Жук Джек Баррон. Солариане [Норман Ричард Спинрад] (fb2) читать онлайн

Норман Спинрад Жук Джек Баррон. Солариане

Norman Spinrad

BUG JACK BARRON

SOLARIANS

Перевод с английского Г. Шокина, К. Круглова

© Norman Spinrad, 1969

© Перевод. Г. Шокин, 2024

© Перевод. К. Круглов, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Жук Джек Баррон

Посвящается – с благодарностью – Майклу Муркоку и милфордской мафии

Глава 1

– Пропадите с глаз долой, парни, – вас же не затруднит? – протянул Лукас Грин, махнув черной рукой (на мгновение, маленькое ублюдочное мгновение, по неизвестной причине, он подумал о том, что рука эта – еще чернее, чем есть на самом деле), повернувшись к двум мужчинам по обе стороны от него (в тот самый момент усталости он, конечно, увидел в них негров), одетым в форму полиции штата Миссисипи (бонго-бонго справа) и Национальной гвардии Миссисипи (мау-мау слева).

– Да-да, губернатор Грин, – откликнулись оба в унисон. (И ухо Грина, завядшее ровно в тот миг, абстрактно воспринятый им как ошеломительный, мазохистский и абсурдный, восприняло эту фразу как «йа-йа, глюпий масса Грино».)

– Слишком уж тяжкая ноша для моих плеч, – сказал губернатор Грин двери, когда она закрылась за ними. «Что, черт возьми, со мной сегодня не так? – сварливо подумал он. – Этот проклятый Шабаз. Этот глупый черный нарушитель спокойствия…»

Вот оно снова, это слово – и в этом слове все дело. Малкольм Шабаз, пророк Движения единства черных мусульман, бессменный председатель Национального совета лидеров черных националистов, лауреат Премии мира Мао и лидер организации «Мистические рыцари моря», был негром – ни больше ни меньше. Он был всем, что представляли себе белые люди, слыша слово «негр»: дикой невежественной макакой, до зубовного скрежета преданной гребаному Пекину и сочащей негритянство из каждой своей поры. Хитроумный ублюдок Малкольм знал, какое впечатление производит – и подыгрывал, предлагая себя в качестве мишени яростной ненависти белых, первой сознательной мишени для всех этих громогласных, бросающих камни идиотов, духовных наследников Уоллеса. Шабаз питался этой ненавистью, пух на ней и процветал на ней, впитывал ее как губка – и говорил белым: «Я – большой черный папочка и ненавижу вас всех, грязные ублюдки. За Китаем – будущее, а еще мой член больше, чем у любого из вас, и еще таких обезьян, как я, двадцать миллионов в этой стране, миллиард – в Народном Китае и четыре миллиарда – во всем мире, и все они ненавидят вас так, как я ненавижу вас! Имел я вашу беложопую мамку в ее белую жопу!»

«Вот из-за таких парней, как ты, Малкольм, – подумал Грин, – неприятно работать. Из-за проституток, которым клиент оплатил римминг, – и они воспользовались этим, чтобы напердеть ему в рот».

Грин развернулся на вращающемся стуле и глянул на маленький телевизор, стоявший на его столе перед почтовым ящиком. Инстинктивно он потянулся к пачке «Акапулько Голдс», ждавшей своего момента на безупречной поверхности стола, но затем передумал. Несмотря на то что прямо сейчас ему нужна была хорошая порция травки, в тот день было неразумно позволять себе подпадать под влияние какой бы то ни было дури. Он украдкой взглянул на пустой экран своего видеофона. Этот экран вполне может включиться в течение следующего часа – и показать сардоническое улыбающееся лицо старого доброго Джека Баррона.

– Джек Баррон, – громко вздохнул Лукас Грин. Джек Баррон. Даже друг не мог позволить себе роскошь попасться на травке, если ему публично позвонит Джек. Не перед аудиторией в сотню миллионов людей, правда же?

Но никогда, даже в старые времена Джека-и-Сары, протягивать руку Джеку Баррону не было безопасным делом. Один тип – кто-нибудь помнит сейчас, как его звали? – совершил серьезную ошибку, пригласив Джека однажды на гриль-пикник Общества Джона Бирча, и после этого Джек взялся за него всерьез, прилипнув, будто чертов глист. И все, пропал тот тип. Остались от козлика только фотоаппарат, пара видеофонов и старый-добрый Жук Джек Баррон.

«А случись так, – подумал Грин в приснопамятный вечер среды, – случись так, что Джек был бы до сих пор на нашей стороне, у Коалиции Социальной Справедливости имелись бы отменные шансы добиться успеха и победить Претендента. Если бы да кабы…»

Если бы только Джек не был таким скользким типом. Если бы только он сохранил хоть что-то из того, что мы все, казалось, потеряли в семидесятых. Но слова его, конечно, били не в бровь, а в глаз (кто бы мог подумать!), когда он сказал – Грин запомнил каждое слово (Джек всегда мог отчеканить фразу в мозгу слушателя, как мнемоническое «аллилуйя»); так вот, он сказал:

– Люк, когда затеваешь тотальную распродажу всего и вся – значит, дело дрянь. Но есть расклад и похуже, я бы даже сказал – хуже просто не придумаешь: когда ты затеваешь тотальную распродажу всего и вся – и никто ничего у тебя не хочет покупать.

И что тут, собственно, ответишь, задумался Грин. Что сказать в ответ, когда тебе удалось провезти длинный язык и черную кожу в особняк губернатора в Эверсе, штат Миссисипи? Что можешь сказать Джеку ты – черный белый, белый негр?

Лукас Грин горько рассмеялся. Название шоу ведь должно было быть личной шуткой, по-настоящему личной шуткой, шуткой прямо в патлатой башке Джека, наверняка…

Потому что (после того как Джек распрощался с Сарой) кому, черт возьми, под силу было пережучить Жука Джека Баррона?

Не самый лучший вечер, чтобы проводить его в одиночестве. Лукас поймал себя на том, что невольно думает о Саре Вестерфельд под слепым, сардоническим взглядом потухшего стеклянного глаза портативного телевизора. Это око, казалось, внезапно вкралось в его сознание в той гостиной, где Дон, Линда, Майк и Человек-Волк стояли, ничего даже не подозревая, на страже против его одиночества… призраки вечера минувших сред. Против своей воли Лукас понял (вдобавок ровно так же против воли, поняв, что всегда понимал это), что прошло очень много времени (не думай о точной дате; ты очень хорошо знаешь точную дату; не думай об этом) с тех пор, как он в последний раз провел вечер среды в компании меньше трех человек.

Лучше остаться и поиграть в какие-нибудь игры с Доном Саймом (оно тебе надо? Ну а может, не надо? Что, пришла пора? Пора – придет ли?), чем оставаться одному. Как бы ни хотелось – а лучше не оставаться одному перед мертвым стеклянным оком, молящим о том, чтобы его включили. Лучше сидеть и вполуха слушать болтовню Человека-Волка, и позволить заезженной пластинке его чепухи – всему тому, о чем он говорит только для того, чтобы поговорить о себе, – отключить память, отогнать думы и погрузить мозг в невинную монотонную реальность очередного Вечера Среды…

– …Чувак, говорю я ему, а где мои денежки? – вопрошает Человек-Волк, подергивая за свои лохматые бакенбарды. – Я человек или где? И вы знаете, что мне этот ублюдок ответил? – Человек-Волк взвыл, упирая на свое оскорбленное достоинство, – Сара никак не могла понять, всерьез он или просто рисуется. – Он сказал: «Джим, ты слишком молод для пенсии, слишком стар для ухода за детьми, и ты никогда не работал десять недель на одном месте, чтобы претендовать на пособие по безработице. Ты никчемный бездельник, одетый как хиппи, вот кто ты есть».

Человек-Волк примолк, и Сара отметила, как что-то изменилось в его лице. Конечно, с него не до конца сползло высокомерие – всегда хоть немного да оставалось, – но вся прочая публика, собравшаяся в гостиной в псевдояпонском стиле, тоже это заметила: в моменте Человек-Волк был гротескно, трогательно искренен.

– Что это за ерунда? – пронзительным голосом спросил Человек-Волк. Окурок в его руке упал на черный лакированный стол, оставив на столешнице черный ожог.

– Перестань, Волчара, и лучше подними-ка этот хренов бычок от «Пэлл-Мэлл» с моего журнального столика, – сказал Дон, пытаясь выглядеть как Защитник Родины и Дома в присутствии Сары, подло пытаясь самоутвердиться перед ней в собственной квартире.

– А, да пошел ты, Сайм, – бросил Человек-Волк. – Я же тут толкую о самой большой несправедливости в мире! Такие как ты, такие как я…

– Ну раз имеет место несправедливость, почему бы тебе не разжучить… – начал было Дон, и этот момент остановился для Сары, потому что она знала, что он вот-вот скажет – эти три слова и точную циничную интонацию, присущую им, она хорошо знала, ибо они сдирали с нее кожу заживо десять раз на неделе, на протяжении многих лет. Она вздрагивала и будто даже немного умирала всякий раз, когда слышала эти последние три слова, и понимала, что никогда больше не даст Дону Сайму, даже если ей будет давить на руки и ноги все население Китая; уж лучше переспать с ядовитой ящерицей или Бенедиктом Говардсом, чем отдаться человеку, сказавшему Три Нехороших Слова в среду вечером, меж восемью и девятью. Три Нехороших Слова были связаны с Одним Нехорошим Дежавю – образ одного весьма конкретного лица на экране, тщательно растрепанного; оно же – на синей подушке в цветочек, и клочковатая борода щекочет ей…

Итак, Дон Сайм, по-свински беспечный в ее отношении, произнес-таки Три Нехороших Слова, и все внутренности Сары сжал болезненный спазм:

– …почему бы тебе не разжучить Жука Джека Баррона?

* * *

Ночной ветерок обжигал горло Бенедикта Говардса, когда он с удобством лежал между хрустящими белыми простынями своей больничной койки, в тепле и безопасности в своей монолитной цитадели, что гордо называлась Гибернаторным комплексом Скалистых гор. За полуоткрытой занавеской балкона – врачи, конечно, подняли крик, когда он попросил их проветрить, и сказали, что после операции ему лучше не застывать, но Бенедикту Говардсу было наплевать на кудахтанье шарлатанов, – горы казались смутными тенями на горизонте, полном глубокой тьмы, а звезды были скрыты ослепительным сумеречным сиянием огней Гибернаторного комплекса. Его личного комплекса – ныне и присно, и…

Во веки веков?

Он ощущал вкус «во веки веков» в сосновом ветерке, дувшем с гор, из Нью-Йорка, Далласа, Лос-Анджелеса, Лас-Вегаса и всех мест, где люди низшего уровня трудились за крошки, как насекомые на солнце. Он наслаждался тем, что «во веки веков» спокойно отдыхает и почти защищен от ветра, лежа после операции между простынями, купленными на его деньги, в Комплексе, принадлежащем ему сверху донизу, – в стране, где сенаторы, губернаторы и лично президент называли его мистером Говардсом.

Он нежился в своем личном «во веки веков», вспоминая гордую усмешку Пальяччи, сказавшего: «Мы вникли в самую суть, мистер Говардс, и уверены – все сработает. А что до «во веки веков»… ну, это очень долгий период. Пока мы не можем сказать, научились ли длить процесс вечно – строго говоря, пока еще нет, мистер Говардс. Но пять столетий… или тысячелетие… кто знает? Может, и миллион лет достижим. Как думаете, этого срока вам хватит, мистер Говардс?»

Говардс улыбнулся в ответ – и простил доктору это дебильное фамильярничанье, хотя, случалось, стирал в порошок людей повлиятельнее – за гораздо меньшие проступки. Ведь, право слово, нельзя же держать какую-то мелкую глупую обиду за душой, когда впереди – миллион лет? Нужно научиться рассчитывать все порывы сердца в очень долгосрочной перспективе – и избавиться от всего ненужного…

…навсегда? Говардс задумался. Значит, «навсегда». Цель достигнута – это очевидно по тому, как врачи потеют, по их довольным оскалам. Эти поганцы думают, что победа у них в кармане. Возможно, уже знают – но подсознательно. На этот раз Говардс чувствовал все за них – самыми тонкими фибрами нутра. «Прощайте навсегда, – подумал Говардс, – все вы: круги хирургического света над головой, сникающие во мрак, пучеглазые медсестры ночной смены, медсестры дневной смены – эти шлюхи с фальшивой профессиональной веселостью; прощайте, другие простыни в другой больнице, – и трубки, похожие на червей, засунутые в нос, в горло, в самое нутро, эти липкие от слизи полимерные черви, льнущие к изнанке тела, как улитка – к камню; прощай, каждый неглубокий вдох, сделанный так, чтоб не задохнуться от обилия этих трубок, не потревожить что-то, чему надлежит оставаться в покое; прощайте, вечная заложенность носа и горла – и вечное желание вырвать всех этих искусственных паразитов из тела; вырвать иглу для переливания крови из левой руки, иглу, идущую от капельницы с глюкозой, – из правой, и умереть без этих лишних включений, как человек: голый, будто только родился, на четкой, как черта, границе, прорезанной между жизнью и смертью. Прощай, желание умереть вот так – а не с этим сцеживанием жидкостей в пластик, в стаканы, в пробирки и в рвотные пакеты, в катетеры, в иголки, в медсестер, в проклятые цветочные вазы…

Свет в конце тоннеля, говорите? А за ним – тьма? Ублюдки! Никакой свет и никакая тьма не остановят Бенедикта Говардса. Он все оплатил, всех обманул, всех переиграл – и всех уничтожил. Ни один чертов идиот, вылезающий из чертового роскошного седана, не сможет приказывать Бенедикту Говардсу! Горе этому ублюдку… надо биться с ним, сжечь его, подкупить его, обмануть его, уничтожить его, разорвать круги света и круги тьмы… раздвинуть эти завесы шире, шире. Он ненавидит трубки, ненавидит медсестер, ненавидит иголки, простыни, цветы. Надо показать это всем! Показать это всем, кто не может убить Бенедикта Говардса! Никто не может убить Бенедикта Говардса!..

Говардс понял, что открывает рот, чтобы произнести эти слова, – и ветер вдруг стал холодным, и слабость ушла, и рефлексы бойца ожили в его артериях, а на щеках выступил легкий ледяной пот.

С содроганием Говардс вынырнул из омута мыслей. Конечно, будут еще больницы – но в другое время; а пока жизнь влита в него, вшита в него, введена на уровне Глубокого Сна и не вытекает больше в склянки и в пробирки. Да, да, теперь все под контролем. Счет перед смертью погашен. Ни один человек не должен умирать дважды, ни один человек не должен дважды наблюдать, как жизнь уходит, молодость уходит, кровь уходит, все уходит, мышцы становятся дряблыми, яйца – сморщенными черносливинами, руки-ноги – сухими палками, ручками от метелки… Уж точно не должен он – Бенедикт Говардс! Прочь, смерть, – убеги на миллион лет вперед. Убеги навсегда, на веки вечные.

Говардс вздохнул, почувствовал, как расслабляются железы, и снова отдался приятной, здоровой теплой слабости, понимая, что это значит: тепло изгоняет холод, свет озаряет исчезающий черный круг, держит его завесы раздернутыми, раздвигает – навсегда.

«Потому что жизнь – борьба», – думает Бенедикт Говардс. Борьба от попрошайничества в Техасе до власти нефтяных денег в Далласе, Хьюстоне, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, где все было открыто: нефть, аренда земли, акции, электроника, НАСА, губернаторы и сенат, и подхалимаж на любой вкус… Мистер Говардс боролся, чтобы уйти от тихих сухих равнин – к тихим аэрокондиционируемым коридорам власти; к тихим аэрокондиционируемым женщинам, чья кожа не испорчена солнцем, ветром, потом из подмышек…

Борьба с головы до пят – за «долой тьму», за Фонд бессмертия человечества, за тела, замороженные в жидком гелии, за голоса избирателей и ликвидные активы, замороженные вместе с ними в тихих, сухих, охлаждаемых гелием хранилищах власти, за силу Фонда – то есть за свою Силу: деньги – Сила, страх – Сила, бессмертие – Сила… Сила Жизни против Смерти, свет против тьмы.

Борьба между иссохшими, опустошенными, обожженными попрошайками-женщинами, лежащими в разбитой машине, с сочащейся изо рта кровью, до боли внутри исчезающего черного круга – до этого момента, первого момента Вечности.

«Да, это вечная борьба», – подумал Бенедикт Говардс. Борьба за спасение, за получение чего-то, за саму жизнь, перешла в Великую Борьбу – за сохранение всего этого: денежной власти, молодых женщин с нежной кожей, Фонда, всей этой проклятой страны, сенаторов, губернаторов, президента, кондиционированных коридоров власти, мистера Говардса.

Мистер Говардс – да пребудет он вечно! Ныне и присно, и во веки веков!

Говардс глянул в окно и за тепловой завесой увидел оживленные огни Гибернаторного комплекса – многих Комплексов: в Колорадо, в Нью-Йорке, в Цицероне, в Лос-Анджелесе, в Окленде, в Вашингтоне… Монумент Вашингтона, Белый дом, Капитолий – вот где они все засели, люди, выступающие против него, против его цитадели, против Фонда, против Закона о Гибернации. Все эти люди выстроились на стороне большого круга теней, черного круга.

«Чуть больше года, – подумал Бенедикт Говардс, – до съезда Демократической партии осталось чуть больше года… уничтожить Тедди-самозванца, Хеннеринга двинуть на пост президента – человека из Фонда, моего человека, в мою страну, ко всем моим сенаторам и губернаторам… А вот и мистер Президент, мистер Говардс. Месяц-другой – и все они проголосуют за Закон о Гибернации. Я получу их голоса силой денег, силой страха, силой жизни против смерти… и тогда все эти ублюдки увидят легендарную кузькину мать! Тогда им предстоит выбор – продать себя Фонду с потрохами навсегда… или вступить в Великий Круг Теней. Сила жизни против смерти – а какой сенатор, губернатор, президент выберет смерть, мистер Говардс?»

Взгляд Говардса упал на настенные часы: девять пятьдесят семь по местному времени. Инстинктивно его внимание переключилось на крошечный экран спящего видеофона – в этот вечер мистера Говардса никто и ни по какой причине не может беспокоить, даже Джек Баррон, – на тумбочке рядом с кроватью, рядом с маленьким телевизором. Тут его желудок сжался от страха перед неизвестностью, страха быть обнаруженным.

«Условный рефлекс, не более того, – подумал Говардс. – Условный рефлекс вечером в среду… ничего более». Джек Баррон не сможет присоединиться ко мне сегодня вечером. Строгие приказы, линии отступления, подставы («мистер Говардс находится на борту своей яхты в Мексиканском заливе; он летит на самолете в Лас-Вегас, он охотится на уток и ловит рыбу в Канаде, его нигде не найти в сотне миль от ближайшего видеофона. Кто я? Я сосед, мистер Баррон. Мистер Да Сильва, доктор Брюс, мистер Ярборо будут рады поговорить с вами, мистер Баррон. Они полностью уполномочены говорить от имени Фонда, более того, они знают все детали даже лучше, чем мистер Говардс, мистер Баррон. Мистер Да Сильва, доктор Брюс, мистер Ярборо расскажут вам все, что вы хотите знать, мистер Баррон»). Джек Баррон не мог его беспокоить – ему не разрешили беспокоить его в ту первую ночь вечности…

«И все же он – слон в посудной лавке», – напомнил себе Бенедикт Говардс. Жучок Джек Баррон – кость, брошенная в массы: безработным, бездельникам, наркоманам, мексиканцам и неграм. Очень полезный предохранительный клапан для вашей скороварки. Символ мнимой «власти – народу» на сотнях миллионов телеэкранов; имидж, а не реальность, не власть денег, не сила страха, не сила жизни против смерти. Ни сенаторов, ни губернаторов, ни президента – вот как, мистер Говардс!

Джек Баррон – акробатишка на проводе телевизионных сетей массовых финансистов Контрольной комиссии (двое членов с потрохами куплены Фондом). Поборник лозунга «хлеба и зрелищ», мнимый силач с копьем из бумаги – вот кто такой этот Засранец Джек Баррон.

И все же Бенедикт Говардс протянул руку, включил телевизор и стал ждать – с глыбой льда в животе, – когда пройдет черед рекламы автомобилей «Додж» и кока-колы, и дешевых девок, курящих «Кулс Суприм», и музыкальных перебивок между рекламными роликами. Он ждал напряженно, хмурясь под прохладным ночным ветерком, – зная, что другие тоже ждут, что у других, как и у него, лежит в животе глыба льда, в аэрокондиционированных склепах власти в Нью-Йорке, Чикаго, Далласе, Хьюстоне, Лос-Анджелесе, ждал трех слов (алого цвета на темно-синем фоне), объявляющих час мучительного ожидания. Расцветут фурункулы Гарлема, Уотса, Миссисипи, Стрип-Сити, Гринвич-Виллидж. Парад доходяг, бездельников и неудачников пройдет через экраны… сто миллионов сгорбленных идиотов, склонившихся к телевизору, вдыхающих запах крови, голубой венозной крови властных кругов:

ЖУК ДЖЕК БАРРОН

* * *

ЖУК ДЖЕК БАРРОН

Красные буквы (намеренно грубые, имитирующие стиль уже традиционного граффити «Янки, вали домой» на стенах в Мексике, Кубе, Каире, Бангкоке, Париже) всплывают на простом темно-синем фоне. Грубый закадровый голос звучит поверх недовольных воплей:

– Все достало так, что жуки перед глазами пляшут?

Монтажная склейка – камера будто бежит поверх голов студентов, слушающих какого-то очередного агитатора Народной Америки, баптистского проповедника; поверх голов солдат в шеренге и плачущих матерей, поверх прирожденных неудачников, кучкующихся перед двухдолларовым игровым автоматом.

А грубый голос продолжает цинично-обнадеживающим тоном:

– Тогда прижучь Жука Джека Баррона!

Заголовок уступает место силуэту головы и плеч мужчины на жутком темном фоне – в этой темноте, на границе видимости, выплясывают психоделический танец загадочные помехи, вроде темных пятен на старой кинопленке. На мужчине желтая спортивная куртка без воротника поверх красной велюровой рубашки без галстука с открытым воротником. Он выглядит на… сорок? Тридцать? Двадцать пять? Ну уж точно ему больше двадцати одного года. Цвет его лица всегда где-то между светлым и сероватым, как у измученного поэта-романтика; его лицо вроде бы мягкое, а черты до карикатурности резкие – такими людей изображают на средневековых боевых гобеленах. Волосы песочного цвета стрижены на манер покойного Джона Фицджеральда Кеннеди – у макушки короткие, а на затылке уже длиннее, и вокруг ушей собираются этакими клочковатостями, наводящими на мысли о бакенбардах Ринго Старра. Хотя, если сложить два и два – стиль скорее боб-дилановский. Глаза – знающие, прямо-таки пышут веселой отстраненностью, а полные губы искривлены улыбочкой заговорщика – «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И все это – на аудиторию, чей охват составляет около ста миллионов человек.

Джек Баррон улыбается, кивает и уступает рекламе «Акапулько Голдс»: мексиканец едет на ослике по извилистой тропе у покрытой джунглями вулканической горы, за кадром звучит беззаботный, но авторитетный голос в стиле озвучки британских документальных фильмов:

– В горных районах Мексики был выведен очень вкусный сорт марихуаны, во времена контрабанды известный под названием «Акапулько Голдс».

Мексиканец срезает немного марихуаны серпом, кладет во вьюк ослу.

– Высоко ценившийся за свой вкус и превосходные качества, сорт «Акапулько Голдс» был доступен лишь избранным – из-за его редкости и…

Следующий кадр: пограничник обыскивает мексиканца, этакого вполне безобидного с виду Панчо Вилья.

– …трудности его импорта.

В кадр вплывает аэрофотоснимок огромного бескрайнего поля марихуаны, выращенной геометрически правильными рядами.

– Ныне ценнейший сорт мексиканских семян, благодаря американскому фермерскому опыту и идеальным экологическим условиям, дает марихуану, не имеющую себе равных по аромату, безвредности и расслабляющим свойствам. В продаже в тридцати семи штатах: (крупный план красно-золотой пачки «Акапулько Голдс»): «Aкапулько Голдс», отменные американские сигареты с марихуаной высочайшего качества. Не канцерогенно!

На экране снова появляется Джек Баррон, сидящий в кресле, похожем на старое учительское, а на столе – два обычных белых видеофона марки «Белл»; белое кресло и белые телефоны на совершенно черном фоне, украшенном муаровыми узорами, делают Джека Баррона похожим на древнего рыцаря, борющегося с танцующими порождениями тьмы.

– Что же тревожит вас сегодня вечером? – спрашивает Джек Баррон голосом, везде и всюду знакомым. Его знают и любят Гарлем, Алабама, Беркли, Норт-Сайд, Стрип-Сайд – и все пропахшие мочой тюремные камеры – и все те, кто кое-как подыхает на выданные правительством чеки социального обеспечения («гарантированная субсидия», «социальное обеспечение по безработице», «стипендия на уход за детьми»), – все те, кто не может такой уклад принять.

– Все, что способно вас прижучить, разжучивает и Джека Баррона. – Ведущий делает паузу, улыбается на манер василиска и смотрит прямо в душу – этот Ринго-Кеннеди-Дилан, мятежный Будда нового времени. – А мы все прекрасно знаем, что происходит, когда Жук Джек Баррон достаточно разжучен. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

Джек Баррон протягивает руку, нажимает кнопку на видеофоне – камера аппарата, само собой, обращена строго в сторону студийной.

Сто миллионов телевизионных экранов разделяются. В нижней левой четверти показано стандартное черно-белое изображение седовласого негра в белой рубашке и расплывчатый туманный серый фон; остальные три четверти экрана заполнены в естественных цветах Джеком Барроном.

– Это Жук Джек Баррон, и теперь ты – в эфире, друг. Он весь твой, покуда я не скажу «стоп». Сто миллионов наших соотечественников-американцев все как один ждут, чтобы услышать, кто ты, откуда звонишь и что тебя прижучило, друг. Тебе выпал прекрасный шанс прижучить и меня, а я прижучиваюсь от лица всей страны. Так что – приступай, друг, и будь предельно откровенен, – говорит Джек Баррон, коронуя речь широкой улыбкой, все такой же заговорщицкой.

– Меня зовут Руфус В. Джонсон, Джек, – говорит старый чернокожий мужчина, – и, как ты и все зрители можете видеть, я черный. От этой правды никуда не сбежать, Джек. Я черный. Я не «цветной», у меня не смуглый цвет лица, я не квартерон, не эскадрон, не мулат и не черный, мать его, квадрат. Я – ниг…

– Успокойся, – прервал Руфуса голос Джека Баррона, властный, как нож; но легкое движение плеч вкупе с легкой улыбкой показывают, кто на чьей стороне, и Руфус Джонсон улыбается в ответ – и, кажется, немного расслабляется.

– Да, – говорит он, – нам нельзя использовать это слово в эфире, чувак. Конечно, я – афроамериканец, цветной, американский черный, какие там еще есть названия? Но я-то знаю, как вы все нас называете… тебя исключаем, Джек. – Руфус В. Джонсон позволяет себе сухой смешок. – Ты хоть и белый, а все равно свет поглощаешь.

– Что же случилось, друг мой Джонсон? Надеюсь, ты позвонил мне не только для того, чтобы сравнить наши цвета.

– Но ведь именно в этом дело, не так ли, друг? – говорит Руфус В. Джонсон и больше не улыбается. – По крайней мере, для меня это истинно так. То же самое касается всех нас, афроамериканцев. Это касается всех чернокожих, даже здесь, в Миссисипи, якобы в краю черных. В это все и упирается… как ты сказал… в сравнение цветов. Мне бы страсть как хотелось, чтобы меня у тебя транслировали в цвете… чтобы потом я подходил к телевизору, шебуршал с настройками – и видел себя красным, зеленым или фиолетовым… каким-то более красочным, проще говоря.

– Когда же мы приступим прямо к делу, мистер Джонсон? – спрашивает Джек Баррон, охлаждая тон голоса на несколько градусов. – Что тебя прижучило?

– Я перейду сразу к делу, – отвечает Руфус В. Джонсон, серое на сером изображение черного лица, отмеченного болезненными морщинами. Лицо расширяется и занимает три четверти экрана, а Джек Баррон тем временем ютится в правом верхнем углу, в кресле. – Когда ты черный, тебя беспокоит только одна вещь, и она беспокоит тебя двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, с момента твоего рождения и до самой смерти. Однако когда-то «быть черным» заканчивалось хотя бы тогда, когда ты отправлялся в мир иной. Теперь это уже не так. Теперь у нас есть медицина. У нас есть Фонд бессмертия. Он берет трупы и замораживает их, как полуфабрикат, на срок, пока ученые не наберутся достаточно ума, чтобы разморозить их, исцелить и оживить аккурат к Судному Дню. Говардс и его приспешники говорят: «Наступит день, и все люди будут жить вечно – благодаря Фонду бессмертия человечества»! Конечно, это все – на острие науки. Только вот знаешь что? Это фонд бессмертия белого человечества. Конечно, туда вкрадываются всякие богатенькие мулаты, и Бенни Говардс думает, что вопрос закрыт… Да только вот на самом деле его путь решения негритянского вопроса – избавление от, собственно, негров. Как-то несправедливо это все, правда? Чернокожие люди могут прожить свои шестьдесят или семьдесят лет, кого это волнует, тогда как белый человек может жить вечно, покуда он способен зарабатывать пятьсот тысяч долларов.

Холодные линии напряжения появляются в уголках глаз Джека Баррона, когда экран разделяется пополам. Тускло-черно-белое изображение Руфуса В. Джонсона сталкивается с изображением Джека Баррона в естественных цветах – и Баррон говорит расположенным к проблеме, но твердым, полным спокойствия голосом:

– Вы говорите о чем-то, что вас беспокоит, мистер Джонсон. Почему бы не воззриться в корень проблемы? Выплюньте эту кость. Покуда вы не упоминаете интимные части тел человеческих и не прибегаете к нецензурной брани, мы будем оставаться на связи в эфире – какую бы тему вы ни затронули. Шоу «Жук Джек Баррон» создано именно для этой цели. Пришло время нанести ответный удар, и если у вас есть реальная причина обрушиться на кого-то могущественного – давайте же пригвоздим его, загоним в тупик и заставим держать ответ!

– Конечно, друг Джек, – говорит Руфус В. Джонсон. – Я говорю о Фонде бессмертия человечества. Эй, там! Руфус В. Джонсон – тоже человек. Осветлите мою кожу, сделайте мне пластику носа, и, черт возьми, любой белый человек, увидев меня, сказал бы: «Вот Руфус В. Джонсон – ум, честь и совесть нашего общества. Он создал хорошую транспортную компанию, у него есть новая машина, собственный дом, он отправил троих детей учиться в университет: образцовый гражданин». Если бы Руфус В. Джонсон был белым, а не черным, то Бенедикт Говардс был бы очень рад дать ему контракт на замораживание его тела после смерти и иметь возможность собирать проценты с каждого пенни Руфуса до Великого Дня Разморозки… если бы Руфус В. Джонсон был белым. Знаешь, что говорят в Миссисипи, в Гарлеме и в Уотсе, Джек? А вот что: «Белым – вечность по сходной цене, черным – рука в известной фигне».

Джек Баррон в естественном цвете возвращается в правый верхний угол.

– Вы обвиняете Фонд бессмертия человечества в расовой дискриминации? – грозно вопрошает он, и мелькающие тени, похожие на полувидимые пляшущие муаровые узоры на заднем плане, отражаются на письменном столе и на белом кресле, вплоть до его чуть опущенных глаз, превращая его лицо в маску надвигающейся опасности, торжественную и зловещую.

– Я, вестимо, не обвиняю их в проезде на красный свет, – бормочет Руфус Джонсон. – Посмотри на мои волосы… это единственное белое, что у меня есть. Мне шестьдесят семь лет, и я уже почти привык к такой жизни. Даже если мне придется жить чернокожим в белой стране, я хочу жить вечно. Хоть и неприятно быть живым и черным, но когда ты мертв, чувак, – ты мертв! Поэтому я пошел в Фонд белых и сказал: «Дайте-ка мне один из тех контрактов о гибернации, которые Руфус В. Джонсон готов подписать навечно». Проходит две недели, они обнюхивают мой дом, спрашивая о моей компании и банковском счете. Потом я получаю миленькое письмо на красивом бланке длиной три метра, и там написано: нет, мужик, ты не подходишь! Ну а теперь вы посчитайте, мистер Баррон. Дом обошелся мне в пятнадцать тысяч долларов. У меня есть пять тысяч долларов в банке. И, друг, одни только мои грузовики стоят почти пятьсот тысяч крепеньких. И Бенни Говардс может получить все это, пока я лежу во льду. Но Фонд бессмертия говорит, что у меня, послушай-ка, «недостаточно ликвидных средств для заключения контракта на гибернацию» – хороша уловка? А я думаю, что мои деньги такого же цвета, как и все остальные, мистер Баррон. Думаете, им не нравится цвет моих денег – или цвет чего-то другого?

Экран занимает заинтересованное лицо Джека Баррона – очень крупным планом. Его челюсть сурово очерчена, и вид такой, будто он твердо намерен надрать кое-кому зад.

– Ну, вам определенно есть на что раздражаться… если дела обстоят именно так, как вы мне изложили, мистер Джонсон. Да, тут Жук Джек Баррон определенно разжучен!

Баррон пристально смотрит в объектив камеры, обещающий адские бездны, гром и молнии, и прикид плохого парня, бросающего кирпичи в витрины.

– Ну, и что же вы думаете? Что думаете вы, Бенедикт Говардс? Какова реакция сильных мира сего? А если говорить о влиятельных людях (быстрая смена выражения лица, переход к сардонической улыбке – «эта шутка только для своих»), то почти пришло время увидеть, чем можно прижучить нашего финансиста. Послушайте, мистер Джонсон, и все вы – тоже: мы скоро вернемся, чтобы посмотреть, что произойдет… прямо здесь, прямо в этом прямом эфире… после рекламы того, кто в настоящее время совершает ошибку, финансируя нас.

Глава 2

«А у тебя неплохо получается, Винс, хитрожопый итальяшка», – думал Джек Баррон, наблюдая, как его образ на внешнем студийном мониторе превращается в изображение новой модели «Шевроле».

Покинув прямой эфир, Баррон присел на краешек стула и нажал кнопку внутренней связи на видеофоне номер один.

– Повеселимся сегодня вечером, а, пейзанин?

За толстым стеклом контрольной будки он увидел самодовольную циничную улыбку Винса Геларди, а затем голос Винса заполнил маленькую свободную студию:

– Значит, хочешь, чтобы под Бенни Говардсом загорелся стул?

– Под кем, если не под ним? – ответил Джек Баррон, поудобнее устраиваясь на стуле. – В обойме еще Тедди Хеннеринг, и Люк Грин – на скамейке запасных. – Выключив интерком, Баррон прочел надпись «60 секунд», мигающую поверх сетки индикаторов на панели управления, и сосредоточил свое внимание на этой короткой паузе.

Что ж, умник Винс вытащил в прямой эфир откровенно провального Джонсона – хотя, конечно, время от времени даже провал оборачивается сенсацией, даже в таких эфирах, как сегодняшний. Профессиональная лопата каждую чертову неделю гребет новые слезливые истории об ущемленных этносах – и, скорее всего, они никогда не появятся на экране. Добавьте к этому, что на этот раз стрелы направлены в Фонд, и это – в разгар дебатов о Гибернации, и у нас тут действительно горячая тема (если ты белый, ты имеешь право на Вечность – интересно, Малкольм Шабаз и его прихвостни педалируют этот антилозунг?). Слишком горячая нынче обстановочка, чтобы связываться с парой лакеев Говардса в Совете директоров Федеральной комиссии по связи. Нельзя волновать эту лигу из-за дурацкого негра на проводе – и Винс должен это знать, это же его работа, для этого он на нее и принят – на нем ответственность за выбор темы.

«Хотя, – подумал Баррон, когда на доске объявлений высветилось «30 секунд», – Винс не дурак. Он все прекрасно понимает – и, более того, видит дальше, чем я. У Говардса тут не будет никаких проблем – его Фонд с удовольствием положит в спячку любого черномаза, у которого за душой имеется пятьсот тысяч долларов в реализуемых ценностях (ключевое слово – «реализуемые»; не какой-то там ветхий домишко и не старые грузовики; денежные облигации или торгуемые акции – другое дело). У Фонда уже было достаточно проблем с республиканцами, поборниками социальной справедливости и Шабазом со товарищи – так что для них расовый вопрос давно решен. Фонд заботит только один цвет – зеленый цвет бумажек; и сумасшедший ублюдок Говардс не так уж далек от истины». Да, Винс знал все это и видел, как Руфус Джонсон был в восторге от этого, видел, как вся страна, высунув языки, пускала слюни из-за дебатов о заморозке, видел хорошее горячее шоу, поданное без угрозы быть сожранным с потрохами. Готовая формула на сорок минут: Говардс будет рад получить бесплатную рекламу и подбросить больших полешек в огонь Конгресса – ну, поерзает немного на стульчике, но искр седалищем не высечет, ибо дела с Фондом у него устроены – мама не горюй. Всем сестрам по серьгам – морозилка Говардса ярко засияет на публику, поддержка черных выведет Джека Баррона в отличную форму, и смотреться наш Жук будет ну чисто как чемпион. Все отделаются царапинками – ни одного серьезного, до кровавой юшки, тумака. Старый добрый Винс знает, как устроить такой расклад!

На табло телесуфлера высветилась пиктограмма открытой линии, за ней – надпись «В ЭФИРЕ». Баррон увидел свои лицо и плечи на большом мониторе под табло; изображение Руфуса Джонсона в серой палитре – в левом нижнем углу, на трансляции с видеофона номер один. Видеофон номер два передает суровую, чопорную, лощеную, крутую секретаршу. Ну что ж, в бой.

– Итак, мистер Джонсон! – провозгласил Джек Баррон, а сам подумал: ну и тупой же ты черный мудак! – Мы снова в эфире. Вы сейчас подключены ко мне, подключены ко всем Соединенным Штатам и ко всем сотням миллионов из нас, к прямой видеофонной связи со святая святых Фонда бессмертия человечества, морозильным комплексом у Скалистых Гор в Боулдере, штат Колорадо. Мы с вами собираемся выяснить, исповедует ли этот Фонд посмертную сегрегацию, прямо здесь, прямо сейчас, без промедления, в прямом эфире – у президента и председателя правления Фонда бессмертия человечества, этого Барнума и Похитителя тел в одном лице, вашего и моего друга, мистера Бенедикта Говардса.

Баррон подключился к своему видеофону номер два, увидел, как под ним (в идеальном положении) в правом нижнем углу монитора появилось изображение суровой (хотелось бы в это вникнуть) секретарши, улыбнулся ей опасной кошачьей улыбкой (когти за бархатной кожицей) и сказал:

– Здравствуйте, душа моя, я – Джек Баррон. Хочу дозвониться до мистера Бенедикта Говардса. Сотни миллионов американцев прямо сейчас восхищаются вашим великолепным личиком, но мистера Говардса, босса вашего, они все-таки хотели бы увидеть больше. Так что давайте не будем их разочаровывать!

Секретарша уставилась на него поверх самодовольного оскала и голосом – неживым, будто смоделированным, – произнесла:

– Мистер Говардс на своем частном самолете улетел в Канаду на охоту и рыбалку, и с ним невозможно связаться. Могу соединить вас с нашим финансовым директором. Мистер Да Сильва будет рад ответить на ваши вопросы – равно как и наш…

– Душа моя, я – Джек Баррон, и я звоню Бену Говардсу, – перебил он ее, гадая, что это за наглость, к чему она. – Жук Джек Баррон, смею уточнить. У вас ведь телевизор имеется? Да-да, тот самый Джек Баррон. Открыт новым отношениям, так что, если у вас нет никого более достойного на горизонте – а я уверен, более достойных нет, – можете скинуть номерок на видеопочту моему управляющему, мистеру Геларди. Ну да ладно, что-то я увлекся устроением своей личной жизни в прямом эфире… – Джек подмигнул камере. – У меня тут на линии мистер Руфус Джонсон, здорово разжученный расизмом вашего Фонда. Своим рассказом он разжучил и меня, и сто миллионов американцев заодно, и все мы теперь хотим поговорить с Беном Говардсом, а не с кем-то из его лакеев. Так что советую вам поторопить этого вашего красавчика и позвать его на связь как можно скорее, или мне придется просто рассказать о публичном обвинении мистера Джонсона в том, что Фонд отказывается брать под опеку чернокожих плательщиков. В мире полно ребят, смотрящих на вещи несколько иначе, чем Фонд, – я ведь прав? Им такой подход может оч-чень не понравиться!

– Оч-чень жаль разочаровывать вас, мистер Баррон, но мистер Говардс сейчас в доброй сотне миль от ближайшего видеофона, – парировала секретарша. – Мистер Да Сильва, или доктор Брюс, или мистер Ярборо – все они в курсе всех деталей работы Фонда и будут рады ответить на любые вопросы.

Ну дела, подумал Джек Баррон. Девчонка не знает, что к чему (или повыпендриваться любит), повторяет чушь за Говардсом и большего не имеет. Ну-ну! Надо показать этому спесивому чинуше, что происходит, когда кто-то надумал прятаться от Джека Баррона. Вы подаете ужасный пример общественности, мистер Говардс. В мгновенном гештальте перед Джеком предстала остальная часть шоу: лакей Чинуши Говардса (Ярборо – самый заядлый фанат), второй рекламный ролик, отрывок с Люком, третий рекламный ролик, затем десять минут с Тедди Хеннерингом, чтобы немного расслабиться, а затем надо будет пойти куда-нибудь и потрахаться.

– Ладно, – сказал Баррон, превратив улыбку в хищную ухмылку. – Если Бенни так хочет, пусть так и будет. Соедините меня с Джоном Ярборо. – Он скрестил ноги, тем давая знак Геларди убрать изображение секретарши с монитора, и экран разделился поровну между Барроном и Джонсоном, когда Баррон дважды нажал кнопку под своей левой ногой. Баррон криво улыбнулся, глядя прямо в камеру, намеренно изображая из себя витийствующего дьявола, и сказал: – Надеюсь, Бенни Говардс выудит крупную рыбку сегодня. Уверен, что все сто миллионов из вас, с кем мистер Бенедикт Говардс не может мило поговорить в силу своей исключительной занятости, тоже желают ему удачи – мы все тут знаем, что ему она понадобится. – «Да, сэр, – добавил Джек про себя, испепеляя взором телесуфлер, – надобно показать этим чертовым Говардсам, что не стоит меня обманывать, и устроить в этот вечер НАСТОЯЩЕЕ шоу кое-кому».

– Что ж, мистер Джонсон, мы собираемся немного поохотиться сами, – объявил Джек. – Пусть мистер Говардс пока палит по лосям, а мы сами добудем правду.

– Кто такой этот Ярборо? – спросил Руфус Джонсон.

– Джон Ярборо – директор по связям с общественностью Фонда, – ответил Баррон. – Мы – общественность, и мы посмотрим, как с нами сейчас обойдутся. – На видеофоне номер два Баррона был изображен бледный лысеющий мужчина. Баррон подал сигнал ногой, и в левой части экрана монитора появились Джонсон (вверху) и Ярборо (внизу), а справа, в два раза крупнее, – Баррон, Большой Папочка в натуральную величину. – А вот и мистер Джон Ярборо! Мистер Ярборо, это Жук Джек Баррон, и я хотел бы познакомить вас с мистером Руфусом Джонсоном. Мистер Джонсон – подчеркнем очевидный факт – афроамериканец. Он утверждает, что Фонд отказал ему в заключении контракта. (Разыграй этот логичный ход, Джек, детка.) Сто миллионов американцев хотели бы знать, правда ли это. Они хотели бы знать, почему Фонд за человеческое бессмертие, имеющий государственную лицензию и освобожденный от налогов, отказал американскому гражданину в шансе на бессмертие только потому, что этот гражданин оказался не того цвета. (Вы уже перестали бить свою жену, мистер Ярборо?)

– Уверен, все дело в каком-то недоразумении, и его мы запросто устраним, – спокойно ответил Ярборо. – Как вы знаете…

– Я ничего не знаю, мистер Ярборо, – пресек инсинуации Баррон. – Ничего, кроме того, что мне говорят люди. Я даже не верю в тучушь, которую вижу по телевизору. Я знаю, что сказал мне мистер Джонсон, и сто миллионов американцев тоже это знают. Итак, мистер Джонсон, напомните – вы подавали заявку на «морозильный» контракт?

– Именно это я и сделал, Джек!

– Согласились ли вы передать все активы Фонду после вашей клинической смерти?

– Согласился – и бровью не повел.

– Эти активы превышали пятьсот тысяч долларов суммарно?

– Шестьсот или семьсот тысяч чистыми, – сказал Руфус Джонсон.

– И вы получили отказ, мистер Джонсон?

– Будь я проклят, если это не так.

Баррон замолчал, скорчил гримасу и опустил голову, чтобы поймать в глазах зловещие отблески от блестящей стеклянной крышки письменного стола.

– А вы, как я заметил, черный – не так ли, мистер Джонсон? Итак, мистер Ярборо, вы говорили что-то о недоразумении, каковое можно на раз-два устранить? Предположим, вы изложите неопровержимые факты. Предположим, вы объясните американскому народу, почему мистеру Джонсону было отказано в заключении контракта…

«Давай, мужик, выкапывайся из-под этого дерьма», – подумал Баррон, трижды давя на кнопку под правой ногой, тем вызывая рекламный ролик через три минуты. Трех минут как раз хватит, чтобы подкинуть сверху еще пару лопат.

– Ох, все это довольно просто, мистер Баррон, – сказал Ярборо. Его голос и лицо были абсолютно серьезны, и он был визуально помещен на скамью подсудимых, когда Геларди вырезал изображение Джонсона, оставив Ярборо крошечным черно-белым, окруженным с трех сторон, почти полностью поглощенным крупным планом Джека Баррона, столпа на фоне психоделических теней.

– Фундаментальной долгосрочной целью Фонда является содействие исследованиям, способным однажды привести к бессмертию всех людей. Для этого нужны деньги, много денег. И чем больше денег мы вложим в исследования, тем скорее достигнем цели. У Фонда бессмертия человечества единственный источник дохода – это Национальная программа гибернации. Тела ограниченного числа американцев помещаются в криоанабиоз – и в этом состоянии, в среде из жидкого гелия, сохраняются после клинической смерти, чтобы их можно было вернуть к жизни, когда исследования Фонда приведут к решению проблемы…

– Да, мы все это прекрасно знаем! – воскликнул Руфус Джонсон, все еще за кадром. – Вы замораживаете богатых, то есть белых богатых, и пока они во льду, вы сохраняете все их деньги, и все их акции, и все их активы, и они не получат их обратно, пока не вернутся к жизни – если, конечно, вернутся. Деньги с собой на тот свет не возьмешь, а тут можно и рискнуть: ничего не потеряешь, кроме роскошных похорон. – Сохраняя мрачно-серьезное выражение лица, Баррон позволил этому словесному поносу продолжаться, выжидая, когда наступит выгодный момент ввернуть свое веское слово. – Все это вы продаете в такой вот обертке – и я, Руфус В. Джонсон, готов ваши обещания купить. Но почему мне отказывают – только из-за того, что я ниг…

– Успокойтесь, мистер Джонсон! – вмешался Баррон, и Винс одновременно отключил звук Джонсона, в то время как на телесуфлере замигала надпись «2 минуты». – Видите ли, мистер Ярборо, мистер Джонсон раздражен, и у него есть на это все основания. У него есть дом, который обошелся ему в пятнадцать тысяч долларов, пять тысяч долларов в банке и грузовики стоимостью более пятисот тысяч долларов. Я не математик, но могу примерно прикинуть, что нужная сумма набирается. Разве же это не правда, что минимальная сумма, какую следует пожертвовать Фонду в момент клинической смерти, чтобы Фонд заключил контракт на гибернацию, составляет пятьсот тысяч долларов?

– Именно, мистер Баррон. Но, видите ли, эти пятьсот тысяч долларов должны быть ликвидными…

– Пожалуйста, ответьте на мои вопросы, – прервал его Джек Баррон, повысив голос. «Не давай ему проходу, держи все под контролем», – подумал он, саркастически отметив, что Винс предоставил образу Ярборо, серому на сером, три четверти экрана: бледный, с трудом узнаваемый Голиаф, стоящий перед Давидом в цвете. – Мне кажется, тут ничего сложного. Пятисот тысяч долларов должно быть достаточно, чтобы заключить контракт на спячку для любого американца. Мистер Джонсон предложил вам все свое состояние, превышающее пятьсот тысяч долларов. Мистер Джонсон является гражданином США. Но ему почему-то было отказано в контракте. Мистер Джонсон – черный. Как думаете, какой вывод из этого делают американцы? Факты есть факты.

– Но это вовсе не расовая дискриминация! – Ярборо ответил пронзительным голосом, и Баррон нахмурился на публику, а про себя – усмехнулся, когда увидел, что Ярборо наконец теряет самообладание. – Пятьсот тысяч долларов должны быть ликвидными… в наличных, в акциях, в оборотных казначейских векселях. Любой, независимо от расы, у кого такие средства имеются…

Баррон скрестил ноги, жестом показал, чтобы Ярборо убрали с экрана, когда вспыхнула надпись «60 секунд», и сказал:

– Конечно, мы все знаем, что Фонд решает, является ли ваше богатство… достаточно ликвидным. Удобное прикрытие, правда, друзья? Если Фонд не хочет кого-то морозить, ему просто нужно сказать, что чей-то актив неликвиден. Кто знает, сколько чернокожих имеют неликвидные активы, а сколько находятся в спячке. Что ж, возможно, мы можем узнать об этом от человека, имеющего очень твердое мнение по поводу законопроекта, в недавнем времени представленного Конгрессу. Означенный законопроект предоставит означенной организации, называющей себя Фондом бессмертия человечества – хотя так и подмывает назвать ее «капризулькой», – монополию на криогенную гибернацию в Америке. Итак, я хочу обратиться к губернатору штата Миссисипи Лукасу Грину, амбассадору социальной справедливости. Так что слушайте, друзья и мистер Джонсон, как мы толкуем с самим губернатором вашего штата – сразу после попытки наших спонсоров отжать часть денег наших зрителей!

«Будем надеяться, что ты смотришь шоу», – подумал Баррон, когда пошла реклама. Ну, сейчас-то все увидят, что бывает, когда пытаешься околпачить Жука Джека Баррона! Он нажал кнопку интеркома большим пальцем и сказал: – Хочу поговорить с Люком с глазу на глаз.

– Эй, чего ты хочешь от этого бедного, бледного, плохого негра? – спросил Лукас Грин (один глаз на рекламу «Акапулько Голдс», другой – на Джека Баррона, транслируемого с экрана видеофона). – Разве уже сделанного тобой не достаточно, чтобы втянуть Говардса в беду? Нужно обляпать еще и нас, борцов за социальную справедливость?

– Да ты не расстраивайся, – сказал Джек Баррон. – Сегодня как раз отличный повод по самым корешкам Фонда пройтись мотыгой. Старый добрый Джек Баррон на этот раз на твоей стороне, ясно?

«О, какое облегчение – доверять Джеку», – подумал с язвинкой Грин.

– Ясно. Но какое отношение расизм имеет к Фонду? Мы прекрасно знаем, что Бенни погрузил бы в спячку даже президента Китая, если бы тот хорошо заплатил. Зачем нападать на него? Неужто снова решил прибиться к Борцам?

– Не обольщайся, – бросил Джек в ответ. – Я просто показываю Говардсу, что бывает, когда большая шишка думает, что сможет перехитрить Джека Баррона. Смотри и учись на случай, если тебе когда-нибудь придет в голову отойти от видеофона в среду вечером. Но сейчас держи удар как полагается – мы собираемся вернуться в эфир.

«Старый-добрый чертов Джек Баррон», – подумал Грин, пока Джек представлял его всем зрителям – «Лукаса Грина, дамы и господа, губернатора Миссисипи и видного деятеля Коалиции социальной справедливости». Джек Баррон, готовый продать родную мать за три процента зрительских симпатий. И в другом углу ринга – Говардс, готовый умять младенца сырым и обставить все так, что ему нимб на голову повесят, мол, спас дитятку от грубых ужасов реальности. Орешек, слишком крепкий даже для железной челюсти Джека, но если звонок к нему из этой вшивой студии остался без ответа, повод избирателям задуматься, «а тому ли я дала голос в праве мной рулить»… Ладно, сегодня можно Джеку и подыграть, ибо враг моего врага – мой друг (хотя бы временный). Можно вдвоем напасть на Говардса – может быть, это поможет добиться отклонения Закона о монополиях. Не важно, что там у Жука за счеты к Морозилке (они почти наверняка абсурдны); важна своя, личная выгода.

– …и хорошо известно, что Фонду было отказано в разрешении построить комплекс для «зимней спячки в Миссисипи», губернатор Грин, – говорил Джек. – Возможно, потому, что Коалиция социальной справедливости штата Миссисипи «настроена подозрительно», как докладывают передовицы. Ответьте же нам – это все именно из-за того, что, как показал нам мистер Джонсон, Фонд практикует дискриминацию черных?

«Ну, таким путем мы ни к чему не придем, – подумал Грин. – Теперь посмотрим, даст ли мне Джек немного порекламировать Борцов».

– Оставим пока в стороне расовый вопрос, мистер Баррон, – сказал Грин в видеофон, отметив, что Щедрый Джек отвел ему половину экрана в прайм-тайм. Угловатый черный лик предстал зрителю почти что красивым в щедрой трехцветной гамме. – Мы не позволили бы Фонду построить комплекс в Миссисипи, даже если мистер Говардс и все его партнеры были бы такими же черными, как пресловутый пиковый туз. Раз гибернация подается как общественная услуга, мы в Коалиции Борцов за социальную справедливость решительно против того, чтобы влиятельный человек, или концерн, или некоммерческий фонд решал, кому должна быть предоставлена возможность вернуться к жизни, а кому нет. Мы считаем, что все объекты гибернации должны находиться в государственной собственности и финансироваться государством, а выбор спящих должен осуществляться путем жеребьевки. Мы верим…

– Ваша позиция по поводу законопроекта о монополии гибернации всем известна, – сухо прервал его Джек Баррон, и Грина оттеснили в левый нижний угол экрана: весьма наглядное напоминание о том, кто в этом эфире всю музыку заказывает. – Что беспокоит как мистера Джонсона, так и меня – и сто миллионов зрителей заодно, – так это не теоретическая база общественной или частной спячки, а практическая проблема: Фонд взаправду предпочитает в этом вопросе только белых? Злоупотребляет ли Бенедикт Говардс своей экономической и социальной властью?

«Кое-кто – в своем амплуа», – подумал Грин.

– Я как раз хотел осветить эти вопросы, мистер Баррон, – сказал он, намеренно принимая вид важного человека. – Когда корпорация или частный фонд обретает ту огромную власть, какую приобрел Фонд бессмертия человечества, злоупотребления того или иного рода становятся неизбежны. Если Фонду удастся провести Закон о монополиях через Конгресс и если президент его подпишет, это жизненно важное право будет закреплено в законе при поддержке федерального правительства – и в этот момент Фонд будет совершенно свободен практиковать дискриминацию по отношению к неграм, республиканцам, шизофреникам и всем, кто отказывается играть по правилам Говардса. Именно по этой причине…

– Бога ради, губернатор Грин, – перебил его Джек Баррон, поморщившись. – Мы все на стороне ангелов. Но вы знаете, что правила вещания такие, какие они есть, и в моей колонке нельзя толкать политические агитки. – Джек сделал паузу и улыбнулся так, будто и впрямь расположен к своему собеседнику, доброму старине Люку. – Если меня лишат работы, мне придется рыть траншеи, чтобы заработать на жизнь. А если я буду рыть траншеи, мой очень красивый пиджак от «Хьюго Босс» будет безнадежно испорчен. Но вернемся лучше к делу: практикует ли сейчас Фонд расовую дискриминацию чернокожих?

«Ага, вот в чем суть», – подумал Грин. Если хочется получить преимущество над Беном Говардсом, нужно помочь людям поверить в то, что он расист. Расовый вопрос в этот вечер – крепкий костыль Джека Баррона. И мы оба прекрасно знаем, что Говардс не такой уж и глупый, но те сто миллионов избирателей, которых Джек упоминает через каждые три слова, возможно, не в курсе. Может быть, они смогут настолько обеспокоить депутатов, что побудят их проголосовать против, отвергнуть закон Говардса, если мы правильно накрутим им хвостовые перышки. Итак, Бенни Говардс – уродливый белый злодей, ненавидит негров, и таким ему быть, ну, по крайней мере, на протяжении этого шоу… ах, какая жалость.

– Ну, – ответил Грин, – статистика показывает, что, хотя чернокожие составляют где-то двадцать процентов населения, в Комплексах гибернации Фонда их тела составляют менее двух процентов от общего числа погруженных в сон…

– И Фонд так и не объяснил эту диспропорцию? – спросил Баррон, предоставляя Грину половину экрана для ответа.

«Тут и объяснять нечего – ты и сам прекрасно знаешь, беложопый выродок», – подумал Грин. Много ли черных в старушке Америке способны заработать пятьсот тысяч долларов? Этот чертов Фонд дискриминирует цветных не больше, чем сам уклад этой страны. Почему мертвый черный должен отличаться в смерти от того, кем он был по жизни? «Если ты, брат, правильного цвета кожи – тебе в вечность билет, хоть ты трижды не вышел рожей; ну а если вдруг тебя черным родили – в гроб положили, заколотили, забыли». Так звучала рэп-кода, что ушла в народ с легкого язычка Малкольма Шабаза. С одной стороны – агитка и чушь, но если присмотреться – так оно и есть, мой белый дружок Джек. Фонд обходится лучше с цветными, чем «Дженерал Моторс», профсоюзы и прочие высокопоставленные ублюдки. Единственный цвет, который Говардс видит и понимает – это зеленый цвет банкнот… да только поди эти банкноты заработай.

– Я никогда не слышал, чтобы он это объяснял, – сказал Грин. – Я имею в виду, обычно ответ таков: цифры есть цифры, черным по белому. – Губернатор меланхолично улыбнулся в видеофон. – Уж простите за ненамеренный каламбур. Даже если нет преднамеренного расистского подтекста – Фонд, занимающийся только теми, кто может платить, на практике должен проводить дискриминацию, ибо всем известно: средний доход чернокожего в этой стране составляет примерно половину среднего дохода белого. Сам факт существования Фонда способствует удержанию чернокожих в униженном положении – даже после смерти. На практике дела обстоят так, что вскоре покупать надгробие вместо камеры гибернации станет для негров такой же характеристикой, как курчавые волосы.

– Значит, губернатор, вы обвиняете во всем…

– Никого конкретно. Но Фонд имеет огромное влияние на общество в нашей стране, и если у Говардса нет чувства социальной ответственности, каковое должно сопровождать власть… что ж, тогда он – оппортунист. И тут мы оба очень хорошо знаем, мистер Баррон (болезненно-сахарная улыбка в адрес оппортуниста Джека), что оппортунист ровно так же виновен, как и расисты вместе с сегрегаторами, коим безразличие позволяет процветать.

«Пара серег Говардсу, – подумал Грин, – и пара серег тебе, сестричка Джекки».

Джек Баррон улыбнулся, как бы транслируя: «Что ж, если вы так считаете…» – это была его фирменная улыбка. Грин увидел, что Джек отдал ему три четверти экрана: пролетарии видят Люка Грина, пока слушают, что говорит Джек Баррон. Почему бы тебе не включить свой умный бледный мозг для чего-то действительно важного, ты, оппортунистище?

– Итак, из того, что вы сказали, губернатор Грин, – сказал Джек тоном «подведем итоги и попрощаемся, потому что скоро реклама», – следует: сам характер Фонда бессмертия таков, что расовая дискриминация будет следовать за его действиями по пятам, и не важно, является ли это частью официальной политики – я правильно понимаю? Было ли мистеру Джонсону отказано в контракте на спячку, потому что он негр, или потому, что его финансы и впрямь недостаточны в соответствии с критериями Фонда, – эти критерии, произвольно установленные мистером Бенедиктом Говардсом, на самом деле являются формой расовой дискриминации?

– Именно так! – воскликнул Лукас Грин (последнее слово может быть за тобой, но ты не сможешь вложить его в рот этому негру, Джек). – По крайней мере, до сих пор (и Джек, сидя на своем заборе, ты можешь уменьшить меня до четверти экрана, но я все равно продолжу, хоть у кого-то должен быть запасной мозг вместо яиц). Но дело-то не только и не столько в дискриминации чернокожих. Само существование частной компании гибернации, устанавливающей за услуги очень высокие цены, дискриминирует – черных, белых, бедных, очень бедных, шесть миллионов безработных американцев и двадцать миллионов американцев, работающих неполный рабочий день. Кто-то устанавливает цену в долларах за бессмертие, за человеческую жизнь, как если бы святой Петр вдруг поставил билетную кассу перед Вратами Рая. Но какое право имеет кто-либо контролировать чужие финансы и говорить: «Вы, сэр, можете иметь вечную жизнь. А ты, ты, бедняжка, когда ты умрешь, ты умрешь навсегда»? Каждый американец…

Внезапно Грин понял, что его больше нет в эфире. Экран его телевизора теперь был заполнен крупным планом Джека Баррона: прямая полоса губ, лукавые глаза. «Ну что ж, – подумал Грин, – по крайней мере, я успел сказать кое-что из того, что хотел».

– Спасибо, губернатор Грин, – сказал Джек Баррон. – Теперь мы все знаем, что вас беспокоит. Что и требовалось доказать! Говоря о хлебе, пришло время снова уступить место тем, кто платит за мой хлеб насущный. Но продолжай внимать, Америка, ибо мы скоро вернемся, чтобы подпалить стул еще под кем-нибудь… Как тебе сенатор Теодор Хеннеринг – соавтор законопроекта Хеннеринга-Бернштейна о монополии на гибернацию, считающий Фонд бессмертия замечательным со всех сторон явлением? Давайте узнаем, что думает наш добрый сенатор – после короткой рекламы.

Грин взволнованно уставился на «Шевроле», катящийся через экран. Если Хеннеринг будет публично оконфужен – возможно, этот блицкриг принесет победу! Джек был вполне способен, если бы захотел, разорвать Надеющегося Хенни на куски и бросить его собакам, тем передвинув счетчик в десяток-другой голосов в Сенате или в Палате представителей к нужной отметке. И тогда законопроект был бы обречен…

– Что, черт возьми, ты пытался сделать, Люк? – спросил Джек Баррон из видеофона. – Хочешь неприятностей с телекомпанией? У Говардса в кармане – аж два члена контрольной комиссии: мы оба это прекрасно знаем.

– Я пытаюсь заблокировать Закон о монополии на гибернацию, и мы оба это тоже знаем, сэр, – сказал ему Грин. – Ты же сам решил уделать Бенни, забыл? И ты можешь это сделать, Джек. Теперь ты можешь нарушить закон, урыв Тедди Хеннеринга. Прибей-ка его к стенке, друг, – и тогда можешь заодно казнить и меня.

– Прибить Тедди к стенке? – вскричал Джек Баррон. – Да ты совсем сдурел, друг мой. Мне всего-то было нужно, чтобы Говардс спустил немножко крови на публику. Усвоил от меня урок, но ни в коем случае не пострадал всерьез. Пара поверхностных царапинок – это все, что нам дозволено. Говардс может убить меня, когда захочет, если я ущипну его за яйца. Теперь я должен быть добр к Хеннерингу и позволить ему отыграть часть очков, потерянных Фондом, – иначе у меня будут проблемы с политикой. А я предпочитаю просто стравливать пар. Политика не мой конек.

– Ты хоть помнишь, кем был когда-то, Джек? – со вздохом спросил Грин.

– Я об этом вспоминаю каждый раз, когда у меня урчит в животе, чувак.

– В одном – выиграл, в другом – проиграл… так выходит, а, Джек? Когда-то у тебя были яйца, а не сила. Теперь, значит, сила есть – яиц не надо?

– Заткнись, Люк, – оборвал Джек Баррон. – У тебя-то есть миленькое местечко в твоем городке бонго-бонго. Позволь мне обустраивать свое…

– Нет, это ты заткнись, Джек, – бросил Грин и прервал звонок. «Заткнись и катись ко всем чертям, – добавил он про себя. – Старый-добрый Джек Баррон… что же случилось с тобой? Что случилось с Джеком времен Беркли, времен жизни с Сарой? Джеком, который был консерватор до мозга костей и сам себя называл «белый негритос»?.. Где этот человек сейчас?»

Грин вздохнул, потому что он знал, что произошло… что случилось со всеми квазибольшевистскими странствующими рыцарями, неприятелями войны, любителями негров, поборниками мира, счастливцами, не имеющими ничего – и ни в чем не нуждающимися, предпочитающими в качестве орудий против орд зла правду и красоту. Были годы, был голод, был Линдон, но однажды, справляя тридцатый день рождения, понимаешь – ты уже не ребенок, пришла пора заняться делом. Кто мог, тот ушел – ценой больших трудов.

Итак, Джек получил прозвище «Жук», большое телевизионное шоу, внимание народных масс – и потерял Сару, эту бедную живую реликвию, напоминающую о том, чего все мы лишились, ущербную женскую версию Питера Пэна, шлюху с золотым сердцем и подругу скорбящих. А Грин получил милое местечко в Эверсе, штат Миссисипи. «Белый негритос» – это ведь про него, лучше и не скажешь. Глупо уповать на то, что в голубом вертолете прилетит вдруг волшебник и вернет все на круги своя. Молодость в прошлом, и никому нет больше дела до тех чертовски счастливых и неприятных дней, когда мы думали, что можем перекроить мир, если за нами будет власть. Что ж, вот она, власть – у Джека она есть, да и у губернатора Грина тоже найдется, а вот яиц ни у кого не осталось. Такова оказалась цена.

Глупо было и думать, что Джек сыграет в супергероя и потеряет все из-за глупой блажи.

Вот ты сам, губернатор Грин, как бы поступил на его месте?

«Я бы сделал это, если бы мог, – подумал Лукас Грин, – если бы я был белым и если бы это принесло хоть какую-то пользу». Мазохист в душе велел ему оставить включенным телевизор. Он откинулся на спинку стула, наблюдая и уповая на человека, который мог бы что-то сделать, если бы нашел в себе силы. Человека, оппортунистски заигрывающего с подставной марионеткой Говардса, Хеннерингом.

Старый-добрый Джек Баррон – его…

«…больше нет, да, Люк? – подумал Джек, ожидая окончания рекламы. – Ты попытался вывести меня из себя и съесть этого тупого ублюдка Хеннеринга заживо. Поджарить ту самую рыбку, на которую ты сам давным-давно метил, Люк. Вот только Говардс за это с меня снимет голову, а не с тебя. Разорвать в клочья закон о монополии на гибернацию – о, идея отличная, только в сопутствующий ущерб придется списать мою карьеру. Ты, значит, думал, что я – камикадзе из старых-добрых времен Беркли, где царили сплошные правда-справедливость-мужество? Какой же ты конченый дурак, Люк. Никто не вкладывает нож в руку Джека Баррона, чтобы сделать харакири. Я уже давно заплатил свою цену, и в Дон Кихота больше не играю».

Реклама закончилась, и лицо неудачника-сенатора Хеннеринга от Дакоты и Иллинойса (слишком уж стар, слишком уныл лицом, слишком уж следует стилю Франклина Рузвельта образца годов этак тридцатых) разделило экран с лицом Джека Баррона. «Выглядит Тедди так, будто следующий пук может стать для него последним, – подумал Баррон. – Подумать только, этот индюк целится в Белый дом? Эдди-Самозванец и его братцы-призраки съедят этого мамонта живьем… но придется быть снисходительным к нему».

Предельно снисходительным, мрачно напомнил себе Джек.

– Надеюсь, вы смотрели наше шоу, сенатор Хеннеринг, – произнес он с милой улыбкой ложной скромности на губах.

– Ах, да, гм, мистер Баррон. Очень интересно, ну прямо увлекательно, – нерешительно проблеял Хеннеринг, изображая дружелюбие. «Ничего себе, – подумал Джек. – Ему нужно с ходу выказать расположение. А то уж больно голосок виноватый».

– Что ж, тогда я уверен, что, выслушав губернатора Грина, вы захотите что-нибудь сказать американской общественности, сенатор, поскольку вы являетесь одним из двух спикеров законопроекта о монополии на гибернацию, способного прирастить власть Фонда. Хочу сказать, что мистер Джонсон и губернатор Грин выдвинули в вашу сторону довольно-таки серьезные обвинения – против Фонда и против…

– Я… э-э… я не уполномочен говорить от имени Фонда бессмертия человечества, – сказал Хеннеринг, отводя глаза и выглядя непривычно беспомощно. – Я только скажу, что совершенно не верю в то, что Фонд практикует расовую дискриминацию. Я думаю, тот факт, что я… э-э… всегда боролся за гражданские права, говорит о многом, и я… э-э… сразу отмежевался бы от любого человека, предприятия или дела, увековечивающего… э-э… расистскую политику.

«Черт, этот старый идиот выглядит напуганным до смерти, – подумал Баррон. – Что с ним не так?» Он отметил, как Геларди предусмотрительно уменьшил пепельно-серое лицо Хеннеринга до четверти экрана. «Я мог бы нарезать его и бросить толпе, и Люк был бы в восторге, – подумал Баррон с инстинктивной воинственностью. – Но что потом учинит надо мной Бенни Говардс… да, тут необходима осторожность».

– Вы один из двух авторов законопроекта? – спросил Баррон, пытаясь быть вежливым. – Вы все еще поддерживаете его? Все еще думаете, что он пройдет?

– Я не считаю уместным обсуждать успех законопроекта, еще даже не представленного на рассмотрение Палаты представителей, – сказал Хеннеринг, проведя двумя пальцами за воротником.

«Похоже, мы выбили слабое звено, – подумал Баррон. – Нужно заставить этого идиота сказать хоть пару ласковых слов о Бенни Говардсе, иначе Фонд спустит на меня всех псов. Что ж, возьми заблудшего агнца за копытце – и веди к свету, Джек, дружище».

– Ну, поскольку вы один из докладчиков по закону, вы, конечно, можете рассказать нам, почему вы считаете, что Фонд бессмертия должен выступать единственной организацией, уполномоченной хранить замороженные трупы в нашей стране.

– Потому что… ах, да, мистер Баррон. Это же вопрос ответственности, ответственности перед… э-э… теми, кто в спячке, да и перед обществом в целом. Фонд должен оставаться финансово устойчивым, чтобы продолжать заботиться о находящихся в спячке телах и продолжать свои… э-э… исследования бессмертия, чтобы обещание вечной жизни через криосон не превратилось в… жестокое… жестокое разочарование. – У Хеннеринга будто ум за разум зашел на секунду – чистой воды помрачение! – но мужчина быстро пришел в себя, поморщился и продолжил: – Фонд предусматривает, что только доходы, не требуемые для поддержания функционирования гибернированных, инвестируются в исследования, в то время как… э-э… в то время как теневые организации, стремящиеся конкурировать с Фондом, не столь щепетильны. Безопасность для тех, кто находится в спячке, финансовая мощь, возможность выделять большие суммы денег на достижение бессмертия – таковы причины, по которым я верил… э-э, верю, что Фонд бессмертия человечества должен иметь монополию на гибернацию. С моральной и экономической точки зрения правильно, что спящие особи платят за свое сохранение и за исследования, в конечном итоге способные вернуть их к жизни. Да… э-э… именно поэтому я представил закон.

– Но разве Федеральная программа гибернации не достигнет тех же результатов? – не раздумывая, возразил Джек и вздрогнул, когда эти слова вырвались из его рта. (Успокойся, друг, успокойся!)

– Ах… может быть, – сказал Хеннеринг. – Но… ах… затраты, да, затраты. Одно лишь воспроизведение объектов Фонда или их покупка обойдется налогоплательщикам в целые миллиарды. Еще столько же потребуют исследования. Разве не непрактично с точки зрения любого налогоплательщика? У Советского Союза и Китая нет программ гибернации лишь потому, что расходы на них можно покрыть единственно на основе частной инициативы.

«Ты забыл Бога, маму и яблочный пирог, Хеннеринг, – подумал Баррон. – У тебя что, шарики за ролики закатились? Я знал, что ты тупой, но не до такой же степени! Говардс же тебя оплачивает… двигает к президентскому креслу. А после твоих слов он, наверное, уже ковер жует от ярости… а сукин сын Люк трясется от восторга. Мне нужно что-то сделать, чтобы все исправить. Бенни Говардс в качестве врага мне так же необходим, как зубы в заднице».

– Итак, сенатор Хеннеринг, вы утверждаете, что Фонд бессмертия оказывает жизненно важную услугу. Ее, получается, не может предоставить ни одна другая организация, в том числе и федеральное правительство? – спросил Баррон. На телесуфлере горела надпись «3 минуты». Джек лихорадочно велел Геларди отдать Хеннерингу три четверти экрана. «Это же вопрос из разряда “с какой буквы начинается алфавит”, старина Хенни, – думал он. – Так давай же, не ударь лицом в грязь хоть здесь».

– Э… да, – растерянно сказал Хеннеринг. «Потерялся так же надежно, как наша последняя марсианская экспедиция», – подумал Баррон. – Полагаю, будет справедливо сказать, что без Фонда не случилось бы никакой Программы гибернации в США – или, по крайней мере, никакой по-настоящему надежной Программы. К настоящему моменту шанс на бессмертие предоставлен уже более чем миллиону человек… при ином сценарии тела этих людей уже разложились бы в земле, и они умерли бы навсегда. Фонд дал им этот шанс! Э-э… конечно, остаются миллионы людей, кому мы пока что помочь не можем… умирающих каждый год безвозвратно. Но, гм… вам не кажется, что если технология пока что испытывается только на ограниченном числе людей, то разумно предположить, что в будущем она, скажем так, пойдет в народ? Нынешнее положение вещей… оно ведь лучше, чем окончательная смерть для всех и каждого, не так ли, мистер Баррон? Вы… так… не думаете?..

Последние три слова прозвучали почти как жалкая мольба об отпущении грехов. Да что это, черт побери, нашло на Хеннеринга? Не могли же борцы за социальную справедливость так обработать его? Или… могли? Он не только напуган до смерти, но и погряз в чувстве вины. «Почему такая фигня выпала на мой эфир? – гадал Джек. – Если он продолжит в том же духе, Говардс растопчет меня сапогами на свинцовых каблуках со стальным подбоем!»

– Вы звучите убедительно, так что я согласен, – ответил Баррон, про себя добавив: «И мне твоя отповедь кажется такой же связной, как Геттисбергская речь Линкольна, которую прочли задом наперед на албанском языке». – Очевидно, всех перевести в спящий режим невозможно. Проблема вот в чем: является ли критерий, на основе которого Фонд решает, кого уложить в спячку, а кого нет, правильным? Критериев расовой дискриминации нет, но…

– Правильным? – взвился Хеннеринг. «2 минуты», сообщил телесуфлер. – Правильным? Слушайте – конечно же нет! Что в принципе правильного в смерти? Кто-то обретет жизнь вечную, а кто-то умрет с концами, канет в небытие – правильно ли это? На страну нападают, одних мужчин призывают в армию, они сражаются и умирают, а другие остаются дома и зарабатывают много денег. Это ведь тоже неправильно! Но мы идем на это – мы должны, иначе смерть приберет всю нацию. Жизнь вообще несправедлива! Если хотите какой-то там высшей справедливости – да, конечно, все должны умереть, никого не должно остаться… вот это будет справедливо… но это же безумие. Смерть – вот что правильно… смерть – это единственная абсолютно правильная вещь, когда-либо существовавшая. Что вы на это мне скажете, мистер Баррон? Я говорю правильные вещи?

Джек колебался. «Парень вот-вот сорвется, – подумал он. – Какая муха его укусила? Он что, бредит? Нужно задать этому идиоту простой вопрос, где ответ – «да» или «нет». Там уж пусть возвращается к своей сартровской экзистенциальной тошноте… господи, ему бы с такими подгонами у психиатра провериться». Он увидел мигающий текст «60 секунд». Господи, всего минутка, чтобы все исправить!

– Ваше утверждение верно, – сказал Баррон, – но мы сейчас не на философских дебатах. Мой вопрос к вам, сенатор, куда проще – неужели Фонд бессмертия отказывается вводить в спячку обеспеченных афроамериканцев?

– Черных, что ли? – пробормотал Хеннеринг; затем, как спутанный образ, внезапно возвращающийся в фокус, он вернулся к зрителям спонтанным, уверенным, авторитетным. – Нет, конечно. Фонд не волнует, к какой расе принадлежит клиент… вообще не волнует. Если есть что-то несомненное, так это то, что Фонд не практикует расовую дискриминацию. Я подтверждаю это со всем авторитетом, вытекающим из моей тридцатилетней борьбы в поддержку гражданских прав, борьбы, проводимой мной с большим, чем у многих других кандидатов в президенты, упорством. Фонд не интересуется цветом кожи. – Тут на глаза Хеннеринга снова наплыл туман. – И это правильно, – подвел он черту, – но…

Баррон скрестил ноги, когда вспыхнула надпись «30 секунд», и его лицо заполнило весь экран. «Хватит этой ерунды, мой Тедди, – подумал он, – ты наконец-то выплюнул то, что я хотел, ты сэкономил мой хлеб с маслом, склонил весы во славу Бога, Матери Господней и телекомпании, не говоря уже о Бенни Говардсе. Можешь положить выкидной нож обратно в карман, а остальное расскажешь своему психиатру».

– Спасибо, сенатор Хеннеринг, – сказал Баррон. – Что ж, Америка, ты все услышала, а теперь зрители сами сделают выводы. Ни я, ни губернатор, ни сенатор не можем этого за вас сделать. Доброго вечера, уважаемые зрители, и подключайтесь в следующую среду, дабы узреть новую катастрофическую, историческую прямую трансляцию, творимую при вашем участии – и для всех вас, дорогие мои, – каждую неделю. Не забудьте только… разжучить хорошенько… меня – Жука Джека Баррона!

Глава 3

Джек Баррон вышел из замкнутого пространства телестудии – с камерой, монитором, видеофонами, кнопками, всей этой Вселенной, ужатой до параметров «шесть на пять на два метра». Он сам себе напоминал наркомана, резко соскочившего с иглы. Адреналин в нем до сих пор бушевал; требовалась какая-никакая адаптация к более спокойным условиям.

Баррон знал это; он знал это настолько хорошо, что создал фантастический образ, чтобы материализовать, по существу, невербальный психоделический момент вечера среды в своем обычном потоке памяти. Интерьер студии на самом деле был интерьером ста миллионов телевизоров. На экране жило существо, носившее его имя (он видел глазами мониторов, он слышал ушами видеофонов, он контролировал свои внутренние состояния посредством кинестетических впечатлений от светящихся на телесуфлере надписей, он перемещал лица посредством кнопок), он приказывал, угрожал, даровал милости посредством всех цепей и всех спутников этого великого гештальта электронной интеграции, телевизионной сети, на которую он, центральный переключатель, был настроен по часу в неделю. Этот Жук Джек Баррон был монстром, спроектированным и изготовленным им на манер андроида; этаким чудовищем Франкенштейна – существом, продолжающим его волю, но отражающим лишь часть цельной личности.

Уход из студии был одновременно новым рождением и смертью: в этот момент умер напористый Жук Джек Баррон, образ силы, питаемой электричеством, изолированный от электронных чувств и энергетических цепей. Возродился Джек-неженка, разбалованный, охочий до еды и женских ласк, охотно чешущий там, где у него чешется. Этакий Юный Джек Баррон, Сорвиголова-Джек, Джек из времен, когда Джек и Сара…

Так, а ну хватит!

Баррон вышел из студии, прошел по коридору, открыл дверь в комнату мониторинга прямо за кабиной управления. Он поприветствовал ребят, расслаблявших тут мышцы и обменивавшихся страшилками за тремя рядами столов, заставленных видеофонами, и уже собирался открыть дверь диспетчерской, когда через нее вышел сам Винс Геларди.

– Ты был очень хорош сегодня вечером, дружок, – сказал он. – Этот выпуск уже рвет чарты в Пеории – и во всех других местах, где сходят с ума от такого рода побоищ.

– Хорош? – переспросил Баррон с притворным высокомерием, зная, что все и впрямь прошло хорошо, даже если он чудом избежал прыжка в пропасть в стиле камикадзе. – Я – и был хорош? Ты с ума сошел. Из-за тебя нас чуть не пустили по ветру, вот что! Не будь я мастером своего дела, великим Джеком Барроном, завтра мы с тобой и всей этой дурацкой фильтрационной службой оказались бы на бирже труда с голым задом.

– Разве я работаю не в команде Жука Джека Баррона, которого хлебом не корми – дай кого-нибудь возмутить? – проворчал Геларди. – Мы же не парижские новости мира мод. У нас контент всегда немного спорный.

– «Немного» – ключевое слово, Винс, – сказал Баррон, понимая, что журит коллегу не в полную силу, не всерьез. – Мы же, по сути, гиены – атакуем тех, кто и так подыхает. Мы милостиво добиваем всяких колоссов на глиняных ножках, а уж если хотим развлечься, то выбираем какого-нибудь длинноязычного идиота вроде Шабаза или Уитерса. Мы не суемся в угодья ранимых, легкоуязвимых саблезубых тигров, которые, как Бенни Говардс, сеют хаос в контрольном пакете нашей телекомпании. Мы время от времени немножко тянем тигров за хвосты, чтобы собрать награды за доблесть, но не привязываем эти хвосты к груди и не бьем вышеупомянутых тигров кнутом!

– Ага, как же. Я знал, как ты все вывернешь. Знал, чем этот эфир закончится. И ты, Джек, прекрасно знал, что я это знаю, – весело ответил Геларди. – Бенни Говардс после наших с тобой выходок даже животиком мучиться не станет. Да даже если предположить, что станет, – мы все равно не прогадали с Джонсоном. Я знал, что ты будешь стрелять, но не убивать. Ты мой кумир, Джек, и ты это знаешь.

Баррон рассмеялся.

– И я думаю, ты также знал, что мозги у Тедди Хеннеринга ни с того ни с сего взяли да прохудились? – сказал он, оглядываясь назад, чрезвычайно довольный своей гениальной и яркой персоной.

Геларди пожал плечами.

– Даже великий Винс Геларди не идеален, – сказал он. – Как по мне, Хеннеринга просто совесть замучила.

– Какая разница? – надменно спросил Джек Баррон. – Даже если и так – это не имеет ни малейшего значения, потому что результаты в любом случае всегда одни и те же. И кстати о результатах, секретарша Говардса оставила нам свой номер телефона?

– Ты, верно, шутишь, – ответил Геларди, и Баррон понял (о-хо-хо), что Винс изумляется неподдельно.

– Винс, мой мальчик, – протянул он, подражая старому комику У. К. Филдсу, – один мой уважаемый знакомый как-то прочел в одном авторитетном периодическом издании, что из пятидесяти женщин, приглашенных на свидание ни с того ни с сего, прямо посреди чертовой улицы, одна согласилась-таки. Он захотел проверить эту теорию на углу Сорок второй улицы и Пятой авеню. За свои приставания он получил серьезные побои зонтиками, сумочками и другими болезненно твердыми предметами. Однако ж, мой мальчик… он еще и разок перепихнулся.

До ушей Баррона донесся подхалимский смех парней из службы фильтрации.

– Что я слышу? – фыркнул он, продолжая отыгрывать Филдса. – Кто-то где-то смеется над моими мудрыми словами? Как им не стыдно, как не стыдно! Полагаю, именно такие грубияны, как эти, заставили Сократа бахнуть настойки болиголова.

– Я смотрю, нынешний эфир сделал тебя немножечко хорни, – отметил Геларди.

– Хорни? – переспросил Баррон, не желая (да и будучи не в силах) поступиться своей блестящей имперсонацией Филдса. – Кто эта особа, и стоит ли мне приударить за ней? – И вот, наконец перестав подражать старому комику, Баррон сказал: – И с этими словами он уходит со сцены куда-то влево и растворяется в ночи. – Он помахал на прощанье Геларди, поклонился сотрудникам фильтрационной службы и вышел: в ночь, как и обещал.

* * *

– Так ты настоящий мистер Баррон? – спросила его хорошенькая блондиночка двадцати семи лет от роду, исполнительная секретарша из Верхнего Ист-Сайда, исповедующая стиль хиппи из Нижнего Ист-Сайда. – О, а я сразу узнала твою самодовольную физиономию.

– Можешь звать меня просто… Джек, – сказал он, одарив ее широкой фальшивой улыбкой коммивояжера. – Все мои недруги обращаются ко мне именно так.

На его глазах блондинка неискренне заржала над шуткой. На ней было платье из сильно просвечивающей ткани. В подробностях можно было изучить грудь, плотно придавленную чашечками черного бикини из блестящей кожи, и даже крошечные волоски, торчащие из-за кромки узких черных трусиков. Волоски были тоже откровенно черные – впрочем, и без их подсказки можно было понять, что блонд ненатуральный. Но сегодня Джек позволил себе побыть неразборчивым. Он оперся локтем о стойку, предложил ей пачку «Акапулько Голдс», увидел детскую заговорщицкую улыбку, с которой она брала сигарету, – повадки выдавали многолетнюю привычку к дури. Скорее всего, она – наркоманка с незапамятных времен, еще со времен сухого закона, когда все это дерьмо было приправлено опасностью, исходившей хоть бы и от скрытно-серьезного мелкого местного толкателя дури, украдкой всучивающего тебе конвертик без опознавательных штемпелей. «Почему, – задался Джек вопросом, – весь мой круг предпочитает “Акапулько Голдс”? Уж не потому ли, что фирма меня спонсирует?»

– Держу пари, у тебя полно врагов… Джек, – сказала лжеблондинка, затягиваясь разок и выдыхая сладкий дым, дразнящий ноздри, поверх барной стойки, в его сторону. – И это не просто какие-то мимолетные хейтеры, а тяжеловесы высокого ранга. Как насчет Бенни Говардса?

– Ого, так ты смотрела сегодняшнюю передачу! – похвалил Джек. «Сообразительная цыпа, – подумал он, – но, впрочем, ничего особенного». – Только не говори мне, что ты моя давняя и преданная фанатка.

– Еще чего, – фыркнула она с крошечным проблеском раздражения, подсказавшим ему, что на самом деле он почти попал в точку. – Мне просто нравится…

– Запах жареного? – предположил Джек.

Она одарила его слегка дикой улыбкой. Дурь потихоньку вдарила ей в голову, слегка расслабила бедра, немножко распалила голод – реальный голод, да-да, вырастить из этого чувства голод проще простого – голод до вовлеченности в жизнь, голод до эрзац-власти и до мистических кругов (втащи меня туда, Джекки-жучок), где эта власть зарождается, где есть все, чего ни пожелаешь, где настоящая жизнь в настоящих красках…

– Да, нам всем нравится этот адский душок, – признал Баррон, оглядывая тщательно прибранную освещенную залу, чистый бар в Верхнем Ист-Сайде, полный преждевременно состарившихся молодых людей и девушек, которые явно перестали быть девочками, но уж женщинами им точно никогда не стать. – Мне по нраву такие люди, кому хватает духу этот грешок за собой признать. А уж если это признает баба, я сразу понимаю – это баба с яйцами побольше таких, что у мужиков водятся. Как тебе такой комплимент?

– Варварский, – выдохнула она ему в лицо, продолжая улыбаться.

– Ну, знаешь ли, как ты могла заметить по моим выступлениям – я и сам немного варвар, – откликнулся Джек. Он склонил голову набок, и во впадинах его глаз отразились отблески люстры на гладкой столешнице бара. Он приоткрыл рот, демонстрируя ленивый язычок, спрятанный за зубами, – этакий трюк, достойный именно что Жука Джека Баррона.

Захваченные его пытливым взглядом, ее глаза на мгновение сверкнули смущением, как у маленькой девочки – большие карие глаза, озерца похоти, – и она пожала плечами, как бы сообщая «я на такое не куплюсь, я бывалая кошечка». Джек положил локти на стойку, затем сцепил пальцы в замок и умостил на них подбородок, все еще глядя на нее, все ещесияя улыбкой, все еще легонько водя еле заметным языком по обратной стороне зубов.

– Думаю, глубоко внутри ты насквозь прогнивший мудак, – сказала лжеблондинка. – Ты любишь пудрить людям мозги – и хочешь запудрить их мне здесь и сейчас. И знаешь, я бы просто оставила тебя здесь и пошла по своим делам… если бы пудра твоя не была такой сахарной.

Уже осознавая, что победа за ним, Джек Баррон сказал:

– Именно так я обеспечиваю себе хлеб и хорошую компанию на вечер-другой. Хочешь, чтобы я растаял перед тобой? Похвалил твой ум? Или, как ты там сказала… запудрил тебе мозги? Это не так уж и плохо, если ты будешь сохранять спокойствие и получать от этого удовольствие.

– Ты мне совсем не нравишься, Джек Баррон, – сказала она. Но пока она говорила это, Джек Баррон почувствовал ее ногти на своем бедре, сквозь брюки.

– Но ты уверена, что тебе понравится то, что я с тобой сделаю, да?

– Мне нравится запах жареного, как ты и сказал, – ответила девушка с дикой улыбкой потерянного ребенка, пробудившей болезненный резонанс в Барроне, резонанс-дежавю, улыбка-дежавю, дежавю – как память о девушке-неудачнице, хрупкой деве-хиппи с мягким вздохом, настоящей блондинке. – Нравится, даже если выясняется, что это жарят меня. Тип вроде тебя может учуять такую слабость в девушке, не так ли? Ну что ж, мясник, вези меня на свою бойню.

«Так-так, не гони коней, – подумал Джек. – Давай-ка полегче, если хочешь играть в эту игру со мной, детка… Здесь десятки других голодных женщин, таких как ты, и десятки других баров, десятки других блондинок-красоток… сбавь обороты».

– Пойдем сама-знаешь-куда, – сказал он, взяв ее холодную сухую руку. – И, вот увидишь, тебе будет что рассказать внукам!

* * *

Подцепить девку с ходу было для Джека Баррона привычкой, особенно в среду вечером после шоу, а Клод, невзрачный, но очень хитрый швейцар, даже не улыбнулся беспокойству блондинки, когда Джек впустил ее через дверь и повел по коридору к лифту, поднимавшемуся прямо в пентхаус. Манеры швейцара раздражали Джека. «Чертов Клод уже привык, и это уже даже не смешно, – думал Баррон, пока лифт бесшумно нес их наверх. – Чувствую себя каким-то законспирированным извращенцем. Как долго продолжается эта проклятая тема “вечер среды”? Сколько сред подряд я вожу сюда кого угодно, но не Сару?»

(Ох, надо успокоиться. Да только поздно успокаиваться. Чувак, кому ты врешь?)

Когда лифт остановился, Баррон посмотрел на безымянную девушку, державшую его за руку, увидел ее медово-светлые волосы, большие темные глаза, тело, созданное для траха, увидел последнюю из продолжительной череды блондинок (но ни одна из них – не Сара), почувствовал морок, окутавший его подобно тенетам судьбы, внял этому чувству сильнее, чем менее сильному желанию обладать безымянной девушкой, возжелавшей, чтобы ради запашка жареного ее отжарил тот самый полноцветный знаменитый Джек Баррон. «Честная сделка, – подумал он, – вполне в духе говардсовского контракта о гибернации: порадуй-ка меня своим имиджем, детка, и в ответ я порадую тебя своим».

Дверь лифта открылась, и Баррон повел девушку в вестибюль своего частного логова с полом, застеленным медвежьей шкурой, и фресками на стенах (сплошь большие грубые спиральные узоры, раздражающие сетчатку, умышленно-несбалансированные, слой поверх слоя, желтое на голубом). Молча они прошли по маленькому коридору – связующему звену между закрытыми дверьми кабинета и кухни, и неизбежным оцепенением гостиной.

На двадцать третьем этаже кондоминиума в Нью-Йорке, в районе улиц с номерами от Шестидесятого до Шестьдесят девятого, жил Джек Баррон. Коридор выходил в небольшой мезонин, устланный алым ковром, где всю заднюю стену украшали раздвижные стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик, полный карликовых пальм и искусственных цветов. Вдали сияли огни Ист-Ривер, никогда не спящего Бруклина. Потолок мансардной гостиной представлял собой огромный купол из прозрачного плексигласа, вырезанный в форме геодезического купола. Обстановка гостиной: целая стена электронных устройств – экраны телевизоров, видеомагнитофон, магнитофон, АМ-ФМ-стереоустановка, видеофоны, метры кабелей, соединяющих пульты управления; пианола, диваны оранжевого, ржавого и синего цвета, черные кожаные пуфы, деревянные скамейки у полудюжины идентичных столиков, кресла, похожие на верблюжьи седла, шесть стопок разноцветных подушек в восточном стиле, все расположено вокруг открытого очага площадью девять квадратных метров (очаг газовый, с автоматической горизонтальной тягой), бросающего высокие, мерцающие ало-оранжевые тени от искусственного костра, уже зажженного выключателем.

Баррон щелкнул еще одним переключателем на пульте дистанционного управления рядом с баром (переключатели дистанционного управления имелись тут на всех пультах, разбросанных по квартире), и коллаж музыкальных лент, подобранных лично хозяином этих апартаментов, электрически завибрировал в воздухе, пока пианола подбрасывала звук хроматической симфонии к сводам купола.

Блондинка ахнула, ее глаза расширились (взгляд времен Беркли, взгляд этих кампусных крестоносцев-хиппи и по-детски наивных большевиков, полный обожания; перед полной и безоговорочной капитуляцией – всегда такой взгляд). Ей сейчас не требовались слова – но Баррон, прочтя все по глазам и отбросив в далекое прошлое чувство дежавю с присущими ему нежностью, домашним теплом, образами невесомых волос, приоткрытых губ и запавших глаз, – Жук Джек Баррон изрек размеренно-сардонически:

– Погоди, это ты еще спальню не видела.

– Полагаю, мне там понравится, – откликнулась гостья со зловещим сладострастием в голосе. – У меня такое впечатление, что это будет незабываемый опыт.

Баррон засмеялся, внезапно оказавшись с этой девушкой, здесь и сейчас, как бы ее ни звали, он уловил ее запах более интенсивно, чем стойкий призрачный образ Сары. «Просто секс, ничего лишнего, – подумал он, ведя ее за руку вверх по лестнице и через ковер к двери спальни. – Тебе сегодня ее трахать, а не Сару». Почувствовав себя безмозглым сатиром, пышущим звериным здоровьем, он открыл дверь – и они вошли.

Стояла теплая майская ночь в Нью-Йорке, и дальняя стена спальни была открыта от потолка до пола, от края до края, навстречу каучуковым деревьям внутреннего дворика под открытым небом. На фоне сумеречной черноты города потолок был сплошным прозрачным стеклом – пузырем света, беззвездным городским небом; черный ковер от стены до стены был похож на чувственно-зеленую пластиковую траву, колышущуюся на ветерке, летящем с внутреннего дворика. Большая круглая кровать возвышалась в центре сцены, освещенная позолоченным светом, исходящим от дуги диодов, встроенных в изголовье из обветренного дерева, увитое искусственным плющом. Отдаленный рев прибоя, тихие звуки насекомых, звуки тропической ночи наполнили комнату, заменив музыку, пока Баррон настраивал при помощи настенной панели климат-контроль.

– Ого, – протянула блондинка, глядя на него новыми глазами, уже не такими смелыми и уверенными, как прежде. Глазами, заглядывающими в глубины, которые, как она знала (он знал, что она знала), она никогда не сможет постичь, внезапно осознав, что именно это (не удача, не случайность, не уловка) было причиной того, что блажь стала реальностью: вот она, чья-нибудь исполнительная секретарша, и вот он, Жук Джек Баррон собственной персоной.

Джек улыбнулся теплой, гордой улыбкой юнца из Беркли, взял обе ее руки в свои, прервав привычный для спальни ритуал, чтобы насладиться моментом простой искренней гордости за то, как спальня смягчила ее взгляд, смягчила его образ и ее образ, сделала их двумя простыми человеческими существами, держащимися за руки перед кроватью теплой весенней ночью. Гостиная была целенаправленным продолжением имиджа Джека Баррона, но спальня принадлежала просто Джеку – она напоминала домик Джека и Сары в Беркли на холме, маленький домишко в лос-анджелесском каньоне, или пляжный коттедж где-то в Акапулько, где ночи дышат теплом и где Сара, покрытая жгучим потом после серфинга, стягивала с себя цельный купальник, а порой и не стягивала, и отдавалась ему прямо так. Вся эта спальня – меланхоличная эхо-камера каких-то былых мест, беспечный фантазм или мечта наивного фантаста о былых днях в Нью-Йорке, а потом в Калифорнии, а потом вновь в Нью-Йорке.

Блондинка нарушила момент, прильнула к нему, обвила руками его шею; он видел, как ее открытый рот жадно высунул язык за мгновение до того, как ее губы коснулись его рта – открытая, ожидаемая, но, по иронии, уступчивая смена ролей.

Ее язык живет отчаянием, живет желанием жить, заставляя и его жить по-настоящему. Она у него во рту, она прижимается к Джеку всем телом, двигаясь от плеч вниз, сначала к груди, потом к животу, наконец, к твердому угловатому тазу, льнет всем телом, твердым языком, твердыми губами, в трогательно-неистовой попытке сломать барьер, соединяющий ее смутный телесный образ себя со знаменитой жесткой электрической реальностью Джека Баррона, с четкими краями и естественными цветами.

Глазами, находящимися на расстоянии световых лет, он видел, как она упрямо закрыта, и чувствовал, как зияющая пустота энергии-реальности-жизни засасывает ее, жадно за него цепляющуюся. Дыхание Жука – магия, дыхание Жука – истинная реальность, и в тотальном желании быть наполненной, окутанной, пронизанной, преображенной, она втягивает это дыхание в себя, в свой телесный образ из плоти и крови, смотрящий изнутри и вовне на все это раздолье принадлежащих Жуку Джеку телесетей, электрических цепей, спутников, на весь этот праздник публичного гиперсуществования.

Колеблясь между отвращением и влечением, он подхватил ее и понес к кровати, слыша, как она тихо вздохнула, полностью сдавшись, живая и инертная, наконец признавшая его как активное действующее лицо, желающая только того, чтобы ее нежную плоть сожрали, переварили и включили в круг силы его плотского манифеста.

Скинув пиджак, он расслабился, и она потянула его на кровать. Скрюченные пальцы сорвали с него рубашку, впились в обнаженную спину. Пока он расстегивал молнию, она выскользнула из своего просвечивающего платьишка-футлярчика, пятками помогла ему стянуть слетевшие к лодыжкам брюки на пол, расстегнула лифчик и дала ему бесцеремонно стянуть низ черного бикини (волосы под тканью царапнули его глаз радикальным отличием от ее выбеленной прически – хотя глупо, конечно, было ожидать чего-то другого), и вот они уже лежат голые, вместе, и легкий ветерок гуляет по пространствам их кожи.

Наступил странный момент затишья (полного), когда страстное настроение сменилось каким-то почти невинным, точка сборки реальности – элементарной реальности, где два обнаженных тела возлежат вместе, – сдвинулась. Баррон медленно опустил взгляд, ощущая руки как два обмякших, бессильных придатка. Изучил ее лицо, груди, живот, пупок, пах – простое женское тело прямо здесь и сейчас, теплое и мягкое, хорошо сложенное женское тело, и только. Девушка, затаив дыхание, улыбнулась ему простой человеческой улыбкой, в ее глазах светилась искренняя, как у всех девушек, искра: «ты – Тарзан, я – Джейн». Джек улыбнулся ей в ответ. Тянулась счастливая, милая, мимолетная пауза перед переключением каналов…

Она обхватила его ногами, двигалась под ним, приветственно втягивая его в себя, ее глаза были закрыты, она тихонько похрюкивала, ногти впивались в ягодицы, а Джек стонал, двигался по ней, массируя груди, цепляясь за податливую плоть, выгнав все свое сознание из головы в кожу, в руки, в мышцы, в размеренно двигающийся пенис, в этакий тактильно-кинестетический интерфейс удовольствия «он-и-она», оперирующий сам по себе, дикий и не зависящий ни от кого из них.

Джек закрыл глаза, открыл себя, почувствовал, как волны удовольствия пробегают по мышцам, коже, бедрам, органам восприятия, в нарастающем ритме – за волной волна, и вот девушка вырвалась на половину такта вперед него, и он нагнал ее, и она вырвалась, и он ее снова нагнал; два тела, сходясь в одно, образуют плавно функционирующий биомеханизм, перекачивающий ценный ресурс плотского удовольствия из одного сообщающегося сосуда в другой, из одного – в другой, в такт болевым ощущениям в спине Джека, в такт приятным ощущениям в конце Джека, в такт обратной реверсивной связи, которая подсказывает ему: вот сейчас рука Джека должна опуститься вниз, рука Джека найдет пульсирующий бугорок клитора не-Сары, пальцы Джека сомкнутся на нем, потрут его, и всему этому придет весьма закономерный и желанный…

…конец!

– Джек, Джек, Джек! – вопит она, стонет, полощет его ногтями, покусывает за ухо, и за это же ухо утаскивает куда-то за край, во вневременной и стремительный оргазм – туда, где удовольствие перекуется в невыносимое восхитительное дежавю, гармонический спазм, экстаз тактильный, зрительный, аудиальный, ностальгический.

– Сара, Сара, Сара! – кричал он, растрачивая себя, растрачивая самую суть наслаждения – образы проносились сквозь него, оставляя мгновения рефлекторной нежности-пустоты; ее губы были нежны, и он потянулся к ее рту, внезапно остановился, вернулся в Нью-Йорк, в среду вечером, в объятия отвращения-раскаяния, и тот самый ветер, дувший из патио, стал холодным, по-настоящему холодным.

– Вообще-то, я Элейн, – представилась крашеная и не особо-то красивая блондиночка двадцати семи лет от роду, исполнительная секретарша из Верхнего Ист-Сайда, слишком уж нарочито исповедующая стиль хиппи из Нижнего Ист-Сайда.

– Да ладно? – спросил Джек Баррон.

