мне пора, — говорит Талия, прерывая момент. — Чем меньше я знаю о ваших конкретных планах, тем лучше. Но в канун Рождества будьте готовы вывести девушек к двум часам ночи. Три фургона будут ждать на съезде с межштатной трассы, — она задерживается у двери. — Пусть он пострадает. За всех нас.

После её ухода Джульетта буквально встряхивается, возвращаясь к реальности.

— Ну, — произносит она, нарочито бодрым голосом, — если говорить о превращении ужасного во что-то лучшее… — она расстегивает чехол с одеждой. — Я привезла свадебное платье Патриции.

Платье именно такое, как я и ожидала: дорогое, элегантное, ослепительно-белое, из шёлка, который, вероятно, стоил больше, чем несколько иномарок. Оно прекрасно сохранилось, выглядит точно так же, как двадцать пять лет назад, когда Патриция надевала его на свадьбу с Ричардом. На вышивку бисером, должно быть, ушли месяцы, каждый кристалл пришит вручную, каждая жемчужина размещена идеально ровно.

— Ты хочешь, чтобы я надела платье женщины, которая тебя мучила?

— Я хочу, чтобы ты его преобразила. Она надевала его, выходя замуж за монстра. Ты наденешь его, выходя за мужчину, который освободил нас от монстров. Она олицетворяла коррупцию. Ты будешь олицетворять правосудие. Возьми её платье и сделай его своим.

Я прикасаюсь к шёлку. Он холодный, ощущается почти как живой. Ткань шелестит, словно шепчет тайны.

— Красивое, — признаю я.

— Красивые вещи могут принадлежать ужасным людям, — говорит Каин. — Кольцо, платье. Мы возвращаем их себе.

— К тому же, — добавляет Джульетта, — я привезла аксессуары.

Она достаёт второй чехол. Внутри два пистолета: «Glock 19» и маленький «.38 Special». Коробки с патронами. Три ножа в декоративных ножнах, которые можно принять за украшения.

— Что-то взятое взаймы, что-то голубое, что-то, чем можно убить своего отца, — произносит она с мрачной улыбкой. — Тридцать восьмой был у Патриции, — поясняет она. — Она хранила его в тумбочке у кровати.

— Мне нужно вам кое-что показать, — говорю я и иду за документами Локвудов.

Я раскладываю фотографии на столе, сосредоточившись на снимках с разных городских мероприятий. Рождественскиевечеринки, летние собрания, благотворительные мероприятия. И на семи из них — я. В возрасте от пяти до одиннадцати лет, всегда в лучшем платье, всегда рядом с отцом. Но теперь я замечаю других мужчин на фотографиях. Их взгляды. То, как они смотрят на меня.

— Господи, — выдыхает Джульетта. — Ты была там. На «охотничьих вечеринках».

Так они их называли. Вечеринки, на которых никто на самом деле не охотился на животных.

— Посмотри на эту, — указываю я на фото с рождественской вечеринки, когда мне было восемь.

Рука Ричарда Локвуда лежит на моём плече. Мой отец улыбается. На заднем плане трое мужчин смотрят на меня.

— Я помню эту вечеринку. Ричард подарил мне особенный подарок, кулон с серебряным единорогом. Сказал, что я чистая, совершенная и должна оставаться такой.

— Подготовка, — сухо говорит Каин. — Он метил тебя как будущий «товар».

— Но потом мама ушла, когда мне было десять. Папа перестал брать меня на мероприятия. Вместо этого запер меня дома.

— Твоя мать знала, — внезапно говорит Каин. — Вот почему она ушла. Она выяснила, что твой отец задумал.

Осознание обрушивается на меня, словно ледяной душ.

— Она не бросила меня. Она пыталась забрать меня с собой.

— Но Стерлинг не позволил. Судебный процесс об опеке раскрыл бы всё.

— Значит, она ушла, чтобы спасти себя, надеясь вернуться потом за мной.

— А Стерлинг сделал так, чтобы она не смогла. Что он говорил тебе о ней?

— Что она была неуравновешенной. Психически больной. Что она бросила нас ради другого мужчины.

— Всё ложь.

Мои руки дрожат, пока я провожу пальцем по своему детскому лицу на фото. Беззащитное, доверчивое, не осознающее опасности вокруг.

— Мне нужна минутка.

Я ухожу, запираюсь в ванной, и меня рвёт до тех пор, пока в желудке ничего не остаётся. Затем сажусь на холодный кафельный пол и позволяю правде проникнуть в сознание: всё моё детство было ложью.

Каждое счастливое воспоминание испорчено.

Каждый момент, когда я чувствовала себя в безопасности, на самом деле был моментом страшной опасности.

Когда я возвращаюсь, бледная, но решительная, Каин и Джульетта уже разложили на столе всё оружие.

— Мы убьём их всех, — просто говорит Каин. — Всех покупателей, всех пособников, каждого, кто прикасался к этим девушкам.

— Это много тел.

— Восемь подтверждённых покупателей плюс Стерлинг. Девять тел.

— За одну ночь?

— Нам помогут, — отвечает Джульетта. — Сеть Талии займётся девушками. Мы займёмся монстрами.

Следующие четыре часа мы планируем.

Свадьба будет простой: свечи, клятвы, кольца. Джульетта проведёт церемонию, она давно получила онлайн-разрешение, ради забавы. Потом мы сменим одежду, вооружимся и отправимся к домику. Когда прибудет поставка, мы будем ждать.

Я надеваю платье Патриции, пока Джульетта вносит изменения. Оно почти идеально мне подходит, словно ждало меня.

Женщина, которая надевала его, вышла за монстра, теперь мертва.

Женщина, которая надевает его сейчас, готовится выйти за убийцу монстра.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Джульетта, держа во рту булавки.

— Я выгляжу как жертва.

— Как в старых легендах. Прекрасная девственница, принесённая в жертву, чтобы умилостивить богов.

— Только я не девственница, и мы убиваем богов.

— Так ещё лучше.

Я возвращаюсь к книге и добавляю сцены, вдохновлённая новым замыслом.

Героиня готовится к свадьбе, планируя одновременно несколько убийств. Её возлюбленный учит её заряжать оружие, пока она репетирует клятвы. Платье висит, словно обещание грядущего насилия.

«— Согласны ли вы взять этого мужчину в мужья? — спросил церемониймейстер.

— Согласна, — ответила она, думая обо всех мужчинах, которых они убьют вместе, начиная с того, кто передаст её жениху.

— Согласны ли вы взять эту женщину в жёны?

— Навсегда, — ответил он, зная, что их версия «навсегда» включает тела и кровь.

— Тогда властью, данной мне штатом Нью-Йорк, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать друг друга.

Они поцеловались губами, которым вскоре суждено вкусить крови, скрепив союз, который начнётся с спасения, а закончится расправой.

Приём пройдёт в аду, и каждый демон приглашён на смерть.

ГЛАВА 17

Каин

Бальный зал Локвудов двадцать лет не видел света.

Сейчас я стою в этом омертвевшем пространстве, расставляя свечи на всех поверхностях, которые способны их удержать. На покосившемся камине, на подоконниках с разбитыми стёклами, на полу, где от сырости некогда безупречная древесина вздулась волнами. Каждое зажжённое мной пламя обнажает новые следы упадка, новую красоту разрушения. Люстра над головой висит под углом в тридцать градусов, половина хрустальных подвесок разбита на полу, остальные отражают свет свечей, словно слёзы, застывшие на полпути к падению.