Глава 4

– Бенедикт Говардс? – повторил Джек Баррон в офисное переговорное устройство, как будто неверия было достаточно, чтобы растворить призрак в клубке эктоплазмы. «Следует держаться подальше от этого проклятого офиса, – подумал он, – дать телекомпании час в неделю, а потом все остальное время сидеть дома, а если меня ударит такой кулачина, как Говардс, я, по крайней мере, буду играть на своем поле. Но высшие эшелоны настаивают на том, что я должен по пятницам подогревать офисное кресло, чтобы прислушиваться к крикам негодования, звучащим по четвергам и понедельникам, и планировать программу на среду – такую, что заставит пресловутых обиженных персонажей кричать в четверг. И к этому гомону мне тоже придется прислушиваться вплоть до пятницы… садомазохистский цикл!

– Пропустите Говардса, – пробурчал себе под нос Баррон, надеясь, что Кэрри включила интерком на полную мощность: пусть Бенни знает, как Жук рад его видеть. Хотя, зная, что Кэрри строго придерживается приказов телекомпании (или хотя бы пытается изо всех сил), приказов, велящих мешать Баррону грубо обращаться с важными людьми, явившимися высказать недовольство, на подобное можно не рассчитывать. Холодной, компетентной и предельно отстраненной Кэрри Дональдсон оставалась даже в постели. Баррону казалось, что даже это было в угоду телекомпании.

Дверь кабинета открылась – ее придерживала темнолицая секретарша Кэрри, занятая подавлением своего отвращения к логову Жука-Негодника (мне больно находиться здесь). Высокий Бенедикт Говардс, румяный и зримо обремененный лишним весом, оттеснил ее элегантную фигуру в черной шелковой юбке без пуговиц и красной рубашке с рюшами у воротника (семидесятнический шик) к стене. Многозначительно молча, он встал на месте и сурово навис над захламленным столом Джека.

– Оставь нас, Кэрри, – велел Баррон, зная, что так заденет Говардса. Бенни не стал бы звать по имени даже ту секретаршу, которую трахал бы пять лет подряд. Неизвестно еще, конечно, способна ли эта гора мяса трахаться, да и стоит ли трахать отмороженную стерву, что ходит у него нынче в секретаршах. Когда Кэрри ушла, Баррон указал Бенни Говардсу на старинное кожаное кресло перед столом и ухмыльнулся, когда посетитель закряхтел, кое-как мостя задницу на краешке сиденья. Ни дать ни взять ипохондрик, верующий, что можно подцепить сифилис со стульчака в общественном туалете!

– Итак, Говардс, – сказал Баррон, – чем я обязан довольно сомнительному удовольствию от вашей компании?

– Мы не в эфире, Баррон, так что ты зря корчишь из себя невесть что, – сказал Говардс. – И ты прекрасно знаешь, почему я здесь. Мне не нравятся удары в спину – и вынужден тебя предупредить, подлянки я не забываю. На первый раз хватит с тебя предупреждения. Но случись такое еще раз – я тебя раздавлю и не поморщусь.

– Не будь вы таким обаятельным, мистер Говардс, я подумал бы, что вы мне тут нехило угрожаете, – сказал Баррон. – К счастью для вас, у меня славный характер. Но я не люблю угрозы, у меня от них язва обостряется. И еще я не люблю, когда меня игнорируют. В эту среду вы, дорогой мой, почувствовали – хоть немного, – что бывает, когда кто-то огорчает Жука Джека Баррона. Но ничего серьезного не произошло, и мы оба это знаем. Я набрал несколько очков в своей игре, но дал вам шанс избежать неприятностей. Я не виноват, что ваша подстилка Хеннеринг этот шанс прошляпил. Так или иначе, как там ваши успехи на рыбалке? Поймали кого-нибудь… крупного?

Баррон улыбнулся, когда увидел, что лицо Говардса на мгновение потемнело (мистер Говардс отправился на охоту в Канаду, мистер Баррон).

– Ясно, – подытожил он. – Не знаю, почему вы подумали, что это умный ход – слать меня на хрен, когда я в эфире. Так или иначе, мне ваш поступок не понравился. Если у вас что-то из-за меня пошло наперекосяк, это исключительно ваша вина. У вас – черт даже с ним, с Хеннерингом, – был шанс кое-как склонить публику на сторону чертова закона о гибернации, но вы его упустили. Моя правда очень проста, мистер Говардс. Выставили меня идиотом? Ловите ответочку. Вот почему вашему дуболому Ярборо я предпочел Люка Грина в эфире.

– Кажется, я помню, что вы когда-то были очень близки с Грином, – сказал Говардс. – Насколько мне известно, вы все еще по уши в Коалиции социальной справедливости. И да, я заметил, как вы выставили Ярборо дерьмом, а затем позволили сраному бонго-бонго лить коммунистическую баланду прямо в уши американцев…

– Давайте проясним пару вещей, – перебил его Баррон. – Во-первых, Джон Ярборо не нуждается в моем сотрудничестве, чтобы выставить себя дураком. Во-вторых, я занимаюсь развлечениями, Говардс, а не политикой. Всякую социальную справедливость я послал на три буквы, как только был приглашен в шоу. И я рад, что поступил именно так. Интересуют меня только рейтинги, а также продажа машин и наркотиков, ничего более. Ежели я вам не нравлюсь – прекрасно, но признайте, что я не полный идиот. Если я использую передачу для пропаганды какой-либо партии, телекомпания раздавит Жука еще до того, как парочка ваших прикормленных советников надоумит ее это сделать. Да, вот тогда-то мне сызнова придется в бунтари-горлопаны податься. Но ни бунтарство, ни горлопанство в наши деньки не приносят много денег, и мой нынешний образ жизни мне нравится немного больше, чем то, как я жил в Беркли и Лос-Анджелесе. И да, Говардс, – мне плевать на политику Люка, но он мой старый кореш, и если ты когда-нибудь еще раз назовешь его «бонго-бонго» в моем присутствии, я надеру тебе зад прямо в этом офисе.

– Ты хоть знаешь, с кем говоришь, сынок? – зарычал Говардс. – Никто не приказывает Бенедикту Говардсу! Я окажу давление на финансистов, на станцию и на телекомпанию, и у меня есть для этого полномочия. Если ты надерешь мне зад, готовься быть брошенным на растерзание псам!

– И сколько времени вам потребуется на это? – тихо спросил Баррон.

– Я могу убрать тебя с шоу всего за месяц и уверяю тебя, это святая правда.

– Четыре недели – четыре эфира, – подсчитал Джек Баррон. – Подумайте об этом сроке. И еще – о том, что я могу с вами сделать, если мне будет нечего терять. Если меня уберут с теплого местечка в любом случае. Четыре недели, чтобы выместить гнев… четыре часа в компании ста миллионов людей со всей страны, и далеко не все они любят ваш Фонд, как мы выяснили… Конечно, вы можете уничтожить меня – ну, если захотите покончить жизнь самоубийством. Потому что я отреагирую как камикадзе. Мы оба важные люди, Бенедикт, слишком важные, чтобы наша перебранка не оставила обоих у разбитого корыта. Вы мне не нравитесь, и я вам не нравлюсь, но вам нечего бояться, если не станете загонять меня в угол. Будучи загнанной в угол, моя внутренняя крыса становится опасной – не забывайте.

Тут, ни с того ни с сего, Говардс успокоился.

– Послушай меня, – сказал он с резким переходом к здравомыслию, – я пришел сюда не для того, чтобы обмениваться угрозами. Ты навредил моему закону о гибернации, лишил меня немалой порции голосов – но…

– Не вините меня, – сказал Баррон. – Выместите гнев на этом идиоте Хеннеринге. Ведь он ваш выкормыш. Я думал, что смогу выровнять ситуацию, обратившись к нему. Где здесь моя вина, если этот идиот…

– Это уже история, – сказал Говардс. – А меня интересует будущее. Такие люди, как я, должны быть дальновидными. – Он улыбнулся странной улыбкой юродивого, и Джек вдруг всерьез обеспокоился: что за этой гримасой стоит? – Дальновиднее нашего брата быть вовсе не должно, я так считаю. И закон о монополии на спячку очень важен для моего будущего… и для будущего человечества.

– Избавьте меня от громких речей, пожалуйста, – пробормотал Баррон. – Вы ратуете за успех своего закона – это ваше дело. Не пытайтесь подкупить меня сказками о прекрасном и светлом будущем для всего человечества. Вы просто хотите стать монополистом. Точка. Продолжайте разговор на этом уровне – и, возможно, я вас выслушаю.

– Хорошо, Баррон, давай-ка проясним ситуацию. У тебя есть кое-что, что мне нужно – шоу «Жук Джек Баррон». Ты ведь оказываешь влияние на более чем сто миллионов людей в стране. И то, что они думают о законопроекте, может повлиять на изрядное число голосов в Конгрессе. Возможно, оно не такое большое, как мне хотелось бы верить, число это, – но все же мне эти голоса нужны. Я хочу, чтобы ты своими шоу взвинтил мне рейтинги. Да, не каждую неделю у меня должен быть прайм-тайм, это уж слишком подозрительно. Но время от времени отдавай мне должное – уверен, комар носу не подточит. У тебя, как я заметил, есть хорошее чувство баланса, и ты умеешь ловко затереть лужу на виду у всех, после того, как ее напрудил. Вот что ты можешь сделать для меня, Баррон – и я в долгу не…

– То, что вы предлагаете, – безумие, – заявил Джек. – Ожидаете, что я рискну рейтингом ради ваших личных интересов? Вы даже не представляете, сколько я зашибаю в успешный год, дружище. А общественного интереса к «Жуку» хватит еще на несколько лет по самым скромным прикидкам. Телекомпания готова платить мне за хорошую работу ровно столько, сколько требуется для шикарной жизни, и еще немножко сверх. Так что забудьте. Вам я не по карману, в отличие от марионетки Тедди Хеннеринга. Все мои потребности закрыты. У меня нет ни одного реального повода выставлять себя на торги.

Бенедикт Говардс удовлетворенно улыбнулся.

– Ты так считаешь, сынок? – спросил он. – У меня есть то, чего жаждет каждый… то, что нельзя купить за деньги. Жизнь, Баррон! Вечная жизнь, бессмертие. Подумай об этом, друг, – о жизни, которая продолжается и продолжается не в течение жалкого столетия, а тысячелетия напролет… вечно молодая, сильная и здоровая жизнь. Подумай, каково будет каждое утро просыпаться и думать: «Все будет так всегда». Вкус еды, легкий ветерок, тепло женского тела – все это твое, и твое навечно. Разве ты не был бы готов продать свою душу ради такого? Любой был бы рад это сделать. Потому что ему не нужна будет душа, чтобы пойти куда-нибудь и поиграть на арфе, когда он умрет. Ему бы все, что здесь, на земле, на веки вечные…

– У меня такое чувство, будто вы собираетесь выдохнуть огонь и серу и попросить меня подписать договор кровью, – сухо заметил Баррон.

Говардс вздрогнул: его горящие глаза внезапно обрели выражение такой инстинктивной настороженности, что больше присуща животным, чем людям. Он будто понял, что что-то не то сказал… или выставил себя на посмешище, что вероятнее.

– Я говорю о контракте на гибернацию, – сказал Говардс. – Бесплатная спячка. Никакой передачи активов. У меня есть шпионы, Баррон, и я знаю, что ты спускаешь деньги так же быстро, как и зарабатываешь. Тебе никогда не хватит на мой товар. И, между нами, именно в эту пору я бы тебе ни хрена не продал. Мертвый Жук, сколько бы денег мне ни отчислил, для меня куда бесполезнее живого – а я хочу, чтоб ты жил, Баррон, жил здесь и сейчас. Вот мое предложение. Сыграй в мою игру и получи шанс стать бессмертным. Или продолжай играть против меня, умри и стань пищей для червей. Вечность – это слишком долгий срок, чтобы оставаться мертвым, Баррон.

«Что у него на уме? – задумался Баррон. – Бенни уже имеет перевес в десять голосов в Сенате и тридцать в Палате представителей, а остальные пусть хоть подавятся. Почему его так волнует моя покупка? Бесплатная гибернация – это цена на уровне сенаторов, Кабинета министров, Верховного суда… слишком высокая цена, чтобы купить задравшего задницу в воздух Джека Баррона. В чем причина? Что он знает, чего не знаю я, чего великий Бенни Говардс так боится? Не меня же, черт… Спячка, конечно, намного лучше, чем пышные похороны. Бессмертие… кто знает, какие результаты может принести следующее столетие? Жить вечно – молодым, здоровым, сильным… С бесплатной спячкой терять нечего – ведь худшее, что может случиться, – ни фига не выгорит с этим бессмертием. Но когда ты мертв, тебе наплевать, верно? Стоит ли пробовать подыграть Говардсу – умело, так, чтобы сберечь шоу? Как только Контракт о гибернации будет подписан в трех экземплярах, Бенни уже не сможет отступить… Но честный Джек Баррон ничего не записывает, и он может оставить Бенни в беде в любой момент. Судя по всему, я держу Бенни за яйца. Но почему? Почему? Что поставило меня в эту позу? Будь осторожен, Джек, дитя мое!»

– Я чувствую запах чего-то горящего, – сказал Говардс. – Ты тоже это чувствуешь, не так ли, Баррон? Миллион лет жизни в обмен на максимум несколько месяцев, потраченных на то, чтобы потакать мне. Старая поговорка гласит, что у каждого человека есть своя цена, да? Но я даю нечто новое. За ту цену, что я предлагаю, любой будет готов продать себя.

– Не гони коней, Бенни, дорогой, – сказал Баррон. – Ладно, я признаю, что заинтересован в контракте на гибернацию. Допустим, я верю всем этим нарисованным в воздухе пальцем шансам и перспективам. Верю, что деньги уйдут по адресу. Но ты способен покупать куда более важных людей – именно так ты добился прохождения законопроекта через Конгресс, и мы оба это прекрасно знаем; так если ты готов предлагать спячку как взятку, почему ты пытаешься подкупить меня, а не парней рангом повыше? Боже, мне всего тридцать восемь лет, и идея гибернации меня интересует. Сенатор или конгрессмен на тридцать лет старше должен быть заинтересован в миллион раз больше меня. И потом, меня настораживает твоя щедрость – не верю я, что ты такой уж филантроп. «Бойтесь данайцев…», как говорится. Сама ситуация немного абсурдная: ты трясешься о судьбе закона о гибернации, но, по моим сведениям, тебе вообще нет причин трястись. Значит, я пока не знаю всего… но я буду знать, прежде чем начну заявлять о своем желании обсудить твое предложение.

– Это расовая проблема, которую подняло ваше чертово шоу, – сказал ему Говардс с такой откровенно фальшивой горячностью, что Баррон автоматически насторожился. – Вся эта тирада Грина и все такое, настраивающее всех бонго-бонго в стране против…

– Да ну брось, Говардс! – огрызнулся Баррон, раздраженный и в то же время занятый холодными расчетами. – Во-первых, я уже говорил тебе, что мне не нравится твой термин «бонго-бонго», а во-вторых, это все лажа. Восемьдесят процентов негров в этой стране и так голосуют за Коалицию Борцов, а эти ребята полны решимости сорвать твой план. Так что, как ты можешь утверждать, что я стоил тебе их голосов? У тебя и так их никогда не было! Конечно, против Коалиции и республиканцев ты выступаешь по разным причинам, но Борцы едва ли должны тебя беспокоить, учитывая, что у тебя в кармане такая куколка, как Тедди Хеннеринг, оркеструющий для тебя мнение демпартии. А демпартия-то сколько мнений контролирует? Я думаю, почти две трети Конгресса. И она слишком сильно пугает другие фракции, чтобы те могли заняться рэкетом, а Хеннеринг и компания надежно держат их в кулаке. Ну и что…

– Ты хочешь сказать, что пока не знаешь? – спросил Говардс недоверчиво.

– А что я должен знать?

– Хеннеринг. – Говардс полез во внутренний карман куртки и бросил на стол газетную вырезку с порванными краями. Баррон прочитал: «ТЕД ХЕННЕРИНГ ПОГИБ СЕГОДНЯ В АВИАКАТАСТРОФЕ. Его частный самолет взорвался в воздухе».

– Дела насущного вечера, – процедил Говардс. – Думаю, теперь ты понимаешь, почему я немного нервничаю. Хеннеринг был нашим «номером один» в отношении законопроекта. Теперь, когда он мертв, у нас не то чтобы проблемы, но мы потеряли часть былого влияния, и я бы не хотел рисковать. Ты можешь вернуть мне весь утраченный авторитет и исправить ситуацию с хорошими… э-э, неграми. Вот почему я предлагаю тебе взятку-спячку, Баррон. Без тебя законопроект почти наверняка будет принят. Но я не против предосторожностей. Я хочу быть уверенным, скажем так. Мне не особо-то нравится это «почти».

«Хеннеринг мертв, – подумал Баррон, – и все, Бенни, дорогой: ты потерял прелестную марионетку на посту президента, а это значит, что следующим президентом станет кое-кто не столь сговорчивый. Тоже марионетка, но ее ниточки не тянутся из твоего кармана. Да, конечно, все это ужасно обидно – может, ты и делаешь вид, что не беспокоишься, но…»

Но все же, что там с законопроектом? Голос Хеннеринга не мог быть решающим, как ни крути. Говардс всегда заботился о перевесе заранее – так в чем его беда?

Холодные предупредительные сигналы от выработанного за долгие годы практически рефлекторного чутья на дурные дела сильных мира сего сотрясли мозг Джека изнутри. Они сообщали: «Берегись! Осторожно! Осторожно! Все слишком уж своевременно, и слишком много ниток торчит из этой овчинки: Хеннеринг вел себя как живой труп в среду вечером, взаправду умер в пятницу утром – и тут же все на мази, тут же у Говардса выработана некая стратегия… с уймой слишком туго натянутых стежек. Купить Жука Джека Баррона, чтобы обезопасить все активы? Нет, дело не в этом, в деле есть что-то гораздо более важное, что-то, что пугает даже Говардса. Разыгрывай свои карты правильно, Джек, мальчик! Инстинкт игрока говорит: у тебя хорошие карты, и Бенни это знает. Проблема в том, что он знает, что это за карты, а ты – нет, поэтому тебе предстоит выяснить, сколько тузов у тебя на руке».

– Итак, Говардс, – сказал он. – Я еще не обедал и устал бродить по студии. Ты делаешь мне предложение. Я не знаю, что ты задумал, но знаю, что ты что-то задумал. Хеннеринг жив, Хеннеринг умер – не важно; законопроект у тебя в кармане, и не трать зря ни свое, ни мое время, пытаясь убедить меня в обратном. Допустим, мне интересно играть в команде у тебя. Почему нет? Но я знаю – ты не отдашь кому попало контракт на спячку за красивые глазки. Я не хочу запрыгивать в поезд твоей авантюры вслепую, так что выложи-ка лучше всю правду о том, почему я тебе сделался так нужен с бухты-барахты.

Говардс помедлил, поджал губы, глубоко вздохнул, зажал нос, будто собираясь чихнуть, открыл рот, закрыл его, сделал паузу, открыл рот снова – и сказал:

– Я хочу, чтобы ты выполнял для меня работу, а не становился моим партнером. А ты задаешь мне вопросы, типичные для партнера, а не для сотрудника. Я заплачу тебе больше, чем стоит работа, и только потому, что могу себе это позволить. Будешь усложнять дело – клянусь тебе, останешься ни с чем. Ты не принадлежишь моему миру, Баррон, так что тебе лучше не испытывать удачу.

«Именно так обстоят дела, – подумал Джек. – Бенни хочет купить еще одного лакея, он этого очень хочет. Слишком нетерпелив! Значит, я не принадлежу твоему миру, да, Бенни? Может, и так, но меня не обмануть. Я слишком долго имел дело с важными людьми, мистер Говардс».

– Не искушай судьбу, Говардс, – сказал он. – Купить ты меня не в силах. Все, что тебе дано, – подписать со мной сделку о найме свободного контрагента. Если ты думаешь, что способен нанять меня новым лакеем, – фигушки. Расскажи мне правду – всю правду, какая есть, – и, возможно, обретешь союзника. Но если ты продолжишь приставать ко мне просто так, ты наживешь врага. И я не думаю, что ты можешь позволить себе иметь меня в качестве врага, – если б ты мог, ты бы не стремился так сильно к моему сотрудничеству.

– Поверь на слово, тебе не обязательно знать все то, что, как ты думаешь, тебе надобно знать, – сказал Говардс. – Я не продаю автомобили или сигареты с марихуаной и не работаю над отвлечением внимания людей. Мне гораздо важнее другое – а что, это уже не твое дело. Я предлагаю тебе шанс жить вечно. Не теряй его, силясь сунуть свой нос туда, где ему не место. Да или нет, Баррон. Прямо здесь, прямо сейчас. Не задумываясь.

– Я тебе уже изложил мои условия, – презрительно бросил Джек. – Принимай – или иди на фиг.

– Что ж, давай не будем слишком торопиться, – сказал Говардс, снова ведя себя как-то подозрительно терпеливо. – Я даю тебе неделю на размышление. Подумай-ка о пастбищах могильных червей… и о вечной жизни, конечно же.

«Господи! – воскликнул про себя Джек. – Бенни, дорогой, ты выдал себя. Бенни Говардс не отступает от ситуации “бери или уходи”, если только не думает, что ответом будет “я ухожу”, и знает, что не может позволить себе роскошь услышать “я ухожу” от Жука Джека Баррона. Ты очень хочешь меня, малыш, и прежде чем ты получишь меня – я покажу тебе небо в таких алмазах, что у тебя в глазах спиральки закрутятся».

– Ладно, – миролюбиво протянул он. – Я согласен подумать недельку. Но и ты подумай о моих требованиях.

Да, в следующую неделю у тебя будет отменная пища для размышления, Бенни Говардс, господин хороший!

* * *

– …Вот что я хочу, – подытожил Джек Баррон, глядя мерцающему на экране видеофона серому василиску Геларди в глаза. – Этого я хочу – и, раз уж это мое шоу, я это получу.

– Не вполне понимаю тебя, – сказал Геларди, массируя переносицу. – На этой неделе ты подал как трагедию то, что я спровадил тебя слегка наступить Говардсу на пятку.

– Да, было дело, – подтвердил Баррон, жмурясь довольным котом.

– А теперь, значит, ты хочешь засандалить ему по яйцам. Что это за резкие смены курса?

Баррон остановился, задумался, визуализировал в уме, как система видеофона «камера-камера» передает его образ и слова к Геларди, а от Геларди – к другим камерам, к линиям скорого сообщения между уймой людей. «Храни контроль, – велел он себе, – будь спокоен. Ставки высоки, Джек, мой мальчик, бесплатная гибернация – это всего лишь аперитив. Ты должен вызнать, что там у Говардса в рукаве. И пока об этом плане должен знать только ты один. Так что – уж прости, Винс, но я тебя немножечко задурю».

– Ко мне пришел Говардс, – сказал Баррон. – Притопал прямо в офис около часа назад.

– Неужто наше шоу его так обеспокоило?

– Обеспокоило? Сказать, что он был обеспокоен, – все равно что сказать о Малкольме Шабазе «этот парень немножко черный». Мне придется заменить ковер после этого визита вежливости, и у меня на горле до сих пор саднят следы его зубов. Говардс реально вышел из себя. Он угрожал подраться с телекомпанией, оказать давление на наших финансистов и спустить с цепи своих приспешников, ну и внести меня в черный список – вот и все.

– Ты его успокоил? – нервно спросил Геларди. «Твоя работа за кулисами моего шоу – это самое сытное местечко из всех, где ты сиживал, да, Винс? – подумал Баррон. – Выходит, так, раз от этакой небольшой качки у тебя уже все симптомы морской болезни налицо».

– Успокоил? – Джек принял задумчивый вид. – Ну да, типа того: я сказал ему, чтобы он шел на хрен.

Геларди грубо хмыкнул, покачал головой и закатил глаза. Про себя Баррон расчетливо улыбнулся. Ему нужна была веская причина, даже если она была ложной, чтобы побудить Винса поступить так, как ему было удобно – ударить Бенни коленом под самый дых.

– Ты сумасшедший, и ты это знаешь, не так ли, Джек? – спросил Геларди очень серьезно. – Говоришь, не надо тягать тигров за хвосты, а сам тем временем раздракониваешь самого Говардса – и, вместо того чтобы утешить, шлешь на хрен. И если у нас не было достаточно проблем, то теперь тебе нужна целая программа, направленная на яремную вену Говардса. Признайся, ты выкурил что-то потяжелее травки от наших спонсоров?

– Итак, Винс, – сказал Баррон, – ты признаешь, что у нас проблемы. Говардс убежден, что я бросил ему вызов, и я не смог убедить мужика в обратном. Затем он сказал мне, что возьмет на себя обязательство устранить меня – и мы оба знаем, что здесь он вполне может преуспеть, если у него будет немного времени. В этот момент, зная, что попытки вразумить его бесполезны, я сказал Говардсу, чтобы он пошел к черту – и, в свою очередь, пригрозил ему. Я сказал ему, что инцидент на этой неделе – безобидная шутка по сравнению с тем, что случится с ним, если он попытается подкапывать под меня. Вот почему в следующем эфире я хочу вцепиться ему в горло, чтобы показать ему, что я слов на ветер не бросаю. Что сильно разжучивать Жука Джека Баррона даже с силовыми активами Говардса весьма и весьма чревато. Выпорем его по полной в следующем эфире – и он уймется. Он убежден, что принятие закона о гибернации – дело сделанное? Что ж, я хочу показать ему, что могу сорвать эту вечеринку, если он даст мне вескую причину пойти на риск. Раз он грозит нам когтями, нужно и свои показать – так ведь, друже?

– Ох, бедная моя язва! – сказал Геларди. – Сейчас я понимаю твой план. Но готов руку на отсечение дать, нашим боссам в телекомпании эта авантюра не понравилась бы.

– Телекомпания может идти лесом, – сказал Баррон. – Есть ведь еще три сети, готовые принять Жука Джека Баррона с распростертыми объятиями, и наши боссы это знают. Пока мы просто пугаем Говардса, они будут злиться, но не пойдут на крайние меры. И спонсоров это тоже касается. Благодаря льготам, получаемым ими от программы, они могут покупать молоко, необходимое для лечения язвы желудка. Проблема тут вот в чем: какие звонки мы можем использовать на следующей неделе, чтобы постебать Говардса? При крайней нужде можно и сфабриковать звоночек… но мне эта идея пока что не особо по душе. Если Говардс, компания или ревизионная комиссия раскусят подлог…

– А хочешь красивую сцену агонии? – сразу предложил Геларди. «Старый-добрый Винс, – подумал Баррон. – Скажи ему, чего хочется, – и он подберет, что нужно».

– Сцену агонии?

– Ну да, – сказал Геларди. – Мы получаем минимум полдюжины звонков от людей при смерти каждую неделю. Это, по сути, текучка – я распорядился не выпускать умирающих даже в первую линию отбора. Кто-то загибается медленно, обычно – от рака, как правило – при поддержке одних только пособий. Обычно вся семейка бедняка-бедолаги собирается перед видеофоном на фоне будущего трупа и требует убедить Фонд пожертвовать один контракт на гибернацию для их любимого родственника. Такая вот нехитрая слезодавилка. Иной раз даже сам будущий труп может ввернуть словечко-другое… ну, само собой, если еще способен на это. Я тебе даже вот что скажу – на такой-то нищенской делянке можно еще раз славненько, от всей души пропедалировать проблему расизма.

«О да, – подумал Джек, – вот это годится. Прямо то самое, что доктор прописал. Десять-пятнадцать минут слез неимущих – и вызов Бенни на жесткий допрос до конца шоу. И чтоб в этот раз он лично ответил! Пускай отведает кнута, потом попробует оправдаться. Потом – снова кнут, и еще минутка славы, и еще немножко – по самым яйцам… классическая игра в кошки-мышки. Надобно показать Говардсу, что мы можем придушить его, но это все так, любовные игры – давить курицу, несущую золотые яйца, всерьез мы, конечно, не станем. Зато шоу выйдет – на загляденье».

– Мне нравится твоя идея, Винс, – сказал Баррон. – Но на сей раз давай без проблемы расизма. Отразить эту стрелу Бенни уже будет готов, а мы хотим влепить ему туда, куда он меньше всего ожидает. Скажи, чтобы наши редакторы пересылали звонки от умирающих напрямую тебе, а мне выбери самый душещипательный, какой только сможешь найти.

– Ты босс, Джек, – сказал Винс Геларди. – Но лично меня вся эта история вгоняет в дрожь. Если ты слишком сильно заденешь Говардса, то не избавишься от него вовек. Более того, ты гарантированно превратишь его в камикадзе. Тебе придется пройти по канату, мой друг… и не забывай, что в качестве шеста у тебя – и моя карьера в том числе.

– Правильно, Винс, – сказал ему Баррон. – Ты толкаешь меня на канат, но я пройдусь по нему, как Шарль Блонден. Доверься старине Жуку.

– Я доверяю тебе, как моему брату, – сказал Геларди.

– А я и не знал, что у тебя есть брат.

– Конечно, не знал, – произнес Геларди с усмешкой. – Братец мой отбывает десять лет в Синг-Синге за финансовые махинации, так что… Увидимся на сковородке, Джек.

Глава 5

– Говоришь, он чист? – спросил Бенедикт Говардс, глядя поверх головы собеседника, невзрачного мужчины, смахивающего на торговца карандашами, на маячащие за окном утешающе-белые стены Главного Гибернатора Лонг-Айлендского Гибернаторного Центра. Глыба бессмертия и силы, Гибернатор был равновелико недоступным для некомпетентных лакеев вроде этого дурня Винтергрина и для слуг великого черного ничто, каковое и есть Смерть, вроде Жука Джека Баррона. – Никто не чист, Винтергрин, – в особенности человек с таким прошлым, как у нашего жучка Джека. Он ведь бывший агитатор из Беркли. Стоял у истоков Коалиции Борьбы за социальную справедливость. Он – друг детства каждого из симпатизирующих китайцам ублюдков в этой стране. И ты говоришь мне, что он чист? Ага, так же чист, как сортир в нью-йоркском метро.

Винтергрин ласкал большую папку, которая то и дело переходила с его колен на стол и со стола на колени, и нервничал, будто кенгуру перед схваткой за самку.

– Ну, конечно, в этом смысле он не чист, мистер Говардс, – произнес он.

«Экий ты подхалим, – подумал Бенедикт, – до одурения трусливый ублюдок! Только и можешь, что поддакивать».

– Но это полное досье на Баррона, и в нем нет ничего, что мы могли бы использовать против него, – продолжил Винтергрин. – Абсолютно ничего, сэр. Я бы поставил на это свою репутацию.

– Тут ставка побольше твоей несуществующей «репутации», – презрительно парировал Говардс. – На кон поставлена твоя работа – и твое местечко в Гибернаторе. Я не стал бы содержать «главу службы личных исследований» только для того, чтобы он показывал мне кучу бесполезной чепухи о человеке, которого янамерен прибить к стене. Я плачу тебе за то, чтобы ты находил уязвимости любых людей. У всех они есть. Вот и найди.

– Но не могу же я найти то, чего нет! – взмолился Винтергрин. – Баррон никогда даже не состоял ни в одной из организаций из черного списка Министерства юстиции, хотя там и числится пара его друзей. Ничто не связывает его с чем-то хоть немного более опасным, чем условно незаконная демонстрация, – а в наши дни именно это делает человека героем, а не преступником. Он больше не входит в Коалицию Борцов за социальную справедливость – с нею он порвал через год после того, как выбился в работники эфира. Он зарабатывает много денег, тратит их как попало, но в долги не влезает. Он спит с множеством женщин, но ни одна из них не замужем и даже не помолвлена. Его нет ни в одном клубе извращенцев, он не принимает запрещенные наркотики. Мы не можем ничего ему инкриминировать – и в этом смысле, в том, что вас интересует, сэр, он совершенно чист. – Винтергрин снова взял папку и начал загибать ее края.

– Отложи эту хрень! Хватит ее дрочить! – рыкнул Говардс, думая: «Черт побери, страна полна идиотов, даже свою задницу не способных найти без топографической карты». – Мы, допустим, не можем пока шантажировать Баррона, – сказал он и увидел, как Винтергрин вздрогнул от звука простого слова «шантаж». Больно было даже вообразить, что человек вроде него будет жить вечно – неизменный податливый рохля, зайчишка-трусишка. Видит Бог, бессмертие придумано для людей крутого нрава. Для прирожденных борцов. Для тех, кто из кожи вон вылезет, чтобы пробиться из бесплодной юдоли смертных в круг вечности, в мир истинной Силы, а всех остальных выбросить на свалку жизни – вытолкать в огромный круг теней, ведь иного они (такие, как этот проклятый трусливый идиот Хеннеринг) тупо не заслуживают. – Ну, не сможем шантажировать – значит, сможем купить. Нужно просто вызнать цену. Так что предложи мне способ купить Джека Баррона.

– Но вы уже предложили ему максимально возможную цену – место в Гибернаторе, – сказал Винтергрин, – и он ее не принял.

– Но покамест и не отказался, – заметил Говардс. – Я-то знаю людей… значит, могу по ним угадывать их цену. Вот что позволило мне стать таким, какой я есть. Твою цену, друг мой Винтергрин, я знаю до последнего доллара – больше бабла, чем ты можешь потратить, и место в Гибернаторе, когда ты сдохнешь. Ты мой просто потому, что я знаю, сколько ты за себя хочешь. И я могу позволить себе этот ценник. Баррон ничем не отличается от тебя и от всех остальных. Ему хочется заиметь контракт на гибернацию, тут нечего и думать. Он ему до того сильно нужен, что он даже задумался над возможностью передать свои рычаги в мое пользование. На эту валюту я могу покупать его услуги только до тех пор, пока он не захочет меня обуть, – а это может произойти только после подписания контракта. Да, такой человек, как Баррон, не будет играть в моей команде, пока я не подпишу контракт. С таким человеком нет места полумерам: надо владеть им от носа до подошв. И бесплатной спячки будет недостаточно, чтобы покрыть эту цену. За бесплатную спячку он будет подыгрывать лишь до тех пор, пока я отвечаю на все его вопросы – и пока мои ответы ему нравятся. Но Бенедикт Говардс так дела не делает. Легче купить Джека Баррона, чем уничтожить его, – и легче, и выгоднее. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс покрыть остальную часть цены, какую за себя взвинтил этот тип. Должно же быть что-то, чего Баррон хочет любой ценой – и чего не может достичь в одиночку.

– Ну… его бывшая жена, возможно, подходит под запрос, – нерешительно промолвил Винтергрин. – Но эту женщину мы дать ему точно не сможем.

– Бывшая жена? – прошипел Говардс. Ах вот оно что! Такой глупый ублюдок и нарцисс, как Джек Баррон, должен иметь на примете женщину, значащую для него больше, чем один лишь хороший трах. Хиппи-большевик-идеалист – и без какой-то музы? Без фаворитки, на чьих струнах души он может исполнять оды самому себе? Немыслимо! Но инструмент этот в обе стороны работает – такая женщина непременно имеет на объект нехилое влияние. – Что там с бывшей женой, кретин? Как ее зовут? Почему они расстались, если Баррон все еще хочет ее? Это именно то, что я все время искал, идиотина! Но неужели из нас двоих один я способен думать, анализировать?

– Боюсь, это безнадежный случай, мистер Говардс, – ответил Винтергрин, снова мучая папку. Говардс хотел было закричать на него, но передумал. Смысл сотрясать воздух, когда нужно быть дальновидным? Можно и потерпеть – ведь у него, в конце концов, все время этого мира есть. – Ее зовут Сара Вестерфельд. Она живет здесь, в Нью-Йорке, в Виллидже, и зарабатывает дизайном интерьеров. Баррон встретил ее, еще когда учился в Беркли. Они прожили вместе пару лет, прежде чем пожениться, и развелись примерно через два года после того, как он начал вести шоу. Я предвидел, что это заинтересует вас, мистер Говардс, и приказал провести расследование в отношении этой женщины. Там ничего хорошего, сэр. Она – действующий член Коалиции Борцов за социальную справедливость. Более того, ярая сторонница передачи технологии гибернации в общественное достояние. Вы сами хорошо знаете, как люди такого сорта воспринимают нас. И, насколько нам удалось выяснить, эта женщина ненавидит Джека Баррона так же сильно, как и нас. Кажется, тут как-то виноват тот факт, что он – телезвезда: она бросила его через шесть месяцев после того, как Баррон стал вещать с экранов.

– Можно сказать, что она – последняя из разгневанных хиппи, – сказал Говардс. «Черт, – подумал он. – Подумать только, Джек Баррон сохнет по неудачнице, выступающей против фонда, пальцем деланной большевистской художницы из Беркли с волосами, доходящими до ее булок! Но зато она его люто ненавидит. Это значит, что он не сможет заполучить ее своими силами. Купить ее – значит, купить Джека Баррона. Проблема вот в чем – и как же ее, эту сумасшедшую Сару Вестерфельд, купить?»

– А с кем она спит? – внезапно спросил Говардс, импульсивно и едко.

– Проще ответить на другой вопрос, – добродетельно сказал Винтергрин. – И это: с кем она не спит. Кажется, она перетрахала всех неудачников в Виллидже – и редко бывало, чтоб она к одному и тому же возвращалась. Явная нимфоманка.

Так-так! Кусочки головоломки потихоньку складывались у Говардса в голове: Джек Баррон волочится за каждой юбкой, его бывшая женушка готова запрыгнуть под одеялко ко всякому встречному. Вместе эти два полюса пробыли солидное время – значит, уступки без уважительной причины можно не ждать. По большей части никто ничего без уважительной причины не делает. Баррон все еще пылает к ней страстью, но не может эту страсть никак утолить, поэтому и пашет по три смены на стороне. Возможно, у нее – тот же случай…

– Винтергрин, – сказал он, – ты, очевидно, ничего не знаешь о женщинах. Яснее белого дня, что Сара Вестерфельд продолжает сохнуть по Баррону, несмотря на ненависть к нему, – и именно поэтому она ищет ему хреновые замены на каждый день. И именно такой тип женщины купить легче всего, потому что она уже наполовину куплена. Она любит Баррона так же сильно, как и ненавидит его. Если ей дать вескую причину вернуться на его сторону, она не будет колебаться ни секунды, потому что ей только и нужен повод снова заполучить в пользование эдеагус нашего Жучка. Это означает, что она хочет, чтобы ее купили, – даже если покамест ломается. – Говардс улыбнулся. «Славно, – подумал он, – очень славно: как только я доставлю эту хиппушку Джеку, я обязательно куплю ее, ибо худшим для этой мисс Сары Вестерфельд будет то, что Баррон узнает, что я купил ее – и что она шлюха, моя сучка. Она сделает все, что я ей скажу, – я куплю ее – и вместе с ней я куплю Джека Баррона». – Я хочу, чтобы Сара Вестерфельд была в этом офисе через пять часов, – сказал Говардс. – И меня не волнует, как именно ты ее сюда притащишь. Похить ее, если до другого способа не додумаешься. Не волнуйся – она не станет разевать рот и жаловаться, когда я закончу над ней работать.

– Но, мистер Говардс, с такой женщиной будет непросто…

– А вот об этом давай-ка уже я позабочусь. У бабы, очевидно, опилки вместо мозгов, а с таким сортом очень легко договориться. Займись делом, Винтергрин… и хватит дрочить эту чертову папку!..

* * *

«Господи, как же я устал, – подумал Бенедикт Говардс. – Устал делать все сам. Устал от идиотских политиков с добросовестными принципами вроде Хеннеринга. Устал сражаться с препятствиями на пути от холодных равнин до нефтяных скважин, бирж, Хьюстона, Лос-Анджелеса, эшелонов власти. Устал биться против врачей и медсестер, против пластиковых трубок в носу и в горле, устал всеми силами удерживать жизнь, утекающую в пластиковые емкости. Трудно бороться с вечной тенью с помощью страха и денег, трудно при помощи силы Жизни постоянно одерживать верх над силами Смерти. Трудно – когда вокруг тебя только такие вот подхалимы, неумехи, глупцы, дураки и дешевки, кругом – агенты одной лишь Смерти, выродки великого Ничто, люди-тени; круг теней все более узок, все сильнее уменьшается, сужается, сужается…»

Но на Бенедикте Говардсе эта петля не сомкнется. Прочь, долой, разомкнись! Доктор Пальяччи, доктор Брюс, все эти врачи-палачи, эндокринологи, хирурги, интерны, все лакеи Фонда – все они прижаты к ногтю Бенедикта Говардса, и Бенедикт Говардс говорит со всей уверенностью – слушай, мир: способ рабочий, эндокринный баланс стабилизируется, без дураков, гомеостатический эндокринный баланс – молодость, сила, здоровье… Говардс сам готов за это поручиться – он способен, совсем как во времена Далласа и нефтяного бума, развлекаться с женщиной ночь напролет, а утром чувствовать голод и прилив сил; вечность не за горами – «анаболизм уравновешивает катаболизм, мистер Говардс… это же и есть БЕССМЕРТИЕ, сэр Говардс». Борьба, борьба, борьба… и вот он добился всего. Теперь при нем – власть денег, власть над смертью, власть над сенаторами (чертов Хеннеринг), над губернаторами, над кандидатами в президенты (чертов ублюдок Хеннеринг!); «и так будет всегда, мистер Говардс, – так оно будет ВСЕГДА»…

И никто не отнимет это «ВСЕГДА» у Бенедикта Говардса!

Ни Тедди Хеннеринг, ни Эдди-Самозванец, ни кто там еще может прийти вместо него, ни этот ублюдок-негр-большевик Грин, ни эта хитрая обезьяна Джек Баррон. Можно купить их, можно убить их, можно их всех поделить на два сорта, и в какой-то момент останутся только люди двух сортов – все те, кто принадлежит делу Фонда и мертвецы.

Грядет последняя битва за то, чтобы сохранить вечность и сделать ее навсегда моей. Принять закон о монополии, найти еще одного подставного человека – Хеннеринг, сукин ты сын! – сделать его президентом, контролировать все и вся, контролировать Конгресс и Белый дом.

Власть над властью! Над жизнью и смертью! Над бессмертием!

Власть – против огромного круга теней. Прочь! Долой! Разомкнись!

А потом можно и отдохнуть; долгих десять тысяч лет – с гладкокожими молодками в постели, на кондиционированных аренах власти; молодость, скорость, сила. А где десять тысяч лет, там и десять миллионов… можно будет почивать на лаврах ВСЕГДА… и все будет моим: женщины – мои, власть – моя, страна – моя, ВЕЧНОСТЬ – моя…

Этот умный большевистский мошенник Джек думает, что сможет противостоять мне, обмануть меня, доить меня, бороться со мной, угрожать мне, сыграть в рискованную игру с Бенедиктом Говардсом. Никто не играет так с Бенедиктом Говардсом! Не та лига! Так раздави же его, как жука. Купи его, завладей им, используй его, чтобы точно приняли закон о монополии, и к черту труса Хеннеринга. Если ты хозяин Баррона, то ты хозяин влияния на сто миллионов зубастых бездельников, ты их хозяин, ты хозяин страхов, умов, голосов, органов, Конгресса, Белого дома, всей страны… и даже когда они узнают, ты уже будешь в безопасности, в безопасности – навсегда…

Последний кусочек в моей мозаике власти, Джек Баррон, вот кто ты, умник хренов. Последний маленький кусочек, который должен встать на свое место в мозаике Фонда – за Жизнь против смерти: сенаторы, губернаторы, президент, силовики, маленький винтик в великой машине вечности, маленький жестяной винтик, Жучок Джек Баррон.

Попробуй наступить на меня, и я наступлю на тебя, усек, Баррон? Чистый Джек Баррон, любопытный ублюдок с назойливыми вопросами, Жук Джек Баррон. Ты думаешь, что сила Фонда, сила денег, сила жизни против смерти не могут тебя коснуться? Никто не говорит «нет» Бенедикту Говардсу. У меня есть туз в рукаве, и у меня есть ты, Баррон, я всегда нахожу способ достать всех, рано или поздно.

Сара Вестерфельд…

Говардс наслаждался именем, смаковал слоги. «Глупая неудачница, сумасшедшая сука, но она держит тебя за яйца, не так ли, Баррон? – думал он. – Ты считаешь, что ты сильный, Баррон, достаточно сильный, чтобы противостоять Бенедикту Говардсу… но хрен там».

Говардс улыбнулся, откинулся на спинку стула и ждал, ждал Сару Вестерфельд, ключ к Баррону. Человек не силен, когда он питает слабость к слабому человеку; он это хорошо знал. Цепочка подчинения: от Бенедикта Говардса – до Сары Вестерфельд, Джека Баррона, ста миллионов никчемных идиотов и сенаторов, конгрессменов, президента… И все звенья в цепи в порядке, кроме первого, самого простого: Сары Вестерфельд. Сара Вестерфельд… сучка на продажу. Ненавидит Фонд, значит? За передачу технологии гибернации всем и каждому?

– Да, – пробормотал Говардс. Верно, так и должно было быть. Фанатики за народную гибернацию хотят Федеральную программу сбережения тел после смерти, чтобы каждый отброс смог найти себе местечко в гибернаторе. Предложи фанатичке бесплатную спячку – и она мигом будет готова плясать под твою дудку. Цена на Сару Вестерфельд: Джек Баррон и Вечность. И первое – это его повод схватить второе!

– Баррон уже у меня в кармане, – бормотал себе под нос Говардс. – Сара Вестерфельд – вот она, цена Джека Баррона… о, счастливая Сара Вестерфельд!..

* * *

Любопытство, страх, восхищение и презрение мешались в ней; видение вырвалось из ее мозга вместо того, чтобы войти в него, сокрушающе-электрически-острое, когда Сара Вестерфельд вышла из машины, вставшей перед зловещей белизной главного Гибернатора в Гибернационном Комплексе Лонг-Айленда.

«Храм, – подумала она. – Нечто вроде ацтекско-египетского храма, где жрецы приносят жертвы ужасным богам и ищут союзов со змееголовыми идолами, чтобы отвадить самого главного, Безликого Бога. Они отваживают его, но страх заставляет их ему поклоняться. Безликий Бог Смерти подобен большому белому зданию без окон; а внутри – завернутые мумии, спящие в саркофагах из жидкого гелия и ожидающие возвращения к жизни».

Она вздрогнула, когда лысый мужчина молча, жестом священника, коснулся ее локтя. Вздрогнула – как будто могла почувствовать жидкий гелий, магию холодного нутра самого Фонда в этом прикосновении, тошнотворное касание гниющей гадины Бенедикта Говардса, ожидающего ее в этом белом, как кость, логове без окон… Зачем? Зачем она ему?

Она последовала за мужчиной, явившимся к ней домой со своим чересчур вежливым приглашением – за этаким Петером Лорре, лучащимся обаянием диктатора, вежливостью копов Лос-Анджелеса и Беркли, участливостью тайной полиции с автозаками, спецназом и камерами, оружием, армейскими сапогами и всем прочим таким добром, припрятанным за крокодильей улыбкой – через широченную, зеленую, почему-то кажущуюся пластиковой лужайку. «Здесь они меня не достанут, – думала она. – Все-таки есть еще права… есть еще акт о неприкосновенности личности…»

Сара вздрогнула. Тела, помещенные в морозильную камеру, не могли быть возвращены в общество даже при участии всех судов мира – только после того, как Фонд найдет способ размораживать их, это будет иметь хоть какой-то смысл…

Возьми себя в руки, девочка.

«Никто не собирается вас замораживать, мистер Говардс просто хотел бы немного с вами пообщаться», – проворковал скользкий посланник. Ага, конечно, небольшой разговор между муравьем и слоном. «Я боюсь, – призналась она самой себе, – не знаю чего, но, ох, я боюсь. Власть – вот какое имя он бы дал моему страху. Арена, где происходят поистине важные события. Рынок неподдельной силы, детка». Вот как наверняка сказал бы он, этот пронырливый ублюдок. Джек и Говардс – одного поля ягоды. Джек знал бы, что говорить, а чего не говорить, и придумал бы пятнадцать способов завязать эту скользкую ящерицу узлами, чтобы из нее вышла отменная сумочка.

Джек…

Они прошли через лужайку, по тропинке мимо огромного морозильника, и в пристройку поменьше, с окнами; их встретили холодные коридоры в голубых пастельных тонах с плюшевыми красными коврами, двери орехового дерева, запахи секретарш, кофе, стук по незримым клавишам, человеческие голоса. Офисное здание – ничего, что напоминало бы операционную. Никаких химических душков морозилок и крови, булькающей в колбах. Ни намека на ощущение, будто в коридорах слой за слоем лежат замороженные мертвые тела, ожидающие своего часа, овеянные кладбищенским холодом (холоднее, чем в любом склепе). Обычное офисное здание, контора с паршивым декором, безвкусица Бенедикта Говардса в техасском индустриальном стиле.

Но это напугало ее еще больше. Безликое здание, похожее на безликий морозильник без окон, безликий бог смерти Говардса, безликий вежливый посланник, безликость этого, будь проклят он и Джек с ним в придачу, реального мира, мира власти, где люди – лишь мутные образы друг для друга, пешки на шахматной доске; безликие игры жизни и смерти – все это оказалось еще хуже для ее восприятия.

Этому миру никогда не стать моим, подумала она. Он напоминал ей бред, рожденный передозировкой ЛСД, плод тяжелого похмелья, вуалью наброшенного на острую паранойю. Она чувствовала себя существом из чересчур мягкой плоти в этой обители ножей и прочих стальных фаллосов, выпирающих вперед, что поршни.

Джек… Джек, сукин ты сын, почему ты не здесь, не со мной? Джек дал бы тебе то, что ты заслуживаешь, Бенедикт Говардс! Горячая смелость поджечь мир, перчатка, брошенная в лицо копам Беркли, копам Лос-Анджелеса, копам Алабамы, я и мой мужчина – против всех. Его тело рядом с моим в постели – на одном локте я, на другом телефон, и из динамика о том, как мир исправляется к лучшему, вещает голос Люка Грина… и все наши друзья, наши соратники с горящими очами, вбирают этот голос надежды в своих постелях и занимаются любовью, а не грызней за жердочку повыше, и все в этот дивный миг кажется достижимым и возможным. Мужчина – это не только Власть, Бенедикт Говардс; это еще и Дух. Мягкая плоть может быть гораздо мощнее и строже всех твоих стальных обелисков…

О, Джек, где ты все это потерял, где ты сейчас, ты мне нужен сейчас, мой рыцарь в доспехах из мягкой плоти, руки вокруг моей талии, взгляд свысока на обезумевшую толпу, и только твой голос – как меч, наша любовь – как броня…

Она вздрогнула, когда лысый мужчина открыл дверь и провел ее через обезлюдевший предбанник. Полупустая чашка кофе все еще стояла на пустом столе секретаря, напоминая о Летучем Голландце – все куда-то встали и пошли, податливые пешки неведомой Власти, и никто не знает, вернутся ли они сюда еще хоть на секунду? И Сара вспомнила, как она одинока – совершенно одна, навек отделенная во времени и пространстве от своего рыцаря в ржавых доспехах, единственного и неповторимого. Все, что осталось от Джека, – это боль воспоминаний.

И Сара вспомнила последние слова, брошенные им ей, грустные, пустые слова, даже без жара гнева: «Время крестового похода детей прошло, дорогая. Найди себе симпатичного идеалистичного паренька с большими причиндалами – и, возможно, ты будешь счастлива. Ты не можешь вписаться в мой мир, ты не можешь вписаться в меня. Мне выпал отличный шанс – я свое отыграл, и я не хочу становиться неудачником снова. Даже ради тебя, Сара».

И он даже не поцеловал ее на прощанье.

Холод воспоминаний закалил внутри нее какую-то сталь. Сохраняя воспоминания о Джеке, который ей все еще нравился, и о Джеке, вызывающем один лишь гнев, она вошла в офис. Лысый мужчина отошел в сторонку, держа дверь открытой, и сказал:

– Мистер Говардс, это Сара Вестерфельд.

Дверь за лакеем закрылась.

Мужчина за голым столом из глянцевого тикового дерева («Это не его стол, – подумала Сара, – он нечасто пользуется этим кабинетом, не живет за этим столом») больше походил на чьего-то богатого дядюшку – румяный, строго одетый, полный, в коричневом костюме и шляпе того же цвета из эпохи семидесятых, – чем на Бенедикта Говардса, акулу, снующую в морях силы, безрассудства и смерти. Он указал ей на очень дорогое, но из рук вон плохо спроектированное, жутко неудобное кресло из тикового дерева и кожи пони, приветственно взмахнул набрякшей пухлой ладонью и произнес:

– Мисс Вестерфельд? Я Бенедикт Говардс.

И он посмотрел на нее глазами, похожими на темные логовища, свирепым взором дикой лисы, очами власти и страха, зырком стальной напряженности. В небесах или глубинах тлел огонь очей звериных?..

– Что вам от меня нужно? – спросила она, падая в кресло и внезапно осознавая, что оно было нарочно неудобным, специально спроектированным так, чтобы сидящий в нем человек пребывал в уязвленном положении. Еще одна уловка параноидальной системы власти.

Говардс улыбнулся крокодиловой улыбкой лжедядюшки, собрал розовощекое лицо в маску василиска из мертвой плоти вокруг острых безумных глаз и сказал:

– То, что я хочу от вас, – ничто по сравнению с тем, что я готов вам дать.

– Но мне ничего от вас не нужно, – сказала Сара. – И я не могу представить, что такого вы можете получить у меня. Если только это не какая-то ошибка с вашей стороны, мистер Говардс… или, быть может, вы интересуетесь не мной, а моей работой? Мне уже случалось разрабатывать дизайн для офисных зданий – и, знаете ли, этому местечку определенно кое-какие перемены стиля пошли бы на пользу…

Говардс откликнулся неискренним смешком.

– Меня гораздо больше интересует жизнь, чем искусство. А вас, Сара? – спросил он. – Разве не у всех так?

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она тогда с невинной раздражительностью ребенка. – И я, насколько помню, не давала вам разрешения называть меня просто Сарой.

Говардс проигнорировал все это, как будто разговаривая по видеофону с односторонней связью.

– Вы, Сара, занимаетесь декорированием, – сказал он, – а я – делом жизни. Делом жизни вечной. Вам не кажется это интересным?

– Меня не интересуют ни вы лично, ни ваш ужасный Фонд, – сказала Сара. – Вы сами по себе – ужасный человек, и все ваши дела ужасны. Вон на что замахнулись – назначать цену человеческой жизни! Единственное, что в вас интересно, мистер Говардс – это то, как вам удается смотреться в зеркало и не блевать. Чего вы от меня хотите? Зачем вы меня сюда притащили?

– Никто не притаскивал вас сюда, – спокойно сказал Говардс. – И не похищал, замечу. Вы сюда явились по своей воле.

– Да, потому что, если бы не моя воля, вы бы меня похитили – не так ли? – сказала Сара, замечая, как гнев преодолевает страх. Катись к дьяволу, Бенни!

– Я скажу вам, почему добрая воля в действительности имела место, – продолжил из-за стола Говардс. – Вы не можете обмануть себя этим ложным пуританством; никто не сможет обмануть Бенедикта Говардса. Вы пришли сюда, потому что очарованы, как и все прочие. Вы явились подышать воздухом вечности. Не пытайтесь меня обмануть – на всей Земле нет ни одного мужчины и ни одной женщины, кто был бы всецело равнодушен к возможности получения места в Гибернаторе на день своей смерти. А вы – такая же, как и все. Вам, как и всем, хотелось бы знать, что, когда круг теней сомкнется, погасив вас, как свечу, чернота не будет вечной. Что вас не зальют формальдегидом до бровей и не отдадут в пищу червям. Что Сара Вестерфельд не исчезнет навсегда. Закрывать глаза в последний раз всегда проще и приятнее, когда твердо знаешь, что это не последний раз, верно? А каково тогда знать, что последнего раза не будет ни в этом столетии, ни в ближайшую тысячу лет? Что смерть – это просто долгий сон, и из него есть выход в реальность лучше этой, в молодость, в былое здоровье, к прежней красоте? Именно поэтому вы, Сара, здесь – и никто не выворачивал вам рук. Вы можете уйти в любой момент, сразу, как пожелаете. Ну же, идите, если хотите. Отвернитесь от лика бессмертия.

И пока он говорил, его глаза изучали ее – холодные, ласковые глаза, сатанинско-серные. Он смотрел, как его слова отражаются от лица Сары, с его улыбкой василиска, говорящей, что он знает все, – знает, что она скажет дальше. И почему она скажет это. Он знал ее изнутри лучше, чем она сама, и по причинам, ей неясным, был готов воспользоваться ее знаниями.

– Я не… я не думаю, что вы привели меня сюда для обсуждения экзистенциальной философии, – сказала она тихо.

– Философии? – Бенедикт Говардс скривился, произнося это слово, будто куснул лимон. – Я с вами не об академической чепухе под стать Беркли говорю. Я о вещах реальных, моя дорогая, – о смерти, о самой суровой правде из всех имеющихся. Вам известно что-то хуже смерти? Лично мне – нет, а я, уж поверьте, глядел смерти в лицо. Я видел, как тени смыкают этот чертов круг, пока жизнь вытекает из тела в банки да склянки. Уродливее лица во всем мире нет. Вы сами увидите, когда придет час, Сара Вестерфельд, – увидите и ничего сделать не сможете. На следующей неделе, или в следующем году, или через семьдесят лет вы посмотрите в эту бездонную черную пропасть, и последнее, о чем вы подумаете, – о том, что вы не можете думать ни о чем другом. Вам об этом рассказывали на факультете философии в Беркли, дорогая Сара?

– К чему вы ведете? – прокричала Сара с края ужасного черного кратера, бездонной пропасти, состоящей из пенящегося «ничего», взывая оттуда к злобному крокодилятнику, выцарапывающему острыми когтями гнусные образы страха на стенах уборной ее разума.

– Я пытаюсь купить вас, мисс Вестерфельд, – ответил он тихо. – И поверьте мне, вы продадитесь. Никто не говорит «нет» Бенедикту Говардсу. Потому что я плачу отменную цену. Покупаю с потрохами – но сразу, не в кредит. Мой принцип таков: каждому да дать то, чего каждый хочет.

– Вы сумасшедший, – отрезала Сара. – Я не хочу от вас ничего – ни за какие деньги, ни по какому-либо поводу. Ни сейчас, ни когда-либо впредь.

– Подумайте, каково это – быть мертвой, – с интонацией гипнотизера выговорил Бенни Говардс. – Мертвец – это просто куча изъеденной червями плоти, гниющей под землей. Это конец, Сара, – конец всем вашим воззрениям и идеям, конец всему, чем вы были или хотели бы быть. Не в ваших силах победить смерть, мисс Вестерфельд. У вас нет выбора – остается только дождаться и смириться. Ваши надежды – прах. И срок слишком мал.

– Зачем же… зачем так, – пробормотала Сара. «Никто не говорит о подобных вещах так, как привык говорить я, – отметил про себя Говардс. – Всем нравится забываться, ибо проще не думать, чем думать. А я ведь пока что просто сделал легкий надрез – я еще даже не стал сдирать шкуру живьем, но я уже слышу отголоски воплей отчаяния и гнева, мисс Вестерфельд».

– Я говорю с вами о смерти, чтобы вы могли ценить жизнь, – пояснил он. – Тем более – жизнь вечную. Потому что благодаря моим скромным стараниям вам, мисс Вестерфельд, совсем не обязательно умирать. Я могу обеспечить вам сохранность в моем Гибернаторе. И да, смерть перестанет быть смертью благодаря мне. В один день вы просто заснете старой, в другой – проснетесь молодой. Разве это не лучше, чем быть мертвой, мисс Вестерфельд?

– Место в Гибернаторе… в обмен на что? У меня нет необходимых денег. Да и потом, это несправедливо… те немногие, у кого есть то, что вы хотите, будут продолжать жить, а остальные умрут навсегда. Это самое ужасное в вас и вашем Фонде: люди гибнут тысячами, а богатые ублюдки вроде вас живут вечно! Тогда как народная гибернация…

– Кто из нас тут философствует? – насмешливо проворчал Бенедикт Говардс. – Конечно, никто не должен умирать. Но поскольку я не могу погрузить в спячку всех, я ввожу в спячку тех, кому есть что предложить мне взамен. Я монстр лишь потому, что не могу сделать всем одолжение? «Народная гибернация» – ну да, ну да, как же! У моих ученых – единственный рабочий метод гибернации. Аналогов нет и близко. Либо вы доверяетесь мне, либо вы прах. Облегчит ли ваша добродетельность, Сара, ваше самочувствие на пороге смерти? Да о чем тут вообще говорить, черт возьми. Ну так что, хотите встать, уйти и больше никогда меня не видеть?

Сознавая только свою плоть, свои губы, язык, полный крови, пока она произносила слова, сознавая вкус слюны и ощущение смертности на зубах, Сара произнесла:

– Как видите, я еще здесь. Конечно, я не хочу умирать. Но пока что вы меня не купили. Есть такие вещи, на какие я никогда не пошла бы – даже ради того, чтобы жить вечно. – На экран ее разума проецировались мерзкие образы: оскопить Джека Баррона зубами, удавить щенка и съесть его сырым, убить мать, лечь под Говардса… Алчный, полный безотрадности поиск цены – сама по себе высокая плата самонадеянному и всезнающему хорькоглазому сатане, давящему своей властью чудовищу, знающему невыносимую истину: смерть – это конец превыше всех концов. Какое преступление могло быть слишком ужасным, чтобы он удовлетворился им? «Прошу тебя, – умоляла Сара собственный разум, – покажи мне что-нибудь слишком ужасное, но все еще оставляющее лазейку к принятию!»

– Расслабьтесь, Сара, – сказал Бенедикт Говардс. – Я не хочу, чтобы вы кого-то убивали, и мне не нужно ваше тело. Хотите жить вечно? Тогда от вас требуется лишь одно – снова, как в старые добрые времена, идти ноздря в ноздрю с Джеком Барроном.

Такой удар застал ее врасплох, пронзив беззащитную, мягкую женскую плоть ее разума. Никакого невыразимого преступления – просто снова Джек в ее жизни. Джек! Джек!

Сара увидела холодные расчетливые глаза Бенедикта Говардса, в коих читалось явное осознание силы, и поняла, что имеет место некая тайная игра. Что знал этот скользкий тип, – и чего не знала она? Джек вдруг стал важным фактором, измеримым количеством власти, и Говардс хочет себе эту власть. «Я – не более чем цена, назначенная Джеком за уступки, – подумала Сара. – Сара Вестерфельд – снова в его постели, занимающаяся с ним любовью, как во времена Беркли, но при условиях, поставленных Джеком. Значит, мне предлагают вернуться к Джеку – и жить вечно с жалким отголоском прежнего человека, павшим до того низко, что ему потребовались сутенерские услуги человека-рептилии Говардса».

– Неужели Джек пал так низко? – цинично спросила она. – Что же он должен сделать для тебя, когда я отдам ему свое тело?

Бенедикт Говардс рассмеялся.

– Вы плохо о нем думаете, Сара. Баррон ничего обо всем этом не знает и никогда не узнает. Я не собираюсь ему говорить… да и вам это ни к чему, верно? Я не выдам эту сделку Баррону. Вы просто убедите его занять мою сторону в одном неназванном конфликте. Хочу, чтобы Джек Баррон подписал бесплатный Контракт на гибернацию, подобный тому, какой я вам предлагаю. Такова сделка. В тот день, когда вы заставите Джека Баррона подписать с Фондом Контракт на бесплатную гибернацию, я подпишу ваш. И это единственное, что вам придется для меня сделать, Сара, – после этого наши деловые отношения закончатся. Меня нисколько не волнует, покинете ли вы Джека, или останетесь с ним, или даже выложите ему всю подноготную сделки… это, конечно же, было бы некрасиво, но мне без разницы, правда. Все карты вам в руки. Так что думаете? Как по мне, это сделка всей жизни.

– Но я не люблю Джека. Я презираю его почти так же, как презираю вас.

– Ваша личная жизнь – не мое дело, – отрезал Говардс. – Хотя, сдается мне, вы сейчас напоказ кривите душой. И вы сами – не Дева Мария, Сара; не нужно обманывать себя. Вы спите с каждым встречным и поперечным, кто оказывает вам хоть какие-то знаки внимания. Не хотите же вы убедить меня в том, что любите их всех? Для такой, как вы, ничего не будет значить позависать с кем-то недолгое время… недолгое, но достаточное, чтобы этот хорошо знакомый нам с вами «кто-то» подписал контракт, гарантирующий ему – и вам заодно! – бессмертие. Я полагаю, от такой сделки больше толку, чем от секса с половиной мужского населения Виллиджа. Мы оба знаем, что вам по плечу заставить Джека подписать контракт – он ведь все еще без ума от вас, как ни крути! И, кто знает, вдруг вам понравится вернуться к этой отправной точке… мы оба знаем, что такой исход вполне возможен, – не так ли, моя дорогая мисс Вестерфельд?

– Ты омерзителен, – отчеканила Сара. – Ненавижу тебя. «Не впутывайся в это, – сказала она себе. – Уйди, уйди от вечности, от ужасной “реальной власти”, уйди от Говардса и заодно от Джека – раз и навсегда; пусть эти две рептилии пожрут друг друга, они просто созданы друг для друга».

Но Джек… Джек в опасности: он ходит, как лунатик, в лесу стальных лезвий, бедный слепой Джек, окруженный… слепцами? О да! Глупый Бенедикт Говардс – слепой до ужаса дурень! Видение ясно развернулось перед ней: Джек, бедный слепой, идущий, как лунатик, к паутине, сплетенной безликим богом смерти Говардсом, и она сама – последняя из нитей дьявольского заговора; любовь, ее любовь, любовь Джека, использованная для завершения смертельной паутины.

Мог ли Бенедикт Говардс быть таким глупым? Глупым, о да! Слепым к любви и, судя по всему, принципиально неспособным распознать ее мощь… Да, в плане этого рептильного гада есть дьявольский изъян. Потому что воссоединившийся с Сарой Джек, разъяренный Джек, любящий Сару Джек, Джек времен Беркли – это апокалиптический ангел, который запросто уничтожит Говардса, уничтожит Фонд, уничтожит себя бывшего и пробудится к своему истинному «я»…

«Я раздобуду тебе Джека Баррона, – подумала Сара. – Но это будет мой Джек Баррон. Итак, нужно проявить смелость. Согласиться на сделку – вернуться к Джеку – полюбить его и заставить его подписать контракт».

– Наш договор, – спросила она сдержанно и подозрительно, – имеет документальную основу, публичную и неоспоримую? Если да – то будут ли у нас имеющие законодательную силу копии?

Говардс понимающе улыбнулся.

– Я определенно не жду, что вы двое мне поверите, – произнес он. – Само собой, у вас обоих будут составленные согласно образцу контракты в трех экземплярах и с подписями.

– Ты безжалостный, хитрый и злой человек, – припечатала Сара. – И знал ведь заранее, что в конечном итоге выиграешь… и выиграл. Я в деле.

«Да, – подумала она. – Я в деле. Я буду танцевать под твою музыку до тех пор, пока не будут подписаны контракты, а потом мы с Джеком снова объединимся, на сей раз навсегда. Навсегда! И в этом тандеме – уж я-то о том позабочусь – будет не новый пораженец-Джек, а старый Джек времен Джека и Сары в Беркли. И этот Джек, решительный ангел гнева, уничтожит тебя, Бенедикт Говардс. Это будет мой Джек, снова проснувшийся и оживший; Джек и Сара снова вместе – как и должно было быть… и на этот раз – навсегда. Навсегда!»

– Приятно вести дела с такой женщиной, как вы, – заключил Бенедикт Говардс с кривой улыбкой, сверкая стальными глазами, чей взор прошивал насквозь и рождал ледяную дрожь страха, расстраивающую ее грандиозные планы… что знает человек-рептилия, насколько глубоко прозревают его ласковые глаза?

«Смелее, Сара! Смелее! – сказала она себе. – Этот божок смерти слеп к цветовой длине волны силы любви, он не может видеть ее, он не может рассчитать силу любви в паутине силы. Что может человек, верящий, что может превратить теплую мягкую любовь в тупое стальное оружие паранойи? Он обречен».

Глава 6

– Выходи за меня замуж, Кэрри, детка, – взмолился Джек Баррон, поглощенный пылом долгой совместной ночи, когда утреннее солнце засияло сквозь прозрачный купол потолка спальни и пролило свет на зеленую пластиковую траву, на увитый плющом каркас кровати, на искусственные растения на полу патио, на розовую плоть Кэрри Дональдсон в наряде Евы.

Кэрри пробормотала некий неразборчивый сарказм в подушку. «Ей тяжко просыпаться, – подумал Баррон. – Терпеть не могу женщин, напоминающих поутру увядшие орхидеи. Сара вот вставала раньше меня – и запрыгивала на меня просто для того, чтобы разбудить, и никак иначе! Что ж, мисс Дональдсон, в том, что произойдет дальше, виноваты только вы сами».

Он протянул руку назад, копаясь в искусственном плюще у изголовья кровати, щелкнул выключателем на панели управления и стал ждать реакции, когда стенная дверь, ведущая во двор, отодвинется в сторону, впуская с улицы прохладу майского утра. Кэрри вскрикнула и инстинктивно прижалась к нему, оторвалась от подушки и рыкнула:

– Прикрой мою задницу, чертов садист, – я замерзаю!

Джек, довольно посмеиваясь, оставил консольный реостат в промежуточном положении – и нагревательные спирали, встроенные в матрас, начали излучать тепло, распаривая их с Кэрри голые тела и противодействуя холодной температуре внешнего мира.

– Вот, уже лучше, – сказала Кэрри, перекатываясь на спину. Ее маленькая грудь задорно подпрыгнула поверх острых ребер. Верхняя часть ее бедер все еще алела, подметил Баррон с удовлетворением альфа-самца. – Знаешь, я, похоже, понимаю, как себя чувствует сейчас этот твой Бенедикт Говардс.

– И как же? – Джек уставился на нее, вопросительно приподняв бровь.

– Жестко трахнутым, – сказала Кэрри Дональдсон с циничной улыбкой.

Баррон рассмеялся, но без искренности, сугубо формальности ради. Кэрри была лучшей в постели, хотя и очень «по-американски» лучшей. Он смотрел на ее холодное угловатое лицо, на длинные черные волосы, собранные в хвост и не растрепавшиеся после целой ночи наслаждений, гадая, что же у нее внутри. Она слишком хорошо занималась любовью, чтобы это было притворством, но где же связь между ее вагиной и мозгом? Что она на самом деле от него получала? Явно ничего такого, чего не мог дать любой другой влиятельный парень из телекомпании, чьими корпоративными интересами была столь плотно набита ее голова (в этом мнении о ней сходились буквально все, кто знал ее). Ее мозг был полон нераскрытых тайн для любого, кто ее знал, а влагалище – нерастраченного тепла для любого, кто с ней спал, но никакой обратной связи между этими двумя органами не прослеживалось. «Всего один раз, мисс Кэрри Дональдсон, – подумал Джек, – мне хотелось бы по-настоящему вас трахнуть… заняться любовью с вашим сложным умом, а не с вашей гостеприимной щелкой. Но реально ли это – вскружить запрограммированному высшим руководством телестудии компьютеру голову с такими сексуальными длинными черными волосами?» Куда проще в этом случае проникнуть между этих хорошеньких ягодиц, выставленных на обозрение, чем в хитросплетение потаенных микросхем и неизреченных программных кодов.

«Ты меня беспокоишь, Кэрри, – подумал он, – я занимаюсь с тобой любовью неделю за неделей, прилагая массу телесных усилий, и притом не имею ни малейшего доступа к твоим мозгам. Возможно, сознательный расчет? Или это такой вызов моей склонности чрезмерно интеллектуализировать сексуальное удовольствие… но только вызов от кого – лично от тебя, Кэрри, или от больших и важных шишек где-то в верхах телекомпании?»

– Что творится в этой косматой голове? – поинтересовалась Кэрри, расправляя волосы, ниспадавшие ему на уши, скользя холодными пальцами по его коже.

– Я и сам хотел задать буквально тот же… – Тут Джека перебила трель звонка видеофона в спальне. Он перевернулся на спину, опираясь на локоть, чтобы оказаться лицом к пульту управления; нажал кнопку удержания вызова, перевел этот самый вызов на терминал, что стоял в гостиной, дистанционно включил газовые горелки в камине в гостиной, вскочил с кровати и прошел в гостиную с голой задницей – с иронией отметив, что Кэрри потрусила верной собакой за ним. Даже будучи нагой, как праматерь Ева, эта женщина, благодаря весьма основательной «прошивке» от боссов телекомпании, не могла оставить без своего внимания потенциально деловой звонок.

Баррон подошел к настенному терминалу, достал стандартный видеофон из ниши рядом с автоматическим записывателем сеанса связи, вальяжно растянулся на красном ковре с густым ворсом, установил камеру так, чтобы было видно только его лицо, подключился, импульсивно включил диктофон и сказал: «Джек Баррон слушает», – когда Кэрри присела на корточки слева от него, благоразумно оставаясь вне зоны охвата камеры видеофона.

Джек вздрогнул, когда на экране видеофона появилась лысая, как колено, макушка, а за ней и широкое неославянское лицо Грегори Морриса, республиканца лишь по счастливой случайности (по сути, он в своей общественной позиции застрял где-то между влиятельным борцом за социальную справедливость и кандидатом от демпартии). Грегори занимал пост губернатора Калифорнии, де-факто – возглавлял республиканскую партию. Кэрри узнала Морриса – ее холодные секретарские глаза немного расширились, но она быстро вернула себе самообладание.

– Доброе утро, мистер Баррон, – сказал Моррис уверенным властным голосом (слишком уж властным, наигранно-властным, как отметил Джек без всякой задней мысли). – Примите мои поздравления.

«Что за дела?» – подумал Баррон, украдкой поглядывая на Кэрри: глаза ее сделались еще шире, влажные губы приотворились. Коварный босс, избалованный мальчишка Джек, любитель сетевых развлечений, болтает с настоящим губернатором в прямом эфире! Жук Джек Баррон мигом смекнул: чего бы ни хотел этот идиот Моррис, для него это был способ наконец поиметь мозг Кэрри. Конечно, он удержит этот звонок любой ценой – и пускай же Кэрри Дональдсон станет его единственной аудиторией.

– А позвольте поинтересоваться, с чем вы меня поздравляете, Моррис? – спросил Джек, намеренно делая акцент на фамилии собеседника. И да, теперь глаза Кэрри буквально его пожирали!

– С вашим последним выступлением, – сказал Моррис. – Первоклассная работа. Вы, как я смею надеяться, уже стоили законопроекту Говардса пяти голосов в Сенате и дюжины – в палате представителей. Ваше имя вот-вот войдет в историю, мистер Баррон. Выпуск шоу произвел впечатление на многих людей, в том числе и на очень важных персон. Я знаю, что республиканская партия выступает против законопроекта, потому что он душит свободное предпринимательство в…

– Чушь собачья, – бросил Баррон, подивившись эффекту, произведенному этим словом на отъявленного ханжу Морриса, – и на Кэрри, когда Моррис притворился, будто нарушения джентльменского этикета не произошло. – Вы выступаете против законопроекта Говардса только потому, что за вашими соперниками-демократами стоят большие деньги Фонда. Вы также знаете, что Говардс принципиален в заключении контрактов нагибернацию с вами – вы бы с удовольствием купили его товар, да только он не спешит его вам продавать. Так что давайте без этих игр в Микки-Мауса. Что у вас на уме, Моррис?

– Ладно, мистер Баррон, – сказал Моррис, казалось, подавляя непомерное негодование в соответствии с каким-то заранее разработанным планом. – Я перейду сразу к делу. Как бы вы отнеслись к предложению стать президентом Соединенных Штатов?

Баррон застыл, рожая остроумный ответ, но тот все никак не мог сформироваться в его сознании. Он застыл, скованный дежавю: чердак в Беркли, рядом с ним не Кэрри, а другая девушка, сидящая на другом полу, большие глаза, медово-русые волосы, приковывающие его взгляд, поблизости – Люк Грин, Вуди Каплан, Марковиц и девушка с косичкой, и темная комната перед ним полна горящих глаз, глядящих на него; «с уверенностью можно сказать, что родина Коалиции за социальную справедливость теперь контролирует двадцать восемь конгрессменов, ключевую силу в Нью-Йорке и в каждом штате Юга, а также в Иллинойсе и в Калифорнии…» Полный круг: от младенца – большевистского мессии, мечтающего о власти на чердаке Беркли, от Сары, с вящим благоговением взирающей на него, – до лидера взбалмошной «третьей силы», до Жука Джека Баррона, подключенного к экранам сотен миллионов американцев, слушающего жалкую реликтовую тарабарщину, несбыточные чаяния о возвращении к власти увядающей на глазах Республиканской партии (теперь уже самой по себе тянущей на затрапезную «третью силу»).

– Могу ли я выбрать Люка Грина своим заместителем на выборах? – выдвинул Баррон соразмерную по силе завиральности идею.

– Возможно, – ответил Моррис. Настала очередь Баррона снова удивиться непонятному ответу; ревнители Комитета Борьбы за социальную справедливость и республиканцы были противоположностями во всем, кроме взаимного отвращения к монолитной, доминантной, централизованной однопартийной мечте демократов. Моррис, верно, шутит… или… или что?

Баррон наблюдал за Кэрри, теперь полностью поглощенной диалогом, который, как он видел, она воспринимала как перепалку между двумя влиятельными людьми, а не как что-то личное; уж точно – не как предназначенное для нее одной шоу Жука Джека Баррона. Наконец-то хоть что-то перекрыло директивы телекомпании в ее голове, остудило норов совершенного гибрида секретарши и сторожевого пса. Вид Морриса заставил эту рыбоньку заглотить наживку, крючок, леску и грузило разом.

– Ладно, Моррис, – сказал Баррон. – Признавайся, что у тебя на уме.

– Все просто, Джек, – откликнулся губернатор каким-то новым, продуманным тоном. – Только два президента от Республиканской партии побеждали в выборах со времен Тедди Рузвельта. Мы должны во что бы то ни стало победить в следующем году, чтобы нас хоть кто-то продолжал воспринимать всерьез. И мы в такой ситуации, что не можем позволить себе быть разборчивыми в выборе средств. Единственный возможный способ победить на выборах – стать частью Коалиции Борцов за социальную справедливость, поддерживающей общего кандидата в президенты, и решить общую проблему. Единственное, что объединяет нас с коалицией – несогласие с ценой, задранной за гибернацию. Они ратуют за заморозку как за общественное достояние. Нас, в свою очередь, вполне устраивает заморозка как частный конкурентный бизнес. Но мы оба можем согласиться с тем, что выступаем против демократической позиции, в настоящее время – магистральной. Единственный человек, которого мы можем выдвинуть и который также мог бы получить симпатии от Борцов – это ты, Джек. Ты основал их движение. Ты всыпал по первое число Бенедикту Говардсу. Ты – близкий друг Люка Грина… и у тебя есть преданная аудитория «Жука». Несметное число народа видит тебя каждую неделю – с сегодняшнего дня и до самых выборов. С тобой мы можем провернуть тот же фокус, что и с Рейганом, – и на этот раз отыграть с блеском, по полной программе. Ко времени выдвижения у тебя уже будет больше сторонников, чем у любого возможного кандидата от Демократической партии. Я абсолютно серьезен, Джек. Сыграй в нашу игру – и мы сделаем тебя президентом Соединенных Штатов.

Президент Соединенных Штатов. Эти слова прозвучали странной кислотной музыкой («Да здравствует вождь» – естественно, в сопровождении риффов электрогитары) – даже из уст этого жалкого сумасшедшего. Баррона очень позабавила эта рефлекторная реакция его собственного организма, вызвавшая слуховые воспоминания об инаугурации Кеннеди… но еще больше его позабавило то, что Кэрри Дональдсон ныне смотрела на него сверкающими от удивления глазами маленькой девочки – ни дать ни взять Сара времен Беркли. «Ого, так я трахаюсь со следующим президентом Америки? Иисус Христос на велике!» – аршинными буквами было выписано на этом личике, и Джеку от этого сделалось и смешно, и дурно.

Баррон откинулся в кресле и как бы случайно (но на самом деле, конечно, нарочно) стукнул по видеофону, слегка наклонив его, чтобы Моррис увидел сиськи Кэрри во всем великолепии – и понял, что и сам Джек не особо-то одет. Маневр тут же заставил Морриса напрячься.

– Да ладно, чувак, – сказал Баррон, демонстративно почесывая яйца, – даже будущему президенту иногда приходится брать даму в постель. (Посмотрим, как долго продержится этот парень.)

– Хорошо, – сказал Моррис губами, сведенными вместе крепко, как половинки кошеля скряги. – Так что думаешь о моем предложении? Что скажешь?

– Ну что сказать, ну что сказать! – пропел Джек Баррон. – Я скажу, что ты сошел с ума, вот что. Для начала… эх, это все настолько безумно, что нет смысла тратить сейчас время на серьезные обсуждения… но ладно, хоть ты и псих, но делового стиля тебе не занимать – так что давай поболтаем как бы всерьез. Начнем с того, что я ненавижу все, что собой представляет Республиканская партия. В наши дни твои сторонники – не более чем сборище старушек из Пасадены, фанатичных последователей Уоллеса и очень богатых, до усрачки жадных людей, верящих, что хороший президент – это человек, находящийся на десять световых лет правее Гитлера. Вы не смогли бы победить на президентских выборах, даже если бы от вашей шарашки баллотировались воскрешенные дуплетом Иисус Христос и Джон Фицджеральд Кеннеди. Почему бы тебе не вернуться под свой сырой камень, змей? Там тебе самое место. На мой взгляд, республиканский ярлык политически эквивалентен сифилису. Не думаю, что это как-то тебя заденет, дружище, – я из твоих собственных речей уловил, что ты не питаешь особых надежд касательно будущего партии. Я же прав, дорогой губернатор Моррис?

– Я не думал, что ты такой наивный, Баррон, – сказал Моррис, и Джек увидел грубость на его лице, уловил ее в его голосе, вспомнил, что в любом случае перед ним – губернатор крупнейшего штата в мире. Отчаявшаяся, потерянная, извечно проигрывающая Великая Старая Партия все еще контролировала множество отраслей, уйму страховых компаний на Мэдисон-авеню, ворох активов на Уолл-стрит – и теперь Моррис напоминал Джеку об этом своим голосом, своим лицом, своей осанкой. – Полагаешь, мы не в курсе, кто ты, с кем ты и что ты о нас думаешь? Ты правда держишь нас за таких непрошибаемых дураков, Джек?

– И при всем при этом вы хотите выдвинуть меня как своего кандидата в президенты, – парировал Джек, и вдруг лицо Морриса сделалось ужасно похожим на лицо Говардса. Их заманчивые предложения слиплись в одно. Колесики и шестеренки в невидимых аппаратах власти крутились и визжали, чудовище Франкенштейна трепыхалось под окровавленной простыней… но Моррис и Говардс – лишь два хорошо просматривающихся аспекта этого скрытого под толщей вод айсберга!

– Да, хотим, – подтвердил Моррис. – Но не потому, что ты нам нравишься. Ты мне, уж поверь, точно так же противен, как я тебе. Но мы оба прекрасно знаем, что на определенных уровнях власти порой наступает момент, когда о разногласиях нужно забыть по сугубо стратегическим соображениям. Ты – товар, Джек; красивое спелое яблочко на прилавочке. Ты – имидж, ради которого мы можем объединиться с Борцами за социальную ерундистику, чтобы выиграть президентское кресло. Ты – единственный человек, способный сплотить Борцов и республиканцев против демократов и Говардса. Имидж, Баррон, – именно имидж имеет значение… как и в случае с Эйзенхауэром и Рейганом, нам нужен не человек, а его портрет в глазах общественности. Кого волнует, как на самом деле выглядит человек, с кого портрет был написан? Победит на выборах не он сам, а образ, маячащий перед жадными глазами избирателей.

На мгновение Джек Баррон забыл о Кэрри – обладательнице как раз таких описываемых Моррисом жадных глазенок, чья голая попа окончательно опустилась на прохладный пол. Он забыл о власти Республиканской партии, способной оказать экономическое давление и на финансистов, и на руководство телекомпании. Он забыл о Жуке Джеке Барроне, мысленно переместившись назад в Беркли, назад в Лос-Анджелес, к огненно-красной миниатюрной большевичке Саре, сопровождавшей его в дни кровавой и яростной невинности.

– Если я соглашусь, – холодно изрек он, – и если меня изберут… ты думаешь, что из меня получится хороший маленький президентик-республикашка?

– Этот вопрос мы тоже обсуждали, – сказал Моррис. – Мы знаем, что ты не политик, но ведь и Эйзенхауэр им не был. При тебе будут лучшие советники, солидные и опытные люди – они и будут управлять страной от твоего имени. Не придется беспокоиться о…

– Я тебе не продажная девка – не забывай! – сорвался на крик Баррон. – Думаешь, тебе и твоим однопартийцам сойдет с рук втюхать меня толпе, как одеколон, а затем выбросить, как использованный презерватив, когда ваши амбиции удовлетворятся? Да возьмите-ка вы свое чертово предложение и подотритесь им! Ты прав – я не политик, и если хочешь знать почему – посмотрись как-нибудь в зеркало, если кишка не тонка будет. Ты опустился ниже, чем сутенер из приграничного мексиканского городка, чтобы подняться хотя бы на высоту тараканьих яиц, тебе придется вскарабкаться на Эмпайр-Стейт-Билдинг. Ты и подобные тебе… вы все черви, черви в крови Америки. Вы даже недостойны чистить за мной унитаз. Я – телеведущий, а не шлюха; сколько отдано – столько получено. А ты – последний из динозавров, Моррис… и мне будет приятно посмотреть, как запоздалый астероид с честью и по заслугам раскроит твою лысую рептильную башку!

– Кем, черт возьми, ты себя возомнил? – теперь-то Моррис зашипел, как змея! – Ты не можешь разговаривать со мной в таком тоне безнаказанно! Играй в мою игру, или я тебя уничтожу – я окажу давление на твоих финансистов, на твоих…

Джек Баррон рассмеялся хриплым, фальшивым смехом, снимающим напряжение. «Все идиоты в этой стране думают, что смогут учинить что угодно над бедным старым Джеком Барроном, – подумал он. – Говардс, Моррис… идеальное комбо из идиотов».

– Ты жалок, ты знаешь это, Моррис? – сказал он. – А в курсе почему? Потому что я записал весь наш разговор, вот почему. Твоя круглая рожа и твой длинный язык в любой момент могут всплыть в прямом эфире «Жука Джека Баррона», как только с твоей стороны возникнут хоть какие-то… скажем так, колебания. Ты показал свое истинное лицо на камеру – и я могу показать его сотне миллионов простых граждан, если захочу. Ты гол передо мной, Моррис, – гол как червяк! Если я узнаю или даже заподозрю, что ты пытаешься настроить кого-нибудь против меня, дитя мое, я взорву эту бомбочку. Ступай стращать детишек, мой друг, – ты зря тратишь время, пытаясь напугать «Жука» голым задом!

– Лучше подумай о нашем предложении, – сказал Моррис, резко заставив себя перейти на мягкий, благоразумный тон сутенера. – Ты упускаешь величайшую возможность в своей жизни…

– Ага, как же. Иди на хрен. – Джек Баррон сбросил звонок и выключил записывающее устройство.

– Джек… – выдохнула Кэрри Дональдсон, обняв Баррона за талию, стоя перед ним на коленях, впитывая от него ауру власти. Ее тело пылало, ее разум был повергнут в руины, все директивы телекомпании перепутались в ее электронном мозгу. Она была завоевана им вмиг – взята грубее, чем когда-либо, выпотрошена и изнасилована этой версией Джека Баррона, цинично плюющего на мнение больших шишек. Но сам Джек теперь видел в ней только призрак Сары, Сару-Кэрри, не способную быть толковой заменой Саре-Саре. «Да и потом, – подумал он, – меньше всего мне сейчас по душе ласки привидений».

– Позже, детка, – сказал он. – Этот парень заставил меня понервничать… – И, уступив внезапному порыву, Джек набрал номер личного видеофона Люка Грина. Угловатое черное лицо Люка появилось на экране поверх чашечки кофе, на фоне роскошной главной спальни особняка губернатора.

– Привет, Клод, – сказал Грин, взглянув на кого-то вне поля зрения камеры. – Ого, Джек Баррон… в такой-то час?

– Ну, Люк, – сказал Джек, – кому, как не тебе, знать, что мне нравится здоровая жизнь со здоровым графиком.

– Дорогой мой, – парировал Грин, – я видел более здоровых, чем ты, людей в пивнушках Гарлема. И кстати… где, черт возьми, мой завтрак? – Почти сразу же чернокожий мужчина в белом костюме на мгновение вплыл в экран, держа поднос с английским завтраком. Он поставил его перед Люком и с молчаливым достоинством удалился.

Баррон усмехнулся.

– Должен признать, – сказал он, – что вы, джентльмены с Юга, знаете толк в муштре всяких ниггеров… не так ли?

Грин откусил кусок бекона, обмакнул тост в яичный желток и сказал:

– Вы, грязные левые северные коммунисты, завидуете нашему великолепному образу жизни. Мы тут, на Юге, любим наших коричневых братьев меньших. Мы по-настоящему их любим, а они любят нас в ответ. А тех, кто не любит нас и наших ниггеров, мы вздергиваем на яблонях. Так зачем ты беспокоишь такого важного южанина, как я, в столь ранний час? Сегодня не вечер среды, и эфир – не прямой… надеюсь.

– Угадай, кто только что мне звонил, – сказал Баррон, заметив, что Кэрри еще больше удивилась такому тону разговора между белым Джеком Барроном и черным губернатором Миссисипи.

– Призрак Боба Дилана? Эдди-Самозванец?

– Ты поверишь, если я скажу, что это был Дэдди Ворбакс?

– Гм…

– Грег Моррис собственной персоной, – сказал Баррон. – Ну то есть, по сути, – тот самый Дэдди. Но поверишь ли ты, если я скажу, что он предложил мне стать президентом Штатов?

Грин сделал большой глоток кофе.

– Тебе еще рано быть мертвецки пьяным, не так ли? – спросил он серьезным тоном.

– Я трезв, как стеклышко, дружище, – ответил Баррон. – Моррис и впрямь предложил мне выдвинуть свою кандидатуру на пост президента от Республиканской партии.

– Да ладно, чувак! Хватит меня дразнить и переходи к делу, пожалуйста.

– Я не шучу, – сказал Баррон. – Это правда, Люк. Этот идиот думает, что я также смогу убедить Борцов за социальную справедливость выбрать меня кандидатом, создав этакий альянс военного времени с республиканцами против демократов.

– Все еще склонен думать, что ты надо мной подшучиваешь, – сказал Грин. – Потому что, если это правда, – наш уважаемый калифорниец обезумел почище Шляпника. Скажи-ка на милость, как республиканцы и Борцы могут о чем-то договориться?

– Моррис, кажется, считает, что противодействие закону о спячке является достаточно веской причиной, чтоб замять все остальное под ковер, – сказал Джек. – Общая кандидатура не выдвигается на единой программной платформе – просто баллотируется против Бенни Говардса. Форменное безумие, не правда ли?

Джек Баррон отметил долгое, тяжелое молчание, пока Люк Грин пил кофе. Глаза друга стали холодными, жесткими и расчетливыми. Джек увидел, как Кэрри, все еще пожиравшая его глазами, перевела взгляд на изображение Люка в окошке видеофона. Неужто все враз утратили чувство юмора, кроме него?

– Значит, это правда, Джек? – наконец тихо спросил Люк Грин.

– Дружище, бога ради…

– Успокойся, жучара, – осадил его Грин. – Дай мне подумать. Ты. «Жук Джек Баррон». Республиканцы с их гнилыми деньгами… Это может сработать, ты понимаешь? Это может сработать. Бенни Говардс в роли пугала… ну да, мы бы точно не стали противопоставлять тебя Эдди-Самозванцу. Да, нам придется притвориться, что Эдди не существует, и связать демократов с Фондом, и для этого у нас есть твое шоу. Будущий президент – ум, честь и совесть Борцов…

– Да ладно, друг, с какого дуба ты рухнул? – Джек скривился; шутка перестала забавлять его. Безумец-Люк думает, что он вернулся к фантастической мании величия былых времен? Ну уж нет, второго Джека-из-Беркли ему не видать как своих ушей. – Не будь дураком. Моррис хочет использовать Борцов для избрания президента-республиканца, и, если ему это удастся, он бросит волкам всех вас, взрослых мини-большевиков. Он просто хочет, чтобы мы обеспечили ему монолитный имидж-фасад – вот и все.

– Конечно, – согласился Грин. – Но на переднем плане этой декорации – старый-добрый Жук Джек Баррон. Даже Моррис знает, что ты лодырь, потому-то и считает, что тебя легко приручить. Но я знаю тебя лучше, чем он. Если бы пришло время перейти к делу, я думаю, ты бы вспомнил, кем когда-то был. Возможно, он сумасшедший, но я готов тебе поверить. Я полагаю, что Национальный совет также будет готов, после того как я должным образом обработаю делегатов. Знаешь, может быть, я на самом деле разговариваю сейчас с будущим президентом… Что ты сказал Моррису?

– Как ты думаешь, что я ему сказал? – рявкнул Баррон. – Я сказал ему пойти на хрен.

Грин нахмурился.

– Ох уж этот твой язык без костей, – протянул он. – Ну, Моррис, полагаю, рассчитывал на такую первую реакцию – так что, может быть, еще не все потеряно. Ты записал разговор? – Грин понимающе ухмыльнулся. – Конечно, записал, о чем речь. Я-то знаю, как котелок у тебя варит. Дашь послушать?

– Забудь об этом, Люк, – отрезал Баррон. – Это поле для твоих злодеяний, а не для моих – и, раз уж я не продаюсь Моррису, не продам себя и тебе. Если я кому-нибудь и продамся, то только… – «Бенни Говардсу», чуть не ляпнул он. Конечно, утратить все принципы, пойти на риск погубить шоу… но получить взамен вечность, а не какую-то идиотскую мечту! Но с другой стороны… разве все эти идиоты политики неспособны снабдить его добавочным козырем в хитрой карточной партии против Бенни? Почему бы и нет?..

– Да ладно, чувак, – настаивал Грин, – сделай мне одолжение. Позволь послушать этот разговор. Отправь мне запись. Тебе было весело, так дай и мне повеселиться. По крайней мере, мы сможем использовать это против любого, кого представят республиканцы. Тебе это не причинит никакого вреда, о благородный паладин Джек Баррон! Возможно, поможет улучшить рейтинг в глазах аудитории.

– Раз уж ты так настаиваешь, я дам тебе запись, но при одном условии, – сказал Джек. – Без моего явного разрешения, которого я тебе не дам, ты ни с кем не будешь обсуждать этот материал. Хорошо?

– Нищие не могут позволить себе быть придирчивыми, – сказал Грин. – Я приготовлю свой магнитофон. – Его рука щелкнула кнопкой где-то за левой границей экрана видеофона. – Дай знать, как наладишь трансляцию.

Баррон снял кассету с магнитофона и вставил ее в настенный передатчик.

– Все готово, – сказал он.

– С богом, чувак, – откликнулся Лукас Грин.

Баррон нажал кнопку: передатчик сжал звук разговора примерно до девяноста секунд пронзительной беличьей болтовни по видеофонной линии – и сбросил на ресивер Грина в Миссисипи.

– Получено, – доложил Грин. – Если у тебя нет других сенсационных разоблачений – думаю, мне лучше сейчас заняться делами штата. До скорого!

Так не терпится послушать, а, Люк?

– Я бы никогда не лишил друга простых удовольствий. Увидимся, Лукас, – сказал Джек и повесил трубку.

– Джек… – Кэрри змеилась по ковру, обвила руками его талию, широко раскрыв глаза. Манящие видения входных билетов в круги власти, где происходит все, что имеет значение по-настоящему, маячили перед ее внутренним взором. Вот теперь и у нее этот придурочный вид, совсем как у той суки, подцепленной в баре, видок в духе «Я готова сосать твой конец до скончания дней и давать в зад, раз уж, согласно опросам, сто миллионов американцев на тебя молятся». Теперь и Кэрри Дональдсон, холодная робот-секретарша, честная давалка, запрограммированная держать конец Жука Джека в холодном кулачке, укладываться под него без лишних симпатий и докладывать о малейшем непослушании, не принимая яркий образ за чистую монету, провалилась в капкан фантома – вслед за идиотом Моррисом и старым-добрым сумасбродом Люком. Чтобы одним сокрушительным пинком загнать ее в фан-клуб имени себя, Джеку оставалось, пожалуй, только просвистеть национальный гимн.

«Эй, да что с тобой такое, дружище? – задавался вопросом Джек Баррон, пока Кэрри Дональдсон отчаянно теребила головку его члена влажным языком. – Десять минут назад ты хотел именно того, что имеешь сейчас, – чтобы разум Кэрри открылся тебе, чтобы все ее психические отверстия зияли почище отверстий биологических. Ты подыграл ей, когда стал перечить Моррису. И чем же ты недоволен теперь?»

Пока кровь, внимание и желание Джека текли через него механически, он вдруг понял: ни одна девушка после Сары не спала с ним столько раз, как Кэрри Дональдсон, минимум пару раз в неделю – холодный, безличный половой акт, выданный как по талону, и так месяц за месяцем… строго по разнарядке: туда-сюда-обратно, сунул-вынул, тело здесь, а сердце и мозг где-то там, в недостижимом внутреннем космосе. Но теперь, когда эта окружающая Кэрри великая ледяная стена рухнула – ведь этого он добивался? – Джек Баррон понял, что он до сих пор спал с Кэрри именно (и только) из-за этой холодности, отличавшей ее от Сары с волосами цвета меда; Сары – королевы вечера среды. И теперь Кэрри пополнила чертов фан-клуб Жука Джека Баррона – еще одна подстилка, которая не была Сарой и перестала быть Кэрри.

И этой дуре никогда не стать героиней непристойных снов этого всенародно любимого кандидата в президенты, грезящего только о Саре, о Саре на коленях, глядящей на него снизу вверх, о Саре-серфингистке в слитном купальнике, о Саре-наезднице, седлающей его с потрясающей самоотдачей. Нет, этой девочке-фанатке Сарой никогда не быть. Сара у него была одна – и второй такой не будет.

Его предательский орган был напряжен и тверд, а разум холоден, холоден и удален на расстояние в световые года, и ничего между ними не было – ни искры, ни жизни. Баррон стоял посреди комнаты – надменная ироничная статуя Великого Человека, сложившая руки на бедрах, застывшая в неподвижной пародийно-героической позе, в то время как теплые и мягкие губы ласкали каменный стояк, посылая волны горячего густого удовольствия через его бедра. Его яйца были независимы, как штаты, вышедшие из состава страны; член хоть и пульсировал, но чисто механически. Волны удовольствия, рождаемые видом смеженных в теперь, возможно, неподдельном блаженстве век Кэрри доходили только до живота, но к сердцу не подбирались – сердце оставалось холодным как камень; что уж говорить обо всем, что выше.

«Наслаждайся, пока можешь, Кэрри, сука, – подумал он, регистрируя приближающийся оргазм, удаленный от него на десять тысяч миль электрических изоляторов. – Наслаждайся моментом, милая, болтливая Кэрри, потому что это последний твой секс с Жуком Джеком Барроном».

* * *

Глядя на пляску нагого оранжевого пламени в камине, нагого себя, нагую плоть Кэрри Дональдсон, растянувшейся на ковре в измученном и насыщенном полусне, Джек Баррон почувствовал, как трехслойная броня (имидж – легенда – кожа) сковывает его, натягивается до болезненности туго. Суррогаты чувств, как образы на нечетком телеэкране, отделяли его Великой Китайской стеной от женского тела, простертого под боком, уносили прочь. Секс на экране телевизора – простая невзыскательная порнография: Ровер и Лэсси друг дружку сношали, любовная сцена без лишних симпатий…

Заключенный в телевизионную коробку собственной головы, воспринимающий мир через два крохотных кинескопа, Джек понял, что впервые на его долгой памяти половой акт показался полным уродства. «Безобразно, – говорил он себе, – то, что человек чувствует: правда безобразна, когда она – оружие, ложь прекрасна, когда она – акт любви; половой акт уродлив, когда удовольствие получает только один партнер, и прекрасен, когда всем в нем обоюдно хорошо; вот почему ты чувствуешь себя кучей мусора после того, как отдался, как живая статуя, каннибальской прихоти Кэрри. Весь мир полон каннибалов, которые кормят свою пустоту моим чертовым имиджем, поедают призрак Джека Баррона, хотя до сути, до того, что является Джеком на самом деле, им никогда не добраться. А теперь Моррис и мой так называемый друг Люк Грин стремятся представить мою тушку в полном цвете на телевизионных обедах, чтобы продать ее ста миллионам зрителей-избирателей за тридцать сребреников».

«Если кто и продаст мое тело, – подумал он, – то это буду я, и я продам его Говардсу для вечной жизни во плоти, а не Люку или Моррису за звездочку рядом с моим именем в книге по истории, которую никто читать не станет. Но там, на их меже, тоже что-то такое происходит, чего я не знаю. Глаза Говардса-Морриса-Люка преследуют Джека Баррона, как алчные пасти. Слишком уж много шума из мнимого «ничего», и на простые совпадения всю эту возню не спишешь. Что-то назревает – и никто не хочет выложить мне начистоту, что именно… Что ж, посмотрим, как ты попляшешь в среду вечером, Бенни Говардс, поглядим, насколько спокойно ты сидишь на скамье подсудимых Жука Джека Баррона. Уж там-то тебе придется выложить все свои карты на стол, мальчик. Да, там ты никак не…»

Звонок видеофона прервал его раздраженные размышления. «Своевременная помощь», – подумал Джек Баррон, готовясь встретиться со звонящим во всеоружии, с присущей «Жуку» острой иронией. «Могу поспорить, что это сам Эдди-Самозванец, – саркастически подумал он, – ибо все остальные влиятельные люди уже попытались засунуть Джека Баррона в свои карманы».

Но образ лица с большими карими глазами и волосами медового цвета, появившегося на экране при установлении связи, практически заморозил его – и Джек только и смог, что сбивчиво воззвать к нему:

– С-с-сара?..

– Привет, Джек, – поздоровалась Сара Вестерфельд.

Баррон ощутил момент ступора – на редкость пустую пустоту, – осознавая свою наготу. Он уловил ту же отчаянную пустоту в испуганных оленьих глазах Сары. Он поискал шутку-реакцию на пустом табло своего разума и услышал, как собственный голос, бронированный иронией, протянул:

– Ты обдолбалась кислотой, детка, или это такой акт садомазохизма?..

– Прошло много времени, – начала Сара, и Джек, лихорадочно ища шаблонную реакцию на призрак болезненных воспоминаний о тысячах их совместных ночей, кинулся на первую банальность, как голодающий на шмат заплесневелого хлеба:

– Много времени, вот как? А я-то думал, долго же ты ходишь с тех пор, как шесть лет назад пошла купить сигареток. Что случилось, дорогая? Ты застряла в пробке размером с Млечный Путь?

– Неужели нельзя хоть раз обойтись без вот этого? – взмолилась она с острым отчаянием в глазах. – Неужто тебе так нравится резать по живому?

– «Резать по живому», значит? – переспросил он, чувствуя, как закипает в нем желчь. – Вообще-то, это ты мне позвонила первой. Я бы тебя набирать ни за что не стал. О чем нам с тобой, черт возьми, говорить? Что ты можешь мне сказать? Ты напилась? Накурилась? С чьей головой ты сейчас играешь – своей или моей?

– Мне очень жаль, – сказала она. – Прости за все. Сбрось вызов, если хочешь, – я винить тебя не стану. Но… я очень хочу с тобой увидеться, Джек. Хочу поговорить, и…

– Если у тебя есть телевизор, вруби его в среду вечерком – и сможешь меня увидеть. Возьми видеофон, позвони на студию, будь убедительна – и, если пройдешь отбор у парней из цензуры, Винс выведет тебя в эфир. Что у тебя за дела ко мне? Шесть лет прошло, Сара, – шесть чертовых лет. И теперь ты говоришь мне: «Приветик, Джек» – и рассчитываешь, что я прибегу по первому зову? Что у тебя в голове, Сара?

– Пожалуйста… – сказала она несокрушимым голосом мягкой и беззащитной женщины. – Думаешь, мне легко? Я… – Пауза – и мимолетная паника: будто тучи заволокли небеса ее глаз; она поколебалась, но потом стала говорить все быстрее и быстрее. – Я видела твой последний эфир. Случайно – смысла нет скрывать. Но я увидела в тебе что-то… чего, как я думала, давно уж нет. Пара проблесков… всего пара проблесков посреди обычной твоей чепухи… но это были проблески прежнего тебя. Настоящего тебя, пока еще не пропавшего совсем. Поняв, что этот прежний ты до сих пор с нами, я ощутила укол под сердце. И, Бог мне судья, я не могла не любить тебя… тебя, совсем одного внутри этого телевизора, такого одинокого там, застрявшего между настоящим Джеком и Джеком-пораженцем… Ты, поди, и сам не знаешь, кто из них двоих более реален, да?.. Вот и я уже не уверена… Джек, что был моей жизнью, и Джек, ненавистный мне, будто слились… и я любила тебя, но, конечно, и ненавидела тоже. Я поняла – во мне все еще жива частичка тебя. Не могла избавиться от этого чувства, и…

– Так ты была тогда под кайфом? – уточнил Баррон с циничной, но строго дозированной жестокостью. – Закинулась кислотой, дай угадаю?

Сара снова поколебалась, прежде чем ответить:

– Я… да, это был своего рода трип. Может быть… может быть, именно поэтому я как бы посмотрела на твое шоу новыми глазами, старыми глазами, старыми-новыми глазами, ну, то есть… часть меня вернулась в Беркли, а часть меня была с тобой, когда мы виделись в последний раз. Другая часть меня была также вместе с тобой, внутри этого телевизора… Мне нужно увидеть тебя живьем – понять, это все еще трип, или…

– Итак, теперь я стал чертовым наркотиком, – отрезал Баррон. – Как калейдоскоп или как одна из твоих старых пластинок Дилана. Твой очередной стимулятор. И как тебе этот новый приход? Весело и цветасто, как раньше? Я не хочу вмешиваться в твои эскапады – даже по договоренности. Ты меня раздражаешь, когда звонишь вот такая вот, одуревшая до мозга костей. Брось, детка. Садись на паром на Статен-Айленд, найди похотливого морячка и попудри ему мозги, потому что свои я тебе пудрить не дам. Никогда больше.

– Я сейчас не принимаю наркотики, Джек, – сказала Сара мягко. – Я трезва… может, даже более трезва, чем когда-либо за всю свою жизнь. Мы все меняемся. Я видела, как ты изменился, и не смогла этого вынести. Теперь мне кажется, что я тоже изменилась – сильно. Бывает, проходит шесть лет, а ты этого не замечаешь, а потом вдруг что-то, кислота плюс что-то, может быть, глупое и незначительное вызывает такую вспышку… И вдруг видишь эти шесть лет как на ладони – и прозреваешь все возможные варианты будущего, и все это – в одном месте, в едином миге. Этот миг никак не сказывается на тебе, и даже те, кто на тебя смотрят в этот момент, не понимают, что что-то не так, – но ты больше не ты. Случается разрыв – и ты понимаешь, что к прежней версии себя уже не вернешься. И кто ты теперь – неизвестно. Только ты можешь помочь мне разобраться во всем, Джек. Теперь у меня нет настоящего, а ты – мое прошлое и, может быть, если я окончательно не схожу с ума, может быть, если ты все еще любишь меня, ты еще и мое будущее. Теперь я вижу другую сторону твоей реальности. Я понимаю, что ты можешь видеть то, чего не вижу я, и я уже не уверена, что это плохо. Помоги мне, Джек. Если ты любил меня в прошлом – пожалуйста, помоги мне сейчас.

– Сара…

«Сара, сумасшедшая ты сука, не проделывай со мной такой фокус, не смейся надо мной, не натягивай меня, как струны фортепиано, не выводи арпеджио на моем мозгу, не играй в пинг-понг с моими яйцами», – подумал Джек, отчаянно торопясь сомкнуть на своем «я» латы цинизма, защититься от волны, уже захлестнувшей его, – волны свежих простыней Беркли, запятнанных любовью, волны удовольствия от ощущения тепла и от ветерка прохладными калифорнийскими ночами, от запаха жакаранды в Лос-Анджелесе, от запаха залов Беркли, от дыхания изо рта в рот, сладко пахнущего марихуаной, от удобной грязной постели, от прошедших лет кипящей крови, от невинных лет надежд на мир и на завтрашний день, от пристрастий шестилетней давности, похороненных в телах случайных половых партнерш, блондинок на один вечер среды, от песни той поры – ее Сара любила выводить грустным, но таким прекрасным голосом, накладывая тоскливые слова на заводной ритм ярмарочной рождественской частушки:

…а когда поймешь ты, Джек Баррон? Да, ты знаешь, что она сумасшедшая; но в твоем сердце… В твоем сердце осталась пустая дыра в форме Сары, а не Кэрри, и дежавю вечеров среды неотступно. Никто, кроме Сары, не сможет заделать эту дыру, проживи ты хоть сто тысяч лет, как тебе обещал Бенни Говардс. Ты – верный раб Сары, и ничего не можешь с этим поделать, дитя мое, потому что Сара – единственная в своем роде.

– Джек… скажи что-нибудь.

– А стоит ли? – бросил он… покорно отдаваясь призраку надежды, не желавшей в нем умирать. «Конечно, стоит, – думал он, – и мне это под силу. Я, Джек Баррон, надираю зад важным шишкам – сенаторам, Говардсу, Моррису, Люку, виртуозам политики… И да, хоть я и боюсь возвращаться в игру к единственной женщине, которую когда-либо любил, – мне это под силу. Я готов помочь тебе, детка, увидеть реальность во всем неприкрытом лоске. Мы с тобой вознесемся ко мне в пентхаус, на двадцать третий этаж, и твоя хипповская песнь наполнит тамошние комнаты – и все вернется на круги своя. Это место ждет тебя, Сара, – то место, где ты и должна была быть все эти годы. И если кислота действительно открыла тебе глаза, то – троекратное “ура” Тимоти Лири и всем его мутным пророкам».

– Когда я смогу тебя увидеть? – спросил он ее.

– Как только сможешь прийти ко мне.

– Буду у тебя через сорок пять минут, – сказал Джек Баррон. – Боже, Сара… я скучал.

– Я тоже скучала по тебе, – сказала она, и Баррону показалось, что он увидел слезы в ее глазах.

– Сорок пять минут, – повторил он, затем отключился, встал и повернулся, чтобы найти свою одежду, обувь и ключи от машины.

И столкнулся нос к носу с Кэрри Дональдсон, обнаженной, очень бледной, с отвисшей грудью, чей вид наводил на мысли об увядших цветах, принесенных в палату больному.

– Можешь ничего не говорить, – сказала она голосом офисного секретаря. – Не говорите ничего, мистер Баррон. Все уже было сказано раньше, не так ли? Все подробно объяснено. И я считала, что дела идут так только потому, что ты слишком большой, слишком важный, слишком занят своей работой, чтобы относиться ко всему серьезно… Я считала, что если бы я тебя утешила, если бы облегчила тебе жизнь – чтоб никаких сантиментов, никакой ерунды… позвони мне, когда захочешь, согрей постель, когда тебе холодно… тогда ты бы рано или поздно проснулся – в покое и с миром, – и понял бы, что… что… Ну да, я такая глупая. Я ошиблась в тебе. Кто знает, каково это – когда тебя любят так, как ты любишь ее. Интересно, узнаю ли я когда-нибудь, как…

– Кэрри, я… я не знал… я думал, телекомпания…

– Телекомпания? Может, я не ангел, Джек Баррон, но, выражаясь сегодняшними твоими словами – я тебе не продажная девка! – выкрикнула она. – Конечно, они меня приставили за тобой следить, но не думаешь же ты, что… что… – Кэрри задрожала, глаза ее налились слезами, и она запрокинула голову, чтобы скрыть их, придать себе гордый и мужественный вид.

«О боже, какой же ты слепой мудак, Джек», – думал он, когда Кэрри стояла перед ним, поднявшись в его глазах выше, чем когда-либо… И все же даже сейчас он ничего не мог к ней почувствовать. Он никогда ничего к ней не чувствовал – и даже на миг не мог допустить того, что она что-то чувствует к нему.

– Почему ты никогда не говорила прямо? – только и смог спросить он.

– А ты бы послушал? Сам же прекрасно понимаешь – нет! Ты всегда был так привязан к ней, что видел ее и во мне, и в других женщинах. Что ж, хотя бы на таких птичьих правах – мне с тобой было приятно, Джек Баррон. Как жаль… как жаль, что у меня никогда уже не хватит духу снова прикоснуться к тебе.

И все, что Баррон мог для нее сделать, – это выйти из спальни, чтобы одеться, и оставить ее гордо плакать в одиночестве.

Глава 7

«Миновать Четырнадцатую улицу – все равно что пересечь границу между комиксами разных стилей, – думал Джек Баррон, очень неторопливо ведя “Ягуар” по Седьмой авеню, забитой субботним трафиком. – Все равно что перейти от реалистичных комиксов, таких как “Бесстрашный”, “Мэри Уорт” и “Рекс Морган”, к фантастике а-ля “Терри и пираты” (винтаж домаоистского стиля, с Леди-Драконихой и китайскими речными разбойниками), или к “Коту-Обормоту”, или к “Крутому Капитану”. Дальше простирается Виллидж, сущее гетто разума – этюды кисти Дали в стамбульских тонах, фрагмент Коста-деи-Барбари, что протянут искусственным образом от реки до реки, от Четырнадцатой улицы до Канала».

Достигнув Четвертой улицы, Баррон импульсивно свернул налево через пробку, а затем прямо в забитую машинами реку, засорившую Макдугал-Стрит, Улицу города всех грехов, улицу Прогрева Гоев-Туристов, изобильную выгребную яму для денег респектабельных посетителей, спасательный круг экономической канализации в закрытом гетто, где сильные мира сего заставили Виллидж преобразиться с помощью системы кнута и пряника.

«И тут мы снова видим приметы семидесятых», – подумал Баррон, когда колонна машин продвигалась на фут в секунду к Бликер-Стрит, мимо сувенирных магазинов, стрип-клубов, лицензированных государством точек наркоторговли, незаконных точек наркоторговли на углах улиц, гостеприимных шлюх в псевдовенецианских будуарах, сквозь густые миазмы жаренных в масле бургеров, травки, мочи пьяных матросов, нищеты, бедствия… Оставшись без капли былого величия, Виллидж был вынужден продавать себя сброду, стекающемуся сюда со всех концов света.

Если не можешь победить, сожри (негласный девиз пост-Линдоновских дней). Хорошая тихая резервация для всех племен Америки: дайте неграм Миссисипи, патлатым торчкам – Виллидж, Фултон и Стрип-Сити, а старым придуркам из Сан-Сити – питтсбургские залы ожидания на кладбище… Всяк сверчок здесь знает свой шесток. И хороший туристический поток обеспечен, так что можно на этих шестках зарабатывать: уважаемые господа туристы, не упустите уникальный шанс посетить Страну негров, Страну наркоманов, Страну старых пердунов… Ах, увидеть Америку во всех ее контрастах – и умереть!..

При повороте налево, на Бликер, Баррона охватила грусть. Очень уж похоже на встречу в мексиканском притоне с возлюбленной детства, которая теперь берет в рот за копейку и тебе, так и быть, по старой памяти сделает скидку.

Сара… Сара… Еще одна блудница на волоске от имиджевого вампира, девка-замануха перед вратами в бункер для престарелых диктаторов, вестница давки под открытым небом где-то в Диснейленде, ну или там в Хиппи-Ленде…

– Ого, да это же сам Джек Баррон.

– Привет, Джек!

«Черт, меня узнали!» – подумал Джек, охваченный ироничным парадоксом отвращения и удовлетворения. Фигуристая рыжеволосая цыпочка в комбинезоне с модно-дизайнерским узором – электрически-голубые змеи вспыхивали при каждом движении ее бедер, дружно соскальзывая куда-то в пах; такое вполне могла придумать Сара, – выкрикивала его имя, тараща в вульгарном обожании глаза. И все тут же уставились вслед за нею, тут же стали поворачивать головы. Сегмент уличного пешеходного движения встал – заскрипели шеи, навострились уши, засверкали любопытные взгляды.

– Ну да, это он! Это Джек Баррон!

И Джек почти запаниковал, когда тротуары по обеим сторонам Бликер-Стрит буквально в секунду заполонили туземцы и туристы – так дерьмо забивает вековые трубы, когда кто-то жмет на слив, – размахивающие руками, кричащие, волной разливающиеся аж до угла Макдугал-Стрит (если смотреть за спину) и до конца Бликер (если бесстрашно смотреть вперед). И от этого знающего Джека сброда заразились волнением уже другие, совсем вроде бы непричастные туземцы и туристы, вырванные приветственными воплями из одурелого летаргического состояния. Теперь уже и они кричат и машут, машут и кричат, и им плевать на то, по какой причине все это… им по душе сама возможность прикоснуться к чему-то важному.

По мере того как «Ягуар» двигался дюйм за дюймом на восток, Баррон видел значки – меж грудей, на куртках под бородками, – красные на синем, как горящие пустые глаза или элементы дизайнерских узоров, рисуемых Сарой по вечерам среды на его теле, как жадные ладоши агитаторов из Беркли. Уже немолодые экс-большевики таращились на него, будто на гипсового Иисуса, героя чего-то, во что он сам перестал верить. Его собственное имя насмехалось над ним, пародируя бренд: «Жук Джек Баррон» – вот что значилось на значках.

Да, мужик, это твоя зависимая аудитория! «Жук Джек Баррон»: программа, с которой он отправился в путь без возврата, оставив позади мечты юности – хотя, положа руку на сердце, все это мусор, ничего весомого.

И все-таки, зараженный ритмом, жаром тел и звуком-запахом собственного имени в воздухе, Джек махнул толпе рукой и улыбнулся на манер голливудской звезды.

Движение наконец освободилось, когда «Ягуар» оставил улицу Томпсона позади. Лица на телеэкране его разума превратились в слепые фосфоресцирующие пятна, а гомон стал отдаленным шумовым фоном. И когда Джек свернул на Западный Бродвей, направляясь в сторону Хьюстона, к главной магистрали с востока на запад, протянутой за этой декорацией для туристов, он понял, что весь взмок – будто только-только очнувшийся после кошмара, приснившегося при температуре под сорок.

«Зачем я им помахал?» – спросил себя Джек Баррон, чувствуя прохладу от ветерка в движущемся кабриолете «Ягуар», направляясь на восток, в сторону Первой авеню. И кто сейчас играет с мозгом Джека Баррона? Сам разум-насильник, вот и все. Зачем обманывать себя?

Если бы он поехал прямо с Седьмой авеню в Хьюстон, не приближаясь к Бликеру, вечно забитому транспортом, он бы точно не наделал шуму. Клуб сторонников Джека Баррона – это же все недоросли в Виллидже, отбросы из Сан-Франциско, невписавшиеся в Великое Общество бывшие хиппушки (ныне просто проститутки) из Беркли, мальчики-маргиналы со Стрип-Сити, копеечные трудяги, неразличимые с виду, нечетким строем бредущие один идентичный квартал за другим, от Коммершал-Стрит до Макдугал, от Хайтс до бульвара Сансет; детишки, утопающие в придурочном мороке славы – и все как один униженные и оскорбленные,прославляющие публичного супергероя, вечерами в среду противостоящего зарвавшимся, потерявшим совесть власть имущим…

Баррон свернул налево на Первую улицу, и по пути его настроение изменилось: Первая улица, родные охотничьи угодья, паутина бизнес-дележки. Характерные бары, кафе, диско, галереи, сувенирные лавки на первых этажах отреставрированных русско-польских домов, улицы, где призраки будущего трутся неоновыми задницами о пращуров, духов славяно-еврейских гетто прошлого.

«Конечно, – подумал Баррон, – движение «За Жука Джека» уже здесь: это ведь политый паранойей и неустроенностью щедро, как ромовая баба патокой, приграничный район. Тут больше общежитий, чем домов, больше притонов, чем заведений (даже если речь идет о книжном магазинчике), больше иммигрантов (невесть откуда и незнамо зачем прибывших – и уже стремящихся изо всех сил невесть куда вырваться), чем истинных «детей цветов», за чью славу ты когда-то ожесточенно боролся. Последнее, впрочем, понятно – соседская трава всегда зеленее. Даже для хиппи: в лучшие дни Виллиджа все почитали за рай Беркли, в лучшие дни Беркли всем казался землей обетованной район Стрип-Сити, и эта дурацкая кровосмесительная родословная протянута в вечность… от побережья к побережью, и вот ты уже не уверен, где началось и где закончится это движение. Конечно, когда ты терпишь неудачу и обсираешься по полной на одной делянке, та делянка, что покамест не загажена, кажется лучше. Хорошо там, где нас нет. Так не разумнее ли оставаться в стороне от всего этого – в студии «Жука Джека Баррона», которая если с чем-то низменным и бунтующим и связана, то лишь посредством электронных сигналов? Пусть эти сто миллионов зрителей с их революционными чаяниями сидят по своим крысиным норам и думают, будто супермен Джек Баррон, игрок высшей лиги, способный и Больших Шишек повергнуть наземь – «наш человек», «из наших», «на нашей стороне». Так проще и удобнее и им, и мне… правда же?»

Джек прервал мысль и ушел в новые, более глубокие раздумья. По своим причинам, по причинам, имеющим прямое отношение к зрительским рейтингам, он действительно был на их стороне, на стороне каждого раздраженного человека во всей вселенной, ищущего не свободы – так справедливости, не справедливости – так свободы. Враги – те, кто делают его своим врагом; друзья – все те, у кого нет друзей. Красивый лозунг. Лозунги решают все.

Так почему же их значки так его обеспокоили?

Кто им их раздал? Кто изготовил? Где их толкают? Хороший вопрос. Наверное, за этими безделицами стоит либо Люк, либо Моррис. А может, они уже оба пытаются взбаламутить болото неустроенных теленаркоманов. А может, это самозародившаяся, вполне безобидная прихоть…

Черт, ни к чему темнить. Джек точно знал, что его беспокоит. Все дело в Саре – просто так взявшей и сдернувшей его дорогостоящую задницу с насиженного теплого местечка. Один нежданный звонок – и все: прыгай в машину, дуй ко мне в Виллидж, возвращайся в прошлое так быстро, как только позволяют твои новые хорошие шины. Ищи ветра в поле… Была одна такая глупая песенка в шестидесятых – так вот, там описывается как раз случай Джека:

Ну да, как же точно подмечено. И вот теперь Джек спешит туда, где шесть лет назад с Сарой попрощался. «Ох, Сара, – подумал он, – если ты будешь под кайфом, когда я приеду, я тебя поколочу, видит Бог».

Но когда Джек припарковал «Ягуар» на углу Первой и Девятой улиц, он на полном серьезе задался вопросом, а кто из них двоих еще кого поколотит.

Квартира Сары находилась на третьем этаже отреставрированного пятиэтажного дома (уже прогресс: в былые времена все, кого Джек посещал в Ист-Виллидже, всегда жили на пятом этаже). Чтобы понять, что это именно ее квартира, достаточно было посмотреть на дверь. И сама дверь, и крупные участки обрамляющих ее стен и потолка были украшены дизайнерским психоделическим узором, превращавшим вход в бесконечный переход. Тут тебе и концентрические кривые линии, формирующие черно-зеленую оплывшую мишень в дартсе, и иллюзорный чудо-коридор, устремленный в нутро дверной коробки, сходящийся один неравный круг за другим неравным кругом на странным образом смещенной от центра кнопке дверного звонка; фокус рисунка – почти в верхней части двери.

Баррон остановился, глядя на кнопку звонка, чувствуя себя захваченным этим узором: раздражающие взор круги ярко-зеленого цвета, выскакивающие из плоского черного фона, слагали неоновый электрический туннель вокруг него, засасывая внутрь. Так гладкие ноги Сары, смыкаясь у него на пояснице, жадно вталкивали его в нее, но не просто на банальном физическом, а на глубинно-метафизическом уровне. Давай, рискни войти в меня, призывал нарисованный тоннель. Заблудись во мне. Позволь мне тебя затянуть, малыш.

Джек не смог сдержать улыбку, думая, что это было в духе Сары – превратить вход в свой дом в своего рода вагину, выставленную на обозрение всего мира. «Выкупи-ка смысл этого узора, парень, – подумал он, – и обрати внимание на краску, потихоньку отпадающую с краев. Эта хреновина была намалевана здесь задолго до того, как она тебе позвонила. Так что помни об этом – и не теряй хладнокровия».

Он протянул руку, нажал на кнопку звонка цвета слоновой кости, услышал за дверью записанный звук китайского гонга и шаги хозяйки по мягкому ковру.

Сара открыла дверь. Она стояла в дверном проеме, осиянная единственной лампочкой винного цвета, горящей в темном коридоре позади нее. Длинная волна золотистых волос ниспадала на плечи, черное шелковое кимоно укутывало, будто струи масла, обнаженную грудь – Джек мог видеть напряженные соски. Мягкая ткань абсурдно плотно прилегала к ее телу в некоторых местах – можно было различить и пупок, и треугольник лобка, и будто бы почти все, что ниже; ткань волнующими складками собиралась у Сары на бедрах.

О да, вот она – создательница всех тех узоров, что кружили его собственную спальню в гипнотическом урагане; та, у кого он научился психовизуальным техникам соблазнения. Вспомнив об этом, Джек засмеялся и сказал:

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, путь к члену – через глаза, а, Сара?

– Узнаю старого-доброго Джека, – сказала она с неожиданной озорной улыбкой, которая застала его врасплох, поймав его в ловушку улыбающихся-грустных-жалких-храбрых глаз сквозь рычаги иллюзий, через вспышку старой любви Джека и Сары времен Беркли и Лос-Анджелеса, когда его наивный цинизм выступал единственным орудием против орд тьмы. – Магия не имеет на тебя никакого влияния; я и забыла про тот рунный амулет, который ты носишь против некромантии.

– Спасибо, Дж. Р. Р. Толкин, – сказал Джек, входя внутрь и закрывая за собой дверь контролируемым, протокольным жестом. – Есть ли в этой обители семи ветров нормальное местечко, где можно присесть и поговорить? – спросил он, подавляя инстинкты, велящие ему сграбастать Сару и прижать к себе. «Сохраняй спокойствие, иначе несдобровать», – дал он себе строгую установку.

Она улыбнулась и повела его по пляшущим бархатистым черным теням коридора («Эти же психоделические узоры можно найти в студии Жука Джека Баррона, – подумал он. – Мы с Сарой разыгрываем одни и те же карты, но с разной целью»). Они прошли в комнатушку с соломенной циновкой на полу. Мебель с по-восточному правильными геометрическими углами заливал тусклый свет псевдомасляной лампы, отстоящей на сотни и тысячи лет дизайнерской эволюции от холодного неоново-барочного освещения площадей и закоулков Виллиджа. Скрестив ноги, Баррон сел на красную подушку перед белым лакированным столом и улыбнулся, увидев высокомерно установленный над ним телевизор, смахивающий на символ империализма янки родом с китайских карикатур.

Сара уселась рядом с ним, открыла маленькую синюю коробочку, стоявшую на столе, достала две сигареты и предложила одну Джеку.

– Никакой травы, детка, – проворчал он. – Поговорим с ясной головой – мы оба. Иначе я уйду.

– Это же продукция твоего спонсора, «Акапулько Голдс», – с иронией в голосе заметила Сара. – Эх, были бы студийные боссы здесь…

– Прекрати паясничать, Сара.

– Ох, извини, Джек, – сказала она, внезапно по-детски смутившись («Но ведь не я начал это!» – панически подумал он). – Я надеялась, что ты, гм… уже заранее написал сценарий для этой сцены. Это всегда была твоя специальность, а не моя.

– Моя специальность? Слушай, детка, ты вывела эту ситуацию на орбиту. Ты меня сюда позвала, помнишь? Ты попросила меня приехать, и я пришел сюда не для того, чтобы…

– Правда, Джек? – спросила она тихо.

И он посмотрел ей в глаза, темные, как пруды, в две бездонные пропасти. Его взгляд вонзился в ее взгляд, ее взгляд вонзился в его взгляд – как рентгеновские камеры, обращенные друг к другу в круговороте воспоминаний между ними: кожа к коже, живот на животе, большие темные глаза, снедавшие его, говорящие: «Я знаю, ты знаешь, я знаю, мы знаем-знаем-знаем…»; во многих (бесконечных) знаниях – многие (несть им числа) печали.

– Хорошо, Сара, – сказал он, мягко подчиняясь взаимно понятой истине. – Я и забыл, с кем имею дело. Прошло много времени: я забыл, что кто-то знает меня так глубоко. Я хотел это сделать. Я хотел забыть, что знал, что ты знаешь, что я все еще чувствую к тебе. Это было неприятно, это было похоже на бэд-трип – вспоминать, что ты бросила меня… и что я все еще люблю тебя после того, как ты бросила меня.

– Что ты несешь? – спросила Сара агрессивным тоном, явно противоречащим печали, отразившейся в ее глазах. – Я тебя не бросала. Это ты меня выгнал.

– Я, значит, тебя выгнал? – Голос Джека сорвался на крик – совсем как тогда, шесть лет назад. Она не понимала, зачем он так делает, – крики только множили кирпичи в крепкой стене непонимания между ними, обостряли бестолково-бесплодное отсутствие понимания между ними… но благодаря крику к ней внезапно вернулось спокойствие. – Ты так и не поняла, Сара… тебе так и не удалось уразуметь один простой факт: никто тебя не выгонял. Ты продолжала ставить ультиматумы, и в конце концов я настолько разозлился, что просто разоблачил твой блеф – и вот тогда-то ты ушла. Сама!

– Нет, это ты заставил меня уйти, – настаивала она. – Ты лишил меня возможности остаться. Я больше не могла этого терпеть, а ты не хотел меняться. Ты выбросил меня, как использованный презерватив.

– Вот мы и подобрались к сути, – выдохнул Джек. – Ты сама все озвучила. Ты не желала иметь дело со мной настоящим, когда я устал играть в мини-большевика и переехал жить в реальный мир. Ты не смогла приспособиться к изменениям и выбраться из своего вечного наркотического трипа. И когда я ясно сказал, что прошлого не воротишь, надо двигаться дальше – ты сбежала. По-твоему, это означает, что я тебя выгнал?

Жестокого ответа, которого ожидал Джек, не последовало; однако он видел, что губы Сары дрожат и что на ее глаза наворачиваются слезы.

– Нет, – сказала Сара, как будто напоминая себе о каком-то новогоднем обещании. – То, что было шесть лет назад, – то прошло. То, что сейчас, – это важнее. И я не хочу сражаться с тобой за правду. Не хочу выиграть спор. В прошлый раз я думала, что выиграла, да и ты придумал себе победу… а на самом деле мы оба проиграли. Разве ты не понимаешь, Джек? Ты меня выгнал, я тебя бросила… слова, слова, слова. Когда уже мы перестанем пытаться переболтать друг друга? Вот что я почувствовала, когда… – Она замялась; в ее глазах на долю секунды промелькнуло странное, отчужденное выражение, прежде чем она решилась продолжить. – …Когда посмотрела твое шоу под кайфом. Я поняла, что мой любимый Джек все еще жив. И что другой ты, вечно спорящий… с Хеннерингом, с Люком, с Ярборо, такой же, какой вечно спорил со мной… что это тоже тот самый Джек. Так было всегда, так будет всегда, и когда-то я тоже это в тебе любила, когда твои враги были нашими врагами… помнишь? Помнишь Беркли и тот вечер, когда ты основал Коалицию Борцов за социальную справедливость? Не Люк, не кто-то еще, а ты собрал всех воедино и придал всем протестам вес. Ты разжигал и остужал бунтующую толпу – одним только словом и взглядом, ты ведь помнишь? И видя, как ты боролся с Фондом, как ты боролся с этим фашистским ублюдком, я поняла – вот он, тот самый Джек Баррон; я всегда хотела, чтобы ты был именно таким. И я подумала, что, возможно, ты не изменился – возможно, это я изменилась, я перестала даже пытаться понять тебя. Может, испугалась ответственности. Может, побоялась увидеть, как лозунги становятся реальностью. Побоялась стоять рядом с победителем, рядом с Атлантом посреди океана, кишащего реальными зубастыми акулами. Признаюсь, я повела себя как трусиха, перестав верить в тебя, а ведь могла попытаться понять. Джек, черт тебя побери! Ты единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему любила, единственный человек, которого я когда-либо уважала, и все же я не понимаю тебя – и, возможно, никогда не пойму. Но если ты этого хочешь, я проведу остаток своей жизни, пытаясь понять тебя. Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ничего не говори, просто обними меня, возьми меня – я так устала думать, я просто хочу чувствовать. – И она упала на него, обхватив его руками, прижавшись к нему своей теплой, покачивающейся грудью, прильнув своими губами к все еще плотно стиснутым губам Джека. И Джек вздрогнул, беспомощный перед этакой сменой ролей, всматриваясь в ее бездонные глаза, открытые во время поцелуя, смазливые глаза королевы вечера среды, немного пустые, но только из-за бесконечной череды эрзац-Сар, отражающейся в них… Все Сары из прошлого – Беркли, Лос-Анджелес, Акапулько; студентка, серфингистка, революционерка – стали одной-единственной Сарой прямиком из настоящего, сиятельной реальностью-грезой, образом на стыке черного и белого, дел минувших и дел грядущих.

Он весь опустел внутри, но тело жило и без него – его руки двигались, как пара роботов, распахивая полы черного кимоно… обнаженное тело Сары рядом с ним… «Сара! Сара! Это ты, и ты настоящая! Я Джек, а ты – Сара, это все, что имеет значение!»

И Джек прижался лицом к лицу Сары, когда она стащила его с подушки и оказалась под ним, совершенно нагая, на соломенном полу. Она стонала – и он вбирал этот звук в себя, когда их языки соприкасались за печатями сомкнутых губ; губы двигались в плавном дразнящем ритме; его руки массировали ее ягодицы, ее – подталкивали к себе и вниз, между распростертых, как крылья орла, ног. Сверхпроводящий контакт их уст разомкнулся, и вот она уже настойчиво шепчет ему в ухо, выводит песнь застарелого желания: возьми меня, ну же, возьми меня, возьми…

И…

И он не смог. Он устал от ночи, проведенной с Кэрри, и утренней разминки. Шесть лет фантазий-желаний превратились в миг реальности – и в этот решающий момент он оказался совершенно не в форме!

Баррон почувствовал, как вокруг него раскинулась ледяная степь суперфрейдистской катастрофы… а затем Жук-Джек уставился на Джека изнутри с маниакальным смехом. «Да господи, приятель, – сказал он, – какого черта? Важен ты, а не твой член, твоему члену на этой арене нечего доказывать. Ты любишь эту женщину, так? Так. И она – перед тобой».

Он опустил лицо к ее животу, коснулся щеками мягкой сокровенной кожи, после чего – погрузил губы в мускусную влажность грубых волос, в лоно, пробуя ее тело на вкус. Пока ее ляжки прижимались к его щекам, его язык угодливо скользил в ней, в ее лоне и над ее лоном. Он охотно подхватывал ритм, задаваемый толчками ее таза, раскачивал и сотрясал ее – от самых основ ввысь, и ее стоны проливались музыкой в его уши.

– Джек! – выдохнула Сара, когда ее оргазм наконец наступил. – О, спасибо… спасибо… – Она бросила на него озорной взгляд из-под полуприкрытых век и озорно улыбнулась. – И это – лучшее, что ты можешь для меня сделать в это замечательное утро? И как же ее зовут? Мне просто интересно…

– Зовут? Кого? – спросил Джек притворно-невинным голоском.

– Мисс Прошлую Ночь. Думаю, кто-то у тебя уже был. Иначе эта твоя слабо выраженная реакция на столь прекрасный раздражитель в моем лице попросту возмутительна!

– Дай мне часок, чтобы прийти в себя – и я отвечу на твой вопрос, – ответил Джек томно, когда его лицо оказалось вновь на одном уровне с лицом Сары.

Она засмеялась и быстро поцеловала его, насытившись сухими губами, но Джек все же чувствовал, что голод все еще остается в его власти, вкус ее – все еще в нем; почувствовал, как желание прорывается сквозь хлопчатобумажный покров усталости, когда она подалась вперед, чтобы приласкать его.

– Ты все еще здесь… такой же, каким я тебя оставила, и потихоньку пробуждаешься, – сказала она. Пелена лет спала, сжалась до единой секунды – и Джек понял, что наконец-то вернулся туда, куда стоило вернуться. – Не торопись – у нас еще есть время, – сказала Сара, притягивая его к себе, и со странной дрожью, довольно-таки несвойственной ее голосу, добавила: – Все время этого мира.

* * *

«Я не делал этого с тех пор, как узаконили употребление марихуаны», – подумал Джек Баррон, пока скрученная вручную сигарета, совсем как во времена нелегальных торговцев наркотиками, ходила по какому-то мистическому кругу между ним, Сарой, парнем по имени Дон Сайм (очевидно, приударявшим за Сарой), девчонкой, представившейся как Лита (или Рита, Джек не был уверен; она была натуральной блондинкой, монашкой Психоделической Церкви), и кудлатым парнем, которого все называли «Человек-Волк». Джек сделал глубокий затяг, испытывая анахроничную ностальгию, обходясь со сладковатыми клубами дыма так, будто дурь по-прежнему стоила двадцать долларов за унцию и считалась нелегальной.

– Уф-ф, – протянул он, растягивая восклицание в стиле ранних шестидесятых. – Только между нами, ребята: эта штука всяко лучше, чем «Акапулько Голдс».

Сара рассмеялась.

– Охотно верю! Эта травка вымочена в маковом соке.

Баррон улыбнулся, ощутив странное чувство отстраненности от остальной компании, рассевшейся на устеленном ковриками полу. Благодаря воспоминаниям о былых днях он знал – в представленном ему продукте на опиум имеется от силы намек: выкурить нужно будет целый фунт, чтобы схлопотать опийный кайф. «Но суть не в этом, – подумал он. – Не в этом, ибо для полноценного кайфа хватает и намека на опиум, до сих пор запрещенный. Его, в отличие от травки, не купишь в табачной лавке. Опиум намекает на устоявшиеся в сознании архетипы… уличные наркоторговцы, коррумпированные копы, минувшие деньки славного беззакония – вот о чем напоминает опиум. Может, его здесь и нет, может, лажа это все – не важно. Разницы никакой, результат – все тот же».

– Эй, – окликнул Человек-Волк, – тебе тоже нравится «Акапулько Голдс»? Странно, что все старые наркоманы, серьезные наркоманы, сходят с ума по «Акапулько Голдс». А мы все знаем, что когда-то ты был настоящим наркоманом, Джек. – Эта последняя фраза прошла по той тонкой линии, что разделяла искреннюю невинную привязанность и раболепный подкол. Услышав, как Человек-Волк задает тот же вопрос, какой он всегда задавал себе, Баррон внезапно понял, почему «Акапулько Голдс» были самым продаваемым куревом в гетто типа Фултона, Виллиджа и Стрип-Сити, среди ностальгирующих старых наркоманов. Конечно, все потому, что «Акапулько Голдс» – спонсор «Жука Джека Баррона». Затяжка этой маркой – словно жест уважения Джеку, маленький акт бойцовской солидарности для Человека-Волка и подобных ему трущобных обсосов, истинно верующих в парня-бунтаря из Беркли с волосами а-ля Боб Дилан (надо идти к парикмахеру, начинает чесаться). О да, наш человек Джек Баррон дает зажравшимся мудозвонам пинка…

Джек передал сигарету Саре, понаблюдал, как она затягивается, и задался вопросом – а зачем она организовала это собрание? Видимо, показать и доказать всем, что старый Джек Баррон вернулся-таки в строй.

– Эй, мужик, – обратился к нему Человек-Волк. – Эти истории про твои терки с Фондом – это что, правда?

– Какие еще истории? – уточнил Баррон, чуя, что вокруг него кто-то уже очень толково и профессионально (видимо, Люк?) плетет сеть сенсаций. Человек-Волк принял сигарету у Сары, глубоко затянулся, задержал дым в легких и наконец произнес:

– Говорят, ты собираешься выбить стул из-под Бенни Говардса. Твое последнее шоу – о, чувак, это настоящий успех. Спячка для всех и каждого… – Человек-Волк поперхнулся дымом, закашлялся и тут же продолжил – громко, много жестикулируя: – Да, говорят, что ты на стороне Народной Гибернации, и ты будешь продолжать в том же духе, пока Фонд не будет готов к решающему удару, а потом… бац! Когда ты всего добьешься, у всех будет шанс жить вечно, а не только у обычных фашистских ублюдков. У всех людей, понимаешь? Мы же все люди. Быть личностью – это что-то, что человек обретает при самом рождении, независимо от того, что он делает потом… независимо от того, накапливает он капитал или еле-еле держится на плаву у черты бедности, независимо от того, какой длины у него хаер, независимо от того, белый он, черный или рыжий. Понимаешь? Да, каждый из нас обречен умереть с рождения. В смысле, мы все в одной лодке. Каждый имеет право на медицинскую помощь, когда заболевает. Ну, спячка – это же еще один вид медицинской помощи в борьбе со смертью, так? Поэтому она должна быть бесплатной для всех, как и другие виды помощи. Мы все люди. Я человек, ты человек, Бенни Говардс – человек. Мы все люди, и у всех нас должны быть одинаковые возможности для жизни, сечешь?

А шестеренки-то вращаются; сейчас Джек слышал это предельно ясно. Человек-Волк пересказывал рядовые агитационные речевки в духе Борцов за социальную справедливость – аккуратно (о-о-очень аккуратно, еле заметным шовчиком) подшитые к героизированному образу Джека Баррона. Ему эту чушь вдолбили в голову эффективным профессиональным способом, но Человек-Волк этого не осознает – думает, к нему это само пришло, что нечто подобное «витает в воздухе», вот и все. Слухи распространяются, конечно, по-деловому – пьяно-развязный шепоток на углах улиц, или в барах, или на дискотеках, еще и выдаваемый с самым естественным и непосредственным видом на свете, как и все, что слышно вокруг… вот только десять к одному, что все концы уводят в Миссисипи и все отголоски долетают оттуда же. Джек хорошо знал схему. Он ведь сам изобрел ее давным-давно.

«Конечно, – подумал он, запечатлевая этот момент паузы, повисшей в воздухе, когда все четверо смотрели на него с отчаянием уровня «это вопрос жизни и смерти» в глазах – отчаянием многомиллионной (согласно рейтингам) аудитории шоу. – Конечно же, история выдуманная, но она выполняет задачу, потому как разит прямо в цель. Люк и Моррис тут кругом правы: решающим фактором выступает смерть. Перед лицом смерти мы все равны – и готовы на все (солгать, убить, создать «Фонд бессмертия человечества», продать себя Бенни Говардсу), лишь бы остаться в живых хотя бы на часок дольше; потому что, когда ты умираешь, всякая глупая мораль умирает вместе с тобой. В игре жизни и смерти действует только одна двухпартийная система: Партия Смерти и Партия Жизни. Интуитивно ясна и программа президентских выборов. Борцы-Республиканцы (партия Джека Баррона) ратуют за вечную жизнь для всех и каждого; Демократы-Говардсы – это партия смерти для многих людей. Иисус Христос на велике! Я действительно мог бы стать президентом!»

– Я согласен с вами в принципе, – сказал Баррон с ужасающим осознанием того, что его слова могут войти в историю (будь она проклята!), стать публичным заявлением Человека, пристроенного в непосредственную реальность, в реальность общественного сознания (ох, черт бы побрал всю эту чушь времен Беркли!). Все эти ужасные волнения были нужны ему не больше, чем дополнительная дырка в заднице. – Но, с моей точки зрения, вопрос спячки как общественного достояния решится и не в высших, и не в низших сферах. Вы же, думаю, понимаете, во что ввязываетесь? Предстоит выступить против Бенедикта Говардса, в чьих руках – миллиарды замороженных людей и активов. Против Демократической партии, что исправно поставляла кандидатов на пост президента всю историю страны – и лишь в двух случаях дала осечку. Против Эдди-Самозванца и его братцев-призраков, и даже против самих республиканцев – им ведь не нужна гибернация как благо для всех и каждого, они просто хотят заработать денег еще и на этом поле; им не нравится монополия, вот и все. Так что на нашей стороне – только Коалиция Борцов, мой длинный язык и несколько тысяч особо шумных персон, размахивающих плакатами с протестными лозунгами. Сказать, что наши позиции слабы и мы в жопе – значит, по сути, ничего не сказать.

– Эй, но ведь у твоего мнения реально большой вес, чувак! – искренне выдал Человек-Волк. – Чертова прорва людей прислушивается к тебе в большей степени, чем к кому-либо еще в этой стране. Ты, походу, даже не осознаешь, насколько силен! Из всех этих сукиных детей у тебя одного – ясная голова. Ты мощнее их всех, не пляшешь под их дудку, у тебя светлый ум… тебе мы можем доверять. Черт, чувак, да ты ведь взаправду крут!

– Волк прав, – добавила блондинка. – Разве ты не понимаешь? У тебя есть власть, как и у всех этих ублюдков, но ты – единственный, кто добрался до нее, не уложив под ноги кучу трупов. Вот именно поэтому ты можешь использовать ее так, как нужно, то есть – на благо народа…

– Разве ты не понимаешь, Джек? – эхом вторила ей Сара, жадно глядя на него глазами студентки из Беркли. – Власть… Вспомни, как мы говорили о власти в те дни. Как думали, что будем делать, когда захватим ее! Конечно, ты помнишь всю эту чушь. Но разве ты не понимаешь, что теперь-то все серьезно? У нас есть ты, за тобой – сила. В те времена все ведь только потому были такие борзые, что знали – ничего особо не поменяется, смысла в трепыханиях плюс-минус нет. Что ж, пришло время доказать, что смысл есть – и на этот раз за нами реальное будущее.

– Власть! – воскликнул Джек. – Никто из вас ничего не знает о власти! Оглянитесь-ка вокруг, присмотритесь получше к тем же Говардсам, Эдди-Самозванцам и Моррисам. За ними – власть! Но они – просто люди, понимаете? Люди из крови и плоти… но они властью испорчены. Таковы последствия получения власти – коррупция. Я, по-вашему, отличный парень, так? Кандидат от народа! Я могу показать вам пятьдесят парней, начинавших куда праведнее, чем я, – и сейчас вы их презираете, потому что они продались с потрохами. Ведь коррупционер – он как наркоман: думает только о том, как бы воспользоваться ситуацией в свою пользу.

– И Люк Грин, по-твоему, тоже такой? – тихо спросила Сара.

– Держу пари, такой же! Вот он, застрявший в Миссисипи, чертовски бедный одиночка, окруженный подхалимами и идиотами, – он ненавидит свое положение, ненавидит себя, ненавидит обращаться с людьми высокомерно и манипулировать ими… Да, для него все даже хуже, ведь Люк Грин когда-то был очень даже славным малым! Но подсадка на власть – это ведь не шутка… Он ненавидит себя, потому что он негр, он только и думает о себе как о негре, окруженном неграми. Люк Грин… конечно, он был великолепен! Моим лучшим другом был Люк Грин! Теперь посмотрите на него: он ненавидит себя, он ненавидит всех, он уже давно не тот, кем был, а всего лишь огромная пульсирующая вена, снабжающая кровью жутко жадную до власти макаку, засевшую у него на закорках…

Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. «Ты чего раздухарился? – спросил себя Джек. – Боже, что в этой травке? Может, и правда – опиум… Когда ты рвался в шоу – разве тобой не двигало желание заполучить влияние много больше прежнего? Ну и что теперь? Ты в шаге от цели; все говорят тебе – двигайся дальше… а ты стоишь столбом. Ох, я ведь знал, к чему все приведет… Виллидж – это как целая плантация дури для старого-доброго Джека Баррона. Именно поэтому мне понравилась идея с посиделками. Я учуял запах травки под названием «влияние» – и, как старый наркоман, не смог устоять. И вот результат: одна доза – и я на крючке… нет, не в этот раз, Сара. Мне есть что терять. «Жук Джек Баррон» – это, возможно, мой шанс на бессмертие. Рискнуть потерять его ради какой-то там самоубийственной авантюры с попыткой стать президентом этой страны? Да хрен там. Пусть кто-нибудь другой попробует… вот ты, ты бы, будучи на моем месте, стала такое пробовать? Может, я и трус, но я сделаюсь бессмертным трусом, и никакая макака на моих карачках не повиснет. К черту всю эту болтологию! «Справедливость», «благо для народа» – вы, прекраснодушные придурки-хиппи, ничем не отличаетесь от остальных. Вы просто хотите воспользоваться мной в мелких личных целях. А я устал от такого подхода ко мне. Устал от ублюдков-макиавеллистов – Говардсов, Люков, Моррисов, – от говнюков всех мастей; может, и от тебя, Сарочка, – кто знает? Да я уже в каждом вижу прощелыгу – чертова паранойя! Ну ничего, я всем покажу, что Джек Баррон – сам себе хозяин, а не чей-то лакей. Я получу то, что хочу, – так или иначе, и на своих гребаных условиях!..»

* * *

«Интересно, кто задизайнил ему эту роспись? – подумала Сара Вестерфельд, прячась за щит намеренного цинизма по отношению к реальности Джека, когда дверь лифта, мягко скользнув в сторону, явила ей лестничную площадку квартиры Джека с поразительно безвкусными узорами на стенах. – Все эти нарисованные щупальца должны выползать в коридор… цепко хватать девок, которых он к себе водит поразвлечься на одну ночь».

Джек улыбнулся мальчишеской улыбкой. Его волосы слегка кучерявились, как будто он только-только поднял голову с подушки. Он выглядел как мальчишка на первом свидании со своей первой любовью на ветхом чердаке в Беркли. Сара протянула руку и ущипнула его за задницу, все еще довольно-таки упругую, пытаясь разжечь и нащупать былой азарт, что горел в них, – азарт двух молодых людей, которым не терпится узнать, каково это – заняться любовью в первый раз.

Он обнял ее за талию и повел вперед мимо череды дверей по темному коридору к какой-то интуитивно ощутимой большой комнате. В какой-то момент Джек остановился и поднял ее с пола на руки: одна его ладонь крепко стиснула ее плечо, другая мягко поднырнула под ягодицы. Они постояли так немного. Сара спрятала лицо в небрежно растрепанных локонах на его шее. Джек, не то кряхтя, не то посмеиваясь, заметил:

– Я ни разу не переносил тебя через порог, детка, так что лучше поздно, чем никогда.

Сара хихикнула с полуискренним удовольствием – она подыгрывала, раз уж Джек вдруг уверовал в чудо, – и сказала:

– Дорогой, случаются моменты, когда ты очаровательно консервативен.

Джек повел ее вперед (она внимала восхитительному напряжению во всех мышцах его тела), остановился на краю чего-то (она увидела звезды и силуэты деревьев на фоне ночи вдалеке), повозился с настенной панелью – и…

Пламя взметнулось вверх, мерцая оранжевым, от огромного камина в центре огромной комнаты с красной ковровой дорожкой, танцующими рубиновыми тенями на креслах, горах подушек, мебели, огромных настенных консолях электронного управления. Они будто бы очутились в классическом калифорнийском патио – упругие стволы деревьев на фоне теней, под нагим небом; танцующие каминные сполохи мерцают на граненом куполообразном мансардном окне, бросая искры в мертвое нью-йоркское небо. Сара осознала, что они стоят на балконе над огромной гостиной, когда откуда-то заиграла рок-музыка – и вспыхнули спектральные вспышки цветного органа. Кружащаяся вместе с музыкой магия кислотной реальности витала в воздухе, и она чувствовала, как он дрожит рядом с ней, ожидая реакции на самый сокровенный интерьер своего разума, на излитую перед ней, будто из чудесного рога изобилия, внутреннюю кухню… а может, просто воображая себя актером на дурацкой съемочной площадке где-нибудь в Голливуде.

Она молча обняла его, не уверенная в правдивости своей реакции. Так похоже на Джека – волшебство, отговорка, фальшь, экстравагантность, чушь, и все же… и все же…

И все же это реальный манеж его фантазии, а не какие-нибудь интерьерные заманухи – маршрут прямо из головы Джека в реальность, никаких посредников. Это он, его мечта – Беркли, Лос-Анджелес, Калифорния, витрина лавки сладостей, безбоязненно оголенное и цветастое осознаваемое бессознательное Джека Баррона, сон наяву, сохраненная в янтаре-сахаре реальность, воплощенная благодаря силе денег.

Сара чувствовала, что балансирует на грани опасной истины. Кто на самом деле сдался: Джек, пошедший за большими деньгами, чтобы воплотить мечту в жизнь, – или же она, придавшая мечтам форму обыденной реальности? «Меня ужасно беспокоит то, что я яркая, но быть яркой – моя специальность». И как там дальше? «Герой – это человек, имеющий смелость жить в мечтах»…

– Ну, как тебе, радость моя? – спросил Джек, ставя ее на пол, на мягкий ковер, глядя ей в глаза чересчур пытливо, – за вопросом явно стоял живейший личный интерес.

– Даже и не знаю, что сказать, – откликнулась Сара, чувствуя легкое головокружение. «Я правда не знаю, Джек, – подумала она. – Это ведь твой мирок. Твои детские фантазии, твои оловяные солдатики… вычурная голливудщина. Но, раз тебе такое по нраву, значит, и я как-нибудь вольюсь – и, Джек, дорогуша, это станет и моим мирком тоже». – В этом… весь ты, – добавила она искренне.

– Ты думаешь, что это все – вычурная голливудщина, – сказал он. – Это у тебя в глазах читается.

– Нет-нет! – возразила она чересчур импульсивно, понимая, что несогласие сделалось искренним только после того, как она его высказала. – Дело в том, что… я никогда не видела ничего подобного. Это как… как увидеть твою голову – имею в виду, ее нутро. И здесь все так напоказ… мне кажется, это самая бесхитростная комната из всех, что я видела. Ты как будто где-то раздобыл волшебную палочку, взмахнул ею – и все, что ты хотел, в мгновение ока материализовалось. Я не шучу, Джек. Это твое логово, а не мое, – если бы я взмахнула той палочкой, все было бы по-другому. Но мне нравится это место, потому что оно именно такое, каким ты хотел его видеть. И для меня совершенно внове – хотеть чего-то подобного. Иметь такую мечту – и обладать силой воплотить ее в реальность. Я… ох, я не уверена, что именно сейчас чувствую.

Джек понимающе улыбнулся, поцеловал ее и сказал:

– В глубине души и у тебя есть мечта, Сара. Ты начинаешь ощущать ее, Сара, ощущать, что такое мир на самом деле. Мир полон мечт – на любой вкус и цвет. Но их не реализовать разговорами или хотелками под кислотой. Нужно сунуть в водоворот жизни обе руки и ухватить как можно больше – и внутри, и снаружи, сколько получится. Вот она, реальность: не то, что внутри, не то, что снаружи, а то, сколько из внутреннего ты можешь превратить во внешнее. Если это означает «сдаться», «замарать руки», – что ж, я лучше буду одним из тех, кто сдается, чем одноглазым котом, который всю жизнь шпионит за рыбным ларьком. А ты? Так ли верно думать, что голодать всю жизнь – значит, быть верным себе?..

«Ох, Джек Баррон, – подумала Сара. – Джек Баррон, Джек Баррон, ДЖЕК БАРРОН… Господи, так трудно думать о чем-то другом, помимо него – ДЖЕКА БАРРОНА, чье имя выписано именно так, большими буквами. Ненавижу его. Люблю его. Пораженец, герой из комикса, чудовище, герой-любовник – кем бы Джек ни был, к нему невозможно остаться равнодушной. Джек – это Джек, он сам себе законодатель, и по таким законам, какие Джек себе прописывает, никто другой жить не сможет. С ним ложь легко оборачивается правдой, правда – реальностью, реальность – горячечной грезой, горячечная греза – реальной властью, и реальность власти зиждится на непоколебимой честности. Джек – как «кислота», употребленная в разгаре трипа от другого наркотика: его образ то на переднем плане, то теряется в фоновых декорациях, динамически дестабилизируется, порождает парадоксы – и вот уже нет ни образа, ни плана, ни фона, а только волнообразный узор между ними:

И она чувствовала страх, зная, что Джек был чем-то большим, чем она, чем-то более реальным, окутывающим ее реальность и воплощающим ее лишь как грань себя, всего лишь грань; она чувствовала страх за то, что он увидит сквозь нее, как сквозь стекло, – увидит, как человек-рептилия Говардс двигает их обоих по шахматной доске в белом, как кость, храме без окон – храме Силы. И она чувствовала вину, потому что она тоже продалась; она была частью плана Говардса, частью собственного плана, она играла в ту же игру, в которой Говардс хотел всех перещеголять. Но Джек сам показал ей путь от вины к решению – путь к реальности, к правде: важно ведь то, сколь многое из того, что у тебя внутри, ты можешь воплотить в жизнь. И она тосковала по Джеку, по реальности его тела и его любви, по всем глупым грезам (ставшим реальностью!) в его голове, ставшим не на миг и не на год, а на веки вечные… НАВСЕГДА. Сара тосковала по всему этому – и понимала, что никогда в ее жизни не было ничего подобного.

Но она также понимала: есть кое-что, что может встать между ними… хитрость. Она чувствовала эту змею, заползшую ей в душу, удерживающую часть ее души в холодных каменных кольцах. Виток за витком – холодные «восьмерки», как василиски, затаившиеся в ожидании прыжка. Сара знала, что столкнулась с неким витком реальности, когда надо уже наконец СДЕЛАТЬ ВЫБОР, в чье существование она не верила: либо вечная жизнь с Джеком, извечным рыцарем в доспехах из мягкой плоти, либо миллион лет изглоданного небытия. Сара осознала, что в ее руках сейчас пребывает Темная Сила Жизни, обращенная против Смерти – ее, Джека… скольких еще миллионов людей? И с неизбывной печалью она осознала также, что в свои тридцать пять лет была уже не девушкой Сарой Вестерфельд, а женщиной Сарой Вестерфельд, ведущей смертельную взрослую игру с мужчиной Джеком Барроном ради самой высокой из всех ставок – ради права действительно думать о себе как о Саре Баррон, написанной большими красными буквами в вечности. Сара Баррон. САРА БАРРОН.

– Позволь мне показать тебе кое-что, что касается нас двоих, – сказал Джек, взяв ее за руку. – Мечта стала реальностью – и теперь мы можем разделить ее. – Он повел ее по алой ковровой дорожке к маленькой двери. – Ты же помнишь, Сара?.. – Джек распахнул дверь спальни, она вошла… увидела… и услышала.

И, конечно же, вспомнила.

О, она вспомнила! Вспомнила, как нагретая солнцем трава у нее за спиной прижималась к богатой, влажной земле и как она открыла для себя страсть под вспышками звезд. Бездны иссиня-черных небес над кроватью – и все эти звезды – о, конечно, она узнала все это: тут же повеяло запахами тропической ночи, хлесткими волнами в Акапулько; о, эти записанные звуки волн – почти как настоящие… Все здесь оживало по мановению руки Джека: листва во внутреннем дворике вырисовывалась на фоне сумеречного света Бруклина, на подложке заката, но было так легко вообразить, что это – те самые заросли за окошком их маленькой спальни в Лос-Анджелесе (тот же голубой цвет, падающий на лицо Джека; те же крепкие руки, что обнимали ее во сне). Изголовье кровати увито плющом – это, конечно, отголоски их гнездышка-чердака в Беркли; серые деревянные панели на стенах похожи на те, что украшали стены университета. Сара опустила взгляд на ковер из пластиковой травы, потом подняла глаза к консоли в изголовье кровати; вслушалась в запись шума прибоя, вникла в пейзаж, окрылявший некогда их обоих… пейзаж из грезы.

Из ее грезы.

Она повернулась к Джеку, и Джек улыбнулся, лукавый, всезнающий, с глазами Будды, разящими как скальпели, – фейный архитектор ее мечты, причина стольких полночных слез.

«Люблю я его или ненавижу? – спросила себя Сара. – Узнаю ли я когда-нибудь, имеет ли смысл отвечать на этот вопрос?» И правда, есть ли разница – ни один другой мужчина не знал ее так хорошо, ни от одного другого мужчины не исходил такой опасный жар. Она могла ненавидеть его и любить в глубине души (где любовь и ненависть могли быть одним и тем же) – ибо кто еще, кроме ДЖЕКА БАРРОНА (заглавные пылающие буквы), мог быть для нее таким настоящим?..

– Джек… – прохрипела Сара, плача и смеясь, бросаясь к нему. Вся ее сущность – смесь ненависти, любви, тридцати пяти лет жизни в теле женщины, – раскрылась; все сомнения были забыты. «Бедный глупый человек-рептилия Говардс, – успела она подумать, – наивно полагающий, что сможет использовать меня против Джека Баррона… меня-то – горсточку песка, брошенную в море!..»

Она лежала на кровати под ним, не помня, как двигалась, купаясь в приливах тотальных ощущений, словно воздушный шар из рассеянных нервных окончаний, проживающих лишь мгновение на ее чувствительной коже.

И Джек взрывался внутри нее, внутри и вокруг – наполняя ее, насыщая электрическим током, пронзая тупыми копьями удовольствия. И она ласкала его в ответ – ощущала его – впускала – вбирала всего в себя. Чувствуя, как Джек задыхается в нарастающих спазмах, ощущая, молекулу за молекулой, их влажный обжигающий осмос, его-ее симбиотический ярый интерфейс, где кожа соприкасалась с кожей, Сара закричала вместе с ним, когда он пронзил ее насквозь, – и часы Времени пропустили долгий удар невыносимого наслаждения, и Сара воспарила в мечте о патологическом рае – о медленном, изматывающем оргазме, что длится в течение десяти миллионов лет.

Открыв глаза какое-то время спустя, она увидела, что Джек спит.

«Джек! О, Джек! – подумала она. – Я ведь обманщица, лгунья. Я пришла сюда, будучи продажной шлюхой». И ее ужасно сильно подмывало рассказать ему все – о том, как Бенни Говардс использовал ее и как она вознамерилась использовать его.

Но она чувствовала на себе его тяжесть, прикосновение его кожи, его волосы щекотали ее соски, и мысль о том, что его тело лежит в перегное, мертвое, исчезнувшее и забытое, скрутила ее живот и язык в тугой узел. Она вспомнила, что стояла между ним и забвением. Если она еще немного наберется храбрости, еще немного потерпит, все, что было в Джеке дорогого, все, что было между ними… все это устремится в вечность.

«О, Джек, Джек! – хотела она крикнуть, но не могла. – Такой, как ты, никогда не должен умереть».

Глава 8

«СЦЕНА АГОНИИ», вспыхнули два ярких слова на телесуфлере, и Джек Баррон, глядя на хитрую сицилийскую улыбку Винса, подумал, что в жилах Геларди почти наверняка течет мафиозная кровь – по крайней мере, изрядная ее часть, – даже если сам Винс всегда утверждал, будто родился где-то между Кампаньей и Неаполем и ничего сицилийского в нем нет. Слова сменились надписью «45 секунд», и Баррон вздрогнул, осознав, что реклама (делегация дипломатов за общим столом переговоров сбрасывает скопившееся напряжение при помощи старых-добрых «Акапулько Голдс») вот-вот закончится. «Не очень-то верныйпосыл, – подумал он. – Иной раз и так кажется, будто половина политических решений в высших эшелонах принимается по накурке… а с другой половиной дела обстоят и того хуже».

Интересно, как бы себя повел по накурке Бенни Говардс?

Что ж, возможно, сегодня вечером это увидят сто миллионов зрителей – говорят, адреналин имеет эффект, аналогичный психоделическим наркотикам. А когда Жук Джек Баррон всерьез возьмется за Бенни в этот славный вечерочек, адреналином бедолага будет залит до ушей, если не до более высокой отметки.

Наблюдая, как реклама заслоняет его лицо на мониторе, Баррон ощутил, как странная психоделическая вспышка пронзает сознание. Реальность прошлой недели вдруг сжалась в мгновенный образ, вспыхнувший прямо на панели подсказок разума: он сидит в студийном кресле, электронная схема обратной связи соединяет его с подсистемами силы – сил Фонда, сил демократов и республиканцев, сил сотен миллионов зрителей. Он был как главный транзистор в огромной цепи энергии спутниковой сети, как гигантское вводное устройство для чужой энергии, поступающей к нему в голову через видеофонные схемы; ничто из нее не принадлежало ему – но все питалось через него, подчинялось его контролю посредством микрокосмической настройки; в течение одного часа, с восьми до девяти часов вечера по восточному стандартному времени, эта власть де-факто принадлежала ему.

Джек почувствовал, как субъективное время ускоряется, когда чужеродный наркотик в его крови фокусирует силы, далеко превосходящие его собственные, но все же подвластные его приказу, когда буквы поползли по телесуфлеру – и появилось сообщение, электрические токи которого, казалось, вытянулись на десять миллионов лет: «В ЭФИРЕ».

– Что разжучило вас в этот вечер? – спросил Джек Баррон, привычно восставая из недр психоделического вихря. Темные фигуры (фон с рабочего стола) дважды отразились в его глазах, полных зловещего предвкушения хорошего шоу. – Что разжучило вас, то угодно и мне, Жуку Джеку Баррону, – изрек он, погружаясь в собственное изображение на мониторе. Теперь его глаза метали молнии – так метко, как никогда раньше. – И скоро мы все увидим, что бывает, если Жука хорошенько разжучить. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

«Ну что ж, – подумал он, налаживая контакт по видеофону, – пора переходить к делу, Бенни, дорогой, и лучше будь готов к тому, что сейчас тебе придется несладко».

Экран вмиг раскололся по центру: левая половина – бледно-серое на сером изображение женщины средних лет с глубокими морщинами вечной напряженности вокруг ее темных глаз, ввалившихся, напоминающих два сдувшихся шарика, вывешенных на стальной забор концлагеря. Женщина – мрачный монохромный призрак, взывающий к милости сильных мира сего, транслируемых, в отличие от нее самой, неизменно в цвете.

– Я – Жук Джек Баррон, и вы в эфире! Вы связаны со мной, связаны со ста миллионами американцев… – Он растянул эти слова для очень особой аудитории из одного человека: ста-мил-ли-о-нов, услышь и уразумей, Бенни, – это чертова прорва народу. – …И вам выпал превосходный шанс рассказать всем о своих проблемах. Уверен, ситуация переменится уже вскоре, ибо где Жук, там и Перемены. Так расскажите нам – сразу к делу, без промедления, – что у вас за беда?

– Мое… меня зовут Долорес Пуласки, – запинаясь, сказала женщина. – И я уже третью неделю пытаюсь до вас дозвониться, мистер Баррон. Но я понимаю, это не ваша вина…

Винс отдал Джеку три четверти экрана, поместив его в верхний правый угол – народный герой в полном цвете обтекает собой черно-белого униженно-оскорбленного представителя народа. «Просто умный, эффектный ход», – подумал Жук.

– …Я звоню от имени моего отца, Гарольда Лоупэта. Он… он неспособен выступить от своего лица. – Губы женщины задрожали. Она явно балансировала на грани слез. «Боже, – отметил про себя Жук, – надеюсь, Винс не подобрал самую плаксивую дамочку из всех доступных вариантов. Придется отбалансировать ее влияние на аудиторию – иначе Бенни Говардсу всерьез достанется».

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – произнес он мягко. – Я ваш друг. Я на вашей стороне.

– Извините, – пробормотала женщина. – Это непросто. – Ее испуганные глаза метались туда-сюда, кожа на подбородке болезненно и оцепенело натянулась. Она была напряжена до того сильно, что просто уже не могла «успокоиться». – Я звоню из лазарета Центра по изучению хронических заболеваний Кеннеди в Чикаго. Мой отец лежит здесь уже десять недель, и он умирает… умирает… у него рак, рак желудка, метастазы распространились на все лимф… лимфатические узлы… все врачи говорят… мы консультировались у четырех спе… специалистов… все говорят, что он умрет! Умрет, понимаете! Говорят, ничего уже не сделать. Мой отец, мистер Баррон… мой папа… его скоро не станет. – Она снова начала рыдать: затем ее лицо исчезло с монитора, а огромная бледная рука на миг закрыла камеру видеофона, когда она подняла аппарат и повернула его так, чтобы видно было комнату. По экрану поползли, подернутые рябью, типичные казенно-больничные виды: увядшие цветы, серые (в полноцветном изображении – скорее всего, розовые или кремовые) монотонные стены, штатив капельницы, кровать с подъемным изголовьем, белое одеяло, почти целиком укутывающее иссохшего, со впавшими щеками старика – не то спящего, не то уже реально мертвого. – Смотрите! Смотрите! Посмотрите все на него!

Да, пусть смотрят, согласился Жук, давая отмашку Винсу расширить область видеозвонка до половины экрана. Насладитесь лишний раз прелестными видами американского образа смерти. Вот до чего доводит людей твоя жадность, гнусный монополист Бенни! Истеричные всхлипы Долорес Пуласки стали далекой нереальностью, когда Винс заглушил ее, и голос Баррона снова взял над эфиром контроль.

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – велел Жук почти что резко. – Мы все хотим помочь вам, но, прошу, сохраняйте спокойствие. Поставьте видеофон прямо перед собой – и, очень прошу, используйте эфирное время с умом. Говорите по существу – и даже если нужные слова не придут к вам, мы вам поможем. Главное – успокойтесь. На вашей стороне – сто миллионов американцев, но все они должны понять суть вашей проблемы.

Лицо женщины снова появилось в левом нижнем квадранте – ее глаза были тусклыми, челюсть отвисла; измученный образ робота с бледной плотью, – и Баррон понял, что снова взял ситуацию под контроль. Теперь, когда бедняжка уже некоторое время рвала на себе волосы, сил у нее не осталось: теперь можно заставить ее сказать что угодно. Жук дал знак Винсу отвести ей три четверти экрана. До следующей рекламной паузы это будет ее законное место – если, конечно, женщина будет держаться достойно.

– Прошу извинить за возможную резкость, миссис Пуласки, – мягко сказал Жук. – Могу поклясться – мы все понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Простите и вы меня за эти… эмоции, мистер Баррон, – сказала она громким шепотом; Винс, как всегда – на страже ситуации, выкрутил громкость ее звонка почти на максимум. – Просто я чувствую себя такой… вы понимаете, такой беспомощной. И теперь, когда я до вас наконец-то дозвонилась, я просто… я, ну… не знаю, что сказать. Но я хотела бы, чтобы все поняли…

«Ага, вот мы и подходим к последней черте, – азартно подумал Баррон. – Как тебе там сидится в уютном кресле, Бенни? Надеюсь, твой зад не на самом краешке? Крепись, мы уже идем к тебе!»

– Конечно, мы все понимаем, миссис Пуласки, но я действительно не знаю, что мы можем сделать. Что говорят врачи? (Давай же, Пуласки, детка, – не заставляй меня каждое слово тащить из тебя клещами!)

– Врачи говорят… говорят, для моего отца надежды нет. Хирургия, лучевая терапия, лекарства… ничто не может его спасти. Мой отец умирает, мистер Баррон. Он протянет еще максимум несколько недель, а потом… потом умрет.

– Я все еще не понимаю, миссис…

– Умрет! – сказала она громче. – Через несколько недель мой отец умрет навсегда. О, это так неправильно, мистер Баррон! У него есть дети и внуки, и они все его обожают: он всю свою жизнь много работал ради нас и любил нас. Он самый хороший человек на свете! Почему, почему он должен умереть, умереть навсегда, когда другие люди – плохие люди, мистер Баррон! – люди, разбогатевшие за счет хороших людей, могут жить вечно, купив в Гибернаторе место – на деньги, по большей части украденные, присвоенные хитростью за спиной таких честных трудяг, как мой папа? Это несправедливо, это… кошмар. Человек вроде моего отца, честный, хороший человек, всю жизнь работавший на благо своей семьи, умирает… его хоронят… и вот уже его как будто никогда и не существовало, в то время как это чудовище Бенедикт Говардс… решает, будто своими грязными лапами держит власть… как Бог… власть решать, кому жить вечно, а кому умирать навсегда! – Долорес Пуласки вся побледнела под тяжестью слов, сорвавшихся с ее губ. – Это, конечно, неправильно… я извиняюсь, – пробормотала она. – Не стоит поминать имя Господа всуе… да еще и в одном предложении с именем такого человека, как Бенедикт Говардс…

Аве, Мария, ликовал про себя Баррон, аллилуйя. Он живо представил себе, как Говардс обливается потом в недрах своего прохладительного комплекса в Колорадо. Даже там ему не спрятаться! Джек дважды нажал правую педаль под столом, сигнализируя Винсу, чтобы тот отсчитал две минуты до следующей рекламной паузы, после чего продолжил, выдержав рассеянно-мягкую паузу:

– Да, миссис Пуласки, все так. Но все-таки скажите мне, чем же я могу помочь вашему горю? – Последние слова он выговорил с ревностной невинностью церковного служки в тоне.

– Найдите место в Гибернаторе для моего отца! – огрызнулась Долорес Пуласки. «Очень хорошо! – подумал Джек Баррон. – Лучше не получилось бы, даже если бы мы работали со сценарием! Вы прирожденная актриса, Долорес Пуласки».

– К сожалению, я не думаю, что имею большое влияние на Фонд бессмертия, – сказал он, когда Винс поровну разделил экран между ним и Долорес. – И я уверен, что вы тоже это знаете, если смотрели предыдущий выпуск моего шоу. – На телесуфлере вспыхнула отметка «90 секунд». «Не оставляйте меня сейчас в беде, миссис Пуласки, – взмолился Джек. – Вам нужно лишь ответить мне правильной хохмочкой – и я сделаю из вас диву».

– Я знаю, мистер Баррон. Бенедикт Говардс, единственный человек в мире, способный спасти моего папу, торгует вечностью… как дьявол, покупающий души. Господи, прости меня за эти слова, но я говорю предельно серьезно… как дьявол! Кто, кроме рогатого беса и Бенедикта Говардса настолько грешен, чтобы назначить за людскую жизнь цену? Просто поговорите с ним, мистер Баррон… покажите миру, что он за человек. Пускай он объяснит беднякам, умирающим каждую секунду, без надежды когда-либо снова жить, что ценник на таинстве жизни – это удачное бизнес-решение. И если он не сможет это объяснить перед миллионами людей, тогда ему придется что-то сделать с моим отцом, верно? Он не может позволить себе показаться публике монстром. Такой важный человек, как он…

«60 секунд», моргнула, меняясь, надпись.

– Тут вы правы, миссис Пуласки, – сказал Джек, поспешно прервав ее, прежде чем она выплеснула еще больше своего крестьянского негодования в эфир. «Слишком уж хорошо подкована в шоу-бизнесе, – отметил он. – Черт, вот терпеть не могу, когда непрофессионал крадет мою работу».

Винс увеличил изображение Джека до трех четвертей экрана, а Долорес Пуласки ужал до штампика в уголке экрана, попутно отключив ей звук. «Отличная идея – мадам немного переигрывает», – про себя похвалил работу Геларди Баррон, когда по телесуфлеру поползла надпись «30 секунд».

– Конечно, миссис Пуласки права, не так ли? – сказал Баррон, глядя прямо в камеру, в то время как его цветное изображение на экране монитора появилось крупным планом – так, что стали видны темные круги, обрамляющие его глаза, и тени в давно намечающихся морщинах. – Если есть разумная причина назначить цену, хотя бы даже и один доллар, за возможность обессмертить человека, то мы хотим, чтобы таковая была оглашена твердо и четко на всю Америку. Ведь в Конгрессе, как мы все знаем, прямо сейчас рассматривается законопроект о передаче ушлому мистеру Говардсу полной монополии на осуществление консервации тел американских граждан. Пусть ответ нам даст сам Бенедикт Говардс, после короткой рекламы… иначе сто миллионов американцев додумают эту причину сами!

«Какое чудесное знакомство! – думал Баррон, пока шла реклама. – Долорес Пуласки, ты великолепна, моя дорогая! Если чувство меры не изменит тебе, пока я обрабатываю Бенни, все пройдет шикарно».

Он нажал кнопку внутренней связи на видеофоне номер один.

– Эй, Винс, – сказал он, – держи палец на регуляторе звука. Нужно, чтобы все слышали только меня и Бенни. Я хочу, чтобы миссис Пуласки было видно, но не слышно. Не давай ей звук, пока я не обращу к ней прямой вопрос. Если потребуется – уменьши его, ну или изобрази нестабильную связь… в общем, ты знаешь, что делать. Бенни уже на линии?

Геларди ухмыльнулся за стеклом диспетчерской.

– Он на линии уже три минуты, и уже сейчас у него пена изо рта. Он хочет поговорить с вами немедленно, прежде чем вы снова выйдете в эфир. Есть еще сорок пять секунд…

– Пусть ждет, – ответил Баррон. – У него будет больше времени, чем необходимо, чтобы поговорить со мной, когда он будет в эфире. И, боже, когда я пройдусь по нему коготочками, он уже точно не сможет снова напасть.

«Бедный Бенни! – подумал Джек. – Два конфуза подряд. Ставки высоки, вот он и сходит с ума». Когда телесуфлер просигнализировал о тридцатисекундной готовности, Джек вдруг понял, что еще до конца трансляции судьба Бенедикта Говардса, самого влиятельного типа в Соединенных Штатах, будет у него в руках. «Я смогу уничтожить его монополию, если захочу, – осознавал Джек, – могу удавить его, как кошка – мышку; достаточно поплотнее прижать – и все, конец. А Люк и Моррис будут следить за расправой – и гадать, что за игру я затеял… Если Джек Баррон бросится на Фонд и растопчет его в пух и прах, сойдет ли ему это с рук? Они настолько увлечены своим президентским маршем, эти два несчастных ублюдка, что не могут даже и мечтать о чем-то лучшем…»

В ЭФИРЕ – вспыхнула надпись на телесуфлере.

Баррон вышел на связь по видеофону номер два, и Долорес Пуласки появилась в правом нижнем углу, а Бенни Говардс вспучился из верхнего левого квадранта, угрожая ей своим властным присутствием поверх полноцветной фигуры Рефери Джека Баррона. «Чудо как хорошо», – подумал Жук, а вслух сказал:

– И снова с вами – Жук Джек Баррон… а человек, которого вы видите на экране вместе со мной и миссис Пуласки, – это сам мистер Бенедикт Говардс, председатель правления и основатель Фонда бессмертия человечества. Мистер Говардс, миссис Пуласки…

– Я смотрел шоу, мистер Баррон, – прервал его Говардс, и Баррон изо всех сил пытался сохранить самообладание. Глаза врага горели на оледеневшей маске его лица парой костров чистой ненависти. «Но показывать свою истинную бесовскую рожу, перепачканную серой, ты не вправе», – весело отметил про себя Джек. – Признаться, это одна из самых любимых моих передач… и я редко пропускаю хоть выпуск. Слишком интересное действо… у вас, я заметил, очень хорошо получается прогревать массы. Жаль, что порой вы увлекаетесь этим занятием сверх меры.

«Будь осторожен, Бенни, – твои портки расстегнуты, петушок, того и гляди, улетит», – подумал Баррон, дьявольски ухмыляясь в камеру.

– Это моя работа, мистер Говардс, – сказал он мягко. – Я здесь для того, чтобы вскрыть разного рода общественные фурункулы. Приподнять желтую от гноя марлю и посмотреть, что она скрывает, фигурально выражаясь. Я здесь не для того, чтобы самому кому-то что-то говорить: я задаю только те вопросы, на которые сама Америка хочет получить ответы. Что касается увлеченности… что ж, и вы, могу заметить, человек увлеченный! Итак, раз уж вы смотрели эфир, не будем утомлять сто миллионов американцев пересказами и перейдем прямо к делу. В больнице Чикаго умирает мужчина. Это факт. В Чикаго давно размещены ваши гибернационные комплексы – это тоже факт. Миссис Пуласки и ее семья хотели бы, чтобы мистер Лоупэт получил место в одном из этих комплексов. Если он его не получит, он умрет с концами, без шанса когда-либо вернуться к жизни; если получит – обзаведется возможностью стать бессмертным, как и многие другие люди в спячке. Вы держите жизнь Гарольда Лоупэта в своих руках, мистер Говардс. Вы можете решить, жить ему или сгинуть. Итак, как видите, все сводится к одному простому вопросу, мистер Говардс, – и миллионы американцев знают, что вы и только вы можете ответить на него: должен ли Гарольд Лоупэт жить или умереть?

Говардс открыл рот, и время как будто остановилось; потом передумал – и закрыл его. «Я поставил тебя между молотом и наковальней, Бенни, – торжествовал Жук. – Помнишь, как поступал Нерон на арене? Большой палец вверх – гладиатор будет жить; большой палец вниз – он умрет. Если ты опустишь большой палец вниз, ты убийца перед сотней миллионов людей. Если поднимешь – плотина рухнет, и все умирающие этой страны начнут клянчить у тебя бесплатное местечко в гибернаторе за счет императора Говардса… Куда бы в итоге твой большой пальчик ни уткнулся – для тебя дело дрянь».

– Ни миссис Пуласки, ни вы не понимаете ситуации, – наконец сказал Говардс. – У меня нет полномочий решать, кто будет находиться в спячке, а кто нет. Ни у кого их нет. Это все – сугубо экономическая проблема. В стране есть те, кто может позволить себе купить новый «Кадиллак», а есть те, кому приходится ездить на старом «Форде» восемьдесят первого года выпуска. Фонд должен получить пятьсот тысяч долларов или больше за каждого человека, помещенного в спячку. Уверяю вас, что, если у мистера Лоупэта или у его семьи появится такая сумма – мистер Лоупэт получит весь причитающийся комплекс услуг в полной мере.

– Миссис Пуласки? – воззвал Баррон, нажимая на педаль и веля Геларди включить звук.

– Пятьсот тысяч долларов! – вскричала Долорес Пуласки. – Вы понятия не имеете, что для нас – такая сумма! Мой муж столько за восемь лет не заработает – даже откладывая, ему ведь семью на что-то нужно содержать! Социальное пособие не распространяется на услуги частных специалистов – наши сбережения, моего мужа, моих отца и брата, все они уже и так отданы этим стервятникам! Почему бы вам, Говардс, не назвать сумму в миллион долларов или в миллиард? Результаты будут такими же, поскольку обычные люди считают пятьсот тысяч долларов недостижимыми, как и миллиард. Бессердечный вы уе… – ее голос затерялся среди серии писков и помех, вызванных Геларди, прежде чем он отключил звук.

– Кажется, что-то не так с подключением миссис Пуласки, – заметил Баррон, пока Винс менял композицию изображений, отдавая Говардсу половину экрана и отводя Долорес в скромный угол. – Но, полагаю, она сказала все, что хотела. Пятьсот тысяч долларов – это большие деньги, учитывая нынешнюю стоимость жизни и высокие налоги. Я не жалуюсь на свой доход от передачи – глупо отрицать, что он превышает доходы девяноста процентов населения в стране, – но даже я не смог бы с легкой душой расстаться с назначенной вами суммой. Поэтому, когда вы устанавливаете цену за место в «Гибернаторе» в пятьсот тысяч долларов, вы фактически обусловливаете, что девяносто процентов всех американцев после смерти станут пищей для червей, в то время как несколько миллионов богатых людей будут иметь шанс сберечься для вечности. Я вполне разделяю недовольство тех, кому кажется, что сохранение жизни не должно становиться объектом товарно-денежных отношений. Так ли уж не правы те, кто призывает к передаче технологий сбережения тел после смерти…

– Коммунисты! – прокричал, перебивая Джека, Говардс. – Разве непонятно? Все они – коммунисты или подставные лица красных. Посмотрите на Советский Союз, посмотрите на Китай… есть ли у них там программы гибернации? Нет, конечно, потому что таковые могут быть реализованы только в здоровой системе частной инициативы. «Гибернация – всем и каждому» – на деле означает «никакой гибернации ни для кого». Коммунисты хотели бы…

– Но разве вы не лучший союзник коммунистов в Америке? – вмешался Джек, нажимая на педаль и тем давая понять, что ему нужна реклама через три минуты.

– То есть вы сейчас назвали меня коммунистом, так? – Говардс беззвучно усмехнулся и покачал головой. – Вот так номер, мистер Баррон. Вся страна знает, с чего вы начинали, – и теперь…

– Давайте от моего прошлого перейдем к вашему настоящему. Я вас в коммунизме вовсе не обвинял. Но вы, скажем так, невольный союзник красных. Я имею в виду вот что, если говорить по существу: тот факт, что менее десяти процентов населения – а назовем-ка их, забавы ради, «эксплуататорами рабочего класса», – получают шанс жить вечно, в то время как остальные вынуждены умирать навек и послушно терпеть такую несправедливость, не может не настораживать гуманную общественность. Это ли не лучший аргумент против мира чистогана и наживы, о каком только могли мечтать коммунисты? Разве ваш Фонд – не лучший пропагандистский элемент в распоряжении красных?

– Уверен, ваша аудитория не проглотит эту чушь, – сказал Говардс («Знаешь же – еще как проглотит, и добавки попросит», – чуть не жмурясь от удовольствия, отметил Джек). – Сейчас я постараюсь объяснить свои принципы так, чтобы даже вы поняли, мистер Баррон. Поддержание гибернаторов в рабочем состоянии обходится в огромные суммы, равно как и исследования по созданию и сохранению жизни. Все это стоит миллиарды долларов в год. Это большая цена. Такую не может позволить себе советское правительство… равно как и американское. Такие огромные усилия тоже надо как-то финансировать, и единственный возможный путь – подключить денежные средства моих клиентов. Если бы правительство замораживало каждого без исключения мертвеца, страна бы обанкротилась в рекордные сроки. Фонд, заставляя гибернированных платить за собственное содержание, вкладывает все средства в передовые научные исследования – и предпринимает хоть какие-то шаги на пути к мечте о человеческом бессмертии. Система, возможно, неидеальная и в чем-то даже несправедливая, но это единственная рабочая система. Уверен, тут не нужно большого ума, чтобы разобраться…

«Пять баллов тебе, Бенни, – признал Джек. – Дело в том, что ты, по сути, прав. Если бы мы скормили червям тех немногих, кто сейчас лежит в спячке, мы бы не смогли поместить в спячку остальных; и даже если на каждого впавшего в спячку погибнет тысяча человек – что ж, жизнь в принципе несправедлива. Сильный побеждает, проигравший платит. Но ты как-то уж слишком прав для этого шоу… а разговорчик у нас наклевывается тяжелый, и не жди с моей стороны поблажек».

– Конечно, я осознаю суровую экономическую реальность, – сказал Баррон, когда на телесуфлере замигала надпись «2 минуты». – Я осознаю ее, ибо я жив, здоров, и мне всего тридцать восемь лет. Доллары, здравый смысл и все такое – по документам с вашим Фондом все в порядке. Конечно, я понимаю это, мистер Говардс. Но кто знает, сохранил бы я столь же философский взгляд на вещи, будучи на пороге смерти? А вы сами, мистер Говардс? Вот мистер Гарольд Лоупэт – он разорен частными клиниками, жизнь стремительно ускользает от него… а вот вы, пышущий здоровьем мужчина в костюме за двести пятьдесят долларов, при помощи чистой логики объясняете родственникам мистера Гарольда, что экономически несообразно предоставить ему шанс вернуться к жизни, рано или поздно…

К удивлению Джека, Говардс, казалось, был искренне впечатлен его словами. Диковатое полубезумное выражение промелькнуло в его глазах, складки на шее заметно задрожали. Он пробурчал что-то неясное… и замер. Чтоб василиск – да обратился в камень? Чтобы у Бенедикта Говардса вдруг взыграла совесть?..

– Что с вами, мистер Говардс? – спросил Джек Баррон. – Разве вы не способны осознать ситуацию? Что ж, миссис Пуласки, думаю, вы можете помочь мистеру Говардсу. Направьте камеру видеофона на отца, пожалуйста, – и подержите ее ровно.

«Винс сегодня на высоте», – отметил Баррон, пока Геларди расширял крохотный кадр с Долорес Пуласки почти до полноэкранных масштабов. Видео продемонстрировало стены с ровной больничной покраской, вазу с увядшими цветами, потолок… и образ до того хорошо известный и архетипичный, что едва ли можно было подыскать что-то убедительнее, или мощнее, или просто лучше: изможденное, убитое жизнью лицо старика, из ноздрей тянутся пластиковые трубки, на лбу пластырем закреплен датчик… Долорес выбрала довольно-таки странный, но небывало удачный ракурс – благодаря ему казалось, будто сомкнутые веки Гарольда Лоупэта смотрят прямо на съежившегося в левом нижнем углу экрана Бенедикта Говардса – как мстительная тень отца Гамлета, как страшный титан, готовый раздавить и растереть в пыль букашку-человека.

«60 секунд» – просигналил телесуфлер.

А Джек Баррон, используя редкий для его эфиров трюк – беря на себя роль призрачного «голоса-за-кадром», – вырезал на лице Говардса отчетливую маску ужаса и ярости словами, разящими как кинжалы:

– Смотрите, мистер Говардс, – так выглядит смерть. Это не доход в пятьсот тысяч баксов на ваших счетах – это человек, и он умирает. Посмотрите на него… на его страдания… на то зло, что пожирает его за этой маской. Но это не маска, мистер Говардс, – это лицо человека, лицо жизни, и эта жизнь вот-вот угаснет навсегда. Всех нас ждет этот исход, не так ли? И меня, и миссис Долорес, и Гарольда Лоупэта. Все мы будем бороться за еще один вздох, еще один момент жизни, прежде чем Великое Ничто поглотит нас. И, конечно, нехватка пятисот тысяч долларов гарантирует людям это самое Ничто. Достаточно ли этой суммы, этих священных Денег, чтобы оценить человеческую жизнь? Один коммерсант однажды уже продал чужую жизнь за тридцать сребреников, мистер Говардс; всего за горстку монет – жизнь Иисуса Христа. Но жизнь людей в гибернаторах стоит больше, даже с учетом всей накопившейся инфляции. Верите ли вы, что жизнь любого человека стоит больше денег, чем когда-то запросили за жизнь Спасителя?

Геларди заполнил экран лицом Бенедикта Говардса, белым, точно мел. Безжалостный крупный план высветил каждый прыщик, каждую царапину от бритвы, все зияющие поры, крупные, как кратеры на Луне. Говардс пронзал зрителей растерянным взглядом хищного зверя, угодившего в капкан, – и голос Жука Джека Баррона припечатал:

– Посмотрим, что ответит нам Бенедикт Говардс, после короткой рекламы.

«Божечки! – подумал Джек, выдыхая в перерыве. – В такие моменты я сам себя пугаю!»

– О, он очень хочет с тобой поговорить! – сообщил голос Винса Геларди по внутренней связи, пока крутился рекламный ролик. – Кажется, у него там кондрашка назревает.

Баррон глянул на ухмыляющегося Геларди, дал ему знак отсчитать девяносто секунд – и вывел лицо Бенедикта Говардса на маленький экран видеофона номер два. Голос Бенни взорвался посреди тирады:

– …и брошу тебя с потрохами этим сраным акулам! Никто не имеет права так себя вести с Бенедиктом Говардсом. Оставь меня в покое, сумасшедший ублюдок, иначе я тебя сниму с эфира и отправлю в тюрьму за клевету, прежде чем…

– Тише, Говардс, – бросил Баррон. – И прежде чем снова начать кричать, вспомни, что этот разговор идет через диспетчерскую, а не по частной линии. – Он взглянул на Говардса как можно более выразительно, как бы сообщая: уймись, мы все еще торгуемся, не вскрывай карты раньше срока. – Ты знаешь, где происходит наш разговор, и у тебя есть что-то около минуты, прежде чем мы снова выйдем в эфир, чтобы дать мне повод уволиться, – но речь не об угрозах. Я угрозы не люблю. Давай-ка расскажу, что произойдет с тобой в следующем сегменте. Я разорву тебя на куски, конечно же, но оставлю ровно столько, чтобы ты смог утереться полотенчиком во время следующей рекламы и спасти то, что осталось от твоей задницы. Если не хочешь ломать голову – выполни мои условия сейчас. А мы оба знаем, о каких условиях речь.

– Не угрожай мне, проклятый клоун! – взревел Говардс. – Увольняйся, или я просто повешу трубку, а когда я с тобой разберусь, ты не сможешь устроиться даже на чистку выгребных ям в…

– Давай, повесь трубку, – подначил его Джек, когда на суфлере высветилось сообщение «30 секунд». – У меня в очереди висит пять звонков – таких же, как первый, только чуть более убогих, – чтобы забить эфир до конца шоу. Мне не нужно твое личное присутствие на горячей линии, чтобы прикончить тебя. Так или иначе, ты узнаешь, что не стоит со мной шутить, потому что, ежели не дотерпишь до следующей рекламы, твой маленький милый законопроект будет обречен, а Фонд перед всеми выставится в таком свете, что и сам Иуда Искариот не показался бы хреновой кандидатурой на пост твоего нового специалиста по связям с общественностью. Как тебе такое, господин Большая Шишка?

– Ты грязный ублюдок…

Геларди вовремя оборвал Говардса, когда на телесуфлере загорелось «В ЭФИРЕ».

Джек улыбнулся собственному изображению, заполнившему монитор, – взгляд одного-единственного человека, через миллионы электронных цепей-трансляторов направленный в самое сердце народных масс, – и ощутил, как причудливая первобытная радость, сродни головокружительной эйфории, переполняет его изнутри. Это было нечто посильнее даже предвкушения партии в покер с флэш-роялем на руках. Баррон чувствовал, как старый сок течет по венам, как позабытая радость мини-большевика из Беркли, охотника за головами богачей, просыпается в нем. Яремная вена жертвы – близко, и перед миллионом взглядов, доставленных к нему услужливыми электрическими системами, на том самом миру, где и смерть красна, Джек отдался инстинкту хищника, очень хорошо осознавая, что не знает, как поведет себя дальше – и это его очень даже устраивает.

Геларди поместил Говардса в небольшую «ложу» в левой части экрана – демонстрация миссис Пуласки закончилась, – и Джек взял слово:

– Итак, мы снова в эфире, мистер Говардс. Разнообразия ради потолкуем о деньгах – эта тема у вас, полагаю, любимая. Итак, деньги… Как думаете, сколько… гм… клиентов у вас рассовано по холодильникам? Разумеется, меня интересуют примерные цифры, а не какие-то там точные показатели.

– В гибернаторах Фонда размещено уже более миллиона человек, – ответил Говардс, и Джек ясно видел, как он держится предельно настороже, пытаясь угадать, с какой стороны прилетит неизбежный удар. – Уже одно это подтверждает: гибернация – не привилегия для узкой прослойки. Миллион человек с надеждой на вечную жизнь в счастливом будущем – это уже…

– Рекламные речевки лучше пока приберегите, мистер Говардс, – срезал Джек. – О’кей, миллион… красивое круглое число. Давайте продолжим подсчеты. Сколько, на ваш взгляд, стоит содержание тела в криогенной спячке в течение года?

– Невозможно с ходу назвать даже среднюю цифру, – сказал Говардс. – Тут необходимо подсчитать стоимость подготовки к гибернации, стоимость самой гибернации, показатель амортизации оборудования, суммарную стоимость хотя бы наиболее подверженных износу комплектующих, затраты на электроэнергию, зарплату персонала, налоги, страховки…

– Да, это целый финансовый оркестр, – признал Джек. – Но назовите, если не затруднит, самую щедрую среднюю цифру – чтобы никакой скупости… – «Приценись-ка получше, – подумал он. – Реальный ценник ну никак не может превышать тридцати тысяч долларов за охлажденное мясное ассорти в год. Бенни это знает, так что дам-ка я ему поблажку». – Ну, допустим, пятьдесят тысяч долларов на одного клиента в год. Разумно, как считаете? Или я слишком прижимист… или чрезмерно щедр? Когда дело касается денег, я – сущее бедствие, о чем не устает мне напоминать бухгалтерский отдел каждый год, примерно пятнадцатого апреля…

«Тебе сейчас страшно, не так ли, Бенни? – подумал Джек. – Ты не знаешь, к чему я тебя веду, но нутром чуешь: впереди капкан. И даже запах, способный подсказать, что именно в этот капкан положено, до тебя не доносится».

– Итак, чтобы купить процедуру спячки, нужно передать Фонду минимум пятьсот тысяч долларов на покрытие расходов – так?

– Мы ведь уже обсудили это, – пробормотал Говардс, явно не уверенный в том, что будет дальше.

– Верно, – согласился Джек, посылая сигнал Винсу выключить звук входящего звонка. Он посмотрел прямо в камеру, наклонил голову вперед, собирая темные тени, отраженные от столешницы, и отблески психоделического фона во впадинах-озерах своих невинных мальчишеских глаз, и весело ухмыльнулся. – Ну что ж, дорогие друзья, цифры у нас есть, а теперь давайте проведем некоторые расчеты. Следите за мной внимательно, контролируйте – по рукам? Я не очень хорош в математике. Умножим количество тел в гибернаторах на пятьсот тысяч… сколько у нас там нулей… одиннадцать, верно? И это пятьсот миллиардов долларов – я же прав? Получается, у Фонда – как минимум пятьсот миллиардов долларов ликвидных активов! Это совсем не мелочь! Примерно половина оборонного бюджета США, если не ошибаюсь. Ну что, дорогие мои студенты, а теперь еще одна маленькая задачка с умножением. Пятьдесят тысяч долларов – уход за одним телом в год… умножим эту сумму на миллион тел, рассованных по гибернаторам… красивое круглое число… это пятьдесят миллиардов долларов. Теперь предположим, что я, создав накопительный счет в банке на пятьсот миллиардов долларов, могу рассчитывать ну хотя бы на десять процентов в год. И это эквивалентно… пятидесяти миллиардам долларов, так? Какое совпадение! Столько же, сколько и расходы Фонда… одна десятая, считайте внимательно, друзья, – десять процентов от капитала Фонда. Ух ты, какие забавные цифры! – Готовясь к финальному удару, Джек дал знак Геларди запустить двухминутный отсчет до следующей рекламы и снова включить звук Говардса.

– К чему все это, черт возьми? – огрызнулся Говардс. – Вы явно не налоговый инспектор, Баррон.

– Терпение, мистер Говардс, терпение, – пробормотал Джек с намеренно раздражающей медлительностью. – Теперь займемся простым вычитанием. Вычтем пятьдесят миллиардов расхода из пятидесяти миллиардов годовых процентов по оплаченным ликвидным активам – получаем ноль, верно? Ноль – это цена, до которой содержание тел в ваших гибернаторах снижают одни лишь проценты на пятьсот миллиардов ликвидных долларов. Ноль – значит ноль, зеро. Как ловко! Именно так вы сохраняете свой статус некоммерческой организации, освобожденной от налогов, я прав? Расходы балансируют доходы. Пятьсот тысяч долларов, вкладываемых каждым из клиентов, – это никакой не доход, выходит? Формально деньги вам даже не принадлежат – именно такое обстоятельство удерживает волосатые ручонки налоговиков подальше от вашей кассы. Боже, была бы у меня такая бухгалтерия – да я бы…

– К чему вы клоните, Баррон? – спросил Говардс с абсолютно неубедительной гримасой недоумения.

– К пустяковому вопросу про пятьсот миллиардов долларов, – отчеканил Джек, когда на табло суфлера замигало: «60 секунд». – Пятьсот миллиардов долларов, не облагающихся налогом и потому чистеньких, как попка Барбареллы, открытых для любых манипуляций, кроме вышеупомянутых расходов на содержание спящих. Кого вы хотите надуть, мистер Говардс? Ваших приблизительных актуальных накоплений достаточно, чтобы предложить бесплатную спячку всем мужчинам, женщинам и детям, умирающим каждый год здесь, в Соединенных Штатах, – а может быть, даже заодно и в Канаде, не так ли? Подумайте только, пятьсот миллиардов долларов капитала… но Гарольд Лоупэт и миллионы ему подобных умирают и исчезают навсегда, а вы жалуетесь на внимание к вашей персоне. Что вы делаете с этими деньгами, Говардс, – купаетесь в них? У вас, должно быть, в карманах огромные дыры – иначе я никак не могу объяснить тот факт, что…

– Но… исследования! – отчаянно прохрипел Говардс. – Без научных исследований…

Геларди, уже предвидя отмашку Баррона, вывел на табло «30 секунд» и выключил звук.

– «Исследования»! – издевательски передразнил Джек. Его образ теперь заполнял весь экран монитора – маска праведного негодования хмуро взирала на многочисленную (сто миллионов глаз! Посчитай их всех, Бенни Говардс!) преданную аудиторию. – Ну да, конечно же, научные исследования – но чего? Вопроса о том, как купить голоса в Конгрессе, чтобы ваша маленькая монополия мечты обрела защиту закона? Вопроса о том, как овладеть сразу всеми губернаторами и сенаторами… и, чем черт не шутит, еще и завести персонального кандидата в президенты? Я не люблю говорить плохо о мертвых – умерших, к счастью, навсегда, – но вы были ужасно близки с неким покойным сенатором, проводившим весьма щедро финансируемую кампанию по выдвижению кандидатуры на пост президента от Демпартии, не так ли? Это тоже графа в расходах на «исследования»? На исследования потрачено пятьсот миллиардов долларов, а такие люди, как Гарольд Лоупэт, мрут кругом каждый день. Исследования! Да, давайте поговорим об исследованиях! У нас будет прорва времени, чтобы обсудить научные – ну или политические, понятия не имею, – исследования стоимостью в целых пятьсот миллиардов долларов после рекламы от нашего относительно бедного спонсора.

Пока шел финальный сегмент рекламы, Баррон чувствовал странное полуманиакальное возбуждение – зная, что сконцентрировал силы, способные сокрушить Фонд. Все решится в ближайшие несколько минут, если Бенни не окажется достаточно умен, чтобы спасовать. Пятьсот миллиардов долларов! «Я никогда об этом не думал, – осознал вдруг Джек. – Что, черт возьми, ты делаешь с таким-то богатством? Черт, да ты смог бы купить Конгресс, президента и Верховный суд, если бы только захотел. Тут какая-то грандиозная афера – как так вышло, что Бенни Говардс стал сильнее всех в стране? Конечно, здесь и сейчас, в моем прямом эфире, он – не более чем бедолага, огребающий по первое число. Но почему кажется таким верным делом прижучить Бенедикта Говардса? Может, Люк и Моррис не такие уж и пустобрехи, какими кажутся?»

Он установил контакт с видеофоном номер два, и Говардс, чьи глаза теперь сузились до холодных рептильих щелочек, уставился на него с крошечного экрана – образец в янтаре.

– Что ж, Баррон, – сказал Говардс холодным деловым голосом. – Тут твоя взяла. Мы оба уже играли в твою игру – и оба знаем, что я тебе в ней не ровня. Ты крепко проехался по мне, и я серьезно пострадал. Возможно, ты можешь причинить мне куда больше вреда, чем я думал, – но предупреждаю: если ты не возвратишь мне пару очков, я уничтожу тебя, очень быстро уничтожу. Не пытайся сыграть грязно – ты прекрасно знаешь, что мне под силу тебя показательно выпороть. Продолжай в том же духе – и поймешь, в чем сила моих денег: если будет нужно, я каждый лишний пенни пущу на то, чтобы размолоть тебя в фарш. Потеряешь ты куда больше, чем прайм-тайм в эфире, это я тебе гарантирую. Я могу начать копаться в твоих налоговых декларациях за последние десять лет, могу подать на тебя в суд за клевету и купить расположение судьи… и это только то, что с ходу приходит мне в голову. Играй со мной, но помни, что можешь потерять… и что все еще способен обрести.

Эти слова разбудили Джека, как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо. «Конечно, я могу мокрого места от Бенни не оставить, – подумал он. – Но тогда – прощай, «Жук Джек Баррон»… прощай, бесплатная спячка… и Бог знает, что еще этот ублюдок может со мной сделать. Мое упрямство впишет меня в историю только как камикадзе». Ему пришли на ум строки из старой песенки Дилана:

Конечно, и Джек мог обмануть Бенни, и Бенни мог надуть его.

Строго говоря, в этой войне они оба немножечко блефовали.

Светящаяся надпись сообщала Джеку с телесуфлера, что у него есть шестьдесят секунд, чтобы разыграть свои карты.

– Послушай, Говардс, – сказал он. – Мы можем погубить друг друга. Можем объединить усилия – и потушить огонь. Все зависит от тебя, дружище. Ты знаешь, чего я хочу и почему. Мне нужна вся правда, это вопрос принципа. Может быть, я блефую – ладно, раскрой мой блеф! Призываю тебя сделать это немедленно. Но сначала спроси себя, стоит ли оно того, стоит ли риск потерять то, что можно выиграть? Я – дурак, Говардс; спору нет. Но возьми в расчет следующее: я опасный дурак, и я тебя не боюсь. А ты так уж уверен, что совсем не боишься меня?