Здесь Ричард и Патриция устраивали свои приёмы.

Здесь они выставляли нас с Джульеттой напоказ, как трофеи, прежде чем отправить спать, чтобы начать настоящее торжество. Здесь мужчины в костюмах за тысячи долларов пили шампанское, торгуясь за детей.

Теперь здесь я женюсь на дочери их делового партнёра. Здесь шериф Стерлинг отдаст единственную дочь в зале, который его преступления помогли разрушить. Эта поэтичность слишком совершенна, чтобы ей сопротивляться.

Снег проникает сквозь дыры в потолке, каждая снежинка словно маленькое благословение грядущему. Декабрьский ветер воет в разбитых окнах, заставляя свечи мерцать, но не гаснуть. Даже природа желает стать свидетелем этого.

Я не убираю, не чиню, не притворяюсь, что это нечто иное, чем есть на самом деле. Это мавзолей, где мы собираемся провести церемонию возрождения. Я лишь расчищаю путь среди обломков, отодвигая куски обрушившейся штукатурки, останки мебели, воспоминания, застывшие в пыли и гниении.

В одном углу я нахожу детский башмачок. Вероятно, Джульетты, хотя он мог принадлежать любому из десятков детей, прошедших через это место. Я оставляю его там, где нашёл. Пусть и он станет свидетелем.

На полу возле камина всё ещё видны пятна крови. Моей крови. Когда Ричард решил, что мне нужно усвоить урок о последствиях. Он заставил меня стоять на коленях на битом стекле, пока я повторял его правила, добавляя новые осколки каждый раз, когда я запинался. Патриция играла Бетховена во время этого «урока», её пальцы не дрогнули ни разу, даже когда я кричал.

Эти пятна станут моим алтарём.

На лестнице раздаются тяжёлые, неровные шаги.

Стерлинг пришёл раньше срока, и он пьян.

Он появляется в дверях, оглядывая руины, которые я выбрал для свадьбы его дочери. Его рабочая форма измята, значок перекошен, пистолет заметно выпирает на бедре. Он пил виски, я чувствую запах за десять футов.

— Ты хочешь жениться на ней здесь? — его голос слегка заплетается. — В этой гробнице?

— Здесь всё началось. Кажется уместным, чтобы здесь всё и закончилось.

Он резко и горько смеётся.

— Ты правда думаешь, что победил, да? Думаешь, всё разгадал?

— Я думаю, что твоя дочь скоро будет здесь, и ты сыграешь свою роль.

— Свою роль, — он ковыляет дальше в комнату, едва не спотыкаясь о сломанный стул. — Отец невесты. Что за долбанная шутка.

— Ты её отец.

— Я монстр, которому посчастливилось вырастить ангела. А теперь этот ангел выбирает дьявола, — он с трудом фокусирует на мне взгляд. — Знаешь, что самое смешное? Я всегда знал, что она окажется с кем-то вроде тебя. С кем-то опасным. Как в её книгах. Все эти тёмные герои, эти жестокие мужчины... Она звала тебя ещё до того, как узнала о твоём существовании.

— Или ты сам взрастил в ней тягу к тьме, будучи тем, кого ей следовало бояться больше всего.

Рука Стерлинга рефлекторно тянется к пистолету.

— Я мог бы прямо сейчас тебя убить. Скажу ей, что ты напал на меня. Самооборона, всё по закону.

— Можешь попробовать.

— Я убивал ещё до того, как ты родился, мальчишка.

— Нет, ты продавал детей и называл это бизнесом. Есть разница между торговлей и убийством. Ты скоро её узнаешь.

Он выхватывает пистолет, направляет мне в грудь. Рука дрожит, но на таком близком расстоянии это неважно.

— Я должен, — шепчет он. — Я должен покончить с этим прямо сейчас.

— Но ты не сделаешь этого. Потому что Селеста никогда тебя не простит. И несмотря ни на что, ты нуждаешься в том, чтобы она любила тебя. Или хотя бы притворялась.

— Она любит меня. Я её отец.

— Она любит того, кем, как ей казалось, ты был. Тот человек умер в тот момент, когда Моррисон открыл нам правду.

Пистолет дрожит в его руке.

— Моррисон был лгуном.

— Моррисон был кем угодно, но его предсмертные слова не были ложью.

Стерлинг, спотыкаясь, подходит к тому, что некогда было бархатным диванчиком, а теперь скелетом из пружин и гнилья. Тяжело опускается. Пистолет всё ещё в руке, но направлен в пол.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произносит он. — О сегодняшнем вечере. О поставке.

Я жду. Люди вроде Стерлинга всегда начинают говорить, когда они пьяны и в отчаянии.

— Я в этом бизнесе тридцать лет. Думаешь, у меня нет запасных вариантов? — он горько смеётся. — Если я не сделаю определённый звонок до двух часов, маршрут изменится. Девушки отправятся в другое место. Покупатели будут предупреждены и разбегутся. Ваша маленькая спасательная операция превратится в погоню за призраком.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри уже перестраиваю планы. Придётся оставить его в живых дольше, чем мы рассчитывали, и заставить сделать этот звонок.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я.

— Потому что хочу, чтобы ты знал: даже когда я буду мёртв, я всё равно выиграю. Эти девушки всё равно будут проданы. Бизнес продолжится. Ты можешь убить меня, но не можешь убить то, что я построил.

— Посмотрим.

Снаружи хлопают дверцы машин. Приехали Селеста и Джульетта.

Стерлинг с трудом поднимается на ноги, убирает пистолет в кобуру.

— Как я выгляжу?

— Как человек на собственных похоронах.

— Хорошо. Так и есть.

Первой входит Селеста, и у меня перехватывает дыхание.

Платье Патриции преобразилось на ней.

То, что было безупречно белым, теперь одновременно выглядит чистым и опасным.

Она добавила чёрные ленты — то ли украшение, то ли путы. Шлейф тянется за ней, словно пролитые чернила. Тёмные волосы убраны наверх, закреплены шпильками, которые могут служить оружием. Кольцо Патриции ловит свет свечей, разбивая его на радуги, танцующие на фоне разрухи.

Она — самое прекрасное, что, когда-либо стояло в этой комнате ужасов.

— Папа, — говорит она бесстрастным голосом. — Спасибо, что пришёл.

Стерлинг делает шаг к ней, но останавливается, когда она отступает.

— Ты выглядишь… ты выглядишь как твоя мать.

— Я выгляжу как я сама.

Входит Джульетта с сумкой, из которой доносится звон бутылки шампанского для тоста. На ней, конечно, чёрное, но не строгое и официальное, а траурно чёрное. Идеально.

— Церемониймейстер прибыл, — объявляет она. — Начнём?

— Проводи меня к алтарю, папа, — говорит Селеста. Это не просьба.

Стерлинг предлагает ей руку. Она берёт её так, словно прикасается к чему-то заразному. Они начинают путь через руины, осторожно шагают по обломкам, платье собирает пыль и пепел с каждым движением.

Я жду у окровавленного пола — моего избранного алтаря — и смотрю, как моя невеста приближается сквозь струю разруху. Люстра над головой зловеще скрипит.

Снег всё падает и падает, ложится на обнажённые плечи Селесты и тут же тает, коснувшись её разгорячённой кожи. Когда они подходят ко мне, Стерлингу приходится передать её, буквально вложить руку дочери в мою ладонь.

Человек, который торговал детьми, отдаёт своё дитя серийному убийце. Его рука дрожит в тот миг, когда наша кожа соприкасается.

— Позаботься о ней, — шепчет он.

— Я позабочусь обо всём, — отвечаю я.

Джульетта встаёт перед нами и достаёт небольшую чёрную книгу. Не Библию, что-то иное. Что-то древнее.

— Дорогие собравшиеся, — начинает она, и её голос разносится в мёртвой тишине, — мы собрались здесь в присутствии свидетелей, живых и мёртвых, чтобы соединить эти две души в нечестивом союзе.

Стерлинг вздрагивает на слове «нечестивом», но молчит.

— Брак — это завет, написанный кровью, скреплённый обещаниями и исполненный во тьме. В него не вступают легкомысленно, но с полным осознанием того, что любить — значит обладать, лелеять — значит поглощать, чтить — значит убивать ради.

Это не традиционные клятвы. Джульетта написала их специально для нас.

— Каин Локвуд, — продолжает она, — берёшь ли ты эту женщину в жёны? Будешь ли оберегать её в болезни и здравии, в убийстве и милосердии, пока смерть не разлучит вас?

— Да.

— Обещаешь ли ты защищать её насилием, одержимо любить её, поклоняться ей с той же самоотдачей, с какой предаёшься своим самым тёмным деяниям?

— Да.

— Селеста Стерлинг, берёшь ли ты этого мужчину в мужья? Оберегать его во тьме и мраке, в крови и благословении, пока смерть не разлучит вас?

— Да.

— Клянешься ли ты идти с ним рука об руку сквозь все его деяния, оттачивать его остриё так же, как он твоё, быть его спутницей во всём, и в ужасном, и в прекрасном?

— Да.

— Кольца, пожалуйста.

Я достаю простое чёрное кольцо, прекрасно подходящее к бриллиантовому кольцу Патриции. Селеста протягивает мне своё, тоже чёрное, тоже простое. Мы не хотели то, что могло бы отражать свет, что могло бы выдать нас на местах преступлений.

— Эти кольца — круги, знаменующие вечность. Но ещё они узы, сковывающие вас воедино. Ваши судьбы, ваши выборы. Что касается одного, касается обоих. Что грозит одному, грозит и другому. Что убивает одного…

— Убивает обоих, — произносим мы хором.

Стерлинг издаёт звук, похожий на сдавленный кашель.

— Каин, надень кольцо на палец Селесты и произнеси клятвы.

Я надеваю чёрное кольцо рядом с кольцом Патриции. Контраст поразителен — старая красота и новая тьма.

— Селеста, — начинаю я, и голос мой твёрд, несмотря на ураган в груди, — я клянусь быть твоим ножом во тьме, твоим убежищем в нашем предстоящем хаосе. Я обещаю научить тебя всему, что знаю о прекращении жизни, и научиться у тебя тому, как создавать её на страницах. Я буду предан тебе и нашему делу, нашей справедливости и нашей тьме. С этой ночи, твои враги — моя добыча, твои демоны — моя паства. Я буду любить тебя так, чтобы другие ужасались, а ты вдохновлялась. Это моя клятва — до последнего убийства, до последнего вздоха, до тех пор, пока мир не сгорит или пока мы сами его не сожжём.

Селеста плачет, но улыбается. В свете свечей её слёзы похожи на бриллианты.

— Селеста, надень кольцо на палец Каина и произнеси свои клятвы.

Её руки не дрожат, когда она надевает кольцо. Оно идеально подходит.

— Каин, — говорит она голосом, в котором звучит сила, способная расколоть камень, — я клянусь быть твоей спутницей во тьме, твоей соучастницей в правосудии, соавтором в переписывании несправедливых миров. Я обещаю держать нож, когда твои руки дрожат, скрывать тела, когда ты устал, обеспечивать алиби твоему существованию своим собственным. Я буду писать нашу историю в художественной форме и проживать её в реальности. Твои охоты станут моими, твои убийства — моими триумфами. Я буду любить тебя, не боясь крови на твоих руках, а вдохновляться ею, не отстраняться от твоей жестокости, а сливаться с ней. Это моя клятва, до тех пор, пока не падёт последний хищник, пока не будет написана последняя страница, пока мы не окрасим мир в красный цвет, которого он заслуживает.

Теперь плачет и Стерлинг, но его слёзы другие. Это слёзы человека, видящего конец своего мира.

— Властью, которой меня никто, кроме нас самих, не наделял, — произносит Джульетта, — объявляю вас мужем и женой, связанными тьмой, скреплёнными кровью. Можете поцеловать друг друга.

Я прижимаю Селесту к себе и целую так, словно мир рушится, потому что для некоторых сегодня ночью это действительно произойдёт. На вкус она как шампанское и обещания, как насилие и месть. Когда мы отстраняемся, на её губе кровь, я укусил слишком сильно. Она слизывает её, улыбаясь.

— Леди и джентльмены, — объявляет Джульетта в пустоту зала, призракам и Стерлингу, который сам уже похож на призрака, — представляю вам мистера и миссис Локвуд.

Люстра над головой снова скрипит, на этот раз громче. Пыль штукатурки осыпается, словно снег.

— А теперь, — говорит Селеста, поворачиваясь к отцу, — кажется, ты хотел произнести тост?

Стерлинг смотрит на неё, потом на меня, потом на пистолет у себя на бедре.

На миг мне кажется, что он действительно достанет оружие, попытается положить конец всему перестрелкой в разрушенном бальном зале. Но затем его плечи опускаются.

— Сначала мне нужно выпить, — говорит он.

Джульетта разливает шампанское по треснувшим хрустальным бокалам, которые она где-то отыскала в доме. Мы поднимаем их, стоя в странном треугольнике: убийца, писательница, жертва.

— За мою дочь, — начинает Стерлинг дрожащим голосом, — которую я подвёл во всём, что по-настоящему важно. Пусть судьба воздаст тебе то, что ты заслужила.

— За моего отца, — отвечает Селеста, — который сделал меня именно такой, какая я есть. Пусть и ты получишь то, что заслужил.

Мы пьём. Шампанское горькое, слишком тёплое, идеально подходящее к этому моменту.

— Уже почти час, — говорю я, проверяя часы. — Нам нужно быть в другом месте.

Глаза Стерлинга расширяются:

— Поставка…

— Будет сорвана, — обрывает его Селеста. — Каждая девочка будет спасена, с каждым покупателем мы разберёмся.

— Вы не понимаете. Если я не позвоню…

— Тогда ты позвонишь, — просто говорю я. — Сделаешь любой звонок, который потребуется, чтобы эти девочки прибыли туда, куда нужно. Потому что если ты этого не сделаешь, если хоть одна девочка исчезнет в сети торговцев людьми из-за твоего запасного плана, я заставлю тебя умирать днями, а не часами.

Стерлинг смотрит на дочь, надеясь увидеть в её глазах хоть каплю милосердия, но не находит его.

— Лучше иди, папочка, — говорит она. — У нас впереди брачная ночь.

— Селеста, пожалуйста…

— Уходи. Сейчас. Пока я не решила сделать тебя первым свадебным подарком, который мы распакуем.

Он спотыкается на пути к двери, замирает.

— Твоя мама пришла бы в ужас от того, во что ты превратилась.

— Моя мама сбежала от тебя. Я делаю нечто большее. Я тебя уничтожаю.

Стерлинг уходит, его шаги эхом разносятся по мёртвому дому. Мы прислушиваемся, пока не заводится его машина, пока он не уезжает прочь.