Говардс долго молчал, закусив губу, а затем сказал:

– Хорошо, я понял. Предлагаю вот что: ты вытащишь меня из этой передряги, и потом мы будем спорить на твоих условиях. Тебя это устраивает?

«30 секунд». Полминуты, чтобы определить ход остальной части трансляции – и все ее последствия. «Это – самая безоговорочная капитуляция, какую только можно надеяться получить от Бенни, – сказал себе Джек. – Если Бенни готов поступиться принципами уже сейчас, просто за то, чтобы ты снял его с крючка, – подумай, что он может сделать дальше. У него козырей в достатке – и да, не стоит списывать со счетов пятьсот миллиардов баксов Фонда, – но он не знает, что за козыри есть у меня. Люк, Моррис и их маленькая вендетта все еще у меня в рукаве. Этого уже достаточно, чтобы правильно блефовать против Бенни, когда придет время финальной разборки. Так и быть, Бенни, я сниму тебя с крючка – ну, по крайней мере, добивать не стану. Я оставлю тебя истекающим кровью, но живым».

– Идет, Говардс. Этим вечером твое положение не ухудшится, но, конечно, не жди, что в ближайшие десять минут ты наберешь много очков в свою пользу. Все, что я сделаю, это немного запутаю зрителей.

– Но ты загнал меня в угол, – простонал Говардс. – Как ты собираешься вытащить меня оттуда, сохранив мою шкуру в целости?

– А вот это уже мое дело, – заявил Джек, криво улыбаясь и всем своим видом показывая, что ситуация под контролем. – Ты что, не доверяешь мне как профессионалу, Бенни?..

На телесуфлере как раз промелькнуло «В ЭФИРЕ», и Геларди поместил Говардса в ту же «ложу», что и раньше, – на символическую скамейку подсудимых.

– Ну, о чем мы говорили? – спросил Джек (возвращаться назад нужно постепенно, не заходя слишком далеко). – Ах да, исследования! Пятьсот миллиардов долларов выделено на исследования. Учитывая, что Фонд не облагается налогами, я считаю, что американский народ имеетправо знать, в какие-такие исследования вбуханы их деньги. И каков годовой бюджет этих исследований, мистер Говардс? Прошу, не юлите при ответе – мы ведь можем сравнить ваши показания с теми, что находятся в руках ребят из налоговой.

– Бюджет составляет тридцать – сорок миллиардов долларов, – сказал Говардс.

Баррон поручил Геларди дать Говардсу половину экрана, выведя его из «подсудимых» в «игроки».

– Это же мелочь по сравнению с пятью сотнями миллиардов, вам не кажется? – спросил он, смягчив тон голоса. «Давай, мужик, – мысленно телеграфировал он, – хватайся за шнур и подтягивайся – не жди, что я выдерну твою задницу из пекла в одиночку».

– Вы повторяете «пятьсот миллиардов» раз за разом, – сказал Говардс, – но, очевидно, не понимаете, что это за актив. Если бы вы изучили контракт на гибернацию, то узнали бы, что пятьсот тысяч долларов каждого из клиентов не передаются исключительно Фонду. В момент клинической смерти ликвидные активы идут в трастовый фонд, управляемый нами, до тех пор, пока клиент остается биологически и юридически мертвым. Но когда его вернут к жизни, весь капитал, внесенный в трастовый фонд, вернется ему, и собственностью Фонда останутся только проценты и доходы от периода пребывания клиента в спячке. Как видите, эти пятьсот миллиардов не присвоены – Фонд не имеет права их тратить. Несомненно, это огромная сумма, но мы должны хранить ее в целости, как резерв, в ожидании того дня, когда мы сможем возродить наших клиентов и возвратить им долю капитала. Фонд, по сути, работает как банк. Банк не может потратить внесенные деньги – и мы не можем потратить эти пятьсот миллиардов долларов, потому что на самом деле они не наши.

«Нельзя передать ему безоговорочное преимущество, – подумал Джек. – Если надобно отступить, то спешка мне противопоказана».

– Но капитал такого рода быстро растет, если только человек, управляющий им, не оказывается полным идиотом или не выбрасывает деньги на скачки, – заметил он. – Как вы только что признали, все проценты принадлежат Фонду. Значит, у вас есть-таки ликвидные миллиарды – чистенькие, прозрачненькие, и далее по списку. Я прав?

Говардс отреагировал немедленно. «Ну вот, забрезжил и перед нашим тугодумом свет», – не без странной гордости отметил Джек.

– Да, вы правы. Но наши расходы огромны… что-то около пятидесяти миллиардов в год на содержание… и это съедает все проценты на первоначальный капитал. Таким образом, сорок миллиардов на исследования должны быть получены из прибыли от инвестиций в наш собственный капитал. В конце концов, если бы мы начали тратить деньги Фонда на исследования, мы бы вскорости обанкротились.

Внезапно, почти против своей воли, Джек осознал, что Говардс вручил ему оружие, способное превратить первую часть шоу в любовную ласку. «Черт, – подумал он, – а ведь Бенни лично заинтересован в том, чтобы все эти быстро замороженные люди были мертвы! В тот день, когда он сможет их разморозить и возродить, он потеряет свой трастовый фонд в пятьсот миллиардов долларов. Ударь его этим копьем, и он никогда не оправится… но – нет, нельзя! Нельзя! – напомнил он себе. – Бегемота надо тащить из болота, а не втапливать еще глубже».

– Итак, средства вложены в исследования, – неохотно признал Баррон, отказываясь от решающего удара. – Сорок миллиардов долларов – это все еще очень крупный бюджет для исследований… более чем достаточно, чтобы покрыть… много интересных вещей. Почему бы вам не рассказать нам, на какие именно изыскания вы тратите все эти деньги?

Говардс возмущенно уставился на него. «А ты чего ожидал, Бенни? – изумился про себя Баррон. – Я ведь все еще должен держать марку Жука – вцепиться и не отпускать, верно?»

– Во-первых, поймите уже – люди в наших гибернаторах мертвы. Как на кладбище. Все, что дает криогенная спячка, – предохраняет тела от разложения. И эти тела – просто трупы. Я не ученый, да и вы тоже, Баррон, но вы можете себе вообразить, сколько опытов нужно поставить, прежде чем можно будет по-настоящему вернуть мертвого человека к жизни. И все это стоит немало. Кроме того, необходимо найти методы лечения болезней, приведших к смерти наших клиентов. В подавляющем большинстве случаев они умирают от старости, и это – как раз самый крепкий орешек: лекарство от старости. Подумайте сами: ну, вернем мы к жизни девяностолетнего клиента… если не будет способа подавить его старение, он почти сразу же снова умрет. Теперь понимаете, насколько глобальные задачи стоят перед нами? Пути их решения – это миллиарды долларов в год, траты на протяжении десятилетий, если не столетий. Человек в моем положении должен быть предельно дальнозорким, почти что провидцем… – На мгновение взгляд Говардса мечтательно затуманился – видимо, перед ним представали манящие картины будущего.

В голове Баррона промелькнула мысль: возможно ли, что вся эта затея с погружением тел в криосон была грандиозной аферой? Способом заполучить очень-очень-очень много денег – и использовать их на что-то другое? Что, если Фонд – гигантский пирог, который можно слопать на глазах у дураков? Вся программа гибернации бесполезна, если ученые под началом Говардса не победят старение. «Чего на самом деле стоит этот бесплатный контракт на гибернацию? – призадумался Джек. – Возможно, я продаюсь чересчур дешево. Но то, как Бенни распинался о бессмертии в моем офисе – нет, это что угодно, только не рекламный трюк: он был на все сто процентов серьезен. Конечно, есть тут свои подводные камни… зачем так спешить с решением проблемы воскрешения, если это будет стоить ему пятисот миллиардов? Но он без ума от возможности жить вечно. И даже не особо-то тянет сомневаться в том, что ученые Фонда реально трудятся над поиском уничтожения смерти, и в том, что основная часть инвестиций направлена на научную работу. Если вдруг работа будет сделана и цель достигнута, сколько еще остолопов готовы будут разориться на те же самые пятьсот тысяч долларов? А тут еще инфляция… Ох, Бенни, дорогуша, – нам двоим нужно славно потолковать тет-а-тет».

Джек прикинул свой финальный выпад. Последний шанс задеть жизненно важный нерв противника – и пронаблюдать реакцию. Нужен еще вопрос, один маленький вопросик…

«3 минуты» – горело на телесуфлере.

– Однажды все люди будут жить вечно благодаря Фонду бессмертия человечества, – напевно проговорил Баррон.

– Э… что? – спросил Говардс, резко фокусируя взгляд, как человек, вышедший из транса.

– Я просто процитировал лозунг Фонда, – сказал Джек. – Разве не в этом его настоящая цель? Я имею в виду, все деньги, потраченные на гибернацию, будут вложением в воздух, если бессмертие не будет достигнуто, верно? Какой-нибудь старикан отдает пятьсот тысяч, чтобы через сто лет его разморозили… и пару лет спустя все равно умирает от старости. И это – бессмыслица, как вы верно заметили. Программа гибернации – это способ сохранить часть сегодняшних мертвецов, чтобы они могли обрести бессмертие в будущем, когда вы и ваши ученые со всем разберутся. Люди на излете молодости, вроде меня, и граждане этой страны, отвечающие клише «среднестатистический американец», должны быть всячески заинтересованы в том, чтобы Фонд работал исправно – на то и лозунг. Значит, либо кто-то помешан на серьезных поисках вечной жизни… либо дело попахивает мошенничеством поистине фантастических масштабов. Так, мистер Говардс?

– Но… эм, гм… конечно же, мы ищем способ жить вечно! – Говардс начал заикаться. Его глаза снова сузились в рептильи щелки. – В конце концов, у нас «Фонд бессмертия человечества», а не «Фонд всеобщей заморозки». Бессмертие – наша цель, и на самом деле мы тратим миллиарды на поиски, и…

Говардс явно где-то темнил. «2 минуты» – горело на суфлере.

«Я, конечно, задел какой-то нерв, – рассудил Джек, – но какой именно? Бенни выглядит так, будто едва-едва не проболтался о чем-то очень важном и совершенно секретном… Всего сто двадцать секунд, чтобы понять, о чем именно».

– Ну, мне кажется, – сказал Баррон, – раз ваш Фонд освобожден от налогов и поскольку, по вашему собственному признанию, он тратит миллиарды на исследования бессмертия, а часть этих миллиардов косвенно является общественными деньгами… почему же вы хоть иногда не оповещаете американский народ о ваших удачах, о достигнутом прогрессе? Как продвигаются эти ваши безумно дорогие научные изыскания?

Говардс бросил на него ядовитый взгляд. «Не лезь», так и читалось в нем.

– Ученые Фонда прорабатывают множество сценариев достижения бессмертия, – чеканя слова, проговорил Говардс. «Надо следить за временем», – напомнил себе Джек. – Одни – более перспективные, другие – менее… Но мы считаем своим долгом рассмотреть каждую возможность.

Баррон трижды вдавил педаль, и Винс предоставил ему три четверти экрана, а Говардс снова оказался на «скамье подсудимых», пока мигала надпись «90 секунд».

– Как насчет того, чтобы привести нам несколько примеров? – спросил Джек. – Может, поделитесь с нами, какое направление на данный момент самое перспективное? И далеко ли вы продвинулись?..

– Думаю, было бы неправильно питать ложные надежды – еще слишком рано, – вежливо произнес Говардс, но Джек почувствовал, что что-то не так. Бенни слишком плотно сцепил зубы? Он напуган? Он угрожает? – Обсуждать детали на данный момент – опрометчиво…

«Но ложные надежды – это твой хлеб с маслом, – подумал Джек. – Так почему бы тебе прямо сейчас не толкнуть маленькую рекламную речь? Чего стесняться-то?»

– Значит ли это, что деньги потрачены, а воз, как говорится, и ныне там? – тоном едкого недоверчивого циника рявкнул Джек. – Если да, это может означать лишь одно из двух: или так называемые ученые, работающие на вас, – сплошь шарлатаны или идиоты, или… или деньги, заложенные вами в бюджет на исследования бессмертия, пойдут на что-то другое – например, на продвижение законопроекта о монополии через Конгресс, или политические кампании, или…

– Не завирайтесь, Баррон! – возопил Говардс и вдруг снова впал в странный полутранс. – Вы не знаете, о чем говорите! Прогресс есть. Прогресс такой, что вам и не снилось… – И тут Говардс вздрогнул – будто обнаружил, что теряет самообладание, и спохватился.

Баррон подал сигнал Геларди, чтобы тот включил полноэкранный режим. «Где-то тут и зарыта собака, – подумал он. – Большая такая собака, крупной породы… здоровенная такая псина – и ее обсуждать в эфире мы не можем. Что ж, наше время истекло очень вовремя».

– Ну вот и все, друзья, – сказал он. – Наш эфир подходит к концу. Это был жаркий час, не так ли? А если вас все еще что-то беспокоит, то в следующую среду вам останется только взять в руки видеофон и набрать код города двести двенадцать, девять-шесть-девять-шесть-девять-шесть-девять, и мы с этим разберемся. А пока – с вами был Жук Джек Баррон!

Пошел финальный сегмент рекламы.

Едва образ Джека исчез с экрана, как в интеркоме прозвучал голос Геларди:

– Говардс хочет переговорить…

– Перехочет, – резко бросил Джек. – Сейчас я с ним болтать не стану ни за какие, мать их, коврижки.

Геларди, стоя у окна в диспетчерскую, сделал вид, что рвет на себе волосы.

– Я никогда не видел ни одну из твоих жертв настолько взволнованной, – сказал он. – Если ты не остудишь его, все наши видеофоны расплавятся. И слышал бы ты, Джек, какими словами он нас сейчас кроет…

Джек Баррон уловил знакомое чувство удовлетворенной усталости, снисходившее на него после каждого удачного эфира – и, как обычно, подумал о том, чтобы подцепить где-нибудь девицу, провести с ней ночь… а потом вдруг вспомнил. Дням его бессмысленного, бестолкового блуда – конец! Он пойдет домой, и там будет Сара… Сара ждет его! Наконец-то все изменилось в лучшую сторону!

– Ну же, Джек, бога ради, успокой Говардса раз и навсегда, – простонал Геларди.

«С чего бы мне его успокаивать? – подумал Джек. – В последние несколько минут эфира я проехался по чему-то реально важному. Говардс чуть не сболтнул лишку… как раз из-за того, что я не стал его успокаивать. Пусть хорошенько прокипятится изнутри до момента нашей встречи… и, ты уж прости, Винс, но это рандеву пройдет без твоих соплей».

– Дай ему номер моего домашнего телефона, – сказал Джек. – Если это его не успокоит, скажи ему, чтобы он шел лесом. А еще лучше – дай ему мой номер телефона и отправь его лесом. Так и скажи ему… скажи, что гора не пойдет к Магомеду, так что пускай Магомед валит к гребаной горе.

– Ну ничего себе! Мы же не хотим, чтобы Говардс пошел на нас войной, верно?

– Это моя забота, Винс. Я держу руку на пульсе… и знаю, что делаю.

«Да, – сказал Жук Джек Баррон, – я прекрасно знаю… и об этом вскорости узнает еще и мистер Важная Шишка Бенни Говардс».

Глава 9

«Джек… Джек, может быть, я действительно никогда тебя не понимала», – думала Сара Вестерфельд, стоя в мезонине с видом на гостиную пентхауса, слушая майский ливень, бьющий по граням потолочного оконца и слабый гул лифта, доносящийся из вестибюля.

Интересно, давно он – такой? Определенно, не так вел себя Жук Джек Баррон, когда указал Саре на дверь… или когда Сара ушла сама. «Может, он был прав с самого начала, – гадала она, – может, и впрямь это я оставила его… оставила все попытки понять, что у него за цель».

Услышав скрип разъезжающихся дверей лифта и шаги по коридору, уловив его мощную ауру, несущуюся подобно взрывной волне по узкому проходу, Сара незаметно для самой себя заступила на новый порог осознания происходящего. Контраст между мужчиной и женщиной предстал для нее чем-то куда более серьезным, чем простое различие половых признаков.

«Властвовать – удел мужчин», – подумала она. Всякая женщина, стремящаяся к власти, неподдельно чувствующая ее истоки, почти всегда оказывается лесбиянкой. Женщины не понимают потребности во власти, потому что лишены членов, а те, кому власть нужна-таки, ведут себя так, будто у них не только член имеется, но и пара крепких яиц припасена. Да, у власти свое сугубо мужское чувство времени: мужчина может ждать, планировать на годы вперед, накапливать власть, а затем использовать ее во благо (если он в глубине души такой же хороший человек, как Джек). Так хороший трахарь может заставить фригидную девушку кончить, если будет сдерживаться, когда это важно, – пока наконец не доведет ее до той точки, когда у нее все получится. Мужская любовь – это рассчитанный квант эмоций, и она проявляется только в нужный момент. Мужчинам вовсе не требуется, подобно женщинам, из каждого момента выжимать полный спектр эмоций: добро и зло, любовь и ненависть, член внутри нее и член вне ее. Точно так же, как мужчина стремится обладать женщиной, женщина стремится, чтобы ею владели.

«Так только это и стояло между нами, Джек? – спрашивала немотствующий эфир Сара. – Только то, что мне, как женщине, всегда подавай момент, а у тебя, как у мужчины, были какие-то планы на будущее?»

И вдруг перед ней появился Джек – его влажные кудри обрамляли глаза, сияющие усталостью от сотен воспоминаний о битвах в Беркли, в Лос-Анджелесе, теперь, наконец, в Нью-Йорке; с морщинами на лице, похожими на траектории от прошлых мечтаний к этому запланированному настоящему. И все это слагало для Сары мозаику любви к нему – некий прекрасный узор в четырехмерном человеко-плотском пространстве-времени. Сара все еще видела живого мальчика за лицом мужчины, глазами памяти видела мужчину, выросшего за мягкой плотью мальчика, познанного ею некогда на оживленных улицах и в тихих, безмятежных спальнях. О, она так любила этого мальчишку с его мечтами – и мужчину, ДЖЕКА БАРРОНА (именно так, пламенными заглавными буквами), Джека нынешнего и Джека канувшего, Джека-любовь и Джека-ненависть… Ах, каков же он, каков!..

Сара поцеловала его – мимолетно, но так, чтобы он прочувствовал теплую влагу ее губ как надо; затем, все еще обнимая его и будучи обнимаемой, сказала:

– Смотрела твой эфир с первой и до последней минуты. Джек, я только сейчас поняла, для чего тебе эта программа. Ты был великолепен. Лучше я просто не видела. Совсем как тогда, когда я впервые увидела тебя в Беркли… но – нет, даже лучше… лучше, чем я могла себе представить… потому что тогда я была девчонкой, а ты мальчиком, а сегодня ты был мужчиной, ну а я… Ну, может быть, в свои тридцать пять лет я наконец-то выхожу из подросткового возраста и могу попытаться полюбить тебя так, как женщина должна любить мужчину.

– Это… это чудесно, – сказал он, и теперь Сара даже воодушевилась его заботой, старой заботой еще со времен Беркли: мысли Джека проходили сквозь самую сокровенную суть ее существа и собирались поверх нее в ореол, теплые и волнующие мужские мысли, ткавшие для нее уютный кокон; в такие моменты она любила его сильнее всего. – Я очень рад… и я понимаю, о чем ты говоришь, имея в виду нас двоих… но это шоу… послушай, Сара, мне нужно кое-что обозначить сразу. Не думай, что я вернулся на старые позиции маленького большевика. Конечно, у многих людей сейчас обо мне складывается именно такое, скажем так, впечатление… да я и сам порой будто бы… но – нет, я ничего не делаю без веской на то причины, и…

– Я знаю, Джек. – Сара прижала палец к его губам. – Можешь не объяснять. Я все и так понимаю. Ты вовлечен во что-то большое и важное. В то, чем ты всегда хотел заниматься. На твоих плечах – серьезное бремя, так что…

– Это не то, что ты думаешь… и не то, что думают другие, – пробормотал он, нахмурив брови в ответ на некий очередной контрапункт мыслей в своей голове. – Даже я сам точно не знаю, о чем речь. Но я что-то чувствую, чую это… что-то такое большое, этакое… даже и думать об этом боюсь, пока…

Его сбивчивую речь прервала трель звонка видеофона.

– Что, уже? – буркнул Джек и ринулся вниз по лестнице. Установив связь видеофона с настенной консолью, он уселся перед ней на пол, на красную ковровую дорожку. Сара тихо последовала за ним.

– Что за спешка, чувак? – спросил Джек, когда Сара села рядом с ним и увидела, что лик на экране принадлежит старому-доброму Люку Грину. Она вспомнила пору юношества – и то, как она пыталась заигрывать с неприступным Грином, пока не встретила Джека. – И что у тебя за сыпь на лице?

– Со мной все в порядке, друг, – сказал Люк. – А вот с тобой-то что? Массы хотят знать!

Джек поколдовал с настройками и направил камеру на Сару.

– Привет, Люк, – произнесла она. – Сколько лет, сколько зим.

Он улыбнулся ей улыбкой чистой дружбы – подзабывшийся друг минувших лет, хоть и брошенный, но зла не держащий, все еще расположенный.

– Ну, здравствуй, Сара, – сказал он. – Ты и Джек…

– Заметь, Люк, – сказал Джек, возвращаясь в фокус камеры, – мы снова вместе, и на этот раз мы вместе до конца.

Волнующий трепет ощущения принадлежности к предопределенному мужчине потряс Сару, когда она покинула кадр.

– Что ж, совет да любовь молодым. – Люк осклабился. – Сара, может, хоть ты повлияешь на нашего плохиша – выбьешь из него немного уличной пыли, приобщишь к старой-доброй религии? Это было бы очень на руку и нашему прежнему Джеку, и Борцам за социальную справедливость.

Сара увидела вспышку раздражения на лице Джека и задалась вопросом почему, когда Джек ответил:

– У меня плохое предчувствие, что, если перейти к сути этого телефонного звонка, это окажется агитационный акт в пользу мини-большевистской компании, Люк. Ты же тратишь деньги налогоплательщиков Миссисипи на междугородние телефонные звонки ради какой-то внятной цели, не просто так? Давай, выкладывай, что там у тебя за планы на мою голову.

– Твоя голова, насколько могу судить, переживает серьезные перемены, – сказал Люк. – Ты снова с Сарой… и после сегодняшнего вечернего эфира, сдается мне, ты снова с нами. Добро пожаловать обратно в человечество, Джек.

– Э-э… о каком человечестве ты говоришь? – вопросил Джек с важным видом. – О том, что устраивает забег из ниоткуда прямиком в забвение? Человечество, как же! Нет-нет, на эти крысиные бега я не подписываюсь.

– Хватит ломать комедию, сын бледной матери, – сказал Люк. – Ты тут не с Говардсом сошелся в словечки разговаривать. Ты поймал этого жирного клопа – и все уверены, что это тебе сошло с рук. Прямо в эфире запахло жареным… и ты не смог отворотить нос. Хвалю! И не я один, Джек, – многие сейчас тебя хвалят, включая заплывших жирком бронтозавров из Республиканской партии.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил Джек, и Сара почувствовала, что он так же сбит с толку словами Люка, как и она. Сара задавалась вопросом, чувствовал ли Джек, что тоже вошел в тень чего-то большого и важного, что вот-вот должно произойти.

– О твоем шоу – о чем же еще? – Люк фыркнул. – Я никогда не видел, чтобы крупную шишку вроде Бенни так безжалостно кромсали на фрикадельки, публично и на всю страну. Черт, уверен, за этим говнюком кровавый след до самого Колорадо теперь тянется. Джек, не притворяйся, что не догоняешь, о чем я. Ты все высказал этому паршивцу в харю – и, ох, чувак, каждое слово было на вес золота. Мудак получил именно то, что заслужил. Моррис был в восторге от твоего урока экономики – все по заветам их поганого Адама Смита. Все эти богатеи, что хотят в гибернаторы, и сами наверняка проводили такие расчеты где-то на салфеточке – только ты этой салфеточкой утер Бенни сопатку по самое не балуй. Черт, эти республиканские бонзы не ошиблись – у тебя есть политическая хватка, да еще какая. Да, под конец ты немножко ослабил на Бенни хватку, но, знаешь, я начинаю думать, что и это по-своему хороший ход. Как говорит Моррис, нам нужно медленно и спокойно укреплять твои позиции – прежде чем ты баллотируешься в следующем году.

– Объясни-ка все это простыми словами нам, бедным невежественным белым людям, будь добр, – сказал Джек, и Сара поняла по его тону, что он все еще притворялся, будто сбит с толку. «Это такая игра, да, Джек? – подумала она. – Ты водишь Люка за нос… ого! Что-то интересное происходит». Сара почувствовала себя так же, как в одиннадцать лет, когда она вглядывалась в щели в дверях деревянных хипповских хибар, чтобы застукать мальчиков голышом, за всякими мальчишескими шалостями. Как было здорово – лежать рядом с Джеком в постели и слушать, как он разглагольствует о великих событиях мира, весь сосредоточенный до неподвижности… как хорошо было сейчас – снова стать Сарой Баррон и слушать, как мужчина обстряпывает свои мужские дела…

– Куда уж проще, казалось бы, но ладно, попробую. – Люк вздохнул. – Я только-только поговорил с Моррисом. И он от тебя в восторге. Наше трехстороннее сотрудничество – уже решенный вопрос. Ты вернул себе все позиции, сбитые со счета республиканцев в ту пору, когда ты поносил Морриса в прямом эфире. После того как ты сегодня вечером проехался по Говардсу и подколол его с Хеннерингом, Республиканская партия – твоя фанбаза. А ты и сам знаешь, до чего эти ребята сплоченные. Так что, когда Грег Моррис говорит, что твое выдвижение – дело решенное, и поддержка Борцов за социальную справедливость крайне желательна, это значит, что все их партийные адмиралы уже высказались. И с этим залогом в кармане у старины Люка у нас, будь покоен, будет полная свобода действий в Совете. И ты, надо полагать, понимаешь, что это значит? Понимаешь ведь, да? Мы все сделаем – не как слюнтяи-мечтатели из Беркли, а всерьез. Да и борьба тут даже не за такую мелочь, как губернаторское кресло в штате Миссисипи. Джек, это посты национальной важности – ты ведь именно их понукал нас занять на том грязном чердаке, где мы собирались? Да, много же времени у тебя ушло, брат, на то, чтобы вспомнить, кто ты такой. Но ожидание того, я гляжу, стоило. Потому что, когда ты вернулся в стадо, блудный сын, ты принес нам больше, чем ветчину, – ты принес нам целую свинью.

– Ради всего святого, Джек, скажи мне! – воскликнула Сара взволнованно. – О чем вы рассуждаете?

Джек поморщился и подвинулся, уступая ей место у видеофона.

– Давай, Макиавелли, – бросил он Люку странно усталым голосом. – Тебе хотя бы по плечу подать все это с бесстрастным лицом. Расскажи даме обо всем.

– Ты что, ей еще не?.. – Люк недоверчиво осекся. – Сара, все просто: мы, политически ангажированные ребята, толкнем Жука в кандидаты на пост следующего президента страны – точка, абзац.

Джек забрал видеофон обратно, прежде чем Сара успела ответить, прежде чем успела сделать что-то большее, чем просто уставиться на него, как будто он был мистическим Арджуной, внезапно представшим перед ней во всей красе, во вспышке психоделического света. «Да! Да! – думала Сара, – лучше Джека на эту роль просто не сыщешь; кто сможет ему, даже полностью нагому, хоть что-то противопоставить? ДЖЕК БАРРОН – он же тот самый рыцарь в сияющих доспехах из мягкой плоти, совсем как в пору Беркли; правильно, что они хотят сделать его президентом – показать всему миру, кто такой ДЖЕК».

– У меня для тебя есть простой ответ в духе «точка, абзац», Люк, – сказал Джек. – Ответ «нет». Если у меня будет кандидатура, я не буду баллотироваться, и если меня выберут – я уйду в отставку. И так далее. Хорошо, допустим, вы можете добиться для меня инвеституры от республиканцев и поборников социальной справедливости. Допустим, с любезнейшим Эдди-Самозванцем что-то случится, как с Хеннерингом, и мне придется выступить против очередной марионетки Говардса. Допустим, в день выборов все пойдут голосовать, заранее набухавшись, и я выиграю эту гонку. И? Что дальше? Я даже не знаю, с чего начать на посту президента – и, что еще хуже, у меня нет желания учиться. Это не моя сфера.

– Не волнуйся, – спокойно сказал Люк. – Мы приставим к тебе лучших из лучших. Наши ум, честь и совесть. Гениев-управленцев…

– Послушай, дружище, – даже ради тебя я не стану чьим-то подставным лицом. Ни за какие коврижки. Думаешь, я настолько глуп, что не выкупаю суть? Вам с Моррисом нужен мальчик с плаката, Эйзенхауэр, Рейган, чертовски знаменитый поц, вот и все – кто-то, кого можно упаковать и продать, как кусок мыла. Мой ответ – нет. Поскольку с Моррисом ты уже явно на «ты», почему бы тебе не выдвинуться лично?

– У тебя же экран поддерживает цветопередачу? – горько бросил Люк. – Приглядись-ка получше к цвету моего лица и повтори свои слова еще раз, снежок.

– Извини, Люк. Прости, правда, – сказал Джек с той мгновенной, интуитивной реакцией, всегда напоминавшей, что он перегнул палку, – с тем ранимым мальчишеским сочувствием, которое Сара всегда улавливала за его нахальным фасадом и безмерно в нем любила. – Ты меня хорошо знаешь, чувак, – сказал Джек. – Я даже не замечаю цвет твоего лица, пока ты мне не напомнишь. И это не ложь и не блажь – президентом должен быть ты, а не я. Это твой конек, а не мой. Ты пахал все эти годы на политических нивах, прекрасно зная, что там тебя ждет. А я перекатился в совершенно другую сферу – в развлечения. И это еще одна веская причина сказать «нет». Кто я такой, чтобы вторгаться на твое поле и господствовать над ним? Попробуй получить передачу, подобную моей, – да любой конкурирующий Жук тут же вцепится тебе в глотку, лишь бы ты убрался куда подальше! Мы друзья, но каждый должен заниматься своим делом.

Сара посмотрела на бедного, уязвленного Люка. Мало что изменилось с поры Беркли: Люк все такой же «парень номер два» под лейблом «парня номер один». Номер два – ибо он черный и слишком умный, чтобы не знать, как дела на самом деле обстоят. Люк задорно улыбнулся (нужно много мужества, чтобы быть черным и умным и при этом оставаться в глазах других мужчиной) и спокойно сказал:

– Ты, конечно, прав, Джек. Я всегда знал, что я лучше тебя, но и заподозрить не мог, что ты сам это признаешь. Проблема в том, что у тебя есть все шансы на успех, а у меня их нет… потому что ты белый, а я – негр. Именно по этой причине я должен скрыться за твоей широкой ширмой-спиной. Что есть наши «Борцы за социальную справедливость», как не сборище негров, хиппи, мини-большевиков и откровенных неудачников? Думаешь, я могу на сей счет себя обмануть? Ты – единственный высокопоставленный белый, имеющийся в наших рядах. Единственный, кто может обеспечить деньги и поддержку республиканцев. Ты мог бы быть распоследним мудаком по натуре – и мы все равно вынуждены бы были лобзать тебе пятки… потому что ты – единственный мудак, способный победить.

Сара вспомнила старые эмоции, испытанные рядом с Люком – пареньком, у которого всегда хватало смелости сказать правду и ума, чтобы сказать ее так, как задумано Богом; и хотя любой бледнел перед ней по сравнению с Джеком, она испытывала ностальгическое удовлетворение, вспоминая, что в прошлом хотя бы пыталась, пусть он и не принял ее тогда, наложить бальзам своего белого тела на извечно открытую черную рану Лукаса Грина. Он был слишком гордым, умный негритенок Люк; любой другой на его месте схватился бы за ее белоснежные бока мертвой хваткой и отпустил бы только тогда, когда расовый вопрос был бы окончательно закрыт… Любой другой более глупый негритос.

– Мне очень жаль, Люк, – сказал Джек. – «Нет» – и точка. Можешь и Моррису сказать, чтобы он не строил наполеоновских планов. Нечего об этом и думать. Все, баста.

– Ладно, Братец Кролик, я не брошу тебя в терновый куст, – сказал Люк. – По крайней мере, не сегодня. Но скажу тебе прямо сейчас: я буду держать Морриса в команде до тех пор, пока ты не передумаешь.

– Ни к чему, – сухо сказал Джек.

– Сара, – сказал Люк, – расскажи хоть ты этому идиоту, о чем идет речь. Может быть, тебе удастся вбить это в его каменную башку. Я устал, дети, мне нужно пойти и линчевать каких-нибудь расистов, чтобы расслабиться. А ты послушай Сарочку, Джек. Она знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, она знает лучшую твою часть, ту часть, которую ты, сдается мне, до сих пор игнорируешь. Прислушайся к ней, дурень. До скорой встречи.

Он прервал связь, Джек положил видеофон, и они с Сарой встали, глядя друг на друга… старая игра в молчанку: кто же заговорит первым?

– Джек, я…

– Мне нужно услышать это и от тебя, Сара? Неужели всем нужно говорить мне, какой я сраный пораженец? Хватит этой чертовой побитой пластинки! Ты и Люк… думаешь, Люк действительно знает, чем это закончится? Вы оба действительно в это верите?..

– Но, Джек… президентский пост! – Эти два слова прозвучали чудовищно из ее уст; один их звук перекрывал завиральные мысли об их реальном смысле.

– Президентский пост? Мечта – и ничего больше! Ты же смотрела шоу? У Говардса в кармане – трастовый фонд, несметные миллиарды гребаных долларов. Плевать на то, как он их потратит, да и сможет ли потратить их легально – это все еще реальная сила. Говардс выберет следующего президента – и лучше с этим смириться. Если я дам Люку, Моррису и тебе себя уболтать, мне выпадет честь потерять не только кандидатуру в президенты, но и мой эфир, и, может быть, много чего еще. А ради чего? Ради сотрясания воздуха? Да мне за это и так платят – раз в недельку потрясу немного, и вот они, бабки!..

– Но, Джек (разве он не видит себя так, как вижу его я?), тебе это под силу. Ты…

– Приятно осознавать, что ты думаешь обо мне, как о боге. Не так приятно, как думать о том, что эта квартирка стоит мне полторы тысячи долларов арендной платы в месяц. Но что мы будем делать, если я потеряю все, кинувшись на Говардса, как камикадзе? Мы снова будем строить рай в шалаше?

– Но…

Видеофон снова зазвонил.

– Если это Моррис, я скажу ему пойти на…

Сара увидела, как лицо Джека внезапно превратилось в маску холодного расчета. Тихая дрожь сотрясла ее, когда она посмотрела на экран видеофона через его плечо и увидела смертоносную серую мину человека-рептилии, мину страха-власти-жизни-смерти, грубое лицо человека, взявшего столь разные начала и сплетшего из них грубый трос, ужасное и белое, как холодильник, лицо-без-окон Бенедикта Говардса.

– Ты, имбецил чертов! Умником себя возомнил, ублюдок? – закричал на Джека Говардс, и Сара даже через видеосвязь ощутила исходящую от богача рептилью вонь – букет из ноток страха, гнева, ненависти, яда. Один вид человека такой ужасающей силы – человека, владевшего тайной, способной уничтожить ее, уничтожить еще раз и навсегда Джека и Сару Баррон в приступе черной, беспричинной ярости, ужаснул ее; и Сара, без шуток, ощутила себя маленькой птичкой, застывшей перед коброй.

Но в тот момент, когда Джек заговорил, эти злые чары были разрушены.

– Послушай меня, Бенни, – сказал он с узнаваемой интонацией – в псевдоленивом и псевдопофигистском тоне, рассчитанном на то, чтобы раздражать и сбивать с толку тех, кто обладал реальной властью, посредством иллюзорного спокойствия, сообщавшего: «А у меня-то дела явно получше твоих». – Денек у меня выдался непростой, и мне сейчас вообще не хочется слушать твою трепотню. Моего номера нет в телефонных книжках по понятным причинам – и я разрешил Винсу дать его тебе не для того, чтобы ты мог орать на меня, как какой-нибудь красножопый павиан с геморроем. Если тебе есть что мне сказать – сделай глубокий вдох, сосчитай до десяти, зажги «Акапулько Голдс» и успокойся, иначе я сразу повешу трубку и выключу видеофон, идет?

В последовавшую за этим долгую минуту молчания Сара почувствовала на себе всю тяжесть ситуации. Она чувствовала, как накалился воздух – будто между Джеком Барроном и Бенедиктом Говардсом вспыхивали высоковольтные дуги, такие, что их никак не погасить – только ждать и молиться, что разрушений будет по минимуму. Сара внимала этой тишине, действующей сразу на нескольких уровнях хитроумной стычки двух монументальных личностей. По лицу Говардса – по маске рептильей ярости, с трудом втиснутой за фасад железного самообладания, – она могла понять, что Джек каким-то образом сильнее… и оба это знают.

– Хорошо, Баррон, – наконец сказал Говардс стальным голосом, – я притворюсь, что разговариваю с разумным человеком, а не с буйным сумасшедшим. Разумный-то человек должен знать, что происходит, если вести двойную игру с Бенедиктом Говардсом. Я думал, мы достигли взаимопонимания. Тебе пришлось вытащить меня из неприятностей, а потом развернуться и…

– Ну-ка, ну-ка, давай-ка уточним формулировки, – сказал Джек, и Сара почувствовала, что его самоуверенность – не притворная. И все-таки, все-таки, что между этими двоими происходило? – «Пришлось вытащить» тебя из неприятностей? Я просто сжалился и не стал наносить последний удар, хотя вполне мог. Я предложил тебе возможность поговорить вне эфира о твоих исследованиях, так? Я не виноват, если ты мало что можешь сказать об этих вещах. Я преподнес тебе на блюдечке идеальную возможность рассказать всему миру о том, как твои ученые почти открыли проверенный, действенный метод бессмертия – и как же ты себя повел? Как-то, рискну заметить, неуверенно… будто тебе есть что скрывать.

– Брось, – холодно отрезал Говардс. – Нам нужно заключить сделку, ты помнишь? Эта последняя твоя выходка уже стоила мне бог знает скольких голосов в Конгрессе, и почти пришло время…

– Не по телефону, – прервал его Джек. – В моем кабинете. Завтра в два.

– Послушай, Баррон, ты уже достаточно поиграл на моих нервах. Никто не обращается так с Бенедиктом…

Джек расхохотался – довольно расчетливо, как Саре показалось.

– Если ты настаиваешь, Бенни. Конечно, я должен тебя предупредить, что я не одинок.

Джек смотрел на Сару, и она чувствовала за этими глазами целые миры, чуждые миры хитрости и силы, миры тайной борьбы Джека и Говардса. И с уколом страха она задалась вопросом, видит ли Джек миры за ее глазами… Говардс обработал ее, сломил ее, подослал ее к Джеку по собственным причинам. Об этой сделке речь? О продаже Джека Бенедикту Говардсу? О сделке, в которой она – лишь своего рода залог человека-рептилии? И каков тогда план Джека – в рамках плана Говардса?..

– Что-что? – вскричал Бенедикт. – Опять твои закидоны? Хочешь меня за собой на дно уволочь? Что…

– Успокойся, Бенни, – прервал его Джек. – Я не об этом. Я о моей бывшей и будущей супруге Саре… Саре Вестерфельд-Баррон. Все, что я услышу сейчас, услышит и она… да и потом, какие у меня секреты от моей девчонки! – Он фальшиво рассмеялся. – Да и у нее от меня – ну, право, какие? – добавил он.

Сара испытала момент чистой паники. Джек уже знает все? О ней и Говардсе? Человек-рептилия заложил ее ему? Или вот-вот заложит, сделает выпад прямо сейчас? Тогда лучше опередить его, все рассказать Джеку самой – впрочем, подходящий ли момент? Ох, как же не вовремя! Слишком не вовремя!

Но Говардс засмеялся холодным рептильным смехом – и, как уловила Сара, этот смех прозвучал в ее адрес. Тогда она поняла, что богач фактически читает ее мысли.

– Я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь, Баррон, – сказал Говардс, и Сара почувствовала, как ее колют мечи сарказма, пока Говардс играет с ней, напоминает ей, что может уничтожить ее через Джека… и Джека через нее. – Хорошо, завтра в твоем офисе. Это не проблема. Передай мое почтение мадам Вестерфельд. – И Говардс прервал связь.

Джек повернулся к ней, и она узрела сомнение в его глазах – такое же, как и у нее. Сара чувствовала, как под сердцем у нее болезненно раздувается ком недомолвок, гнойный свищ, обреченный лопнуть. «Скажи ему, – твердила ей совесть, – скажи обо всем!» Но… настал ли самый подходящий для этого момент? Продолжит ли он играть в игру Говардса, если… Или это будет конец всего, что только-только установилось между ними, конец… навсегда? Навечно… а вечность – это ужасно долго; вечность – самая крупная ее ставка.

Сара решила, что решение будет за Джеком, а не за ней. Если бы он рассказал ей все, абсолютно все, если бы он сказал ей, что Говардс предлагает Джеку место в гибернаторах – тогда она бы знала, что он принял решение, и рассказала бы ему, кем на самом деле был Говардс, и вместе они бы уничтожили его…

– Что он хотел? – тихо спросила она, проникнувшись невольно моментом: призрак того, что Джек вот-вот скажет, завис, подобно мечу, над их жизнями, над всем, что было, и над всем, что могло бы быть… завис в вечности.

Джек колебался, и Сара увидела вспышку решимости в его глазах. Но стоило только ему заговорить, как она поняла – решающее противостояние отложено, поход к стоматологу состоится не сегодня. На его глаза легла тень, и целые вселенные, полные опасности, вмиг удалились от смертоносного катаклизма срыва покровов. Рок неизбежен, но все решится не сейчас, и даже не сегодня.

– Я пока не уверен, – сказал Джек. – Завтра узнаю. И… прошу, доверься мне до поры до времени, Сара. Я просто не могу сказать тебе сейчас.

В глубине души она вздохнула с облегчением, почувствовав, что между ними все еще существует некая ироническая связь, состоящая из лжи, отговорок и уклончивых ответов. Но она знала, что эти узы лжи не продлятся дольше завтрашнего дня. После того как Джек встретится с Говардсом, между ними пролягут либо мосты правды… либо пропасти без дна.

* * *

«Да, мистер Баррон, нет, мистер Баррон, хорошо, мистер Баррон», – пробормотал Джек Баррон, теребя пачку «Акапулько Голдс», такую сардонически-манящую, из бардака на его столе, из бардака этого дня, из путаницы в его мозгах… «Черт тебя побери, Кэрри, – подумал он. – Я бы понял, если бы ты уволилась или попросила боссов перевести тебя куда-то еще. Я бы тебя понял и винить не стал. Но какого же хрена ты, сучка, длишь плохое? На кой тебе сидеть рядом со мной и повторять: «да, мистер Баррон, нет, мистер Баррон» с этой своей профессиональной ублюдочной улыбкой пожирательницы говна? Ты так верна мне или это чистой воды садизм? Или, может, ты ожидаешь, что я сам тебя уволю? Нет, Кэрри, выкуси – можешь сколько угодно вариться в собственной желчи, но не жди, что я сыграю тебе на руку».

Баррон взял сигарету, сунул ее в рот, зажег и поиграл с дымом, втягивая его глубоко в горло и выдыхая, размышляя, будет ли разумно перевернуть карты лицом вверх, когда Говардс явится. Сладкий дурман травки сулил забвение Люкам, Сарам и Кэрри – всем этим людям, ломавшим глупые комедии в погоне за глупой выгодой, ждавшим, что Джек Баррон одобрит и поддержит их глупое поведение.

Но что-то удерживало его в твердом здравомыслии, и тот факт, что Джек сейчас мог чувствовать лишь слабый запах (например, запах гниющей рыбы на другой стороне улицы) этого чего-то, возбуждал его еще больше. «Что может быть важнее, чем пост президента Соединенных Штатов? – спросил он себя. – Что важнее, чем несметные миллиарды Фонда? Что, черт возьми, может быть важнее? Что-то есть – я это чувствую. Чувствую, как бандит, поставленный на шухер, чует приближение патрульной машины за десять кварталов. Бенни Говардс темнит. Но у меня на руках хорошие карты. Быть может, я смогу вызнать что-то ну о-о-очень интересное».

Но тут же Джек задавался вопросом, действительно ли карты в его руке так хороши, как кажутся. Неужели в этой игре Бенни может быть так плох, а Жук – хорош до абсурда? «Черт, Бенни знает кое-что, чего не знаю я, – думал Джек, – и это главная причина, по какой я играю в его игру, и что бы это ни было, это чей-то козырь. И откуда мне знать, что это за козырь, покуда я не узнаю, что это такое в принципе? Что бы это ни было, чувак, это важно, достаточно важно, чтобы Говардс заикался, когда я дал ему шанс оправдаться в эфире, перед лицом всей страны; достаточно важно, чтобы заставить его побледнеть как мертвец, когда он понял, что слова вот-вот слетят с языка. Когда дело касается такой гадины, как Говардс, такие пертурбации публичного образа чрезвычайно важны».

Баррон раздавил сигарету в пепельнице. «Сегодня никакой травки, – сказал он себе. – Сегодня дорогой Джек играет в большую игру с очень высокими ставками, и ему лучше держать голову прямо, когда Бенни…»

– Мистер Баррон, мистер Бенедикт Говардс здесь, чтобы встретиться с вами, – раздался металлический голос Кэрри, сухой и холодный, по внутренней связи.

– Проведите Говардса, мисс Дональдсон, спасибо, мисс Дональдсон, идите на хрен, мисс Дональдсон, – сказал Баррон, и последнюю фразу он произнес, не сбиваясь с ритма… но в выключенный интерком.

Когда Говардс шагнул через порог и поставил на стол портфель, наполненный важными документами, и тут же сел, не говоря ни слова, как российский дипломат, прибывший на очередную сессию Женевской конференции по разоружению, Баррон вздрогнул, глядя на него, – такого Бенедикта Говардса он никогда не видел. Это был тот самый беспощадный и умелый спекулянт, покинувший техасские равнины с дырками в карманах и пробивший себе дорогу к золотым запасам Фонда, к власти над жизнью и смертью миллиона человек, к власти над следующим кандидатом в президенты Америки. Перед ним был игрок высшей лиги – и Джек не имел права воспринимать его иначе.

«Но и Бенни уже уразумел, что я – не пальцем деланный», – думал Джек, пока Говардс смотрел на него василиском, ожидая, что человек, в чьих владениях он очутился, сделает первый шаг. И глядя на Говардса, чемпионавысшей лиги во плоти, смотрящего на него без гнева, почти без страха, но с холодной и по-новому острой и расчетливой оценкой в глазах, Джек Баррон подумал об образе собственной власти, отражающем искренний квазистрах перед цветным изображением самого себя… и через холодные глаза Говардса, воздавшие ему высшее почтение беспристрастного исследования, к Джеку вернулось направленное, кружащее голову излучение собственной силы.

– Итак, Говардс, – сказал Баррон ледяным голосом, явно заставшим Говардса врасплох, – мы здесь не для того, чтобы в бирюльки играть. Пришла пора потолковать о делах – и я жду именно делового разговора. Приступим. Говори то, что хочешь сказать, и на простом английском языке.

Говардс открыл дипломат и выложил на стол три экземпляра контракта.

– Вот, Баррон. Обычное соглашение о спячке в трех экземплярах, подписанное мной и указывающее, что депозит был внесен анонимным дарителем на имя Джека Баррона. Этот договор вступает в силу немедленно. Этого ты лишишься, если не подыграешь мне. А если подыграешь – никто никогда не сможет это у тебя отнять.

– И, конечно же, сей «анонимный даритель» представился бы как Бенедикт Говардс и представил копию контракта прессе, если бы я подписал его, а затем не подыграл бы ему, – сказал Баррон, чувствуя, как расчет силы наполняет воздух в кабинете золоченым душком некромантии.

Говардс профессионально улыбнулся.

– Нужна же и мне какая-то гарантия безопасности. Что ж, Баррон, оставь свой росчерк вот здесь, на пунктирной линии – и мы сразу приступим к работе по возмещению ущерба, нанесенного Закону о монополии на гибернации твоим языком без костей.

– Уговор был другой, и ты это прекрасно знаешь, – отметил Джек. – Ты не покупаешь подставную утку. Ты будешь пользоваться моими конкретными услугами… скажем так, консультанта по связям с общественностью. Это работа независимого профессионала, то есть я должен знать все о продукте, предназначенном к продвижению. Все-все, Говардс. И для начала мне нужно точно узнать, почему ты захотел заиметь именно меня.

– И ты еще задаешь такие вопросы после всего того, что произошло прошлым вечером? – прорычал (но очень расчетливо и взвешенно, этак с необходимой долей грассирования прорычал) Говардс. – Твоими стараниями законопроект окунулся в мутную водицу. Мне он нужен – соответственно, мне нужны голоса в Конгрессе, соответственно, мне жизненно необходимо, чтобы общественное мнение оставалось на моей стороне. Значит, мне нужно и твое влияние на сто миллионов избирателей. Увы, без тебя мне не обойтись. Но не пойми меня неправильно: попробуй сказать мне «нет», и тогда все, что мне потребуется, – прибить твою башку к стене моего кабинета. И я это могу устроить, Баррон. Либо ты играешь в мою игру, либо – в ничью.

– Ты лжешь, – сказал Баррон нейтральным голосом. – Судьба закона о спячке решена еще до того, как я начал раскачивать лодку, а я вообще не стал бы раскачивать ее, не захоти ты бряцать цепями у моего лица. Поначалу-то ты захотел подкупить меня уж точно не для того, чтобы спасти свой ненаглядный закончик. Есть еще какая-то, куда более глобальная причина – и у меня нет желания идти на компромисс в таком важном вопросе, пока я точно не узнаю ее, причину эту.

– С меня довольно! – огрызнулся Говардс – вполне искренне, в этом Джек был уверен. – Ты тратишь слишком много времени, пытаясь убедить меня в своей опасности. Ну-ну, я более чем убежден. Знаешь, что это значит для тебя? Ты можешь оказаться раздавленным, как ядовитый скорпион, если не будешь вести себя благоразумно. Скорпион смертоносен, он мог бы убить меня, если бы я дал ему шанс… но это не значит, что в тот момент, когда я осознаю представляемую им опасность, я не смогу раздавить его, как букашку… потому что скорпион – по сути, всего лишь букашка. И ты – тоже букашка, Жук Джек Баррон.

– Не грози мне, – тихо произнес Джек, наполовину – осознанно, наполовину – просто реагируя на прилив адреналина. – Не заставляй меня думать, будто я зажат в угол. Потому что, если я начну так думать, я сделаю о твоем Фонде такую передачу, что недавний эфир покажется тебе оплаченным промороликом. Следующая будет еще забористее… и потом – еще… ведь пройдут недели, прежде чем ты выдавишь меня с телестудии. И тогда, Бенни, будет уже слишком поздно для тебя.

– Ты блефуешь, Баррон, – сказал Говардс. – У тебя не хватит смелости похерить карьеру только ради того, чтобы ликвидировать меня. И ты не настолько глуп, чтобы вернуться к своему большевистскому разбитому корыту, не имея никаких перспектив.

Джек Баррон улыбнулся. «Бенни, – подумал он, – ты угодил в силки, как я, собственно, и хотел. Все-таки поспешил я записывать тебя в высшую лигу. Ну что ж, наблюдай, как я сбрасываю свой флэш-рояль тебе на темечко».

– Очень странно, что ты так говоришь, Бенни, – медленно произнес он, – потому что уйма народу продолжает заверять меня, будто есть весьма определенное место, куда мне точно следует пойти.

– Охотно верю, – сухо бросил Говардс.

– Я рад, что у тебя еще есть чувство юмора, потому что оно тебе понадобится. Потому что, если ты заставишь меня поступиться карьерой, чтобы камня на камне от твоего Фонда не оставить, я сделаю это не только ради мести. Видишь ли, много влиятельных парней об этом меня натурально просят – весомых парней, таких, как Грегори Моррис и Люк Грин. Они умоляют меня уничтожить тебя – и к черту «Жука Джека Баррона». Они предлагают мне нечто большее, чем все, что ты предлагал мне до сей поры, – сказал Баррон и замер в ожидании ответа.

– Это очередной блеф, – сказал Говардс. – Слишком очевидный на сей раз. Что может быть лучше, чем место в гибернаторе, чем шанс жить вечно?

«Молодец, Бенни, ты запомнил сценарий», – подумал Баррон, разминая язык перед уже давно отрепетированной репликой:

– Ты поверишь, если я скажу: «пост президента Соединенных Штатов»?

– Поверю ли я… – Говардс, казалось, собирался возразить ему резким тоном, но затем Джек услышал, как он осекся… сложил в голове один, один и один – и в итоге получил результат, равный только двум с половиной… и понял, что не знает, как отреагировать. А точно ли это шутка? Точно ли это простой блеф – или вскрылся новый слой власти? Джек почувствовал, что Говардс ждет, пока он заговорит… и что отношения между ними вмиг сделались нестабильными и неопределенными.

– Да, речь о кандидатуре в президенты, – сказал Баррон, все еще не веря тому, что с его уст сходит нечто подобное. Он что, серьезно планирует использовать этот аргумент? Бог ты мой! – Ты знаешь, что я всегда был связан с Коалицией Борцов за социальное сам знаешь что. Я – один из ее учредителей. И когда Люк Грин увидел, как я тебя пришпорил, он вбил себе в голову, что я могу использовать шоу, чтобы представить себя Народным Героем за счет Фонда – и стать кандидатом в президенты от Коалиции в следующем году. Я ему добро не давал, конечно, но Люк парень ушлый, он уже и сам проверил почву, и теперь твердит, что Коалиция готова продвигать меня до последнего отданного голоса.

«Держи последний козырь хорошо спрятанным, – напомнил Джек себе, – пускай Бенни сам поставит себе капкан».

– А, так вот что ты подразумеваешь под кандидатурой в президенты, – сказал Говардс с мягкой улыбкой. – Твоя кандидатура от Борцов за социальную справедливость доставит тебя в Вашингтон единственно в том случае, если ты угонишь самолет и врежешься на нем в Белый дом. Уж тебе ли об этом не знать. Я правда не понимаю, Баррон, – ты не настолько глуп, чтобы выбросить бесплатную гибернацию ради потери передачи и выставления себя дураком перед публикой. Это даже не хороший блеф. Это так не работает, друг, – это…

«Вот сейчас тебе прилетит как надо, Бенни», – подумал Джек, торжествуя.

– Видишь ли, друг, – ответил он, – именно это я тогда и сказал Люку. – Он увидел, как Говардс немного расслабился – и нацелился прямо на брешь в его доспехах. – Да, я так ему и сказал – меня не прельщает судьба камикадзе… но потом Грег Моррис предложил мне выдвижение от Республиканской партии.

Говардс вздрогнул и слегка побледнел.

– Врешь, – заявил он без особой убежденности. – Ты – и республиканец? С твоим-то прошлым? И кого они хотят поставить с тобой в президентский тандем – Иосифа Сталина? Господи, ты, верно, был мертвецки пьян, раз принял слова Морриса всерьез.

Баррон подтолкнул видеофон через стол к Говардсу.

– Я и не ждал, что ты поверишь мне на слово, – сказал он. – Позвони Грину. Позвони Моррису. Ты уже большой мальчик, Бенни; я удивлен, что никто до сих пор не рассказал тебе о реальной жизни. Следи за руками. Республиканцы катятся коту под хвост со времен Герберта Гувера, они в полном отчаянии, они должны победить, и, как лестно заметил Моррис, они бы поддержали Адольфа Гитлера, если бы это было необходимо для победы. Единственный шанс на победу, какой у них есть, – поискать поддержки у Борцов за справедливость. Ну и, соответственно, единственный кандидат, способный найти поддержку еще и у Борцов – это твой покорный слуга Джек Баррон.

– Бред, – сказал Говардс тонким и неубедительным голосом. – Республиканцы и Борцы ненавидят друг друга больше, чем любой из них ненавидит демократов. У них нет никаких общих точек. Они никогда не смогли бы примириться.

– И я так думал, но одна общая точка все-таки нашлась, – сказал Джек. – И эта точка – ты, Бенни. Они оба против того, чтобы к тебе перешла государственная монополия на все холодильники с трупами. Они против Фонда бессмертия человечества – вот тебе и общая точка. Они не выставляют меня против Эдди-Самозванца или любой другой марионетки, какую ты, возможно, все еще можешь пихнуть демократам в глотку. Я выступаю против тебя, Говардс. Я использую ресурсы «Жука Джека Баррона», чтобы повесить тебя на шею кандидату от Демократической партии, как гнилого альбатроса, воняющего от побережья до побережья, – вот какова цель, смекаешь? Тут уже не так важно, выиграю я или нет, – в процессе стычки Фонд будет разнесен в пух и прах. И независимо от того, выиграю я или проиграю, ты не сможешь использовать свою власть, чтобы отобрать у меня эфирное время, потому что, пускай у республиканцев и нет тех голосов, какие у них были когда-то, почти каждый толстосум в стране все еще на их стороне. Попробуй-ка оказать давление на моих финансистов, убедить их выбросить меня за борт – и Великая Старая Партия найдет десять аргументов за против каждого твоего против. Из четырех крупнейших телекомпаний две контролируются республиканскими деньгами, а эти денежки по-прежнему имеют такое же влияние в этой области, как и твои.

– Это… это абсурд, – слабо сказал Говардс. – Тебе никогда не победить. Демократы не проигрывают. Все это знают, как дважды два…

– Вероятно, ты прав, – признал Баррон. – Но речь не об этом. Меня не волнует вопрос о том, чтобы стать президентом. Меня волнует то, что при описанном мною раскладе ты, мой друг, проиграешь независимо от того, кто победит. Когда я покончу с тобой, от Фонда будет так плохо пахнуть, что кандидату от Демократической партии – даже если это твой лакей, – придется мочиться на твой труп, если он хочет победить. А там… кто знает, кто знает. В тысяча девятьсот сорок восьмом году победа Тома Дьюи казалась данностью, но вместо этого…

– У меня после твоих слов живот сводит, – сказал Говардс. – Чертов коммунист вроде тебя думает, что может стать президентом…

Баррон пожал плечами.

– Так что исполняй свой долг патриота и одновременно постарайся спасти свою шкуру. Белый дом меня не привлекает. Ты покупаешь меня. Я здесь – и жду, чтобы меня купили. Я выложил все свои карты на стол. Давай посмотрим, какие у тебя карты. Выкладывай их с умом – если мы не договоримся сейчас, второго шанса не видать.

Джек Баррон почувствовал, как момент истины повис в воздухе между ними, высокий и холодный, как континентальный водораздел. Он видел: Говардс оценивает его, равняет себя с ним, сравнивает миллиарды долларов, силы жизни и смерти, с простой пирамидой из болтовни. «Ох, парень! – думал Джек. – Ты зажал его в угол, положил свои теплые ручки ему на горло. Каково это, Бенни, – наконец-то столкнуться с кем-то, кто тебе ровня?»

«Черт, – вдруг пришла к Джеку вторая мысль, – это ведь не шутка, и я действительно ему ровня. Я умный, опытный… Джек Баррон хорош, как никто другой! Кто лучше меня? Люк, Моррис, Эдди-Самозванец, сам Говардс? Они просто более матерые, вот и все. Буду ли я бояться хоть кого-то из вышеперечисленных в равном бою? Они такие же люди, как и я, и, возможно, даже менее умные. Это безумие – представлять себя президентом… но, возможно, это в принципе слишком смелая фигня, «ишь чего захотел»; и в глубине души любой, кто когда-либо заглядывал за этот Рубикон, должно быть, думает, что сходит с ума. Так что в этой игре я наравне со всеми. Возможно, именно это поняла – и углядела во мне! – Сара?..»

Ему почти хотелось, чтобы Говардс бросил ему вызов, заставил сражаться, сбросил со скалы в неизведанные воды. Кто знает, что могло случиться, – кто мог знать? «Ну, – подумал Джек, – убедись, что твои аргументы неслыханно хороши, Бенни… и молись, чтобы я в них поверил».

– Посмотри на меня, Баррон, – наконец подал голос Говардс. – Кого ты видишь?

– Ну, давай-ка без такой риторики, – начал было возражать Баррон, но вдруг осекся. Он увидел, как взгляд оппонента обретает странное, очень странное, будто бы немного пьяное выражение. Глаза Говардса натурально сверкали.

– То-то же, Баррон, – произнес Говардс с невеселой улыбкой рептилии на губах. – То-то же. Смотри внимательно. Ты видишь мужчину лет пятидесяти в неплохой форме, так? Взгляни на меня через десять лет… через двадцать… через сто… через миллион. Знаешь, кого ты увидишь? Мужчину лет пятидесяти, в неплохой форме – вот кого ты увидишь. Так пройдет еще десятилетие… столетие… тысячелетие… а я, Баррон, буду выглядеть вот так всегда. Теперь я не просто человек – я нечто большее. Ты сам сказал, что у меня слишком много денег для человека, исследующего бессмертие и не достигшего никаких результатов. Что ж, мои ученые получили результат, и он – перед тобой. Я бессмертен, Баррон. Знаешь, что это значит? Я никогда не постарею. Никогда не умру. Представь себе самый приятный запах. Самый любимый твой вкус. Представь, каково будет просыпаться каждое утро, делая глубокий вдох… и знать, что впереди миллион лет вкусов и запахов… может быть, целая вечность. Врачи сказали мне одну глупость… они сказали, что не узнают, буду ли я жить вечно, покуда я не проживу вечность. Данных нет, понимаешь? Но данные предоставит Бенедикт Говардс – он будет жить вечно, вечно… Ты понимаешь, кому противостоишь, а, Джек? Бессмертному существу… практически Богу. Думаешь, я позволю хоть чему-нибудь встать между мной и бессмертием? Ты действительно в это веришь?

– Нет… – пробормотал Баррон, потому что выражение лица Говардса подсказало ему: все это – правда. Транспарант с аршинными буквами – и тот не смог бы донести послание более красноречиво. Так это правда!..

Бессмертие! Одно только слово звучит нереально. Жить вечно… никогда не умирать, оставаться молодым, сильным и здоровым миллион лет… Это объясняет, к чему Бенни клонит, черт возьми, – человек готов на что угодно ради чего-то подобного. По сути – на все, ну или почти на все… Подумать только, просто имея кучу денег, эта вот ходячая куча дерьма добилась успеха! Бессмертие! Этот ублюдок, даже если он проживет миллион лет, все равно будет вонять, как куча дерьма – ведь внутри он дерьмо; но он-то будет вонять аж миллион лет – а Жук Джек Баррон будет гнить в земле… все хорошие люди будут гнить в земле… а этот мудак, Бенни Говардс, продолжит жить…

– Я покупаю тебя, Баррон, – сказал Говардс, роясь внутри своего дипломата. – Вплоть до подошв твоих ботинок, и немедленно. – Он подтолкнул через стол еще один контракт на гибернацию в сторону Баррона. – Это специальный контракт, – пояснил он. – Первый в своем роде. Он похож на предыдущий, но есть одно важное отличие… здесь есть пункт, дающий тебе право на любое лечение смерти, по твоему усмотрению, какое Фонд может организовать. Сейчас у нас есть лекарство от смерти. Вечная жизнь, Баррон. Ты даешь мне пару грязных лет своей жизни, чтобы принять мой законопроект, избрать меня президентом и… устроить все по моему вкусу, а я взамен даю тебе миллион лет жизни. Прими этот дар у единственного человека в мире, не понаслышке знающего: восемь лет – это такой плевый срок, что о нем даже и думать не стоит. Для меня это просто миг. И для тебя тоже может все быть именно так…

– Кем ты себя возомнил, Говардс? Дьяволом? – И пока Джек произносил их, эти слова, вслух, они наполнили его смертельным ужасом – он и предположить не мог, что способен так испугаться. «Странное слово, – подумал он, – дьявол… Парень с длинным раздвоенным хвостом и рожками, знающий тайну, секрет, великое Таинство… он может открыть его, а взамен попросить некую «душу», бессмертную душу, величайшую человеческую ценность. Бессмертие души – это же, по сути, вечная жизнь: быть живым, здоровым и молодым где-то там, на небесах… Дар, забираемый дьяволом, может быть вручен Говардсом. Дьявол? Да он слабак, новичок! Бенни может заткнуть его за пояс. Эй, сатана, остерегайся-ка лучше Фонда – ибо эта организация способна пошатнуть твой престол!»

– Я беру свои слова обратно, Говардс, – сказал Джек. – По сравнению с тобой дьявол – просто сутенер из захолустья. Достаточно ли моего имени, написанного чернилами на пунктирной линии? Разве я не должен подписать эту бумагу своей кровью? Могу ли я хранить копии в надежном месте? Не исчезнут ли они по волшебству?

– Тысяча копий, если хочешь, Баррон, – железный контракт, который даже я не смогу нарушить. Твой, навсегда. Все, что нужно, – твоя подпись.

«Сара!» – вспыхнуло у Джека в мозгу.

– А Сара? – спросил он. – Моя жена… На нее тоже распространяется договор?

Бенедикт Говардс расплылся в невыразительной, усталой улыбке.

– Почему бы и нет? Я могу позволить себе быть щедрым: на самом деле я могу позволить себе почти все. В этом и кроется секрет моего успеха. Я могу позволить себе уничтожить врага подчистую. Могу позволить себе предложить тому, кто меня интересует, все, что он хочет, включая вечную жизнь, если он придет просить об этом – и если это может быть его ценой. Ладно, Джек Баррон, мы оба знаем, что ты уже согласен. Подпишись на пунктирной линии.

Баррон прикоснулся к контрактам, его взгляд упал на ручку, лежащую на столе. «Он прав, – подумал он. – Мы с Сарой – живые в веках… я был бы идиотом, если бы не подписал эту бумагу». Он взял ручку, и его глаза встретились с глазами Бенедикта Говардса. И он увидел, что Говардс жадно смотрит на него, как чудовищная обезумевшая жаба. Но за тем безумием мегаломаньяка проглядывал и страх… страх столь же неприкрытый, как мания величия Говардса. Необъяснимый дикий страх подпитывал его безумие, придавая ему силу; Джек понял, что вся безумная тяга Говардса к власти зиждилась на страхе.

И Бенедикт Говардс боялся в том числе и его, Джека.

«Прогнило что-то в колорадском королевстве, как пить дать, – подумал Баррон. – При своих-то деньгах и при открытой технологии бессмертия Бенни может кого угодно к себе склонить. Так зачем ему нужно, чтобы я принял этот паршивый закон, если он может купить Конгресс, президента и гребаный Верховный суд? И ведь он действительно думает, что я ему нужен, – посмотрите только на жадность в его глазах! Он хочет меня, потому что я ему действительно нужен, чтобы бороться с тем, что его пугает, и, если он этого боится, а я должен идти в бой один… что со мной будет?»

– Прежде чем подписать, – сказал Баррон, признавшись самому себе, что подпишет, – не мог бы ты сказать мне почему, имея столько, ты все еще думаешь, что я тебе нужен?

– Мне нужно общественное мнение, – отчаянно заявил Говардс. – Это – единственное, что я не могу купить напрямую. Вот почему ты мне требуешься – чтобы продать бессмертие твоей проклятой публике.

– Продать бессмертие?.. Звучит как идиотизм. Реклама бессмертию нужна так же, как деньгам или воздуху, черт возьми!

– В этом-то все и дело, – сказал Говардс. – Да, у нас есть лекарство от смерти. Но оно… оно безумно дорогое. Может быть, мы могли бы лечить тысячу человек в год, примерно за четверть миллиона долларов с каждого… и такой показатель сохранится на многие года. На десятки лет, а может, и вообще навсегда. Именно это тебе придется помочь мне продать, Джек Баррон… бессмертие – не для всех, а для очень немногих… для избранных… для тех немногих, кого выберу лично я.

Первой бездумной реакцией Баррона было отвращение: к Говардсу, к самому себе… И в то же время наклюнулась вторая реакция: что ж, на вопрос дан ответ – очевидно, что игра стоит свеч. Но за ней пришла и третья реакция – настороженность. Товар Говардса – это же неоспоримое величие, превосходство; нечто куда более серьезное, чем водородная бомба. Стоит ли в это вмешиваться?..

– А это лечение, – спросил он, – в чем его суть?

– Это не твое дело. И на этом я буду стоять до конца. Это производственная тайна Фонда – и мы ее не выдадим, несмотря ни на что, – сказал Говардс, и Джек понял, что доскреб до дна, что он никогда не сможет расковырять Бенедикта глубже. – Если… если это станет известно… – пробормотал богач, затем увидел, что Джек внимательно следит за ним, – и примолк.

«Эх, Бенни, ты все еще не отдаешь должное Жуку Джеку Баррону, – рассуждал Джек у себя в голове. – Черт, он готов признать, что бессмертие будет доступно только очень узкой прослойке очень богатых людей, – и думает, что заставит общественность смириться с этой несправедливостью. Но еще он боится, что кто-то узнает, в чем на самом деле заключается суть изобретенного его учеными метода… и вот тут-то особо крупная собака зарыта. Вот что его пугает – и если это реально пугает даже его, что, черт возьми, это может быть… Вампиризм? Совсем как в старом-добром «Дракуле»? Черт… может быть, этот его товар не так уж и выгоден. Покупаю кота в мешке… да, бессмертие… но какой ценой? Есть ли что-нибудь настолько ужасное, чего не следует делать, даже если это приведет к вечной жизни?»

– Мне нужно время, Говардс, – сказал Джек. – Как ты сам можешь понять, я…

– Да, я понимаю – Джек Баррон оробел на пороге вечности, – насмешливо пророкотал Говардс. – Что ж, я дам тебе твое время. Двадцать четыре часа – и ни минутой больше. Я устал от переговоров с тобой, и единственное, что хочу от тебя слышать с этого момента, – это «да» или «нет».

И Джек Баррон понял: игра окончена, время переговоров закончилось, – а он покамест и понятия не имеет сам, каким будет его ответ.

Глава 10

Видеофон снова начал звонить. Сара Вестерфельд босиком подошла к стене, протянула руку к аппарату, поколебалась, а затем подождала, пока он замолчит, так и не ответив.

«Я на территории Джека, – сказала она себе, – и никак не могу отделаться от ощущения, что я здесь проездом. Я не должна трогать тут что-либо, не имею права ответить на звонок. Не будет ли Джек сердиться, если вместо него вызов приму я? Кто знает, может, до него все еще пытаются достучаться люди, желающие сделать его президентом. Может, это кто-то, кто связан с Говардсом. Точно не сам Говардс – прямо сейчас он должен вести личные переговоры с Джеком».

«Вся правда в том, – подумала она, – что я до сих пор не могу думать о себе как о Саре Баррон». Сара Баррон ответила бы на звонок в отсутствие Джека – ибо знала бы, кто он, знала бы, чего хочет сама и чего хочет Джек, нашлась бы с реакцией на любой вызов. Но Сара Вестерфельд – это все еще женщина из прошлого, не ведающая, каково ее место в этом новом мире Джека. Она даже не знает форм и границ этой реальности – будь они известны ей, она могла бы принять их или отторгнуть… могла бы понять, получится ли у нее всерьез совершить квантовый скачок в сторону истинного становления Сарой Баррон.

«А еще Сара Баррон смогла бы вести себя чуть более независимо от Джека, – пришло ей на ум, – а может, и не смогла бы. Как легко оказалось человеку-рептилии убедить меня вернуться на сторону Джека, вроде как ненавистного? Да, я вошла в эту реальность, будучи разменной монеткой Говардса – и все еще плачу слишком высокую цену за это решение. Мне, конечно, нечего было терять – либо вернуть к жизни Джека, некогда любимого, либо еще раз развернуться и уйти без всяких сожалений от Джека-приспособленца, ставшего «Жуком» Джеком Барроном. Но откуда мне было знать, что я начну видеть реальным Джека, которого, как мне казалось, я только воображала? Это происходит на самом деле? Это – старый Джек, пришедший в форму? Это мой Джек из Беркли, уже не мальчик, а мужчина, ведущий настоящую мужскую игру, чтобы реализовать свои детские мечты, уничтожить Говардса, стать президентом Соединенных Штатов? От грязного чердака, где собирались Борцы за социальную справедливость, его планы проделали большой путь, реализуясь так, как я себе и вообразить не могла… Разве этот Джек не возненавидел бы меня, зная, что я о нем такого плохого мнения, что я запросто могу использовать его для достижения бесплатной гибернации, позволяя человеку-рептилии использовать себя? И если Джек действительно замешан в каких-то грязных делах с Говардсом – разве же это будет не на руку человеку-рептилии, если Джек узнает, что Говардс смог купить и даже использовать меня? Разве не это Говардс планировал с самого начала? Разве я не могу быть его тайным оружием против Джека? Разве не лучше будет все рассказать Джеку как есть? Истина, как водится, лежит где-то посередине… если есть два плана, противоречащие друг другу, и ни Говардс, ни Джек не одерживают победу… и если Джек находится на острие бритвы, завис между тем, чтобы стать старым Джеком из Беркли, и самым влиятельным из всех приспособленцев – тогда выбор очевиден: сказать ему. Мое решение…»

Невыносимое бремя выбора тяготило ее – экзистенциальное бремя, удерживающее как прошлое, так и будущее в хрупком равновесии. Бремя выбора женщины… Сара привыкла думать о себе как об эмансипированной личности – и все же сейчас ей трудно было самой себе не казаться беспомощной девицей, брошенной посреди безбрежного мужского мира.

Видеофон зазвонил снова.

Может быть, это Джек… Может быть, поэтому вызов столь настойчив – любой другой мог бы подумать, что здесь никого нет, но Джек знает, что Сара здесь; знает, что Сара может не ответить, пока не удостоверится, что именно он звонит…

Ненавидя себя за неспособность принять даже такое вот тривиальнейшее решение, она заставила себя подойти к видеофону и установить связь.

И она горько пожалела об этом – накатил холодный ужас, когда на экране появилось бледное беспроглядное лицо Бенедикта Говардса, таращившееся на нее всепонимающими глазками коварного грызуна.

– Неужто дозвонился? – произнес Говардс. – Я уже полчаса сюда достучаться пытаюсь. Что, черт возьми, вы себе позволяете, Сара?

– Вы… вы искали именно меня? – заикаясь, спросила она, чувствуя, как кольцо чуждой силы берет ее в тиски.

– Включите логику – не могу же я трезвонить сюда в поисках Баррона, верно? Я только что лично беседовал с ним. Конечно, теперь мне нужны вы. Мы же с вами тоже – деловые партнеры, своего рода. Вы об этом не забыли? – Говардс по-хозяйски ухмыльнулся, и это сделало его лицо еще ужаснее. – Сара, слушайте меня, и слушайте внимательно. Насколько я знаю, Баррон собирается прямиком домой. Я сделал ему последнее предложение, и у него есть двадцать три часа, чтобы принять его. Это означает, что у вас есть двадцать три часа на выполнение вашей миссии, согласно нашему маленькому соглашению… иначе ни для кого из вас не будет места в гибернаторе. Так что начинайте работать над этим с того самого момента, как он войдет в дом, – и вам же будет лучше, если вы мобилизуете все свои силы.

В великом страхе потерять найденного ею Джека Сара нашла в себе смелость подавить менее сильный страх, расправив плечи собственного духа.

– Мне уже все равно. Теперь у меня есть Джек, и для меня нет ничего важнее, – сказала она. – Вы свели нас по своим грязным причинам. Но мы двое любим друг друга. Мы всегда друг друга любили – и всегда будем любить. И это единственное, что сейчас имеет значение.

– Делайте, что хотите, – сказал Говардс. – Но помните – мне достаточно сказать Баррону, что вы – моя наемная шлюха, мисс Вестерфельд… и где тогда окажется великая любовь?

– Джек поймет…

– А точно ли? Пожелает ли он понять? Кому он поверит – вам или мне? Думаю, мне, – он не сможет не хотеть поверить после того, что я ему предложил.

– Вы себе кажетесь таким умным, – горько бросила Сара, – а на самом деле тот еще дурак. Вы не понимаете, что такое любовь, – она сильнее всех ваших средств для покупки людей…

Говардс насмешливо посмотрел на нее, и она поняла: он заранее предсказал каждый ее выпад в змеиной норе своего разума.

– Вы впрямь в это верите? – спросил он. – Знаете, есть кое-что сильнее смертной любви. Есть бессмертная любовь. Баррон вас любит, так? Позволит ли истинно любящий мужчина умереть любимой женщине – вместо того, чтобы преподнести ей величайший из доступных в этом мире даров? Самый великий из всех возможных дар!

Сара уловила что-то непристойное и непомерное в голосе Говардса, говорящем о вещах, которые она не хотела знать, о вещах, которые действительно могли быть сильнее любви, – о чудовищных диких истинах с огромными блестящими клыками в безгубых рептильных пастях… но она была очарована, увлечена тем, на что Говардс всячески намекал.

– И что же, по-вашему… что может быть сильнее любви? – спросила она.

– Жизнь, – коротко бросил богач. – Без жизни нет ничего – ни любви, ни вкуса, ни азарта. Ничегошеньки. Все, что вами так ценится, в момент вашей смерти тает, яко дым. Вот что я готов дать Баррону – жизнь.

– Задубевший труп в морозильнике – это вы называете жизнью? Полагаете, Джек решит отказаться от того, что для него действительно важно, в обмен на превращение в айсберг через тридцать-сорок лет?

– Может, и нет, – сказал Говардс. – Может быть, да – но я говорю не об этом. Я говорю о бессмертии, мисс Вестерфельд, об истинном бессмертии. Посмотрите на меня! Теперь я бессмертен – мои ученые победили. Бес-смер-тен. Я никогда не состарюсь и не умру. Вся ваша болтовня о любви – это слова, простые слова, ничего сверх. Но поверьте мне – пока еще нет таких слов, чтобы описать то, что чувствуешь, когда просыпаешься утром, зная, что будешь жить веками… Вот что я предлагаю Баррону: миллионы лет жизни, бессмертие. Думаете, он предпочтет ваш идеализм? Вы сами, Сара, – вы бы предпочли идеализм Джека, будь у вас право выбора? Бессмертие, мисс Вестерфельд. Можете представить, каково это, когда ты знаешь, что ты не такой, как другие… что тебе не нужно умирать? Можете ли вы представить себе что-нибудь, чего бы не сделал Баррон, чтобы жить вечно? Можете ли вы представить себе что-то, чего бы вы не сделали? Любовь? Сколько стоит любовь, когда вы оба мертвы?..

– Вы лжете! – крикнула Сара. – Это не может быть правдой, вы, грязный…

«Достигнутое бессмертие? Только не для тебя – ты, холодная ящерица! Ты не можешь купить такое на свои замороженные эфемерные активы, как покупаешь всех и вся. Вечная жизнь? Только не для Бенедикта Говардса, ткущего вокруг себя паутины нетерпимости и властности. Столь корыстный человек – и бессмертный? Как же несправедливо…»

Но холодные глаза Говардса прошли сквозь нее, его губы раскрылись в тонкой улыбке – и Сара почувствовала, что он читает ее мысли, впитывает ее ненависть, ее страх, ее бунт против несправедливости. Он говорил: я понимаю всю ту бурю, что бушует сейчас внутри тебя, детка… осознаю всю многогранную палитру твоих чувств… и меня это смешит!

– Это правда, не так ли? – спросила она, понизив голос. – Сможете ли вы по-настоящему сделать Джека бессмертным? – И Сара задумалась: «Сможет ли он любить меня настолько, чтобы умереть вместе со мной через тридцать или сорок лет, вместо жизни вечной? А я-то наивно полагала, что это передо мной стоит трудный выбор! Ох, Джек… выбирать между любовью и бессмертием…» – Идея разила ее, точно тяжелый молот. – «Говардс убеждает меня, потому что знает – Джек еще не принял решение. Он хочет, чтобы я убедила Джека выбрать бессмертие. И… и, возможно, он прав – как я могу желать Джеку чего-то помимо вечности, даже если умру сама, – и Джеку придется навек остаться одному? О, Говардс, ты, жалкий, грязный ублюдок! Но почему такой ублюдок, как ты, – такой чертовски умный?»

– Не только лишь его, – сказал Говардс. – Кого захочу. Вас, например. По крайней мере в одном вы правы: Баррон вас любит. Первое, о чем он попросил, как только я сделал ему предложение, – бессмертие еще и для вас. И…

Жестокость в глазах Говардса ошеломила Сару, и богач злобно улыбнулся, ожидая, пока она задаст вопрос, – наслаждаясь удовольствием наблюдать, как она корчится от боли.

– И?..

Говардс рассмеялся.

– Почему бы и нет? – сказал он беспечно. – Могу себе позволить. Баррон просит для себя бессмертие? О’кей, вас я возьму за ту же цену. Я куплю вашу помощь, чтобы убедиться, что он купит мой товар. Пускай у вас будут вечная жизнь и вечная любовь – это все ужасно трогательно, и я не против. Подумайте, Сара, – вы и Джек, на веки вечные… но если вы так и продолжите цепляться за этот ваш глупый идеализм, я расскажу Баррону все про вас – и вы лишитесь и его, и вечной жизни в один присест. Выбор, как мне кажется, очевиден, мисс Вестерфельд. Даю вам двадцать три часа. Больше не буду тратить время на разговоры. Да и ни к чему это, верно? – Он оборвал вызов.

Сара знала, что Говардс был прав, что он был прав с самого начала. Вечная жизнь с Джеком – или… ничего. Она думала о Джеке, молодом и сильном рядом с ней, вместе – на протяжении миллиона лет, растущем и взрослеющем вместе с наивной энергией юности – энергией, идущей от неверия в то, что человек смертен, но теперь подкрепленной фактом и наукой, а не иллюзией и мечтой. Где такая энергия – там и смелость, способность своротить горы. Джек Баррон – рыцарь в белых доспехах бессмертия! Какой мир они смогут создать вместе! Вырастая и взрослея, и никогда не старея, никогда не умирая… Джек и Сара, вместе навсегда…

«Но Бенедикт Говардс с вами тоже навечно, – напомнил ей ехидный внутренний голос. – Он будет вечно пировать на страхе перед смертью, и Джек… Джек станет его лакеем, еще одним служкой в храме смерти. Целые поколения будут сменяться, рождаться и умирать – и исчезать навсегда, а Говардс и его придурки будут жить вечно…»

В отчаянии Сара понимала, что этот мир-по-Говардсу все равно наступит – с Джеком или без Джека, с его помощью или без нее, неумолимый, как Страшный Суд, – и никто не сможет восстать против этого, против Фонда и силы его денег, против соблазна вековечной жизни взамен одномоментной смерти. Бенедикт Говардс был прав. Он стал почти богом, богом жизни и смерти. Богом – от имени зла и небытия; Темным Христом. И никто пока не достиг того же уровня, чтобы противостоять ему.

«Никто, кроме… кроме Джека Баррона, – подумала Сара. – О, да, да! Джек куда умнее Говардса, сильнее. Если Говардс сделает нас бессмертными, какая тогда власть будет у него над Джеком? Если Джек получит все, что может предложить Говардс, и если он ненавидит Говардса так же, как я ненавижу Говардса… Он ведь сможет восстать против него: зрелый, истинный Джек Баррон, сражающийся за меня, за себя и за все, во что мы всегда верили, – вооруженный вечностью, в доспехах бессмертия…»

Сара чувствовала одновременно гордость и страх, понимая, что сейчас зависит от нее – и только от нее. Миллиарды бессмертных жизней – и ее жизнь – и жизнь Джека. Джек был сильным, умным: он знал бы, как сохранить бессмертие, и как уничтожить Говардса, и как подарить бессмертие всему миру. Джек может стать президентом? Люк полагает, что да. И если это свершится, что тогда сможет сделать Говардс? Да! Да! Все было в ее руках – она могла сделать Джека бессмертным, она могла заставить его ненавидеть Говардса, она могла открыть ему глаза, чтобы Джек стал тем, кем всегда должен был быть. Сара могла устроить это, но ей нужно проявить смелость хотя бы на мгновение в жизни, вполне способной стать вечной.

«И я буду смелой», – пообещала она себе. И, ожидая прибытия Джека, она наслаждалась своими чувствами, наконец-то подумав о себе как о взрослой женщине… о Саре Баррон.

* * *

Джек Баррон погрузился в свои мысли столь основательно, что, когда кабина лифта вдруг резко содрогнулась, он оказался застигнут этим врасплох. Что ж, просто еще одно потрясение – за целый гребаный день потрясений. Он затушил окурок «Акапулько Голдс» в лифтовой пепельнице, поправил ремень брюк, пытаясь прийти в себя. Лифт втягивал его в герметичную шахту, в его личный кусочек Калифорнии на двадцать третьем этаже – вдали от вонючих параноидальных сточных канав Нью-Йорка. И он понял, что на самом деле значил для него Эдем в пентхаусе (где наконец-то появилась настоящая Сара Вестерфельд).

«Машина времени, – подумал он. – Примочка из научной фантастики. Портал в прошлое – в ту Калифорнию, где я по-настоящему не был никогда; какой и в жизни-то не было. Это внутренняя реальность, манифестация великой игры в большой лиге (по мнению мальчика-большевика, знать не знавшего, где обретаются игроки высших лиг), сказка, превращенная в быль благодаря деньгам «Жука Джека Баррона»… но это превращение сказки в быль не могло не сказаться на сказочнике. Вот чего Сара не может понять: превращение сна в реальность сильно меняет сновидца, ибо тогда он перестает видеть сон; все – всерьез, и он делает реальные вещи, он сражается с настоящими врагами, и когда его ранят, он проливает настоящую кровь, а не эктоплазму. Поэтому-то я – победитель, а все бывшие мини-большевики, за исключением, может быть, Люка, – проигравшие. Они слишком привязаны к прекрасным мечтам, чтобы рисковать потерять их, рисковать потерять себя, запачкать руки, превращая их в реальность. Тот, кто до последнего цепляется за мечту, никогда не увидит, как мечта сбудется; тот, кто займется вплотную ее воплощением, сунувшись в самое гребаное пекло, – поймет, какой на самом деле фигней была его мечта».

«Игрой жизни управляет игрок, – подумал он, когда лифт встал и двери разъехались. – Карты размечены, игральные кости заброшены в стакан, и единственный способ не уйти домой без порток – играть по правилам дома. Без оговорок и без смягчения слов».

Джек пересек лестничную площадку, вошел в темный коридор, услышал музыку из альбома «Битлз» и уловил подсознательное присутствие Сары. Он вспомнил, что вскоре ему придется решать не только за себя, но еще и за нее – ее бессмертие входило в сделку. Ощущая, как странная аура Сары наполняет квартиру, эту золоченую клетку, превращая ее наконец в настоящий дом, невозможно было поверить, что личность Сары однажды может попросту исчезнуть, а ее тело – стать простым инертным кормом для червей.

«Но это может случиться, – подумал Джек. – Это не произойдет прямо сейчас, но может произойти потом. По сути, я могу предопределить ее судьбу. Сказать «нет» Говардсу. Чего я этим добьюсь? Не только расшибусь о его монолитную персону, как камикадзе, но еще и убью единственную женщину, которую когда-либо любил. Пусть даже ее реальная смерть настанет лет через сорок, будет естественной, и она никогда не узнает о моем проступке… какая разница, это все равно убийство. Самое уродливое слово, какое только существует: убийство – Единственное непростительное преступление, смертный грех, какими бы ни были обстоятельства. Вышибить Бенни мозги было бы банальным убийством, но позволить Саре умереть, когда есть шанс спасти ее простой подписью, – это уже убийство с отягчающими. Да, конечно, – но откуда ты знаешь, что спасешь ее, если подпишешь этот контракт? Могут быть вещи похуже убийства с отягчающими. Например, геноцид… и, кстати, разве не на геноциде Бенни специализируется? Выживают сильнейшие и богатейшие, слабые – дружно на выход. Сара бы точно считалась слабачкой, выбраковкой, если бы Говардс не пожелал получить меня, ей было бы суждено пойти на съедение червям вместе со всеми остальными недочеловеками-неудачниками. Так какой у нас выбор между геноцидом и убийством?..»

Джек знал, что не имеет права принимать это решение в одиночку. Речь ведь о жизни Сары, не о его собственном проблемном бытии. Нужно ей все рассказать – смысл утаивать что-то от дамы сердца? Хоть кто-то в этом дерьмоедском мире должен быть, с кем можно говорить прямо, без недомолвок и утаек. Хитрые маневры пусть останутся на долю Бенни Говардса и подобных ему; по крайней мере, между Сарой и Джеком должна быть правда.

Она стояла во внутреннем дворике, прислонившись к перилам, и смотрела через Ист-Ривер в сторону Бруклина, на длинные сумеречные тени от уличного движения в час пик.

– Джек… – сказала она, поворачиваясь, когда он вышел к ней, и он увидел странное маниакальное отчаяние в глазах Сары, кажущихся парой стеклянных линз на фоне глубокой тьмы, и что-то мрачное и хрупкое в чертах ее лица. Она, казалось, смотрела на него и сквозь него одновременно. Как ни странно, он почти узнал это выражение… да, взгляд какой-то очередной большой шишки в эфире «Жука Джека Баррона» – вот-вот прозвучит очередная заученная фраза «для позитивной реакции общественности»…

– Я должен кое-что тебе сказать, – сказал Джек, пересекая террасу и опираясь на перила – стоя достаточно близко к Саре, чтобы чувствовать ее дыхание, но не имея возможности прикоснуться к ней.

– Мне тоже есть, что тебе сказать, – отозвалась она, и Джек увидел, как у нее на левом виске бьется маленькая жилка.

– Позже, детка, – сказал он, зная: сейчас или никогда. «То, что тебя беспокоит, я уверен, может подождать, Сара, – подумалось ему. – Возможно, ты совсем об этом забудешь, когда узнаешь последние новости». – Послушай, между мной и Говардсом… думаю, ты уже давно поняла, что между нами кое-что есть, и сейчас я хотел бы рассказать тебе, что именно. Дело очень серьезное – куда серьезнее, чем ты можешь себе представить, серьезнее даже, чем вся эта чушь с выдвижением меня в президенты. Я… я просто не могу представить себе ничего серьезнее, честно. Бенни Говардс очень меня хочет, Сара. Он нуждается во мне. Ему нужно влияние «Жука Джека Баррона», чтобы продавить закон о гибернации… чтоб протолкнуть кое-что… ну, что-то, что люди не переварят с ходу. Он в отчаянии; я ему нужен больше, чем Люку, или Моррису, или…

– Я знаю, – тихо сказала Сара, почти заглушенная ревом машин, лавирующих по улице в час пик, и Джек почувствовал, как зреет сильный зарядпотенциального электрического напряжения между ними. Он протянул свою руку к руке Сары, упертой в бетонный парапет, чтобы разрядить эту иссушающую воздух вокруг них напряженность, – и ее кожа показалась ему резиновой, холодной и неживой. Сара с тем же успехом могла сейчас быть всего лишь голограммой, переданной к нему в обход тысячемильного расстояния. С такой Сарой он был готов не водить разговоры начистоту, а отыгрывать очередной фальшивый образ, что-то из себя строить, изображать Жука Джека. Он ненавидел себя за это – очень сильно, ибо осознание того, что можно сфальшивить, принесло невероятное облегчение буквально на грани эйфории. Так или иначе, что, черт возьми, Сара имеет в виду, говоря: «Я знаю»?

– Да, – сказал он. – Думаю, это очевидно. («Но так ли это?» – спросил он себя, чувствуя, как по временным линиям к нему устремляются сигналы опасности, предвещающие некое потрясение в ближайшем будущем.) – Но прежде чем ты начнешь отказываться, тебе лучше услышать, что он предлагает. Бессмертие, Сара. Без дураков. Ученые под началом Бенни победили старение. Он держит это в секрете, потому что имеется одна большая загвоздка – процедура очень дорогая, он оценивает ее в четверть миллиона долларов. Даже задрав такой ценник, он может проводить ее только для тысячи человек в год. Я полагаю, это не блеф. Бенни утверждает, что сам испытал метод на себе, – когда слушаешь его болтовню об этом, понимаешь, что он не лжет. Вот в чем дело: бессмертие доступно – но от силы для тысячи человек в год. Для людей, способных выложить четверть миллиона. Для тех, кого выберет лично Бенни. А все остальные пускай довольствуются естественной продолжительностью жизни. Именно поэтому я ему так нужен – он хочет, чтобы я смирил народные массы с этим жестоким фактом. Бессмертие для узкой прослойки… смерть – всем остальным. Втюхать такое намного сложнее, чем «Шевроле» или «Акапулько Голдс». Но…

Он смотрел в нечитаемую пустоту ее глаз – те, казалось, насмехались над ним, обвиняли его, и Джек чувствовал, как его слова проносились сквозь нее, как реклама, проносившаяся над городом, над Бруклином и за его пределами. Сара как будто чего-то ждала – и он ждал, что она заговорит, закричит, завопит, подпрыгнет, сделает что-нибудь, что угодно, хоть как-то отреагирует. Но Сара стояла спокойно, и даже положение ее рук не изменилось – и Джек зябко повел плечами, ощущая, как необъяснимый страх сдавливает душу холодной рукой.

– Четверть миллиона долларов, – сказал он. – Но для нас это бесплатно. Это наша сделка, Сара. Если я соглашусь играть в его игру, Говардс предоставит нам непреложные контракты – и решение я должен принять до завтрашнего дня. Либо я подписываюсь на его условия, и мы оба получаем вечную жизнь… либо шлю Говардса на хрен и теряю не только бессмертие, что само по себе плохо, – но и его расположение. Он всеми силами попытается выдавить меня из эфира. Мне придется играть в политику с Моррисом и компанией – просто чтобы не остаться у разбитого корыта. Выбор, как по мне, очевиден… но это наш с тобой выбор, а не только лишь мой.

– Я знаю, Джек, – сказала Сара. – Я знаю все.

– Да ладно? Вот прямо все? – бросил Джек, пораженный глубью непроглядных омутов в глубине ее глаз (чертовы большие, проникновенные карие глаза, бог знает, что на самом деле скрывается за ними; бог знает, скрывается ли за ними что-то, кроме кислотного дерьма в духе Питера Пэна, – где твой разум, Сара?). – Ладно, я понимаю, не так-то просто решить все вот так, с бухты-барахты, но, молю тебя, не стой столбом, уставившись на меня. И что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что все знаешь?

Сара убрала руку с его руки, коснулась его щеки – и когда она заговорила, ее взор плавно отворотился от него, вниз, к шумным манхэттенским улицам, к загруженным задымленным дорогам. Ее голос дрожал, и Джек понимал, что она видит сейчас не город – что перед ней раскрыты бездны какого-то личного, глубоко персонального ада.

– Ты – не единственный человек, использованный Бенедиктом Говардсом, – сказала она. – Этот… этот монстр может купить кого угодно… кого угодно, Джек. Злее и порочнее его во всем мире не сыщешь. И теперь он может продолжать покупать людей направо и налево и использовать их, навсегда сохраняя над всеми свою власть, руля жизнью и смертью… Он злой, и хитрый, и совершенно аморальный, и он может дать каждому то, чего все хотят. У каждого есть своя цена, и Говардс может себе позволить купить кого угодно – он мне так сказал, и я ему не поверила. Но сейчас… сейчас… ох, Джек, разве плохо хотеть жить вечно? Мы все хотим жить вечно, и я хочу, чтобы ты жил вечно, да и сама бы хотела… Я, наверное, тоже очень порочна глубоко внутри? О… Джек!

И Сара бросилась к нему в объятия, не рыдая, но прижимаясь к нему с маниакальной силой. Но, гладя ее по спине в попытке успокоить, Джек почувствовал, как его пронзил смертельный холод. Он боролся со словами Сары, отвергал их, чувствуя, что не получится от них просто так отмахнуться – они возвращались и жалили его, будто осы с жалами из сухого льда. Он отстранился от Сары, держа ее за плечи, посмотрел в ее расстроенное лицо и пробормотал:

– Ты и Говардс?..

– Да, Джек, – сказала Сара. Ее губы начали дрожать, глаза слезились, плечи задрожали под отяжелевшими руками Джека. – Разве ты не понимаешь? Если подпишешь контракт, мы будем бессмертны, у нас будет все, что Говардс может дать, и никто не сможет это у нас отнять. Разве не понимаешь? Ты единственный человек в мире, способный противостоять ему и уничтожить его. Ты – единственный человек, достаточно сильный, чтобы сражаться с Бенедиктом Говардсом и его ненавистным Фондом. Ты должен это сделать! Твое место никто не сможет занять. Но я не хочу, чтобы ты умирал, нет, не хочу… так что подпиши эти грязные бумажки, а потом… потом мы сможем сражаться с ним вместе, и он не сможет сделать ничего, что могло бы нам навредить…

Баррон встряхнул ее, встряхнувшись сам.

– Что, черт подери, все это значит? Хватит бессвязно говорить, Сара, – объясни уже… – Он не закончил, и так уверенный в том, что услышит. Бенни купил и ее. Добился своего не мытьем, так катаньем. Скользкий человек-рептилия добрался до Сары – и сманил ее на свою сторону.

– Я люблю тебя, – рыдала Сара. – Ты должен поверить, что я люблю тебя. Я пошла на это только потому, что люблю тебя, Джек, – всегда любила, всегда…

– Прошу, не надо, – пробормотал он помертвевшими губами, отстраняя ее от себя. Резец суровой правды вспорол его нутро и выпустил наружу волну холода. – Не ходи вокруг да около – расскажи мне, что за сделка у тебя с Бенедиктом Говардсом. – Вот и снова он – Жук Джек Баррон, ведущий допрос, атакующий очередного неуступчивого хранителя тайн… но только в другом углу ринга – Сара. Право слово, он не знал, как реагировать на это.

– Он… он затащил меня в свой штаб на Лонг-Айленде. Он пообещал мне бесплатный контракт на гибернацию, если я смогу убедить тебя подписать такой же. Я сказала ему, чтоб он засунул свои условия себе в задницу. Но… этот человек заглядывает в самую душу. Там он находит все, что ему нужно, – и начинает этим пользоваться. Он знает людские слабости лучше, чем сами люди. Он знал… он прекрасно знал, что я все еще люблю тебя, – еще до того, как я сама это поняла. И когда он предложил мне шанс жить вечно и сказал, что, чтобы получить его, мне нужно будет только вернуться к тебе… О, как ты не понимаешь! Я хотела вернуться – не переставала хотеть, просто задурила сама себе голову. И как только Говардс дал мне повод найти тебя, хороший повод… Он обманом заставил меня поверить, что я могу тебя обмануть. Я думала, что ненавижу тебя, но потом спросила себя – а что, если у меня получится снова превратить тебя в того Джека, каким ты должен быть? Что, если я вернусь к тебе и заставлю тебя подписать контракт, а потом… потом расскажу тебе все как есть, покажу, из какого теста этот Говардс слеплен на самом деле? Он ничем не брезгует, любого сведет в ад за собой. О, Джек, как ты, должно быть, меня теперь ненавидишь!

Баррон молчал, мрачно улыбаясь, а Сара лила горькие слезы, будто спаниель, который только что помочился на ковер – и уже ждет выволочку. «Ненавижу тебя? – подумал он. – Но за что – за то, что ты подыгрываешь Говардсу? А я-то сам не тем же занимаюсь? У меня не осталось ненависти ни к кому, кроме этого негодяя. Ах вот как! Задурить голову моей даме сердца, лишенной всяческой защиты от всемогущего Фонда… пригрозить ей, давить на нее… Ну ладно, выходит, бессмертие нам двоим никогда не было проблемой. Это и так часть плана Говардса по склонению меня на свою сторону. И что, я откажусь? Дам заднюю? Я скажу – нет, спасибо, вечная жизнь меня совсем, ни капельки, не прельщает?..»

Он смотрел мимо Сары на сумеречные огни Бруклина, вдаль за мрачную Ист-Ривер, на ревущее движение машин Нью-Йорка. До его ушей доносились звуки бетонных джунглей, разносившиеся эхом двадцать четыре часа в сутки, достигавшие даже его маленькой личной Калифорнии, поднятой над всем этим бедламом на высоту двадцати трех этажей. «Я ведь и так давно уже знаю, – думал он, – что нет выхода из сточной канавы реальной жизни. Нигде не скрыться от золотых цепей, тягающих мир туда-сюда. Ни я, ни Сара, ни Люк Грин, никто из моей аудитории, согласно опросам, достигающей ста миллионов человек… никто от этого не спасен. Нигде не скрыться».

Либо у тебя вырастают акульи зубы, либо ты отправляешься кормить собой акул.

– Я слишком зол, чтобы ненавидеть тебя, – сказал он. – И, возможно, Бенни оказал мне услугу, потому что помог тебе повзрослеть, чего мне никогда не удавалось сделать. Может быть, теперь ты не будешь упрекать меня в продажности – ведь Бенни прав, у каждого из нас есть своя цена. Если кто-то думает, что у него ее нет, то только потому, что ему еще не делали бизнес-предложение. Если бы я ненавидел тебя, мне пришлось бы ненавидеть и себя, я не сторонник мазохизма. Итак, ты переступила через свою ненависть ко мне и вернулась – ради шанса жить вечно и возможности вернуть меня в ряды мини-большевиков. Знаешь, а мне нравится твой план. На твоем месте я бы и сам поступил именно так. Но скажи мне – сейчас ты по-настоящему меня любишь?

– Я люблю тебя больше, чем когда-либо за всю свою жизнь, – сказала Сара, и Баррон увидел искру обожания в ее глазах, и теплое чувство пронизало все его тело, обволакивая его внутренности, когда он впитал в себя ее голодную любовь к нему – не к цветной картине на экране, не к герою вымышленного эпоса «Большевик Дон Кихот против капиталистических ветряных мельниц»… к нему самому. Возможно, Сара наконец-таки углядела его истинное «я» за всем нагромождением публичных образов.

– И я тебя люблю, – прошептал он и поцеловал ее мягко и нежно, как будто в первый раз, когда губы только-только привыкают к соприкосновению друг с другом, и страсти нет – только невинная любовь и робкая надежда на что-то больше… ох, он уже и забыл, когда целовал ее так.

– Так ты сделаешь это? – спросила Сара, приобняв Джека за талию. Их лица разделяли считаные миллиметры. Она походила на шаловливую девочку-подростка. Даже сейчас, на пороге величайшего выбора, весь мир оставался для нее не более чем игрой. «Как я могу ее винить, – подумал Баррон, – если она так похожа на меня?»

– Что именно? – спросил он с иронией.

– Подпишешь контракт?