— Два часа до поставки, — говорит Джульетта. — Вам стоит переодеться.

Селеста смотрит на платье Патриции, теперь украшенное пылью, воском от свечей и крошечными пятнами крови от нашего поцелуя.

— Нет, — отвечает она. — Я хочу быть в белом, когда буду убивать их. Хочу, чтобы они увидели идущую к ним невесту и поняли, что смерть пришла в свадебном платье.

— Поэтично, — замечаю я.

— Всё может быть поэтичным, если правильно подать, — она поворачивается ко мне. Моя жена, моя спутница во мраке. — Готова к нашему свадебному приёму?

— К тому, где мы будем убивать торговцев людьми?

— Разве есть варианты получше для такой важной ночи?

Мы собираем оружие, пистолеты, ножи, инструменты нашего нового ремесла как супружеской пары. Джульетта поедет отдельно, будет координировать действия с сетью Талии для спасения девочек. Мы займёмся убийствами.

Покидая поместье Локвудов, я оборачиваюсь на разрушенный бальный зал, свечи всё ещё мерцают в окнах, словно глаза. Дом словно дышит, зная, что сегодня ночью наследие ужаса умрёт вместе со Стерлингом и его сообщниками.

— Не оглядывайся, — говорит Селеста, беря меня за руку. Её чёрное кольцо холодит мою кожу. — Только вперёд, во тьму, которую мы сами создадим.

— Вместе, — соглашаюсь я.

— Навеки, — подтверждает она.

И мы, молодожёны, вооружённые для расправы, мчимся в ночь, готовые окрасить нашу брачную ночь кровью тех, кто торгует детьми.

ГЛАВА 18

Селеста

Моё свадебное платье стелется по свежевыпавшему снегу, пока Каин под дулом пистолета загоняет моего отца в кузов нашего грузовика. Ткань, некогда предмет гордости Патриции, теперь пропитана пылью поместья Локвудов, испещрена каплями воска от свечей и несколькими пятнами крови, как след нашего яростного поцелуя. Оно больше не безупречно, но оттого лишь прекраснее.

— Это похищение, — невнятно бормочет Стерлинг, алкоголь ещё туманит его разум, но трезвеет он быстро, особенно когда ствол Каина упирается ему в рёбра.

— Это твоё участие в последней сделке, — поправляет Каин. — Ты будешь там. Ты проследишь, чтобы всё прошло гладко. А потом мы разберём твою империю по кусочкам.

— Селеста, пожалуйста…

— Залезай в грузовик, папа, — мой голос твёрд и холоден. — Или мы обнародуем всё прямо сейчас. Каждый документ, каждую фотографию, каждое доказательство твоих преступлений, сольём через тридцать секунд. Твоя репутация разрушится вдребезги.

Он забирается внутрь.

Какой у него выбор?

Я сажусь на пассажирское сиденье, пистолет тяжело лежит у меня на коленях. Позади нас Стерлинг издаёт прерывистые звуки, то ли молитвы, то ли извинения.

Мне всё равно.

Дорога до домика занимает сорок минут, мы петляем по обледенелым горным серпантинам. Никто не говорит ни слова. Лишь прерывистое дыхание Стерлинга и шорох снега, бьющего в лобовое стекло. На моём телефоне 01:15. Поставка ожидается в 02:00.

— Они поймут, что что-то не так, — вдруг произносит Стерлинг. — Покупатели всегда приезжают после того, как девочек уже доставили. Если они увидят тебя…

— Тогда ты убедишь их, что всё в порядке, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Ты лгал тридцать лет. Ещё одна ночь не должна стать проблемой.

Домик возникает из темноты, одноэтажный, уединённый, окна занавешены плотными шторами.

Сколько девочек исчезло в этом месте? Сколько так и не выбралось наружу?

Мы приехали на сорок пять минут раньше.

Идеально.

Внутри домик оказывается ещё страшнее, чем я представляла. Его переоборудовали в пункт обработки. Несколько запертых комнат, в каждой матрас, ведро и цепь, прикованная к стене. В главной комнате стол с гроссбухами, фотографиями для «рекламы» и коробкой стяжек. В дальней спальне я нахожу то, что Стерлинг приготовил для своего «особого заказа».

Комната, обставленная как для девочки-подростка: розовое постельное бельё, плюшевые игрушки, постеры с музыкантами. На кровати разложена одежда, такого же размера, что я носила в шестнадцать. Он воссоздал мою детскую спальню, ожидая, когда её займёт девочка, похожая на меня.

— Господи Иисусе, — выдыхает Каин за моей спиной.

Я беру в руки одно из платьев и узнаю его. Это то, которое я отдала на благотворительность много лет назад. Он сохранил его. Отец хранил мою одежду, чтобы нарядить в неё свою жертву.

Ярость, заполняющая меня, подобна ядерному взрыву, способному уничтожить мир. Теперь я понимаю, почему Каин убивает. Иногда насилие — единственный язык, способный выразить определённые истины.

— Селеста… — начинает Стерлинг.

Я резко разворачиваюсь к нему, пистолет Патриции уже в моей руке, хотя я и не заметила, как выхватила его.

— Ты хранил мою одежду? Ты собирался нарядить какую-то девочку в мои вещи?

— Это не… Я не хотел…

— Хватит врать! — пистолет дрожит в моей руке. — Хоть раз в своей жалкой жизни скажи правду. Ты хотел девочку, похожую на меня, потому что всегда хотел меня. Свою собственную дочь.

Его молчание — уже признание.

— Я никогда не трогал тебя, — шепчет он. — Никогда.

— Потому что я была слишком близко. Это рискованно. А незнакомая девочка, похожая на меня? Это безопасно, верно?

Каин забирает пистолет из моей дрожащей руки.

— Не сейчас. Он нам нужен ещё час.

У Стерлинга звонит телефон. Он судорожно хватает его, показывает нам экран.

— Это водители. Им нужно подтверждение, чтобы продолжить.

— Отвечай, — приказывает Каин. — Всё нормально. Ты на месте, готов принять груз.

Стерлинг отвечает, его голос звучит ровно, несмотря на пистолет у виска.

— Да, продолжайте по плану. Я здесь… Нет, изменений нет… Да, покупатели уведомлены, скоро будут, — он кладёт трубку. — Пятнадцать минут.

Мы занимаем позиции.

Каин возьмёт на себя водителей. Я сначала займусь девочками, женское присутствие может их успокоить. Стерлинг будет стоять там, где мы скажем, говорить то, что мы напишем, или умрёт ещё до приезда покупателей.

В окнах мелькают лучи фар. Два неприметных фургона, такие используют строители. Они останавливаются, из них выходят двое, один огромный и лысый, второй поменьше, с беспокойным выражением на лице. Оба вооружены.

— Стерлинг! — окликает здоровяк. — Выходи, помоги. Некоторые сучки сопротивляются.

Мой отец выходит, я следую за ним, оставаясь в тени. Сначала мужчины меня не замечают, их внимание приковано к Стерлингу, а потом к фургону.

Когда они открывают задние двери, я вижу их. Двенадцать девочек, со стяжками на руках и с кляпами во рту, некоторые без сознания, другие смотрят широко раскрытыми от ужаса глазами. Самая младшая выглядит даже младше тринадцати, возможно, ей одиннадцать, она обессилена и едва шевелится.

— Эта малышка устроила нам проблемы в Олбани, — говорит нервный. — Пришлось дважды её колоть.

Тут он замечает меня. Невесту в грязном белом платье с пистолетом в руках.