– Только дурак бы не подписал, верно? – изрек он глубокомысленно, думая: «Конечно, Бенни, – только дурак бы выбрал смерть, как ты сам мне сказал… а я не дурак».

– Но ты… ты же не собираешься подыгрывать этой рептилии, правда? – уточнила она, и в ее глазах снова загорелся проклятый идеализм времен Беркли, времен эпоса «Джек и Сара против сил Зла». «Неужто ты никогда не повзрослеешь?» – задался про себя вопросом Джек и тут же задумался: а сам-то он хочет, чтобы она взрослела? – Нельзя же отвернуться от всех, кто тебе доверяет, – нравится это тебе или нет… Они не должны умереть только потому, что мы уже всего достигли. Когда мы получим бессмертие, ты должен продолжить как-то противостоять Говардсу. Ты – единственный, кто может его прищучить. В тебя верят сто миллионов человек. Если кого-то Говардс и боится, то – тебя, только тебя. Ты… ты – легендарный Жук Джек Баррон, и порой мне кажется, что единственный, кто не осознает твое величие, – это ты сам. Такой, как ты, не может и не должен ходить в лакеях у Говардса!

Джек прижал Сару к себе, глядя на бурлящие улицы, огни Бруклина, простирающиеся от побережья до побережья. Где-то там – сто миллионов телеантенн, ждущих вечера среды. Если бы эти алчные вампиры знали про его дилемму – чью сторону они бы заняли? Да ведь уже ясно чью. «Играй на нашей стороне, – призвали бы они, – рискуй своей шкурой ради всех нас, мальчик, ибо ты нам должен». Все они ничем не отличались от Люка, Морриса и Бенни Говардса. Все мнили себя хозяевами положения, будучи не в силах это высоченное самомнение хоть чем-то подкрепить.

Да, так же как Бенни, всем нужен бедный старый Джек Баррон, и никому не приходит в голову, что единственный хозяин Джека Баррона – это Джек Баррон, и точка.

– Не волнуйся, Сара, – сказал он. – Я не буду играть в игру Говардса… Я сам за себя.

Да, Бенни твердо и четко идет на хрен. Все пусть идут на хрен. Никому – ни Бенни, ни Люку, ни своре пассивных неудачников, составляющих население этой страны, и даже тебе, Сара… никому из вас не суждено властвовать над Джеком Барроном.

Глава 11

«Постарайся вести себя хорошо, иначе я превращу тебя в корм для рыб, Джекки. Я устал пресмыкаться перед тобой – и, что еще хуже, ради тебя мне пришлось лично явиться в эту безумную кроличью нору», – подумал Бенедикт Говардс, восседая на странном кресле с железной рамой и обивкой из кожи. Джек Баррон, как какой-нибудь плюгавый араб, сидел напротив на скамье, гнусным дизайнерским решением превращенной в нечто вроде седла для верблюда. Терраса, где они находились, была до ряби в глазах уставлена пальмами в кадках и искусственными растениями, похожими на те, что можно найти в дешевых отелях. Ничего другого от Джека Баррона Бенедикт Говардс и не ожидал – телеведущий напоминал ему зажиточных проституток Талсы, Сан-Хосе и других городов, пострадавших от резко нахлынувшей туристической популярности: денег много, хорошего вкуса – ни на грош.

Говардс раскрыл дипломат, вынул по три копии обоих контрактов – и передал их Джеку вместе со своей старомодной авторучкой из четырнадцатикаратного золота.

– Держи, Баррон, – сказал он. – Вот контракт для тебя, вот – для Сары Вестерфельд, ну или Баррон, или как там по-вашему… оформлено на Вестерфельд, потому что такая у нее сейчас фамилия по документам. С моей подписью и словами «финансируется анонимным донором». Документ, аналогичный любому другому контракту о предоставлении услуг по гибернации, за исключением, ясное дело, пункта о бессмертии. Все, что тебе нужно сделать, – оставить в нужном месте свой автограф. Потом мы сможем обсудить твою часть сделки.

Баррон быстро пролистал одну из копий, поднял голову и встретил ласковый взгляд Бенедикта Говардса.

– Пусть между нами не останется недомолвок, Бенни. После того как я подпишу эти контракты, ты точно ничего не сможешь сделать. Я намерен положить копию в очень безопасное место, вместе с распоряжением опубликовать статью в прессе – упоминающую, в числе прочего, метод искоренения смерти, разработанный Фондом, – в случае, если со мной вдруг что-то произойдет.

Богач улыбнулся, думая: «По-твоему, ты умнее Бенедикта Говардса? Значит, у тебя все гарантии должны быть… а у Бенедикта Говардса – никаких? Ну да, ну да, конечно. Можешь и дальше гоняться за собственным хвостом, Баррон, но когда ты поймешь, что безопасность для тебя напрямую зависит от моей безопасности, будет уже слишком поздно. Подпиши эти бумаги – и ты перейдешь в мою собственность с потрохами. Возврата не будет, но зато тебя ждут тысячелетия бодрости, свежести, энергии; вечный доступ к ледяным твердыням власти… хотя ты и будешь принадлежать мне… как все эти сенаторы, губернаторы, как сам президент… нет, не проклятый трус Хеннеринг, а тот, кто реально станет президентом».

– Не понимаю твои проблемы с доверием, – бросил Говардс с нарочитым безразличием. – Черт побери, ты и твоя жена… вы оба можете воспользоваться опцией «получить вечную жизнь» прямо с момента подписания договора, а не после оказания мне необходимых услуг с твоей стороны. Фактически, если хочешь, можете уже сегодня вечером полететь вместе со мной в Колорадо, пройти все необходимые процедуры… и в следующем эфире «Жука» вся страна увидит совершенно нового Джека Баррона. Восстановление после операций не больше двух дней займет. Так что да, рассуди-ка, – ты можешь получить вознаграждение еще до того, как начнешь быть мне полезен. Беспрецедентная щедрость с моей стороны.

Глаза Джека сузились:

– Это-то мне и не нравится, Бенни. Ты стал мне доверять. Это тревожный симптом.

– Кто, скажи мне на милость, тебе доверяет? – тихо спросил Говардс, думая: «Бедный идиот. Продолжай считать, будто победил Бенедикта Говардса. Эта уверенность приведет тебя в самую глубокую задницу». – Я все спланировал так, что ни один из нас не может доверять другому. Я ведь тоже могу разболтать все прессе – и что это даст тебе, а, господин защитник страждущих? Как думаешь, сохранится ли рейтинг у твоей передачки, если вся страна узнает, что ты продался Фонду? Не думаю, что ты настолько глуп, чтобы вылететь в трубу чисто из расчета подгадить мне побольше. Гарант безопасности – двойной, Баррон, ибо наши подписи будут проставлены в документах, способных с одинаковым успехом что тебя, что меня скомпрометировать. – «И когда ты выйдешь от моих врачей, – добавил богач про себя, – на кон встанет нечто большее, чем твоя дурацкая карьера. На кон встанет твоя жизнь, миллион лет жизни – она будет в моих руках, и ты уж точно не захочешь, Идиот Джек Баррон, вести против меня двойную игру».

Говардс чувствовал, как Баррон изучает его глазами, ища лазейку, но он знал – тот ни к чему не подкопается. Если Баррон и обнаружит единственную лазейку – то только тогда, когда окажется в грязи по уши, и будет слишком поздно, чтобы из нее выбраться. «Давай, умник, – думал Говардс, – попробуй-ка меня поиметь – не ты первый пытаешься, и не ты последний приковыляешь домой с голым задом. Нефтяные магнаты, Линдон Джонсон, все сенаторы и губернаторы, все врачи и медсестры, пихающие трубки в горло, и даже великий Круг Теней – все думали, что смогут поиметь Бенедикта Говардса, и я победил их всех, я обманул их, я купил их, я переиграл и уничтожил их всех, и ты действительно думаешь, что сможешь одолеть единственного на всей этой вшивой планете человека, грубо надравшего задницу самой Смерти?..»

Баррон долго смотрел на него, и выражение его лица не выражало ни малейших эмоций. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в его взгляде произошла незаметная перемена, и Говардс, имеющий большой опыт общения с сильными мира сего в кондиционированных склепах власти, понял, что выиграл, снова выиграл – еще до того, как услышал ответ:

– Хорошо, Говардс. Сделка есть сделка. – И Баррон подписал все три копии контракта.

– Мудрое решение, – сказал Говардс. – Теперь попроси подписать документы Сару, и я отправлю вас обоих в Колорадо на личном самолете. Сэкономлю вам расходы на дорогу. Хоть так вы, надеюсь, поймете – жизнь делается лучше даже в мелочах, когда переходишь на сторону Бенедикта Говардса.

Джек изобразил сардоническую улыбку, и Говардс, не сумев ее истолковать, ощутил укол паники под сердцем. «Что еще у этого прохвоста в рукаве? – гадал он. – Ладно, хрен с ним. После того как мои врачи потрудятся над ним, он будет связан по рукам и ногам… как и все остальные».

– Эй, Сара! – крикнул Джек. – Подойдешь? Тут одно небольшое дельце. – Он мягко улыбнулся, когда Сара Вестерфельд вышла из дверного проема и пересекла гостиную, чтобы приблизиться к ним с пустым, нервным лицом, медленно, так медленно, что Говардс пережил момент искреннего страха, почувствовал возможность выхода ситуации из-под контроля… иррациональный страх, что Баррон играет с ним… была ли эта чертова сука достаточно сумасшедшей, чтобы рассказать своему дружку все как есть? Баррон сгреб все шесть контрактов, твердо сжал в руке… он что, сейчас порвет их? Чертов умник, как много он на самом деле знает? Эта глупая корова выложилась перед ним – и все испортила?

Джек Баррон возился с контрактами, а Сара Вестерфельд стояла возле верблюжьего седла, на котором он сидел, как работорговец из Саудовской Аравии, и Бенедикт Говардс почувствовал, как у него сжалось горло, когда она взглянула в его сторону и старательно притворилась, будто видит его впервые. Ее взгляд возвратился к Джеку и переполнился до омерзения приторным обожанием, как бы говорившим – если она и шлюха, то только для Джека. «Много ли он на самом деле знает? – отчаянно задавался вопросом Говардс, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное лицо. – Хватило ли у этой прокуренной хиппи мозгов держать язык за зубами?»

Баррон посмотрел на него, слегка наклонив голову вперед, чтобы собрать во впадины глаз зловещую тень. «Кривляется, как в эфире своего шоу, – отметил Говардс. – Именно так он обычно стращает всяких прощелыг. Актеришка!» И тем не менее богач не мог отделаться от очень неприятного впечатления, что Джек читает его, как открытую книгу. «А ублюдок-то реально опасен! Куда опаснее, чем я думал. Он умен, весьма умен, и вдобавок – напрочь лишен тормозов, как олень, подцепивший бешенство. Гремучая смесь… если я не сумею посадить этого бешеного пса на самый крепкий из поводков, беда не заставит себя ждать. Абсолютно необходимо убедить его полететь со мной в Колорадо и пройти процедуры».

Джек Баррон громко засмеялся, только усилив напряжение, и сказал:

– Не волнуйся, Бенни. Сара уже все знает. Мы с ней как родные. – Он сделал паузу (или так только казалось?), будто подчеркивая слова, – но для кого, для нее или для Говардса? – У нас с ней никаких секретов нет. – Он вручил Саре Вестерфельд три контракта и ручку, после чего сказал ободряюще: – Давай, Сара, распишись в этих бумажках.

– Вы знаете, что подписываете, не так ли? – заставил себя обратиться к ней Говардс.

Сара Вестерфельд посмотрела Говардсу прямо в лицо и загадочно улыбнулась.

С равным успехом это могло быть признанием силы сделки, заключенной между ними, и каким-то особым знаком для ее ненаглядного Джека.

– Конечно, знаю, – ответила он. – Я знаю, к чему мы идем: к бессмертию. Джек рассказал мне все, мистер Говардс. Он все правильно сказал – между нами нет секретов.

«Эта шваль тоже надо мной издевается? – приценился Говардс. – А, впрочем, какая, на хрен, разница». – Сара передала контракты Джеку, он разделил их на две аккуратные стопки и отдал надлежащие копии Говардсу. – «Ага, вот и все. Подписи проставлены, черным по белому. Теперь эти голубчики у меня в кулаке. Прежде чем ты вернешься в эфир, Баррон, сделка будет прописана не только на бумаге, а у вас двоих во плоти. Какая разница, знаешь ли ты, что я подмазал твою шлюху? Так или иначе, ты принял мои условия, а это – главное. Ты у меня есть – я твой хозяин, Джек Баррон, ты мой до мозга костей».

Говардс убрал копии контрактов в дипломат.

– Отлично, – подвел черту он. – Теперь, полагаю, можно говорить без обиняков. («Вот сейчас-то я вгоню шпоры тебе в бока, жучок. Может, ощущение будет и не из приятных, но придется к нему привыкнуть. Ты и твоя прошмандовка с самого начала должны понять, кто тут босс»). – Я пришлю за вами машину в семь и доставлю в аэропорт. По пути обсудим подготовку твоего следующего выхода в эфир. Первое, что нужно сделать, – это вернуть те голоса в Конгрессе за Закон о спячке, которых я лишился из-за твоей трепотни. Для этого мы организуем звонок от какого-нибудь идиота, доверившегося моим конкурентам – тем, кто якобы предлагает «дешевую гибернацию». Скажем, родственник какого-нибудь глупца, чье тело сгнило в гибернаторе из-за ненадлежащих условий содержания… Будь покоен, к среде я кого-нибудь подыщу. Даже если не подыщу – пойдет звонок от подставных лиц. Ты выволочишь пару-тройку этих неудачников на народный суд… у меня, в принципе, уже готов список тех, кого надо прополоть в первую очередь… и покажешь всем, кому можно доверять, а кому нельзя, понял? Ключевой вопрос – безопасность: безопасной является только гибернация в Фонде, и поэтому Конгресс одобрит…

– Полегче, Говардс, – сказал Баррон. – Во-первых, не тебе учить меня, как вести шоу. От меня воняло бы сильнее, чем от открытого склепа, если бы я сделал подобный разворот в отношении Фонда сразу после двух последних трансляций. Сначала нам нужно дать всему улечься. Я сделаю пару выпусков, не имеющих никакого отношения к Фонду, чтобы все остыло. Затем, через три-четыре недели, в конце шоу я, возможно, посвящу десять минут жертве твоих так называемых конкурентов, и это худо-бедно подготовит почву. Вся фишка «Жука Джека Баррона» в его спонтанности, непредсказуемости, в прямой связи с публикой – не забывай об этом. Если хочешь, чтобы от нашей сделки была польза – придется тебе принять эти правила.

– Я тебя услышал. Все разумно. Принимаю, – признал Говардс.

«Этот засранец мне очень пригодится, – подумал он. – Он очень хорошо знает свое дело – и он прав, нужно работать тонко. Пусть действует так, как привык, и все будет хорошо. Все, что мне нужно сделать, – проложить ему курс. С остальным он справится сам. В конце концов, лучшая подставная утка – та, что способна обдумывать назначенную ей задачу. Не нужно учить специалиста делать свое дело, а Баррон – как ни крути, спец. Поставь ему цель – и просто смотри, как он ее достигает».

– Сделаем так, как ты говоришь, – сказал Говардс. – Ты в этом бизнесе давно крутишься – тебе, конечно, виднее. – Он встал, чувствуя прилив хорошего настроения. – Я пришлю за тобой и Сарой машину… в семь часов. А там… два денечка полежишь, отдохнешь, и вопрос будет решен. Подумай только, каково это будет – вставать каждое утро и знать…

– Я никуда не тороплюсь, – оборвал тираду Джек. – Полагаю, мы с Сарой пока отложим вопрос обретения бессмертия. Посмотрим, как все пойдет. Мы пока еще достаточно молоды – куда нам спешить? Да и потом, в контракте сказано, что у нас есть право воспользоваться услугой в любое время.

– Да что с тобой не так? – вопросил Говардс пронзительным голосом. И потом, когда он увидел, как Джек Баррон пристально смотрит на него, он понял, что дал слабину и прошел по очень тонкому льду. («Скорее, скорее уложить его под нож… нельзя спугнуть его, никак нельзя накрутить его подозрительность – он и так уже опасно накручен»). Понизив тон голоса, Говардс изобразил безразличие: – Разве ты не хочешь стать бессмертным?

– Если бы я не хотел стать бессмертным, я бы не подписал контракт, правда же? – лукаво осведомился Баррон. Его насмешливый тенорок символизировал красный уровень угрозы – он что-то подозревал и старался скрыть это за фасадом Жука Джека, студийной шишки. – Проблема вот в чем: почему тебя так заботит то, чтобы я побыстрее стал бессмертным?

Бенедикт Говардс почувствовал, как вопрос, точно скальпель хирурга, пытается достать до сердца всего и вся: медицинской тайны избавления от смерти. «Нет уж, Джек Баррон, этого тебе не узнать… пока не станет слишком поздно, – думал Говардс. – Я понял, я пока не могу настаивать… придется, черт возьми, придержать коней. Как же с тобой сложно… но ты не должен, НЕ ДОЛЖЕН ничего заподозрить!»

– Скажу как есть, Баррон, – откликнулся Говардс. – Ты верно подметил в эфире – я очень увлеченный человек. И как только я вспоминаю, что я бессмертен, поистине бессмертен… у меня просто в голове не укладывается, что кто-то может не принять этот дар жадными дрожащими руками, а убрать в коробку и положить в шкаф, отлеживаться до праздников. Сейчас ты, конечно, не поймешь меня… погоди, ты еще увидишь вещи с моей точки зрения. Так-то поступай как знаешь. Я тебя уговаривать не стану, еще чего. Речь о твоей жизни, Баррон, – о твоей вечной жизни. У меня она уже есть… и, собственно, это самое главное.

– Никогда бы не заподозрил в тебе увлеченного человека, Бенни, – сказал Баррон (и его улыбка Говардсу не понравилась – какая-то очень уж хитрая, даром что настороженная). – Не переживай. Я приду за тем, что мне причитается, как буду готов.

«И тогда-то я тебя сцапаю, хитрожопый пройдоха, – подумал Говардс, поворачиваясь к выходу. – Прибереги свое актерское искусство до следующих выходов в эфир – ты знаешь, оно мне ой как понадобится. Уверен, скоро ты сам притащишься в Колорадо со своей тупой хиппи, иначе и быть не может… ни одна подставная утка не смеет крякать что-то поперек воли Бенедикта Говардса!»

* * *

– В последний раз говорю, Сара, – будем действовать по-моему, а не по-твоему, – сказал Джек Баррон, исследуя взглядом ее обнаженное тело, напряженное и почти в той же мере сексуальное, в коей могла бы показаться «сексуальной» старая автомобильная покрышка. В мертвенном свете луны над мегаполисом, протекавшем через стеклянную крышу спальни, они оба, свернувшиеся калачиками и лежащие лицом к лицу друг друга, казались какими-то обесцвеченными эмбрионами. Под кроватью с электроподогревом луна вычертила почти идеально ровный круг света – как прожектор в мюзикле на Бродвее.

– По-твоему… Мне хотелось бы знать, что, черт возьми, ты имеешь в виду под этим, – откликнулась Сара. Жалобная сварливость шестилетней давности снова проникла в ее голос – призрачный отголосок дней их расставания, – и ее глаза казались зеркалами во тьме, отражающими глубину за глубиной… или это была просто иллюзия глубины, подобная той, что возникает, если долго смотреть на пляску «чаинок»-помех на экране телевизора?

«Половину времени мне кажется, что я знаю, в каком мире живет Сара, – думал Джек, – а другую половину я все гадаю, существует ли она на самом деле, или я вижу лишь фантом Сары, спроецированный откуда-то извне на видеоэкран ее лица». Собственное обнаженное тело рядом с ней казалось Джеку в настоящий момент простым куском мяса, сообщенным с мозгом только при помощи сенсорных контуров, да и то – «заизолированных» чем-то вроде новокаина.

– Почему мы сразу не поехали в Колорадо вместе с Говардсом? – спросила она. – Чего мы ждем? Как только мы пройдем его процедуры, у этого скользкого типа больше не будет рычага для шантажа, и ты сможешь хоть со следующей же среды атаковать его. И зачем тебе понадобилось играть с ним в эту дурацкую игру – заставлять его гадать, все ли я тебе рассказала или нет? Зачем?..

«Зачем, зачем, зачем, – подумал Джек. – Иисус Христос на велике! Как я могу объяснить это тебе, Сара, если даже самому себе не в силах? Просто сработало чутье. Я чувствую себя как капитан не самого прочного суденышка, плывущий через густой туман, – на что же мне полагаться, если не на предчувствие беды? Дело пахнет скверно… и в этом тумане поди разбери, где тут объективная реальность, а где – голимый мираж, очередной бесполезный фрагмент китайской головоломки. Конечно, нужно вести наше судно очень аккуратно, или айсберг по имени «Бенедикт Говардс» потопит нас… а мы ведь – далеко не “Титаник”, и об этом нужно помнить…»

– Затем, что Бенни именно этого хочет, – хотя бы для того, чтобы прервать неприятный звук голоса Сары своим собственным, ответил Джек. – Он хотел, чтобы мы оба поскорее препоручили себя его врачам. Настолько сильно хотел, что, когда я ему намекнул, мол, вся эта спешка довольно-таки подозрительна, он сразу же одернул себя и сделал вид, что это его не беспокоит. Все это не вписывается в менталитет Бенни: если он так заинтересован в том, чтобы нас обессмертили как можно скорее, это может означать лишь то, что он хочет получить тем самым какое-то преимущество перед нами…

«Что-то тут реально не сходится, – размышлял Баррон. – Бенни – параноик, он ни за что мне не доверится. И расклад довольно бессмысленный: если его орудие шантажа против меня – бессмертие, то на его месте я бы тянул с исполнением обязательств по контракту до тех пор, пока желаемое – одобрение законопроекта о монополии, – не осуществится. Только это – единственная реальная гарантия моей чистоплотности; но Говардс зачем-то торопит события и сам пихает мне в рукав тот козырь, что должен быть у него в кармане. Выходит, настоящая гарантия – это именно бессмертие. Это его преимущество, а не мое, но почему? Картина не складывается. И пока она не сложится, к проклятущей штаб-квартире Говардса в Скалистых горах я не подойду и на пушечный выстрел».

Сара протянула руку и погладила Баррона по щеке. Но эту ласку он воспринял как что-то механическое, отстраненное. Он был не в настроении для ласк – и она, как ему казалось, тоже.

– О чем ты думаешь? – спросила Сара. – Я вижу, ты витаешь где-то далеко.

– Я и сам не понимаю, о чем именно, – произнес Джек. – Я чую какой-то подвох, поэтому не хочу соглашаться на условия Говардса. Мне кажется, то, что его врачи с нами сделают, втянет нас по шею в мутные воды. Если честно, все, что произошло с тех пор, как я увяз в этой истории с Говардсом, кажется мне нереальным… вся эта президентская чепуха… бессмертие… это ведь просто слова, Сара, – слова из комикса или научно-фантастического фильма. Я не могу их почувствовать, не могу соотнести с чем-то реальным. Ублюдочность Говардса – это да, это нечто осязаемое, это факт. В том, что он скрывает что-то реальное, я не сомневаюсь, опять же. Это что-то масштабное и почти наверняка страшное; я в этом – по уши и до сих пор не могу понять, что это…

– Думаю, я тебя понимаю, – сказала Сара и сжала ладонью его бедро. Она придвинулась к нему в постели, и он почти неохотно начал чувствовать ее тепло. – Но разве причина не в том, что вместо того, чтобы управлять событиями, ты плывешь по течению? Ты вынужден занять позицию зрителя. А всего-то и нужно сказать себе: я хочу остановить Бенедикта Говардса, я собираюсь достичь бессмертия и я сделаю все возможное, чтобы получить его. Нельзя ждать, пока Говардс откроет тебе окно возможностей – и не стоит беспокоиться о том, что он может с нами сделать. Просто верь в себя, Джек. Поверь, что можешь победить Говардса вопреки всем его козням. Я в это верю, я готова спорить на жизнь, что у тебя все получится. Джек, пойми, это слишком важно… бессмертие для всех – или мир по Говардсу, где все будут решать деньги и связи. Ты не можешь сейчас дезертировать!

– Дезертировать? – крикнул Баррон, инстинктивно бросаясь на защиту своих позиций. – Кто ты, черт возьми, такая, чтобы обвинять меня в дезертирстве – после того, как сама пошла на сделку с Говардсом поперек всех своих хваленых принципов? – Впрочем, он тут же пожалел о сказанном. Сара была права – наивна, но права. Говардс – объективно плохой человек: использует людей и выбрасывает их, как салфетки. Если надо будет, точно так же он поступит не только с Джеком или с Сарой, а со всей гребаной Америкой. Дела обстоят так – Бенедикт Говардс намерен одурачить целую страну. Когда планка задрана так высоко, все цели хороши – и тут, как нельзя кстати, подвернулся Жук Джек Баррон, толкающий опиум для народа через голубые экраны… В этом вся суть дела. Обманываться на сей счет никак нельзя.

– Прости, Сара, – смущенно пробормотал он.

– Ничего. Поделом мне, заслужила.

– Нет, Сара, не заслужила, – сказал Баррон и притянул ее к себе, обнимая без плотской страсти, но в душевном порыве, вбирая ее человеческое тепло и надеясь, что Сара получит от него то же самое, потому что, видит Бог, оно ей нужно. Тепло нужно ей, тепло нужно Джеку, капелька тепла нужна всем. Немного простого человеческого тепла, живительная прививка плотской реальности – она так необходима, когда ужасный монстр вроде Бенни Говардса бесчинствует, сотрясая весь мир своими параноидальными амбициями. – Прости – я, бывает, болезненно воспринимаю правду-матку. Ты говоришь, что я должен быть храбр – но «храбрость» и «дерзость» пока что тоже всего лишь слова.

Да, можно быть смелым и отважным, когда ты юный ребенок-большевик и тебе нечего терять. Но когда у тебя дорогое жилье, и годовой доход в четыреста тысяч долларов, когда тебе предлагают стать бессмертным и бог знает кем еще… пожертвовать этим ради узора из красивых словес – словес, и только! – и ради двухсот тридцати миллионов незадачливых ублюдков, которые и десятицентовой монеткой не рискнули бы ради Джека Баррона? «На кону – моя вечная жизнь, – твердил он себе, – и я даже не знаю, какие еще методы Говардс может применить против меня. Ради чего рисковать? Ради возможности прикрепить к груди оловянную медаль за отвагу на роскошных похоронах камикадзе? Ты слишком многого от меня ждешь, Сара. Я не герой, я просто парень, случайно оказавшийся в положении, когда все лежит на его плечах, вот и все. Все, что я могу сделать, – попытаться выпутаться, принеся в мир как можно меньше зла».

– Я могу обещать тебе только одно, Сара, – сказал он. – Я не буду играть в игру Бенни или кого-либо еще – только в свою. Нам нужно обеспечить себе бессмертие, но покамест мы должны уберечь голову на плечах… это главнее всего. Если у меня будет возможность обставить Говардса, не лишившись головы, я за нее ухвачусь. Это я тебе гарантирую. Этого ублюдка я ненавижу побольше твоего. Он пытается использовать меня, и, что еще хуже, у него хватило наглости использовать тебя против меня. У меня много счетов к нему, и если мы сможем его победить – это будет здорово, но… не более того.

– Джек…

Баррон снова услышал жар в ее голосе, но за этим жаром все еще чувствовалась острая грань безумной мини-большевистской фанатичной решимости, и он вдруг остро осознал, что понимает ее – понимает свою наивную добросердечную цыпочку с черными волосами. Рыцарство, идеализм – это же котята на морозе; нельзя пройти мимо них, нужно подобрать их, согреть, сберечь… Но, увы, этот мир полон не только котят – водятся тут и тигры.

– Знаешь, что? – спросил Джек, заметив, что цепь ментальных связей с его телом начала открываться, вливая свежие соки в каналы интеграции чувств и мыслей; осознав, что его мужское начало осознает теплую близость начала женского. – Думаю, через пять минут я доставлю тебе удовольствие, какого ты никогда раньше не получала. Независимо от того, кем ты являешься… или не являешься… ты – хорошая девочка, и ты этого заслуживаешь.

«Мы оба этого заслуживаем», – добавил он про себя.

* * *

Динь-дон… дин-динь-дон…

– М-м-м-м-м… – протянул Джек Баррон, просыпаясь в дезориентирующей темноте с тяжелым грузом на груди. – Это еще что за…

Динь-дон, динь-дон.

«Видеофон звонит», – осознал он растерянно и сел в кровати. Голова Сары соскользнула с его голой груди. Он ответил на звонок, и гонг перестал елозить по ушам. «Который час? – задавался Джек уместным вопросом. – Какому мудаку понадобилось поднимать меня в такое время?»

Ворча, все еще пытаясь вытряхнуть сон из головы, Баррон, отметив, что Сара все еще спит, положил видеофон на кровать рядом с собой, установил звук на минимум и угрюмо уставился на серое лицо на экране – мужское, но тонкокостное, обрамленное двумя волнами длинных черных волос. «Есть что-то знакомое в том, что этот красавчик звонит мне посреди ночи, – подумал Джек, – и как, черт возьми, он раздобыл мой секретный номер?»

– Привет, Джек, – послышался сухой шепот, пока Баррон пытался вспомнить звонящего (я точно знаю этого парня… но кто он, черт возьми?). – Это я, Брэд Доннер. Помнишь меня?

Доннер… Брэд Доннер. Из Беркли, или из Лос-Анджелеса, или еще откуда-нибудь, так? Еще один мини-большевик, позабытый на многие года. Да, точно, Лос-Анджелес. Как раз перед тем, как устроиться телеведущим, Джек вроде как еще общался с этим Брэдом, одним из друзей Гарольда Спенса – молодым юристом, заявлявшим во всеуслышание о желании баллотироваться в Конгресс… вроде бы так. «Господи, – подумал Джек, – почему всякий придурок, с кем я хоть раз лично перебросился словечком, полагает, что может трезвонить мне когда вздумается?»

– Ты знаешь, который час, Доннер? – резко спросил Джек, но понизил голос, вспомнив, что Сара все еще спит, – ух, какая ночка у них была! – Потому что лично я не знаю. Четыре утра? Пять? Тебя где манерам учили – в гестапо?

– Понимаю, Джек, – сказал Доннер (да кто ты такой, чтобы так фамильярничать со мной? Я тебе никакой не «Джек»!). – Понимаю, время неподходящее, но обстоятельства, увы, обязывают. Я выклянчил твой номер у Спенса из Лос-Анджелеса. Помнишь его? Гарри был твоим большим другом раньше…

– Допустим, но на данный момент у меня нет друзей, – парировал Баррон. – И если ты хочешь попросить меня об одолжении, ты выбрал самое неподходящее время, Доннер.

– Никаких одолжений, Джек, – сказал Доннер. – Три года я работал здесь, в Вашингтоне, консультантом по связям с общественностью Теда Хеннеринга, пока тот не умер…

– Молодец какой, – проворчал Баррон. Подумать только, этот парень со всеми своими разговорами о социальной справедливости оказался на побегушках у говнюка Хеннеринга! И теперь, когда Хеннеринг мертв, Джек должен помочь найти ему другое место… в четыре утра? Иисус Христос на велике…

– Меня тоже совсем недавно разбудил звонок, – продолжил Доннер. – От вдовы мистера Хеннеринга. И, чтобы ты понимал, это был звонок в дверь. Она сама не своя, Джек, живет в дичайшем страхе с тех пор, как умер ее муж. Она прибежала ко мне, разбудила, сказала, что ей нужно немедленно с тобой поговорить – и, полагаю, тебе не помешало бы выслушать ее. Особенно после той головомойки, что ты устроил Бенедикту Говардсу. Итак, прошу… миссис Хеннеринг?..

Лицо Доннера на экране сменилось лицом женщины, которая, должно быть, когда-то была «красивой дамой лет пятидесяти». Теперь ее густая седая шевелюра пребывала в полном беспорядке, как после сеанса шоковой терапии. Тонкие губы дамы дрожали, глаза лучились отчаянием на грани сумасшествия. «Что за дела? – подумал Баррон, внезапно окончательно проснувшись. – Что стряслось с Мардж Хеннеринг?»

– Мистер Баррон… – сказала Мардж голосом, начисто лишенным прежде свойственного ей аристократического спокойствия. – Слава Богу! Слава Богу! Я просто не знала, к кому обратиться, что делать, кому я могу доверять после всего того, что… что стало с Тедом… а потом я увидела ваше шоу – услышала, что вы сказали о Бенедикте Говардсе, и я поняла, что только вам и можно доверять… вы – не заодно с ним… Вы же меня выслушаете, верно, мистер Баррон? Вы должны мне поверить, вы должны рассказать всей стране, как умер мой муж…

– Успокойтесь, миссис Хеннеринг, – тихо сказал Баррон, почти автоматически уходя в холодное видеофонное сознание Жука Джека Баррона. – Я понимаю, что вы, должно быть, чувствуете после тогонесчастного случая, но попытайтесь…

– Несчастного случая? – выкрикнула Мардж Хеннеринг – достаточно громко, чтобы Сара чуть вздрогнула во сне, и это – при выкрученном на минимум звуке. – Это никакой не несчастный случай. Моего мужа убили. Я уверена в этом. В его самолет подложили бомбу. Его убил Бенедикт Говардс!

– Прошу прощения?.. – спросил Джек, а сам подумал: «Она бредит. Хеннеринг всегда был одной из лучших подсадных уток Бенни – потеряв его, Говардс лишился очень многого. Бедная старушонка тронулась рассудком – и мне, значит, нужно побыть для нее психиатром – в четыре, мать их, утра?» – Может, тогда вам лучше обратиться в полицию? Конечно, если то, что вы говорите, – правда. (Слезьте с моей ноющей спины, миледи!)

– Но я не могу пойти в полицию, – сказала она. – Доказательств нет. Говардс все очень тщательно подстроил. От Теда и его самолета ничего не осталось… ничего… – Она начала рыдать, затем с усилием, которым Баррон был вынужден неохотно восхититься, стиснула зубы и добавила с ледяным спокойствием: – Извините. Я – единственный свидетель, но у меня нет доказательств. И я не знаю, что делать.

– Послушайте, – неуверенно сказал Баррон. – Понимаю, что говорить о политике сейчас неуместно, так что заранее прошу прощения… но. У Говардса не было ни единой причины убивать вашего мужа, миссис Хеннеринг. Он был одним из авторов законопроекта о Фонде, и все знали, что Говардс намерен вывести его на пост президента Соединенных Штатов. Строго говоря, ваш муж был лак… кхм… союзником Говардса, причем очень преданным, и его смерть серьезно ударила по планам последнего. Наверняка вам это известно.

– Я не дура, мистер Баррон. За день до смерти у Теда был долгий телефонный разговор с Бенедиктом Говардсом. Я слышала только часть, но они яростно спорили и обменивались оскорблениями, ужасными оскорблениями. Тед сказал Говардсу, что больше даже слышать о нем не хочет – и о Фонде заодно. «Ты просто сбрендившее чудовище», – вот что он сказал ему. Я никогда не видела Теда таким разъяренным. Затем он сказал Говардсу, что публично откажется от поддержки законопроекта о монополии на гибернацию и сделает заявление для прессы о чем-то ужасном, что он обнаружил в Фонде. А Говардс на это ответил: «У тебя кишка тонка выступить против Бенедикта Говардса. Начнешь мне вредить – и я раздавлю тебя, как жука». Именно так он и сказал. В ответ Тед бросил что-то ужасно непристойное и завершил вызов. Когда я спросила его, что происходит, он стал на меня кричать… но при этом он казался ужасно испуганным… я никогда не видела его испуганным. Тед отказался что-либо говорить – сказал, что, если я узнаю, мне будет грозить опасность. Затем он улетел на самолете, чтобы поговорить с губернатором нашего штата… и не долетел. Говардс его устранил. Я уверена на все сто.

Экая параноидальная чушь… но Джек вдруг призадумался. Нет никаких сомнений в том, что Тед Хеннеринг был вовлечен в тысячу и одну грязную сделку с Фондом. Всем известно, что Бенни субсидировал всю его политическую карьеру, что сделало его сначала сенатором штата, а затем представителем в Конгрессе – любой, у кого достаточно мозгов, чтобы читать сатирические еженедельники, знал это. «Очень трогательно, леди, – насмешливо подумал Джек. – Ваша заинтересованность в превращении вашего мужа в мертвого героя похвальна, хотя на самом деле он был лакеем Бенни и демократическим слугой Фонда. Хеннеринг – благородный мученик? Ну да, ну да – только не после того, как две недели назад вся страна, сто миллионов человек, увидела, как он заикается и несет бред…»

Постойте-ка.

Боже милосердный.

Так вот почему Тед был сам не свой?! Черт, все складывается! Хеннеринг умер в четверг вечером, а это значит, что он мог поговорить с Говардсом либо в среду, либо в четверг, как говорит вдова: он, должно быть, узнал что-то, что изменило его мнение о Фонде, когда его выкликал Жук Джек Баррон, – теперь понятно, почему он вел себя так странно…

– Вы же верите мне, не так ли, мистер Баррон? – спросила Мардж Хеннеринг. – Все в Вашингтоне говорят, что вы – заклятый враг Бенедикта Говардса. Сможете использовать эту информацию против него, не так ли? Вы пригласите меня на свое шоу и поможете мне рассказать всей стране, как умер мой муж? Не только для того, чтобы спасти репутацию Теда, мистер Баррон. Я была его женой двадцать один год. Никто не знал его лучше меня. Я знаю, что он не был безупречен и работал на Говардса, но он не был плохим человеком или трусом. Он обнаружил в Фонде бессмертия человечества кое-что возмутительное… попросту аморальное… что-то столь ужасное, что он опасался за свою и мою жизнь только потому, что хранил такую тайну. Я не особо разбираюсь в политике, но убийство сенатора Соединенных Штатов – мера, на какую даже человек вроде Бенедикта Говардса не рискнул бы пойти, не будучи поставленным в тупик. На кону должны стоять чрезвычайно важные вещи. Он так спешил разобраться с Тедом, что даже не стал маскировать убийство под атаку какого-нибудь психа с винтовкой… просто взял и устроил… в духе Борджиа… Ох, господи, Тед, Тед! – Миссис Хеннеринг зарыдала… и это определенно были не крокодиловы слезы; притворство Джек распознал бы мигом. «Но политическое убийство, – сказал он себе, – это полное безумие. Ладно, возможно, Хеннеринг узнал что-то, что убедило его разорвать связи с Фондом, – хотя, конечно, интересно, что способно отвратить такого записного Иуду, что он аж решил пожертвовать своим заранее оплаченным президентским креслицем. Может быть, он действительно спорил с Говардсом; очень может быть, что Бенни грозил расправой – сколько раз он обещал раздавить меня, как букашку? Но подрыв самолета… расправа в духе Борджиа… нет, едва ли. Чистое совпадение. Эта истеричная женщина складывает один и один – и получает три, вот и все».

Доннер заменил Мардж Хеннеринг на экране видеофона.

– Итак, Джек, – сказал он, – что ты намерен делать? Звонок миссис Хеннеринг в среду – дело решенное? Это очень большое и страшное дело…

– Да, это страшно, – сказал Баррон. – Что меня пугает – так это мысль о том, что Говардс подаст иск, если эта женщина выйдет в эфир и обвинит его в убийстве, не имея и малейших доказательств. Ты же юрист? Знаешь, чем грозит обвинение в публичной клевете? Говардс не только подаст иск – он надавит куда надо, и контрольная комиссия телеканала выпрет меня быстрее, чем я успею сказать «уф», за пособничество. Забудь об этом, Доннер. Может, я и воюю с Говардсом, но надобно быть разборчивым в выборе оружия.

– Но, Джек…

– И не называй меня Джеком! – рявкнул Баррон. – И вообще – никогда больше мне не звони. – Он разорвал сеанс связи, и Сара наконец-то открыла глаза.

– Гм-м… что-то случилось? – пробормотала она.

– Все в порядке, дорогая, – успокаивающе сказал Джек. – Спи спокойно. Вот тебе один из недостатков славы. Случайный звонок посреди ночи от пары психов.

«Истинно так, – успокоил он себя. – Недоумки несчастные! Бенни, может, и подлец, но и у него, сдается мне, есть свой кодекс чести. Марать руки он не станет, и ему, как заядлому фанату бессмертия, вряд ли захочется подставить седалище под электрический стул».

Однако, прислонившись спиной к деревянной спинке кровати, Джек ощутил, как змейка неуютного холодка проползла по его загривку.

Глава 12

«Господи, дружище, что за невезуха, – подумал Джек Баррон в рекламную паузу. – Этот вечер нельзя назвать отличным. Что ж, ЛСД может быть вполне законной хренью в Стрип-Сити, под местной юрисдикцией Борцов за социальную справедливость, – и незаконной в соответствии с законодательством штата и взглядами лично Грега Морриса. Моррис просит генерального прокурора запросить доступ к архивам Бюро по контролю над наркотиками Стрип-Сити, чтобы выставить Вуди Каплана либо преступником, либо стукачом – ну а мэр Сити ему такой в ответ: “Хрен тебе, бро”. Переливание из пустого в порожнее… Надо было предложить полицейским штата ворваться в офисы Стрип-Сити и выгрести все архивы – вот вышла бы славная заварушка: полицейские-хиппи арестовывали бы полицию штата за нарушение границ в соответствии с местным законодательством, а последние припирали бы первых за препятствование действиям государственной полиции. По всему округу Лос-Анджелес мы бы увидели, как копы мутузят друг друга на углах улиц – это было бы весело и придало бы хоть какую-то ценность только что потраченным сорока минутам эфирного времени. Но я упустил такую возможность – мне вообще было плевать на проблемы Стрип-Сити, поскольку есть дела поважнее. Мардж Хеннеринг переехал грузовик, арендованный у “Hertz”, с фальшивыми номерами. Невозможно определить, кто это сделал, – и попробуй-ка сказать теперь, что это не работа наемных убийц. Заодно попробуй убедить себя, что ты не знаешь, кто заплатил за это, Джекки… Как же подмывает вызвонить Говардса, выкрутить ему белы рученьки! Что он мне сделает? Ритуально сбросит с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг – или потащит в суд, заставит отвечать перед Федеральной комиссией связи, и так далее, и тому подобное?..»

Конечно, у семьи Хеннерингов могли быть другие враги, о которых Мардж Хеннеринг не рассказала. А что, вполне себе вероятно… так же вероятно, как и то, что первая высадка на Марс выявит, что красная планета сделана из голландского сыра.

Господи, Джекки, во что ты дал себя впутать?

«Перестань, чувак, – затараторил внутренний голос, – займись-ка лучше программой. Попытайся выцепить по-настоящему крутой материал, чтобы компенсировать сегодняшнее фиаско».

«60 CЕКУНД» – загорелось на телесуфлере.

– Эй, Винс, – проронил Баррон в интерком, – сегодня вечером у нас были какие-нибудь абсолютно отвязные звонки в твой отдел фильтрации?

Лицо Геларди за стеклом диспетчерской выглядело серьезным и обеспокоенным (Винс тоже чувствует тухлый запах яиц, которые мы несем), но он вяло улыбнулся и сказал:

– У нас – горячая линия «Жука Джека Баррона», не забыл? Может, мы и приелись чутка, но настоящие буйные со всей страны все еще стремятся пробиться к нам.

«30 CЕКУНД» – подгонял телесуфлер.

– Что ж, – подытожил Баррон, – давай самый странный звонок из насущных. Можешь мне даже не говорить, в чем там соль, – буду соображать по ходу дела. Я сегодня самую малость не в форме – мне бы пригодился бодрящий материал. Что-то такое, что раскрутит шестеренки в голове. Но никакой политики, ради бога, подойдет и старушка из Пасадены, чистая и опрятная, американка до мозга костей.

– Ну, за старушку я вам таки не скажу… но для вас всегда что-нибудь найдется, ой-вэй! – сказал Геларди с сильным еврейским акцентом, когда на суфлере вспыхнуло: «В ЭФИРЕ».

Экран монитора распался на две части: слева – серое изображение растерянного черного лица с растрепанными волосами и призраком черной бородки на черном же подбородке; на плечах уныло обвисла спортивная куртка за пятьдесят долларов, со стильным (в нынешнем сезоне) фольгированным воротником, а под ней – старая рваная клетчатая рубаха работяги. Слезящимися глазами гость эфира смотрел в экран – было ясно, что он мертвецки пьян.

– Вас приветствует Жук Джек Баррон, и вы в эфире, где вас слушают сто миллионов зрителей, – спешно поздоровался Джек, решив любой ценой наверстать упущенное за оставшиеся несколько минут трансляции, вспоминая, как в первые дни своей безумной и поистине головокружительной карьеры «Жука» размотал Джо Суэйна из лос-анджелесского филиала Общества Джона Бирча буквально на нитки короткими язвительными нападками по пятнадцать секунд каждая.

– Меня зовут Генри Джордж Франклин, – произнес черный мужчина с каким-то очень чудным акцентом. За его лицом, выведенным крупным планом на экран, просматривался смутно декор нищенского деревянного барака – и огромный, напрочь выбивающийся из интерьера стереотелевизор, оформленный под рококо. Джек готов был побиться об заклад, что другой такой гигантской телевизионной консоли в псевдоарабской стилистике этот мир попросту не видел. – Но ты можешь звать меня Франк, дружище Джек; просто Франк.

– Хорошо, Франк, – сказал Баррон. – Тогда и ты зови меня просто Джек. И теперь, когда мы немножко узнали друг друга, расскажи нам, что тебя сегодня разжучило (давай, давай, выкладывай, еще двенадцать минут – и сегодняшняя несуразица-каракуля превратится в репродукцию Сальвадора Дали «под ключ»).

Винс, чутко следя за программой, разделил экран сумасшедшей неровной диагональю, из-за которой Генри Джордж Франклин поверх Баррона стал похож на пирог с заварным кремом, готовый шлепнуться в лицо имениннику.

– Ну, видишь ли, друг Джек, вот в чем дело, – начал Генри Джордж Франклин, погрозив костлявым пальцем перед своими влажными вислыми губами. – Дело такое. Парень вроде меня – издольщик из Миссисипи, с небольшим хлопковым полем в аренде, – должен иметь жену, верно? Я имею в виду, достаток здесь не важен, да и наличие детишек тоже – жена нужна, она помогает. Она готовит ужин и завтрак, да и в целом с ней повеселее… ну, я хочу, собственно, вот что сказать – как бы ни был беден человек, жена умудряется не быть обузой в любых условиях…

– Судя по всему, тебе больше везет на женщин, чем мне, – сухо ответил Баррон. – Надо бы съездить в Миссисипи… Но я надеюсь, что ты позвонил нам не только для того, чтобы рассказать о своей личной жизни. Уверен, она интересная, но начнешь расписывать в эфире подробности – и комиссия по вопросам нравственности перекроет нам воздух.

– У меня не было личной жизни, Джек, – уже очень давно… за исключением одной ночи в неделю в борделе в Эверсе, или около того… в течение долгих семи лет, друг Джек, – сказал Франклин. – То есть с тех пор, как моя жена скончалась и оставила мне на попечение дочь. И знаешь, что я скажу? Дочь в обмен на жену… это несправедливо, понимаешь? Дочь ест почти столько же, сколько ела бы жена, но она, что называется, бесполезный рот. С нее спрос куда меньше, по понятным причинам. Но тут появился один человечек… с хорошим, разумным предложением… вот я и подумал – а почему бы не…

– Дружище! – воскликнул Баррон. – Либо один из нас в этот вечер слишком много выпил, либо ты тут намекаешь на что-то реально скверное. Ты что, продал кому-то собственную дочь?

– Ну да, Джек, ты все правильно понял! Поэтому я тебе и позвонил. Видишь только, как оно все повернулось… дочки больше нет со мной, и я понимаю, что скучаю по ней. Видит Бог, продажа детей – дело незаконное, но тут как бы и я виноват… так что в полицию мне с этим вопросом путь заказан… вот я и подумал, вдруг ты, дружище Джек, сможешь мне помочь.

– Итак, ты продал своего ребенка, – подчеркнул Джек, когда на телесуфлере вспыхнуло: «8 МИНУТ». Винс перегруппировал изображения, подняв Баррона в верхнюю часть экрана. «У мужика, очевидно, не все дома, – раздумывал Джек. – Могу поспорить, у него и дочери-то не было. Почему Винс выбрал именно этого дурика?»

– Ой, ну только давай без вот этого адвокатского тона! – возмущенно воскликнул Генри Джордж Франклин. – Я же не сутенеру какому-нибудь ее продал, а очень элегантному на вид белому парню… Он сказал мне, что позаботится о ней, очень хорошо накормит и оденет ее как барышню, а также даст ей хорошее образование. Он заставил меня поверить, что я буду плохим отцом, если не позволю ему предоставить моей дочурке те же преимущества, какие есть у дочерей белых… и вдобавок ко всему он дал мне пятьсот крепеньких!..

«Может ли это быть правдой? – задавался вопросом Джек. – Допустим, в деле замешана одна из тех нелегальных организаций, что поставляют детишек бесплодным богачам? Да ну… подобные организации ищут белых младенцев, а не семилетних негритянских девочек. Пятьсот крепеньких… пятьсот долларов, значит? Цена младенца от белых англосаксонских протестантов на черном рынке не может быть намного выше этой суммы. Так как же любая нелегальная организация, у которой все в порядке с мозгами, собирается отбить затраты в пятьсот долларов за гребаную семилетнюю чернокожую девчонку?

– Пятьсот долларов – это большие деньги, – сказал Баррон, – однако я…

– Пятьсот долларов? – возопил Франклин. – Здрасьте! Ты за кого меня принимаешь, а, дружище Джек? Продать свою кровь и плоть за пятьсот долларов?.. Я ведь ясно сказал тебе – пятьсот крепеньких. Пятьсот тысяч долларов.

– Франк… ты хочешь заставить нас поверить, что кто-то купил твою дочь за пятьсот тысяч долларов? – в ироничном тоне уточнил Джек в тот момент, когда телесуфлер объявил пять минут до начала рекламы. – При всем уважении к вам, мистер… как вы думаете, кто-то захотел настолько позаботиться о вашей дочери – или о чьей-либо дочери в принципе, раз уж на то пошло, – что захотел заплатить пятьсот тысяч долларов… наличными?

– Я ничего не знаю, Джек. Я всего лишь бедный парень – не очень умный к тому же. А вот ты – мужик умный, ты – важный мужик, дружище Джек. Так что лучше это ты скажи мне, почему какой-то белый парень ведет себя как готовый пациент дурки и отваливает мне пятьсот крепеньких стодолларовыми купюрами, уложенными в чемоданчик, за никчемную мою дочурку? Я ж был беднее крысы, сечешь? Никогда в жизни столько денег не видел – и не ожидаю увидеть еще раз. Конечно, я думал, что этот парень сумасшедший, но деньги у него оказались вполне реальные – и когда безумец вручает тебе чемодан, полный денег, ну разве ж ты схватишь его за руку и скажешь: «Чувак, ты ведешь себя как псих, отдавая мне все эти прекрасные денежки»? В такой момент если на что-то и надеешься, то только на то, что он и дальше будет чудить – то бишь отдаст денежки и позабудет твой адрес к чертям собачьим.

Несколько факторов (парень слишком пьян, чтобы изобрести такую выдумку; слишком рьяно обороняется; пропущен через фильтр Винса – не говоря уже об этом его щегольском пиджачке и о дорогущем телевизоре в интерьере нищенского барака… там на фоне еще и настоящий музыкальный автомат просматривался, а это уже минимум тысяча долларов) указывали Джеку на то, что Генри Джордж Франклин говорит искренне. Какой-то богатей с туманными намерениями купил у него дочь за очень большую сумму, а этот черный дуб оказался достаточно глупым, чтобы заключить сделку. Кто может стоять за этим? Возможно, какой-нибудь сумасшедший полковник, у которого денег куры не клюют – этакий персонаж прямиком из книжек Фланнери О’Коннор, все еще одевающийся по вычурной моде времен Конфедерации и не признающий Тринадцатую поправку… Он покупает ребенка у этого идиота, подмазав дело алкоголем, – и продает ее с неизбежным убытком клике торговцев детьми, просто чтобы иметь возможность сказать, что он поддерживает традицию торговли «черным деревом»… огромные денежные потери – просто чтобы гарантировать: торговля черными рабами будет продолжаться. Франклин, конечно же, оскорбился – и теперь хочет призвать зарвавшегося сукина сына к порядку, а заодно и денежки сохранить, ежели вдруг получится. Истинно американская готика, чтоб Старый Джо из-за него наделал себе в штаны, отложил кучу как раз размером с франклинов воротник.

Звучит как бред, не так ли?

– Этот парень, которому, по вашим словам, вы продали свою дочь, как он выглядел? – спросил Джек, когда Винс предоставил старому черному мужчине три четверти экрана.

– А какая разница? Просто какой-то прилично одетый беложопый с понтом на морде… эти беложопые – они ж все на одно лицо, замечал, Джек? Ну, вообще, погоди-ка… ну да, он, конечно, был весь такой представительный, но я тогда подумал: «Этот паренечек точно на кого-то другого работает»… что-то вроде английского дворецкого… интересные дела… интересные…

– Посредник? – предположил Баррон, когда телесуфлер объявил: «3 МИНУТЫ».

– Посредник, да. Когда он дал мне все эти деньги, у меня не было впечатления, что это его кровные. Не так он с этим чемоданчиком обращался, будто это его кровные. Даже если ты сам старый Рокфеллер – ты должен что-то чувствовать, тебе должно быть где-то больно, когда ты отдаешь пятьсот крепеньких из своих собственных денег такому парню, как я. Нет, не его это крепенькие были. Он работал на кого-то другого, это точно.

– Вопрос в том, на кого? – сказал Баррон, задаваясь вопросом, какие мотивы могут быть у парня для такого поступка. За всем этим должен был стоять Фу Манчи или сам доктор Сивана… или, что более вероятно, какой-нибудь отвратительный извращенный старый чудак с фетишем на маленьких черных девочек… ох ты ж!

– Он рассказал вам, почему захотел купить вашу дочь? – спросил Джек, в то время как телесуфлер немилосердно объявил «2 МИНУТЫ». «Черт, – подумал он, – и как мне из этого разговора выкрутиться? Как логично завершить его, а не оборвать?»

– Что-то вроде «социологического эксперимента», Джек. Я-то не совсем понял, о чем он говорил. Речь шла о человечестве, окружающей среде и случайно выбранных людях. Он хотел скрестить черных детей с белыми, предоставив им те же возможности и такое же образование, как если бы они родились белыми, отправить их учиться в одну школу и все такое прочее… чтобы увидеть, кто из них самый способный. Тот белый говорил, что нужно доказать, будто черные – такие же способные, как и белые, и я должен принять предложение ради блага таких, как я, ну прямо по методичке нашего нового губернатора Грина… ну и, конечно же, ради будущего моей маленькой Тесси, дочки моей… ну и ради хреновой горы денег, понимаешь…

Баррон трижды нажал левую педаль, и Винс предоставил ему три четверти экрана для финальной сцены, в то время как телесуфлер объявил «90 секунд». «Может быть, все-таки не сумасшедший полковник, – подумал он, – а богатый, ну скажем, психолог с большими и неприкаянными деньгами, решивший, что его миссия – доказать миру, что черные люди не более глупые, чем белые? В любом случае на этот раз Винс дал маху. От всего этого дерьма не так уж и много пользы. Лучше всего подойдет читателям “Нэйшнл Инквайрер”. Что ж… как ни крути, а блистать три недели подряд даже мне не под силу».

– И это все, что вам известно, мистер Франклин? Вы продали свою дочь за пятьсот тысяч долларов посреднику, работающему на неизвестного лично вам безумного ученого, вознамерившегося поставить странный социологический эксперимент? – Тут Джек сделал паузу, пытаясь прикинуть в уме время до окончания программы, ожидая сигнала на суфлере «60 CЕКУНД» – тогда Винс представит ему полный экран.

– Хэй-хо, одну минутку! – воскликнул Франклин. – Я хочу вернуть свою дочь! Помоги мне вернуть ее! Послушай, старый добрый Джек, я знаю, что совершил большую ошибку, и именно поэтому хочу вернуть свою дочь. – Вспыхнула надпись «60 CЕКУНД», но Винс не смог прервать Франклина посреди тирады – это выглядело бы плохо; Джеку предстояло с кондачка изобрести способ заткнуть гостя эфира. – Вот почему я тебе позвонил – тот, кто ее у меня купил, наверное, сумасшедший… а я не хочу, чтобы моя дочь была в руках какого-то вшивого психа – особенно теперь, когда у меня есть денежки, чтобы достойно вырастить ее. Эй, Джек, помоги мне…

– К сожалению, у нас мало времени, – наконец сумел ввернуть Баррон, давая знак Винсу постепенно «заглушать» Франклина.

– Да, но… а как же Тесси, старый добрый Джек? – сказал сердитый голос Франклина, в то время как телесуфлер показывал «30 CЕКУНД». Джек заметил, что похмелье у бедолаги переходит в воинственную фазу – и поблагодарил богов за то, что время эфира истекло как раз в нужный момент. – Я не хотел… Я имею в виду, может быть, я был немного пьян, когда согласился, и не знал, что делаю. Да, верно, я был неспособен понять… нельзя же винить человека в таком состоянии…

Винс, возможно, опасаясь, что Франклин вот-вот взорвется, прервал его и предоставил Баррону весь экран.

– Время вышло, мистер Франклин, – сказал Джек (к счастью!), – но я буду здесь снова, на следующей неделе, код города двести двенадцать, девять-шесть-девять-шесть-девять-шесть-девять… и тогда вы сможете позвонить мне еще раз, и у вас будет такой же шанс, как у любого мужчины, женщины или ребенка в Соединенных Штатах (черт бы их всех побрал!) принять участие в делах… Жука Джека Баррона!

Наконец-то светящийся знак возвестил конец передачи. Баррон сердито нажал кнопку интеркома. Его первым порывом было наорать на своего помощника. Винс за стеклянной стеной диспетчерской сделался маленьким и скромным с виду – словно кокер-спаниель, оставивший «подарочек» на ковре и ожидающий возмездия.

– Это не моя вина, Джек, уверяю тебя! – сказал он. – На тестовом прослушивании парень прекрасно смотрелся – этакий пасторальный старичок-негр, бессвязно лопочущий о том, что времена работорговли, дескать, не прошли. Это последний раз, когда я передаю тебе такой материал – честное бойскаутское. Эй, ты же не думаешь, что за его чушью стоит что-то серьезное, правда?

«Не один Винс виноват, – подумал Джек. – Весь этот вечер я и сам не в форме».

– Даже если и стоит, – ответил он утомленным голосом, – пускай этим случаем займутся в «Нэйшнл Инквайрер» или в полиции штата Миссисипи, если ребятки захотят почесаться. Давай забудем обо всем этом, Винс, пойдем домой и выпьем как следует. В конце концов, можно позволить себе время от времени поработать спустя рукава, не так ли?

«Ага, конечно, – добавил Джек про себя. – Теперь, если хочешь оставаться в фаворе у Говардса, только такая работенка и предстоит. Два блестящих острых эфира против Фонда, и вот теперь – шестьдесят минут глупых разговорчиков… и ничего более».

Он встал, чувствуя, как трусы и брюки прилипли к вспотевшей заднице, и почувствовал странную неудовлетворенность. Воспоминание о приливе адреналина, сопровождавшем его смертельную дуэль с Бенни Говардсом, на контрасте с тщетностью сегодняшнего эфира наполнило его острой ностальгией. Никогда ему больше не играть по-крупному, в реальные игры власти… никогда. «В такие дни, – с горечью подумал он, – впору задумываться, а что меня вообще привлекло в этой чертовой работе. Возможно, есть что-то более приятное, чем быть телезвездой…»

* * *

– Можешь не говорить, Сара, я и сам знаю. Я знаю, что сегодня вечером растратил эфир впустую, – сказал Джек Баррон, расстегивая пиджак и падая на ковер рядом с креслом Сары. Он полез в карман, достал пачку «Акапулько Голдс», сунул сигарету в зубы и погонял туда-сюда дым, пока Сара созерцала его с невыразительным лицом. – Давненько я такой пустой муры не нагонял.

– Как по мне, часть о Стрип-Сити была интересной, – сказала она с глупой, приводящей в ярость искренностью. – Но тот сумасшедший, что вышел на тебя под конец…

– Лучше не упоминай этого парня, – сказал Баррон. – Я знаю, что ты имеешь в виду, и мне невыносимо это слышать. Да-да, в курсе – сегодняшнее шоу было похоже на беззубый музыкальный вечер с Чабби Чекером, и…

– Но я не имела в виду ничего подобного. Что с тобой, Джек?

«Да, что на тебя нашло, чувак? – задумался Баррон. – Сарочка просто пытается тебя как-то подбодрить, а ты набрасываешься на нее, будто чертов параноик. Да ладно, чувак, у тебя и раньше были плохие выступления, десятки раз, и ты никогда не волновался так, как сегодня вечером. Успокойся, ради бога!»

Он встал на колени, вытянул руки, притянул лицо Сары к себе и поцеловал ее. Их губы задержались друг на друге дольше, чем обязывала простая мимолетная ласка, но Джек не ощутил в себе азарта. «Ужасно, – подумал он. – Я сам не свой с тех пор, как узнал, что кто-то убил Мардж Хеннеринг. Кто-то… ну да, конечно! У “кого-то” по имени Бенни Говардс есть моя подпись на листе бумаги; он думает, что он мой хозяин, – и, возможно, он прав. Он убивает Хеннеринга, потому что этот лох узнает какой-то гребаный секрет Фонда, до дрожи его испугавший… пугает этим Говардса до чертиков… а что может до чертиков испугать Бенедикта Говардса? Боже, но я ведь и так знаю! Единственное, что напугало Бенни, – то, что я могу узнать, в чем секрет его технологии бессмертия. Вот что выведал Хеннеринг – и за это его убили. И этот негодяй Говардс делает все возможное, чтобы заставить меня лечь под нож его мясников».

Баррон упал на пол и сделал еще одну затяжку. «Здесь, – думал он, – все дороги ведут в Рим. Говардс пошел на убийство сенатора – он так боится, что кто-нибудь узнает, в чем вся соль. Но… но тогда смысл ему так меня торопить с получением бессмертия? Это не имеет смысла, раз он все стремится так сохранить в секрете. Но почему? Почему? Что, черт дери, происходит?»

– Что происходит, Джек? – спросила Сара. – Ты вот-вот покраснеешь… и твой поцелуй был так же приятен, как тарелка сырой печени, брошенная в лицо.

– Я не знаю, детка («Не могу же я сказать ей, что Говардс – хренов убийца… я ее только перепугаю зазря»). – Что-то в воздухе витает… нехорошее.

– Может быть, ты злишься на себя за то, что вел себя как овца сегодня вечером, хотя на самом деле тебе снова хотелось вцепиться в горло Говардсу волчьей хваткой? – спросила она поддевающим, но в то же время обнадеживающим тоном.

– И это тоже, – проворчал Баррон. – Но не по твоим мини-большевистским мотивам. Разорвать Бенни на куски получилось бы неплохо для телевидения – рейтинги аудитории и одобрения на прошлой неделе были лучшими за последние три года, удержаться на такой высоте сложно. А вот эта сегодняшняя мура… сама пойми, после отменной игры в высшей лиге дворовый футбол уже не кажется таким интересным. Спустится с уровня последних выпусков до такого…

– Ты уверен, что это реальная причина? – спросила Сара, и Джек понял, к чему она тут клонит. И он уже было хотел заметить ей, что не нуждается в проповедях, как вдруг…

Как вдруг зазвонил видеофон.

Баррон медленно поднялся. Хреновое предчувствие подсказывало ему, что это был Люк – с еще большей чушью, еще большим количеством вопросов в духе «почему же ты бросил наше гордо реющее знамя», и так далее, и тому подобное. Наконец он протянул к аппарату руку – принимая вызов и чувствуя странный прилив адреналина, когда уже знакомое черно-белое изображение Бенедикта Говардса уставилось на него с экрана безумно сверкающими глазами.

– Прекрати, Баррон. Перестань, я тебя предупреждаю! – сказал Говардс пронзительным и угрожающим голосом.

– Прекратить? («Прекратить что?» – чуть не брякнул Джек, но вовремя сообразил, что чем-то перепугал Бенни; лучше выяснить, чем именно, притворившись всезнайкой. Бенни-то видит в нем именно что человека знающего, и если выболтать ему все как есть – одному Богу известно, к появлению каких козырей на руках гада это приведет.) – Ты о чем, друг? Насколько я знаю, прекращать мне совершенно нечего, – последнюю фразу Джек вывел с широкой насмешливой улыбкой.

– Хватит придуриваться, – отрезал Говардс. – Довольно шуточек. Теперь ты работаешь на меня, не забывай. Когда я говорю «подпрыгни», ты, мать твою, подпрыгиваешь, иначе…

– Иначе что, Бенни? – чеканя каждое слово, спросил Баррон, зная, что в игре Говардса он – на одном уровне с оппонентом, и «иначе» из уст Бенни может означать что-то весьма определенное; с другой стороны, ко всей этой сцене у «Жука» не выходило отнестись сколько-нибудь серьезно. – Как думаешь, что ты можешь сделать? У меня ведь тоже подписанная тобой бумажка есть, ты сам заметил. На моей стороне – Грин и Моррис, готовые по первому зову прийти на помощь, если не будешь вести себя со мной хорошо. У меня есть мое шоу… и юридически бесплатное бессмертие в любой момент жизни. Ты не можешь позволить себе подать на меня в суд за нарушение контракта, и мы оба это знаем. Пришло время тебе вбить себе в голову, что ты – не хозяин Джека Баррона… иначе будешь несчастен, Говардс, – по-настоящему несчастен.

И Джек Баррон видел, как Бенедикт Говардс (пятьсот миллиардов долларов власти над жизнью, бессмертный убийца сенатора) изо всех сил пытался сохранить самообладание, изобразив тошнотворную гримасу – почти улыбку, но очень уж вымученную, говноедскую.

– Послушай, Баррон. Я знаю, мы не любим друг друга. И знаешь почему? Потому что мы слишком похожи, вот почему. Мы сильны, и никто из нас не уступает никому в своей области. Мы оба хотим всего, и оба хотим этого на наших условиях… другого попросту не дано. Ну, мы не можем оба быть номером один, так-то оно так – но это то, за что мы оба боремся. И это глупо, Баррон, упрямо и глупо. В конечном итоге мы всегда оказываемся на одной стороне баррикад, верно? Тут я имею в виду по-настоящему далекую перспективу – перспективу на миллион лет, где нам обоим есть что терять. И я хочу, чтобы ты наконец прозрел. Лети в Колорадо со своей женой, чтобы я мог сделать тебя бессмертным. Тогда ты с каждым вздохом почувствуешь, как много нам обоим грозит потерять. Я же сделаю тебя другим человеком, Баррон – больше, чем просто человеком, и лучше тебе послушать того единственного больше-чем-человека, кто знает все из первых рук! Бессмертный Жук Джек Баррон поймет, что он на одной стороне с бессмертным Бенедиктом Говардсом – мы против них, вечная жизнь против сужающегося черного круга, и, поверь мне, только это для нас и имеет значение, а все остальное не стоит ни гроша.

«Он действительно серьезен, – понял Джек Баррон, – и, возможно, он прав. Но по какой-то причине он знает, что “номер один” во всем этом всегда будет только один… и бедолага Тед Хеннеринг умер, когда узнал, в чем секрет говардсовского бессмертия. Узнал об этом и встал перед выбором: либо стать приспешником Бенни, а может быть, даже президентом, либо рискнуть своей жизнью. И такой дешевый неудачник, как Хеннеринг, выбрал второе – и Бенни убил его. Теперь на вакантную должность он хочет заполучить именно меня. Он считает, что, сделав меня бессмертным, каким-то образом приколотит меня к месту…»

– Я пока на этапе раздумий, – признался Джек, – и покамест не очень-то тебе доверяю. – Почувствовав прилив адреналина, запах опасности, он затянулся сигаретой с «травкой», с радостью возвращаясь в великую игру, в поддавки с жизнью и смертью. – И мне кое-что известно, Говардс… кое-что интересное («Я не скажу тебе, что именно. Попотей немного из-за этого – с тебя не убудет»).

Он видел, как страх и гнев боролись в глазах Говардса; он знал, что попал в самую точку; он повернулся и увидел, как глаза Сары горят фанатичным огнем Беркли, впитывая каждый его жест; он понял, что наслаждается этим выражением «мой мужчина – герой» в ее глазах; он уловил то тепло, которое Сара посылала ему с чердака Беркли, с улиц Калифорнии; его цыпочка полностью на его стороне, и Джек чувствовал себя на десять лет моложе, чем на последнем провальном шоу, полным гнева и энергии, и строчка из прочитанной в детстве книги (кажется, из «Умирающей Земли»?) пришла ему на ум: «Опасность – мой верный спутник в дороге».

– Предупреждаю тебя, Баррон, – сказал Говардс, и его глаза теперь были холодны, как у крокодила. – Вернешь этого черного идиота Франклина в эфир еще раз, и все будет для тебя кончено… кончено по-настоящему. Бенедикт Говардс привык играть всеми мячами – и постарается сохранить их все.

«Франклин? Пьяный негр? Это – то, что тебя беспокоит? Абсурд. Какое отношение этот несчастный старик имеет к тебе?»

– Не тебе учить меня, как вести мое шоу, – сказал Баррон. – Может быть, я сделаю еще один эпизод о Франклине или небольшую часть эпизода – все в зависимости от следующего зрительского рейтинга («ежели у меня хватит смелости посмотреть его после фиаско на этой неделе»).

– Говорю тебе в последний раз: не смей снова выпускать Франклина в эфир! – вскричал Говардс.

«Ну и ну, – подумал Джек. – Возможно, я поторопился с выводами об этом ниггере. Возможно, Фонд имеет какое-то отношение к чокнутой старой калоше Генри Франклину. Вот только какого рода отношения могут быть у этих двоих?»

Баррон коварно усмехнулся.

– Знаешь, чем больше ты говоришь мне не делать этого, тем больше я думаю, что это будет замечательное шоу. Ты, я, Франклин и сто миллионов зрителей. Тебе бы хотелось этого, Бенни? («Эй, какого черта я делаю?» – подумал он, чувствуя, что в этот раз заступает на действительно скользкий лед.)

– Не заходи так далеко, – пригрозил Говардс. – Зажмешь меня в углу – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам. Будь ты хоть…

– Будь я хоть сенатор Соединенных Штатов? – азартно предположил Джек. – Будь я сам Тед Хеннеринг?

Даже на бесцветном экране видеофона он увидел, как Говардс побледнел. Золотая жила! Каково это – играть в кошки-мышки с убийцей? Один неверный шаг – и пропасть! Джек разломил «Акапулько Голдс» пальцами надвое. Итак, что дальше?..

– Ты… – Говардс запнулся. – Я предупреждаю тебя в последний раз, Баррон, отстань от Франклина, иначе никто никогда больше тебя ни о чем не предупредит.

Джек почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. «Никто не смеет угрожать мне вот так, – холодно подумал он, – и думать, что это сойдет ему с рук. Думаешь, я никогда не плевал смерти в глаза, а, Бенни? Жаль, что тебя не было на той стачке в Меридиане: целая толпа с налитыми кровью глазами, Люк, Сара, я и пара дюжин товарищей – против тысячи федеральных солдат, готовых стрелять на поражение; и я выступил против них, потому что знаю секрет, которого не знаешь ты: убийство – это орудие трусов, и все убийцы, кроме уж совсем повернутых маньяков, лишающих жизни без повода, в глубине души знают это. Да, вашей гнилой породе просто нужно дать понять – правду не утаишь! Никогда не следует убегать от дикого животного – вот что я где-то прочитал. Может, я и приспособленец, да и человек культуры из меня никакущий, – но все-таки Джек Баррон смотрел в лицо смерти и не посмел отвернуться в самый опасный момент!»

– Можешь оставить свои глупые угрозы, – сказал он, чувствуя, как слова током горячей лавы извергаются из уст. – Можешь написать их на разбитых бутылках из-под кока-колы и засунуть себе в задницу! Пригрози мне – и забудешь о всех трепыханиях насчет бессмертия; все, о чем будешь думать, – «вот бы мне вообще не рождаться». Знаешь, что я сделаю, Бенни, – я полечу в Миссисипи и основательно так поговорю с мистером Генри Франклином… и, кто знает, когда я закончу – может быть, я отыграю с ним две передачи, или десять, или всю сотню – и ты ни хрена с этим не поделаешь! Ты мне надоел, Говардс! Мне надоело слушать, как ты играешь важного парня, потому что ты не так крут, как тебе кажется. Ты – мокрица, и при любом трудном раскладе ныкаешься там, где потемнее да повлажнее, вот и все. Ты – трус, каких я ем на завтрак пачками, и даже если ты проживешь миллион лет – весь этот ужасно долгий срок ты будешь мочиться в штаны от страха сдохнуть. Ты надоел мне, Бенни, – и, что хуже, ты меня основательно так разжучил. А ты пока еще даже не почувствовал, что бывает, когда всерьез разжучить Жука Джека Баррона.

– Да я тебя…

– Ай, иди, пугай своими гримасами грудничков! – крикнул Джек. – Может, с ними тебе получше удастся управиться, потому что меня ты не пугаешь, Говардс. И мне надоело до одури созерцать твою мерзопакостную рожу! – припечатав этим, Джек разорвал вызов.

А через мгновение он задумался, в какие дебри затащил его длинный язык… и почему.

– На этот раз ты был серьезен? – спросила Сара с глазами большими, как тарелки.

– Серьезнее некуда, – огрызнулся он, пораженный тем, что его гнев продолжал расти, а не остывать. – Я устал слушать, как этот ублюдок угрожает мне и обращается со мной как с гребаным «принеси-подай»! Кем, черт возьми, он себя возомнил? Срать я хотел на его еще ничем не доказанное бессмертие и на его миллиарды – пусть не указывает мне, как вести дела, как жить жизнь, как ссать в бутылку и далее по списку! Может, мне не стоит тебе этого говорить, но ты тоже в этом замешана и имеешь право знать, с чем я играю. Я уверен, что Говардс убил Теда Хеннеринга, потому что наш добряк-сенатор пытался его прищучить на чем-то очень мерзком. Подумай, с кем мы ведем игру – и насколько это безопасно. Все еще уверена, что я – лучшая из возможных партий? Есть ведь идеологически заряженные ребята, ни разу не прогнувшиеся убежденные революционеры, чья жизнь всяко спокойней будет, чем моя!

– Ты боишься его? – тихо спросила Сара.

Кто знает? Баррон задумался. Сейчас он был слишком взволнован, чтобы хоть чего-то бояться. Он почувствовал, как кровь поет у него в ушах старый боевой гимн Джека и Сары времен Беркли – и, превеликий Боже, это было великолепное ощущение, сущая эйфория.

– Нет, я его не боюсь. Конечно, он обладает огромной властью, но Бенни – всего лишь трус, разве что при больших деньгах. Трус, да и только! А с трусами у меня разговор один. Конечно, может, мне следует его бояться… но будь я проклят, если пойду у такого фуфла на поводу!

– Тогда и я его не боюсь, – сказала Сара с очаровательной девичьей ухмылкой и обняла Джека. Он принялся целовать ее – влажно и долго, взасос, и желание жить и обладать ею с новой силой вспыхнуло в нем. «Господи, как приятно, – подумал он, – моя женщина в моих объятиях в ночь перед битвой… я никогда не чувствовал ничего лучше».

– Ешь, пей и занимайся любовью, – прошептал он ей на ухо, – ибо завтра мы умрем…

Эти слова прозвучали куда серьезнее, чем Джек планировал.

– Что ты теперь надумал? – спросила она, почти игриво отстраняясь.

– Надумал хорошенько с тобой покувыркаться, – сказал он. – Но сначала мне нужно позвонить Люку и попросить его разыскать для меня Генри Джорджа Франклина. Потом придется сесть на самолет до Миссисипи, как я и сказал Говардсу. Меня не будет всего пару дней, и если кто-нибудь спросит тебя обо мне, говори, что не знаешь, где я. Я хочу, чтобы все осталось исключительно между тобой, мной, Люком и стариком Генри Джорджем.

– И Бенедиктом Говардсом, – напомнила Сара. – Береги себя, Джек. Прошу, будь очень осторожен.

– Я только рад, что этот ублюдок знает, куда я направляюсь, – сказал Баррон. – Наглядно покажу ему, что все его угрозы для меня – пустой звук. Не переживай за меня, крошка. Я буду в вотчине Люка, не забывай об этом. Там, где меня все зовут «белым ниггером». Даю тебе слово, что буду держаться подальше от темных переулков – и Бенни не посмеет ничего предпринять против гостя губернатора.

Глава 13

«Эверс, штат Миссисипи, – подумал Джек Баррон, когда колеса самолета коснулись взлетно-посадочной полосы. – Ого, прошло много времени с тех пор, как я в последний раз прилетал сюда – на инаугурацию Люка на пост губернатора, ко всем знакомым лицам эпохи Беркли, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка… Все чернокожие мини-большевики разом налетели на Эверс, как мухи на мед, когда черный наконец-то одержал победу в Миссисипи. Но Эверса тогда еще не было: он был всего лишь частью программы Люка «Новая столица – для нашего нового Миссисипи».

Да, так со всеми банановыми республиками: сперва – сто миллионов долларов на новую столицу, а потом, пять лет спустя, Люк запрашивает федеральную помощь, чтобы вернуть бюджет штата в приемлемое русло – посколькуМиссисипи на грани банкротства. «Хлеба и зрелищ» – вот под каким лозунгом Борцы за социальную справедливость овладели штатом; зрелищ было уготовано много, а хлеба нашлось – на пару крошек. Так оно и будет впредь продолжаться – если только…

«Будь скромен, Баррон, – сказал он себе, когда самолет подрулил к большому терминалу аэропорта в виде распростертых птичьих крыльев; в Эверсе все, что не являлось хижиной из деревянных поддонов, листов гофрированного железа и списанных магазинных вывесок, казалось предметом архитектурного искусства с пылу с жару со Всемирной выставки. – Не стоит думать о таких вещах здесь, в опасной близости от Люка и его пропаганды. Конечно, мне надоело цацкаться с Говардсом со товарищи, но и играть в Наполеона ни к чему».

Когда самолет приблизился к терминалу, Баррон увидел толпу, клубящуюся у здания – тысячи этак две оборванных чернокожих жителей трущоб, размахивающих десятками табличек с граффити. Что там было написано, Джек не мог разобрать. У «Кадиллака» самой последней модели высадилась делегация журналистов и фотографов. Казалось странным то, что в серое пасмурное утро все мужчины и женщины носили темные очки.

Самолет остановился, дверь открылась, и вперед выдвинулась лесенка старого образца, затем в дверях произошел короткий, но оживленный спор между стюардессой и кем-то, стоящим снаружи. Двое мужчин из полиции штата Миссисипи, разодетые и напыщенные, как все белые расистские южные полицейские, но притом – черные, как пресловутый пиковый туз, вошли в самолет и неуклюже побрели по проходу, очевидно, наслаждаясь тем эффектом, какой производили на белых пассажиров.

– Миста Баррон, – сказал самый высокий из них тоном, при определенных поблажках сходящим за официальный, когда оба молодчика встали у его кресла, – па-а-апрашу вас за нами проследовать.

– Эй, что еще за история? – спросил Джек. – Вы меня случайно не арестовываете? Да вы с ума сошли. Я свяжусь с губернатором Грином и…

Полицейский пониже рассмеялся по-панибратски.

– Не волнуйся, друг, – сказал он. Очевидно, этот тип был поважнее своего коллеги. – Начальник все знает. Никакого ареста, ты чего. Мы тебе еще красную дорожку постелили тут, господин Белый Негритос.

«О, Господи, – подумал Баррон, вставая и следуя за двумя полицейскими по проходу под ворчание пассажиров, которым, очевидно, было предписано оставаться на борту вплоть до высадки важного гостя. – Этого еще не хватало. У Люка в запасе было всего двенадцать часов – не мог же он организовать все так быстро. Даже Расторопному Люку такое не под силу… разве что он давно все заготовил и просто ждал удобного момента. Сукин сын! Копы, зеваки, новый “Кадиллак”, пресса… Нет-нет, только не это. Иисус Христос на велике!»

Как только он ступил на ступеньки трапа в прохладный утренний воздух, по глазам ему ударили слепящие вспышки. Толпа завела песнь – очевидно, заученную заранее:

– Жук Джек Баррон! Жук Джек Баррон! Жук Джек Баррон!..

Прищурившись, чтобы защититься от прерывистых вспышек, Баррон сумел прочитать надписи на плакатах в руках встречающих. Сперва, конечно, в глаза бросились картинки – распечатанные кадры из заставки шоу, где он величаво стоит на фоне психоделических узоров, украшающих дальнюю стену студии, под кричаще-красными буквами, слагающими название шоу; его старые черно-белые снимки с надписью «Джек Баррон» сверху (белыми литерами) и «Белый Негритос» снизу (черными литерами). Тут же он приметил и значки с его улыбающимся лицом, с глазами, скрытыми за черными солнцезащитными очками «Рей-Бен». На значках надписей, насколько он мог видеть, не было – да они и не требовались.

– Жук Джек Баррон – белый негритос! Жук Джек Баррон – белый негритос! Жук Джек Баррон…

Спускаясь по лестнице, Джек увидел ожидающего его Люка в окружении охраны. На одном из лацканов пиджака Грина красовалось аж два значка… и к тому же он носил черные очки.

– Господи, – простонал Джек, застыв у подножия трапа. Черные очки, «белый негритос» и все остальное счастье – да, здорово этот сучий манипулятор придумал!

– Добро пожаловать в Нью-Миссисипи, – ухмыльнулся Люк, когда Баррон встал к нему вплотную, посреди моря магниевых вспышек.

– Люк, какого…

– Не бузи, приятель! Тут тебя любят! – прошептал ему на ухо Люк, полез в карман и извлек на свет божий… еще одну пару солнцезащитных очков. Прежде чем Джек успел его остановить, он напялил их на него, ухмыльнулся, приобнял почетного гостя за плечи – и частота вспышек будто удвоилась, если не утроилась. Согревающие лучи телевизионных прожекторов окутали сцену, и хорошо обученная толпа стала скандировать еще громче:

– Жук Джек Баррон! Белый негритос!

Затем кто-то сунул микрофон между ним и Люком, и Джек понял – нужно улыбнуться и сказать:

– Рад приветствовать вас на этой земле!

Хотя, честь по чести, больше всего ему сейчас хотелось пнуть Люка по яйцам. Умник нашелся! Не стоило сообщать ему о прилете заранее. Стоило явиться инкогнито, еще лучше – с накладной бородой на лице. История прогремит на всю страну, и помешать этому уже не выйдет. С такими-то друзьями – кому нужны враги?

Люк, черт его подери, толкал речь, все еще держа руку на плече Баррона:

– Нечасто сюда прибывает белый человек, которого мы все можем принять как брата. У черного человека в этой стране не так уж много белых братьев. Но этот наш гость – никакой не белый, пусть даже и кожа его не такого, как у нас, цвета. Он – один из основателей Коалиции Борцов за социальную справедливость. Он лично принимал участие в наиболее опасных акциях Движения за гражданские права. Он – мой самый старый друг, мой дорогой брат; человек, каждую среду дающий голос всем, белым и черным, у кого нет голоса. Он – друг тех, у кого нет друзей, истинный паладин! Он не черный, но и не белый – он как зебра с далеких и столь милых нашим черным сердцам африканских просторов: вот полоса белая, вот полоса черная. Встречайте, товарищи, в сердце Нью-Миссисипи – Жук Джек Баррон, Белый Негритос!

– Шоу-бизнес у тебя в крови, да, Люк? – пробормотал Баррон себе под нос.

Грин пнул его ногой в лодыжку.

– Давай, идиот, не порти мне сцену, – пробормотал он сквозь рев толпы. – Когда у нас еще будет подобная презентация? Веди себя хорошо, дружок, будь добрым и покладистым, не выставляй нас обоих идиотами. Если захочешь меня отметелить – устроим это попозже.

«А сейчас? – задумался Баррон. – Стоит ли мне послать всех к черту, стоит ли положить конец этой истории раз и навсегда, прежде чем механизмы заработают?» Но он ощутил дружескую тяжесть руки Люка на своем плече («Я не могу вломить своему старому другу, хотя он этого заслуживает. Хороший ты друг, Люк»), посмотрел на толпу, увидел, как все смотрят на него с восхищением, позабыв на секунду о тяготах бедности – грязные ниггеры в стране белых людей, – и на него нахлынуло острое дежавю. Забастовки в Меридиане… и в Сельме… в сотне мрачных южных городов, кричащих от боли в окружении расистских полицейских собак… верные Люк и Сара – плечом к плечу с ним, на этих опасных улицах. Он вспомнил тепло их единства, вспомнил всех мини-большевиков – таких родных, белых и черных; вспомнил протестные марши и то, как он рисковал жизнью всякий раз, когда громко открывал рот; он внял теплу руки этого человека – черного губернатора, соратника, друга, – и вспомнил долгие марши: белые большевистские лузеры бок о бок с черными, как туз пик, социальными лузерами, извечно проданные, извечно обманутые, не люди, а корм для крупной рыбы, жертвы игры, в которую вовлечены все, а теперь еще и Люк… Вера этих ребят сильна, это истинная вера в него – это не шутка, а реальность, – и как показать таким истово верящим людям кукиш, когда даже черный губернатор Люк ими лишь пользуется?..

– Жук Джек Баррон! Белый негритос!

– Спасибо… спасибо, – произнес Джек в микрофон, который черная рука держала под его подбородком – и услышал отдаленное эхо своего голоса, скрежещущий, как металл, отзвук, заставивший вибрировать дужки его очков. Он был отчужден от этого голоса, почти как во время трансляций своего шоу. – Я правда не знаю, что сказать – я не ожидал такого приема (тут Джек еще раз пнул Люка по голени) и не понимаю его. Я ведь не первоклассный политик, как тот человек, что сейчас держит свою добрую руку на моем плече; я – шоумен, и только. – Он сверкнул массам белозубой улыбкой. – Единственное, что я должен сказать – это то, что все эти баннеры, посвященные «Джеку Баррону, белому негритосу», кажутся мне лучшими комплиментами из всех, что до сей поры поступали на мой адрес. Даже если это преувеличение – я, наверное, заслужил их, и не только для себя, но и для всей страны. Разве не такими должны быть все граждане Соединенных Штатов? Белый ты или черный – не все ли равно, когда ты гражданин Америки? Черт, в нашем обществе никто не должен даже и думать о каком-то там делении на «белых» и «черных». Именно такая Америка нам нужна – страна, достаточно развитая, чтобы стать зеброй. И мне жаль, что я вынужден противоречить господину губернатору, но зебра – животное бесцветное… но гордое!

– Очень хорошо, мужик! – прошептал Люк на ухо Джеку. Толпа разразилась бурными аплодисментами. – Дух старого Джека Баррона не умер. Я знал, что могу рассчитывать на тебя.

«Сукин сын, – подумал Джек, – ты должен рассказать им всю правду. Да я сам должен рассказать им, как их используют; как ты используешь меня, чтобы играть с их умами, Люк. Да, – горько признался он себе, пока толпа продолжала неистово аплодировать, размахивая транспарантами среди вспышек камер и прожекторов, – это всего лишь использование, что-то даже взаимовыгодным партнерством не пахнет, и я повидал слишком много парней типа тебя, Люччио, чтобы рассудить – как только ты окажешься сверху, ты забудешь, какого у тебя цвета кожа. Не важно, буду ли я тем самым капитаном у руля, или пост у штурвала ты сам займешь – все так и будет, и этого я нехило боюсь. Черт с ними, с рейтингами, черт с ней, с любого рода популярностью – у меня мандраж перед тобой и твоими слишком быстро растущими амбициями, дружище; только это и играет роль».

– Можешь рассчитывать на то, что я пну тебя по яйцам на виду у камер, если побыстрее меня отсюда не уведешь, – напряженно сказал Джек. Люк рассмеялся неискренним смехом – такой уместен между двух друзей, столкнувшихся на улице у дверей дешевого борделя. Все еще держа руку на плече Джека, он повел его к «Кадиллаку», насвистывая (и при этом кошмарно фальшивя) американский гимн и энергично тряся головой. «Стоит прекратить этот топорный фарс», – подумал Джек, когда лакей распахнул перед ним дверь машины. Но по какой-то донкихотской причине он не снял темных очков, пока не оказался внутри.

– Итак, товарищ, что у тебя на уме? – спросил Джек, когда машина тронулась с места – дорогой «кадди» с перегороженным задним отсеком, кондиционируемый и комфортный, этакая передвижная студия, где снимают «Жука Джека Баррона», чьи пуленепробиваемые окна – столь же славный изолирующий от повального упадка фактор, как и телеэкраны. По улицам Эверса катилась эта футуристическая машина – среди лачужек, сколоченных из деревянных поддонов, укрепленных листовой сталью, и всяких готических архитектурных вывихов в духе Всемирной Выставки. «Можно подумать, мы тут угодили в декорации для фантастического фильма о высадке гостей из будущего где-то на нищих задворках Рио», – с недовольством подумал Джек, пока Люк изучал его холодным внимательным взором.

– У меня на уме большой, перспективный план, – сказал он. – Только и всего. Я ведь уже говорил тебе о нем, не так ли? И я намерен давить на тебя, покуда ты не согласишься-таки выдвинуться на пост президента. Все очень просто, Джек, – ты нам нужен, и мы твоего согласия добьемся.

– Вот, значит, как ты заговорил? – спросил Джек раздраженно, в то же время восхищаясь неизменной прямотой друга. – Загвоздочка тут в том, что у меня нет ни одного качества, необходимого для поста президента. Неужто ты сам не понимаешь?

– Я сказал, что нам нужно, чтобы ты баллотировался на пост президента, – отчеканил Люк, когда машина проезжала через самые страшные кварталы, какие Баррон когда-либо видел, – мимо болезненно выглядящих бараков из старого посеревшего дерева и жестяных вывесок с рекламой кока-колы, беспорядочно вплетенных в сумасшедший гротескный узор здешних улиц, будто сошедших с полотен Дали; мимо гор мусора на улицах без тротуаров, мимо чернооких чернокожих детей, смахивающих на сирот времен Второй мировой войны, мимо уличных банд и четырнадцатилетних шлюшек, мимо торчков, бездумными глазами пялящихся в небо. В сравнении со здешними трущобами Гарлем, Уотс, Бедфорд-Стайвезант – все худшие черные гетто страны – выглядели как зажиточные кварталы. «Сущий кошмар, – думал Джек, – огромный лиловый рубец на хребтине Америки, прикрытый рубашкой из льна за пятьдесят долларов; сюрреалистический порнофильм, явленный через экран окна автомобиля; неустроенность народа – в ярчайших красках».

– Нам нужен кандидат, способный победить, – говорил Люк, и Баррон слушал, глядя на лица, полные смутной надежды; на вяло махавшие проезжающей машине руки – даже не черные, а серые из-за въевшейся в них грязи. Значки «Жук Джек Баррон – белый негритос», прикрепленные к их тряпью, болезненно скребли Джеку по глазам. – И этот кандидат – ты, дружище. Не говори мне, что тебе все равно. Я видел тебя только что. Я видел, каким ты был, – и вполне могу предвидеть, каким ты шагнешь в будущее. Тот самый Джек Баррон! Почему бы не вернуться к старым баррикадам, а, брат? – И Люк посмотрел на него вроде бы понимающим, но в то же время лукавым, насмешничающим взглядом.

«Люк, – подумал Баррон, – да ведь ты торчок. Одурманенный властью, ты готов продать свою бабушку, лишь бы удовлетворить потребность в дозняке. Ты – раб дурмана, дружок; раб потребности, стократ превосходящей тебя самого в силе».

– Я тебе честно скажу, – проговорил он, – никто не улавливает запах дури лучше, чем экс-наркоман. Но ты не сможешь уговорить меня даже на пару затяжек – ни сейчас, ни еще когда-либо. «Да ладно, чувак, пару затяжек, за старые-добрые времена, на тебе это даже не скажется, это бесплатно, это за мой счет» – я знаю этот треп. Я потратил слишком много лет, чтобы проветрить голову от наркотика власти. Конечно, ужасно приятно видеть, как ширнармассы носят значки с твоим именем. Конечно же, это быстро приедается, и хочется чего-то посерьезнее. Хочется большего, большего… жажда власти растет… а потом ничего, кроме нее, не остается. Ты забываешь, почему вообще подсел на эту дрянь. Тебя более уже ничего не волнует, ты ничего не чувствуешь и больше не пытаешься по-настоящему помочь другим – теперь они лишь пешки в твоей игре, заложники твоих амбиций. Если кто-то меня спросит, что лучше – телевидение или политика, я всегда назову первое… потому что хотя бы людям с правильно поставленными мозгами хватает этих самых мозгов понять, что мир в ящике – это большая иллюзия, существующая только для развлечения, не для чего-либо серьезного. С политикой все иначе. Политика способна задурить голову даже лучшим из нас. Заставить поверить в свою серьезность. А если поверишь в политику – ни за что от нее не уйдешь с чистыми руками.

Машина свернула на более широкую улицу, главную «канализацию» Эверса – магазины под открытым небом, мясные лавки с товаром, засиженным мухами, толпы раздраженных и сломленных людей, шаркающие мимо кое-как устроенных баров, сбивающиеся в целые столпотворения – и расходящиеся волнами по закоулочкам, удушенные нуждой.

– Посмотри на них, – сказал Люк. – Посмотри на этих бедных людей, молящихся на твое имя на значке. Ты им нужен, Джек. Их таких по всей стране не тысячи, а миллионы – кому, как не тебе, знать. Все они смотрят на тебя и хотят, чтобы ты повел их к лучшей жизни. И ты только и можешь, что сказать им «да» – другого будто бы не дано.

Джек уловил отчетливую зависть в голосе Люка. «Это его народ, – подумал он, – но Люк знает: их сил недостаточно, они не так мощны, чтобы одержать победу в ответственный момент. Эти люди поставили его на такой высокий пьедестал… негру вроде него выше уже ничего не светит. Потребность в наркотике власти растет, но удовлетворить ее в желаемом объеме нельзя – верно, Люк? Вот тогда-то тебе и понадобился белый дилер – старый друг Джек Баррон, источник дурмана власти».

Перед машиной, словно за пеной невидимой зубной пасты, защищающей от кариеса, пригород кончился – и вдалеке, за травянистым безлюдным лугом, Джек увидел кварталы зданий времен Космической Эры: Адмиралтейство, особняк губернатора, офисы черных мини-большевиков, социальных паразитов… Земля обетованная, завернутая в полиэтилен, сияла сквозь незримый Иордан – реку шириной в десять тысяч километров и глубиной в два раза больше.

Из глубины существа Джека слова хлынули наружу – из мрачных улиц сотен южных городов, из улиц, где Джек и Сара времен Беркли, плечом к плечу, вели кровавую схватку, из души того самопровозглашенного юного короля мнений, строптивого, но справедливого, каким Джек хотел когда-то стать; Чудо-Мальчик вещал из него – из-под десятилетнего слоя изоляционных материалов, из путаницы электрических цепей – голосом Человека:

– Посмотри на них, Люк! Взгляни на них хорошенько хоть раз! Посмотри прямо перед собой – на эти роскошные здания, стоящие черт знает сколько, на этот губернаторский дом плантатора, обустроенный за счет налогоплательщиков, на эти сияющие офисы. Коснись своего костюмчика за двести долларов. Скажи вслух, по слогам: «губернатор». Почти как говардсовский «гибернатор», только гарантии будто бы даже чуть более реальны, не так ли? Проверены временем и традициями – уж точно. Посмотри на эту машину, на ребятишек в полицейской форме, что обращаются к тебе «губернатор Грин», или, не знаю, «вождь»… Ты всего добился, так? Ты теперь Вождь. – Джек заставил Грина оглянуться назад, указав в заднее окно на быстро удаляющиеся неоафриканские хижины. – Когда ты в последний раз ходил по этим улицам без телохранителя? И это меня все называют приспособленцем? Ты же был со мной в одной упряжке, Люк, – помнишь? Или у тебя больше не хватает смелости помнить? Вспомни, откуда взялись эти блестящие здания – большие блестящие игрушки, возведенные на куче дерьма! Тебе они уже не кажутся такими вонючими, как раньше, да? Достаточно пары затяжек властной дурью – и ты уже даже не уверен, а был ли запашок. Но он был, и есть, и будет – дерьмо всегда пахнет одинаково. Посмотри на здания впереди – и на отстойник позади – и, дитя мое, ты поймешь, что такое эта твоя политика… Красивые воздушные замки… с пригожим фасадом… построенные на куче дерьма. Подумай об этом хоть раз, когда ветер переменится… Ты сидишь, упитанный и счастливый, в доме богатого белого плантатора лишь потому, что бедные ублюдки-ширнармассы крепко застряли в том оставленном за нашими спинами отстойнике. Политика! Ее можно как следует завернуть и перевязать цветными ленточками, но запах не скроешь.

Грин повернулся к нему, и Баррон почувствовал раскаяние и стыд, пересилившие годы зревшего внутри гнева. Люк Грин улыбнулся – уязвленной, горькой, но торжествующей улыбкой, – и сказал:

– И это ты мне когда-то говорил, что наихудшая из ситуаций – когда надо распродать скарб, но никто его не хочет покупать?..

– Что ты хочешь этим сказать?

– То и хочу! – горячо выпалил Грин. – Хочу сказать, что ты тоже набит дерьмом, и мы оба это знаем! Любой мог бы сидеть на твоем месте, зная, что с него не убудет, и говорить такие вещи в лицо другу – и чертовски хорошо понимать, что я-то не сомневаюсь в твоей правоте… я-то знаю, что все, мною здесь сделанное, – дырка от бублика, груда из обломков, собранная после урагана и гордо названная «домом». Но есть еще и человек, за которым я бы охотно пошел – черт, я ведь за ним уже ходил, – за которым пошел бы каждый чернокожий мужчина в Америке, и мы оба это тоже знаем. Черт возьми, Джек, ты больше всего похож на черного. Почему ты не признаешь это? Ты герой здесь, герой в Виллидже, Гарлеме и Стрип-Сити, в каждом гребаном гетто страны, потому что ты единственный, кто выбрался из трущоб в большие люди – с помощью своих мозгов и хорошо подвешенного языка, а не по лестнице из трупов. Таков твой имидж, парень, ты его создал. Правдив он или нет – какая, на хрен, разница? Людям нужно в кого-то верить. Они хотят верить в тебя, и тебе нравится их всех заставлять в себя верить. Знаешь, как это называется? Политика.

Подумав о своей подписи в трех экземплярах на контракте Бенедикта Говардса, Баррон сказал:

– Черт, Люк, если я – народный герой, это не делает народу большой чести. Знаешь, мне все это надоело. Я прилетел сюда переговорить с Генри Франклином, а не обсуждать этику, лежащую в основе Вселенной. Ты нашел этого парня?

– Раздобыл адрес и номер телефона. Я пришлю за ним машину – он живет недалеко от города. Встретитесь у меня, идет? Сможешь поговорить с ним наедине с комфортом.

Баррон посмотрел на возвышающиеся перед ним блестящие правительственные здания, затем повернулся – и уставился в заднее окно на черный гнойник трущоб Эверса.

«Придется снова начать ходить по улицам, – подумал он. – Не знаю зачем, но я должен. Нужно показать Люку, Саре, Говардсу и даже этому старику Франклину, кто я такой. Вот где настоящее шоу – здесь, в гетто. Вот где моя многомиллионная публика – ширнармассы, барахтающиеся в грязи. Джек Баррон возвращается к народу?.. Сара бы запела от радости. А почему бы и нет?»

– Нет, чувак, – сказал он. – Я не собираюсь беседовать с аборигеном в хижине Вождя, ты уж извини.

– Джек…

– Нужно встретиться со стариком в привычной ему среде. Так что я сам пойду к нему.

– Джек, послушай…

– Решение вынесено и обжалованию не подлежит, – отрезал он, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Люк в этой игре дал слабину. Значит, Джек все еще опережает его по очкам, что бы там этот перспективный чернокожий умник ни говорил.

Глава 14

Американские улицы ночью – улицы Гарлема, Уотса, Фултона, Бедфорд-Стайвезанта, Виллиджа, Эверса, – в чем-то они все похожи. Всегда жаркие, многолюдные и наполненные вонью дешевой еды, грязи, нужника, барахла и дешевых духов проституток. Тишина здесь льнет к разогретому солнцем за день гофрированному железу, изукрашенному масляной краской – слишком настораживающая для трущоб, безумная, как любой вечер среды (здесь «вечер среды» – это устоявшееся, непреходящее время; все часы поверяются по «вечеру среды»). Кинг-Стрит – главный отстойник Эверса, и гордое название лишь подчеркивает то, как здесь на самом деле плохо обстоят дела. Улица – как дорога, ведущая из одного гетто в другое, из гетто номер два – в гетто номер один. Вся эта ночь – дорога, пролегшая между идентичными, взаимозаменяемыми частями Черной Америки, массово производящимися, как японский ширпотреб, стереотипными копиями одного и того же уклада: шлюхи-торчки-бары-подвалы, где играют джаз, пьяные сутенеры. Миазмы Кинг-Стрит, Дорога Запустения, череда воспоминаний от побережья до побережья – в этой цепочке Джек Баррон чувствовал себя хищным тигром-альбиносом, крадущимся по черным джунглям-отстойникам. Бремя Белого Человека – быть охотником, быть и жертвой.

«Могу поспорить, здесь нет никаких ”белых негритосов”», – подумал Баррон, затылком ловя тысячу недобрых взглядов. Одинокий белый мужик – на дороге в ночь, на их исконной делянке… эй, беляш, снежок, что ты здесь забыл? На улицах гетто ты – не просто какая-то там белая ворона, ты – движущаяся белая мишень.

«Но разве не на это ты и сделал ставку, Джек, – на свою шею натурально-белого цвета, что так отчетливо выделяется в этом Королевстве Крутых Ниггеров?»