— Что за…

Каин появляется сзади, одним движением ножа вскрывает горло здоровяку. Артериальная кровь алыми брызгами окрашивает снег. Нервный мужик тянется к оружию, но я уже стреляю. Пистолет резко отдаёт в руку, пуля попадает точно в центр груди. Он падает, дёргаясь. Я стреляю ещё раз, на всякий случай.

Моё первое убийство.

Жду чувства вины, ужаса, человеческой реакции на лишение жизни.

Ничего не приходит.

Единственное, что я ощущаю, — удовлетворение.

Девочки в фургонах кричат сквозь кляпы, объятые страхом. Я опускаю пистолет, поднимаю руки.

— Мы здесь, чтобы помочь, — говорю я, хотя понимаю, насколько безумно выгляжу. Окровавленная невеста с дымящимся пистолетом. — Мы вытащим вас.

Каин разрезает путы, пока я держу оборону. Некоторые девочки тут же бросаются в лес, мы не препятствуем. Люди Талии найдут их. Другие жмутся друг к другу, слишком травмированные, чтобы двигаться. Младшая едва дышит.

— Ей нужно в больницу, — говорю я Каину.

— В сети Талии есть медики…

Раздаётся шум моторов. Несколько приближающихся машин.

— Покупатели, — говорит Стерлинг. — Они приехали раньше.

— На позиции, — командует Каин.

Мы едва успеваем перевести девочек в дальнюю комнату, когда подъезжает первая машина.

Судья Хэмилтон, семидесятилетний почтенный член общества, дедушка шестерых внуков.

Он входит без стука, явно чувствуя себя здесь как дома.

— Стерлинг, в чём задержка? У меня завтра заседание…

Сначала он замечает меня. Узнаёт, несмотря на платье, кровь и пистолет в моих руках.

— Селеста? Что ты…

— Здравствуй, судья. Помнишь меня? В детстве ты угощал меня конфетами в здании суда.

— Стерлинг, что здесь происходит?!

— Это правосудие, — отвечаю я и стреляю ему в колено.

Он кричит, падает, пытается ползти к двери. Каин преграждает ему путь.

— Сколько подростков ты отправил в исправительные учреждения, которые подпитывают эту систему? — спрашиваю я. — Сколько «трудных» подростков ты перенаправил прямиком в сети торговцев людьми?

— Пожалуйста…

— Нет. Не нужно молить. Ты не слушал их мольбы. Почему я должна слушать тебя?

Следующий выстрел в живот. Он будет умирать медленно, оставаясь в сознании почти до конца.

Подъезжает ещё одна машина. Доктор Уоллис, педиатр, который проводил медосмотры в нашей школе. Он слышит крики Хэмилтона, пытается убежать, но Каин быстрее, валит его в снег и затаскивает внутрь домика.

— Доктор Уоллис, — говорю я равнодушно. — Ты делал мне прививки. Говорил, что я расту сильной и здоровой.

— Селеста, тут какое-то недоразумение…

— Ты говорил это девочкам, которых осматривал «на свежесть»? Тоже дарил им леденцы после того, как над ними надругались?

Каин держит его, пока я работаю. Не пистолетом, это слишком быстро. Ножом. Тем, что дала мне Джульетта. Каждый разрез за девочку, которой он причинил боль. Когда заканчиваю, он умоляет о смерти.

Я не даю ему её. Пока.

Следующим прибывает отец Маккензи, сжимая в руках чётки.

Священник, который крестил меня, принимал мою первую исповедь, дал мне первое причастие.

Он входит, читая молитву.

— Дочь моя, это не путь Божий…

— Путь Божий? Ты насиловал детей и называл это путём Божьим?

— Я никогда… Я лишь наставлял их…

Стерлинг наконец нарушает молчание:

— Хватит врать, Маккензи. Они всё знают.

Священник смотрит на моего отца, потом на меня.

— Твой отец продал тебя дьяволу.

— Нет, — поправляю я. — Он пытался. Но я сама выбрала дьявола.

Маккензи умирает с чётками в горле, задыхаясь от бусин, которыми он считал свои грехи.

Ещё трое прибывают быстро. Это члены совета, владельцы бизнеса, примеры для подражания в обществе. Мы работаем с Каином в унисон, это наш свадебный танец смерти. Один держит, другой режет. Один стреляет, другой следит за дверью.

К моменту прибытия восьмого покупателя мы уже покрыты кровью.

Последний, кого я не ожидала увидеть, — миссис Барнетт, моя учительница третьего класса.

— Здравствуй, Селеста, — спокойно произносит она, оглядывая кровавое побоище. — Я всегда знала, что ты особенная.

— Ты тоже замешана?

— Кому-то нужно готовить девочек. Учить их, как себя вести, как угождать. Я специализируюсь на… обучении.

Ослепительная ярость возвращается.

Эта женщина учила меня умножению.

Читала мне сказки.

Писала в дневник о том, какая я хорошая ученица.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Разве это важно? Они уже были сломлены, когда попадали ко мне.

Я выпускаю в неё оставшиеся патроны.

Шесть выстрелов.

Она умирает мгновенно, словно я дарую ей милость, которой она не заслужила.

Наступает тишина.

Восемь тел остывают в растекающихся лужах крови. Мой отец стоит в углу, в брызгах крови, но нетронутый, весь дрожит.

— Всё кончено, — говорит он. — Ты разрушила всё. Теперь я могу уйти?

— Нет, папа. Мы только начинаем.

Каин забирает гроссбухи, фотографии, всё, что задокументировано. Мы сожжём это, но сначала мой отец должен сделать несколько звонков.

— Твои контакты в Олбани, Берлингтоне, Монреале, звони им. Скажи, что маршрут закрыт. Навсегда. Скажи, что шериф Стерлинг вышел из бизнеса.

— Они не поверят…

Каин прижимает нож к его горлу.

— Заставь их поверить.

Он делает семь звонков.

Каждый сжигает очередной мост, рушит очередное звено. Чуть позже тридцатилетняя сеть превращается в пепел.

Как и было обещано, подъезжают фургоны Талии. Девочек быстро грузят, самую младшую срочно отправляют к врачу. Они исчезнут в безопасных домах, получат новые имена, новую жизнь. Мы никогда не узнаем, что с ними станет, — так и должно быть.

Когда фургоны растворяются в темноте, остаёмся лишь мы втроём с мёртвыми.

— Теперь? — спрашивает Стерлинг. — Убьёшь меня?

— Да, — просто отвечаю я.

— Здесь? С ними?

— Нет. Ты не заслуживаешь умереть рядом со своими покупателями. Ты особенный, папа. Тебе — особое завершение.

Мы везём его туда, где всё началось, в поместье Локвудов.

На рассвете, когда мы прибываем, бледный свет пробивается сквозь деревья. Дом выглядит иначе при дневном свете, уже не зловеще, а жалко. Просто гнилой монумент амбициям злых людей.

Мы отводим его в домик смотрителя, где он хранил наследие Ричарда.

— Последние слова? — спрашиваю я.

— Я любил тебя, — говорит он. — По-своему.

— Твоя любовь была ядом. Это противоядие.

Он закрывает глаза.

— Твоя мама гордилась бы тобой.

— Моя мать сбежала. Я стою на месте.

— Сделай это быстро.

— Нет.

Я думаю о каждой девочке, которую он продал. О каждом уничтоженном детстве. О каждом отце, который стал монстром, потому что Стерлинг дал ему возможность. О каждой матери, потерявшей дочь из-за его сети.

Когда я заканчиваю, мой отец уже не похож на себя.

Он выглядит как правосудие.

Каин обнимает меня, пока я дрожу, не от ужаса, а от завершённости.

Всё кончено.

Мой отец мёртв, его сеть уничтожена, двенадцать девочек спасены.

— Наша брачная ночь, — говорю я, глядя на наши окровавленные руки.

— Никакой медовый месяц не сравнится, — соглашается он.

Мы сжигаем домик вместе с отцом внутри и со всеми уликами, кроме тех, что нужны нам для страховки. Пожар будут расследовать, но у моего отца много врагов.

«Трагический конец сложного человека», — скажут они.

К тому времени, как мы возвращаемся в домик Каина, солнце уже взошло полностью. Я всё ещё в свадебном платье Патриции, теперь оно больше красное, чем белое.

Мы просто стоим в дверях. Как муж и жена уже восемь часов, как убийцы — чуть меньше.

— Я люблю тебя, — говорю ему.

— Я тоже тебя люблю.

Заходим внутрь, чтобы смыть кровь, но оба знаем, что она никогда не исчезнет по-настоящему.

Она теперь часть нас, словно клятвы, скреплённые браком.

Наша брачная ночь закончилась, но совместная жизнь только начинается.

ГЛАВА 19

Каин

Дверь домика захлопывается за нами, звук разносится по узкому коридору, словно выстрел. Кровь стучит у меня в ушах, горячее, чем огонь, который мы оставили тлеть в домике смотрителя. Селеста прижимается ко мне, окровавленное свадебное платье оставляет пятна на её бледной коже. Эти багровые разводы не только следы сегодняшней бойни. Некоторые свежие, от недавней схватки, другие отметины, которые делают её моей так, как никогда не смогли бы клятвы.

Она дышит прерывисто, пальцами впиваясь в мою рубашку, пока я ногой толкаю дверь.

Я не трачу время впустую.

Руками грубо и требовательно сжимаю её талию, отрывая от пола. Она вскрикивает, инстинктивно обхватывая меня ногами за бёдра, кружево платья рвётся под моими пальцами.

— Каин, — шепчет она, но в этом шёпоте не просьба, а вызов.

Я впиваюсь в её губы, ощущая соль и кровь, языком настойчиво проникая внутрь, требуя всё без остатка. Она стонет в поцелуе, ногтями царапая мне спину, подстёгивая. Коридор тонет в полумраке. Лишь слабый отблеск огня из гостиной пробивается сквозь тьму, позже мы разожжём его ярче.

У стены стоит узкий консольный столик, заваленный всякой мелочью: ключи, фонарь, старые карты с охотничьих вылазок.

Подойдёт.

Тремя шагами я преодолеваю расстояние до него. Член пульсирует, напряжённый до боли. Адреналин этой ночи кипит в крови.

Её вес кажется ничтожным. Она — сочетание мягких изгибов и острых граней. Лиф платья облегает грудь, пропитанный кровью, словно вторая кожа.

Я прижимаю её спиной к столу, всем телом вдавливая в поверхность. Она выгибается, прижимаясь ко мне. Даже сквозь ткань я чувствую жар её киски.

— Чёрт, Селеста… — рычу я, голос звучит низко и хрипло.

Руками рву подол платья, задираю выше бёдер. Ткань легко поддаётся, обнажая кожу. Под платьем, как я и приказал, ничего нет.

Её киска — влажная, гладкая, распухшая от желания.

Приподнимаю её одной рукой, сметаю всё со стола. Ключи со звоном летят на пол, фонарь опрокидывается, карты разлетаются, словно испуганные птицы.

Всё это неважно.

Теперь опускаю её на чистую поверхность. Она широко раздвигает ноги, смотрит на меня тёмным, голодным взглядом, без тени страха.

Я хватаю её за бёдра, развожу шире, пальцы впиваются в мягкую плоть так, что наверняка останутся следы. Свободной рукой, дрожащими пальцами, расстёгиваю ремень. Пряжка звякает, когда я высвобождаю член.

Он вырывается наружу — твёрдый, налитый кровью, с выступающими венами, головка уже блестит от предэякулята. Селеста облизывает губы, глядя на него так, будто хочет поглотить целиком.

Но не сейчас.

Я устраиваюсь между её ног, кончиком члена касаясь входа. Она насквозь мокрая, её соки обволакивают меня, когда я начинаю проникать внутрь, сначала медленно, лишь головкой, растягивая её тугое лоно.

Она вскрикивает, запрокидывает голову, обнажая шею. Я толкаюсь вперёд, погружаясь наполовину за один раз. Её стенки сжимаются вокруг меня, такие горячие, влажные, жадно втягивают глубже.

— Да, Каин… сильнее, — срывается с её губ, голос дрожит.

Мне не нужно повторять дважды.

Я с силой вхожу в неё, резко бьюсь о её бёдра, стол скрипит под напором. Платье теперь скомкано у неё на талии, кровавые пятна размазываются по дереву, пока я трахаю её. Каждый толчок жесток, мой член безжалостно входит в её киску.

Её грудь подпрыгивает при каждом ударе, вываливаясь из низкого выреза. Я наклоняюсь, захватываю один сосок сквозь ткань, прикусываю, чтобы она вскрикнула. Она выгибается навстречу, подстраиваясь под мой ритм, её пятки впиваются в мою задницу, притягивая ближе. Капли пота выступают на моей коже, смешиваясь с металлическим привкусом в воздухе.

В прихожей пахнет сексом, кровью, сосной от стен.

Я сжимаю её бёдра, меняю угол, чтобы войти глубже. Она тугая, чертовски тугая, её тело сжимает меня как тиски.

— Ты моя, — я рычу, касаясь зубами её уха. — Эта киска, это тело — всё моё.

Селеста впивается пальцами в мои плечи, рвёт мою рубашку. Пуговицы отлетают, ткань рвётся, но я не останавливаюсь. Я вхожу в неё ещё сильнее, звук шлепков кожи заполняет пространство. Её стоны превращаются в вопли, высокие и отчаянные, её киска сжимается вокруг меня.

Я чувствую, как она приближается, напрягая бёдра. Одной рукой скольжу между нами, большим пальцем нахожу её набухший и влажный клитор. Грубо тру его круговыми движениями в такт моим толчкам.

— Кончай для меня, — приказываю я хриплым голосом.

Она разлетается на части, её тело бьётся в конвульсиях, киска сжимает мой член, будто хочет высосать всё до капли. Соки хлещут вокруг меня, заливая мои яйца, капая на стол. Я не сбавляю темпа, трахая её сквозь оргазм, продлевая волны, пока она не начинает визжать моё имя.

Но я ещё не закончил.

Вытащив член, я переворачиваю её животом к дереву. Юбка платья путается вокруг, но я задираю её выше, обнажая её попку. Круглая, упругая, помеченная лёгкими синяками с прошлого раза.

Я раздвигаю её ягодицы, членом скольжу вдоль её щёлки, потом засовываю внутрь. С этого угла проникаю глубже, её киска принимает каждый дюйм, пока я хватаю её за волосы, откидывая её голову назад.

Она сама подаётся навстречу, жаждая большего. Я вдалбливаюсь в неё, мои яйца шлёпаются о её клитор с каждым движением. Стол качается, скребя по половицам. Её задница трясётся от ударов, и я не могу удержаться, сильно шлёпаю её по ягодице. Звук хлопка отдаётся эхом, её кожа краснеет.