Торчки с фанатичными глазами, женщины, ступающие мягко, как пантеры, мужчины, оттачивающие свой холодный взгляд, как бандиты из Нью-Йорка оттачивают выкидные ножи, – все здесь, казалось, задавало ему один и тот же вопрос: какого черта ты сунулся к нам? Да, все те горлопаны, утверждающие, что в Америке отсутствуют расовые проблемы, – пройдитесь-ка по этой улочке, а затем наберитесь смелости смолоть подобную чушь еще раз, во всеуслышание… Гражданские права, войны, шлюхи и нищета – вот где настоящие проблемы, и у нас здесь никогда не было таких проблем, в дорогих Соединенных Штатах Америки. Может быть, рабство, может быть, линчевания, может быть, беспорядки, может быть, небольшая местная революция, может быть, «я бы не хотел, чтобы моя сестра вышла замуж за чернокожего», может быть, «дети черной коровы», может быть, «отправить бы их всех назад в джунгли», но это все социальные проблемы, а расовых проблем у нас, в Стране Свободных, в Обители Мужества, конечно же, нет.

«Ну да, как же – «отправить их назад в джунгли», – насмешливо подумал Баррон. – Кто-то хочет отправить их обратно? Пройди через Фултон, чувак, пройди через Эверс – хрен с ним, с Гарлемом, там ты еще худо-бедно пройдешь, – и тогда ты перестанешь думать о том, чтобы отправить кого-то там назад в джунгли. Ты будешь слишком напуган мыслью о том, что это джунгли на всех парах спешат назад к тебе, по твою душеньку».

«Конечно, джунглям тоже есть что сказать в свою защиту, – подумал Баррон, глядя на оживленные и отчаянные лица, на движение, наполняющее улицы текучим и мрачным ритмом, на эйфорическое облегчение, написанное на лице наркомана, встретившего на углу проверенного дилера, на то, как расторопно торгуются высокий худощавый тип и вполне себе симпатичная низкорослая девчонка-мулатка, проститутка с умными, но утомленными глазами. – Когда ты ниггер в Стрип-Сити или в Виллидже, джунгли у тебя в крови – более реальные, чем господин президент, – и никто не в обиде, все чин чинарем. Но если ты белый старый пуританин и в тебе нет ни грамма джунглей; если ты никогда не гулял по Макдугал-Стрит в Нью-Йорке в пять утра, никогда не ходил от двери к двери в пуэрто-риканском Ист-Сайде и никогда не чувствовал истинный зной джунглей, никогда не видел черного Сатану, ждущего тебя снаружи, – тогда, дитя мое, когда услышишь вой тамтамов, доносящийся из джунглей племени Эверс-Гарлем-Ист-Виллидж, лучше намешай себе еще один “стингер”, нюхни от нервишек цитронеллы и вгони новую обойму в свой карабин, ибо туземцы нынче ночью беспокойны. Поэтому-то, Джек, ты и идешь именно этой тропой, чтобы встретиться с Франклином посреди этого упадка. Тебе не к лицу разыгрывать Великого Белого Вождя во дворце губернатора, попивая джин-тоник и довольно поглядывая на доверенных аскари, готовых в любой момент прикрыть тебя грудью. Нет, тебе не нравится играть Вождя – тебе больше по душе роль Тарзана, покорителя джунглей. Да, может статься, ты много на себя берешь. Может, придется раскрыть свои внутренние джунгли, чтобы показать, что ты свой, – купить наркотики у дилера на углу, подраться в баре, уклониться от чьей-нибудь заточки, замутить с проституткой. Ничего подобного Великие Вожди никогда не делают… ну разве что – раз в десять лет, или около того… и у них это, как правило, зовется войной».

В конце квартала Джек заприметил фасад бара с непрозрачными окнами. Зеленые ветви пальм были нарисованы на грязных стеклах – джунгли под луной из фольги, плывущей по маслянисто-черным намалеванным небесам. Тускло-зеленая неоновая вывеска с перебоями горела поверх этих окон: БАР «САЙГОН». Снаружи слонялось около двадцати хулиганов, слишком бедных или слишком пьяных, выдворенных взашей. Они бдели у входа почетным караулом. Абориген, мистер Генри Джордж Франклин, назначил встречу именно здесь, за этими дверями.

«Внутри может быть опасно, чувак», – сказал себе Баррон, чувствуя старые инстинкты, заставившие его сгорбиться в своей тонкой черной куртке и собрать вспышки неона в свои закаленные, напряженные орбиты глазниц. Предстояло сыграть на непростом поле. Здесь никаких «белых негритосов» не было – только самые настоящие, черные, как гуталин.

Он почувствовал экран напряжения, отделяющий его от группы чернокожих мужчин, занимавших вход, и решительно пошел вперед, не глядя ни направо, ни налево, чтобы не показаться бросающим вызов взглядам, которые, как он чувствовал, были сосредоточены на его шее и как бы спрашивали: эй, что ты здесь делаешь, сын беложопой матери? Затем, словно пузырь воздуха, поднимающийся на поверхность мутной тропической воды, Джек выбился вперед – и оказался внутри бара.

За лестницей в несколько ступенек простиралась огромная комната с облупившимися стенами (на потолке – длинные отметины там, где, в целях расширения пространства, были снесены перегородки; длительное время «Сайгон», подобно амебе, поглощал прилежащие жилые помещения). От входа и до самой середины зал был уставлен пальмами в кадках – в здешнем флуоресцентном освещении вся эта растительность бросала зеленовато-серую тень на иссиня-черные лица. В конце зала находилась длинная стойка из дешевого дерева, с черной пластиковой столешницей. Никаких тебе барных табуреток – только заиндевевшие пивные краны; за стойкой – ни бутылок, ни бокалов, одна только грубая, дикарская фреска в черных тонах. Воины-язычники, кружком рассевшиеся у племенного костра – такой был у фрески сюжет. Во всем помещении, что интересно, – ни одного зеркала.

Бар чем-то напомнил Джеку нью-йоркскую фондовую биржу. Море столов – но не более трех-четырех стульев за каждым. Людей, стоящих и слоняющихся вокруг, куда больше, чем сидящих. Черные биржевые маклеры с бутылками пива обрабатывали последние новости рынка: завоз наркотиков снизился на три четверти, количество шлюх увеличилось вдвое, уровень пьянства стабилен, отчаяние постоянно растет и вроде как даже дорожает.

Баррон остановился наверху лестницы, пытаясь найти Франклина, прежде чем войти в помещение, зная, что в его интересах поскорее доказать, что у него есть реальная причина находиться здесь. Мрачные взгляды черных завсегдатаев, этих людей – ран на теле общества, сосредотачивались потихоньку на нем – и оценивали. С какой целью этот белый прибыл? Сюда, в край черноты, на родину бабаек? Может, он – из тех торчков, что повредились в уме? Или любитель черных баб? Может, он вообще из этих самых… федеральный агент, в смысле? Да имеет ли этот бледный шлюхин сын вообще право называться мужчиной?.. А у него точно сифилиса нет?..

Баррон чувствовал, как нарастает напряжение; тысячи глаз точили ножи. «Мне нужно что-то предпринять, – осознавал он, – и немедленно».

– Эй, старый добрый Джек Баррон! – крикнул хриплый пьяный голос из-за двухместного столика в дальнем углу, где стойка плотно касалась стены. Баррон увидел Генри Джорджа Франклина, одного с бутылкой и двумя стаканами. Старик смотрел на него сквозь густой синий дым и неуверенно махал рукой. – Эй, старина Джек, сюда!

Баррон почувствовал поистине электрический трепет, когда понял: его имя проносилось сквозь толпу, как бегущая мышь. Никаких криков, никакого ропота, только внезапная серия слогов, постепенно заглушившая всякий шум в комнате, – призрачная волна, налагающая на уста печать. Группы чернокожих мужчин и женщин обращали лица к нему – и следили, как он ступает мимо; и вот уже все головы в баре повернуты в его сторону. Раздалась пара возгласов, и наступил короткий напряженный момент, когда никто не шевелился, который наступил так же быстро, как и прошел. И вдруг высокий, стройный негр с нью-йоркским лицом уличного прощелыги, стоявший прямо перед Джеком, одарил его радушной улыбкой брата-хиппи, вытащил из кармана пиджака черные солнцезащитные очки и надел их.

И мужчина рядом с ним сделал то же самое.

И еще какой-то тип по левую руку от него.

Это напоминало расходящиеся от брошенного в болото камня волны.

Концентрические круги.

Вскоре уже три четверти посетителей «Сайгона» скрыли глаза за черными очками. Эти непроницаемые, слепые линзы в обсидиановых пластиковых оправах обратились к нему, словно ожидая какого-то ответного знака… а момент все тянулся.

«Люк и здесь успел накормить всех пропагандой? – задумался Джек. – Этот парень, что первым надел очки, – его подставная утка? Люк и сюда отправил своих людей приглядывать за мной, или… или они это всерьез?..»

Баррон полез в карман (я специально оставил их там?) и достал солнцезащитные очки, доставшиеся ему от Грина. Поправил их на носу и спустился по ступенькам, ведущим в бар.

И вдруг снова начался гомон, пошли разговоры, и казалось, будто Джека никогда и не было – как будто он стал невидимым или, лучше сказать, черным, как и все. Самый лестный комплимент – но холодный и далекий, как вершина Эвереста. Люк не имел к этому никакого отношения – Джек был уверен в этом. Все было слишком хорошо исполнено, слишком просто, слишком круто, чтобы быть чем-то иным, кроме как спонтанной реакцией.

Жук Джек Баррон – белый негритос.

Он прошел через задымленную комнату, ловя то подмигивание, то улыбку, и сел за стол, где его ждал Франклин. Старик плеснул ему в стаканчик «Джека Дэниелса» из стоящей по правую руку от него откупоренной бутылки. В таком месте, как бар «Сайгон», подобный жест вполне мог сойти за роскошь. Баррон отпил виски, изучая взглядом изборожденное морщинами, опухшее лицо Франклина. Четырехдневная щетина готовилась превратиться в бороду; налитые кровью глаза отдавали печеночной желтизной, в полуоткрытом рту кое-как цеплялись за воспаленные десны гнилые зубы. Дыхание старика пахло брагой. Таким оно было – лицо, стоящее ста миллионов неудач по последнему зрительскому рейтингу, за стеклянной отгородкой из черных очков.

– Ты не обманул, когда сказал, что придешь, белый брат Джек, – пробухтел Франклин почти что обиженно. – Поверить не могу… большая белая телезвезда – и в таком местечке.

– Приходилось и в более паршивых заведениях бухать, – процедил Джек тоном, как бы упрекающим: «А ты думал, я не из народа?» – и одним махом опрокинул виски, ставя на своих словах окончательное подкрепляющее ударение.

Франклин задумчиво изучал его – глазами не менее мутными, чем очки, которые Баррон все еще носил. Затем он наконец нарушил молчание.

– Думаю, ты правду говоришь, – сказал он и подлил им обоим еще виски. – А хорошее пойло – этот «Джек Дэниелс». Никакой больше бормотухи старина Генри Джордж в рот не возьмет. Ну уж нет, сэр! Только самое лучшее пойло – как для меня, так и для моего белого знаменитого друга Джека. Да, старина Джек Баррон, мой нынешний капитал, боюсь, весь разлетится на покупку хорошего виски и плохих женщин… – Старик опрокинул еще стакан.

– Давай как раз потолкуем об этих деньгах, Генри, – сказал Джек, подметив странные враждебные взгляды, обращенные к их столу, – полные неприязни и направленные отнюдь не на Баррона-беложопого, а на Франклина-негритоса. – Человек, давший их тебе, полагаю, хоть как-то да назвался?

– Думаю, да, – пробормотал Франклин, наливая еще стакан. – Память у меня дырявая… да и какая разница, старина? Как я уже тебе сказал, это был роскошный белый мальчик на побегушках у богатого сумасшедшего, поэтому он бы не назвал своего настоящего имени, правда ж? Никто не представляется настоящим именем, когда покупает чужих детей. Ведь это незаконное дело…

– А тебе приходило в голову, Генри, что соглашаться на продажу дочери – точно такое же преступление, как и купить ее? – спросил Баррон с легкой язвинкой.

– Послушай, старина Джек, давай поговорим как мужчина с мужчиной, ладно? – сказал Франклин, погрозив большим пальцем перед носом Баррона. – Есть только два типа людей – может быть, у них много разных прозвищ, но факт остается фактом, есть только два типа людей: те, кому есть что терять, и те, кому терять совершенно нечего. Ты богатый белый мужик, способный сорить деньгами по желанию. Конечно, тебе есть что терять, поэтому ты и беспокоишься о том, что законно, а что не очень. Ты умный, весь белый свет – на твоей стороне, если только ты не отколешь какой-нибудь тупой фортель… такие дела. А бедный грязный негритос, располагающий только ветхой лачугой, несколькими акрами никчемной землицы, даже ему не принадлежащей, и семилетней дочуркой, требующей кормежки и ухода… бедному негритосу терять нечего. Так почему его должно волновать, что законно, а что нет? Закон действует против него со дня его рождения и до самой смерти, потому что он черный, бедный, еще и несколько раз сидел в тюрьме за мелкие кражи на фоне голодухи и драк по пьяной лавочке. Когда ты на мели, тебе приходится рисковать.

– И ты продал собственного ребенка, – подытожил Баррон, – как чертов работорговец. Не понимаю тебя, Генри… и не знаю, хочу ли понимать.

Франклин залпом выпил, налил еще, посмотрел стакан на просвет и сказал:

– Тебя повадились тут называть «белым негритосом», и я, если честно, смеюсь над этим. Ведь белых негритосов не существует. Это все так, красивые слова. Ничего подобного нет, друг. Поставь себя на место черного негритоса – и прикинь, каково это: не иметь вообще ничего в течение сорока трех лет жизни, тянуть лямку на картошке и маргарине и каждый месяц откладывать по чуть-чуть, чтобы в один прекрасный вечер надраться до чертиков и забыть, что ты – ничто, у тебя ничего нет и никогда не будет… твоя дочь съедает половину денег, что ты заработал, и она тоже всю жизнь будет несчастна… и вот к тебе приходит ни с того ни с сего сумасшедший белый парень и начинает с того, что дает тебе бутыль виски, отменного виски… а потом бросает на стол чемодан, полный стодолларовых купюр… ну и говорит, мол, – на, забирай, только взамен отдай мне… отдай… – Тут Франклин зашелся в рыданиях. Трясущимися руками он подлил еще «Дэниелса», снова прикончил в один мах. – Послушайте, мистер Баррон, – продолжил он. – Я рассказал вам все, что знаю. Может, вы правы и я – плохой человек, я такой-сякой. Но я хочу вернуть свою дочь! Я не хочу, чтобы она была с каким-то сумасшедшим белым парнем! Ладно, ладно, я плохо себя повел, ничего не смог с собой поделать, не одернул себя вовремя. Но я хочу, чтобы она вернулась, и прошу у вас помощи. Если надо – на колени встану. Если понадобится эти чертовы деньги вернуть – да что уж там, верну. Но пусть только доченька моя вернется… Я никчемный, дерьмовый человечишка – но я ее отец. Она ничего не стоит, но она – единственное, что у меня есть. Так что прошу – помогите вернуть ее.

– Хорошо, хорошо, – сказал Джек Баррон, дрогнув под взглядом слезящихся, налитых кровью глаз Франклина – глаз человека, совершившего грех и успевшего раскаяться в нем; глаз бедняка, вовлеченного в аферу, основанную, как всегда, на отчаянии, на разнице между белым и черным; глаз, обвиняющих в равной степени и Джека, и самого себя, и его дочь, и покупателя детей, и природу Вселенной – глаз, говорящих: «не моя вина, что я засранец, – это вы все сделали меня таким, и на всех вас лежит частичка вины, преследующей меня с самой колыбели».

«Я на его стороне, – подумал Баррон. – Конечно, когда дело доходит до таких случаев, я должен быть на его стороне, нравится мне это или нет. Я не знаю, что я могу сделать, но что бы это ни было, я сделаю это прямо сейчас, сегодня же вечером».

– Итак, Генри, – объявил он, – я тебя услышал. И я хочу доказать тебе, что Джек Баррон слова на ветер не бросает, когда говорит, что готов помочь. Так что слушай сюда – сейчас мы с тобой поедем прямиком в особняк губернатора, и я прикажу Лукасу Грину взять твое дело на острейший карандаш. Им займутся лучшие в этом идиотском штате детективы, ты уж мне поверь. Пошли, дружище. Здесь нам больше нечего делать.

Генри Джордж Франклин уставился на него ошеломленно и недоверчиво.

– Ты… ты ведь не шутишь, да? Ты серьезно? Старый добрый Джек, ты не шутишь? Отвезешь меня к губернатору, к негру, заведующему всем штатом? И ты скажешь ему, что он должен сделать?

– Еще как скажу, – процедил Баррон. – Этот ублюдок Люк многим мне обязан. Сегодня я мог запросто выставить его дураком в глазах собственного народа, но, как видишь, не стал, не такой я человек. Так что пусть он разнообразия ради раскрутит ленивые шестерни той машинки, которой был поставлен управлять… авось, и от меня со своими амбициями отцепится.

Старый Генри Франклин восхищенно присвистнул:

– Вот это да, Джек… я, конечно, знал, что ты важный тип, но чтоб настолько…

– А то! – Баррон кивнул с преувеличенно серьезным видом. – Когда я вернусь в Нью-Йорк, люди более важные, чем местный губернатор, будут делать ровно то, что я им велю… – Тут ему вспомнилось, что на самом деле его привел в Миссисипи не Франклин, а Бенедикт Говардс. «Впервые за месяц я прожил целый день, не вспоминая об этом ублюдке, – думал Джек. – Но дело все еще завязано на нем. Бенни грозится меня убрать – он чертовски боится, что я могу узнать от этого человека что-то лишнее. Но что? Это же бедный старый дурак, пьющий так много, что уже задницу от локтя не отличает. Что-то тут не сходится. Хотя…»

– Ты хорош, дружище Джек, – сказал Генри Франклин, вставая. – Знаешь, а ты оказался весьма мировецким малым… по меркам белой телезвезды уж точно. Кто знает, возможно, в тебе течет капелька негритянской крови… может, вся эта болтовня про белого негритоса не такая уж и лажа…

За дверьми бара «Сайгон» Кинг-Стрит уже перешла полуночную черту: из заведений выходило больше народу, чем входило, торчки и пьяницы отправились откисать у стен или в лужах рвоты, проститутки цепляли последних клиентов, полицейские фургоны сгребали опавшие человеческие листья. Смог наподобие викторианского лондонского – точно такой же тяжелый, сальный и прогорклый, пропитанный горем, хмелем и нуждой, – окутал дома, переулки и нужники томливой пленкой.

Рядом с Джеком молча шел Генри Джордж Франклин, втянув голову в плечи. За этот вечер бедный алкаш сделал достаточно – и до бледного рассвета вверил свою судьбу в руки богов. «Нужно подробно изложить суть дела Люку, – подумал Джек, – и забыть о нем, как о страшном сне. Это большее, что я могу для старины Генри сделать».

Он посмотрел на улицу в поисках такси – ничего не было видно, кроме автозака, пары грузовиков и двух классных старых машин родом из семидесятых. Повинуясь рефлексам Нью-Йорка, Джек пошел вперед – по какой-то причине никогда не выходит поймать такси в глуши, просто стоя без дела, и, кроме того, на такой улице нужно продолжать двигаться, вот и все. Франклин плелся за ним, как зомби со стеклянными глазами.

Пройдя полквартала вверх по Кинг-Стрит, Баррон увидел вспышку. Что-то было не так, и холодный ветерок подул ему в затылок. Это заставило его замедлить шаг, повернуться и оглянуться назад…

По ушам резанул странный свист, увенчавшийся хлопком – будто шутиха сработала. Над самым ухом пролетела, жужжа, стальная пчела – послышался визг рвущейся жести, и мусорный бак, стоявший между Джеком и стеной ближайшего здания, взорвался, брызнув во всестороны искрами и какими-то гниющими ошметками. Баррон упал на тротуар, лицом вниз, прикрывая голову руками, покатился за припаркованную машину – и как раз вовремя: еще один выстрел разорвал воздух с низким, тошнотворным стоном, и Джек увидел, как Генри Джордж Франклин схватился руками за живот и согнулся пополам. Третья пуля в ту же секунду прошила его голову, швырнув старика на тротуар. Там он и остался лежать – черный нелепый манекен в луже крови.

Через дорогу из соседнего переулка с криками разбегались люди, и Джек увидел парня, спокойно и деловито пристраивающего самозарядную укороченную снайперскую винтовку системы «булл-пап» на ржавую крышку мусорного бака – за баком-то стрелок и укрывался все это время, присев на корточки.

Ствол дохнул дымом – и пуля, без труда прошив стекла припаркованной машины с двух сторон, срикошетила от стены позади Джека и пробила шину у самой его ноги. Дождь из осколков пролился ему за шиворот. Еще один хлопок, и холодный борт машины дважды столкнулся с его щекой, когда пуля, посланная вдогонку, пробила преграду двери с другой стороны – и была остановлена дверью, к которой прислонился Джек.

Дальше по улице двое полицейских выбежали в переулок из автозака. Завыла траурным воем сирена, когда автозак начал неровно двигаться задним ходом по Кинг-Стрит.

Стрелок тут же дал стрекача, для порядка опрокинув в переулок мусорный бак.

Баррон кое-как встал. Его брюки порвались на коленях, кожа под ними поцарапалась и слегка кровоточила. Его трясло. Пять выстрелов – за пять секунд. Первые пять пуль, когда-либо пущенных в него, – что ж, все бывает в первый раз…

В паре метров от него лежал Генри Джордж Франклин. Кровь хлестала из его живота. Разбитое пулей лицо, на счастье, было скрыто бликом аморфного красного цвета от одной из вывесок. Джек растерянно заозирался, чувствуя легкую дурноту от прилива адреналина; увидел, как один из патрульных полицейских перебегает улицу – и до него с запозданием дошло: первая пуля предназначалась ему. Ему, а не Генри.

Канонады, ковбои, индейцы, мчащиеся вверх по холму, битва за Иводзиму, Элиот Несс, пленка Запрудера, марширующие в ногу солдаты, Ли Харви Освальд с длинным бумажным мешком, свежие сводки с полей вьетнамской войны – все эти зловещие образы пронеслись скопом перед внутренним взором Джека. Кровь на тротуаре, разлитая галлонами-квартами, была той же самой, что текла из его собственных порезов от бритья на шее и прямо сейчас – из его свежеободранных коленей. Белеющие осколки черепа Генри Франклина в луже пахнущей медью красной влаги – такая же кость, какую можно найти и внутри него, Джека. Сам Джек, по сути, мало чем отличался от Генри Франклина – точно такой же мешок, под завязку набитый пульсирующими бурдюками органов, жалкий, трепещущий, цепляющийся за жизнь, липко-мягкий…

«Я мог бы быть мертв сейчас, – думал Джек. – Убили бы меня – и лежал бы я сейчас вон там вот, точно так же, как бедолага Генри… вся разница лишь в том, что меня оплакивала бы Сара, ну и еще энное число народу… Тот парень-стрелок не собирался промахиваться – он метил мне в голову. Прикончив Франклина, он снова попытался достать меня. Ублюдок намеревался меня убить – без шуток, хотел прикончить! Какой-то сукин сын хотел моей смерти! Как тебе такая суровая уличная реальность, умник? Псих с оружием, еще один Ли Освальд, Джек Руби, Серхан Серхан, выскочил на тебя – и…»

Образ человека, прислонившего ствол к мусорному баку, промелькнул на экране разума Джека, словно повторно проигранный ролик. Гребаная винтовка «булл-пап», бронебойная скорострельная хреновина со сменным стволом под патроны двадцать второго калибра… такую штуку не выпишешь просто так по почте. Это далеко не средненький освальдовский карабин «Манлихер-Каркано» – это оружие профессионального убийцы.

И вел себя этот тип как профессионал.

«Пять выстрелов – сначала один прямо в голову, если бы я вдруг не сменил темп, затем два прямо во Франклина, а потом еще два в машину, – содрогался про себя Джек. – Да, тут чувствуется рука бывалого наемного убийцы».

– Вы ранены? – Полицейский подошел к нему, бросил быстрый взгляд на искалеченное тело, а затем будто забыл про него, как если бы мертвый Генри Франклин показался ему еще одной горкой мусора из числа разбросанных по улице. Квадратное лицо полицейского было идентично лицам всех остальных полицейских этого мира, и едва ли играло большую роль то, что оно – черное.

– Нет, все пучком… – пробубнил невыразительно Джек, думая о том, как Бенни Говардс сказал ему: забудь про Франклина, иначе я перейду к решительным мерам. Стоило Говардсу всполошиться, как самолет Хеннеринга взорвался в воздухе, а потом еще и вдову переехал грузовик. Стоило Говардсу всполошиться – и Генри Франклин мертв…

Перейду к решительным мерам.

«Только три человека знали, что я приеду сюда; только трое располагали достаточным временем, чтобы спланировать нападение, – подумал Джек в шоке. – Это Сара, Говардс и Люк. Больше никого. И, конечно же, это Говардс, никто другой. Он убил Франклина так же, как и Хеннеринга, и замахнулся еще и на меня. Разумеется, Говардс за этим стоит!»

И именно он купил Тесси Франклин.

Идея, казалось, возникла из ниоткуда, но сразу же показалась логичной. Итак, Бенедикт Говардс – единственный, кто мог поспеть организовать атаку. Говардс грозился убийством Джеку. Франклин был мертв по одной причине: Говардс боялся, что старик заговорит. И единственное, что отличало Франклина от двадцати миллионов других неудачников – это то, что он продал свою дочь неизвестному белому. Отсюда следует: если Бенедикт хотел заткнуть рот Франклину – значит, именно его Фонд купил девочку…

«И если Бенни купил Тесси Франклин, – размышлял Джек, – он чертовски уверен, что у него есть все основания позаботиться о том, чтобы я не узнал об этом. А если бы и узнал, то и заикнуться не посмел бы об этом в эфире «Жука». Возможно, убийца все-таки преуспел в своей миссии: напугать меня. В любом случае Генри Франклин мертв, и мне больше не светит вывести его в эфир…»

– Эге, – сказал полицейский, – а вы, часом, не Джек Баррон? Я смотрю ваше шоу каждую неделю!

– Гм-м-м… – протянул Баррон, теряясь в извилистых хитросплетениях змеиной логики, вспоминая первую пулю, направленную прямо ему в голову, и еще две попытки прикончить его уже после очевидной и неоспоримой смерти Франклина. Нет, тут все ясно – этот мудила Говардс четко оговорил его, Джека, устранение как приоритетную цель. Бедный Генри был не так уж и обязателен – его полагалось убрать в том случае, если Джек ускользнет; хотя бы так старик точно не засветится больше на голубых экранах. И тема, казалось бы, отныне закрыта – если только…

Если только здесь не сыщется других людей, продавших своих детей Фонду.

– Да, я Джек Баррон, – сказал он, изо всех сил пытаясь избавиться от дурных мыслей. – Я гость губернатора Грина. Не могли бы вы подвезти меня до его резиденции? Нам вместе предстоит многое прояснить.

– Вы хоть представляете, кто хотел вас убить, мистер Баррон? – спросил полицейский.

Джек заколебался. «Нет, увольте, – подумал он, – дело касается только нас с Бенни. Слишком много всего запутано, слишком много намешано – бессмертие, три убийства и мое имя в документах убийцы, мое шоу, национальная политика и бог знает что еще… Все это сплелось в узелок почище того, что завязал Гордий, царь фригийский, и довериться рядовому местному копу-дуболому – слишком большой риск. Кроме того… стоит признать, есть еще одно обстоятельство, понятное только латентному сицилийскому мафиози вроде Винса Геларди. Вендетта — вот что мне хочется устроить тебе, Бенни. Нас с тобой ждет русская рулетка на двоих, где шансы будут предельно уравнены. Твой наемник провалил первый ход, и теперь моя очередь; остерегайся темных переулков – ибо я буду поджидать тебя за ближайшим углом и, как только выпадет возможность, приколочу тебя к стенке вот этими вот руками. То, что ты отчебучил в моем отношении, – непростительно… и уж кому-кому, а тебе-то я точно не прощу подобный фортель».

– Убить? Меня? Не имею ни малейшего понятия, офицер, – сказал он. – Насколько мне известно, у меня во всем мире вообще ни одного врага нет!..

Глава 15

«Вот что значит – современные технологии, – думал Джек, выезжая на арендованной машине на развязку автострады Эверса. Когда автомобиль набрал скорость, он взглянул на желтый бумажный конверт, покоившийся на сиденье рядом с ним. – Берем все школьные реестры и свидетельства о рождении за последние пятнадцать лет, пишем их данные на перфокарты и ждем, пока старый-добрый компьютер выдавит из своих электронных кишок контакты всех детей, по каким-то причинам уже давно прогуливающих уроки. Получится стопка карточек – их скармливаем компьютеру еще раз, чтобы теперь он мог сравнить их с данными из свидетельств о смерти и эмиграции, попутно учтя казусы перерегистрации, за означенные пятнадцать лет. И вот у нас уже сформирована база данных приблизительно на две тысячи детей – не посещающих школу, но живых и проживающих в штате Миссисипи не менее месяца. Стоит только сопоставить все это с базами данных больниц и психушек, сделать скидку на случаи побега и отмести всех, кто находится не в радиусе восьмидесяти километров вокруг Эверса… и остаются всего четыре карточки, четверо чернокожих детей от семи до десяти лет, от родителей весьма скромного социального статуса».

Четверо пропавших детей.

Четыре посещения четырех ветхих деревянных лачуг. Четыре совершенно новых тачки в негритянских трущобах, от «Бьюика» до гребаного «Роллс-Ройса». Четыре абсолютно безумные отговорки: еще один «социологический эксперимент», «не ваше, мать его, дело», «мой мальчик укатил на полгода к родственникам» и «моего сына усыновил король черного государства в Африке (и плевать, что его нет ни на одной карте), и он теперь не абы кто, а наследник короля» (наивность на грани идиотизма).

Четыре чемодана, полных денег, чье происхождение не вышло отследить, оставленных четырьмя разными хорошо одетыми белыми людьми.

«Не приходится сомневаться, – думал Баррон, выруливая в левый ряд, – что у того, кто проворачивает эту схему, денег куры не клюют. Он очень богат и очень умен. Пять выходов “в народ” – пять успешных сделок. Продающая сторона выбрана тщательно – чтобы никто не подкопался, чтобы власти не обратили внимания на инциденты. Это означает, что кто-то имеет доступ к довольно мощному частному компьютеру, кто-то может позволить себе эксперта, знающего систему хранения документов Государственного архива Миссисипи, или даже подкупить кого-то, занимающего довольно высокое положение в этой системе. По пятьсот тысяч долларов за ребенка, плюс стоимость компьютера, плюс подкуп пятерых посредников, не говоря уже о веере взяток за доступ к государственным архивам… более миллиона долларов – только за то, чтобы заполучить пятерых детей. Кто, черт возьми, стал бы проворачивать такую схему, кроме сумасшедшего богатого ублюдка Говардса?

Но почему Говардс убил Хеннеринга? Обнаружил ли последний что-нибудь, связанное с этими детьми? Миллионы долларов и компрометирующие убийства лишь для того, чтобы хладнокровно сцапать пять детишек… Нет, дело явно не в аберрациях отцовского инстинкта – только одно могло заставить Бенни поступить таким бессмысленным образом. На карту должна была быть поставлена его шкура, его драгоценная бессмертная жизнь. Но разве он не рисковал ею, прибегая к столь грязным методам?..

– Вот дерьмо, – громко простонал Джек. Конечно, может быть только одно объяснение. Бенни пошел бы на риск смертной казни только для того, чтобы скрыть все предыдущие убийства, и единственное, что может заставить его прибегнуть к убийству, – его проклятое бессмертие. Джек готов был биться об заклад, что купленных детей использовали в качестве подопытных кроликов для разработки технологии вечной жизни. Стоит только спросить, а в чем, собственно, заключается эта технология, как Говардс темнит, юлит и встает на дыбы.

Это единственное, что могло оправдать три убийства, – сохранение статуса секретности!

Сколько себя помнил, Джек никогда доселе не испытывал такого сильного приступа интуитивного, непреднамеренного гнева, как тот, что накатил на него сейчас. Цена за всю эту сомнительную, гнилую роскошь бессмертия – детские жизни! А в довесок – еще и жизни Хеннеринга, его жены и Генри Франклина, ненужных свидетелей! Подкуп члена Конгресса, метящего в президенты, – и полная безнаказанность; вот как Говардс забрался этой стране прямо на хребет – по куче трупов! И все ради того, чтобы осуществить эгоцентричную и параноидальную грезу о миллионах лет жизни. Как будто всех этих грехов мало – так нет же, Говардсу подавай еще и Жука Джека Баррона на тарелочке, чтобы Жук Джек Баррон оболванил сто миллионов человек и смирил их с мыслью, что где-то работает лаборатория безумных ученых, способная обессмертить горстку богатеев-счастливчиков… но не вас, дорогие рядовые граждане Америки, милые мои ширнармассы!..

Зажмешь меня в углу, Баррон, – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам.

Джек в порыве ярости вдавил педаль газа в пол и удерживал ее, пока машина мчалась по шоссе с диким воем, как ошпаренная кошка.

«У каждого есть своя цена, и бессмертие может купить каждый, а, Бенни? – подумал он. – Думаешь, ты умнее других? Нет, Говардс, ты – какашка, обычная какашка, стопроцентное дерьмо с головы до пят. Неужто тебе невдомек, что есть люди, на тебя не похожие? Люди, способные стать опасными, если слишком сильно на них надавить? Что ж, меня ты нехило так передавил – и вскоре ты на своем опыте прочувствуешь, что бывает, когда кто-то давит на Джека Баррона, не ведая меры. Бессмертие, эх… конечно, что сделано, то сделано – я не могу вернуть этих детей к жизни, отказавшись от него. Но отныне моя приоритетная цель – твой холодный труп, Бенни. Наверное, ты подумал, что не сможешь сделать из меня еще одного мокрушника вроде тебя самого, бесконечно давя? Нет, дружок, у тебя все прекрасно получилось. Теперь я тот еще душегуб – и сгублю я именно твою жалкую душонку!»

Держась руками за руль, ощущая малейшие неровности дороги, когда машина мчалась по шоссе, Баррон внимал знакомому волнению Джека-и-Сары-времен-Беркли – как никогда остро осознавая, что именно ненависть лила водицу на мельницы мини-большевиков. Ведь так оно и было – он со товарищи люто ненавидел все, что казалось ему неправильным, не таким, как хотелось бы видеть. «Наша сила и наша слабость – мы знали, как реагировать на что угодно, – припоминал Джек, – но только согласно дихотомии “черное/белое”: все, что не являлось абсолютно хорошим, обязательно выставлялось плохим и ненавистным. И так как мы, Помазанники Божьи, выступали на стороне ангелов – всякий, кто шел против нас, ратовал за дьявола. Мы запросто, с кондачка, лепили обидные ярлыки – «предатель», «продавшийся»… по нехитрой формуле: никогда не доверяй никому старше тридцати лет, ибо когда подросток становится взрослым, он перестает видеть грань между черным и белым, любимым и ненавистным. По такой логике выходило, что любой, кто задерживался в общественных активистах подолгу – никчемный оппортунист, гребаный чинуша… в общем, Лукас Грин в муках жажды власти».

Вот и определение политики назрело: детская игра для взрослых людей, выстроенная на ненависти, где цель – те простые эмоции, какие Джек получал от «Жука». Быть в центре внимания огромного числа людей, будоражить умы – голое самолюбование, и только. «Но настоящая разница между телевидением и политикой – не что иное, как ненависть, – думал Джек. – Сможешь ли ты это уяснить, Люк? Это ведь ты – предатель и приспособленец. Ты, а не я, ворошишь активы ненависти в своей политической игре – в позабытой забаве времен Беркли, уже даже больше не вдохновляющей тебя».

Конечно, ненависть, как и власть, дурманит почище любого наркотика. При должном размышлении становится понятно, что проку от ненависти – ноль, но как же иногда приятно ощущать этот древний, грязный порыв! Ненависть подчас – это островок комфорта; вокруг нее можно многое выстроить… она дает силы добиваться того, чего душа желает, – чувствуя это на уровне нутра. Чистое счастье – повесить голову Бенедикта Говардса на пику…

Ведя машину на сумасшедшей скорости, требовавшей всей его концентрации и массы физических усилий, чувствуя вибрацию руля под руками и периодический мимолетный отрыв от полотна дороги, Джек Баррон наслаждался опьяняющим ощущением того, что и жизнь, и смерть были сейчас вверены его рефлексам. Его сознание не было сжато в точку за глазами – оно приятно рассеивалось, обреталось в его руках, выражало себя еще и через металлические протезы в корпусе и колесах автомобиля. Сквозь завихрения электрической цепи он предвкушал параллельное блаженство полной тотальной приверженности, текущее по видеофонной сети, через телевидение и спутники связи, к нему – от сотен миллионов зрителей от побережья до побережья, от Люка и Морриса, от всех борцов за социальную справедливость и республиканцев. Все эти импульсы внимания, чутко улавливаемые его дополненным и расширенным сложными сетями телекоммуникации существом, наполняли Джека Баррона силой – разжучивали его встать лицом к лицу Смерти, пройдясь навстречу ей по Говардсу как по ковровой дорожке. Никаких полумер. Если приверженность делу – то абсолютная. Если месть – то неотвратимая. Если ставка в игре – то только бессмертие, высшая из всех ставок.

«Я устрою для тебя шоу, Говардс, – клялся про себя Джек, – да такое, что ты ошалеешь. Я сокрушу тебя, но сам останусь живым и бессмертным, а ты, осужденный миллионами, крупицами жженого праха слетишь с электрического стула. Такая участь будет уготована и тебе, убийца, и всем твоим подведомственным докторам-Франкенштейнам. Трепещи!»

Джек переключил передачу, почувствовав, как жар момента покинул его, оставив после себя волну постадреналинового тепла. «Ты сумасшедший, и ты это знаешь, да, чувак? Так ненавидят только сумасшедшие и сицилийцы…»

«Да, конечно, – истинно так», – подумал он, тщательно сохраняя воспоминания об этом чувстве богоподобной силы. Чтобы оно оправдалось, ему потребуется холодная голова на плечах.

* * *

Очередной вояж по окраинам и трущобам, но на сей раз это совсем другие трущобы, куда более цивилизованные. Впрочем, с какой стороны посмотреть. Это странная рубежная зона – в одинаковой степени не принадлежащая и грязному гетто, забитому проститутками, торчками и барами, и сиятельному плантаторско-правительственному квартальчику Люка Грина. Пейзаж этого загадочного анклава – лучше эту местность и не назовешь, – слагают ряды невысоких домов-автофургонов и утлых киосков, склепанных из металлокассет. Куда ни брось взгляд – все тут украшено граффити и странными символами, будто излучающими некую потустороннюю энергию; все здесь – шифр для «своих». Воздух насыщен запахом припоя и жженных проводов, гудение электричества пронизывает воздух, глуша слишком далекий шум автострады. Провода туго натянуты поверх узких переходных зон, дробящих царство фургонов на сектора, отбрасывая на песчанистую землю под ногами паутину причудливых теней. За стенами фургонов, в пыльном кондиционируемом полумраке, жужжат и издают звуковые сигналы странные устройства; по выпуклым экранам подключенных к машинам терминалов ползут строки неразборчивых программных команд. Обитатели анклава Эверса – разношерстная команда вольных компьютерщиков, безумных изобретателей, решивших, что платить аренду в других штатах слишком невыгодно, ремесленников, занимающихся перепродажей и ремонтом любой сложной техники, и амбициозных художников, адептов транзисторно-электронного искусства. Всех этих маргиналов объединяло и держало здесь одно – общая одержимость технологиями и чем-то эзотерическим, неизведанным. Конечно же, Люк Грин знал об их существовании – и не видел в анклаве ничего зазорного или, боже упаси, опасного. В этом местечке бравая черная полиция практически не появлялась – ибо поводов попросту не водилось, – да и оно хорошо вписывалось в эстетику задержавшегося в Эверсе надолго филиала Всемирной выставки; зачем портить такую красоту?

Мнимое запустение этого места не скрывало от Джека разлитое в воздухе ощущение неистовой энергии – энергии будущего, которую он, будучи гуманитарием до мозга костей, не вполне понимал, но уважал. Впору было поверить, что в этом странном и извращенном мире завтрашнего дня возможно все. Анклав был местом, где рождались пока еще никем не воспетые мечты и покамест непознанные кошмары. Грань между человеком и технологией здесь старательно стиралась; привычная реальность искажалась неожиданным образом.

«Интересно было бы осмотреть это местечко в более темное время, – подумал Джек. – Уверен, когда солнце садится и загораются здешние неоновые вывески, бросая жутковатый отблеск на сюрреалистический ландшафт, проще простого поверить, что это место зависло где-то на границе времени и пространства… проход в будущее, где пока еще ничто не ясно для простого американского бедолаги Джо; в мир, где все не то, чем кажется».

Пробираясь между фургонами и киосками, Джек не мог не испытывать волнения, куда более приятного, чем у дверей бара «Сайгон». Чуть пообщавшись с технарями-аналитиками из Государственного архива Миссисипи, он подцепил слух о подпольном магазинчике, где можно было разжиться кое-какими техническими примочками еще до того, как товар шел на рынок. Он был полон решимости заполучить одно из них; товар определенно мог влететь в нехилые суммы, но, черт побери, если какой-то говнюк Говардс позволяет себе скупать детей у бедняков, что плохого в том, что он, Джек, потратится на безобидную электронную игрушку? Пусть даже и очень продвинутую.

Нужный Джеку фургон казался самым неприметным из всех – ни одного граффити, не было даже какой-либо вывески. У входа в него на корточках сидела девушка-подросток в джинсовых шортах поверх темных сетчатых колготок, в наброшенной на плечи армейской куртке цвета хаки и белой майке с короткими рукавами. Уже не хиппушка времен Беркли – представительница какого-то нового веяния, Джеку неизвестного, молоденькая валькирия завтрашнего дня с маленькой крепкой грудью; темно-рыжая копна волос ниспадала ей на плечи, резко контрастируя с мучнистой, немножко нездоровой бледностью округлого лица. Ее пронзительные серые глаза остановились на Джеке, когда он приблизился.

– Называй пароль, сын белой матери, – бросила она, не сумев сохранить серьезную мину при этих словах. С юношеским задором она скрестила руки на груди и стала нетерпеливо притопывать ногой. Как и лишенцы из делегации, встретившей Джека в аэропорту, девушка носила черные очки – правда, поднятые на лоб. Один из вездесущих значков красовался на отвороте ее темно-зеленой армейской куртки.

Джек одарил ее очаровательной улыбкой телезвезды и, склонившись ближе, отчеканил тихой скороговоркой:

– Яростно спящий белый негритос.

Выражение лица девушки слегка смягчилось, когда в ее глазах промелькнуло узнавание. Она кивнула и отступила в сторону, пропуская Джека в тускло освещенный магазин.

– Добро пожаловать, мистер Баррон, – пробормотала она нарочито суровым тоном.

Толкая скрипучую деревянную дверь и проходя внутрь, Джек не мог не восхититься бравадой девушки перед лицом власти. Несмотря на свою юную внешность, она излучала уверенность и силу. Такой типаж (Сара! Славные деньки Беркли!) всегда его впечатлял. А еще она была довольно-таки беззаботной для белой молодой девчонки в краю черных. Это тоже накидывало ей очков.

Жужжание невидимых сервоприводов резануло по ушам; ноздри ожгла вездесущая вонь плавящегося припоя.

– Проходите, проходите, – позвал голос из сгущенного полумрака. Джек прищурился, пытаясь разглядеть приближающегося к нему человека. Это был высокий, очень жилистый чернокожий мужчина с озорным блеском в глазах, сокрытых за стеклами очков – обычных, не черных; уже за это Джек был этому типу благодарен.

– Вы – тот самый Джек Баррон? Известный телеведущий? Глазам не верю! – Мужчина протянул руку вперед, и они обменялись крепким рукопожатием.

– Тот самый, – подтвердил Джек. – Надеюсь, у вас для меня найдется та портативная штуковинка, о которой мне ваши коллеги из Государственного архива Миссисипи все уши прожужжали, мистер Солтонстолл?

– Для вас просто Сол, но лучше – Шкипер, – ответил хозяин лавки. – Валери разве не предупредила вас, что никто здесь не пользуется реальными именами? А, хотя, она бывает довольно-таки неразговорчива с незнакомцами. Щепетильность юности… – Сол-Шкипер покивал, будто отвлекшись на какие-то свои мысли, а потом указал Джеку на низкий стол с крышкой из мутного исцарапанного стекла. Широким жестом сдвинув рассыпанные по столешнице разнокалиберные транзисторы, он кивнул на небольшое изящное устройство.

– Вот, – с гордостью бросил хозяин. – С пылу с жару – из горнила коммуникационных технологий дня грядущего. Его еще даже нет на рынке.

Глаза Джека расширились, когда он взял предмет и повертел его в руках.

– Как он попал к вам в руки? – спросил он, искренне заинтригованный.

Кофейно-темное лицо мужчины прорезала добродушная белозубая усмешка.

– Скажем так, у меня имеется подход… Это может быть военная разработка. А может и не быть, – добавил он, подмигнув.

Они несколько минут торговались о цене, прежде чем, наконец, пришли к соглашению. После пары тестовых запусков Джек отдал Шкиперу наличные, снятые заблаговременно в главном банковском отделении Эверса – по взглядам служащих он заподозрил, что это могли быть все наличные, хранившиеся в том филиале, – и хозяин передал ему товар, упаковав в простую картонную коробочку безо всяких опознавательных знаков и лейблов.

Возвращаясь к своей машине, Джек не мог сдержать радостного возбуждения. Он всегда гордился тем, что опережал события, – и теперь в его распоряжении оказался уникальный артефакт, вполне способный помочь ему поставить этот зарвавшийся бурдюк с дерьмом, что звался в миру Бенни Говардсом, на место. Не удержавшись, он достал приспособление и включил его еще раз, уже как полноправный хозяин, а не приценивающийся клиент. На экране появилось четкое изображение; Джеку, исполненному мальчишеского азарта, уже не терпелось изучить все функции этой штучки. Он пока не знал, но чувствовал – она станет не просто ценным приобретением или «выгодным вложением», как говорят скопидомы, но инструментом, который изменит его жизнь так, как он и представить себе пока не может.

Вот что значит – современные технологии.

* * *

«Мама, конечно, предупреждала меня, что в иных конференц-залах так накурено, что впору пассивно заработать себе рак легких… но к такому я не был готов», – думал Лукас Грин. Уровень задымленности помещения еще повысился, стоило Вуди Каплану раскурить новую ментоловую сигарету с фильтром из пачки с лейблом «Кул Суприм» («Поднимают настрой – сохраняют уверенность»). Дик Мастертон тем временем затягивался табачной «Булл Дархэм» («В какой глуши, интересно, эту марку еще производят?» – гадал Грин), а кубинская толстая сигара Морриса влажно чадила из поставленной перед республиканцем хрустальной пепельницы.

«Символично, – заметил Грин. – Великая Старая Партия сейчас как никогда смахивает на раздавленную, размазанную и обслюнявленную сигару… да и сам Грег Моррис не лучше смотрится. Что ж, по крайней мере, этот мастодонт на моей стороне».

– Думаю, вам интересно узнать, зачем я вас всех здесь сегодня собрал? – осведомился Грин голосом Дракулы в исполнении Белы Лугоши. Моррис скорчил пуританскую гримасу, но Люк не обратил на него внимания. В тот вечер он вознамерился обработать по полной программе Каплана и Мастертона. Брюзгливое личико старика Вуди расплылось в крайне фальшивой улыбке, но Дик как был невозмутимым Сфинксом, смуглым и курносым, так оным и остался.

– Прекрати, Люк, – бросил Мастертон своим резким голосом. – Ты притащил нас сюда, чтобы продать нам кандидатуру Джека Баррона, и мы все это знаем. Но где, черт возьми, сейчас этот твой так называемый Белый Негритос?

– Джек прибудет с минуты на минуту, – заверил Грин. – Но ты понял все наоборот, Дик. Проблема не в том, чтобы презентовать тебе Джека. Проблема – уговорить Джека принять наши условия и стать кандидатом. Учти это, когда будешь общаться с ним.

– Чего-чего? Еще что-то там «учитывать»? – переспросил Каплан с плохо скрываемой ревностью в голосе. – Представлять Джека кандидатом в президенты – это уже безумие, а тут еще ты предлагаешь заключить альянс с… – Рукой с чадящей «Кул Суприм» Вуди очень небрежно махнул в сторону Морриса и неприкрыто скривился, но Грег играючи унизил Каплана наилучшим из доступных способов унижения Каплана – проигнорировал выпад целиком и полностью. – Уж точно не проси нас вести себя с прожженным шоуменом как с какой-то трусливой девственницей!

– Давайте сразу перейдем к делу, – сказал Грин, – чтобы не заканчивать стирку грязного белья в присутствии Джека. Безотносительно вопроса его выдвижения – у тебя и у Дика есть веская причина играть в мою игру. И имя этой причине, как губернатор Грег Моррис уже знает…

– Рассел Дикон, – изрек Мастертон таким тоном, будто эти два слова слагали какое-то на редкость скверное, табуированное ругательство.

Каплан поморщился снова, и Грин подумал: «Конечно, бедный старый Рассел – заранее запланированная жертва. Он и Дик пытались изничтожить друг друга с тех пор, как собачились в Конгрессе, проясняя вопросы: должен ли президент, выдвигаемый от Борцов за социальную справедливость, быть черным или белым… выкормышем Дика или подсосом Рассела… истым гарлемцем или парнем из Виллиджа… и далее по списку. И до сих пор, учитывая то, что все деньги белых нью-йоркских богачей образовали нехилую горку за спиной Раса, у Дика не имелось и тени шанса одержать над Диконом верх – и он прекрасно это знал.

– Правильно, наш дорогой брат, конгрессмен Рассел Дикон, – сказал Грин. – Вы хорошо знаете, что я лично ничего не имею против Раса, но я хочу, чтобы Баррон стал президентом, и вы двое сможете продвинуть необходимое количество голосов в Национальном совете. Потому, если ради этих голосов вы затребуете голову Дикона на серебряном блюдечке… что ж, я готов на такие жертвы.

– Допустим, это интересное предложение, – заметил Каплан. – Но как ты собираешься вывести Дикона из игры?

– Сам я этого сделать не смогу, – заметил Грин. – Я – нет, а вот Джек Баррон сможет. Ты, Вуди, держишь Стрип-Сити – то есть, за исключением нескольких районов на окраине Сан-Франциско, всех Борцов западного побережья. Дикон контролирует Виллидж – то есть, на данный момент, все нью-йоркское крыло Борцов. Вы пока на равных. Но ежели Дикон выбудет – ты станешь главным хипповским гуру, как всегда и мечтал. В твои руки перейдут восточное побережье и Калифорния.

– К чему ты клонишь, Грин? – спросил Мастертон. – К чему такая откровенность, когда сам губернатор штата Калифорния сидит рядом с нами, а?

Грин улыбнулся, увидев гримасу презрения, проступившую на лице Морриса.

– Все просто, – сказал он. – Каждый из нас хочет чего-то своего. Единственный способ получить это – пройти часть пути вместе. Что касается тебя, Дик, то, если Вуди вытеснит Дикона из Виллиджа, ты будешь контролировать нью-йоркское крыло – Вуди сосредоточит все силы в Стрип-Сити, в четырех с половиной тысячах миль от твоей зоны влияния. Все, что интересует Вуди в Нью-Йорке, – это тамошние общины хиппи, а их там не так чтобы много к сему моменту осталось. Если ты, Дик, возьмешь под контроль черное нью-йоркское крыло Борцов, позиции Малкольма Шабаза уже не будут казаться такими уж прочными. Он и его африканские бандиты потеряют очки доверия – хотя бы в силу того, что ты, Дик, на фоне Шабаза кажешься очень милым и интеллигентным малым. Уверен, Вуди согласится с таким раскладом – ему-то достаточно лавров единоличного Генерала Американских Хиппи. А что до моих интересов… ну, вы же сами знаете, какая у нас с Джеком связь. Если Баррон победит, я буду представлять Черную Силу, незримо орудующую за сияющим престолом Дома Белых.

Моррис усмехнулся при этих словах. «Ну и славно, – подумал Люк, – пускай веселится, если ему так приятнее».

– Итак, – подытожил он, – приблизительно такой у нас расклад по интересам. А теперь, друзья мои, скажите – чье имя в Виллидже звучит более весомо, чем имя Рассела Дикона?

– Джек Баррон, – медленно, по слогам произнес Каплан. – Этот хитрожопый трепач.

– О да – и у тебя сейчас перед глазами, уверен, лишь половина его хитрой жопы, – изрек Грин с довольной улыбкой. – Джеку наплевать на партийную политику, он предпочитает не забивать себе голову нашими распрями. А нашему другу губернатору Моррису плевать на подковерные делишки Борцов. Так что будет очень легко использовать Джека, чтобы выгнать Дикона, как только он станет действующим лидером коалиции. Я ясно излагаю?

Мастертон улыбнулся.

– Вполне, – сказал он. – Ну, допустим, я на твоей стороне – если Баррон убедит меня, что согласится подыграть.

– Я тоже присоединюсь, – подал голос Каплан. – Но ты же не веришь всерьез, что Джек сможет победить на президентских выборах?..

Грин не стал спешить с ответом. «Тут надо быть осторожнее на поворотах, – прикинул он. – Дик и Вуди оба понимают, кто возглавит партию, если Джека действительно изберут. Так что впору изобразить невинность. Пускай думают, будто я – просто тупой террорист-смертник, флюгер, легко поворачиваемый по нужному им ветру».

– Кто знает? – загадочно протянул он. – Определенно стоит попробовать – у нас ведь в команде теперь еще и республиканцы. Конечно, нам пока очень сложно добиться успеха, но в любом случае это лучший шанс из всех возможных. По моему мнению, постараться стоит. А вы что скажете, мистер Моррис?

– Ты прекрасно знаешь, что я думаю о тебе и тебе подобных, Грин, – сказал Моррис. – И ты также знаешь, как сильно я люблю Джека Баррона. Но выбор стоит между Барроном и подставным лицом от Демократической партии, избранным Говардсом. Поскольку Фонду не нравится Эдди-Самозванец, у Эдди нет никаких шансов на официальное выдвижение от Демпартии. Давайте объявим перемирие, господа, пока мы не выдавим демократов. А уж потом… потом, я полагаю, победит сильнейший.

– Отлично сказано. – Грин просиял. – Вот почему нам так необходим Баррон. Все, что ему нужно сделать, – засветиться на политической арене, приободрить всех немножко… и не важно, выиграет он или проиграет. По крайней мере, он сможет ликвидировать демократическую клику, стоящую за Фондом. Но прошу вас особо отметить – Джек не очень-то настроен на политическую волну. Может, нас ждет отказ, а это нежелательно. Так что будьте предельно тактичны и осторожны в беседе с ним. Помните – именно мы должны его убедить.

«И теперь, – сказал он себе, – остается только ждать. Все готово для возвращения мамы-птицы в гнездо… в гнездо Беркли, где все началось».

В наступившей тяжелой тишине Люк испытывал два весьма отчетливых чувства: горечь и надежду. Что бы ни случилось сейчас, это станет венцом всей его карьеры, моментом истины. В иерархии Борцов за социальную справедливость он забрался так высоко, как только смог. «Выше черный и метить не может, – напомнил он себе. – Я сотворил себе аватар – Большого Белого Друга всех обиженных черных. Если каким-то чудом Джек победит, я стану президентом по доверенности. Джек давно потерял вкус к политике. Чистый и белый президентский имидж – вот кто станет моим кандидатом; вот на что я могу надеяться, вот и все. Мне даже не нужно будет его уговаривать – он не хочет пачкать руки… белая лилия! Но все же он на нашей стороне; он – отец-основатель. Если Джек победит, он будет только рад насладиться славой – и позволить мне тихонько делать всю грязную работу. Президент по доверенности, черная власть за лилейно-белым троном… Решайся, бедный ниггер, – это твой потолок, дальше никак. Будет неплохо даже и просто прокатиться на большой белой спине нашего слоняры. Но питать иллюзий не стоит… даже ты никогда не узнаешь, что там на самом деле творится в голове Джека Баррона».

* * *

«Добро пожаловать, снова», – подумал Джек, войдя в конференц-зал и узнав троих мужчин, сидевших с Люком за столом; вспомнив, кто они, что у них за виды и чего им от него нужно. Как бы он ни был раздражен Люком, инстинкт подсказывал ему успокоиться и подыграть. Безумная затея с кандидатурой в президенты сделалась потенциальным звеном в электрической цепи противостояния сил бессмертия и мощностей смерти – наравне с той же мощью одобрения аудитории, исчисляемой сотней миллионов душ. Здесь Джек вполне мог заручиться еще одним – небывало мощным! – оружием против Бенедикта Говардса; и ведь проще простого – использовать людей, свято верящих, что это они используют тебя!

Прежде чем Люк смог начать свою вступительную речь, Баррон пересек комнату тремя большими шагами, сунув в рот сигарету «Акапулько Голдс». Приземлившись на краешек стула, поставленного рядом с местом Люка, он улыбнулся своей лучшей озорной ухмылкой, затянулся и выпустил сладкое облачко дурмана в сторону Грегори Морриса. Республиканец поморщился и ладонью отогнал дым – и тогда Джек с тяжелым понимающим цинизмом в голосе выдал:

– Эге, друзья – вечеринка-сюрприз для вашего покорного слуги? Я и забыл, что у меня день рождения. Хотя на самом деле вы все выглядите самую малость как… дайте подумать, коллегия выборщиков – не находишь, Люк?..

Грин принял удар, ничего не сказав, Мастертон весь напрягся, а старый психопат Вуди Каплан чуть не рассмеялся, наблюдая, как его заклятый враг Грегори Моррис закатил глаза, как бы говоря: «Ох уж этот Джек Баррон», и Джек понял – он только что вырвал коврик из-под ног Люка. Теперь именно он занимает верхнюю часть экрана в этом реалити-шоу. Его оппоненты – не более чем зрители, пусть и присутствуют прямо перед ним, без каких-либо технологий-посредников.

– Давайте оставим традиционную чепуху, господа, и перейдем сразу к делу, – призвал Джек Баррон. – Вы здесь для того, чтоб убедить меня выдвинуть кандидатуру в президенты – на единой платформе Борцов и республиканцев. Я это знаю, вы это знаете… так что спешу услышать ваши аргументы. И поскорее, пожалуйста, – у меня был очень тяжелый день.

– Может, хотя бы скажешь, почему опоздал, где запропал? Так, приличия ради, – бросил Люк Грин, выразительно щурясь.

– Закупался игрушками, – неопределенно бросил в ответ Джек, думая: «Бедный старина Люк! Отчаянно пытается удержать марку при всех – и, главное, при друге». Он посмотрел на губернатора Калифорнии Морриса, на мэра Стрип-Сити Вуди Каплана, на конгрессмена Дика Мастертона. Так называемые важные лица были застигнуты его запоздалым визитом врасплох и явно еще не подозревали, что должно вот-вот произойти. В приступе желчного веселья Джек понял, что весь этот треп о Больших Шишках – всего-навсего пустой прогон. Ну-ну, четверо крутых ребят в задымленной комнате – и Джек надирает им всем задницу с половины пинка? У них ведь есть реальная власть, средства выдвинуть Джека кандидатом в президенты страны. Они говорят, что им это выгодно, но Бенни Говардс способен купить любого из них с потрохами на сдачу с мороженого. Но Бенни не идиот, чтобы тратиться по пустякам, – он бизнесмен, в конце-то концов, – и его бабки направлены в нужное русло; с таким человеком интересно играть, пусть он и волен в любой момент выкрутить руку за спину своему сопернику! «Политика» этих “важных шишек” – это же шоу, не что иное, как шоу, просто без рейтинга; а эти очень влиятельные шишки – такие же люди, как Жук Джек Баррон, только чуть менее ушлые. «Я обхожу их в этой игре, – думал Джек, – и, хотя у меня нет их влияния, у них нет шансов на победу. Потому что они настроены серьезно, а вот я играю разве что для галочки».

Каплан, возможно, из-за своей давней-давней зависти, первым пришел в себя.

– Ты совсем не изменился, Джек? Довольно паясничать. Здесь наши угодья – и с нами тебе лучше вести себя как следует.

– Да, ваши угодья, ваша выгода… – Баррон отмахнулся, показушно сморщившись. – Я не против. Более того, прошу вас поверить мне – вы напрасно тратите ваше время, думая, что я собираюсь перед вами выслуживаться, откалывать коленца, прыгать через обруч… и далее по списку. Я не собираюсь служить ширмой для ваших амбиций, ребята. Вы орудуйте в ваших угодьях; меня устраивают свои. У нас никогда не будет общих угодий, мы ведь не в коммуналке с одной кухней и одним отхожим местом на всех… и это прекрасно, я считаю. Думаю, главный вопрос решен? По остальным можем проконсультироваться позднее.

– Ладно, давай играть по твоим правилам, – сказал Мастертон. – Давай сразу проясним пару вещей. Не знаю, чего ты хочешь, но мне нужно, чтобы некто Рассел Дикон сделался в глазах американского народа недостойным доверия посмешищем. Вуди хочет того же. Так что поработай над ним в своем привычном формате – и у тебя будет достаточно голосов в Национальном совете, чтобы поданная тобой заявка прошла и взлетела.

«Вот и объяснение, – подумал Баррон. – Да, тут все ясно. Бедный Рассел смотрелся бы не хуже меня в этой отвратительной игре, но фаворитизм Люка решил иначе. Ох, не власть развращает – а уступки, на которые люди идут, чтобы ее заполучить. Вуди, Дик Мастертон, Моррис, Люк, Говардс – пять таких разных людей, но в конечном итоге все они одинаковы, потому что у них на закорках – одна и та же обезьяна. Властные наркоманы, вот кто они, ни больше ни меньше».

Баррон глубоко затянулся «Акапулько Голдс».

– То есть вы тут хотите, чтобы я поверил, будто на самом деле вы не являетесь группой патриотов, собравшихся на Священном совете, чтобы избрать Моисея, способного вывести детей Израиля из пустыни? Ох, друзья, не разрушайте мои невинные юношеские иллюзии.

– Прежде чем начнешь нести околесицу дальше, – молвил тоном старой мудрой жабы свое первое веское слово Моррис, – лучше помолчи и послушай. Меня ничуть не интересуют интриги в среде Борцов за социальную справедливость. Эта клика обладает непреходящим очарованием и добросердечностью Центрального комитета Компартии Китая. Мне плевать на то, что когда-то ты разделял интересы этого сброда – потому что, сдается мне, уж теперь-то мы друг друга поймем хорошо, Баррон. У нас нет взаимных симпатий. Важно лишь то, что у нас имеются общие враги – такие, как Бенедикт Говардс и, кто знает, может быть, и Эдди-Самозванец в довесок. Пытаясь надуть друг друга, мы просто теряем время. Ответь на определяющий вопрос: тызаинтересован в достижении соглашения или нет?

«Стоит отдать Грегу должное – он свинья, но не пытается казаться лучше, и на чужое мнение ему плевать, – отметил Джек. – Лучше уж Большая Шишка из Большой Старой Партии, рубящий правду-матку, чем эти три гребаных Вождя-Пролетария. Подумать только – это ведь я создал движение Борцов! Если это не самый веский аргумент для оправдания легализации абортов, то я даже вообразить не могу, что может быть убедительнее».

– Конечно, я заинтересован в достижении соглашения, – откликнулся он. – Но что у нас за соглашение, напомни? Какова моя доля, какова твоя?

– А ты и впрямь изменился, Джек, – сказал Люк, силясь вернуть контроль над ситуацией. – Итак, раз уж тебе хочется командовать парадом в этот славный вечер, давай попробуем объясниться ясно. Мы можем уйти отсюда с соглашением, способным сделать тебя первым и единственным бронебойным кандидатом в президенты на общей платформе против Бенни Говардса. Если ты сможешь убедить Дика и Вуди согласиться на это, разумеется. Голоса всех южан и всех, кто прислушивается к мнению Грега Морриса в Национальном совете, – считай, уже у тебя в кармане. Самые влиятельные представители Республиканской партии готовы оказать тебе поддержку – только скажи уже, что готов. Условия Вуди и Мастертона – это разгром Рассела Дикона, и только. Сделай, как они просят, – и смело набрось на счет голоса с их участков. Расклад весьма прост. Сможешь, ловко управляясь с общественным мнением, убрать Дикона с дороги? Пойми уже наконец – если только пожелаешь, ты без шуток можешь стать президентом Соединенных Штатов.

– Но только с тобой – на посту вице-президента, – сказал Джек с внезапным порывом, наблюдая, как Моррис бледнеет при мысли о чернокожем большевистском ублюдке в его драгоценной свите. (Теперь тебе лучше уразуметь, как далеко ты зашел, Моррис.) – Что ты об этом думаешь, Грегори? Все еще жаждешь моего сотрудничества? Если я соглашусь, то только при условии, что Люк будет вице-президентом. Как думаешь, влиятельные люди из числа республиканцев примут такое условие?

– Эй, подожди минуточку… – начал было Люк.

– Примолкни! – резко заткнул его Баррон. – Ты втянул меня в это болото, Люччио, так что я потащу тебя за собой – чего бы мне это ни стоило, хочешь ты того или нет. Итак, что думаешь, Моррис? Игра все еще стоит свеч?

– Если ты поставишь Грина вице-президентом, – сказал Моррис, разминая сигару между пальцами, – значит, за моими людьми останется право выбора секретарей государственных департаментов, министерств обороны, транспорта, торговли и труда. Также я хочу, чтобы большинство членов ФТК, НУПТО и ФКС были респектабельными республиканцами. И еще, чуть не забыл, – как минимум два решающих голоса в Верховном суде, руководитель казначейства, председатель Объединенного комитета начальников штабов и генеральный прокурор. Такие у меня условия. Теперь уместно спросить господ борцов за социальную справедливость, что они думают.

Баррон повернул голову к Люку – и не удивился (но пожалел об этом), когда Грин, даже не помешкав, выпалил:

– Я в деле.

Мастертон и Каплан кивнули следом, в молниеносном расчетливом согласии.

Политика, ничего личного! «В чем тогда разница между мной и Моррисом? – задумался Джек. – Эти завзятые наркоманы продадут даже своих матерей работорговцу из Саудовской Аравии, если помахать у них перед носом новой дозой…»

– А Дикон? – холодно уточнил Мастертон.

– Какое мне дело до Дикона, – бросил Баррон беспечно, но в рыцарском тоне. – Вам так нужна моя кандидатура, верно? Никому не нужен на этом месте завзятый профессионал-политикан – вы уже донесли этот факт до всех профессионалов-политиканов, метящих на должность, и определили их в заведомо проигравших. Хотите видеть меня прикрытием? Ну что ж, давайте – я буду сиять на публике, а вы за моей спиной обстряпывать политику. Что там еще – хотите использовать мое доброе имя против Рассела Дикона? Валяйте, но только не ждите, что я исполню за вас всю грязную работенку.

– Джентльмены, – сказал Люк с широкой улыбкой, – думаю, нам всем уже виден первый проблеск соглашения. Теперь проблема, похоже, в том, чтобы установить, как и когда нам придется объявить о наших…

– Осади коней, друг, – мягко вклинился Баррон. – Теперь, когда мы все согласны с тем, что я могу для вас сделать, первая проблема состоит в том, чтобы определить, что вы сделаете для меня.

– Дружище, опомнись! – воскликнул Люк. – Мы сделаем тебя президентом США!

– Вы уж меня простите, что при таких словах не бьюсь в экстазе, – сухо парировал Джек, – но пока что выходит так, что вы сделаете меня кандидатом в президенты США, и только. И – между нами, мальчиками, я не думаю, что у меня есть хоть один шанс на победу. Я не думаю, что у кого-то в принципе есть шанс, кроме порядочного демократа, назначенного Бенедиктом Говардсом. Может, проканает и Эдди – вспомним, какое впечатление он смог произвести на последнем съезде Демпартии, и почтительно склоним головы. Если Эдди и дальше будет так же сиять – можно смело ставить на всех наших планах жирный крестик. Мы даже не сможем поставить его в пару с Бенедиктом Говардсом, ибо, чтобы победить, Эдди придется сначала переступить через хладный труп Бенни. Но это не самое главное. Я не хочу быть кандидатом и тем более президентом, поймите. Честно говоря, все эти ваши притязания меня раздражают, и только. Хотите верьте, хотите нет, парни, но в настоящий момент я участвую в еще более серьезной игре на ином фронте, и единственная причина, по которой я даже подумываю о том, чтобы баллотироваться, заключается в следующем: мне нужна твоя поддержка в этой игре, Моррис. Она нужна мне, чтобы избавиться от Бенни Говардса. Защита меня от этого ублюдка всеми твоими силами – вот мое условие сделки.

– О какой большей игре ты говоришь? – спросил Моррис, и его глаза выдали его, выдали удовлетворенную уверенность в том, что он сможет контролировать Жука Джека Баррона. Люк и двое других выглядели такими же счастливыми; ну разве не безумие?..

– В данный момент это не ваше, господа, дело, – сказал Джек. – Определенности на тех фронтах у меня пока что нет. Если в конце концов мне не понадобится твоя помощь, Грег, ты не сможешь заставить меня баллотироваться в качестве кандидата, даже если потащишь меня силой, а если ты мне все же понадобишься – не волнуйся, вся страна узнает почему. Все зависит от следующего эфира. Если я попру в открытую на Говардса – желательно, чтобы все республиканские шишки впряглись за мои тылы, ибо Бенни сделает все, чтобы телекомпания разорвала со мной все контракты. Кроме того, придется поставить на дыбы еще и Комиссию связи. Как видите, единственная причина, по которой я готов связаться со всеми вами, господа, – необходимость прикрыть собственный зад, потому что я не думаю, хоть убейте, что смогу победить в президентской гонке, – а это значит, нужно позаботиться о том, чтобы я хотя бы не потерял свое шоу. Мне нужны гарантии, потому что, как ни крути, «Жук Джек Баррон» – мое любимое детище. И я не собираюсь погубить его ни при каких обстоятельствах. Такой вот у меня взгляд на вещи, парни. Таковы правила шоу-бизнеса.

– Ты просто чокнутый, – не сдержался Люк. – На кону – реальная власть над всей этой страной… а ты цепляешься за какую-то паршивую развлекательную передачку! Толкуешь тут о гребаном шоу-бизнесе!

Джек по-волчьи осклабился.

– Будь я сейчас на твоем месте – радовался бы, что переговоры в принципе сдвинулись с мертвой точки, – беззастенчиво заявил он. (С тем же успехом можно было бы выложить все начистоту, изложив суть вопроса чернильно-черным по кипенно-белому – специально для тех, кто в шлеме.) – Давай-ка напомню, Люк, – с какого перепугу ты обратился именно ко мне? Потому что за мной – мощь шоу-бизнеса. Постарайся понять: быть президентом и баллотироваться на пост президента – это две совершенно разные вещи. Многие отменные кандидаты так и застряли навек в своем кандидатстве – история не даст соврать. Думаешь, Моррис захотел бы прикасаться ко мне пусть даже пинцетом, будь оно иначе? Политика – не моя сфера, и у меня нет квалификации, чтобы быть президентом. Посмотрите, как здорово было бы для таких парней, как вы, преуспеть в моем избрании – вам просто нужно будет решить между собой, кто и когда может править штурвалом, мне-то на эту почетную штурманскую должность плевать. Но если мне понадобится мощь Великой Старой Партии, чтобы сберечь воздух, которым я дышу, и сохранить средства к существованию, – клянусь, я сачковать не стану. Я расправлю плечи, выкачу грудь колесом – и сделаюсь лучшим кандидатом на всем белом свете. Борьба за должность номер один в нашей священной Америке – это, по сути, тоже шоу-бизнес. Вспомните Эйзенхауэра, вспомните Рейгана, вспомните Джона Кеннеди. И не клевещите на шоу-бизнес, парни. Хотите – верьте, хотите – нет, но он – ваше лучшее оружие. Ну так что, Моррис? Ты поддержишь мою игру, если я поддержу твою?

«Они даже не пытаются скрыть раздувшее их изнутри удовольствие, – подумал Баррон. – Боже, они все до того посредственны… меня уже не удивляет тот факт, что пройдоха вроде Говардса – а ведь и он далеко не светило, – может ездить на них как заблагорассудится – покупать и продавать их, точно подержанные автомобили. Он не умнее их: просто у него чуть побольше “делового чутья”. Он тоже властный наркоман, но, помимо этого, еще и крупнейший дилер этой дряни в стране. И все торчки знают: когда дилер велит им «голос», лучше подать этот чертов голос. Именно поэтому я могу заставить Бенни в отчаянии лезть на стены. Придурок знает – я единственный человек, не давший дури взять над собой верх; и я не стану притворяться, будто король – не голый».

– Я принимаю твои условия, – наконец ответил Моррис. – По-моему, ты чокнутый. Но ведь и палка раз в год стреляет, верно? Если мы станем тебя продвигать, нам придется, так или иначе, поддерживать твое шоу… а тебе, в свою очередь, придется разнести Говардса в пух и прах. Так что не вижу препон, Баррон. Это взаимовыгодная сделка.

Джек услышал рядом с собой торжествующий вздох Люка. «Как жаль тебя, мой бедный старик», – подумал он, а вслух сказал:

– Если непонятно – я пока еще не дал окончательного согласия. Знайте, господа, что у вас имеются конкуренты… например, тот же Бенедикт Говардс. Теперь, когда ваша позиция в отношении меня ясна, я хочу напоследок взглянуть, что этот тип может мне предложить.

– Он может предложить что-то лучше поста президента? – спросил Моррис, скептично изогнув бровь. – Что-то в принципе может быть лучше?

Баррон рассмеялся.

– Прими как данность, – сказал он, – если б я это назвал, ты бы не поверил. Я и сам пока не знаю, верю ли. Однако включи телевизор в следующую среду – и ты все поймешь. Я гарантирую тебе, Грег, – если я решу сыграть в твою игру, ты это сразу поймешь и узнаешь ответы на все волнующие тебя вопросы. Это будет жаркий вечерок, обещаю. С тех пор как Джек Руби угрохал Ли Освальда, ничто и близко не сотрясало эфир так сильно, как вскоре сотрясет его новый выпуск «Жука Джека Баррона»!

Глава 16

– Что ж, поведайте нам в кратких и ясных терминах, чем вы занимались все это время, мисс Вестерфельд, – сказал Джек Баррон, снимая пиджак и рубашку, сбрасывая с уставших пят туфли. Он нажал кнопку на ближайшей консоли, и стеклянные двери патио открылись. Холодный нью-йоркский утренний воздух, ясный и чистый на высоте двадцать третьего этажа (по крайней мере, в этот час), потихоньку выводил его из перелетной летаргии. Джек вышел без рубашки во внутренний дворик, а Сара последовала за ним. На ней был только халатик – она накинула его сразу после резкого пробуждения.

– Мне просто интересно, что случилось в Эверсе, – бросила она обиженным тоном, и Джек прекрасно понимал, что этот тон вполне обоснован. Он пожал плечами, поморщился и обнял ее – согревая разом себя и ее.

– Вся эта история потребует экстренного трехчасового выпуска новостей. Но я, так и быть, предоставлю тебе краткую сводку. Я приземлился в аэропорту. Люк устроил в мою честь какой-то помпезный маскарад – позвал прессу, ряженых, разве что слон из Гамбурга по телефону заказан не был. Я ускользнул, как мог, поговорил с этим парнем Франклином, узнал, что кто-то на самом деле купил его дочь, нашел имена еще четырех других детей, которых, вероятно, купил тот же «кто-то», сложил два и два и получил Бенни Говардса. Ну а потом я вернулся в плантаторский дом Люка Грина, куда он позвал Грега Морриса, Вуди Каплана и Дика Мастертона… мы посидели в прокуренной комнатушке, поцапались ради порядка… я немного попудрил им мозги, а потом запрыгнул в другой самолет – и вот он, я, целый-невредимый.

– Ты что-то не договариваешь, – убежденно сказала Сара. – Ты выглядишь так… так, будто произошло что-то ужасное. Как будто… о, ради всего святого, Джек – скажи правду!

Джек посмотрел на горизонт Бруклина, бросил взгляд за пасторальный, хоть сейчас на открытках печатай, пролив Ист-Ривер. В этот час воздух был еще прозрачен, чист, но каких-то два часа – и эта идиллия задохнется. Чарующие виды заволокут облака отборного смога. Вода в проливе начнет вонять, как грязная клоака, и миллионы труб изрыгнут к небу дым. «Интересно, что производят там, на всех этих чертовых фабриках? – задумался Джек. – Сто пудов, какое-нибудь дерьмо. Один мудрый гуру – не помню, кто именно, – однажды сказал: «Дерьмо – все равно что сахар для слепней. Когда слепни не могут пить вашу кровушку, они едят ваше дерьмо, лишь бы выжить. Вы фабрикуете слишком много людей, живущих беззаботно и легко – не видящих и не знающих реальности. Те, кто бросался лозунгами типа “убей свиней – разрушь систему”, играли всего лишь роль пугала для центров управления этой системой, и они теперь оказались переодетыми в вашу униформу, пересажены в ваши суды и в ваши комитеты, но страх опутывает ваше сознание и не дает вам это признать». Значит, нужно не дать страху опутать сознание, верно? Нужно все рассказать Саре. Все, как оно есть, – ибо в следующий раз она сама, очень может статься, окажется на линии огня. Предупрежден – значит, вооружен…

– Бенедикт Говардс пытался меня убить, – сказал Джек очень тихо и почувствовал, как хватка Сары окрепла на его плечах. Она прижалась щекой к ободранной коже на его груди. – Пуля прошла сильно в стороне, – приврал он. – Не знаю, может, он просто хотел так меня припугнуть… уличной перестрелкой в духе чикагских разборок тридцатых годов… но вот бедного старину Франклина он срезал наповал. Заставил замолчать навсегда, как и хотел.

– Но зачем ему это? – спросила Сара. – После всего, что он сделал, чтобы перетянуть тебя на свою сторону?

– Это последний вопрос викторины. Думаю, я понимаю – по крайней мере, частично. Говардс приказал убить Хеннеринга, потому что тот обнаружил в технологии бессмертия что-то, что напугало его до чертиков и заставило выйти из игры. Говардс убил Франклина, так как боялся, что я узнаю, как Фонд занимается скупкой детей бедняков. Он попытался убить – ну или напугать как следует, – меня, чтобы я, не дай бог, не выпустил эту сенсацию в эфир. Отсюда следует только одно: приспешники Говардса использовали этих бедных малюток в качестве подопытных кроликов для разработки метода избавления от смерти. Я думаю, многие – а может, и все, – умерли в лабораториях Говардса. Бенни пошел на мокруху, рискуя предстать перед судом по делу об убийстве, по очень веской причине: так он хотел скрыть другие убийства. А в тех замалчиваемых им убийствах есть что-то ритуальное… это все жертвы на алтарь науки. На алтарь его мечты о вечной жизни.

– И как нам теперь быть? – спросила Сара. В глубине ее ясных глаз словно раскрылись непостижимые туннели – уводящие прямиком в его, Джека, гневное прошлое, в пору чистой ненависти к власть имущим. Пуля, жужжащая у него над ухом… Франклин, валяющийся в луже крови… путь от чердака в Беркли до улочки Кинг-Стрит в городишке Эверс, штат Миссисипи, до прокуренной комнаты в плантаторском доме, где четверо (нет, пятеро, если считать тебя) поганых приспособленцев делились амбициозными планами, поигрывали силушкой… «Никто так не ведет себя с Бенедиктом Говардсом!» – бац! – холодный ствол винтовки киллера, пристроенной на крышку мусорного бака, посылает снаряд прямиком в цель; искры и ошметки летят Джеку в лицо, подобно кускам раздробленного черепа торчка, и только посвист в ушах намекает язвительно, как нельзя вести себя в этой стране с ненавистными власть имущими…

Давай, белый негритос, соберись! Ты прекрасно знаешь, что делать!

Джек разудало улыбнулся Саре, почти слово в слово зная, каким будет ее ответ, но все же желая услышать, как его старое, знакомое «я» говорит устами Сары, и спросил:

– Как быть?.. А ты как думаешь?

– Тебе что, мало всего уже случившегося? Говардс – головорез, и даже если ты это не докажешь, можно крепко прижучить его, вызвав в эфир родителей тех купленных детей. Да к чему тебе мои советы! Ты лучше меня знаешь, как уничтожить Фонд – тебе это уже почти удалось дважды. Подумаешь, будем вести себя чуть осторожнее на улицах… Я Говардса не боюсь.

– Интересно, думала ли в таком же ключе Мардж Хеннеринг, – сказал Баррон, зная, что попусту растрачивает слова. Бенни Говардс, как ни крути, загнан в угол. Что он может им сделать? Если Моррис и воротилы-республиканцы вступятся за Джека, он не сможет даже отобрать у него право телевещания. А что до его наемных убийц – Сара права: если знать, что они где-то рядом, не составит труда спастись от них. «Сукин сын покушался на твою жизнь, – напомнил себе Джек, – не оставишь же ты его без ответной меры? Пусть узнает, что Жук Джек Баррон – это не Тед Хеннеринг. Ты права, Сара, нельзя дать этому поганцу уйти от возмездия. Не почивать ему на куче трупов, не тешиться монополией на следующий миллион лет! Мне все еще под силу похоронить его законопроект – закопать так глубоко, что этот ублюдок сразу обрушится в самый низ рейтинга, и даже Эдди-Самозванец на его фоне будет смотреться молодцом».

Вот только…

«Вот только, – развил мысль Джек, – ставки могут оказаться чересчур высокими. Может быть, я не могу позволить себе эту вендетту».

На дальней стороне Ист-Ривер облака густого дыма начали закрывать голубое небо, простираясь высоко – очень высоко, к серому небытию, окаймленному самой вечностью. Даже этот задымленный кусок неба – и тот не объять… «Даже и не знаю, какому герою под силу решать такие проблемы, – думал Джек. – Тут и сам Иисус, первейший и главнейший из хиппи (выкуси, Вуди Каплан), подумал бы дважды. Да, он умер, чтобы спасти нас всех, но за ним сохранился маленький уголок вечности («а если ты черный – когда ты уйдешь, то уйдешь с концами, и никаких тебе больше надежд»). Насколько великим был бы этот мини-большевик, если бы знал, что там, на этом Кресте, утратит все, и вечную жизнь тоже?»

– На словах все кажется таким правильным, – горько заметил Джек. – Даже на какое-то время забываешь, что предложил нам Бенни. Если я его свалю – прощай, бессмертие. Как думаешь, Сара, – оно того стоит?

И на этот раз в ее глазах был только вопрос: ответа не было, никто не мог дать ответ.

«Но наши документы, эти вшивые бумажки, – напомнил себе Джек, – все еще в силе».

– Сара, – сказал он. – Готова ли ты сыграть в большую игру на весь наш капитал, прямо сейчас и без отлагательств?

– Ты о чем?

– Давай я сейчас позвоню Бенни. Скажу ему, что мы мчим в Колорадо и проходим у него этот курс обретения бессмертия. Забираем то, что он так хочет всучить нам, – и все, нам ничего не страшно! Когда Говардс лишится единственного преимущества, мы возьмем его горяченьким. Ты готова, Сара? Готова заполучить бессмертие прямо сейчас?

– Но… но откуда тебе знать, что он нас просто не убьет?

– Чудеса современной науки плюс капелька коварства, – ответил Баррон. – Я принесу с собой минифон и аккуратненько заболтаю его… так, чтобы он проболтался сам. Уж я-то его выведу на чистую воду. Я почти заставил его проболтаться в эфире, Сара! В личной беседе со мной, уверенный, что я уже у него в кармане, этот мешок дерьма непременно утратит над языком контроль.

– Гм… Что такое «минифон»?

– Новый портативный девайс от «Белл Лабс». Персональный наладонный видеофон. Он еще официально не поступил в продажу – только серьезные парни вроде меня сейчас могут его пощупать. Передает сигнал напрямую по телефонной сети через спутник. Можешь его использовать где угодно, хоть на улице – по функционалу он ровно такой же, как обычный стационарный видеофон. Все, что мне нужно сделать, – это настроить многоканальную сеть с несколькими видеостанциями здесь и в студии, настроить минифон на частоту сети и подключить магнитофоны, чтобы записывать все, что говорит мне Бенни за тысячу миль. Ну и оставить Винсу кое-какие инструкции, чтобы отправить копии записи Люку, ФБР, Моррису и, возможно, даже в «Ассошиэйтед Пресс», если со мной что-нибудь случится. Все, что мне нужно сделать, это сделать так, чтобы Бенни обмочился, когда подумает, что мы одни, и тогда он не сможет ничего против нас сделать.

– Где ты его раздобыл? – наморщила лоб Сара.

– В Миссисипи одного только черта лысого раздобыть нельзя… да и то, это надо просто получше поискать. – Баррон самодовольно ухмыльнулся.

– Бог мой, Джек. Ты уверен, что он сработает?

– Я попросил парня, продавшего эту штучку мне, продемонстрировать ее в действии. Может, я и не инженер по образованию, но вижу, когда мне пытаются втюхать негодный товар. Да и тебе ли не знать, что в Миссисипи люди попроще… даже дельцы на гребаных черных рынках. Если хотят тебя надуть, то сразу же об этом сообщают – особенно если ты легендарный Белый Негритос. Не чета нашим жидам-жлобам с Юнион-сквер и Флэт-Айрон – уж этим-то христопродавцам что черный, что белый, что зеленый в мелкую чешуйку…

– Джек, просто скажи мне – ты настроен серьезно? – вопросила Сара. – Хотя, не говори – я и так слышу. Узнаю этот голос… голос настоящего Джека из прошлого. – И тут же, как по волшебству, ее глаза наполнились этим столь дорогим его сердцу обожанием – тайным огнем, согревавшим кровь не только в ее, но и в его венах. «О да, – подумал Джек, – в те достославные времена мы чувствовали себя способными на все, верили в прогресс и, как наивные дети, боролись со всякой неправедностью мира. Это была не рутина, а чистый и честный порыв. А потом мы стали старше, перевалили за грустные тридцать пять – и, сами того не осознавая, начали проводить политику “ты – мне, я – тебе”. Те, кто поддерживал нас, позволяли жажде власти одолеть себя – взять того же Люка. Он не хотел позволять над собой доминировать, но не понимал, что игра во власть рано или поздно утянет вниз тех, кто в ней участвует, нравится им это или нет. Я-то вовремя это понял и вышел из игры. Не я вляпался в тухлую лужу приспособленчества, а Люк и прочие славные ребята – ну, ладно, по крайней мере, они зарекомендовали себя точно такими же приспособленцами; с той лишь разницей между нами, что я неожиданно обнаружил, что только вотчина нехитрых телевизионных развлечений способна избавить меня от жажды власти, а они так дальше и цеплялись за свой ненаглядный realpolitik. Да, все рано или поздно продают друг друга, и мне посчастливилось открыть для себя шоу-бизнес, иначе я бы тоже предавал и продавал. Позволить Бенни уйти от наказания – значит, навсегда продать всех хороших людей, что попадались мне на жизненной дороге. Дать этому подонку проход – величайшее в мелкой личной истории Джека Баррона дезертирство».

– Я настроен серьезно, – произнес Джек Баррон без тени присущей Жуку подспудной иронии. – Иначе и быть не может.

И тогда слот-машина ее сердца, игровой автомат души с механизмом, резво вращающим барабанчики, вывела на табло ее глаз выигрышную комбинацию символов – три клубнички в ряд; старый, восхитительно знакомый условный рефлекс возгорелся в ее глазах, бросая в стороны искры обожания, – и губы Сары скользнули по его груди, оставляя засосы и легкие, любящие укусы; влажный узор петлял по его коже, пока она расстегивала и спускала его брюки с присущей ей странно-мужской ловкостью. Сара упала на колени, ее распущенные волосы развевались, ее руки скользили по его телу, ее рот скользил по нему, а затем и вокруг него плавными извилистыми движениями, ее кружащийся неуловимый язычок и теплые губки дразнили и распаляли…

Она остановилась на полпути, подняла на него широко раскрытые глаза – бледная кожа его живота сияла, точно мрамор, и Джек вновь, как тогда, с Кэрри, ощутил себя изваянием героя, но куда более достойным, возможно даже, неподдельно-героическим. Не смущая его более, Сара смежила веки, впилась ногтями в изгибы его ягодиц, заглотила его член, будто дольку сладкого арбуза. Тихонько постанывая, она задала темп – медленно-быстро, быстро-медленно, медленно-медленно, но потом – все быстрее-быстрее-быстрее-быстрее… И Джек подался вперед, почти безвольно нависая над ней, пока волны удовольствия внутри него росли и вздымались как гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы, гребни и валы… во взрывной, стремительной ритмической последовательности… покуда не опали – и не слились воедино, в одной непрерывной вневременной вспышке… и он исторг громкий стон, выбросил воздух из легких, весь мир померк и снизошел от ярких красок в затемненный негатив, но только чтобы в следующую секунду вновь расцвести и разрастись, раскрыться ему навстречу. И тогда Джек склонился к Саре, взял ее лицо в свои руки и нежно поцеловал ее во влажные, запятнанные любовью уста.

И дул ветерок с реки, теплый и уютный, наполняя его спокойствием, столь же широким, сколь и глубоким. Ах! Грозный ураган перестает быть реальным, когда человек оказывается в его центре. И любой человек оказывается в его центре, если находится на достаточной высоте, чтобы иметь возможность смотреть на мир с верной точки зрения. Единственное преимущество великих политических деятелей – это высота, на которую они воспарили; та высота, что якобы опасна для обычного гражданина. Оттуда эти лживые божки, кумиры, о чьем сотворении никто не просил, вольны указывать другим, как быть и что делать. Джек остро понимал теперь, что его телепрограмма – тоже высота, но позволяющая достигать великих целей без бремени власти, никого не предавая в процессе. Политика… мудрость и высокая мораль как основы государственности Америки… надувательство! Чтобы войти в эту игру, только и нужно, что немного силы – и много, много, очень много наглости…

Полное отсутствие угрызений совести…

И непрошибаемо черствое нутро.

* * *

«Нет-нет, слишком хорошо, чтобы быть правдой, – подумал Бенедикт Говардс. – Какая-то чересчур легкая победа над силами стяжающего круга теней, над слугой смерти Джеком Барроном, над проникающими в нос и горло пластиковыми трубками…»

Говардс вертелся на своем вращающемся стуле, как спастическая марионетка, и, словно кинодекорация, перед его взором мелькали горы, возвышающиеся перед северо-западным квадрантом административного здания Комплекса Гибернации – панорама, не омраченная жилыми зданиями. Но это был не просто фон, а четыре тысячи гектаров непроходимых и необитаемых Скалистых гор. «На следующей неделе, – прикидывал Говардс, – как только будут подписаны все документы, подтверждающие право собственности, все те немногие ведущие сюда трассы будут перекрыты… и я буду в полнейшей безопасности в секретной частной резиденции – в поместье, куда можно добраться только на вертолете, да и то, если я разрешу. Там я могу отсиживаться ближайший миллион лет. Цена вопроса – смешные двадцать миллионов долларов. Недалекий Джон Ярборо думает, что я сошел с ума, платя двадцать миллионов за четыре тысячи гектаров в Богом забытой глуши. Какой же он все-таки дебил! Наивный смертный! С учетом амортизации в течение миллиона лет – это каких-то двадцать долларов в год. Дешевое страхование жизни, когда у тебя в руках – все время этого мира. Все предстает в ином свете, когда впереди миллион лет. Пятьдесят миллионов долларов на то, чтобы провести законопроект через Конгресс, сто миллионов на покупку президента каждые четыре года и, если мы не сможем его купить, – десять миллионов на то, чтобы нанять профессионала, который убьет кого угодно. Хоть Тедди Хеннеринга, хоть самого Эдди-Самозванца. А что такого? Если вдруг возникнет необходимость, Эдди будет преспокойно лежать в земле и кормить червей! Можно осуществить практически любой каприз с оборотным капиталом и амортизацией, разнесенными на целый миллион лет. Даже на так называемых финансовых консультантов тратиться не надо – в топку этих жидов! Гораздо выгоднее купить сам закон, когда у тебя есть все необходимое, чтобы он прослужил миллион лет. Так что не надейся, Джек Баррон, что бы ни привело тебя сюда, на поблажки – я гонялся за тобой целый месяц и даже нанял рукожопого придурка, умудрившегося по тебе промазать… Не важно, во что ты веришь, большевистский выродок, – важно то, что ты здесь, на моей территории. Сам прибыл, господин Всезнайка, и сучку свою приволок – и это прекрасно, это мне более чем на руку. Пока я не захочу тебя отпустить, ты отсюда не уйдешь. А я не отпущу тебя, пока хирурги не поковыряются в тебе – и тогда ты окажешься в такой глубокой заднице, в какой сроду не бывал. На кон встанет нечто большее, чем твоя простая жизнь, – на кону будет следующий миллион лет твоего жалкого существования, Жучок…»

Бенедикт Говардс никак не мог положиться на Джека Баррона, живущего от силы лет семьдесят. Но бессмертный Джек Баррон будет у него в стальной хватке. В мертвой хватке, чего уж там – мертвой, как изобильная падаль, прикопанная на шесть футов под землю на радость червям, неотвратной, как клюв стервятника, что десять тысяч лет подряд будет к тебе прилетать и выклевывать печень, которая у тебя, бессмертного, за ночь отрастет вновь; в хватке суровой – как суровы трубки в носу и в горле, отводящие сок жизни в пластиковые емкости, и все эти жеманные медсестры, что ставят их тебе; в хватке безумной – как безумны выпотрошенные черные отродья, пускающие кровавые слюни, ссущие кровью в вонючие утки, дико закатывающие глаза с полопавшимися сосудами, белые глаза на черных лицах, изуродованных раковыми опухолями…

– Мистер Баррон прибыл, – донес до Говардса интерком обезличенный голос секретаря.

Говардс крутанулся в кресле в последний раз, моргнул и пришел в себя. «Будь начеку, – велел он себе. – Через пару дней все будет кончено, Баррон будет закабален, и больше не придется глядеть в черные лица выпотрошенных отродий, безумно закатывающих глаза…»

Дверь открылась, и вошел Джек Баррон. Не сводя глаз с Говардса ни на секунду, он сел в кресло рядом со столом, закурил одну из этих проклятых сигарет с травкой «Акапулько Голдс» и сообщил:

– Давай закончим с преамбулами и перейдем сразу к делу. Я знаю все, Бенни. Я загнал тебя в угол, и у меня есть отличная причина уничтожить тебя. Лучшая причина в мире – и мы оба знаем, какая она.

«Он знает! – возопила паника пронзительным голосом в мозгу Говардса. – Он выведал все, этот чертов жук! Круг теней подступает… вот-вот сомкнется…»

«Не может он ничего знать, – тут же мысленно одернул себя Говардс. – Это просто еще одна его бравада, очередная. Не первая – но, может статься, последняя!»

– Я не знаю, в какую игру ты сейчас играешь, Баррон, – сказал он, – но, так или иначе, твой блеф не пройдет. Теперь ты в моем царстве. И это – последний раз, когда у тебя хватит духу забыть, кому ты принадлежишь.

– Это ведь не новая угроза расправой, надеюсь? – спросил Джек, полный фальшивой, лукавой невинности. – Не надо больше угроз. Ты еще не понял, что угрозы меня бесят? Ой, зря, зря… Ты думал, со мной можно обращаться так же, как с Хеннерингом? Хрена с два.

«Итак, – лихорадочно размышлял богач, – Джек разворошил инцидент с этим трусом Хеннерингом, и он знает, что это я заплатил тому идиоту-киллеру в Миссисипи – мир его праху на дне Ист-Ривер, ибо нет ничего тяжелее запятнанной репутации и пары цементных ботинок на ногах! – и Джек думает, что сможет этим воспользоваться? Так, спокойнее! Без резких маневров! Не мог этот говнюк разнюхать абсолютно все! Да даже если и разнюхал – все равно притопал ко мне как миленький». Говардс взял себя в руки, но просто так, для порядка, коснулся кнопки вызова охраны, спрятанной под краем стола.

– Ну и зачем ты явился? – спросил он.

– Разве я не сказал тебе по телефону? Сара ждет в холле. Мы оба хотим получить твое дармовое бессмертие. Реализуем нашу законную возможность по контракту – и хотим, чтобы услуга была предоставлена нам прямо сейчас. Есть возражения?

Говардс с трудом не расхохотался в голос. «Этот идиот прибыл, чтобы заставить меня сделать именно то, что я хочу… после твердого отказа дать мне это сделать? Что за бред».

– Нет возражений, – сказал Говардс с долей неуверенности. – Когда ведешь бизнес с Бенедиктом Говардсом, сделка есть сделка.

– Очень хорошо. Теперь и я не возражаю – потому что я знаю великую тайну технологии бессмертия. Открыл ее в Миссисипи, знаешь ли. Пятеро детей, выкупленных у родителей-ниггеров за чертой бедности за баснословные деньги… гребаный белый наемный убийца, чуть не отправивший меня на тот свет и устранивший полезного черного свидетеля… Эх, Бенни, я ведь не такой пустоголовый дурак, каким кажусь. Мне иногда удается, знаешь ли, подружиться с логикой и сделать выводы. Ты – единственный человек, знавший, что я в те края собираюсь, и готовый прихлопнуть меня. У тебя даже имелся неплохой запас времени, чтобы организовать атаку.

«Знает! Все знает! Кто-то допустил утечку! Пальяччи? Кто-то из докторов? Ярборо, или Брюс, или Хеннеринг? (Да нет же… Хеннеринг мертв.) Какой-то сукин сын проболтался – продал себя кругу теней – кругу червей – кругу выпотрошенных черных уродов и клике медсестер, пихающих людям трубки в нос, в глотку, в уретру… Какой-то сукин сын удумал поступиться вечной жизнью – а ради чего?.. Или это блеф? Еще один блеф Джека? Как бы узнать…»

– Конечно, ты не такой уж и глупый, Баррон. Ты сам говоришь, что знаешь – это я убил Хеннеринга (Давай взглянем правде в глаза; давай бросим это ему в лицо и посмотрим, как он отреагирует… Нет! Нет! Улыбка спокойная… ни один мускул на лице не дернулся… он уже знает это наверняка, в этом нет сомнений.) Так зачем ты сюда пришел? Раз уж у меня получилось убить Хеннеринга – сенатора, на минуточку, – смысл мне так долго цацкаться с тобой? Зачем мне делать тебя бессмертным в таком случае? Убить тебя гораздо проще и безопаснее, чем Хеннеринга, и к тому же дешевле!

Под столом палец Говардса мелко дрожал на кнопке вызова охраны.

Баррон полез в карман пиджака («Пистолет?!» – подумал Говардс в момент чистейшей паники) и положил на стол нечто, похожее на крошечный транзисторный радиоприемник с двумя решетками динамиков. «А, один из этих военных минифонов от “Белл”», – выдохнул про себя богач.

– Вот зачем я пришел, – изрек Джек Баррон. – Знакомая штучка, а? Новейшая фиговина – минифон, подключенный напрямую к телефонной сети через спутник. Каждое сказанное нами слово сейчас передается через эту коробочку на три разных видеофонных устройства с функцией записи в Нью-Йорке. Только мизинчиком погрози в мою сторону – и пять копий записи будут отправлены через пять разных почтовых служб Люку Грину, Грегу Моррису, ФБР, «Ассошиэйтед Пресс»… ну и в полицию, до кучи. Если я не вернусь в Нью-Йорк ко вторнику, ничто не остановит этот процесс. Ты только что признал за собой убийство высокопоставленного правительственного чиновника, Говардс. Все это записано на пленку. Если со мной что-то случится… или даже если мне не понравятся твои манеры… эта запись будет на ошалелой громкости транслироваться с крыш всех нью-йоркских высоток, ты уж мне поверь.

Бенедикт Говардс выдохнул с облегчением. «Ты загнал себя в ловушку, – подумал он, – если думаешь, что после того, как пройдешь курс, что-то еще будет иметь значение. Надо же, убийство высокопоставленного хрена с горы! Смех, да и только. Вера в правосудие – вот что загонит тебя в гроб и глубже, Баррон! Ты много выведал, но самое главное – так и не узнал. Завтра я обзаведусь таким же оружием – угрозой смертного приговора, нависшей над бессмертным Джеком Барроном, подонком, посмевшим перейти мне дорогу. Убийство! Зря надеешься, Баррон… если ты думаешь, что припер меня к стенке, теневой круг смерти – круг выпотрошенных черных отродий, – поймает и тебя в ловушку… и привяжет ко мне… и мы оба станем бессмертными убийцами с багажом в миллион лет жизни. Капкан почти сомкнулся, а твои каверзы меня порядком достали… так что – довольно! К ноге!»

– Игра окончена, Говардс, – сказал Джек. – Мне нужны все подробности технологии бессмертия. Не бойся говорить о лабораторных методах, использованных при разработке, – я уже понял, в чем их суть.

Говардс улыбнулся, нажимая кнопку. «Ах вот оно что! Рыцарствующий Джек решил, будто я использую детей черной швали (недостойной жизни! недостойной иметь детей!) в качестве роскошных подопытных кроликов? Нет нужды говорить ему, как он ошибается. Лучше дождаться окончания операции – пусть сам все почувствует, проснувшись новым бессмертным. Тогда мне не придется говорить ему, кто здесь босс, – он скажет это сам».

– Не волнуйся, Баррон. Вскоре ты получишь ответ на все свои вопросы. Но не раньше, чем сможешь понять, каковы ставки.

– Еще раз повторяю, Говардс, – я хочу знать все немедленно, иначе…

В этот момент в кабинет ворвались двое охранников в форме, с оружием в руках.

Баррон встал, повернулся и побледнел, когда увидел направленные на него пистолеты. Но к тому времени, когда он снова обратился к Говардсу, на его лице снова сияла чертова ироничная улыбка; тут впору было подумать, что ему взаправду на все плевать!

– Твой блеф не работает, Бенни. Давай, пусть твои бритые обезьяны убьют меня, если посмеют, – и вся твоя лавочка прогорит, и сам ты покатишься псу под хвост.

– Убить тебя, Баррон? – Бенедикт Говардс торжествующе улыбнулся. – Но зачем мне это? Ты слишком дорог мне, живой и бессмертный. Эти господа просто сопроводят тебя и твою милую Сару в операционную – не хотелось бы, чтобы вы заблудились по дороге. Вам сделают операцию в одно и то же время, и во вторник вы оба будете в Нью-Йорке, как и планировали, но с одним очень небольшим изменением: вы будете более охотно, чем когда-либо, выполнять мои приказы.