Она стонет громче, ей это нравится. Шлёпаю снова, потом ещё, чередуя с толчками, от которых трясётся всё её тело.

— Терпи, — рычу я, теряя контроль.

Горячее давление нарастает в яйцах. Селеста тянется назад, пальцами впиваясь в моё бедро, торопя меня. Я повинуюсь, трахаю её как зверь, грубо и неумолимо.

Её второй оргазм настигает внезапно, стенки судорожно сжимаются вокруг меня. И погрузившись в неё до конца, я реву как животное, когда кончаю.

Сперма заливает её киску, наполняет до тех пор, пока не начинает вытекать вокруг моего члена. Я прижимаюсь к её заднице, толкаясь последний раз. Мы замираем, тяжело дыша, я наваливаюсь на неё своим телом.

Прихожая превратилась в руины, стол сдвинут, вещи разбросаны, наши смешанные жидкости впитываются в дерево.

Селеста поворачивает голову, её губы изгибаются в удовлетворённую улыбку.

— Добро пожаловать домой, — мурчит она.

Я медленно выхожу, наблюдая, как моя сперма капает из её набухшей киски.

Поправив одежду, помогаю ей встать. Платье безнадёжно испорчено. Но она выглядит идеально — отмеченная, принадлежащая мне без остатка.

Но эта ночь ещё не закончена.

* * *

Розовая вода — смесь крови, мыла и последних следов нашей брачной ночи — льется в слив, закручиваясь в воронку. Селеста стоит под струями воды рядом со мной. Истрепанное платье Патриции валяется на полу ванной, словно сброшенная кожа.

Тело Селесты украшено новыми отметинами, синяками от отдачи оружия, порезами от битого стекла, ожогом на запястье от гильзы.

Шрамы первой ночи убийц.

Мы занимались любовью дважды. Первый раз — у двери, не снимая окровавленной одежды, не в силах ждать. Второй — в постели, медленнее, изучая повреждения друг друга языками и зубами. Закрепляли наш брак, пока в венах ещё звучало эхо насилия.

Сейчас, в клубах пара, она с маниакальной тщательностью, такой же, какую использую я, отмывает отцовскую кровь из-под ногтей. Она начинает понимать, что физические следы убрать проще, чем психологический осадок. Стерлинг навсегда останется у неё под ногтями, как бы тщательно она ни оттирала кожу.

— Хижину найдут уже сегодня, — говорит она, глядя, как вода становится прозрачной. — Кто-нибудь увидит дым.

— Пусть видят. У Стерлинга было много врагов. Шериф, опозоривший себя, исчезнувшая сеть торговцев людьми, родители, ищущие своих дочерей… Убить его мог любой.

— Они придут сюда, будут меня допрашивать.

— И ты идеально сыграешь скорбящую дочь. Будешь потрясена открывшейся правдой о своём отце, но всё равно будешь грустить из-за его гибели.

Она выключает воду, выходит из-под струи, заворачивается в полотенце. В зеркале мы выглядим именно теми, кто мы есть: молодожёнами, хранящими тайны. Внешне — обычные люди. Только тьма в глазах и эта горделивая осанка выдают нас.

— Мне нужно будет плакать, — произносит она. — Когда они придут. Дочери плачут по своим отцам, даже если те были чудовищами.

— Сможешь?

— Я писательница. Я могу вообразить что угодно, даже скорбь по нему.

Утренний свет, пробивающийся сквозь окно спальни, резкий и беспощадный.

Платье Патриции выглядит как вещественное доказательство кровавой расправы, собственно, так оно и есть. Я упаковываю его в пакет, позже сожгу вместе с нашей одеждой с прошлой ночи. Оружие уже вычищено и убрано на место.

Мы хороши в этом. Прирождённые убийцы, играющие в семейную жизнь.

Селеста варит кофе, пока я жарю яйца. Бытовая идиллия, пронизанная скрытым электрическим током. Каждый раз, когда она проходит мимо, мы соприкасаемся, случайно задеваем друг друга пальцами, бёдрами. Внутри постоянная потребность убедиться, что мы обареальны, оба здесь, оба необратимо изменились.

— Ты сожалеешь? — спрашиваю я.

— О чём именно? О том, что вышла за тебя? Что убила их? Что смотрела, как мучительно умирает мой отец?

— О чём-нибудь из этого.

Она задумывается, отхлёбывая кофе.

— Сожалею, что не сделала этого раньше. Сожалею о девочках, которых мы не успели спасти, о тех, кто был до них. Сожалею, что миссис Барретт умерла быстро, — она ставит кружку на стол. — Но нет, о прошлой ночи я не сожалею.

Снаружи раздаётся шум подъезжающей машины, хруст гравия. Слишком рано для полиции, домик ещё не могли обнаружить.

Это Джульетта. Измождённая, но довольная. Она входит без стука, неся коробку с выпечкой и ноутбук.

— Новости начинаются, — объявляет она, устанавливая ноутбук на кухонный стол. — Три пожара за ночь, дом судьи Хэмилтона, офис доктора Уоллиса и домик на бывших землях Локвудов. Во всех трёх местах найдены тела.

На экране съёмка с воздуха, видно дымящийся домик. Репортёр рассуждает о возможной связи с исчезновением шерифа Стерлинга.

— Как?.. — спрашивает Селеста.

— Сеть Талии. Они тщательно работают. Дома всех покупателей, все улики, которые могли привести к девочкам, — к рассвету всё обратилось в пепел. — Джульетта достаёт выпечку, невозмутимо откусывает, обсуждая поджоги. — Официальная версия: сеть торговцев людьми взбунтовалась. Стерлинг попал под перекрёстный огонь.

— А девочки?

— Исчезли. Разъехались по двенадцати разным городам, с новыми именами, новыми биографиями. Здесь они никогда не существовали.

Раздаётся стук в дверь.

Слишком властный, чтобы принадлежать кому-то, кроме полиции.

— Время шоу, — шепчет Селеста, и вся её манера мгновенно меняется.

Когда она открывает дверь, надевает маску другого человека: меньше, хрупче, глаза уже полны невыплаканных слёз.

— Миссис Локвуд? — это детектив Уилджес из полиции штата. —  Простите, что беспокою вас так рано, но появились новые сведения о вашем отце.

— Он… вы нашли его? — её голос дрожит.

— На территории поместья Локвудов произошёл пожар. Мы обнаружили останки. Для подтверждения потребуется анализ ДНК, но, по всей вероятности, это ваш отец.

Селеста оседает, не театрально, а так, как бывает при настоящем шоке. Колени подкашиваются, рука тянется к косяку двери.

Я подхватываю её, прижимаю к себе как заботливый муж.

— Как?.. — шепчет она.

— Мы ведём расследование. Можно войти?

Мы впускаем двух детективов, которые ищут следы крови, уже смытой нами, и улики, уже превращённые в пепел.

Селеста сидит на диване, дрожа. Я подношу ей воду, пока Джульетта изображает заботливую невестку.

— Когда вы видели отца в последний раз? — спрашивает Уилджес.

— Вчера вечером, — честно отвечает Селеста. — Он провёл меня к алтарю на нашей свадьбе.

— Вы вчера поженились?

— В полночь. В старом поместье Локвудов. Была только семья, — она смотрит на Джульетту, та подтверждает кивком. — Папа выглядел… странно. Пьян. Напуган. Всё повторял, что сожалеет, что подвёл меня.

— Он упоминал угрозы? Кого-то, кто мог желать ему зла?

— Всех, — Селеста смеётся сквозь слёзы. — Когда стали известны истории про Джейка, про то, что папа позволял ему делать… люди были в ярости. Два дня назад кто-то написал аэрозольной краской «СООБЩНИК» на его доме.

Детективы переглядываются.

Они не знали про граффити, потому что его не было до сегодняшнего утра, пока Джульетта не нарисовала его по пути сюда.

— Нам понадобится заявление, хронология вечера, кто присутствовал на свадьбе, когда вы видели его в последний раз.

— Конечно, — Селеста вытирает глаза. — Он ушёл сразу после церемонии. Около часа ночи. Сказал, должен кое-что уладить.

— В такое время?

— Отец в последнее время плохо спал. История с Джейком, расследование… Он знал, что скоро всплывёт ещё больше.

— Что вы имеете в виду?

— Он годами покрывал Джейка. Были и другие дела, слухи о пропавших девушках, сокрытые преступления. Думаю, папа понимал, что его время на исходе.

Уилджес записывает.

— Вы считаете, он мог быть причастен к торговле людьми?

Слёзы Селесты льются сильнее.

— Не знаю. Не хочу верить, но… улик всё больше, да? Судья Хэмилтон, доктор Уоллис, все они были его друзьями.

— Вы знали об их… деятельности?

— Нет, пока Джульетта не рассказала мне сегодня утром. Но теперь всё встаёт на места: ночные встречи, деньги непонятно откуда, дела, которые вдруг исчезали.

Моя жена гениальна.

Даёт им крошки, позволяя выстроить нужную нам версию, якобы Стерлинг был частью сети, сеть взбунтовалась, все мертвы, дело закрыто.

— Миссис Локвуд, вынужден спросить, куда вы отправились после свадьбы?

— Сюда, — отвечаю я. — В мой дом. Мы были здесь всю ночь.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Только они сами, — сухо замечает Джульетта. — Это была их брачная ночь, детектив. Сомневаюсь, что они принимали гостей.

Уилджес слегка краснеет.

— Разумеется. Мы просто соблюдаем формальности.

Они задают ещё вопросы, делают записи, отрабатывают процедуру. Но решение уже принято: сеть торговцев людьми рухнула, участники перебили друг друга, Стерлинг попал под зачистку.

Это самое простое объяснение, а полицейские любят простоту.

Когда они уходят, слёзы Селесты мгновенно высыхают.

— Ну как? — спрашивает она.

— Идеально. Тебе стоило стать актрисой.

— Я и есть актриса. Я всю жизнь играла хорошую дочь, обычную женщину. Теперь моя новая роль — скорбящая вдова.

— Вообще-то, ты не вдова.

— Зато я похоронила прежнюю жизнь. Разве это не то же самое?

Две недели сливаются в странный туман расследований и актёрской игры. Селеста безупречно исполняет свою роль — потрясённая дочь, узнающая чудовищные истины об отце. Полиция находит новые улики в сгоревших зданиях, всё указывает на то, что сеть торговцев людьми перегрызлась сама.

Оставшиеся в живых участники сети бегут. Те, кто не успел скрыться, погибают при «несчастных случаях»: автокатастрофы, охотничьи инциденты, внезапные болезни.

Сеть Талии работает методично, хотя двоих мы «помогли» убрать лично. Наш медовый месяц совпадает с пожаром в доме одного из торговцев в Берлингтоне.

Через три недели после свадьбы выходит книга Селесты. Издатель торопится выпустить её, чтобы сыграть на трагедии.

«Мрачный роман стал реальностью» — заголовки рождаются сами.

Дочь, писавшая об убийстве отцов, чей настоящий отец погиб загадочной смертью.

Книга сметается с полок.

Мы даём интервью по видеосвязи, Селеста вся в чёрном, оплакивает своего монстра. Она посвящает книгу: «Всем дочерям со сложными отцами — и моему мужу, показавшему, что тьма может быть любовью».

Продажи зашкаливают. Все хотят прочесть «пророческую» книгу об убийстве отца. Люди называют её вымыслом, предвосхитившим реальность, не зная, что это реальность, замаскированная под вымысел.

— Ты знаменита, — говорю я ей однажды вечером, наблюдая, как она разбирает письма от кинопродюсеров.

— Мы знамениты. Скорбящая дочь и её затворник-муж. Красавица и чудовище Адирондакских гор.

— Что дальше?

Она закрывает ноутбук, садится ко мне на колени.

— Теперь мы будем охотиться.

— На другие сети торговцев людьми?

— На всё остальное. Хищники, насильники, те, кто ускользает от правосудия. У нас есть деньги от книг, свобода от подозрений и вкус к необходимой жестокости.

— Бесконечный убийственный медовый месяц.

— Именно.

Она показывает мне свои наработки, сеть в Олбани, связанная с Стерлингом, но независимая. Три ключевых фигуры, все с историей насилия над женщинами. Она нашла их схемы, слабости, расписания.

— Когда? — спрашиваю я.

— В следующем месяце. Когда шумиха утихнет. Нельзя слишком торопиться.

— А потом?

— Бостон. Майами. Лос-Анджелес. Монстры есть везде, Каин. Мы можем убивать десятилетиями, и всё равно не исчерпаем список.

Я целую её, чувствуя вкус амбиций и кровожадности.

— Некоторые пары путешествуют, чтобы увидеть достопримечательности.

— Мы будем путешествовать, чтобы создавать их. Места преступлений как арт-объекты.

Полная и яркая луна поднимается над горами.

Где-то девочки, которых мы спасли, начинают новую жизнь.

Где-то хищники считают, что в безопасности.

Где-то наши будущие жертвы пересчитывают деньги, полученные за продажу невинности.

— Я люблю тебя, — говорю я.

— И я тебя, — отвечает она. — А теперь помоги мне придумать, как сделать убийства в Олбани похожими на несчастный случай.

Остаток ночи мы планируем смерть. Мы с женой-писательницей измеряем наш брак пройденными милями и уничтоженными монстрами.

К рассвету у нас уже три новые цели и дюжина способов их убить.

В новостях до сих пор иногда вспоминают «Кровавое Рождество» — ночь, когда сеть торговцев людьми сожрала сама себя. Они не знают о невесте в окровавленном платье и женихе, научившим её держать нож. Они не знают, что правосудие той ночью было в белом, а смерть произнесла: «Согласна».

Но мы знаем. И мы только начинаем.

Позже, в постели, насытившись и строя планы, Селеста выводит узоры на моей груди, снова слова, всегда слова.

— Что ты пишешь? — спрашиваю я.

— Наш сиквел, — отвечает она. — Невеста и жених отправляются в медовый месяц по Америке, оставляя за собой тела как хлебные крошки.

— Люди будут думать, что это вымысел?

— Конечно. Никто в здравом уме не станет признаваться в будущих убийствах в опубликованных книгах.

— Мы не совсем в здравом уме.

— Верно, — соглашается она, улыбаясь пронзительной, как зимний лунный свет, улыбкой. — Мы не в здравом уме. Но никто не узнает, а даже если и заподозрит, у них нет доказательств.

КОНЕЦ.

Notes

[←1]

«Ты» (англ. You) — американский драматический сериал с элементами триллера по мотивам книг Кэролайн Кепнес^.

[←2]

Филейный нож имеет длинный, узкий и гибкий клинок, позволяющий одним движением ножа отделять тонкие и ровные куски филе от мяса, рыбы или птицы.

Оглавление

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Notes

Пожертвовать