– Ты сумасшедший, – припечатал Джек, качая головой. – Но кого это волнует? Что бы ты там ни думал, ты у меня под колпаком. Ну давай, ради разнообразия поиграем по твоим правилам… пока не выберемся отсюда. Почему бы и нет? Мне нечего терять, и я могу все у тебя выиграть. Но оружием-то бряцать зачем? Прикажи своим дуболомам убрать пушки – они не понадобятся.

– Это просто мера предосторожности, – пояснил Говардс. – Когда ты – хранитель тайны вечной жизни, протоколы безопасности должны неукоснительно соблюдаться. Не волнуйся – когда ты проснешься бессмертным, то поймешь, о чем я толкую.

«Узнай же, что значит просыпаться каждое утро, дышать воздухом и осознавать, что это навсегда, навечно, покуда у тебя есть тысяча квадратных миль полной безопасности, плюс конгрессмены, президенты и монопольный законопроект в кармане, и ты всеми силами сдерживаешь поганый черный круг… неприступный – за непроницаемыми стенами власти, в вечной сохранности в прохладной спальне в недоступных горах… ты узнаешь, каковы ставки, когда станешь бессмертным… узнаешь, чего лишишься – и чего лишусь я, – если ты не подыграешь мне… О да, смерд, почувствуй, каково это – перейти в услужение ко мне, Бенедикту Говардсу, хранителю жизни и смерти. Мое слово – закон; одно мое слово – и ты мертвец; одно твое слово – и я мертвец… но жариться на электрических стульях мы будем вместе, неразлучные, как яички в мошонке. Двойная прожарка! Вскоре мы, хочешь ты того или нет, станем лучшими партнерами на миллион долгих лет! Удерживающий нас вместе сужающийся черный круг – он все еще здесь, но его оттесняют четыре тысячи гектаров непроходимых гор, Конгресс, Президент, тишина и покой… и он не ждет нас со своими пластиковыми трубками, с ямами в земле, кишащими червями, с соками жизни, капля за каплей покидающими тело…»

«Мы с тобой связаны на ближайший миллион лет. Даже так, даже при таком раскладе, ты никогда не поставишь меня в угол, никогда не припрешь, не сдавишь пальцы на горле моем так, чтобы я захрипел. Ты никогда не будешь достаточно силен, Джек, чтобы отобрать то, что у меня есть, – никогда, никогда, никогда… Никогда! НИКОГДА! Ведь это я, а не ты, – властелин круга теней, атлант, сдерживающий его, чтобы он на нас не сомкнулся! О, да! Никогда! Никогда ни ты, ни кто-либо еще не отнимет у меня вечность!..»

Говардс увидел, как Баррон смотрит на него в изумлении, и за этим изумлением явно скрывались еще и замешательство, страх и отвращение. «Господи, как я сейчас выгляжу? – всполошился Говардс. – Нужно предельно контролировать себя – хранить спокойствие, блюсти предусмотрительность; эта сдержанность еще окупит себя – через миллион лет! Да-да, держи себя в руках – никакой черный круг раковых тварей, затваренных мразей, всех этих казней и смертей не грозит тебе, никаких электрических стульев, никто не сможет у меня отнять вечность…»

Но последний приказ Говардс отдал голосом, прозвучавшим чуждо для его собственных ушей:

– Ведите его в клинику! Да поскорее, поскорее! Вон!..

Никогда! Никогда! Доктора никогда не дадут мне умереть! Разомкнись, черный круг… всегда проигрыш, никогда – выигрыш… О, смерть! Аве, смерть! Вон, смерть! Я никогда тебе не достанусь! Я никогда не умру!!!

Глава 17

Конвой с оружием, ведущий его через белый коридор… зеленые горы, нависающие над пахнущими эфиром простынями… потолок лимонного цвета… нежные блики солнца вдруг сменяет голубоватое флуоресцентное освещение операционной… тело – теплое и слабое, голова на мягкой подушке… охранники убирают пистолеты, кладут его на носилки… укол тиопентала натрия, волна сонного безразличия… носилки катятся вперед, колесики знай себе подскакивают на неровном полу, горы – все ближе и ближе, прохладные пики так и нависают над ним… холодные белые халаты холодных белых врачей… медсестры возятся с аппаратурой… безликая сталь скальпелей синеет в резком свете люминесцентных ламп… он – как ватный тампон, в теплой удобной постели, горы бросают тень на потолок… запах больницы смешивается с ароматом хвои… катетер, вливающий беспамятство ему в кровь,красуется на сгибе локтя… позади себя он чувствовал вибрацию второй каталки, которую везли в операционную (Сара?), балансируя у кромки океана бессознательного, неспособный или не желающий встать… белые халаты… острый скальпель… аппаратура в операционной становится белизной простыней, а потом – лимонно-желтым потолком, и даже зеленью гор… наркоз, эйфория, уверенный рывок навстречу пробуждению… запах эфира и хвои, и все эти доктора лимонного цвета…

Затем (вот только когда?) весь этот хаос вмиг обернулся воспоминанием о конкретном моменте в прошлом, и Джек Баррон проснулся, ретроспективно осознавая бесконечное пребывание на границе бодрствования и сна. Образы дооперационного прошлого все как один размылись в послеоперационном настоящем, как будто неуловимый момент перехода из одного состояния в другое был продлен на десять тысяч лет. Но теперь Джек полностью осознавал, что лежит на больничной койке, положив голову на мягкую подушку, его глаза смотрят на расплывчатый потолок лимонного цвета, слева от него – протяженный эркер с видом на Скалистые горы, и запах сосен просачивается сквозь дрожащий тепловой экран, защищавший от холодного горного бриза.

«Черт, – подумал он, – какой сегодня день? Как долго я пробыл без сознания?» В палате с голыми белыми стенами не висело календаря – в ней ничего не было, кроме кровати да маленькой больничной тумбочки, и даже часов не наблюдалось.

Смутные воспоминания обрели четкость. «Пара дуболомов с пушками отвели меня в операционную… Нет, погодите-ка, они меня отвели в эту палату, здесь уложили на каталку, сделали укол, и я уже был на полпути в страну грез, когда меня повезли в операционную, а потом, уже после меня, привезли еще Сару… это последнее, что я помню. Получается, Сара теперь тоже бессмертна».

И я, выходит? И я… бессмертен?..

Он не чувствовал в себе ничего нового.

Настроившись на свое тело, вняв ему, Баррон почувствовал легкое напряжение мышц живота и еле-еле ощутимое покалывание в спине, а еще – приятную слабость, сонливость; ощущения сродни тем, какие он испытывал поутру, пробуждаясь в смятой постели после бурной ночи.

«Ничего особенного, правда. Я – это все еще я. А должна ли быть разница?»

Баррон напрягал свой разум, чтобы точно вспомнить, как его тело всегда чувствовало себя, каким оно ощущалось, когда, скажем, перетруждалось или хворало.

«Это мое воображение – или я все же чувствую себя слегка иначе? Трудно сказать. Мне не плохо – да, слабость есть, что-то со мной сделали… но никаких суперспособностей я за собой не ощущаю. Никакого рентгеновского зрения, как у Супермена, – это точно! Я слаб, это странная слабость, она почти приятна, и мне кажется, что, встав, я вполне смогу хоть целый километр пробежать… Может, это просто самовнушение. Упование на бессмертие. Черт, а как я вообще пойму, что бессмертен, покуда не проживу хотя бы пару столетий? Нет причин внезапно чувствовать себя по-другому. Более того, вся фишка бессмертия как раз и должна заключаться в том, что ты должен застрять всеми ощущениями в том состоянии, в котором тебя обессмертили. В сорок, в пятьдесят, в шестьдесят, в семьдесят, в сто с гаком ты будешь чувствовать себя так, как сейчас, – ну, логично. А может, нет никакой технологии бессмертия, и мне просто удалили аппендикс? Может, это все – развод. Остается верить на слово Бенни Говардсу. Может, это такая уловка, чтобы заткнуть мне рот. Я не могу узнать наверняка – и я никогда не смогу доверять Бенни, это факт. Да какая разница, получил я от этого хоть что-нибудь? Сказочке почти конец. Я вернусь в Нью-Йорк – и в следующем же эфире проедусь по Говардсу и Фонду экскаватором. Размноженная запись нашей беседы – железный гарант того, что я покину это местечко живым и невредимым. А уж бессмертным ли… потом разберемся. Итак, как мне уничтожить Говардса? Выкликать через видеосвязь в эфир – и потом включить запись? Что он предпримет в ответ? Подаст на меня в суд за клевету? Да на пленке ведь его голос! Нет, все же лучше сначала проконсультироваться с адвокатами… Запись голоса можно и подделать. Хлипкое доказательство в суде. Значит, придется найти другой способ разоблачить его ублюдочную натуру. Авось он и сам в эфире брякнет лишку… вид у него сейчас как у бешеной собаки – кажется, совсем ум за разум зашел. Да, может, у меня и получится его окончательно развальцевать. Хорошая цель, но чертовски опасная. Лучше все заранее продумать… спросить совета у пары-тройки умных юристов… может быть, у спецов из Республиканской партии…»

Дверь открылась. Высокий мужчина в белом халате – видимо, врач – просунул голову внутрь, потом высунулся наружу и крикнул:

– Мистер Говардс! Он проснулся.

Врач вошел, и Бенни величественным пароходом вплыл следом.

– Спасибо, Пальяччи, – сказал он. – Проведи тесты. Вдруг не прижилось.

– В этом нет необходимости, мистер Говардс, – заверил доктор. – Если он сейчас жив и не спит, значит, дело сделано. Единственный риск был в том, что иммунодепрессанты не подействуют и в его организме возникнет аллергическая реакция на имплантаты. Бывает, согласитесь, – примерно в двух случаях из ста. Но если бы такое случилось с ним, у него сейчас была бы высокая температура и, вероятно, он впал бы в кому… да что там – он бы к настоящему моменту уже наверняка скончался. Раз жив – значит, операция прошла успешно. Он обессмерчен – как и та женщина, что пришла с ним.

– Сара! – воскликнул Джек, привставая в кровати. – Она в порядке?

– В полнейшем, – бросил Говардс, окидывая Джека все тем же полубезумным взглядом. Совсем как при их встрече в кабинете… сколько дней назад? – Она теперь бессмертная. Как ты. Как я. Ну, как ощущения, Баррон? Каково это – проснуться бессмертным, чувствовать запах хвои, разлитый в воздухе, и знать, что тебе никогда не придется умирать? Ты теперь не умрешь, сынок… если будешь меня слушаться, конечно.

– Я не чувствую вообще никакой разницы, Бенни. Откуда мне знать, что у тебя в кармане нет жирной фиги? Ты мог велеть своим мясникам вспороть и заштопать меня просто так, или уложить в медикаментозный сон дней этак на… какой сегодня день, кстати?..

– Понедельник, – услужливо сообщил доктор Пальяччи. – Вы пробыли здесь…

Бенедикт Говардс поднял руку, призывая специалиста к молчанию.

– Теперь моя очередь говорить, – сказал он. – Когда он сможет встать, Пальяччи? Нужно кое-что показать мистеру Баррону. Пришло время ему раз и навсегда зарубить на своем прекрасном носу, кто тут босс.

– Учитывая сорок часов выздоровления в глубоком сне, он может встать хоть сейчас. По хирургическим меркам операция совершенно несложная, малоинвазивная.

– Хорошо, тогда принеси ему одежду, – велел Говардс. – А пока нам с мистером Джеком Барроном нужно обсудить кое-какие личные дела.

Когда доктор Пальяччи ушел, Джек сел и прислонился к спинке кровати. Он чувствовал себя на диво сильным – и гораздо лучше контролировал ситуацию, чем ожидал от себя.

– Ладно, Говардс, – сказал он, – докажи мне, что я бессмертен. Признаюсь, я понятия не имею, что мне следует чувствовать, но мне кажется, что у меня есть только твое слово – а за твое слово и тридцать центов сверху я могу только один раз прокатиться на метро. Не забывай, у меня есть запись того нашего разговора. Хочешь сохранить позиции – гладь меня строго по шерстке.

– Конечно, господин умник, эти твои чертовы шпионские штучки… – Говардс позволил себе многозначительный смешок. – Когда вернешься в Нью-Йорк, пришли мне копии, и мы сложим из них красивый костерок.

Баррон улыбнулся. «Да, дорогой брат Бенни реально тронулся умом», – подумал он.

– С какой луны ты свалился, Говардс? Докажи мне, что ты выполнил свою часть сделки, и, возможно, я оставлю тебя в покое. Я говорю «возможно», ибо все будет зависеть от моего настроения в данный момент. Но одно можно сказать наверняка: эти записи принадлежат мне, и я буду бережно хранить их, чтобы держать тебя, уж извини за прямоту, в уздечке. Кара за убийство важной государственной шишки – электрический стул, лучше не забывай об этом.

– Уж постараюсь запомнить, Баррон, – ответил Говардс, и его безумный взгляд смеялся. Смеялся! – Да и ты не забывай. Ты взаправду бессмертен – я докажу. Я все покажу тебе… устрою подробную экскурсию по лабораториям. Ты узнаешь, как стал бессмертным, и это определенно докажет тебе, что я сдержал свое слово.

– Не мели белиберды, Говардс. Как эту хрень можно доказать?

Говардс засмеялся – и холодная уверенность, укоренившаяся в его шальном взоре, не на шутку испугала Джека. Бенедикт Говардс определенно верил, свято верил, что песенка Строптивого Бунтаря Джека отныне спета.

– Всему свое время, – сказал богач. – Ты все увидишь. Ты сразу поймешь, почему в моих интересах было обессмертить тебя. Пускай моя жизнь зависит от твоих записей… я насадил тебя на гораздо более крепкий крючок, поверь. Теперь я твой хозяин, и ты – мой подставной человек, и ты никогда не сменишь это амплуа. Скорее бы уже Пальяччи притащил шмотье твое… ох, как же не терпится все тебе показать!..

* * *

– Понимаешь, Баррон, мне доктора сказали, что все дело в наших лимфоузлах, – сказал Говардс, когда лифт наконец остановился – должно быть, где-то в подвале клиники.

«Я не удивлюсь, если увижу монстра Франкенштейна, плетущегося по сырому темному коридору», – подумал Джек. Но когда дверь лифта отъехала в сторону, показался самый обычный коридор с белыми стенами и без окон, ярко освещенный светодиодными лампами.

– Эндокринный баланс, вот как доктора это называют… эндокринный баланс, – бубнил Говардс, пока двое охранников с пистолетами в кобурах вели их вперед. Судя по всему, этим молодчикам уже были заранее отданы какие-то распоряжения – Говардс не сказал им ни слова с тех пор, как Джека вывели из палаты; знай себе продолжал распинаться о каких-то там лимфоузлах и балансах. Баррон почти не слушал его. Остекленевшие глаза и дикая дерганая манера поворачивать голову прямо-таки кричали о безумии бизнесмена. «Он же даже не врач, – сказал себе Джек, – он сам ни хрена не смыслит в этом птичьем языке». Но вдруг Джека осенило – так в том-то и суть! Будь технология бессмертия пустым звуком, Говардс не знал бы всего этого. Не мог же он выучить наизусть целую тираду единственно для того, чтобы пустить пыль в глаза? Мог, конечно… но с выученной речью на устах он вел бы себя гораздо спокойнее. Уж кем-кем, а искусным актером Бенни не был. Выходит…

Выходит, все – правда. Правда хотя бы отчасти.

«Может, я и впрямь теперь бессмертный, – размышлял Джек, – и Говардс не водит меня за нос. Я не чувствую себя другим, но почему я должен чувствовать себя другим? Я ведь еще относительно молод, здоров… если Бенни не врет, таким я и останусь. Именно так я и буду себя чувствовать через сто, двести, триста лет».

Бенни определенно изменился в последнее время – становился все большим параноиком с каждой минутой с тех пор, как вся эта каша заварилась. Но что, если вся схема создания Фонда – дело рук закоренелого параноика? Чем больше денег у Бенни, тем дольше он может прожить – и тем дольше сможет пачкать портки в страхе снова все потерять. «Это мне даже на руку, – думал Джек, – ибо жизнь в таком режиме рано или поздно сломит даже Бенни. Уже ломает, по сути, – прямо у меня на глазах. Но тогда почему он так чертовски уверен, что я наконец-то у него в кармане?»

И тут новое прозрение опалило Джека холодным огнем:

«Говардс с самого начала очень хотел сделать меня бессмертным. Что ж, вот он добился этого… что далее? Суть технологии избавления от смерти… он пугался каждый раз, когда я пытался разузнать ее, – и вот теперь он сам мне все выкладывает, а я даже не вслушиваюсь. Что бы за методику ни разработали его костоправы – уверен, они опробовали ее на мне. Так что слушай, дурак! Ради всего святого – слушай Говардса! Разве же не настал он сейчас – столь желанный тобой момент истины?»

– Человек стар настолько, насколько стары его лимфоузлы и железы, от щитовидной до половых, – говорил Говардс. – Если бы можно было сохранять показатели гормонального баланса такими же, как в нашем детстве, мы бы не взрослели. Уверен, по части теории я тут где-то даю маху, но примем это за факт для простоты. Итак, возраст человека – это возраст его желез. До определенного момента железы защищают ребенка от старения и помогают ему расти. Анаболизм перевешивает катаболизм – так мне это объяснили. Однако в тот момент, когда этот баланс нарушается, ребенок начинает стареть, умирать, чахнуть… Мне доктора объяснили, что человек либо растет, либо стареет – золотой середины никогда не бывает, потому что железы работают так, как работают. Ты преодолеваешь порог, скажем, тридцатилетия… и за ним начинается медленная смерть. Несправедливо, правда же? Чтобы оставаться бессмертным, нужно как-то умудриться намертво встать на этом тонком Рубиконе. Представь себе стрелку часов, что прочно застыла на отметке полуночи…

– Стрелку часов? – бездумным эхом повторил Джек. – Бенни, боже… какая еще, на хрен, стрелка? Какие, мать твою, часы? Рубикон, шрубикон… выражайся яснее, пожалуйста!

– Ты реально не вникаешь? Если во вторник, ровно в полночь, ты остановишь ход часов незадолго до того, как наступит среда, для тебя и вторник не кончится, и среда не настанет. Пальяччи называет это «установлением гомеостатического эндокринного равновесия». Часы желез встают меж двух насечек – и баланс между ростом и старением становится идеален. Так и должно работать бессмертие. Вот что мы искали: способ сохранить гомеостатический баланс ваших желез и лимфатических узлов навсегда! И мы его нашли!

«В этом есть какой-то сумасшедший смысл, – признал Баррон, вспоминая два экзамена по биологии, сданных им в Беркли. – Обмен веществ и энергии, метаболизм, в организме человека – совокупность взаимосвязанных, но разнонаправленных процессов: анаболизма и катаболизма. Такая вот нехитрая формула. Итак, что Бенни хочет сказать? Давайте вместе разбираться. Обмен веществ – это своего рода регистр биологического учета: анаболизм – рост, катаболизм – распад… или наоборот? Однако же, когда ты ребенок, рост перекрывает упадок – и жизнь продолжается. У взрослого все наоборот: никакого перекрытия – только перерасход, от перерасхода – старение, от старения – умирание. Но если каким-то образом достигнуть безубыточности и утвердить ее как метаболическую константу – пресловутая «смерть от естественных причин» станет пустым звуком, тут Говардс прав. Значит, вот в чем секрет бессмертия – в настройке желез, в их техобслуживании? Как они это делают?»

– Да, кажется, я тебя понял, Бенни, – сказал Джек. – И что твои ученые придумали? Как они обеспечивают этот твой баланс?

– Путем радиационного облучения, – и бровью не моргнув, ответил Говардс. – Нужно всего лишь облучать железы и лимфоузлы критическими дозами радиации, примерно двое суток кряду.

Джек на секунду впал в ступор, и богач, рассмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Боже, расслабься! Взгляни на меня – я же не подыхаю от лучевой болезни? Мы оба прошли одну и ту же процедуру, напоминаю. Мои башковитые парни методом ошибок и проб вышли на особенный режим радиационного облучения… в больших, смертоносных дозах она способна стабилизировать систему желез и лимфоузлов, если те взяты у молодых особей, закрепляя их в столь желанной точке гомеостатического баланса…

– Но вся эта радиация… какое влияние она оказывает на организм человека?

Говардс поморщился, и его взгляд стал стеклянным, будто он проецировал порнофильм на какой-то экран в своей голове. Он пробормотал несколько бессвязных слов о каких-то «черных отродьях» и вышел из оцепенения только тогда, когда его вооруженный конвой встал у неприметной стальной двери.

– Своими глазами я, конечно, ничего не видел… но последствия кошмарные, – произнес он. – Плоть гниет и сползает с костей… все тело становится домом для миллиона раковых опухолей… но дрянные железы остаются нетронутыми, если врачи хорошо просчитывают дозу. И это поистине чуде…

– Сумасшедший ублюдок! – взревел Баррон и чуть не прыгнул на Говардса, но замер, когда руки охранников красноречиво потянулись к кобурам.

– Полегче, Джек, дружище… никто же не говорил, что тебя самого облучили, – сказал Говардс, нервно похлопывая по ручке стальной двери и неприятно посмеиваясь. – Давай я сейчас докажу тебе, что с нами двумя все в порядке. У тебя теперь есть стабилизированные, откалиброванные при помощи радиации железы, способные сохранить тебя молодым на веки вечные… – Глаза Говардса наполнились первобытной чернотой, когда он повернул дверную ручку. – Но разве я говорил, что это твои железы?

Дверь распахнулась.

С первого взгляда могло показаться, что за ней обыкновенная больничная палата, узкая длинная комната с центральным проходом меж двух рядов кроватей, придвинутых к стенам изголовьями; палата на две дюжины койко-мест. В дальнем конце этого помещения перед небольшим столом выстроился ряд устройств. За столом сидел человек в белом халате – он, очевидно, управлял этими устройствами. Справа от стола виднелась еще одна дверь.

И все бы хорошо… вот только «пациенты» на этих кроватях превращали комнату в ад.

При их виде Джека Баррона обуял тошнотворный, недоверчивый страх.

Два десятка кроватей, и на каждой – по ребенку. Всем на вид от шести до десяти лет, причем больше половины детей – чернокожие. Всех их кормили внутривенно, но трубки, питающие иглы, пристроенные в подмышечных катетерах, уводили не к персональным емкостям, а к большой распределительной трубе, шедшей вдоль обеих стен и утопавшей в огромном автоматизированном пневморезервуаре в задней части комнаты. У каждого ребенка ко лбу и груди крепились электроды – провода сходились в пучок, толстый витой кабель, также ведущий к единому терминалу с системой обратной связи. Когда Говардс, Джек и охранники вошли в палату, никто не издал ни звука, не повернул даже головы, ни один мускул не дрогнул. Все дети были погружены в глубокую кому.

«Их возраст… и то, что почти все – чернокожие… Иисус на велике! Должно быть, это дети, купленные Фондом!» – осознал Джек, и его прошиб холодный пот.

– Неплохо мы тут обустроили все, правда же? – справился о мнении Баррона Говардс. – По-людски. Будь я живодер какой, это был бы засранный барак с примотанными к койкам цепями скулящими малолетками. И следили бы за ними не первоклассные доктора, гении своего дела, а полуграмотные санитары. Разработка такой вот централизованной системы обошлась мне дорого – но, если подумать, обеспечена колоссальная экономия на еде и на сиделках… никаких лишних хлопот. В долгосрочной перспективе выгода неоспорима…

– Что ты сделал со всеми этими бедными детьми? – полушепотом спросил Джек. – Что с ними? Почему они все без сознания?

– Я ничего с ними не делал, – нейтральным тоном изрек Говард, но в его глазах полыхала ужасная мания. – С ними все в порядке. С точки зрения физиологии – совершенные особи. Стал бы я тратить деньги на второй сорт, а? По сути, это наш питомник, и процедура для детей совершенно безболезненная. От начала и до конца они ничего не чувствуют. Ты что, думаешь, я садист? Мы держим их в покое и сне и кормим глюкозой, пока они не дозреют. Подобная система экономит время, нервы и деньги… Достаточно и одного техника, чтобы все нормально работало.

«Это не может быть правдой», – сказал себе Баррон, пока Говардс вел его и охранников по проходу. Но Джек чертовски хорошо понимал сейчас, что это правда. Смрад подлинного безумия, настолько густой, что его можно было вспороть ножом, окутывал фигуру Бенни, когда они проходили между двумя рядами бездвижных детей, подключенных к трубкам и проводам, соединенным в чудовищную цепь… «Это же какой-то проклятый сборочный конвейер, – думал Джек. – Но куда, в таком случае, ведет сборочная линия, Бенни? Боже, ты чокнутый сукин сын. Только появись в моем шоу – и я пройдусь по тебе самой тяжелой артиллерией: раз, еще раз, и еще много-много раз. Бенни, ты чертов опасный псих!»

И все же Джек обнаружил, что слушает, ошеломленный и зачарованный, неспособный думать дальше слов Говардса, – слушает, как Бенни болтает, точно какой-нибудь проклятый менеджер, приведший важного посетителя на экскурсию по фабрике холодильников.

– Конечно, это всего-навсего пилотная установка… Если бы мы могли решить проблему безопасного оживления находящихся в гибернаторах, не понадобилась бы вся эта ерунда… мы бы просто облучали их по мере получения, помещали в морозильные камеры, а потом, по мере надобности, размораживали бы. Вот это уже пахло бы реальной экономией средств. Мы работаем над этим, но ученые мне говорят, что это займет еще несколько лет, – так что довольствуемся тем, что есть. Труднее всего сохранить в них жизнь после радиационного облучения. Ни один из них не протягивает больше пары недель – острая лучевая болезнь, самый разнообразный рак… Так что, как видишь, проблема во времени: нужно всегда иметь наготове дюжину детишек. Черт, если бы умники мои скумекали, как сохранять железы в морозильных камерах и добиваться успешной разморозки, нам бы даже эти гребаные ясли больше не понадобились…

Когда они подошли к двери в конце прохода, мужчина, сидевший за столом, на секунду-другую отвернулся от экрана терминала. Говардс сказал:

– Не отвлекайся, Тим. Я тут показываю нашему первому клиенту производство. – Он снова повернулся к Баррону, с прежним безумным выражением лица, и добавил: – Ну вот, сам видишь. Неплохо мы тут все обустроили, да? А это ведь только начало…

Баррон почувствовал, как поток невыносимых сенсорных данных наконец достиг его глубинной сущности. «Геноцид, – думал он, – гребаный геноцид американских детей. Он ведь их убивает! Убивает медленно… господи, Бенни, видать, совсем сумасшедший, раз без зазрения совести посвящает меня в этот кошмар. За кого он меня принимает? Да я размажу этого гада по стене при первой удобной возможности – и окажу большую услугу обществу».

– Что, черт возьми, все это значит? – крикнул Баррон. Увидев прямо перед собой дверь, облепленную желтыми предупреждающими значками, смахивающую на гермозаслон на подводной лодке с маленьким круглым окошком из мутного стекла, он двинулся прямо к ней. – А там у тебя что?

Перемещаясь плавно и быстро, как леопард, Говардс мигом вклинился между Джеком и странной дверью, сделав страшные глаза.

– А вот туда лучше не заглядывай! – выпалил он пронзительно и неистово. – Во-первых, без спецкостюма соваться нельзя – схлопочешь много лишних рентгенов. Во-вторых, поверь-ка лучше на слово… тебе такое видеть не захочется! Это плата для тех, кто уже прошел через облучение… там живой рак… гниющая, черная плоть… тела, разваливающиеся на части… ужасное зрелище, так мне говорят доктора. Я никогда там не был, не хочу видеть такое. Врачи-то к таким вещам попривычнее моего будут… но нам с тобой в том проклятом отстойнике делать нечего…

– Говардс, что ты несешь? Что ты, мать твою, здесь творишь?!

– Боже, Баррон, ты все еще не понял? При правильно подобранном режиме облучения железы этих детей можно сохранить в состоянии гомеостатического эндокринного баланса. Это практическое бессмертие: но с двумя большими недостатками. Первый: метод работает только с детьми до двенадцати лет, а это значит, никакой вечной жизни для нас, взрослых дядек. Второй: это все равно бесполезная затея, потому что доза облучения, необходимая для балансировки желез – сверхубойная. Хреново, правда? Мы нашли способ сделать этих детей бессмертными, но он их убивает. Как там, в том анекдоте: «Вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия». Но их железы, их лимфоузлы – они не умирают, Баррон. После облучения они по-прежнему пригодны к использованию, сбалансированы таким образом, что позволяют человеку жить сколь угодно долго. Радиация не убивает этот биоматериал – пройдя специальную обработку, он может быть трансплантирован в новое, здоровое тело… поддерживать в нем жизнь… сохранять его живым, здоровым и молодым всегда. Операция простая, современный опыт микрохирургии гарантирует почти стопроцентный успех. Черт, тебе даже не потребуются все эти железы, достаточно удостовериться, что прижилась пара-тройка – и все, дело сделано, дальше организм осуществит перенастройку сам. Теперь-то хоть понял, что я имел в виду? В наших телах – уникальные ростки вечной жизни. Пусть они и не родные – они все еще служат нам добрую службу…

Чувствуя, как земля ускользает из-под ног, а перед глазами зловеще раскручивается психоделическая адская карусель, Баррон ощутил острое, безрассудное, гневное желание голыми руками вспороть собственное тело и вырвать с корнем «уникальные ростки вечной жизни», эту гнилую радиоактивную плоть, перегонявшую по его телу отобранный у кого-то другого, незаконно присвоенный ресурс вечной жизни. Страшные образы колыхались у него перед глазами: лица погруженных в кому детей, грязные пригороды Эверса, голова Генри Франклина, простреленная навылет, злая стальная оса, свистнувшая над ухом, бачок с мусором – тоже простреленный, но вместо положенных отбросов извергающий кровь и дымные нечистоты с тяжелым запахом; густые, как грязь, в которой Джек тонул, – черная, как переплетение тел обнищавших ниггеров грязь, гуталиновая жижа, экскременты бытия, чертившие неизгладимую борозду угольно-черного отчаяния в трепещущем комке плоти, именуемом «мозг Джека»…

– Говардс, ты сущий гребаный доктор Менгеле! – крикнул Джек, срываясь на тонкий визг, истеричный, несолидный. – Чудовищный выродок! Ты не имеешь права жить! Я тебя с землей сровняю, клянусь – не одним способом, так другим! Помни про запись разговора… черт, я убью тебя, даже если ты пристрелишь меня сейчас на месте! Давай, прикажи своим гориллам грохнуть меня! Так только лучше! Давай, пусть застрелят меня! Давай! Ну! Я все равно уволоку тебя за собой в могилу… ублюдок… грязный ублюдок, душегуб…

Со звериным рычанием он бросился на Говардса, почувствовал, как кончики его пальцев коснулись сухой, чешуйчатой кожи на шее богача… и тут охранники схватили его, оба – за обе руки, удерживая в непреодолимом двойном захвате.

– Душегуб? – взревел Говардс. – И чьи же души я загубил? И что есть «душа», как не затхлый миф церковников! Мы с тобой живы, двое детей бедняков – мертвы. Сколько бы эти дети прожили? При большом везении и солидном округлении – лет сто. Потом, как ты ни изворачивайся, эти детишки, не нужные даже собственным родителям, потрепанные и побитые жизнью, очутились бы в одном и том же месте – в могиле; хорошо, если это будет не безымянная могила! Ну да, мистер Чистоплюй, как видишь, за два миллиона лет жизни нужно заплатить двумя обычными жизнями. Но счет – сто к одному, к одному гребаному миллиону лет в нашу пользу! Ну да, жизнь несправедлива, Джек. Никакого равенства, как ты уже наверняка догадался, не существует. Так кто из всех нас толковее – неприкаянные личинки черномазых или мы с тобой? Только отказываясь от бессмертия для лучших из лучших, мы и становимся душегубами – добровольно бросаемся в черные воды забвения, позволяем кругу теней сомкнуться… трубки в носу и в глотке, стервятник, рвущий клювом печень великодушного Прометея – вот где истинное душегубство…

Пока Говардс толкал пламенную речь, брызжа слюной и закатывая глаза, напоминая сейчас как никогда бешеную собаку, клонясь к нему вплотную – лицо к лицу, жар ярости к жару ярости, – Джек чувствовал, как холодеет внутри, удаляется на световые года от себя и от кинестетического ужаса перед биоматериалом, трансплантированным в него. Белки глаз Говардса превратились в два маленьких черепа – символы смерти! – на экранчике его стремительно удалявшегося во внутренний космос разума. Джек искал опору – и обрел ее в разветвленной спутниковой сети, образовавшейся между его сознанием и диким огнем безумия в глазах Бенедикта Говардса.

«Сохраняй хладнокровие, – напомнил он себе. – Ты – офигенный Жук Джек Баррон, и еще ты жив». Заручившись этим знанием, Джек успокоился и вернулся в реальность, в этот симулякр видеофона-телеэкрана, чьи волны-помехи усмирили и охладили его получше всякого холодного душа.

«Я должен остановить Говардса, – рассуждал он. – Убить, прикончить, вот и все. У меня есть средства избавить мир от него. Есть запись разговора, где этот гад цинично сознается в убийстве Хеннеринга. У меня есть выход в эфир… к ста миллионам американцев… и за меня впрягутся республиканцы… Грег Моррис гарантировал мне защиту; мне – а значит, и этим мерзким вкраплениям чужой плоти во мне, омытым в крови убиенных детей… Боже, Боже…»

Он увидел, что Говардс также вернулся на более управляемый уровень реальности.

– Ну хоть теперь понимаешь, почему ты в моей власти, Джек? Убийства детей… ну да, конечно, с юридической точки зрения это все еще убийства! И мне придется долго, упорно работать, прежде чем я смогу переписать закон… прежде чем мы перепишем закон, так как ты со мной в одной упряжке, Баррон, ты вляпался в эту грязь. Могу поспорить, ты даже не прочел мелкий шрифт договора. А ведь там имеется славный пунктик, оговаривающий, что ты принимаешь на себя все юридические последствия своего бессмертия. Или ты подумал, это такая «заглушка», чтобы никто не прикопался, если вдруг ты реально скопытишься от старости на сто двадцать каком-нибудь году жизни? Хрена с два, Баррон. Этот договор для меня составляли лучшие американские юристы – за астрономические гонорары. Поверь-ка лучше на слово – это железный контракт, законное и подписанное согласие на соучастие в убийстве. Сойдет за жирную улику в любом суде этой страны. Это что-то вроде признания, чистосердечного признания. Если начнешь отнекиваться, я куплю два десятка свидетелей… и те поклянутся: «Джек Баррон был ознакомлен со всеми нюансами, когда расписывался в той сраной бумажке». Мы в одной упряжке, Баррон. Хочешь сохранить вечную жизнь? Ну, что ж, будь добр подчиняться моим приказам!

Слепая фанатичная вспышка пронзила мозг Джека: изувеченные тела, мягкие слизистые железы-мокрицы, истекающие вечной вампирской эссенцией, наполняющие вены кровью уничтоженных детей; крокодиловая пасть безумия Говардса, охотно и широко раззявленная в предвкушении подачки в виде свежей раковой плоти; Говардс – неприступный за всеми слоями умно выстроенной защиты: пятьсот миллиардов долларов из карманов лежащих в морозной спячке трупов, купленный президент (на чьи шиши купленный?), Конгресс, всегда выступающий на его стороне… Бессмертное чудовище, вампир, имело все шансы и дальше спокойно продолжать свое гнусное существование.

– Тебе хватает наглости думать, что это тебя спасет, Говардс? – взвыл он. – Думаешь, этим ты спасешься? Учитывая, что пересадил в меня… в меня… – Джек скорчился, как от удара невидимого хлыста, – … эти дьявольские штуки… ты вот прямо так сильно уверен, что мне захочется с этим жить? Я угроблю тебя, Говардс, это решенный вопрос. Угроблю тебя, даже если это будет стоить мне жизни.

– Не только твоя жизнь на кону, – молвил Говардс. – Тебе не нравится мое бессмертие? Я не особо удивлен. Ты ведь всегда был сумасшедшим идеалистом. Да ради бога! Хочешь подыхать – это твое дело. Но если правда так покорежила тебя, что же она сделает с твоей боевой подружкой?

– Ох… Сара…

– Да, Баррон, Сара. Ну и короткая же у тебя память! Сара подписала такой же контракт. Она – такая же соучастница убийства, как и мы двое. Будет суд – будет трое обвиняемых. Ты втянул ее в это; не будешь послушным мальчиком – погубишь и ее жизнь. Так что давай-ка впредь без этих твоих «угроблю, угроблю». Тебе придется готовить сразу три гроба, мой дорогой брат Джек.

– Ты… ты рассказал ей… рассказал Саре?

– Неужели я действительно кажусь тебе таким идиотом? – Бенедикт Говардс покачал головой. – Ты – фанатик с принципами; и кто знает, что ты можешь сделать, даже если твоя жизнь находится на волоске. Но Сара… мы же оба знаем, какая она особенная девочка, не так ли? Дитя цветов не на словах, а на деле. Я, конечно, не сказал мисс Саре Вестерфельд, ну или миссис Сарре Баррон – называй как пожелаешь, – ничего. Зачем мне это? Она – моя главная страховка. И ничего я ей не скажу – пока ты, Баррон, играешь в мою игру. А я знаю, ты будешь в нее играть. Я тебя прибрал с потрохами, правда же? Давай же, признай это. Я хочу услышать это от тебя.

«Черт, – опустошенно думал Джек, – он меня и впрямь прибрал. Он это знает, и я это знаю, и он знает, что я знаю… Я в ловушке! Я не могу сказать Саре. Ее это поразит в самое сердце. Не знаю, сможет ли она быть со мной после такого… господи, да она ведь попросту с ума сойдет. Я должен… должен… что я должен? Что, черт возьми, я могу сделать?»

– Ладно, Говардс, – вздохнул он. – На данный момент твоя взяла.

– «На данный момент»! А ты шутник, Джек, ты тот еще весельчак. «На данный момент», ага. На следующий миллион лет – вот как правильно говорить! И знаешь, что? В глубине души ты все еще хочешь никогда не стареть и ничего не можешь с этим поделать, верно? Бессмертие… еще лет пятьдесят или около того, и ты поймешь, что бессмертие стоит всего, всего… распотрошенных негритянских детишек… хоть целого детского сада… и ты еще скажешь мне спасибо, Баррон. Отныне ты неподвластен времени. Ты – больше, чем просто человек, и одна твоя жизнь стоит миллионов жизней простых отбросов… Пускай пройдет лет тридцать, пятьдесят… пускай. Там, в будущем, ты научишься получать от положения, в которое я тебя поставил, удовольствие… даю тебе слово.

И Джек Баррон испугался правды в безжалостных словах Говардса, в его сумасшедших холодных глазах. Раньше он никогда правды не боялся, а теперь вот испытывал сильный, до боли сильный страх перед тем, что проклятый богач окажется прав. Через пятьдесят, или сто, или тысячу лет его душа вполне может сгнить, в отличие от тела – и останется только ничего не стоящая оболочка, несчастная, движущаяся куда-то по инерции… Джек боялся, что в один прекрасный день посмотрит в эти параноидальные, беспощадные глаза – и узрит отвратительное зрелище: самого себя.

Глава 18

«Выхода нет. Его ловушка чертовски идеальна», – думал Джек Баррон, прохаживаясь по патио под серым пасмурным небом Нью-Йорка, чувствуя влажную прохладу передышки между ливнями через поднятый воротник куртки. Заходящее солнце окрасило слои облаков из темных полос в грязно-фиолетовый цвет, а нарастающий шум часа пик казался еще более диким из-за влажного черноватого покрывала (состоящего из дождя и нью-йоркской грязи), лежащего на тротуарах, улицах, машинах, спешащих по улице двадцатью тремя этажами ниже людях-муравьях.

«Вечер вторника. Конечно, скоро будет ночь, потом утро, потом снова закат, а потом восемь утра. А потом… и что потом, чувак, что? Что, черт возьми, ты собираешься делать? Что ты способен сделать?»

В доме Сара проигрывала одну из тех хриплых старых пластинок Дилана, принесенных с собой из Виллиджа. Пронзительный голос, вестник минувших эпох, выводил, как будто насмехаясь над Джеком, с непринужденной и заезженной иронией:

Если бы старина Боб Дилан был еще жив – он бы удивился, насколько своевременны его тексты двадцать лет спустя. Бедный параноидальный ублюдок родился слишком рано и не застал Царство Истинной Паранойи! Но уже тогда он точно знал, что будет происходить сейчас. Хотя не нужно быть провидцем, чтобы понимать: миф о добром Самсоне, берущий начало в веках, с той или иной периодичностью повторяется. Прямо сейчас Джек Баррон мог запросто представить, как идет в студию, включенную в сеть спутникового вещания, налегает на метафизические колонны, столпы – и обрушивает на головы филистимлян этот чертов храм…

Устроить эту расправу проще простого. Включить запись их с Бенни разговора в эфире. Вызвать Бенни в эфир и рассказать на всю страну (рейтинг аудитории – сто миллионов) всю правду о бессмертии в обмен на невозвратно загубленные детские жизни. Швырнуть правду в лицо сотне миллионов лишенцев – сказать, что где-то в нем сейчас есть частицы бедных детей, волшебные ростки жизни, стабилизированные раковые опухоли, изъятые из убитых лучевой болезнью тел, чьи хромосомы наверняка были не просто повреждены, а полностью разрушены. Может, хоть так наивные ротозеи по всей стране поймут, что за «герой» этот их Жук Джек Баррон, белый негритос… Может, хоть так они пробудятся из летаргии, хоть так раздерут Говардса на куски, уничтожат его Фонд, выдворят всех его подставных лиц… Стоит лишь подтолкнуть – и каменные стены рухнут. Они все раздавят, они все уничтожат, нужна только смелость для последнего толчка – и плевать, что под обломками останется и он, Джек, и его любимая Сара…

Баррон вздрогнул, когда вспомнил название песни Дилана. Разговорный блюз Третьей мировой. Да, вот как-то так, с небольших толчков, и начинаются войны… геноцид…

«Говардс, может быть, совершенно сумасшедший, но он знает, как обстоят дела, и кто знает, может быть, он прав, может быть, важно только одно – жизнь, возможность остаться в живых. Сара… да, Сара здесь, рядом – она под адреналиновым кайфом с тех пор, как мы вернулись из Колорадо; думает, что мы всего добились, и будем жить вечно бок о бок, и на завтра уже назначен Судный День для Бенни Говардса, ведь против него на ринг вышел сам Мини-Большевик Джек Баррон, чемпион-тяжеловес; завтра Третья мировая будет наконец развязана, отстреляются пушки, отгремят фанфары – и на рассвете, озаренные победой, мы с нею пойдем рука об руку, под звуки играющего на заднем плане боевого гимна, вперед – в великое достославное Навсегда. Ох, Сара… Ну давай, Джек, обманывай себя и дальше и говори, что все из-за Сары. Не будь ее рядом, ты все равно упал бы Говардсу на хвост – со всеми вытекающими последствиями, включая твое соучастие в детоубийстве. А дальше – по канонам: «банзай!» во имя Императора, будь прославлен он в веках! Конечно, ты бы так и сделал. Тысяча лет на кону… миллион… плевать – ты бы поступил именно так! Не будь Сары – ты бы разбился насмерть, но и Говардса забрал бы с собой. Аксиома!»

Насмерть… насмерть… Джек прокрутил это слово в уме, выжал его, как лимон, чтобы извлечь кислый сок из реального положения дел. Смерть – что там, за ее порогом? Никто так и не вернулся назад, никто об этом доселе не рассказал. Может, однажды какой-нибудь труп из числа покоящихся в гибернаторах разморозят – и тогда человечество узнает, каково это: побывать мертвым еще до момента наступления фактической смерти. Но в гибернатор путь заказан убийцам… никто не уложит в спячку обуглившийся, поджаренный на старом-добром электрическом стуле труп… поджаренный до черноты… «Если ты черный – когда ты уйдешь, то уйдешь с концами, и никаких тебе больше надежд». Как тебе такое, Белый Негритос? Конечно, ты бы похоронил Говардса в одном гробу с собой. Жук Джек Баррон смерти не боится; он всегда в центре внимания, а на миру и смерть красна. Только ради Сары Джек Баррон выбрал бы жизнь!

Разговорный блюз…

«Да, у тебя есть стиль, Баррон, ты идеальный парень на роль героя; откажись от вечной жизни, выбрось миллион лет на ветер – и кто знает, может быть, век спустя какие-нибудь очередные отщепенцы, собравшиеся на грязном чердаке, подумают, что Жук Джек Баррон (помните такого?) был отличным парнем, и миру много хорошего принесла его смерть…»

Белый Негритос. Ну не остроумное ли прозвище для всех нас? Тонкая белая масочка из папье-маше, нашлепнутая на черное ревущее ничто. Черный – цвет смерти, черный – цвет вечности, черный – цвет пустоты, цвет неудач, цвет воюющих джунглей, цвет засохшей венозной крови, чьи капли падают с губ алчного бледного вампира. Так давайте решим уже, на что поставим… на черное или на белое, на проигрыш или на победу, на смерть или на жизнь. Никаких промежуточных состояний и половинчатых выборов не предусмотрено. Ноль или единица. Жить вечно на куче трупов… или стать одним из трупов в куче, вот и все.

«Если бы не Сара, ты бы, Джек, навсегда остался на стороне неудачников, на стороне мертвецов. Ты извечно с ними – ну а как иначе, ты ведь долбаный Белый Негритос! Нечего и думать! Нечего и гадать!»

Ливень стеной обрушился на город, нереалистичный в своей мгновенности, похожий на киношный спецэффект. Грязно-серый нью-йоркский дождь заволок все и вся, размыл цвета и краски, оставив только серое на сером. За спиной Джека Сара включила цветомузыку, и огромная комната расцвела огоньками. Музыка, уютное оранжевое освещение, камин, все эти красные ковры и стены, обшитые дорогими панелями из настоящего дерева… Сара! Живая, по-юношески наивная и бессмертная! Ева в Эдеме его памяти, райская птичка в этом искусственном уголочке Калифорнии, воссозданном им на высоте двадцати трех этажей от всей нью-йоркской грязи! Джек подставил лицо дождю – пусть себе льет, жирный от нефти, черный от смога; постоял так немного, а потом, ощущая в душе тупую, ноющую досаду, все-таки вернулся в квартиру.

В гостиной пахло Вечностью. Безвременьем пропахли толстые ковры и камин с газовым пламенем в нем; мысли о вечном навевали дребезжащие гитарные риффы и плач гармошки, скрип двери и голос Дилана (мертвого Дилана) поверх барабанного боя дождя по граням прозрачного купола, ловящего блики цветомузыки. Вечность пахла как сладковатая вонь «травки», разлитая в воздухе, меж стен с полноцветными экранами, встроенными в цепь «сигнал-спутник-реальность»… меж этих электронных окон в огромную, ужасно далекую Вселенную… во Вселенную, пахнущую вечностью.

О, жизнь.

Жизнь – это запах дерева, обманчивое пламя, чад дурмана, музыка; синий цвет, красный цвет, изумрудный цвет – цвета, сверкающие попеременно в стеклянных гранях купола. Жизнь – это звук гармошки, пронзительно визжащей в ночи, ощущение напряжения всех мышц в теле при движении. Когда Баррон двигался по ковру, продавливая ворс весом, его ноздри щекотали запахи (дождя, пламени, травы, мускуса, женского тела, Сары), а на языке память пробуждала вкус… вкус ее губ… вкус огромной наэлектризованной Вселенной. Его кровь закипала в артериях от этого вкуса жизни… ибо его жизнь заключалась в Саре.

О, белизна ее тонко пахнущей кожи – праздник для глаз… исполненная плавных линий нагота в обрамлении расхристанного черного бархатного халата… Сара лежала, раскинув в бессознательном приглашении ноги, на оранжевом диване, отстраненно покачивая головой в такт музыке. В ее пальцах тлела сигарета «Акапулько Голдс» (пепел сыплется на ковер, черт), иогоньки цветомузыки чарующе непристойно ласкали ее роскошную плоть тысячей сверкающих пальчиков. На ее лице цвела открытая миру улыбка, улыбка дикого детского счастья, еще не поруганной детской наивности, и где-то за этим пасторальным фасадом, в недра ее тела, был запрятан мерзкий раковый биоматериал, патогенная форма жизни, что разгоняла по телу темную лимфу зла, в которой вечными отзвуками звучали крики убитых, уничтоженных вплоть до последней хромосомы мертвых детей, белых и, куда же без этого, черных… Но не стоит, не стоит об этом думать!

Пусть перед глазами задержится этот образ. Прекрасный образ, самый главный в темной церкви разума Джека Баррона со времен Беркли, Акапулько, Лос-Анджелеса… Сара будто и не старела – реальная и идеальная, с упругой грудью, с гладкой кожей, с распущенными светлыми волосами. Она здесь, в его квартире мечты, в подконтрольном ему континууме калифорнийской грезы; стоит только принять вещи такими, какие они есть, – и она всегда будет тут, вечно живая, с вечно живыми и жаждущими половыми железами… Но где-то там, под мягкой, зовущей наготой – темные включения, вкрапления зла, патогенные формы детской жизни, даже не взятой взаймы, а попросту отобранной — и темная лимфа знай себе сочится, сочится, сочится из них…

– Джек! Ты же промок до нитки, глупый! Ну зачем под дождем-то стоять…

Она вскочила. Ее грудь красиво подпрыгивала под черным шелком, когда она босиком бежала к нему. И Джек тоже двинулся навстречу ей, сбрасывая мокрые туфли (к черту этот ковер!) и снимая пиджак. Игривые пальчики Сары стянули с него рубашку, и сам он ловко вывернулся из брюк, отшвырнул их, и они застыли друг перед другом, слегка касаясь друг друга – она в этом роскошном черном халате, он в простых темно-синих «боксерах».

Ее взгляд, безмятежный взгляд из прошлого в Беркли в нью-йоркское настоящее, был Вечностью. Эти глаза победили и завоевали Джека однажды; они не уставали побеждать и завоевывать его теперь. Они могли делать это целую вечность!.. Вечно свободные, вечно девичьи глаза, манифестация непреходящей юности, полные желания обладать и давать… но где-то там, в глубине…

«Как было бы здорово, если бы вскрылось, что Бенни нас просто облапошил! – думал Джек. – Но, увы, это мне придется завтра облапошить Сару. Завтра вечером, любовь моя, ты узнаешь, какой он – твой великий народный герой. Завтра, когда я начну громить одного за другим конкурентов Бенни Говардса, вместо того, чтобы нанести удар ему самому, ты все поймешь. Это я не сумею от тебя скрыть – но, по крайней мере, ты никогда не узнаешь, что спрятано в твоем теле, кто оплачивает наш бесконечный счастливый банкет. Бросишь первый взгляд – и все будто бы идеально; но темная лимфа сочится, сочится, сочится где-то там, в глубине…»

Он отвел взгляд от ее невинных инкриминирующих глаз и сосредоточил внимание на ее зовущем к тактильным взаимодействиям теле – утлый треугольничек промежности, груди, свободно и естественно нависающие над немножко ввалившимся животом. Родинка, чуть смещенная от оси тела, красовалась над пупком, будто дублируя его. Взгляд Джека пополз ниже, как жук (Жук?..) к ее гладкокожим, налитым приятной полнотой женским бедрам. Такие тактильные! Такие гиперреальные! Она – как изваяние Микеланджело, выполненное из натуральной плоти в натуральную величину… более живая, чем сама жизнь… и, если играть в игру Бенни до конца – такой она и будет всю (вечную!) жизнь…

– Джек… – Она улыбнулась, мягко вздохнула, неверно истолковав его взгляд, позволила черному бархатному халату соскользнуть с плеч. Когда она высвобождала руки из рукавов, ее грудь призывно вздыбилась ему навстречу. Вскоре он уже ощущал мягкость ее грудей своим торсом, когда они сошлись; его сознание восхищенно застыло на границе меж их тел, и он внял силе ее крепких женских рук, сцепленных у него за спиной – сильных, молодых, неистово нежных женских рук, молодых, сильных и гладких, как… как у здоровой самки животного, как у молодой, как у сильной, как у здоровой, как у вечной.

Она со смехом потерлась о его грудь, зацепила его голой ногой и толкнула назад всем своим весом. Джек позволил себе упасть – и нежно, но неудержимо притянул Сару к себе, чувствуя мышцы ее плеч под атласной мягкостью кожи, под своими пальцами, чувствуя ее живот, прижимающийся к его животу. Плоть к плоти! Она стащила с него «боксеры», и ее тело затрепетало верхом на нем, излучая чарующие гармонии, и он обхватил обеими руками ее мягкие и подвижные ягодицы. Мягко-крепкие ляжки Сары сдавили его с обоих боков, подталкивая к влажной разгоряченной щели и распаляя, и он чувствовал, как ее короткая лобковая поросль любящей мелкозернистой наждачкой трется о мягкие кудри на его лобке. Губами и языком она выписывала на его груди влажные горячие следы, покусывала его за шею и подбородок, сверкая маленькими, чуть неровными зубами; розовый кончик ее языка игриво показывался наружу, и он, понаблюдав за этой его игрой в прятки немного, блаженно смежил веки, позволив своей нижней половине тела включиться в единый ритм, синхронизироваться и гармонизироваться с нижней половиной тела Сары. Их губы сошлись, в этот раз – крепко, не желая разрывать эту связь. Дыхание стало одним на двоих, и Джек почувствовал, как пещеры его души открылись перед сутью и сущностью Сары. Она билась на нем, будто неистовый фонтан голой плоти, и выгибала спину, когда он подавался вперед, в нее; вперед и назад – теплый язык Сары рвался ему в рот, сокрушая, видоизменяя натуру мужского-женского удовольствия, меняя эти натуры местами, переполняя его своей влажной инвазией. Ее язык был как отдельное существо, как трепещущий слепой организм, выползший из сокровенных глубин ее тела – тех глубин, в которых, перегоняя темную лимфу туда-сюда, притаились мерзкие патогенные чуждые новообразования, куски плоти мертвых детей, биоматериал зла. Он задыхался под напором ее языка – она набила ему полный рот пульсирующей плоти, и густой слюнный сироп, что заливался в него, был полон темной лимфы, потому что эта зараза уже наверняка по всему ее телу разошлась – сок, выдавленный из детишек, сожранных раком. И он закашливался, потому что не хотел это глотать, хотя и задним умом понимал – он сам давно уже полон этого, липко-сладкого плесневелого меда бессмертия, черного меда из черных детишек, уснувших навечно, утыканных катетерами и иглами с подсоединенными трубками, с этими тонкими щупальцами погибели, восходящими к неприлично толстому члену – трубопроводу Смерти; страшно представить, как этот аппарат, глуша стоны, протесты и мольбы, силком толкается в глотку, по самые гланды – тяжелый, свербящий массивный придаток, и в какой-то момент приходит осознание: нечем дышать, совершенно нечем, нет воздуха, мамочка, я умираю, я умираю, я УМИРАЮ. Рвотные рефлексы переполнили Джека против его воли. Лица мертвых черных детей. Влажные железистые языки – полные крови слепые паразиты, насыщенные отнятой у жертв лимфой. Нет, больше этого никак не вынести! Жгучая рвота заклокотала у Джека в глотке, пока нижней половиной тела он в жутком ритме молотка, вколачивающего гвозди в гроб, входил в Сару, а она азартно подпрыгивала на нем, будто крышка гроба, в чьих застенках мучился от нехватки воздуха похороненный заживо…

В паническом рефлекторном спазме он оттолкнул рот Сары, потрясенной ужасом того, что он только что испытал, – и она завалилась на бок рядом с ним, растерянная и разбитая. Он уставился на нее взглядом загнанного зверя, отделенного от пасти капкана считаными дюймами.

– Джек… что… что случилось?..

Она смотрела на него уязвленными, ошеломленными глазами, а Джек чувствовал, как кожа на скулах туго натягивается, как горит изнанка щек, как язык превращается во рту в грубую подошву старого ботинка – будто он хапнул полную ложку присыпки, сделанной из обезвоженных алюминиевых квасцов.

«Нет, – сказал он себе, – я не смогу жить с ней, если каждый раз, целуя ее, буду чуять поганый привкус темной лимфы – дистиллированных жизненных соков, отнятых у кого-то другого. Я должен все рассказать ей – иначе мы сделаемся лишь конгломератами вонючей плоти друг для друга, а бессмертные души наши разлучатся навек, оттолкнутся одинаково заряженными полюсами магнита. Я точно не смогу лгать ей целую вечность. Я должен ей все рассказать – и будь что будет!»

– Послушай, Сара, – прошептал Джек, – я… мне… мне нужно кое-что тебе сказать.

Она легла на него, обхватив его щеки своими вспотевшими ладонями.

– Что случилось? Боже, ты очень плохо выглядишь. Когда я целовала тебя… – Сара зябко повела плечами. – Господи, мне в какой-то момент показалось, что ты… что тебе… что тебе от меня противно. Это же не так, Джек? Объясни, что происходит!

– Дело не в тебе, Сара. Клянусь, детка, ты ни при чем. Дело во мне… во всем чертовом мире… и в этом ущербном подонке Бенедикте Говардсе!

– В Бенедикте Говардсе? – озадаченно переспросила Сара. – Какое отношение Бенедикт Говардс имеет к нашим занятиям любовью?

Джек провел холодной огрубевшей ладонью по лицу, потер глаза. Разве же это просто – сказать, глядя любимой женщине в глаза: «Детка, мы с тобой злодеи. Мы – убийцы, ясно? Убийцы детей. В нас трансплантировали комочки плоти мертвых детей – их специально убили перед этим, облучили убойной дозой радиации, чтобы их лимфатические узлы как-то там волшебно стабилизировались. И теперь эти узлы – это наши с тобой узлы, гордиевы узлы, разбухшие от темной лимфы… и когда я целую тебя – о, Превеликий Господь, я могу уловить, какова эта густая темная лимфа на вкус».

– Сара, ох, черт! – заныл Джек, чувствуя бессмысленные спазмы тщетности, рвотную реакцию «выплюнь-выплюнь». – Мне нелегко это говорить. Мы убийцы, Сара, мы оба убийцы. Да, в нас теперь есть ростки бессмертия, но знаешь, из чего они добыты? Знаешь, как выглядит лимфатический узел? Это такой розовато-серый, ноздреватый комок плоти, размером с фасолину или даже меньше, скользкий, набухший от жидкостей… Эти штуки сохраняют нам жизнь… и теперь они способны вечно ее сохранять… но это уже не наши родные железы, Сара. Это трансплантат от детей. От выкупленных Бенедиктом Говардсом у бедняков, брошенных на бесчеловечные опыты, загубленных, замученных детей…

Его тело сотрясали судороги. Мурашки выплясывали сарабанду на его коже.

Глаза Сары вмиг словно удалились на расстояние в несколько световых лет; он ощутил, как ее тело обмякло, ее руки упали ему на грудь парой мертвых птиц.

– О чем ты говоришь? – каким-то глухим, не своим голосом спросила она.

– О том, что Говардс сделал с нами, – сказал он. – О технологии бессмертия. Пересадка желез и лимфоузлов – вот в чем суть. Его ученые подвергают их шоковому радиоактивному облучению, чтобы навечно стабилизировать – достичь «гомеостатического эндокринного баланса», как Бенни мне сказал. Но этот фокус проходит только с биоматериалом детей. Потом их железы изымают, а самих оставляют умирать от стремительно прогрессирующей лучевой болезни. Хеннеринг узнал о том, для каких целей Фонд скупает детей у бедняков, и это его свело с ума – и Говардс убил его, чтобы правда никогда не всплыла наружу. Чтобы сделать взрослого человека бессмертным, нужно изъять пару-тройку «отбалансированных» желез у ребенка и пересадить…

– Пару-тройку желез? – глупо переспросила Сара. – Но это же пустяки, наверное. И…

– Сара! – рявкнул Джек испуганно. – Опомнись, милая, – ты что, не слушала? Шоковое облучение! Стремительно прогрессирующая лучевая болезнь! Они достают этот материал из гребаных детей, а потом выбрасывают обезображенные трупы, прикапывают на каком-нибудь безымянном огороженном могильнике с табличкой у входа «Осторожно, опасные биологические и радиоактивные отходы»! Прикинь сама – раз мы с тобой бессмертны, это значит, что ради нас у одного и у еще одного ребенка отняли гребаную жизнь! Убийства детей – вот чем промышляет Говардс! Хладнокровные, мать их, убийства!

Сара мелко задрожала, ее плечи резко поникли в жесте внезапного коллапса; челюсть отвисла, а глаза превратились в два слепых колодца.

– Уб… убийства, – повторила она и сглотнула. – Убийство… – Она повторяла это слово снова и снова, одним и тем же тоном, пережевывая слог за слогом, покуда оно не сделалось полнейшей бессмыслицей, звуком ради звука. Джек обхватил ее щеки руками и встряхнул. Мышцы Сары обрели прежний тонус, но глаза ее остались где-то там – удаленные на целые световые годы, погруженные в электрическую изоляцию. И когда она заговорила вновь, ее голос прозвучал как радиопередача от командира космической экспедиции, высадившейся на северном полюсе Плутона, холодно и безлично.

– Он пересадил… что-то от тех детей в нас? Значит, дети… дети у него вроде ресурса, да? Вроде лабораторных крыс? Господи! Он режет детей заживо… выковыривает из них что-то… и помещает в нас? Господи, детей?..

– Пожалуйста, Сара, бога ради, не теряй сейчас голову, – беспомощно попросил Баррон, осознавая, до чего бесполезны и беспомощны эти слова; но он не знал сейчас других слов, они не шли ему в голову, он не ведал, как быть и что делать. – Представь, что я чувствую! До чего жестоко ублюдок Говардс обманул меня! Он заставил меня хотеть это бессмертие, искать это гребаное бессмертие, идти ради него на уступки с совестью, бороться за него… он буквально размял меня, как глину, и вылепил какую-то хрень! И теперь внутри меня…

– Так ты не знал? – жалобно спросила Сара с видом промокшей под дождем кошки. – Он тебе не рассказал? Ты не знал, как все пройдет, и только когда проснулся… он поставил тебя перед фактом?..

– Кто я, по-твоему, такой? – взревел Джек. – Думаешь, я бы согласился, если б знал? Думаешь, я позволил бы им убить ребенка ради вечной сохранности собственной шкуры? В твоих глазах я такое вот чудовище, да?

– Он совратил нас, – пронзительно прошептала Сара, и ее взгляд потускнел. – Он сделал это – этот монстр Говардс с его деньгами, с его легионом замороженных трупов, с глазами ящерицы, прошивающими тебя насквозь и назначающими за тебя цену, как за шмат мяса… У нас двоих никогда не было шансов против него, да и ни у кого нет шансов. Говардс может принудить кого угодно, заставить кого угодно сделать что угодно… обмануть, подчинить, развратить или убить. Никто не может тягаться с этим чудовищем. Он так и будет дальше покупать детей… потрошить их, как скот… они будут принадлежать ему точно так же, как принадлежим ему мы. Все будет принадлежать этой проклятой ящерице в белом, холодном храме смерти – все, везде и всегда…

– Сара! Ради всего святого!..

Ни с того ни с сего скрючив пальцы, Сара больно впилась ногтями Джеку в грудь.

– Ты должен остановить его, – затараторила она. – Останови его, скорее. Мы ведь просто не сможем с тобой спокойно жить… не сможем быть вместе… с этими штуками, что вшиты в нас… если ты его не уничтожишь! Скажи, Джек, что ты сможешь уничтожить Говардса!

Хоть ему и хотелось крикнуть громкое «да», реальность обратилась к нему некрасивым, выдолбленным из льда лицом. Единственный способ уничтожить Бенни – стать камикадзе. Они оба отправятся на электрический стул. Джеку предстоит умереть… стать мертвым… гнить среди червей, ничего больше не вкусив и не услышав, больше ничего не видя, больше ничего не чувствуя, больше ничем не будучи… отбросить свою молодость и возможность прожить с Сарой миллион долгих лет. Миллион долгих лет на гребне вязкой волны темной лимфы… миллион долгих лет барахтанья в болоте чужих жизненных соков…

– Я не могу! Не могу! – крикнул он. – Бенни слишком умен! Контракты, подписанные нами, – это еще и доказательства нашего соучастия в убийстве. Доказательства, имеющие силу в любом суде. Понимаешь, что это значит? Мы – злодеи. Если я разоблачу Говардса, он разоблачит нас, и все мы, дружно взявшись за ручки, отправимся под суд. Я не сумею прикончить этого гада, вместе с тем не прикончив нас!

– Это несправедливо! – вскричала Сара. – Мы ничего не сделали. Никакие мы не злодеи! Мы такие же жертвы, как и эти бедные дети… нам никто ничего не сказал!

– Такую же песню пели нацисты, вспомни! – бросил Джек горько. – «Никто из нас не поддерживал нацизм… мы все были партизанами… все восемьдесят миллионов человек в стране… мы не ведали, что творим, просто выполняли приказы». Яволь, мейн фюрер, – как нам приказывали, так мы и делали! Конечно, мы можем именно так и сказать судье… да вот только Бенни пообещал привести двадцать подкупленных свидетелей, чтобы те в один голос заявили: двое этих белых богатых засранцев совершенно точно знали, в чем секрет технологии бессмертия, они знали это до того, как подписали бумажки. Говардс сдавил нас в стальном кулаке. Мы ничего не можем сделать, чтобы сокрушить его.

– Но должен быть какой-то выход… нельзя же просто смириться! Как победить его?

– Только ценой наших жизней, Сара. Ты готова умереть… сейчас, в ближайшее время… зная, что мы можем прожить еще целый миллион лет? Хватит ли тебе смелости умереть?

– Нет, – просто сказала Сара, и ее глаза заволокла пелена мучительной боли.

– Вот и мне не хватит, – признался Джек и почувствовал, как его сознание пораженчески отстраняется, ускользает из мертвой хватки обстоятельств, упрощает себя до примитивного автоматизированного интерфейса с парой простеньких обратных связей.

– Это несправедливо… ужасно несправедливо… – пробормотала Сара. На ее бледном лбу выступила холодная испарина; взгляд стал таким же расплывчатым и непонятным, как образ в запотевшем зеркале.

– Можно сколько угодно спорить о справедливости, – подвел неутешительную черту Джек, – а факт остается фактом. Мы в заднице. Нас поимели. И дороги назад нет.

Тело Сары обмякло вновь – обратилось в безжизненный груз холодного человеческого мяса, похабно навалившийся на него. Воздух в комнате похолодел, мурашки поползли по голой коже… Джек и Сара встали и оделись, не обменявшись более ни словом. Будто чужие друг другу.

Глава 19

Сара Вестерфельд уронила пустую облатку и села на диван лицом к сумеречным огням Бруклина, ожидая, пока кислота подействует. «Что-то около семи сотен микрограммов, – подумала она. – Эта доза лежит здесь с тех пор, как я переехала к Джеку, но я никогда даже и не подозревала о том, что захочу закинуться снова, пока… пока…»

Ее тело дрожало, хотя стояла июньская жара, влажная жара, словно патока, текущая под ее кожей, словно густые липкие секреты, вырабатываемые где-то в ее теле…

Она встала, подошла к ближайшей настенной консоли, потянула за рычаг, и стеклянные двери на террасу закрылись; выставила термостат на семьдесят градусов по Фаренгейту, задала влажность как «среднесухую», и кондиционер начал нагнетать прохладный воздух через ряд отверстий, расположенных по кругу у основания граненого купола-потолка.

Подойдя к настенной централизованной панели управления практически всей техникой в квартире Джека, Сара поставила кассету с записью шума морских волн на бесконечное воспроизведение; настроила цветомузыку так, чтобы загорались только зеленая и синяя лампочка. Вернувшись к дивану, Сара принялась созерцать сумеречный пейзаж за заливом. Теперь он напоминал ей фреску. Стеклянные двери патио отделяли этот далекий реальный мир от утлой виртуальной реальности Джека, утопающей в шорохе несуществующих волн, аромате мокрого дерева и пляске сине-зеленых всполохов на потолке и стенах.

Она попыталась сконцентрироваться, смешать цвета и звуки в единый водоворот, чтобы ЛСД подействовал. «Лучший способ словить бэд-трип, – подумала она. – Боюсь, ничего другого меня не ждет. Смысл закидываться кислотой в ночь перед ответственным эфиром – когда Говардс, человек-рептилия, безопасно почивает на лаврах в своем выстуженном и белом, как кость, опорном штабе… смысл вообще хоть чем-то закидываться, когда мерзкие трансплантаты, куски мертвых детей внутри меня, вечно будут разгонять по всему телу… как там Джек сказал?.. темную лимфу».

Неприятная дрожь сотрясла ее (кислота начала действовать?), когда она вспомнила, как приняла наркотик, не задумываясь, – тут скорее сам наркотик принял ее, отдал строгий телепатический приказ, минуя ее сознательную волю, требуя высвободить что-то из темных морей ее сознания, поднять со дна старый, оплетенный водорослями галеон и повести хоть куда-нибудь, прочь от этой беспощадной реальности, полной беспощадных монстров. Ей просто требовалось уплыть, и сейчас она доверилась бы даже слепому, выжившему из ума капитану. В нашем городке родном жил да был моряк один, он рассказывал про жизнь в тихом крае субмарин…

«Все-таки шибает помаленьку», – отметила про себя Сара. Интуитивный страх охватил ее, когда ожил злобный внутренний голосок и напомнил: не нужно искать повода принять дурь, сам мир – это что-то, от чего должна помочь дурь; мир очень большой и страшный, это ЗЛОЕ место, Сарочка, и только дурь может помочь тебе сбежать хоть ненадолго от этого беспроглядного, беспросветного ЗЛА.

Зло, зло… Короткое слово имело архаичное, ритуальное звучание. Черные плащи злых служителей культа… темные делишки извращенцев вроде маркиза де Сада и целые главы, посвященные феодальным распрям Европы… Зло – кошмарное змееподобное существо, опасное слово из трех букв (как и, скажем, «нож»), стылое и скользкое, и довольно-таки, если подумать, старомодное… У з-з-зла белые з-з-зубы, как у акулы, или у з-з-змеи, или у Бенедикта Говардса, засевшего в белом храме з-з-за горами… храме силы Бога С-с-смерти. Зло – это мокрые з-з-зеленые твари под мшистыми камнями, в сине-з-з-зеленом с-с-сиянии луны, пирующее на жиз-з-зненных соках трупов… трупов детей, из-з-зломанных, ис-с-стекающих кровью…

Зло, зло, зло! Зелень и синь кружилась под куполообразным потолком. Зеленые и синие пятна – как злые осьминоги. Шум прибоя – это вздох злого морского чудовища, всплывшего со дна бездонного черного океана, и, эй, где же ты, бравый капитан, милый усатый морячок-толстячок, способный спасти меня от этой гадины с сухой кожей, сухой, как воздух в этой комнате-тюрьме, где же твое спасительное судно? Спаси меня, унеси меня вдаль, «вдаль по ветру и волне, и была желтым-желта субмарина в глубине».

ЗЛО! Такое короткое слово – и так много древней, первобытной силы в нем! Вечное и неизбежное ЗЛО! В Бенедикте Говардсе чувствовалась древность – тошнотворная злобная древность, как будто он проживал свою жизнь задом наперед, как будто тень будущего на миллион (лет, а не долларов, хотя в его случае и долларов тоже, ха-ха), пропахшего мощью и безумием, страхом и потом, уже сделала его какой-то нечеловеческой тварью. И не было доселе в истории страны более мертвого человека, ходящего, будто живой… миллионы лет, еще даже им не прожитых, уже сейчас ферментировали душу этого человека, сделали его чахнущим над златом вампиром, кровопийцей, падшим ангелом раковой опухоли, мертвым – но так и не умершим.

Ибо Говардс теперь бессмертен.

«Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно». Перед ее глазами пронеслось гротескное видение из зеленого пластика – в одной из съемных квартир эпохи Беркли (ощущается как другая геологическая эпоха) была штука эта, игрушка этакая, комично-ужасающая, косоглазая, облитая зеленой полимерной слизью гигантская пластиковая жаба, сидящая на зеленом пластиковом листе кувшинки посреди этакого мультяшного болота, в окружении жабят, ну или просто жабок поменьше. И все эти более мелкие жабы пытались дотянуться до свитка, который монстр-жабище сжимал у себя в воздетой вверх, словно в нацистском приветствии, лапе. И на свитке том значилось: «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно. Ты можешь стать жабой, но ты будешь жить вечно».

И лицо жабы начало меняться, когда звуки прибоя захлестнули Сару, словно огромная черная волна зла. Комичные прищуренные глазки превратились в холодные и темные очи Бенедикта Говардса, а смешная мультяшная ухмылка превратилась в гримасу, абсолютно безжалостную, хищную, нестерпимо всеведущую. Прыгающие в восхищении фигуры у ног этого монстра были зелеными пластиковыми людьми в огромной толпе, кучей дрожащих живых тел, тянущихся ввысь, к небу, и эти тела изо всех сил стремились попасть в широкую жабью пасть, чтобы быть пережеванными, разделанными на ломтики дымного ароматного человечье-лягушачьего мяса. Бенедикт Говардс, огромный идол жаб, рептилия и амфибия, человек и холодильник, высоко держал свиток, как факел статуи Свободы, монументально возвышаясь на фоне изрезанных, окровавленных небес, и в его отверстые уста стремился влиться огромный людской поток прыгающих к небу – так искорки порой взмывают ввысь от трескучего костра, маленькие, незначительные частички большого огня. «Поцелуй меня, и ты будешь жить вечно, – разил призыв со свитка. – Ты можешь стать ЖАБОЙ, но зато ты будешь ЖИТЬ ВЕЧНО!»

Символ бессмертия.

«В этом, – подумала Сара, – и заключается бессмертие Говардса. Конечно, мы целовали эту жабу. Лобзали прямо во влажные зеленые уста, похожие на пульсирующие железы, что служат неведомой цели в этом примитивном доисторическом организме. Жабьи уста знай себе скользят по нашим телам, как губы грязного старого извращенца. Они одновременно и снаружи, и внутри. Они лижут и сосут. Они истекают слюной, окрашенной кровью детей. Грязно-зеленая бессмертная тварь…»

Сара вздрогнула, пытаясь отогнать это видение, посмотрела через стеклянные двери на темнеющее небо над городом. Звуки прибоя обтекали ее, как вековечный, всезвучащий стон мира. Тоска, острая и постылая, охватывала ее, когда глубокие тени, разбросанные по углам комнаты, налились зеленым – стылый синий же, промелькивая где-то на самых краях поля ее зрения, так и остался оттенком моря. Вдруг разделительная стена между зелено-болотной реальностью зловонного зла, окутавшего ее, и плоской картиной реальности, панорамы города за стеклянными дверями, перевернулась – и Сара поняла, что больше не может себе позволить роскошь смотреть изнутри; надо выйти, попасть любой ценой наружу.

Волнистый сине-зеленый свет дрожал позади нее, как лес щупалец, и рев прибоя был подобен вздоху огромного морского животного, выброшенного на берег и умирающего: и все, казалось, прижимало ее к стеклу, будто за ней вырос пузырь и теснил ее наружу, давя и принуждая, пузырь, полный гнусных трупных газов со дна маслянистого зеленого болота. Сара физически ощущала это давление – будто слепые зеленые монстры, скрывавшиеся до поры в самых непостижимых кавернах ее разума, вырвались из глубин и принялись дружно выталкивать ее сознание из ловушки черепа.

Она застонала, прижалась к стеклу, дико вывернула открывающий механизм, но когда дверь наконец отъехала в сторону, оказалась в ловушке нахлынувшей реальности: ядовито-зеленый туман безумия и грохот прибоя позади нее превратились в нереальный кошмар, и можно было бы полностью списать это на бэд-трип, но влажный ветер города с миллионом огней подхватил ее и понес, как пушинку, в джунгли на побережье океана, в джунгли без конца и края. Реальнее самой реальности казалась ей отверстая впереди бездна, вакуум, более живой, чем она сама, прокол в бесконечность, куда она могла падать и падать, все дальше и дальше, пока, наконец, не сверзится в море самой себя и не исчезнет навсегда. Где-то там, в тех далеких морских просторах, пели сирены, зовя в Великое Ничто, обещая много такого, чего в этой жизни, в этом злом мире, никогда не достичь – и Саре пришлось посмотреть, пришлось подтолкнуть себя к краю окна в бесконечное черное море…

Она вышла на патио, и реальность снова изменилась. Реальность стала напоминать вход в тибетский монастырь, стоящий в аскетическом одиночестве на вершине горы. Отношения между ее личностью и Вселенной в этот момент совершили скачок – как если бы внутри нее дальнозоркий телескоп вдруг сделался еще более дальнозорким, переключился на высшую из доступных степеней приближения. Выйдя наружу, Сара почувствовала, как за ее спиной куполообразный потолок разлетелся, будто грянув о щит Уиппла, и просыпался вниз, в калифорнийский заповедник, острыми осколками – оставив ее голой и беззащитной посреди черных болот, начинавшихся где-то на краю ее существа и далее простиравшихся безгранично и бесконечно.

А далеко под ней – сверкающий ковер уличных фонарей и звуков; наэлектризованный город колышется, будто море раскаленной протоплазмы, коробится, образуя волнистые психоделические узоры, от сияющего на горизонте Бруклина до подножия бетонной горы, на чьей вершине она стояла. Огромный глаз бога воззрился на нее с небес, нежно касаясь ее своими титаническими ресницами-ложноножками, придатками амебы размером с целый континент. Глаз созерцал пеструю необъятность ее души, вселяя трепет и восхищение.

Пока позади нее вздыхал и охал шум прибоя, Сара подошла к парапету, глянула вперед и вниз – и ей показалось, что она находится на границе, на границе между этим живым и человеческим организмом огней и черной глубиной зияющей бесконечности в вышине.

Бессмертие было лужей электрического света, протекшей со звезд, и Сара застыла здесь, на краю, балансируя на острие бритвы, между жизнью и смертью, между эфемерностью и вечностью, человечностью и бессмертностью, ясностью ума и божественным безумием – и оно, безумие это, было сильнее ясного ума, куда более насущнее. Оно и было дорогой туда, где можно было слиться с бесконечностью за пределами времени. Если бы ей хватило здесь и сейчас смелости поднять якорь и отчалить от берегов самой себя и доверить свою судьбу этому морю всепрощения, она бы стала с той бесконечностью за пределами времени навек единым и неделимым целым…

Сара полуобернулась, словно желая оглянуться назад – и сине-зеленая мгла в комнате, где вздыхал прибой, живо, грязно и насмешливо напомнила ей о скользких тварях внутри ее тела, о метастазах, сочившихся темной лимфой. Именно на волнах темной лимфы Сара и приплыла в это место.

Теперь шум прибоя, казалось, доносился снизу, как будто огромное невидимое море разбивало свои волны о край парапета, где она застыла, взывая к ней нечленораздельным голосом вечности, призывая ее броситься в бурлящие волны, способные унести песчинку по имени Сара Вестерфельд очень далеко… в дальние дали… туда, где не будет рептилии по имени Бенедикт Говардс, прочь от его холодных крокодильих глаз, взирающих из недр холодильника – белоснежного храма смерти. Очень далеко от чудовища, напичкавшего ее ни в чем не повинное тело, продукт милосердного творения Всевышнего Бога, нечестивыми кусками плоти убиенных агнцев. Далеко, далеко, далеко…

На каменном постаменте в нескольких метрах от нее стоял видеофон. Пустой серый экран, казалось, бросился на нее голодным зверем. Джек! Джек! Ох, Джек…

ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… Литеры его имени ярко мерцали перед ее взором, а рука уже сама торопилась набрать частный номер телестудии. ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… —

– Сара! – Лицо Джека на экране видеофона выглядело как белая фосфоресцирующая маленькая луна. – Что-то случилось? У меня эфир через полчаса!

Несмотря на мизерный размер экрана, растрепанные вьющиеся волосы и бездонный взгляд заставляли тьму вокруг души Сары откликнуться электрическим потрескиванием.

– Что ты будешь делать на сегодняшнем шоу? – спросила Сара. Но Сара, сказавшая это, казалось, существовала немного впереди нее самой во времени – гостья из будущего, – и она поняла, что говорит только тогда, когда слова уже прорвались в мир.

– Да ладно, детка, ты чертовски хорошо знаешь, что мне нужно делать, – сказал Джек. – Бенни Говардс хочет, чтобы сегодня вечером я расхваливал его на все лады.

– Ты не имеешь права его хвалить, – поняла она, что говорит, и снова давление слов как будто придало ее языку, губам и щекам необходимую форму – это не она их говорила, эти слова, это они себя сами сказали. – Останови Говардса. Чего бы это нам ни стоило, ты его должен не хвалить, а завалить.

Лицо Джека исказилось в гримасе.

– Сара, умоляю, хватит! – бросил он. – Не души меня хоть сейчас!

Не души меня… не души… Обвинение как есть. Но Джека можно понять. «Он поступает так, чтобы защитить меня», – осознает Сара.

– Я не позволю тебе сделать это, – услышала она странный гулкий звук собственного голоса. – Ты пытаешься выхлопотать мне жизнь. Но мне эта подачка не нужна. Неправильно это. Я не позволю Бенедикту Говардсу быть твоим хозяином только ради того, чтобы мне оставаться в живых. Я не позволю тебе пасть так низко.

– Вот только не надо мученических речей, ладно? Дела и без того дерьмовые, – сказал он, и Сара почувствовала абсурдную гордость за то, что он обращается к ней таким тоном, будто бы она была какой-то важной фигурой из мира игрищ власти. – Не обманывай себя, Сара. Все сложилось бы точно так же, даже если бы я ввязался в это один. Я не хочу умирать, вот и все. Неужели это так трудно понять?

«Он лжет, – думала она, – лжет ради меня, и я люблю его за это. Но он не должен сдаться. Не должен продаться, стать приспособленцем. Я ведь пошла на сделку с Говардсом в том числе и ради этой цели».

– Ты делаешь это для меня, – говорил ее механический, самоуправляемый голос. – Знаю я это, и все. И лжешь ты тоже ради меня. Спасибо, Джек, мне приятно. И все-таки, будучи сторонницей Борцов и одной из последних истинных хиппи, я не могу позволить тебе то, что ты хочешь сделать.

– Что это еще за разговоры, черт возьми? – сказал он, и его голос казался металлическим и нереальным, но в то же время усиленным и более реальным, чем реальность, благодаря видеофонному соединению. – У тебя прорезалась мания величия? Послушай, детка, не надо этих странных идей… ты знаешь, как я к тебе отношусь, но даже ты не имеешь права так мной помыкать.

– Что не дозволено мне, то вдруг дозволено Бенедикту Говардсу?

Она, может, и не собиралась это говорить – эти слова себя сами изрекали, опять-таки, – но на маленьком экране видеофона лицо Джека горестно скривилось, будто кто-то ударил его наотмашь под дых.

– Не Говардс помыкает мной! – запротестовал он. – Это просто… обстоятельства, вот и все! Дело не в Бенни, дело в мире, в котором мы живем… в самой гребаной реальности. Попробуй как-нибудь и ты пожить в реальном мире, Сара! Очень отрезвляет!

Сара смотрела на живой ковер огней, каким был город, на великое, страдающее тело человечества, чьей незначительной частью являлась и она сама, и на тьму вверху и внизу. Тьма будто звала ее голосом течения вневременного моря: звала, обещая прощение и выход – единственный из возможных выход…

– Неужели ты никогда не думал, – пробормотала она, – что есть вещи лучше реальности, чище нее… где никто не может поразить тебя смертью или детоубийством, коварством или злом…

– Черт, Сара! – прорычал Джек. – Думаешь, я не вижу, что ты закинулась кислотой? Ты думаешь, я не улавливаю, насколько бредово звучат все эти пустые слова? Опомнись же, детка… опомнись! Господи, ну почему ты такая – ну разве сейчас подходящее время быть под кайфом? Ну зачем, зачем ты опять накидалась!.. Вернись в реальный мир!

Глядя на экран с изображением Джека, серым на призрачно-белом фоне, находящемся за миллионы миль и тысячу лет отсюда, Сара сама задавалась вопросом – зачем? Дело ведь не в привычке, не в подсадке, не в каком-то там особом восприятии… просто в желании хоть на время оставить этот обезумевший, беспощадный мир. Что может быть хуже мира, правда, где Бенедикт Говардс вырывает из детей куски плоти и слизывает с них эликсир бессмертия? Что может быть хуже Говардса, живущего в одном с ней мире миллион лет? Даже если она примет все наркотики мира разом – кошмар не ослабнет. Кошмар никуда не денется, он вернется, когда спадет вуаль дурмана, и будет тянуться вечно, тянуться и длить сам себя, и от этого безумия никуда будет не деться… только если… Она подняла видеофон с подставки и поставила его на край парапета, так, чтобы экран был на уровне ее груди, и лицо Джека стало черно-белым призраком, смотрящим на нее слепыми, непонимающими глазами. Нужно заставить его понять… он должен понять.

– Пожалуйста, Джек, послушай, – слова рвались из нее потоком. – Нет спасения в том, что ты зовешь реальным миром. Это ловушка, захватывающая раз и навсегда. Никто из нее не убежит, кроме как через смерть. Уснуть и не видеть снов, потому как сны тоже по-своему реальны – вот каков выход. Реальный мир… да как же ты не понимаешь? Есть вещи куда более величественные… чистые, бесконечные, такие, что могут захватить тебя и смести все неважное… слившись с ними, можно обрести что-то большее, чем все, что есть здесь…

– Избавь меня от этого глупого буддизма! Я слушаю тебя сейчас – нет, пойми, я тебя реально внимательно слушаю, – и мне, черт возьми, страшно, потому что твои слова звучат так, будто у тебя не все в порядке с головой! Успокойся, Сара, и ради всего святого, сделай то, что я тебе говорю. Зайди в дом, сядь на диван, включи веселую музыку и подожди, пока это твое болезненное состояние пройдет. У тебя бэд-трип. Это одурманенность, и только, в тебе говорит. Все будет в порядке, когда кислота пройдет. Что бы ни происходило у тебя в голове, помни – это не будет длиться вечно, ты выкарабкаешься. Помни, что ты…

– Я выкарабкаюсь? – Сара поняла, что кричит. – Я ни за что не выкарабкаюсь! Это не бэд-трип – это я сама! Куски убитых детей во мне – это не трип, Бенедикт Говардс – это не трип, то, как я живу, – это не трип… это я, я сама, и я – это полный отстой!

– Сара, твоей вины нет! Это я, я нас в это впутал! Вини меня, а не себя!

Сара изучала его лицо, и даже в черно-белой нереальности экрана видеофона мужчина по имени Джек (ДЖЕК БАРРОН) выглядел ослепительно; Джек пробивал сумрак и темные напластования реального мира, фосфоресцируя и разя все стороны света. Долго смотрела Сара на говорящее лицо на нереальном видеоэкране, и сущность создания по имени Джек Баррон обрушилась на нее сквозь световые годы фосфоресцирующей реальности: голый беззащитный молодой Джек, чья голова лежала на подушке рядом с ней по утрам, ее Белый Рыцарь на красном, как большевистское знамя, скакуне, ее Белый Негритос, как все они его называли… вкус его языка на ее языке, вес его тела на ее теле, образ за образом Истинного Джека Баррона рвался сквозь черную завесь реальности и танцевал на границе ее сознания – изысканно, слепяще белый… Прыгая, взрываясь, перекрываясь и меняя направление в узоре запутанных пульсаций, сумма образов образовала сущность, подобную огромному валу вздыбленных волн, поднятых рукою Творца, сущность, источающую свет, никогда не гаснущий… сущность и суть Настоящего Джека Баррона.

Но Джек, которого она видела, сморщенный и колеблющийся на крошечном экране видеофона перед ней, казался мучительным отрицанием того великого Джека, сиявшего на экране ее разума. Последний и был настоящим Джеком Барроном, Джеком, не признающим поражений в силу собственной полубожественной природы. Какие бы обманы ни насылал реальный мир, этот Помятый Джек по-прежнему оставался ДЖЕКОМ БАРРОНОМ (чье имя выписано пламенными заглавными литерами). О, сколько раз ей казалось, что Джек не прав, и сколько раз жизнь доказывала ей – прав, прав-таки? ДЖЕК БАРРОН… существо гораздо более важное, чем потрепанная беспорядочной жизнью хиппушка Сара. Разве она не знала эту правду всегда — даже когда сама не знала, что знает, – и разве она не любила его за это? Он важнее ее… важнее, чем кто-либо на белом свете…

«И эта полубожественная природа, это величие – именно то, что я отнимаю у него, – думала Сара. – Потому что он любит меня и не может дозволить того, чтобы меня больше не стало. Я, Сара, забираю у Джека – ДЖЕКА. Мы теряем тебя, Прометей, кричат люди, и великий плач стоит по всему миру эллинов… Если Джек лишится ДЖЕКА, то и я лишусь его, и весь мир… все из-за того, что я люблю его, а он – меня. О, как же несправедливо!»

– Джек… Джек… Я люблю тебя, прости, я ничего не могу с собой поделать, я люблю…

– Я тоже тебя люблю, Сара, – сказал он тихо, и великолепное нежное чувство вскружило ей голову. Она любила его и ненавидела себя за то, что он любит ее, – это его уничтожало.

– Я знаю, что ты любишь меня, и мне жаль… Мне жаль, что ты любишь меня и что я люблю тебя. Именно в этом проблема, Джек, – из-за этого ты совершенно забыл о том, какой ты есть, что сокрыто внутри тебя. Но я не дам тебе зачахнуть и сдаться. Я этого не допущу!

Не допущу, прогремело похоронным набатом во всем ее существе. Не позволю, чтобы так вышло, и все. Я должна спасти Джека… спасти его от человека-рептилии Говардса… от себя и от меня… от себя самой – в первую очередь.

И когда она смотрела на бесконечные огни амебоидного города, простиравшегося под ней, как толпа у подножия Арарата, она понимала, кто на самом деле был на вершине этой горы, на кого все смотрели. Вот кто мог пролить свет – уничтожить Фонд и мир бессмертия, построенный на детских трупах: Белый Негритос, президент Соединенных Штатов, борец за социальную справедливость. Люк не ошибался – это мог быть только Джек. Это всегда был Джек – за его спиной мощь целого народа, а маленькая потрепанная хиппушка Сара Вестерфельд с ее глупым законсервированным идеализмом висит на его шее камнем.

«Только я мешаю ему быть Джеком, тем ДЖЕКОМ БАРРОНОМ, который так нужен всем. Он любит меня, он всегда будет любить меня, он никогда не бросит меня, пока я жива, и я никогда не смогу оставить его, мы слишком вплетены друг в друга. Пока я жива…»

В следующее мгновение Сара обнаружила, что присела на узком бетонном парапете и держит видеофон перед собой, глядя на экран менее чем в метре от ее лица; ветер гудел над пропастью города, пролегшей внизу; ее мышцы напряглись, как у кошки перед прыжком.

– Сара! Не глупи! – крикнул он. Сара видела, как он изо всех сил пытается взять под контроль безумный страх, и поняла: он победит, победит и это – отсутствие меня в своей жизни; он всегда, всегда побеждает всё и всех. – Ты приняла кислоту! – бросил он резким голосом, голосом укора и контроля. – Ты просто одурманена… немедленно отойди от края! Спускайся… медленно, не торопясь, без резких движений… сначала поставь одну ногу, на нее перенеси свой вес, иначе… Сара! Опомнись! Делай, что я говорю!

– Я люблю тебя, Джек, – сказала она крошечному, далекому изображению на экране. – Я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня. Вот почему я должна это сделать. Ты должен быть свободен… свободен от меня, чтобы действительно быть Джеком Барроном. Только так ты сможешь понять, кто ты на самом деле. Только так ты будешь волен делать то, что должен делать. Лети на свободу! Пока я жива, ты всегда будешь словно в клетке. Я иду на этот шаг, потому что люблю тебя и потому что ты любишь меня. Прощай, Джек…Помни – это все от моей большой-пребольшой любви к тебе.

Она судорожно выпрямила ноги и застыла, покачиваясь на узком парапете, а видеофон все кричал:

– Не делай этого, Сара, Боже, не делай этого! Ты одурманена! Это никакой не выход! Господи Боже, не прыгай! Молю тебя, только не прыгай!

Но этот голос был слабым и искаженным и шел из совсем другого мира, из нереального черно-белого мирка видеофонной связи. Этот голос терялся в реве ветра и моря, давившего ей на спину зеленой рептильной мглой, криками загубленных детей, бряцанием оружия где-то там, в далеком мире власти. Но парапет был как водораздел, водораздел между зеленым морем мерзости и непотребства – и успокаивающим черным бархатным океаном без берега и края, океаном из мягких черных подушек, зовущих к бесконечному сну без сновидений, чистому и избавленному от боли, угрызений совести, такому славному, зовущему ее…

– САРА! – Крик Джека был предсмертным криком мира, уже покинутого: воспоминания угасали, нереальный чудовищный универсум рептильной зеленой детоубийственной мглы увядал. Идол-Говардс пошатнулся на своем постаменте, дьявольскую скрижаль в его руке охватил огонь; листок кувшинки из зеленого пластика стремительно уходил под воду, таща за собой ложное божество. Тысяча цепей (и все они, эти цепи, – она одна, Сара) приковывали Джека к идолищу, но они рвались, лопались, отлетали во мрак одна за другой.

И вот Джек был наконец-то свободен, и осознание этого распространило сумасшедший, эйфорический, подобный оргазму спазм по мышцам ее ног. (Сара! Сара! Сара! – не уставал кричать где-то вдалеке видеофон, летя вслед за ней.) И Сара тоже была свободна, свободна как птица – воздух свистел у нее в перьях-волосах, сознание выплескивалось из нее в мир мощными волнами, мысли разрывались концентрическими волнами, которые растворялись во тьме, подобно клочкам легкого тумана; и вскоре все, что от нее осталось, – долгий крик, затухающий вдали; самая последняя из цепей (слово-вкус-запах-форма), чей победоносный разрыв окончательно погасил все ее чувства и мысли:

ДЖЕК и в его сетчатке водоворот звезд ДЖЕК и его

лицо искажается ДЖЕК тошнотворное ощущение

свободного падения ДЖЕК вздымается серый океан ДЖЕК

кто-то кричит внизу ДЖЕК кому-то страшно ДЖЕК

это все просто кислотный трип ДЖЕК ради тебя любимый

ДЖЕК страшно ДЖЕК помоги мне ДЖЕК я не хочу

ДЖЕК умирать ДЖЕК навсегда

ДЖЕК нет ДЖЕК нет ДЖЕК

нет ДЖЕК нет ДЖЕК

вспышка боли

такая яркая

ДЖЕК

•

Глава 20

•

Сара

Нет! Этого не

может быть, Сара,

ты не умерла, не упала

с высоты двадцати трех этажей

и не лежишь там, внизу, разбившаяся, в

луже крови… САРА! НЕТ! ЗАЧЕМ, О ЗАЧЕМ

ЗАЧЕМ ТЫ ТАК ПОСТУПИЛА СО МНОЙ, САРА!!!

«Зачем ты так поступила со мной…» Грязность, крайняя эгоистичная грязность мысли вернула разум Джека Баррона к реальности из наркотического оцепенения, охватившего с головы до пят и призывающего рухнуть наземь и выть, скулить, как умирающая собака.

Падая, видеофон показал ему кусочек беспросветно черного неба. А потом экран погас, и сообщение на нем известило: вызов завершен. Слепо нащупав «Акапулько Голдс», Джек сунул сигарету в рот, запалил и судорожным, глубоким вдохом вобрал в себя сладкий дым.

Зачем ты так поступила со мной… ох, черт тебя подери, Баррон! Зачем ТЫ так с ней поступил??? Сволочь! Бессердечный ублюдок! Сара! Сара!!! Ты же не… ты…

Он бичевал себя, представляя ее глаза: глубокие, как омуты, широко распахнувшиеся для него впервые, блестящие глаза девочки-подростка, лежащей с ним в одной постели на пыльном чердаке в Беркли («мой герой!»), темные и холодные глаза, сверлящие насквозь и велящие «Поди прочь!» в тот день, когда они расстались, глаза невыразительные, будто бы отчужденные, когда состоялся их разговор прошлой ночью (последней ночью! Мы с Сарой были вместе в последний раз и провели это время, будто чужие друг другу люди!), бедные, потерянные глаза, похожие на окна с видом на кислотные джунгли… Он видел, видел, как отчаяние разрастается в ней, и все, что мог, – ворчать в гребаный видеофон, пока взгляд ее становился все безумнее и безумнее, по мере того как ее все глубже и глубже засасывало в кислотный кошмар, глаза, обращенные в ничто, в водоворот ЛСД-безумия – и все, что ему осталось, – смотреть в этот сраный экран, пока она летела вниз… бедные безумные глаза человека, потерявшего все ориентиры… и он ни хрена не мог сделать – только смотреть, как она летит вниз!

Сара, Сара, Сара… Нет больше Сары, никогда больше не будет другой такой Сары. От Сары осталась дыра, проем в ночном небе, откуда веет черным ветром, и ничто не закроет эту дыру, никто не заполнит ее собой – ни сейчас, ни через миллион лет, а у него ведь будет этот миллион лет, миллион лет без нее, миллион лет воспоминаний о том, как она падает с крыши, миллион лет, чтобы прочувствовать правду о том, что это он убил ее…

Ну погоди же, жалобно заблеял голос прагматичного Жука Джека Баррона, довольно-таки растерянного в этот безумный миг. Ну не надо так… Ну да, ты виноват, но не вся же вина лежит на тебе, правда ведь? Правда ведь??? Это все чертова кислота! Запрети ее, продвинь массам закон о запрете вообще любых наркотиков! Только это ты и сможешь сделать, а чтобы спасти ее, ты ничего не мог сделать, правда же? Бедная Сара сошла с ума, вернулась к старым хреновым привычкам от горя и стресса, и посмотрите-ка, что вышло, правда же???

«Нет, – отрезал другой, безжалостный голос. – Нет, неправда. Она сделала это, чтобы спасти меня, – она так сказала. Чтобы освободить меня, сделать снова одиноким ковбоем, героем-большевиком, которым я никогда на самом деле не являлся… чтобы спасти меня, но от чего? От жизни? От забот? Возможно – мне уже все по барабану. Сара! Ты не только себя убила – ты и меня прикончила. Ты забрала с собой все лучшее, что было во мне. Мое нутро ты зацепила в полете и вырвала с корнем, и ничего живого не осталось – вытекла вся кровь, высыпались все органы… там теперь одни проводки, электрические цепи, маленькое транзисторное радио, черт бы его побрал. Я даже плакать не могу… ты мертва, и ничего нет. Тебя убило не то, что я сделал, Сара, а то, кем я являюсь. Убийца… вампир, живущий кровью детей… хотя, даже не это, правда, Сара? Не это, а мое поражение перед Говардсом. Ты просто поняла, что я и правда стану ему подыгрывать. Я продался. Мое тело перестало быть моим, моя душа – тоже. Не ты убила меня, не я тебя убил – мы и так оба вернулись из Колорадо ходячими мертвецами. Мы умерли, как только поняли, что больше не можем даже касаться друг друга, прошлой ночью нас обоих убил этот чертов Говардс. Он убил нас обоих и сделал бессмертными, разве это не хорошая шутка? Сара… Я не в силах плакать по тебе, у меня больше нет слез. Но… я могу убить ради тебя, детка, я могу убить этого чертового Говардса! О да, я могу убить его за тебя, конечно! Я все еще могу ненавидеть его, конечно! Может быть, ты поступила глупо, но правильно, потому что теперь-то я точно сделаю то, что хотел, чего ты хотела, чего хотят сто миллионов глупых ублюдков у экрана. Конечно, я устрою всем шоу – такого вы еще не видели! Хотели геройства? Получите! Уверен, вам не понравится! Пора показать наивным, раз и навсегда, как обстоят дела на самом деле… У меня же в руках сенсация – я что, не воспользуюсь ей?»

Зазвонил видеофон. Баррон принял вызов, и на экране появилось лицо Винса Геларди – пепельно-серое, ошеломленное, – и Баррон понял, что Винс знает еще до того, как Винс пробормотал:

– Джек… только что звонили из полиции… Сара…

– Я видел, как все это произошло, Винс, – просто сказал Джек, решив избавить Винса от лишних слов. – Ничего не говори. Даже не говори мне, что сожалеешь. Я знаю. Я все и так знаю.

– Джек… Извини, что вынужден напомнить… но у нас эфир через девять минут. Я тут пытаюсь достучаться до руководства телекомпании, чтобы пустили запись какого-нибудь старого эфира, и…

– Не нужно этого, – отрезал Джек. – У нас будет шоу этим вечером. Ради Сары! Шоу должно продолжаться, что бы ни случилось!

– Джек, тебе не обязательно…

– Не обсуждается! Нас ждет веха в истории американского телевидения. Увидимся в студии, Винс. И спасибо тебе за все хлопоты, друг.

– Джек, – сказал Винс Геларди, чье лицо было серым и бесцветным, слишком реальным, чтобы казаться реальным в волшебном царстве сетевого телевидения, в будке за стеклом диспетчерской. – Послушай, тебе не обязательно выходить в эфир. Я получил сообщение от начальства, они не против проиграть запись прошлого месяца, если ты… ну…

Джек Баррон сел в белое кресло перед черным занавесом с психоделическим фоном, взглянул на оператора – он ни разу не замечал присутствия этого парня во время эфиров, – и заметил, что телесуфлер включен и ведет отсчет: «3 МИНУТЫ». Оператор таращился на Джека с белым лицом. Атмосфера катастрофы, казалось, распространялась на всю студию.

И это его раздражало. Руководство телекомпании, будь оно проклято… ведет себя так, будто этим гадам взаправду кого-то жаль! Будто их действительно волнует, что я чувствую к Саре! Сейчас они наверняка прикрывают тылы: «Ну, если этот тип выйдет в эфир после того, как узнал, что его баба умерла, наверняка напортачит… рейтинги упадут, люди будут над нами смеяться… кто знает, что сейчас у этого дурачка Джека на уме. Винс, скажи нам, он готов выйти в эфир, без шуток? Прощупай ситуацию хорошенько! Черт, если мы выпустим запись в эфир, не анонсировав такой расклад заранее… после того, что Джек показывал последние несколько недель… ох, плакали наши рейтинги!»

«Что поделать, – думал Джек, – таков шоу-бизнес. Шоу должно продолжаться, и так далее. Но почему шоу должно продолжаться? Ни для кого не секрет: если бы его прервали, зрители могли бы поверить, что за образом Джека Баррона скрывается всего лишь такой же человек, как они, и это стало бы разочарованием для большинства. Достаточный повод хоть как-то собраться с силами». Однако Джека разозлило, что студийные боссы поставили на нем крест заочно. «Шоу должно продолжаться, несмотря ни на что» – конечно, это бред, но что не бред в этом мире? «Шоу должно продолжаться», и господа Важные Шишки вскоре будут таращиться на свои рейтинги с благоговением – потому что грядет Ночь Камикадзе, Величайшее Шоу в Мире, Абсолютный Цирк, где на арене – две полноцветные восходящие звезды политической игры, два аса, готовых разорвать друг дружку на куски.

– Довольно, Винс! – сказал Баррон, осаживая его голосом, точно кнутом. – Я выйду в эфир, и нас ждет такое шоу, какого еще никто не делал. Оставайся в одной упряжке со мной, держи меня в эфире любой ценой, что бы я ни вытворял. Поверь мне, я знаю, что делаю. Если ты перекроешь мне кран и поставишь мнение трусливых собак из руководства выше мнения меня, твоего дорогого брата по духу, а не по крови… клянусь, я тебя уволю и урою.

– Эй, чувак… – обиженно протянул Винс. Надпись на телесуфлере мигнула – до эфира осталось две минуты. – Что за разговоры? Вперед! Это твое шоу!

– Извини, Винс, я не хотел тебе угрожать, но мне нужно убедиться, что ты на моей стороне и что ты позволишь мне выйти в эфир, несмотря ни на что, и к черту телекомпанию и весь совет ее гребаных директоров, – пояснил Джек. – Мне предстоит совершить нечто более важное, чем просто провести программу, – и я должен знать, что ты мешать мне не станешь. Пришло время перейти к делу, чувак: на кого ты работаешь – на телекомпанию или на меня?

– Где я был восемь лет назад? – ответил Геларди, все еще обиженный. – Ты – лучший в своей области. Ты и есть это гребаное шоу, Жук! Это твое творение – не мое и не ребят из руководства. Не нужно меня о таком спрашивать. Ты знаешь не хуже меня, что я работаю на тебя.

– Ну, тогда по коням. Звони Бенни Говардсу… и не волнуйся, я гарантирую тебе – этот мудак ответит.

«90 CЕКУНД» – сообщил телесуфлер.

– Ты позвонишь первым?

– Сегодняшний вечер – особенный. Премьерный, я бы сказал. Пробуем новый формат.

Геларди пожал плечами, и на его лицо вернулось подобие улыбки:

– Кого поставить в резерв, если вдруг что-то пойдет не так?

– В этот вечер – никаких резервов. Работаем без них. Только Говардс и я, баш на баш.

Винс посмотрел на него странно, испуганно, затем слегка ухмыльнулся и повернулся к видеофону. «30 секунд» – торопил телесуфлер.

Ожидая, Баррон неподвижно смотрел на серо-зеленое лицо монитора. Он чувствовал пустоту внутри себя, в сырой пещере, населенной призраками, и экран действовал сейчас на него почти гипнотически; у Джека создалось впечатление, что его внутренняя пустота выходила навстречу пустоте экранной, чтобы слиться с ней, образовать устойчивый канал в какой-то другой мир. Во Вселенной будто ничего и не осталось больше, кроме экранчика и электрической цепи, питавшей его. Даже телевизионная сеть, логически выступавшая главным выходом к сотне миллионов других экранов, казалось, не существовала. Только он, Джек – и электронно-лучевая трубка.

И вот экран явил его имя – красные буквы (намеренно грубые, имитирующие стиль уже традиционного граффити «Янки, вали домой» на стенах в Мексике, Кубе, Каире, Бангкоке, Париже) всплывают на простом темно-синем фоне. Грубый закадровый голос прозвучал поверх недовольных воплей:

– Все достало так, что жуки перед глазами пляшут?

Монтажная склейка – камера рыщет поверх голов студентов, слушающих какого-то очередного агитатора Народной Америки, баптистского проповедника; поверх голов солдат в шеренге и плачущих матерей, поверх прирожденных неудачников, кучкующихся перед двухдолларовым игровым автоматом.

А грубый голос продолжил – цинично-обнадеживающим тоном:

– Тогда прижучь Жука Джека Баррона!

«ГОВАРДС НА ЛИНИИ», появилось сообщение на суфлере, и почти одновременно с ним его лицо появилось на экране. Небывало реальное. Будто бы даже слегка расслабленное – хотя внутри он был безумно напряжен, весь звенел, как туго натянутая струна.

– С вами Жук Джек Баррон, – произнес Джек, чувствуя, как шевелятся его губы, и видя, как эти шевеления с небольшим отставанием дублирует изображение перед ним. – И этим вечером нас ждет совершенно особенное шоу. Дорогие телезрители, вы уже не первый год, будучи разжучены каким-нибудь жизненным обстоятельством, звоните в эту студию – и я служу вам незримой рукой, протянутой к рукаву дорогого пиджака какой-нибудь важной шишки. Но этим вечером все будет немного иначе. Сегодня вечером основательно разжучен я сам. Значит, время послушать, что я могу сообщить вам, дорогие телезрители. – Он придал своему лицу неопределенно-недружелюбное выражение. Пусть Бенни пока попотеет. Пусть не понимает пока, по какому льду ходит, покуда не провалится в студеную водичку по шею. И да будет его черный умишко выпотрошен перед камерой. – Итак, сегодня вечером мы выясним о криогенной спячке, предлагаемой Фондом бессмертия человечества, нечто такое, чего пока не знает никто. Уже становится доброй традицией часто упоминать Фонд в наших выпусках – и те из вас, кто думает, что это просто совпадение, будут разочарованы сегодня. Уверяю вас, равнодушным не останется никто. Так что слушайте внимательно… и знайте: когда разжучен сам Жук Джек Баррон, клочки летят по закоулочкам. – Он опустил голову, собирая глазными впадинами тени, превращая собственное лицо на экране в хитрую маску божества-трикстера, и добавил: – Без лишних преамбул – у нас на линии сам мистер Бенедикт Говардс, основатель Фонда бессмертия человечества.

Подав сигнал Винсу дать ему три четверти экрана, он подключился к видеофону номер один – и в углу появилось лицо Бенедикта Говардса, обрамленное гиперреальным образом Баррона, полноцветным и грозным. «Ты сегодня играешь на моем поле, Бенни, – подумал он, – и на этот раз я пойду до конца, и ты увидишь, к чему привели все твои грешки».

– Это Жук Джек Баррон, мистер Говардс, и сегодня вечером мы собираемся докопаться до сути, чтобы узнать всю правду о… (Джек нарочно сделал паузу и выразительно, с очень рассчитанной хитрецой улыбнулся, увидев, как Говардс на мгновение застыл в испуганном ступоре, и потом резко сменил курс)… о законопроекте, передающем вашему Фонду право монополизировать сферу сохранения человеческих тел в состоянии гибернации.

И он видел, как лицо Говардса тает, как желе, все напряженные мышцы расслабляются с вялым мгновенным облегчением, оставляя Бенни беззащитным перед следующим ударом.

– Хорошо, – неловко сказал Говардс. – Пришло время наконец развеять все эти нелепые слухи о моей во многом благотворительной организации.

Баррон улыбнулся, дважды нажал левую педаль, и Винс выдал Бенни половину экрана.

– Не волнуйтесь, мистер Говардс, – сказал он. – Когда этот эфир подойдет к концу, мы определенно все развеем. – И Говардс снова напрягся, осознав скрытую за этими словами двусмысленность. «Потей, ублюдок, потей, – подумал Баррон. – То ли еще будет».

– Итак, давайте поговорим немного о законопроекте о монополии на спячку, – сказал Баррон; он увидел, что снова заставляет Говардса проходить через серию настроенческих метаморфоз: напрягся-расслабился, напрягся-расслабился, из положения 1 – в положение 2, как рубильник. – По сути, этот закон обеспечит вашей, как вы метко подметили, «во многом благотворительной организации» полную монополию на гибернацию, верно? Ни одна другая организация не сможет легально замораживать тела американских граждан – и Фонд, заручившись полной свободой действий в правовом поле, сможет насаждать законы сам, так?

– Конечно же нет, – сказал Говардс, хватаясь за заранее приготовленный в Колорадо шест для прыжка. – Скорее, Фонд станет предоставлять коммунальную услугу, такую же, как телефон или электричество. Да, это будет монополия, но согласитесь – поставщики коммунальных услуг подчас только и могут работать, как монополии… но монополии, что строго подотчетны федеральному правительству и блюдут общественные интересы.

«Думаешь, какой я молодец, да, Бенни? Все, как и договаривались. Но погоди-ка… в программе возможны небольшие изменения».

– Ну, мне все это кажется разумным. Надеюсь, и вам, дорогие зрители? – спросил Джек у незримой аудитории, и образ Говардса на экране ухмыльнулся, как бы констатируя: «Ну вот, наконец-то ты у меня в кармане». Баррон заставил себя ответить на эту ухмылку неким услужливо-подобострастным кивком, почти чувствуя присутствие Говардса здесь, в этой студии, во плоти. – Надеюсь, и вам. Но, думаю, пришла пора откровенно ответить на один смущающий вопрос… почему ваш законопроект столкнулся с неоспоримыми трудностями в Конгрессе, мистер Говардс? Почему его почти что блокируют? Знаете, в чем, по моему мнению, проблема, мистер Говардс?

– Скажите мне, мистер Баррон, – осторожно произнес Говардс. «О да, преамбула вроде как безобидная, Бенни, – но ты знаешь, что этого в твоем сценарии не было». Джек подал Винсу знак педалью дать рекламу через пять минут. Нельзя выпадать из регламента.

– Ну, я думаю, что есть небольшая семантическая путаница, вот и все, – сказал Баррон настолько мило и невинно, что Говардс учуял запашок сарказма – и страх закрался в его взгляд. Слишком тонкий маневр для этого мастодонта. Публика конечно же все заметила – Джек в этом не сомневался. Может, и не все сто миллионов человек у голубых экранов… но миллионов семьдесят-восемьдесят – точно. Этого вполне хватает.

– Что подразумевается под «семантической путаницей», мистер Баррон? – в пассивно-агрессивном тоне осведомился Бенедикт Говардс, и Джек почувствовал, как мало-помалу теряет контроль над собой, выходит в режим берсерка.

Но его публичный образ на экране мило, доброжелательно улыбался.

– Ваш законопроект застрял, потому что он неважнецки написан, вот почему. Ужасно много сложного текста… хотя все должно быть просто и понятно. Целые «подвалы» разных пунктов и подпунктов… иной раз довольно сложно понять, что за ними кроется. – Тут Джек извлек из-за отворота пиджака сложенный пополам пустой лист бумаги, прибегнув к очень старому грязному трюку Джо Маккарти. – Итак, мистер Говардс, – сказал он, поднося эту «липу» к монитору с лицом Говардса, принявшего очень обеспокоенный вид, – почему бы нам с вами не разобраться во всем прямо сейчас и объяснить сложные моменты всей нашей аудитории, сотне миллионов американцев? Возможно, так ваш законопроект будет принят быстрее. Почему бы не разогнать весь этот туман? – Он сделал выверенный, беспощадный акцент на последнем слове – и дал знак Винсу отдать ему три четверти экрана. Говардс тут же превратился в испуганного гномика, зажатого в углу. Джек вдруг понял, что для всей его многомиллионной аудитории происходящее на экране было реальностью – чем-то куда более реальной, чем сама их жизнь. Миллионы людей по всей стране разделяли один и тот же опыт, непосредственный и чувственный; история разворачивалась у них на глазах – и пусть даже это сказочка, имеющая смысл лишь на экране. Странная стылая дрожь сотрясла Джека, когда он впервые ощутил за собой уверенность в беспрецедентной силе, связанной с его изображением на экране.

«4 МИНУТЫ» – сообщил телесуфлер.

Джек превратил свой образ в стальную маску инквизитора, но говорил мягко и невинно, взращивая на контрасте гештальт неотступной кары:

– Так-так, что тут у нас… посмотрим. Согласно этому законопроекту, комиссия из пяти человек будет собираться, назначаться и даже распускаться по единоличному усмотрению президента страны. Забавная оговорка, вам не кажется? Похоже, комиссия будет полностью подконтрольна одному президенту, и тот сможет назначать кого хочет, когда захочет…

– Человеческая гибернация – комплексная проблема, – сказал Говардс, защищаясь, как сорванец, пойманный на краже варенья. – Если бы члены этой комиссии были назначены на определенный срок, они рисковали бы допустить ошибки, которые невозможно было бы исправить годами. И в этом случае на кону стоят человеческие жизни.

– Уверен, Фонд бессмертия человечества с величайшим уважением относится к, эм-м… человеческой жизни, – сказал Баррон, когда телесуфлер просигнализировал: «3 минуты». – Но вот что еще интереснее – этот подпункт, передающий означенной комиссии неделимое право «обсуждать и выносить решения о целесообразности всех операций, проводимых в любой рассматриваемый момент времени Фондом, или тех операций, что будут проведены Фондом впоследствии с целью продления человеческой жизни». Говоря простым языком, это означает, что Комиссия будет действовать независимо от Конгресса и фактически будет иметь право принимать собственные законы в области, гм, продления человеческой жизни.

– Ну, э-э… разве это положение не отвечает на самый первый ваш вопрос? – с видом умника спросил Говардс, стараясь держаться предельно невозмутимо (получалось так себе). – Не в обиду Конгрессу, но иной раз он слишком медленно реагирует на новые вызовы. Ну, скажем… допустим, однажды мы разработаем технологию бессмертия. Могут пройти годы, прежде чем Конгресс изучит и одобрит ее – и за это время миллионы людей умрут навечно. Комиссия, подобная той, какую мы рассматриваем, могла бы позволить нам действовать немедленно. Конечно, это большая ответственность для ее членов… но именно поэтому лично президент должен иметь возможность назначать и увольнять этих людей по своему желанию, чтобы комиссия оставалась под контролем… общественного мнения. Да, все это звучит сложно, но это абсолютно необходимо.

«Ищи дурака, – подумал Джек. – На самом деле этот пункт – не что иное, как развязка рук для Фонда, если с его методами согласен сам президент. И Бенни намерен сделать из президента новую марионетку – не из нынешнего, так из следующего. Времени у тебя, гад, в избытке! Если законопроект будет принят и в Белом доме появится твой приспешник, он сможет сделать убийство маленьких детей законным… или, по крайней мере, попросить закрыть на это глаза. Пришло время показать тебе, Бенни, другую сторону бритвы!»

– Другими словами, Говардс, руководить будете вы и президент. И Фонд будет иметь власть над Гибернацией и продлением человеческой жизни. И лишь президент, при любом из возможных сценариев, сможет сказать вам, что делать и чего не делать.

Говардс весь взъерошился, как пойманная крыса, и его глаза неприятно заблестели.

– П-президент, да, – выдавил он. – Но что в этом плохого? Вы что, не верите в пре…

– Я просто задаюсь вопросом, разумно ли доверять такую власть одному человеку, даже если он президент, – ответил Джек, и на телесуфлере загорелось: «2 МИНУТЫ». – Я имею в виду – человека, даже президента, всегда можно подкупить. При помощи денег… ну и каких-либо особых услуг, возможно…

– Мистер Баррон, вы говорите опасные вещи! – воскликнул Говардс, наконец-то теряя самообладание; его зрачки выплясывали мелкую, еле заметную чечетку, как при нистагме. – По сути, вы сейчас порочите имя президента США!

– Кто, я? – удивился Джек, попросив Винса выключить звук и предоставить Бенни три четверти экрана. – Я слишком вежлив, чтобы кого-то порочить. Я говорю о гипотетическом президенте в гипотетических обстоятельствах, так что все, чем я рискую, – гипотетический иск, верно?

Лицо Говарда представляло собой маску немой, беспомощной паранойи, обрамившую по всем углам образ Джека.

– Итак, давайте рассмотрим совершенно гипотетическую и надуманную ситуацию, – продолжил Джек, отдав весь экран Говардсу. – Предположим, ваш Фонд рано или поздно разработает метод избавления от смерти…

Лицо Говардса содрогнулось от ужаса перед сотней миллионов свидетелей, и в этот миг Джек забрал весь экран себе. «90 CЕКУНД» – объявил телесуфлер.

– Давайте разместим нашу гипотетическую ситуацию в неопределенном будущем, сразу после очередных президентских выборов, и скажем, не называя никаких конкретных имен, что только что избранный президент – это кандидат, предельно лояльный Фонду. Зрителям, конечно, ситуация покажется невозможной – ведь у Фонда, ну, подумаешь, какие-то там пятьсот миллиардов долларов денег… но если у него вдруг появится рабочая технология бессмертия… это уже звучит будто бы получше. Это уже звучит как интересная взятка…

Телеманьяки по всей Америке в этот момент – Джек готов был поручиться за это своей жизнью – затаили дыхание, подались вперед в своих креслах, сделали погромче звук. Все они не могли не понимать – вот сейчас прозвучит что-то до ужаса важное.

«60 CЕКУНД» – сообщил телесуфлер.

– Итак, предположим… просто в порядке бреда, – медленно излагал Джек, – что этот наш гипотетический способ сделать кого-то бессмертным имеет один досадный минус. Ну, допустим… в порядке бреда, опять-таки… что этот способ подразумевает трансплантацию в тело желающего получить бессмертие жизненно важных органов какого-нибудь донора. Когда вы отнимаете у кого-то жизненно важные органы – это называется «смерть», так? Уже не такие радужные перспективы… затратно и с моральной, и с материальной стороны, ибо предполагает наличие жертв. Другими словами, чтобы сделать кого-то бессмертным, Фонд должен убить кого-то другого. Я думаю, на юридическом языке для этого имеется весьма конкретный термин… «убийство», я полагаю.

«Настало время подготовить Бенни», – сказал себе Джек, когда суфлер отмерил ему тридцать секунд; и он позволил лучу жгучей ненависти, скопившейся внутри, проникнуть в его электронный образ – просто чтобы внушить сотне миллионов ротозеев у экранов, что сказанное им – вовсе не обязательно пустая болтовня.

– Видите, к чему мы приходим? – обратился он в камеру. – А это ведь самая простая из гипотетических ситуаций, друзья. Итак, гипотетически, если законопроект о монополии Фонда на укладывание в спячку будет принят в его нынешнем виде… и если вдруг человек в должности президента страны будет ставленником Фонда… и если вдруг гипотетически разработанная технология бессмертия будет требовать человеческих жертв – выйдет так, что Фонд бессмертия человечества сможет убивать людей и уходить от ответственности. – Джек сделал паузу, заполнив три секунды эфира гробовой тишиной, чтобы убедиться – никому не грозит опасность пропустить мимо ушей то, что он вот-вот скажет. – Это все, как водится, гипотеза, – произнес он, и последнее слово из его уст прозвучало как обвинение. – Но факт остается фактом: Фонд делает все возможное, чтобы законопроект был принят, и это уже не гипотеза. Многие люди, слывущие в своей сфере деятельности авторитетами, сообщают об определенных разногласиях между Фондом и кандидатом в президенты, не так давно умершим при странных обстоятельствах… и в этом тоже ничего гипотетического нет. Но скоро мы постараемся узнать немного больше обо всех этих гипотезах, если мистер Бенедикт Говардс не побоится оставаться на связи – сразу после небольшой рекламы от наших спонсоров…

* * *

– Джек, что происходит? – спросил Винс по внутренней связи, когда пошла реклама. Он казался безумно встревоженным, но в то же время его лицо лучилось каким-то безотчетным восторгом. – На нас обрушился шквал звонков, а Говардс бормочет какую-то чепуху. Нет, в смысле – буквальный бред, Джек! Грозится убить тебя и упоминает какие-то «круги теней и выпотрошенных негров»… бессмыслица какая-то. Он в плохой форме, Джек, и одному Иисусу ведомо, что он выдаст, если мы оставим его в эфире.

В горячке боя Джек ответил своим дерзким голосом Жука Джека Баррона:

– Не поминай имя величайшего из хиппи нашего всуе, Винс, он тут ни при чем. Передача называется «Жук Джек Баррон», а не «Иисус Всеблагой Христос», верно? Слушай меня – я знаю, что вот-вот выдаст Говардс. Просто поверь мне на слово. Удерживай вызов на линии и верни его мне, как только выйдем в эфир.

Винс вздрогнул за стеклом диспетчерской. «60 CЕКУНД», – мигнул телесуфлер.

– А стоит оно того, Джек? Если позволить такому типу, как Говардс, знающему тайны половины могил в стране, нести в эфире бред… только вообрази, сколько исков предъявят нам его спецы по связям с общественностью.

– Я тут ведущий или как? – сухо осведомился Баррон. – Но… знаешь, ты немного прав (Могу ли я помешать Говардсу ликвидировать меня? Сойдет ли мне это с рук?). – Давай поступим вот как. Когда я говорю – давай мне три четверти экрана и глуши звук у Бенни. Когда нужен его ответ – дай ему помолоть чепуху пару секунд, а потом снова глуши. Три четверти у меня, у Бенни – беззвучный режим… так и будем играть. В две-три секунды он не сможет втиснуть больше двух-трех слов, правда же?

– Ах, этот старый грязный Джек Баррон, которого мы все знаем и любим, – протянул Геларди. – Минута до эфира, кстати.

Когда на экране прошли последние секунды рекламы «Шевроле», Джек Баррон снова почувствовал всю свою власть над этим эфиром. Он мог поклясться, что в этот момент из его головы тянулись невидимые провода и он включен в сеть спутникового телевидения напрямую. Узоры иллюзий, выплетаемых им, могли не иметь под собой никакой реальной основы – и все равно становились реальными, как только попадали в сеть и доходили до ста миллионов чужих мозгов. «Не на жизнь и смерть бьемся, – подумал он, – только я и Бенни, и у этого ублюдка нет ни единого шанса. У него в руках могут быть все карты реальности, но на моем поле  у него нет шансов добиться успеха, потому что на этих сотнях миллионов телевизионных экранов он будет говорить только то, что я позволяю ему говорить, он будет только тем, что я от него оставлю. Это мой дом, тут я задаю хорошие манеры»

И Джек наконец полностью понял, чего хотели Люк и Моррис. Не имело значения, что он не подойдет на пост президента; человек из плоти и крови в студии не имел значения… единственное, что «играло», – картинка, явленная на экране сотне миллионов ротозеев. Эта картинка была всем – ибо, когда дело доходит до реальных событий, большинство бедолаг воспринимает их только через продемонстрированный им публичный образ.

«Как интересно получается! – думал он, глядя на надпись «В ЭФИРЕ» на телесуфлере и на образ своего лица с глазами, темными от угрюмой силы (а на самом деле – от удачно падавших теней, ибо этот особый наклон головы Джек отточил до блеска за столько-то эфиров). – Я могу провернуть что угодно на этом чертовом экране, что угодно… в такой реальности никто не сравнится со мной, кем бы ни были другие в реальной жизни, которую никто не видит. То, что происходит на экране, – мое слово, воплощенное в жизнь. Господи, а ведь как давно на пост президента страны не избирали человека! Начиная с Гарри Трумэна – одни образы, имиджи. А по части образа и имиджа – кто способен тягаться со мной?»

Черно-белое лицо Бенедикта Говардса в левом нижнем квадранте было просто жалким; у него не было шанса победить, ибо вся страна видела не реального Бенни, а Бенни-образ, подретушированный и отредактированный под нужды Жука Джека Баррона.

– Итак, – объявил Джек, чувствуя неприлично сильную уверенность, – давайте вернемся к нашей скромной выдумке и проверим, так ли много в ней от пустой гипотезы. Недавно мы уже обсуждали с вами научные исследования ваших специалистов, не так ли, мистер Говардс?

Говардс начал что-то молча кричать на экран, и Джек подумал о Саре (прости меня…). Он почувствовал дикое возбуждение – полнейшая беспомощность, которую в этот момент наверняка испытывает Бенни, чьи воздушные замки рушатся один за другим, а он не может даже кричать, не могла не возбуждать, в каком-то извращенном смысле. Не такая уж это и дерьмовая штука, выходит – слава Герострата. – Итак, вы недавно заявили, что технология бессмертия вами пока не создана. А что, если я скажу – это неправда? Что, если я скажу, что у меня есть доказательства? (Чувак, берегись законов о клевете!) Что вы тогда заявите, мистер Говардс? Будьте добры, сообщите, что вы не испытали открытый вашими учеными метод – или признайтесь прямо сейчас, перед сотней миллионов свидетелей! – Образ Джека представлял собой полноцветное чудище, в три раза больше реального Джека, окружавшее кадр из немого черно-белого фильма под названием «Бенедикт Говардс: крах магната». И когда их позиции поменялись, Джек приготовился к худшему.

Глаза Говардса горели странным светом, и каждая пора его грубой кожи, казалось, текла жидкой яростью. Дьявольская маска его лица заняла три четверти экрана, Винс включил звук – и безумный, хриплый крик прорвался в эфир:

– …убью тебя Баррон! Ты… – Говардс внезапно побледнел, когда сквозь алую пелену ярости к нему пробилось, что он находится в эфире. – Это ложь, – сумел сообщить он чуть менее пронзительным тоном. – Это грязная ложь! – Но сетка морщинок страха на его лице кричала об обратном. – Лекарства от смерти нет, я вам клянусь, его не существует, только большой круг теней, и мы против этого черного круга, мы на стороне жизни, мы никого не потрошим… – Говардс содрогнулся, поняв, что его понесло, – и прикусил язык еще до того, как Геларди заглушил его и снова отдал Джеку три четверти экрана.

«Не так важны твои слова, Бенни, – подумал Баррон, – как выражение твоих глаз, твоего лица… Посмотрим, как забегают твои глазки – и сохранишь ли ты личико, – когда я огрею тебя вот этим!»

– Хватит бредить, Говардс! – холодно сказал он. – Не можете говорить об этом внятно – так давайте рассмотрим другой аспект выдвинутой мной гипотезы. Раз вы настаиваете на том, что никакой технологии нет, – это все вилами по воде писано, признаю. Но все-таки давайте предположим – существует способ обессмертить человека, но для этого ему нужно, в порядке бреда, пересадить лимфоузлы или железы, извлеченные из тел зверски убитых детей… – Джек сделал паузу. Говардс беззвучно кричал на своей четвертушке экрана – как будто мотылек делал бяк-бяк-бяк крылышками, пронзенный булавкой ловкого энтомолога. «Крутись, говнюк, крутись на сковородочке! – ликовал Джек. – Будь у тебя мозги, ты бы уже давно оборвал вызов. Но только надо было это сделать еще до всех моих «шокирующих гипотез». А теперь уж поздно, да? Теперь это будет как-то подозрительно, верно? Так-то!»

– Ну, надеюсь, я был доходчив? – обратился к камере Баррон. – Если бы моя гипотеза была правдой… если бы существовала технология бессмертия, требующая конвейерного убийства людей… сразу многое встало бы на свои места, правда же? Сразу бы стало ясно, почему мистер Говардс так жаждет принятия своего монопольного законопроекта – чтобы учредить свою замечательную комиссию. Комиссию, выступающую единственным во всей стране мерилом адекватности действий Фонда, чьим мерилом адекватности, в свою очередь, выступал бы только президент страны – и никто более. Но что, если президент и сам не вполне адекватен… или безмерно предан Фонду… или предвзят… или Фонд держит его на крючке? Мистер Говардс, вам такой расклад не кажется вполне логичным?

Геларди поменял приоритетность изображений; изможденное лицо Бенедикта Говардса сызнова доминировало на экране.

– Ты… – выкрикнул богач было… и замолчал. В его отчаянных глазах Джек прочитал решимость – стоявшую за единственно верным решением: молчать. Только тишина могла сейчас хоть как-то улучшить положение Бенни, уберечь его, прикрыть фиговым листочком.

– Очень хорошо, – продолжил Джек, когда изображения снова поменялись местами. – Итак, мистер Говардс не любит… шокирующие гипотезы. Можно понять. Но давайте дадим фактам говорить самим за себя. Давайте поговорим о кандидатах в президенты (не забывай, чувак, – закон о клевете!) – и здесь я процитирую буквально то, что прочитал в газетах: есть много предположений о том, что сенатор Теодор Хеннеринг был фаворитом в гонке за пост официального кандидата от Демократической партии. При нынешних обстоятельствах это означало, что он был фаворитом на пост президента до того, как с ним произошел этот… ну, скажем, несчастный случай. Мистер Говардс, признайтесь – это вы были сторонником Хеннеринга… или Хеннеринг был ставленником Фонда?

На этот раз, когда ему вернули аудио, Говардс не стал молчать.

– Это клевета, Баррон, и ты это прекрасно знаешь! – Прежде чем он успел сказать еще слово, Винс швырнул его обратно в молчаливое запустение нижнего левого квадранта.

– Но на кого я клевещу – на Хеннеринга или на вас? В любом случае я никого здесь не хочу опорочить – я просто задал вопрос. Факт номер один: Хеннеринг был одним из авторов законопроекта о спячке и ответственным за внесение его в Сенат. Факт номер два: самым щедрым спонсором президентской кампании Хеннеринга выступал… кто бы вы думали… Фонд бессмертия человечества. Дорогие телезрители, мне нужно очень тщательно следить за языком, чтобы меня не прижучили за клевету, так что придется вам сделать из этого свои выводы. Сложить два и два, так сказать. Сложили? Вот вам еще несколько гипотетических положений. Допустим, фонд, который впредь я не смогу называть открыто, избегая закона о клевете, купил кандидата в президенты, по тем же причинам неназываемого. Этот… так, я не могу использовать слово «фонд», все слишком прозрачно… давайте так: это общество с ограниченной ответственностью всеми силами добивалось принятия одного закона, так как метод улучшения уровня жизни индивидуумов до статуса «безлимитное число лет жизни» подразумевает насильственный отъем жизни у несовершеннолетних, подобранных из неблагополучных слоев общества. Предположим, вышеозначенный неназываемый Сэр Сенатор из Иллинойса не знал, в чем суть и что там у кого отнимут. Вы еще не потеряли мысль, уважаемые телезрители? Разве не чудесно жить в свободной стране, где ты можешь выдвигать любые гипотезы, если позаботишься о том, чтобы ничто и никогда не называть своим именем? Особенно когда все знают, какие реальные слова стоят за многочисленными эвфемизмами…

Джек остановился и посмотрел на лицо Говардса, превратившееся в вялую маску. Богач, казалось, даже не слушал его, потому что теперь точно знал – все кончено.

– Двигаемся дальше. Неназываемый сенатор узнает, в чем суть да дело. Предположим, его такое знание повергло в ужас. Предположим, он немедленно позвонил неназываемому руководителю неназываемого общества с ограниченной ответственностью и высказал ему все, что думает о его неназываемых методах. Допустим, сенатор заявил, что не будет теперь поддерживать неназываемый закон, к чьему созданию он сам приложил неназываемую руку – и пригрозил даже раскрыть неназываемую суть неназываемого метода, разработанного неназываемым обществом, перед всем Сенатом. Почти наверняка это приведет к громким судебным разбирательствам… огласке… само собой, напрашивается решение проблемы: взять этого неназываемого сенатора и отправить на неназываемое кладбище кормить червей – к счастью, называемых. А теперь, мистер Говардс, представьте себя на месте этого нашего гипотетического главы гипотетического общества, поставленного в трудное положение. Если бы длинный язык неназываемого сенатора служил бы вам билетом на электрический стул… как бы вы поступили?

– …СУДЕБНЫЙ ИСК! – проорал Говардс, когда Винс поменял местами изображения и вернул ему звук. – Я, КЛЯНУСЬ, ЗАСУЖУ ТЕБЯ, Я ТЕБЯ УГРОБЛЮ, БАРРОН, Я ТЕБЯ САМОГО ОТПРАВЛЮ НА ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУ-У-У-У…

Геларди отодвинул его обратно в левый нижний квадрант, и Баррон выдержал паузу. «Пришло время перейти к делу, – подумал он. – Теперь его осталось лишь подтолкнуть, а дальше он сам посыплется. Вполне возможно, этот контракт, подписанный мной и Сарой, – это наш билет на электрический стул… наш… мой. Сара! Сара-Сара-Сара… тебя больше нет со мной». Прислушавшись к течению темной лимфы, перекачиваемой помещенными в него кусочками мертвых детей, Джек осознал – во вспышке чистой, благой, фанатичной ярости, – что против Бенни, хоть здесь, хоть в суде, он будет стоять один, всегда один.

И все сразу стало ему не страшно.

– А теперь – факты, – сообщил он резко. – Факт номер один, сенатор Теодор Хеннеринг погиб, когда его самолет взорвался в воздухе. Взрыв, разумеется, уничтожил доказательства возможного убийства, пусть даже и гипотетического. Факт номер два. Несколько недель спустя вдова Хеннеринга, Мардж, погибла под колесами арендованного грузовика. Что вы об этом думаете, мистер Говардс?

Смена позиций.

– Что я думаю? Совпадение! – последовал на удивление связный ответ.

Обратная смена позиций.

«Теперь самое сложное, – подумал Джек. – Если я смогу заставить его признать кое-что – по крайней мере, мне не грозит судебный иск».

– И еще один факт, о котором никто еще не знает. Мардж Хеннеринг связалась со мной незадолго до своей кончины и рассказала мне, что Бенедикт Говардс угрожал еесупругу физической расправой – незадолго до того, как сенатор погиб, – потому что Тед Хеннеринг раскопал в делах Фонда что-то настолько ужасное, что усомнился в своей лояльности этой организации. И это тоже не клевета, друзья, – солгал Баррон, – я могу это доказать. У меня есть запись этого звонка.

– Это ложь! – крикнул Говардс, когда Винс вернул ему звук и в мгновение ока забрал. – Ложь! Ложь проклятого теневого круга! Ложь!..

– Осторожнее с заявлениями, мистер Говардс, – сказал Баррон, заставляя свой образ на экране криво улыбнуться. – Называя меня лжецом, вы клевещете, так как я могу подкрепить свои слова доказательствами.

Баррон сделал паузу, зная, каким будет следующее звено в цепи: «Я должен обвинить его в убийстве Хеннеринга, а это клевета, как ни крути, без малейших веских доказательств, если только он сам не предоставит их мне… И Бенни не выдаст их мне, пока я не заставлю его. Ну что ж, пора переходить к делу, браться за скальпель… Вперед! Ни пуха ни пера!»

– На прошлой неделе я прилетел в Миссисипи, чтобы поговорить с человеком, который утверждал… вы все видели его в моей программе, друзья… что кто-то купил его дочь за пятьсот тысяч долларов, – сказал Баррон. – Если бы гипотетическому обществу с какой-то там ответственностью для осуществления такого-то улучшения человеческого здоровья понадобился бы вдруг материал для трансплантации… жертвенные лабораторные крыски – вы понимаете, к чему я клоню, друзья, да? Итак, три – только три! – человека знали о том, что я буду в Миссисипи: губернатор Лукас Грин, мой старый друг, Сара Вестерфельд, моя спутница жизни, и… мистер Бенедикт Говардс. Так вот, кто-то застрелил гостя моего шоу, с которым я пожелал переговорить, и чуть было не убил меня. Профессионал своего дела, очевидный наемный убийца. Итак, кто-то из трех человек, знавших, что я буду гостить в Миссисипи, пытался меня убить. Как думаете, кто это был – мой старый друг, моя жена… или?..

Баррон снова сделал паузу: наполовину для эффекта, наполовину потому, что колебался на краю Рубикона, зная, какую смертельную опасность принесут его следующие слова. Лик Говардса на экране монитора был пепельным, но странно спокойным: он знал, что должно было произойти, он знал, что не сможет спасти себя, но понимал, что последний удар будет смертелен для них обоих. «А, к черту тебя, Бенни! Банзай, во славу Императора – да будет прославлен он в веках! В веках… в вечности».

– …Или Бенедикт Говардс, купивший дочь того бедняка, чтобы сделать из нее живой материал для вивисекции в своих лабораториях в Колорадо? Бенедикт Говардс, в чьем теле находится биоматериал убитого ребенка, делающий его бессмертным? Бенедикт Говардс, убивший Теодора Хеннеринга, его жену, Генри Джорджа Франклина и бог знает сколько еще людей… и пытавшийся убить меня? Посмотреть на вас, мистер Говардс, – так впору решить, что оптом заказывать убийства дешевле. Ну а чего мелочиться? На электрический стул ведь только один раз сажают.

Джек дал знак Винсу включить аудио Говардса и предоставить ему весь экран.

«Вот он, момент истины, – подумал он, когда лицо богача раздулось на экране, словно волдырь. – Теперь иска о клевете никак не избежать – если только Говардс не выплюнет кость». Он позволил молчанию оппонента «съесть» три-четыре секунды эфирного времени. По глазам Говардса он мог прочесть, как тот разрывается между слепым параноидальным гневом и остатками хитрости и аморальной холодности, позволившей этому Иуде создать Фонд, сделаться бессмертным, поставить убийства детей на конвейер – и при этом сетовать на затраты. «У медали должна быть обратная сторона, – молился про себя Джек. – Говардс холоден и расчетлив, он готов везде подстелить соломку. Любую опасность он пресекает в корне. Но если угроза маячит перед его лицом, подходит вплотную, нарушает его личное пространство… о, тогда он должен взорваться вулканом. Излиться во всех направлениях – и так, что не заткнешь. Господи, если ты есть, помоги мне подтолкнуть его к этой черте!

– Каково это, Говардс? – мягко, почти участливо спросил Джек у богача. – Каково это, поведайте нам – носить в себе эти маленькие откалиброванные опухоли… лимфатические узлы какого-то убитого ребенка из бедной семьи? Мне кажется, можно почувствовать, как из них сочится лимфа… темная лимфа… вы ее чувствуете? Течет и течет, такая липкая и холодная, как…

– Хватит! Хватит! – завопил Говардс. Его лицо раздулось во весь экран, побагровело и набухло – пузырь, переполненный ужасом. Глаза богача безумно вращались, нижняя губа отвисла, с нее закапала слюна, как у застигнутого ступором кататоника. – Эй, вы, там! Не дайте ему убить меня! Теневой круг полон выпотрошенных негров! Трубки у меня в носу! Ком слизи в горле – душит, душит! Не дайте всему этому убить меня! Нельзя, нельзя убить Бенедикта Говардса! Я куплю их всех, завладею всеми, убью всех: сенаторов, президента, круг теней… Я просто не хочу умирать! Пожалуйста! Пожалуйста! Не дайте всему этому…

Щелк.

В самый ответственный момент у Винса сдали нервы. Лицо Говардса пропало с экрана. Звук выключился. Почти весь экран занял Джек – алая сумятица лица Говардса уползла в уголок. Джек едва не чертыхнулся вслух – ну да, самое время блюсти приличия… И вдруг, благодаря озарению, едва не вытряхнувшему его из кресла, Джек понял: Бенни наконец-то слетел с тормозов, он не знает, что говорит! Возможно, есть шанс не просто заставить его признаться в убийстве Хеннеринга. Можно заставить его признаться, что он загнал Джека в ловушку, пользуясь его неведением! Выделить этот факт – неведение… Может, Говардс настолько вне себя, что можно вытянуть из него правду? «Мне придется пойти ва-банк, – прикидывал Джек. – Отобрать даже его главное оружие против меня. Бросить всей стране в лицо все… свою жизнь… все. Эх, что ни говори, а эфир сегодня выдался прекрасный…»

– Скажите зрителям, Говардс, – продолжил он. – Скажите на всю страну, что вы делаете в Колорадо. Расскажите, что стало с Тедом Хеннерингом. Расскажите, что за технологию бессмертия открыли ваши врачи. Расскажите, каково это – быть убийцей. – Он умолк, разок нажал на левую педаль… и ничего не произошло. За стеклом диспетчерской Винс Геларди покачал головой, отказываясь повиноваться. Баррон с силой вдавил педаль снова. Геларди схватился за волосы… и капитулировал. Лицо Говардса заполнило три четверти экрана.

– Или вы говорите, или я сам им скажу, – припечатал Баррон, дважды нажав на правую педаль, прося рекламу через две минуты. Он с трудом сдержал улыбку, увидев, как Винс сложил руки в благодарном, хоть и полном сарказма, молельном жесте.

– Баррон, послушай меня, еще не поздно, Баррон, – простонал Говардс, и гнев исчез с его лица, сменившись животным страхом. – Еще не поздно остановить большой круг теней, который сжимается и сжимается… Я не скажу этого, клянусь, я не скажу. Мы можем жить вечно, Баррон, ты и я, и нам никогда не придется умирать, молодым и сильным, мы сможем вдыхать запахи каждого утра, еще не поздно, клянусь – ты, я и твоя жена тоже…

Баррон подал сигнал разделить экран пополам. Джек Баррон произнес мягко, уверенно, позволяя чему-то более тяжелому, чем сожаление, и более холодному, чем гнев, проявиться в глазах его двойника:

– Моя жена? Моя жена умерла сегодня, Говардс. Сара спрыгнула с двадцать третьего этажа… с двадцать третьего. Самоубийство… но не по моим меркам. По моим меркам ты ее убил – с тем же успехом мог бы и сам столкнуть. Видишь, к чему это все привело?

Невероятно, но полный ужас, исказивший лицо Говардса, совершил квантовый скачок. Теперь это был не просто испуг – разверзлась бездна параноидального отчаяния. С видом идиота Говардс стал повторять, как застрявшая на одной дорожке пластинка:

– Нет, нет, нет, погоди, нет, нет, нет…

«90 CЕКУНД» – напомнил телесуфлер. Джек посигналил Винсу – и получил весь экран. Звук тоже принадлежал в этот момент только ему.

– Давайте поговорим о том, почему умерла моя жена, – сказал он. Его голос и выражение лица лучились намеренно-искусно-плохо скрываемым эрзац-спокойствием – гораздо более мучительным и требующим куда больше сил, чем любое притворство, чем претендующая на «Оскар» актерская игра.

– Моя жена умерла, потому что Бенедикт Говардс сделал ее бессмертной, – сказал он. – Он сделал ее бессмертной, и это убило ее, ну разве не кошмар? Она не смогла жить в мире с собой после того, как узнала правду. Бедная Сара была не единственной, кого погубило бессмертие. Был еще один человек, которого она никогда не видела. Он умер, чтобы она могла стать бессмертной, – бедный ребенок, чье тело живодеры-ученые из Фонда облучали до тех пор, пока оно не превратилось в одну живую раковую опухоль. Так они получают необходимые им трансплантаты. Так они получили их – и, получив, пересадили моей жене. С ними она могла жить вечно. Но она не будет жить вечно – она мертва. Покончила с собой, так как не смогла жить, зная, что с ней сделали. Я любил эту женщину, так что могу сказать наверняка – ею не двигало чувство вины. Она рассказала мне, почему выбирает смерть, – по видеофону, как раз перед тем, как прыгнуть. Она знала, что Говардсу все сойдет с рук, он будет жить вечно, будет убивать вечно, купит или прикончит любого, кто встанет у него на пути, если только… если только кто-то не окажется достаточно отчаянным, или достаточно глупым, или достаточно равнодушным к жизни, чтобы вывести его на чистую воду. Сара Вестерфельд умерла, чтобы заставить меня сделать то, что я делаю сейчас. Она умерла ради этого! Как вам это нравится, дорогие телезрители?

Баррон почувствовал, что его окутывает кристальный туман легенды: студия, монитор, фигуры за стеклом диспетчерской – все это просто не могло существовать. То, что сказал он, никогда не говорилось публично, перед сотней миллионов человек. То, что он делал, ни разу не делалось перед телекамерами. Включай телевизор хоть на целые сутки, не отходи ни на минутку – и все равно ничего подобного не увидишь.

Но он сделал невозможное возможным. Оказалось, это до смешного просто. «Я творю гребаную историю, – думал Джек. – И это тоже – часть шоу-бизнеса. Тасуй картинки и транслируй их в эфир – из них люди сами соберут великолепный миф…»

Он подал знак рукой и вернул Говардса на четверть экрана, включив звук. Но Бенни был неподвижен и нем, как фотография.

– Давай, Говардс, – призвал он, – раз теперь у тебя есть шанс, расскажи им остальное. Расскажи им, почему ты сделал Сару Вестерфельд бессмертной, расскажи им, кого еще ты сделал бессмертным. Давай, время нанести ответный удар, не так ли?

Говардс молчал, казалось, даже не слышал. «30 CЕКУНД» – мигало табло телесуфлера. Пустые глаза богача были обращены куда-то вовнутрь. Джек знал, что довел его до белого каления – накрутил как следует, и после рекламы он взорвется окончательно.

– Ладно, – бросил Джек с нотками раздражения в голосе, – я сам им скажу! – Он сунул руку в карман – и вытащил еще несколько сложенных листков. – Видите это, дорогие мои телезрители? Это контракт на гибернацию, заключенный с Фондом, – совершенно особый, не типовой. Он дает клиенту право на то, чтобы Фонд бессмертия человечества сделал его… бессмертным. – Взяв паузу, Джек сунул листки в камеру, будто Туринскую плащаницу. – Вот он, мой контракт с дьяволом, – сообщил он.

И суфлер сообщил: РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА.

Баррон повернулся к окну диспетчерской. Винс, будто постаревший на десять лет, весь сгорбился, ослабил ворот рубашки, наклонился к интеркому и сказал:

– Джек, это сущая мясорубка.

– Но ты все еще держишь меня в эфире, – заметил ведущий шоу.

– Да, но что, черт возьми, происходит? Ты хоть чувствуешь, что тут устроил?

«Чувствую ли я? Винс, я никогда еще так не чувствовал!»

– Держи меня в эфире, Винс, – сказал Джек. – Как быть с Говардсом – ты сам знаешь.

Геларди колебался. Боль исказила его лицо, когда он ответил:

– Руководство студии в шоке. Им грозит астрономический иск о клевете. Мне приказали не возвращать тебя в эфир. Мне очень жаль, Джек, но…

– Это моя трансляция, Винс, – крикнул Баррон. – И ты можешь послать этих ублюдков к черту! А еще передай им, что все, что я сказал, правда, слово в слово, и единственный способ избежать судебного процесса – держать меня в эфире и дать мне шанс доказать все!

– Это грязный ход, – сказал Геларди, в то время как на светящейся вывеске замигала надпись «60 CЕКУНД».

– Это грязный мир, Винс, – изрек Джек и выключил интерком. «Наркотик власти шибает крепко, – подумалось ему. – Бенедикт Говардс рвет и мечет, потому что я раскатал его по своим законам – то есть так, как он обычно делает. Я могу поменять эти законы в любой момент – совсем как он привык делать сам. Бен Говардс – в каждой демократической бочке затычка… Черт, я ведь могу сделать больше, чем просто спасти себя, – сейчас это не сложно. Я могу разбомбить всю правящую этой страной клику; могу настолько спутать карты для следующих выборов, что шанс на победу будет у каждого; и я могу сделать это прямо здесь и сейчас – в цвете, в эфире, смотря в камеру! Утопия, конечно… мечта Джека и Сары эпохи Беркли… вот он я, стою в центре сцены, срубаю головы Гидре – по сотне зараз… Мечта стала реальностью. Передо мной – монстр, знающий, где зарыты все трупы, хоть лично он их и не закапывал. Он у меня здесь, у меня в руках, и я могу душить его вечно… О, Сара – Сара – Сара! Видела бы ты это шоу, детка! Жук Джек Баррон в смертельном пике – до последнего столкновения считаные секунды, а потом прогремит взрыв. Сара, Сара… это – мой плач по тебе».

Он следил за ничтожной рекламой на мониторе, пока мигала светящаяся надпись «30 CЕКУНД», и знал: через полминуты его образ, реальность куда более реальная, чем жизнь, зажжет сто миллионов пар глаз, словно их обладатели в одной с ним студии. Нет, они все будут затянуты даже глубже – они будут в его голове, за его глазами, и они будут видеть и слышать только то, что он позволит им видеть и слышать, не больше и не меньше!

Со странным сдвигом в перспективе он внезапно увидел, что если они были частью его, то Имидж Джека тоже был частью их. Он всегда избегал этой правды, и все равно правда сделалась самоочевидной: Жук Джек Баррон, нравилось ему это или нет, являлся силой, ужасной, неисчислимой силой, и она принесла с собой великий вопрос к совести, который мучил каждого охочего до власти торчка с начала времен: следует ли использовать власть, чтобы вырасти за пределы себя и стать больше, чем герой-одиночка, или лучше оторваться от корней и обмануть миллионы, добросовестно внесшие и свою крохотную лепту в эту самую власть? Когда на телесуфлере появилось сообщение «В ЭФИРЕ», Джек понял, что может играть лишь в одной манере. «По-всякому меня, бывало, называли, – подумал он, – но вот смиренным – никогда».

На экране изображение пачки «Акапулько Голдс» потускнело и сменилось лицом – увеличенным изображением с дисплея видеофона, серым, зернистым, слегка не в фокусе. В глазах человека на экране есть что-то нечеловеческое. Они слишком пустые, такие пустые, что он кажется невыносимо пугающим уродом, хоть объективно таковым не является. И эта пустота залегла глубоко, в самой сердцевине сути этого существа с мелко дрожащими, обкусанными, обслюнявленными губами.

За этим предельно крупным планом Бенедикта Говардса сдержанный, напряженный голос произнес с оттенком подавленной боли, наделяющим его абсолютной искренностью. Это голос Джека:

– Ну что ж, дорогие телезрители… мы снова в эфире. Для тех, кто присоединился к нам только сейчас, напоминаю: человек на ваших экранах – Бенедикт Говардс. Он думает, что может купить в этой стране кого угодно, включая меня. И, раз уже на то пошло, он прав.

Черно-белое лицо на экране, кажется, отвечает, но звука не слышно, и внезапно оно исчезает, и лицо Джека Баррона крупным планом заполняет экран. Его песочные волосы спутаны, как будто важность момента не позволила ему быстро их причесать; глаза – как глубокие ямы, зияющие в экран. Каким-то образом Джек выглядит одновременно старше и моложе.

– А вы, друзья, думаете, вас невозможно было бы купить? – спрашивает он горько, но с дружелюбной иронией, ослабляющей их обвинительный потенциал. – Вы в этом абсолютно уверены? И я был уверен, друзья… я тоже был уверен. Но если покупатель – сам Бенедикт Говардс, а цена, которую он готов заплатить, – вечная жизнь? Вы все еще уверены, что он бы вас не купил? Точно-точно? А теперь вспомните о том, что значит быть мертвым. Вы не можете себе даже представить, каково это, я прав? Конечно, не можете, потому что, когда вы мертвы – вас нет. Планета продолжает крутиться без вас. Что-то происходит там и сям, новые люди появляются и исчезают… выходят новые книги, снимают новые фильмы, кто-то влюбляется, кто-то созидает, кто-то разрушает… но вас в этом потоке больше нет. С тем же успехом вас могло никогда не быть. Смерть – это ничто, абсолютное всепобеждающее ничто. Смерть – это отсутствие жизни. И вот приходит Бенедикт Говардс, решивший, что у него есть веская причина сделать вас бессмертным. Он озвучивает цену… и я согласился на нее. Я долго думал, но все равно согласился. Мне нечем оправдаться, друзья, я просто не хотел умирать. А вы бы захотели? Что ж, теперь я бессмертен – в мой организм помещены фрагменты организма умершего ребенка. Не правда ли, скверный случай… Вы ненавидите меня сейчас? Волнуетесь за сохранность моей души? Или, может, просто завидуете…

На левую сторону экрана вплыло лицо Бенедикта Говардса, серого безумного призрака. Джек пронзает его требовательным взглядом и призывает:

– Давайте, мистер Говардс… расскажите людям все остальное.

– Остальное? – Бенедикт Говардс заикается, как потерянный мальчик. – Что это еще за «остальное»? Нет покоя, только круг теней… выпотрошенные помойные негры сосут жизнь через трубки… это смерть, Баррон, это смерть в сходящемся над головой круге теней… нет воздуха, дышать тяжело! Остальное… а что – остальное?.. – Мрачный и осуждающий Джек Баррон с растрепанными волосами и тяжелым, угрюмым взглядом кажется сущим оазисом человечности рядом с этим серым безумцем, чей вид и сверхъестественная ахинея, летящая с губ, заставляют вспомнить Адольфа Гитлера, запечатленного в старой кинохронике.

– Ты ничего не забыл, Бенни? Помнишь, что ты сказал мне в Колорадо? Ты сказал, что мне никогда не хватит смелости сделать то, что я делаю сейчас. Помнишь о контракте и небольшом специальном пункте, предусмотренном для такого случая? Ты забыл, что сказал мне тогда?

Лицо Говарда раздувается, как серый воздушный шар, заполняя весь экран, и исторгает поток слов – голосом, становящимся все более высоким и надломленным:

– Я завладею твоей шкурой, Баррон, я отомщу тебе как убийце на службе удушающего меня теневого круга, ты убил меня, Баррон, я буду иметь тебя, я убью тебя, как ты убиваешь меня (Образ Джека в цвете проявляется в левом нижнем квадранте – фрагмент хрупкого человечества, которому угрожает окутавший его серый монстр, но при этом фрагмент этот куда сильнее зажавшего его в угол целого). В контракте с твоей подписью сказано черным по белому! – взвизгнул Говардс. – В любом суде страны это признание! Соучастие, да… ты соучастник убийства! Эй, там, я могу это доказать, у меня в контракте указано его имя, он принимает юридические последствия действий Фонда, если я пойду на электрический стул, он пойдет со мной. Ты тоже убийца, Джек Баррон!

Речи серого монстра – бредовые, путано-фантасмагоричные; и наступает своего рода облегчение, когда изображения меняются и лицо Баррона заполняет три четверти экрана, отодвигая газетную фотографию Бенедикта Говардса в левый угол, как будто восстанавливая естественный порядок вещей.

– Я тоже? Я тоже убийца? – спрашивает Баррон, и каждый слог передает полную его убежденность. Будто человек произнес слова, а не образ.

– Да, ты тоже! Ты это прекрасно знаешь, и я могу это доказать! Ты тоже убийца, Джек!

Баррон отворачивается от своего презренного обвинителя, и в его глазах, в этом простом человеческом взоре, обращенном к зрителям, в мир за пределами студии, можно счесть подкрепленный неизбывной печалью гнев.

– Я тоже убийца, – повторил он. – Вы все это слышали, я еще и убийца. Я признаюсь в том, что продался Говардсу, перед вами, дорогие телезрители. Его врачи сделали из меня бессмертного, но он сначала заставил меня подписать контракт, в котором я признаю, что беру на себя всю юридическую ответственность за действия Фонда, в том числе и убийства. Да, убийства – Фонд покупает детей, чтобы убивать их и пересаживать их железы, и во мне есть частицы одного из этих несчастных детей. Значит, я тоже убийца.

Образ Бенедикта Говардса тускнеет, и на экране появляется лицо Джека Баррона. В этот момент в этом лице с острыми чертами словно происходит трансформация. Оно смягчается, обретая почти уязвимую нежность, и его большие светлые глаза затуманиваются чувством вины и самоотречения – такое лицо вызывает желание утешить израненную душу внутри. Полное боли, оно несет на себе отпечаток безошибочной и трогательной откровенности.

И когда Баррон говорит – его голос взвешен, спокоен, напрочь лишен искусственности:

– Сейчас я спрошу тебя, мой зритель, о том, о чем никогда и ни у кого не спрашивал. Политика телекомпании запрещает мне это, но я попрошу тебя поверить мне на слово. Я не знал. Я не знал, что бессмертие для меня означает смерть ребенка, покуда не проснулся на больничной койке, – только тогда Бенедикт Говардс рассказал мне. Я далеко не святой, все это знают. Я признаю, что хотел жить вечно, – и ради этого был готов продаться Бенедикту Говардсу. Ты, мой зритель, имеешь полное право презирать меня за это. Но убийство детей – это то, что я не приму и не потерплю, какие бы блага мне ни сулили взамен. Только в это я и прошу вас поверить. Доказательства? На стороне Говардса их будет уйма. Он поклялся купить лучших присяжных, самых убедительных свидетелей, каких только можно привлечь деньгами, – чтобы они в один голос клялись: «Он знал, на что идет!»… Моим же первым и единственным доказательством добросовестности является то, что я стою перед вами в этот момент. Я отдаю свою жизнь в ваши руки, и я говорю вам правду, всю правду, потому что за правду стоит умереть, да и мне, в любом случае, теперь уже все равно, что со мной будет. Только вам решать… и каков бы ни был вердикт, я просто прошу вас мне поверить.

Тишина… целых три секунды убийственной тишины, длящейся будто бы вечность. И взгляд Джека Баррона заполняет экран, словно зияющая рана, окно, отверстое прямо к нему в душу. Это уязвленный и странно смиренный взгляд – в нем есть определенная искорка неповиновения судьбе, но он честный, прямой, не имеющий никакой другой поддержки, помимо правды. И все же в этом открыто-беззащитном неповиновении сияет уверенность в правоте. Невыносимый образ человечности застывает на миг, переданный конфигурацией люминофорных точек на двухмерном экране. Но вот этот миг проходит, и лицо Баррона обретает своего рода твердость (становящуюся пронзительной из-за мягкости, которую все могут интуитивно почувствовать за ним), и его взгляд снова становится решительным.

– Мне осталось сказать вам одно, друзья мои, чтобы вы узнали всю страшную правду. Я рассказал, что Бенни сделал для меня. Теперь вопрос: что я должен был сделать для него?

Газетно-серое лицо Бенедикта Говардса появляется в левом нижнем квадранте, и Баррон – уже не жертва, а инквизитор, – опускает на него взгляд.

– Что скажешь, Говардс? Ты им выложишь или я? Расскажешь им, что ты занимаешься скупкой не только лишь детей? Сколько конгрессменов нанизано на твои толстые пальцы? Что планируешь делать на следующем съезде Демократической партии? Расскажи им всем, зачем я тебе понадобился и как ты хотел мной воспользоваться.

Лицо Говардса распухло, занимая три четверти экрана, и маленький Жук Джек Баррон обвинительно уставился на серого титана из правого верхнего угла.

– Нет! Нет! – выплевывает Говардс. – Вы неправильно понимаете, вы не понимаете, нет никого, кто понимает, – нам всем надо раздвинуть, раздвинуть тускнеющий теневой круг… Я хочу жизни, я на стороне жизни, я против смерти! Сенаторы, конгрессмены, президент – все они должны голосовать за жизнь, а не за тускнеющий теневой круг, замыкающийся на выпотрошенных негритятах, разящий клювами стервятников, пихающий трубки в горло, в нос, отсасывающий трубками жизнь, каплю за каплей, разливающий ее по пробиркам, по пластиковым баночкам…

Говардс снова втискивается в левый угол экрана, беззвучно крича, в то время как Джек Баррон игнорирует его и говорит, глядя прямо перед собой:

– Вот и все, дорогие зрители; все, что я должен был сделать, – солгать вам. Наговорить вам достаточно лжи, чтобы законопроект о гибернации был принят, а затем помочь Бенни привести к власти своего марионеточного президента… Угадайте, какую партию он купил? От меня может разить Фондом за милю… но половина демократов в Конгрессе пахнет хуже, чем я. Я не могу назвать имена, но, возможно, теперь у кого-то из них хватит смелости, как у бедного Теда Хеннеринга, подняться и высказаться открыто. А если они не сделают этого – ну, пусть! Просто прочитайте список конгрессменов, поддержавших законопроект. Едва ли открытую документацию Конгресса можно будет обвинить в клевете!

Теперь весь экран снова принадлежал лицу Говардса, чьи глаза дико вращались, а капли слюны слетали с дрожащих губ. И поверх этой картинки голос Джека изрек почти напевно:

– На этом – все для тебя, Говардс. Ты играл по-крупному, ты играл отчаянно… но всякой игре приходит конец. Считай, ты мертв. Это конец, Бенни. Это конец.

– НЕТ! – рыкнул Говардс. – Я… я тебя УНИЧТОЖУ! Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ… Я КУПЛЮ ВАС ВСЕХ… Я РАЗОРВУ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ВЕЛИКИЙ КРУГ ТЕНЕЙ! НИКОМУ НЕ ДАНО УБИТЬ БЕНЕДИКТА ГОВАРДСА! СЕНАТОРЫ… ГУБЕРНАТОРЫ… УБИТЬ ИХ ВСЕХ, КУПИТЬ ИХ ВСЕХ… НИКТО… НИКОМУ ИЗ ВАС НИКОГДА НЕ БЫВАТЬ ВЕЧНО МОЛОДЫМ, ВЕЧНО СИЛЬНЫМ, ВЕЧНО…

Сумасшедшие глаза Говардса отрываются от экрана, а его крики становятся хриплыми, надрывными, дикими.

– Баррон! Баррон! Я убью тебя, Баррон! Я убью тебя! Я убью тебя!!!

Возникнув будто из ниоткуда, огромный серый кулак внезапно заполняет весь экран… и экран гаснет. Остается мерцающее серое поле помех с белыми «чаинками» – шипящее, как электрическая змея.

Так проходит пара мгновений, после чего серое поле электрических импульсов уходит в верхний правый угол. Джек Баррон заполняет остальную часть экрана – в кадре голова и плечи – и указывает на кадр с шипящим небытием (с могильным небытием) глазами.

– Все, кто сейчас меня слушает! – выкрикнул Джек. – Посмотрите на дело рук своих! Мы создали Бенедикта Говардса и создадим еще одного такого же когда-нибудь – может, уже завтра… потому что всегда найдутся люди, знающие великую тайну: нас всех можно купить. Кто хочет умереть? Кто хочет быть в мышеловке? Кто хочет есть сор с пола? Они это знают и этим пользуются… политики! Наркоманы власти, дающие вам ровно столько, чтобы купить социальную помощь, медицинскую помощь, помощь чернокожим и другую прекрасную ложь: крошки, упавшие с их стола, вот и все! Ровно столько, чтобы вы были счастливы, и ни на крошку больше. Встаньте и хоть раз внимательно осмотритесь вокруг… у нас есть тысяча маленьких Бенедиктов Говардсов – губернаторов, сенаторов, президентов и прочих, и прочих… И единственная разница между ними и Говардсом в том, что они ему не ровня, они – любители! Чем планируете заняться? Сидеть и греть диван задницей, как и всегда? Или, может, кто-то даже захотел урвать кусок? Любой бедняк с ребенком, уже давно ставшим для него обузой в череде жизненных обуз, может заработать немного деньжат, продав его. Платят уже не тридцать сребреников – инфляция за прошедшие века взвинтила ставку! Ну что, безучастные, с вас довольно? Или вы позволите этому беспределу длиться вечно, до вашей смерти? Что ж, помните… за порог жизни вы шагнете в одиночестве.

Жук Джек Баррон делает паузу, почти смеясь про себя, и произносит следующие слова – легонько пожимая плечами с видом всем хорошо знакомого телевизионного плохиша:

– У вас еще есть время для того, чтобы определиться с выбором. Потому что дальше у нас – рекламная пауза.

Эпилог

Никогда… никогда… никогда… ты никогда не убьешь меня, Баррон! Нет, нет, нет, никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Я покупаю жизнь, ваша честь. Я отнимаю жизнь, ваша честь. Я покупаю ее силой жизни против сил смерти, ваша честь… я сделаю вас бессмертным, ваша честь! Баррон на стороне великого теневого круга, вот его и вините. Никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Никто! Молод, силен и здоров – всегда! В кондиционированных залах власти – его залах! Молодые красивые женщины с бархатной кожей – всегда рядом! Везде! Лос-Анджелес! Даллас! Лас-Вегас! Нью-Йорк! Вашингтон! Всегда и везде, ваша честь!

Бенедикт Говардс беспокойно ходил взад и вперед по маленькой комнате, строил планы, бормотал угрозы себе под нос. Это была неуютная комната, не похожая на те, к каким он привык, но и на тюремную камеру она не походила. Все-таки на его стороне выступали лучшие адвокаты: «Мой клиент явно не в том психическом состоянии, чтобы в данный момент присутствовать на судебном заседании».

Видишь, Баррон? А тебе слабо? Слабо! Никто не сможет убить Бенедикта Говардса! Он молод, силен и здоров весь следующий миллион лет! Всегда так было, всегда так будет! Никакого электрического стула, никакой тюрьмы, только маленькая комната в больнице для буйнопомешанных, пока эти проклятые адвокаты с астрономическими гонорарами не найдут способ вытащить его отсюда. И у них все получится, они сказали, что все получится, они пообещали! У них есть все время мира, чтобы вытащить Бенни отсюда, весь миллион лет («Параноидальный бред…»), у него достаточно времени, чтобы воспитать адвокатов так, как ему нужно («Навязчивые идеи… странные галлюцинации»). Если потребуется, Говардс селекционным путем выведет целую отдельную породу этих лизоблюдов («Неспособен ясно выражать свои мысли… помещен в психиатрическую лечебницу до тех пор, пока не сможет предстать перед судом»). Путем контролируемых мутаций он создаст себе новых адвокатов, лучших адвокатов, абсолютных адвокатов, способных снять с него все эти тупые обвинения в убийствах, и тогда Бенедикт Говардс сможет уйти отсюда, и все будет о’кей.

Бенедикт Говардс сошел с ума! Какая хохма! Хохма для Джека Баррона, сенаторов, представителей, президента, ваша честь. Да вы же лох, ваша честь. Мне даже не нужно покупать вас, ваша честь. Вы могли бы жить вечно, ваша честь, но вы лох, вы сделали только то, что от вас хотели мои адвокаты, вы хотели посадить меня на электрический стул, заключить в великий теневой круг, но круг не сомкнется на мне, покуда мои адвокаты сдерживают его, а они будут сдерживать его еще миллион лет.

Все, что им нужно сделать, это снять обвинение в убийствах, и на следующий день я уйду отсюда, потому что я не сумасшедший. Бенедикт Говардс – самый разумный человек в мире, разумнее всех, лучше обычного человека, бессмертный, как бог…

Говардс ходил по комнате, думая: «Я платил хорошие деньги за комнаты похуже, чем эта, в старые времена, когда не мог себе позволить ничего лучше, и это неплохая сделка, глупое правительство платит за аренду этого помещения. Поживу тут, а тем времечком адвокаты снимут обвинение в убийствах… И тогда я перестану притворяться и заявлю, что я в здравом уме, это самая легкая вещь на свете, потому что я… я самый здравомыслящий человек на свете, никогда не рождалось никого более здравомыслящего, чем я… Да, номер неплохой, вид красивый, кровать неплохая, еду подают в номер, завтрак, обед, ужин в постель, когда захочу. И здесь даже есть телеви… здесь даже теле… здесь есть т-те…»

Говардс замер. Так, не нужно об этом думать! Но не выходит об этом не думать. Стоит только подумать, и ублюдок включается сам, без его на то спроса! Джек Баррон! Чертов Джек Баррон – это он все подстроил! Это он распорядился, чтобы телевизор включали просто так, без спроса. Каждый раз, когда Говардс забывал, что не нужно думать о такой штуке, как телевизор, она сама включалась, эта штука… внутри, в нем самом… не нужно о ней думать… это совершенно нежелательные мысли…

Но Бенедикт Говардс понял, что уже слишком поздно. Он думал об этом, он думал о телевизоре, вмонтированном в стену так высоко, что он не мог до него дотянуться, не мог разбить черное окно, за которым хитро ухмылялся Джек Баррон, следя за ним, всегда за ним наблюдая, бессмертный, как и сам Говардс. Он будет рядом всегда – и всегда будет смотреть! Смотреть, смотреть, смотреть! Глазами! Глазами!

И глаза Бенедикта Говардса поднялись сами, чтобы устремить взгляд на экран поганого телевизора: ему тоже нужно было смотреть, ему нужно было быть начеку с этим чертовым Джеком Барроном, вечным шпионом! А Баррон бессмертен (я сделал его бессмертным, я не могу избавиться от него, и он на стороне великого круга теней, я должен следить за ним, я не должен поворачиваться к нему спиной).

Бенедикт Говардс погрозил кулаком экрану. Ему пообещали убрать эту гадость, когда он впервые попытался взобраться на стену и разбить аппарат. Но они лгали! Лгали!

– Будь ты проклят, Баррон! Я доберусь до тебя, я убью тебя, я куплю тебя! Ты слышишь это, Джек Баррон? Я твой хозяин! Я купил тебя с головы до пят!

Но ухмыляющееся лицо, горящее на стеклянном экране и обжигающее его сетчатку, ничего не говорило в ответ, ограничиваясь улыбкой – этой проклятой лукавой улыбкой. У него были темные круги под глазами, черные, темные, глубокие, это же лицо из великого круга теней, великого замыкающегося круга смерти…

Говардс отшатнулся назад, почувствовал, как край кровати ударил его в спину, упал плашмя на нее, почувствовал, как трубка, вставленная ему в нос, в горло (когда они успели? откуда взялись?), душит его. Жизнь потекла из его тела по трубкам в пластиковые бутылки – в светящиеся приемники жизни на экране – в лицо Джека Баррона, лукаво смеющегося над ним – потекла прочь, оставляя его, заработанная таким тяжелым трудом, текла-текла-текла прочь, оставляя навсегда…

– Не-е-е-е-е-ет! – надрывно завопил Говардс. Он мог кричать так очень-очень долго, часы напролет. – Я умираю, умираю, умираю…

Звук шагов снаружи – снова человек со шприцем: шприц полон сна, тьмы, шприц полон теней из большого смеркающегося круга тьмы с лицом Джека Баррона в самом центре, как в рамке. Жизнь утекала, оставляя его навсегда… навсегда… навсегда…

– Я не сумасшедший! – кричал Говардс. – Я не сумасшедший! Я не сумасшедший! Я умираю… Я не хочу умирать, я не хочу, я не хочу… Не дайте ему убить меня! Сделайте что угодно, молю, я вам заплачу, только не дайте мне умереть!..

* * *

Лукас Грин толкнул видеофон через стол и потер усталые глаза. «Малкольму Шабазу сейчас не лучше, – подумал он. – Да и кто будет нынче сидеть в покое? Парень тоже решил попробовать стать президентом… это уже какой черный кандидат по счету, четвертый или пятый? Все хотят помериться силами. Как говорят китайцы, когда на вентилятор плещется дерьмо: «Мы живем в интересное время».

Пока сложно предсказать, что ждет дальше. Когда Джек торпедировал Говардса, все дерьмо страны выплеснулось на вентилятор. Эдди-Претендент обеспечил себе «обычную» кандидатуру от Демократической партии, если такая еще существует. «Демократы за Фонд» были изгнаны из партии с позором, объединились в новую клику и, конечно же, выдвинули своего кандидата. А тут еще и Шабаз, и даже старик Уизерс вернулся в строй – и, кажется, у республиканцев намечается раскол… Однако с Джеком в качестве кандидатуры и в спарке «Социальная справедливость и Великая Старая Партия» мы, скорее всего, одержим победу. Но букмекеров ждут горячие деньки! О да, мы живем в интересное время. Но, по крайней мере, у нас есть такой же шанс, как и у других, на победу, когда придет время ширнармассам молвить свое веское слово.

Грин вздохнул. «Президент Джек Баррон, – подумал он. – Вице-президент Люк Грин… Ну-ну, выше нос, негритос! Ты с самого начала знал, что это – потолок, выше тебе уже не прыгнуть. Даже в качестве Номера Два ты будешь чертовски хорош».

Он подошел к окну и приложил темный разгоряченный лоб к стеклу. В неверном свете миссисипского вечера собственное отражение не казалось ему слишком темным. «Белый негритос, – подумал он, – та еще, конечно, умора… Если б негритос мог быть белым, это был бы уже не негритос! С другой стороны, времена меняются. Я ведь именно потому всю эту аферу с Джеком и затеял. Где Белый Негритос – там и Черный Белозадый… Черный Белозадый в Белом доме, каково, а? Эх, мечтать не вредно, конечно; но лучше не мечтать, а заниматься насущными делами. У «Борцов за социальную справедливость» уже есть свой кандидат – Жук Джек Баррон собственной персоной, – и кожа у него правильного цвета».

«Да ладно тебе, мужик, – тут же пожурил себя Люк, – ты забыл, зачем вообще подался в политику? Ты, как рыба-лоцман, чуешь смену течений нутром. В последнее время, правда, что-то зажрался на своем посту – отхватил кусок и успокоился, и чутье подрастерял. А меж тем старая партия в картишки завершилась – грядет новая. И кто знает, может, в эту раздачу нам подкинут лишних тузов. Где бы мы были без Джека, так или иначе? Какие бы блага он ни получил – он это заслужил. И какой ценой… Бедолага Джек – теперь он бессмертен, а Сара мертва, и он один такой в своем роде, если не считать запертого в дурке Говардса. Не завидуй Джеку Баррону, мужик! Может быть, теперь он самый настоящий Белый Негритос – в том единственном смысле, какой имеет значение: быть черным – значит, быть чужаком на чужой земле… ну, то есть – одиноким… а кто сейчас более одинок, чем Джек?»

Люк Грин содрогнулся при мысли о том, что этот человек, его друг, будет жив – если доктора Менгеле, прикормленные Бенни Говардсом, не дали маху, – много веков спустя… когда сам он уже превратится в прах. Может, конечно, найдут нормальный способ сделать человека неподвластным смерти, да только когда это еще будет – успеют ли? Так или иначе, в ближайшем обозримом будущем – кто сможет быть похожим на Джека, кто сможет видеть то, что видит он, и переживать о том, о чем он переживает?

Да, попробуй теперь посмотреть ему в глаза и сказать «дружище» без запинки!..

* * *

Джек Баррон покрутил между пальцами «Акапулько Голд» и замешкался у двери офиса. «Полегче, Джек, дитя мое, – думал он, глядя на сигарету, – не больше одной в день, и, кроме того, перестань вынашивать печаль и взгляни в лицо реальности. Не получится у тебя, как бы ты ни хотел, испытывать Weltschmertz в течение следующих десяти тысяч лет… Но есть много вещей, которые я хочу забыть – и никогда не должен забывать. Сара… Я никогда не забуду Сару».

Вот, значит, как? Никогда. Это слово приобрело совершенно новый смысл – как и все остальные, если взглянуть на мир новыми глазами. Глазами, что так и останутся молоды – и каждое утро будут видеть мир так, будто ничего не изменилось со времен мальчишества: некуда спешить, ведь вся жизнь еще впереди… Каким станет Джек Баррон в будущем, если проживет тысячу лет? Тысячу лет – совсем один, один в своем роде…

Нет, это старомодный образ мыслей. Мышление краткосрочника. Рано или поздно будет достигнуто бессмертие для всех и каждого – нормальное бессмертие, ради которого никого не придется убивать. Теперь, когда общественность в курсе и законопроект общественной гибернации будет принят независимо от того, кто станет новым президентом, – пусть только попробует не подписать, гад, это же все равно что совершить публичное харакири, – дороги открыты всем, желающим исследовать вопрос. Никаких монополий. Так что, поздно или рано, все станут такими, как Джек. Покамест можно посидеть в сторонке, понаблюдать за кутерьмой. В сторонке, в одиночестве. Ведь у Джека есть все время мира. Между тем…

«Между тем, похоже, я по уши в политике, по крайней мере до выборов – пришлось идти на условия Морриса, чтобы сохранить шоу. Но, стоит признать, ситуация сложилась презабавная – сорок семь кандидатов в президенты, все носятся и кудахчут, как окаченные водой куры… хорошая встряска для этой страны, давно бы так! И кто знает, может быть, я смогу победить… и тогда старые-добрые Соединенные Штаты Америки получат хороший пинок под зад. Но не так, как представляют себе Люк и его новые друзья… Ох, Люк, какие они тебе друзья! Я хотел бы победить только для того, чтобы ублюдок Моррис увидел, что такое социальная справедливость по мнению Жука Джека Баррона. Как только в Белом доме появится Черный Президент – пусть даже мы его черным ходом проведем, – вот тогда-то наступит гребаная социальная справедливость. Ох, политика! Политиканы! У них, этих лишенцев, даже чувства юмора нет. Верят, что слепили из меня выигрышный образ – и что я стану марионеткой в их руках, и что после выборов всяк прохиндей-республиканец будет меня за ниточки дергать из-за кулис. Ребята! Если я взаправду выиграю, я сразу же после инаугурации, в первый же, мать его, день, хорошенько всех разжучу. Вообразите заголовки: ДЖЕК БАРРОН УСТУПАЕТ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ПОСТ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТУ ЛУКАСУ ГРИНУ! Черному вице-президенту Лукасу Грину! Да, вот тогда-то, надеюсь, все эти снобы поймут, каково это – играться с имиджем чемпиона-тяжеловеса. Размашистый шлепок по обвисшей щеке этой страны – именно то, что нужно. Пусть четыре ближайших года в Белом доме посидит Черный Президент. Возможно, он даже всем понравится, и его переизберут».

Поживем – увидим… а пока что…

Он открыл дверь, вышел в холл и встал рядом со столом Кэрри Дональдсон. Кэрри подняла на него настороженные глаза.

– Мистер Баррон?.. – спросила она.

«Почему бы и нет? – подумал Джек Баррон. – Ты весь изранен, но вдруг раны заживут? Кроме того, ты кое-что должен этой цыпочке. В постели она что надо – ты ведь не забыл?»

– Пойдем пообедаем, Кэрри? – предложил он. – Сегодня у меня выходной, так что ты тоже свободна. Как насчет отдохнуть на пару?

– Довольно странно слышать такое предложение от тебя… Джек.

Баррон рассмеялся. «Приятная девчонка», – подумал он.

– Мне нравится слышать, как ты зовешь меня «Джек». Делай так почаще – и у меня для тебя найдется много интересных предложений, обещаю.

– О, Джек… – сказала она, взяв его за руку, и вместе они вышли из кабинета.

«Просто еще одна девушка в череде многих, и ничего больше? – задумался Баррон. – Или что-то более серьезное? Какая разница – ну правда, какая теперь разница, – продлится ли наша с ней история ночь, неделю или сто лет?»

Ему вдруг показалось, что совсем не имеет значения, что произойдет через минуту, год или век. Не все так плохо – пустьдаже он пока не научился думать о Саре без сильнейших душевных мук. Зато он стал понимать, что времени ему теперь хватит на то, чтобы залечить даже самые глубокие раны… сыграть во все игры, в какие хочется, столько раз, сколько ему захочется… стать именно тем, кем ему всегда хотелось, а затем – кем-нибудь другим. Время найдется теперь для всего…

…ведь у него теперь есть все время мира.

Солариане

Глава I

Предстояла еще одна неравная битва. Четыре к трем, стандартный расклад. Здесь и сейчас, в звездной системе Сильванны, это означало, что флот, состоявший из восьмидесяти иссиня-черных кораблей пересекал орбиту самой отдаленной планеты, удерживая плотный конусовидный строй: основание вперед, флагманский корабль – вершина.

Командующий Джей Палмер перегруппировал Одиннадцатый флот человечества в круговую формацию глубиной всего-навсего в три корабля, при этом флагман шел в последнем, третьем ряду.

Сидя в командирском кресле своего флагмана, он наблюдал за главной боевой сеткой координат, на которой мерцал конус красных точек, обозначавший флот дуглаарцев. Его не столь многочисленный флот обозначался на радаре шестьюдесятью золотыми точками, а Сильванна, солнце пятой величины, светилась зеленым шаром на левом экране. Контрольная панель повреждений – шестьдесят индикаторов, все еще зеленые, – показывала, что все его корабли находятся в боевом режиме (желтый цвет свидетельствовал бы о поврежденном корабле, у которого пока еще оставалась энергия, синий означал пробитый корпус и более тяжелые последствия для механизмов и экипажа); справа располагались экраны компьютерных данных.

Командующий был одет в темно-оливковую полевую форму без планок, с открытым воротником, созданную исключительно для удобства ношения. Роль Палмера как командующего заключалась в единении со своим флотом или, если выражаться точнее, в том, чтобы сделать каждый корабль продолжением своего разума, частью себя. Образцовый командующий должен думать о своем флоте как о едином организме: корабли были отдельными органами, вроде ложноножек, флагман – вычислительным центром и мозгом, а сам командир – сердцем, разумом, душой.

В каждое его ухо было вставлено по наушнику. Через правый он был подключен к старшему помощнику по расчетам. Левый был предназначен для связи со всеми кораблями; через него он слышал голоса шестидесяти капитанов.

Ларингофон крепился на кадыке. Под правой рукой – двухпозиционный переключатель: движение вперед – и он говорил со старшим помощником по расчетам, движение назад – и он отдавал команды своим шестидесяти капитанам. Похожий переключатель находился и под левой рукой, но у того уже было три положения: вперед – наушник для связи с расчетным центром, назад – линия связи командования, посередине – включены оба наушника.

– Расчеты! – прохрипел Палмер. – Подтвердите показатели.

– Восемьдесят дугов, – пробурчал правый наушник, – ожидаемое время контакта – один час.

Худое лицо Палмера скривилось. Его вполне можно было бы назвать красивым, когда оно оставалось спокойным, но сейчас вокруг губ появились морщины и три глубокие борозды пролегли поперек лба.

Он переключился на линию командования.

– Выйти из плоскости эклиптики под углом девяносто градусов в сторону галактического севера, – скомандовал он. – Полный вперед!

Его большие серые глаза, не отрываясь, смотрели на главную боевую сетку координат. Диск золотистых точек начал двигаться вверх, пересекая зеленую медиану, которая обозначала плоскость эклиптики. Битва на уровне флотов начиналась как соревнование за то, кто займет выгодное положение. Нельзя было позволить врагу загнать тебя между вражеским флотом и солнцем, особенно если твой флот в разы меньше. Стандартная дуглаарская тактика заключалась в том, чтобы развернуть флот врага кормой к защищаемой звезде; если дуглаарцы действовали слишком быстро, они могли затереть флот противника так, что ему не удалось бы выбраться из передряги: превосходящий по численности флот впереди и звезда сзади – спасения нет. Силовое поле флота дуглаарцев было сильнее – у них практически всегда было больше кораблей, поэтому они могли отбрасывать флот людей назад, в пекло горнила звезды, пока земной флот не дрогнул, не нарушил бы строя, после чего не увяз бы в сражении корабль-против-корабля в практически безнадежном для него меньшинстве…

Над верхней губой Палмера проступила испарина. Флот людей поднимался над плоскостью эклиптики, но вскоре стало понятно, что командир дуглаарцев разгадал этот маневр, и красный конус тоже начал подниматься, и флоты начали сближаться с ужасающей скоростью. Все это походило на игру в шахматы; дебюты были более-менее стандартными. Если бы флот людей поднялся над дуглаарским, то смог бы опуститься за ним, после чего звезда оказалась бы за кормой дуглаарцев, и тогда, хоть поле дуглаарского флота и оставалось бы более мощным, враги вынуждены были бы сражаться, противодействуя и притяжению Сильванны, и давлению поля людского флота, поэтому сражение велось бы более-менее на равных.

Но дуглаарцы поднимались так же быстро, как люди, более того, наметанный глаз Палмера определил, что враги двигались даже на пять процентов быстрее. Люди не успели бы подняться и занять главенствующую позицию.

Палмер тихо фыркнул. Они повелись на уловку. Если удастся водить их за нос достаточно долго…

– Снизить скорость до трех четвертей, – приказал он.

Флот людей замедлил подъем; стало понятно, что дуглаарцы непременно поднимутся выше, однако Палмер надеялся, что его флот будет идти практически вровень с дуглаарским и вражеский командующий посчитает, что люди пытаются двигаться вверх, чтобы обогнуть его флот по дуге. Если врага удастся обмануть и заставить довольно долго поддерживать нужную скорость подъема, тогда…

Скоро флоты выровняются друг относительно друга.

– Сбавить скорость до двух третей!

И снова флот людей слегка снизил скорость подъема.

Палмер внимательно изучал главную боевую сетку координат. Дуглаарцы и не думали замедляться! Все шло по плану. При текущих относительных скоростях дуглаарцы смогут удерживать главенствующее пространство над его флотом; основание конусовидной формации давило своим полем на лицевую поверхность диска людского флота, заставляя его двигаться назад, по направлению к солнцу.

Но еще через мгновение скорость восхождения дуглаарцев будет настолько высокой, что превысит скорость людского флота раза в два, и они уже не смогут вовремя развернуться…

– Время!

– Стоп машина! – рявкнул Палмер. – Аварийный тормоз! Изменить направление на сто восемьдесят градусов! Вниз! Вниз! Вниз!

Людской флот перестал подниматься. Он начал падать назад, по направлению к плоскости эклиптики. Все быстрее и быстрее. Он прошел эклиптику и устремился дальше вниз.

Дуглаарцы отчаянно пытались замедлить движение, развернуться и устремиться вниз за людьми. Но командующий дугов реагировал слишком медленно. Он фактически проиграл гонку за господствующее положение в тот момент, когда не смог понять, что людской флот специально замедляет свой подъем.

Расстояние не сокращалось, а лишь увеличивалось.

– Поворот на девяносто градусов! – скомандовал Палмер.

Людской флот снова изменил направление. Сейчас он двигался параллельно плоскости эклиптики, держась чуть ниже ее и постепенно удаляясь от Сильванны, проходя непосредственно под флотом дуглаарцев. Он проскользнул мимо дугов, так что теперь враги оказались между Сильванной и людским флотом.

– Подъем! Подъем! Вверх! Вверх!

Людской флот стремился ввысь. Флот дуглаарцев резко остановился на спуске и попытался быстро подняться, однако у людей было преимущество, так что теперь флоты поменялись местами.

Вершина конуса дуглаарского флота теперь была направлена к Сильванне. А основание – к диску людского флота.

Все сработало. Дуглаарцы оказались пойманными между людским флотом и Сильванной.

Палмер переключился на линию связи с расчетным центром.

– У нас есть мощности, чтобы погнать их назад? – спросил он, практически не сомневаясь в том, каков будет ответ. Приводы силового поля использовались, чтобы корабли могли перемещаться в обычном пространстве. Они поворачивали электронный спин всех масс по однонаправленному вектору, под прямыми углами к силовым линиям. В плотном строю отдельные силовые поля кораблей соединялись в одно гигантское силовое поле флота, защищавшее все корабли.

Но поле являлось не только тягой для флота. Оно давило на все, что находилось перед движущимися кораблями, заставляя перемещаться в том же направлении, что и флот. В данном случае понятие все включало и флот дуглаарцев.

Однако у дуглаарцев было точно такое же поле, и они продавливали им поле людского флота. Поэтому направление движения обоих флотов определялось тремя факторами: силой поля людского флота, силой поля дуглаарского флота и тем фактом, что дуглаарцам теперь придется противодействовать притяжению Сильванны.

Поле дуглаарцев превосходило поле людского флота в пропорции четыре к трем, но, возможно, если сила поля дуглаарцев теперь понизится за счет гравитации Сильванны, то…

Компьютер, наконец, рассчитал ответ.

– Ответ отрицательный! – раздался голос в ухе Палмера. – Однако все могло быть еще хуже. Теперь мы сбалансированы с ними. Мы не можем сдвинуть их, а они не могут сдвинуть нас. Патовая ситуация.

Палмер вздохнул, покоряясь судьбе. Все произошло, как он и ожидал. Люди выиграли первый этап сражения – гонку за господствующее положение. Они временно обнулили численное превосходство дуглаарцев.

Теперь начнется второй этап: борьба на истощение.

Первый этап боя, позиционный этап, как правило, не продолжался более часа; второй же, этап истощения, мог длиться бесконечно…

В текущей позиции силовые поля двух флотов уравновешивали друг друга. Из этой патовой ситуации был только один выход, который привел бы к победе – уничтожить больше кораблей, чем потерять самому, чтобы силовое поле твоего флота стало бы значительно мощнее силового поля противника.

Однако варианты применения возможного оружия были в значительной мере ограниченны. Ничто, обладающее значительной массой, не могло бы перелететь от одного флота к другому, оно неизбежно достигло бы состояния покоя между двумя противодействующими силовыми полями. Поэтому любое ракетное оружие исключалось. Невозможно было пользоваться и антипротонными пушками, так как антипротоны тоже имели массу. Ядерные и термоядерные заряды также не подходили, так как невозможно было доставить их туда, где они находились бы ближе ко вражеским, а не к своим кораблям.

Оставалось только энергетическое оружие.

– Расчеты! – проворчал Палмер в ларингофон. – За работу! Начните с последовательности ГП-64.

Командующий нахмурился. Эту часть сражения он ненавидел больше всего. Единственным оружием, которое могло сейчас оказаться эффективным, были лазерные пушки, проецировавшие тепловые лучи ужасающей интенсивности. Однако, как и при использовании любого другого энергетического оружия, созданного лучшими умами вселенной, эти лучи нужно было держать на вражеском корабле в течение долгих нескольких секунд, чтобы они прожгли металл корпуса и причинили значимый ущерб.

Палмер изучал главный экран. Корабли, из которых состоял дуглаарский конус, начали двигаться, не выходя за пределы своей формации. Передвижение это казалось сложным и совершенно спонтанным. Основной целью, конечно, было не дать людям зафиксировать лучи лазерных пушек на каком-нибудь корабле достаточно долгое время, чтобы повредить его обшивку. Золотые точки людского флота вступили в похожий, невероятно сложный танец смерти.

Движения казались случайными, однако на деле были вполне обоснованными. Ведь важно было не только избегать лазерных лучей противника, но и поддерживать собственный плотный строй, чтобы силовое поле флота не истончилось и не разорвалось, что привело бы к незамедлительному бегству лишенного защиты флота с поля боя.

Задача была невероятно сложной для живых организмов, даже для опытных и хорошо обученных адмиралов земного флота и флота дуглаарцев. Все расчеты выполнялись компьютерами флотов, на которые замыкалось все управление флотами на этом этапе сражения.

Палмер мог выбрать, какую из в буквальном смысле тысяч предварительно запрограммированных последовательностей движения должен был использовать компьютер на данный момент времени; он мог в любое мгновение изменить последовательность, но этим сейчас и ограничивались все его возможности по управлению флотом.

И ему это совершенно не нравилось!

Луч дуглаарцев несмело лизнул один из кораблей в переднем ряду, и детекторы взвыли. В ответ луч земного флота отразился от корабля дугов в основании конуса, однако через доли секунды дуга уже не было в той точке пространства и луч лазерной пушки напрасно освещал пустоту космоса.

Компьютеры, будь они трижды неладны, чувствовали друг друга, пытались рационально определить «случайные» движения противника и выстроить прогнозируемые математические модели.

Палмер, как и большинство командующих флотом, ненавидел компьютеры. Хотя бы за то, что они отняли у него возможность управлять своими кораблями. Но самое главное, командные компьютеры дома, в системе Олимпии, проигрывали всю эту чертову войну. Дуглаарские компьютеры были лучше людских, а самих дугов было гораздо больше, чем людей.

Человечество стояло на грани исчезновения, и компьютеры регулярно уведомляли его об этом в течение последних трехсот лет.

Один из зеленых индикаторов на контрольной панели повреждений стал желтым. Дуглаарцы смогли уловить последовательность движений ГП-64.

– Переключиться на ГП-12, – приказал Палмер.

Теперь дуглаарскому компьютеру придется распознавать новую последовательность, чтобы повредить другой корабль, и тогда…

– Попадание!

Одна из красных точек стала пурпурной и погасла. Силовое поле этого корабля было уничтожено.

– Зацепили одного дуга!

Теперь уже дуглаарцам пришлось менять собственную последовательность.

Это могло продолжаться бесконечно. Как только компьютер одного из флотов определял последовательность перемещений флота противника, командующий вторым флотом должен был переключиться на новую последовательность, и компьютеру противника приходилось начинать расчеты сначала.

При таком противостоянии невозможно было уничтожение огромного количества кораблей за несколько минут в разгаре бушующей пламенем отчаянной битвы. Лишь обмен короткими ударами, тычками, все шло медленно: щепка за щепкой, корабль дугов здесь, корабль людей там, пока патовая ситуация с силой поля не будет нарушена.

Если она будет нарушена. Палмер вспомнил знаменитую битву Боумена. Пятьдесят человек, пятьдесят восемь дугов. Ни одна из сторон не получила значительного преимущества, люди уничтожали по одному кораблю дугов за каждый потерянный людской корабль, и сражение продолжалось дольше одного стандартного дня. В конце концов все корабли в обоих флотах были уничтожены.

Это был полный идиотизм.

Джей Палмер хорошо знал, что нужно делать. Внезапно разбить строй и начать полномасштабную атаку всеми силами на флагманский корабль дугов – то есть на расчетный корабль. Победи или умри. Если вывести из строя флагман, разрушить компьютер, битва завершится. Враг не смог бы увернуться от лучей лазерных пушек, сохраняя при этом поле своего флота.

Однако Палмер хорошо понимал, что в случае успеха такой операции он по возвращении сразу же попал бы под военный трибунал. Война и каждая отдельная битва проводились под строгим контролем Расчетного Командного Центра. Любой командующий, который посчитал бы, что он сможет обыграть компьютер, чистил бы гальюны до окончания срока своей службы. В том случае, конечно, если ему повезет.

Еще один индикатор на контрольной панели повреждений загорелся желтым, затем синим. Затем еще один!

Проклятье! Проклятье! Проклятье!

– Переключиться на ГП-41.

Тянулись часы. Пространство заполнялось остовами кораблей, обломками металла, облаками фрагментов, если тепловой луч достигал двигателя и разрывал корабль на куски.

Лучи лазерных пушек освещали черноту космоса как вспыхивающие в ряд сверхновые, битва медленно тянулась, два строя кораблей продолжали пляску смерти.

Палмер обливался потом, даже не пытаясь пригладить мокрые взъерошенные волосы на своей голове. Ему казалось, что он всю свою жизнь просидел в этом кресле командующего. Нижняя часть его тела онемела. В горле пересохло от кратких, рваных команд.

Его корабли уже сменили сотню последовательностей, как, впрочем, и корабли дуглаарцев.

Палмер сурово вглядывался в контрольную панель повреждений. Десятки индикаторов горели желтым, семь – синим. Семнадцать кораблей выведено из строя.

У дуглаарцев только четырнадцать.

Палмер знал, что он проигрывает бой. Точка невозврата еще не пройдена; задействовав экстренные мощности, людской флот все еще удерживал позиции, но если дуги увеличат разрыв до десяти кораблей, начнется третий этап, а это уже…

– Расчеты! – устало рявкнул Палмер. – Дайте экстраполяцию.

– Вероятность победы дуглаарцев семьдесят процентов, – сказал голос в его ухе, – победы людей – двадцать три процента. Вероятность ничьей – семь процентов.

Палмер вздохнул. Он принял решение – когда шансы дуглаарцев на победу достигнут восьмидесяти процентов, он выйдет из соприкосновения и отступит. А если нет…

А если нет, то флот дуглаарцев, сохраняя нынешнюю пропорцию, будет становиться все сильнее и сильнее. И поскольку люди смогли загнать дуглаарцев кормой к звезде, быстро все не кончится – дуглаарцы не смогут просто так вытолкать флот людей на солнце. Вместо этого конус дуглаарского флота выстроится в полую полусферу, которая будет двигаться вперед и окружит корабли людей. Затем дуглаарский флот сформирует полную сферу, в центре которой окажется флот людей.

Поле вражеского флота окружит поле флота людей, генераторы дуглаарцев будут непреодолимо давить внутрь, флот людей будет сокрушен и раздавлен, корабли столкнутся и сплющатся в огромную компактную массу искореженного металла и мертвых тел.

В самом начале войны, триста лет назад, такие битвы насмерть проходили с ужасающей регулярностью. Ценой многих кораблей и жизней был выучен урок: если не удается выиграть, отступай. Беги и спаси столько кораблей, сколько сможешь. Героизм будет означать только то, что дисбаланс по людям и материальным ресурсам между людьми и дуглаарцами будет расти и расти.

Итак, точка невозврата – восемьдесят процентов.

– Переключиться на ГП-7.

Хорошо хоть количество последовательностей было практически неограниченным.

Но еще два индикатора загорелись желтым. Затем синим.

– Переключиться на ГП-50.

Проклятый дуглаарский компьютер научился быстрее распознавать последовательности! Возможно, в этой странной дуглаарской математической системе последовательности, которым следовал флот людей, укладывались в какую-то известную врагам генеральную последовательность. Возможно, именно поэтому дуги были лучше…

Нет! Нет! Не лучше. Может, более продвинутой, может, более крупной, древней цивилизацией, но они не были лучше…

Еще один индикатор загорелся желтым.

– Клянусь всеми трусливыми тварями Солнечной системы! – выругался Палмер. – Переключиться на ГП-13.

И сразу же еще один желтый индикатор стал синим. Дуглаарский компьютер снова приспособился, и на сей раз практически со скоростью смены последовательности!

«Это безнадежно…» – горько подумал Палмер.

– Переключиться на ГП-69, – передал он по линии командования.

– Командующий Палмер! Командующий Палмер! – это говорил Твордларкин, старший помощник по расчетам. Палмер хорошо понимал, что будет дальше…

– Командующий, результаты последней экстраполяции: вероятность победы дуглаарцев восемьдесят три процента. Даю официальную рекомендацию: немедленное отступление. Возможна попытка нашего окружения – в кратчайшие сроки; если промедлим, то не сумеем успешно этому противодействовать.

Палмер выругался, однако не забыл отключить перед этим линию связи с Твордларкиным. Официальная рекомендация! «Официальная рекомендация» из уст старшего помощника по расчетам по всем своим признакам, кроме самого термина, была командой даже для командующего флотом. Как говорится, кораблями управляет флот, а войной – компьютеры. Только одно может спасти от трибунала командующего флотом, проигнорировавшего «рекомендацию» расчетного центра, – это победа.

И на нее практически не было никакой надежды. И самое скверное, что Твордларкин был прав. Сильванна потеряна. И все же боевому офицеру должно быть оставлено право самому отдать приказ на отступление.

Палмер снова активировал линию связи с расчетами.

– Хорошо! – глухо сказал он. – Рекомендация принята и одобрена.

Он переключился на линию командования и подумал, что стандартная тактика отступления должна сработать и на этот раз, поскольку не они оказались пойманными между врагом и Сильванной…

– Командующий флотом всем кораблям. По моей команде повернуть генераторы силового поля на сто восемьдесят градусов. Пять… четыре… три… два… один… время!

Внезапно каждый оставшийся неповрежденным корабль реверсировал свои генераторы. И тут же силовое поле людского флота начало действовать в противоположном направлении, и корабли, выстроенные диском, начали удаляться на огромной скорости. Теперь флот не противодействовал тяге силового поля дуглаарцев, но использовал ее себе на пользу, оседлал ее и дополнил свое поле мощностью поля врага. В результате ускорение увеличилось в два раза, – случилось то, чего каждый флот по отдельности не смог бы добиться самостоятельно.

В течение нескольких мгновений людской флот увеличивал свой отрыв от озадаченных дуглаарцев. Затем командующий дугов успел среагировать, развернул свои генераторы, таким образом лишив флот людей возможности использовать эту попутную тягу. Мощности силового поля более многочисленного флота дуглаарцев позволили быстро начать сокращать расстояние. Это была гонка преследования до окраин системы Сильванны, гонка не на жизнь, а на смерть.

Палмер нетерпеливо посмотрел на главную боевую сетку координат, затем включил линию связи с расчетами. В конце концов, расчетный центр действительно мог быть полезным.

– У нас хватает запаса, Твордларкин? – спросил он. – Сможем ли мы первыми достичь орбиты Сильванны VIII?

Тянулась длительная неспокойная минута молчания, когда Твордларкин заносил параметры расстояния, исходного ускорения, относительных скоростей и скорости сближения в командный компьютер и ставил задачу.

– Так точно! – наконец сказал Твордларкин. – Они не успеют догнать нас до пересечения орбиты Сильванны VIII.

Палмер облегченно выдохнул. Сражение завершено. Дуглаарский флот не сможет догнать их, пока они не пересекут орбиту Сильванны VIII, наиболее удаленной планеты этой системы, а как только людской флот покинет систему Сильванны, он сможет спокойно уйти в стазис-пространство.

Стазис-пространство не было «гиперпространством» древних мифов. Оно вовсе не являлось аномальным состоянием космоса, но, скорее, было неким пузырем времени. В этом пузыре время текло во много раз быстрее, чем за его пределами, тогда как пространственные характеристики (за исключением некоторых странных оптических эффектов) не претерпевали существенных изменений. Корабль в стазис-пространстве не превышал местной скорости света, но в сравнении с обычным временем время в пузыре было сжатым, и поэтому для стороннего наблюдателя сам пузырь пропадал из нормального потока времени и вновь появлялся в течение нескольких часов за несколько световых лет от изначальной точки. Инверсивное стазис-поле формировалось внутри внешнего стазис-поля каждого корабля, поэтому весь экипаж жил в условиях обычного течения времени и не подвергался ускоренному старению.

И поскольку корабли в стазис-пространстве пребывали в своем собственном временном потоке, их не могли обнаружить другие корабли.

Людской флот, точнее то, что от него осталось, смог бы спокойно вернуться на свою главную базу в системе Олимпии…

Палмер проверил контрольную панель повреждений. Тридцать два из исходных шестидесяти индикаторов все еще горели зеленым. Тридцать два корабля смогли вырваться…

– Сколько мы уничтожили дугов? – мрачно спросил он расчетный центр.

– Восемнадцать, – ответили ему.

Двадцать восемь кораблей людей за восемнадцать дуглаарских.

Двадцать восемь кораблей и система Сильванны.

Где-то там, в безопасности своего пузыря времени, летели дуглаарские десантные корабли. Теперь они свободно смогут войти в систему Сильванны…

Палмер попытался не думать о том, что сейчас ожидает Сильванну. Там, в этой системе, жило пятнадцать миллионов человек. Их уже можно считать мертвецами.

«Хотя нет! – с горечью подумал он. – Нельзя. Никак нельзя считать их мертвецами…»

Ох… Он вспомнил Брицион, планету, на которой родился, планету, где провел первые пять лет своей жизни, планету, где скончались его родители. Он видел своими детскими глазами то, что вот-вот случится с Сильванной.

В системе Сильванны жило пятнадцать миллионов человек, и, возможно, у них хватит кораблей, чтобы сотня тысяч смогла улететь, прежде чем прибудет десант дугов. А дальше хаос, ужас и бунты будут собирать свою кровавую жатву.

Он смутно вспомнил, что случилось, когда эти ублюдки отогнали флот, защищавший систему Брициона. Там жило примерно сто миллионов человек, а кораблей хватало всего лишь на сотню тысяч. За каждое свободное место отчаянно дралась тысяча сошедших с ума от ужаса людей, а до прибытия дугов оставались считаные часы.

Воспоминания Палмера о том времени были спутанными и фрагментарными, но смертельно яркими. Он вспомнил море людей, заполонившее поле космодрома; люди залезали на обшивку кораблей; в городе люди грелись у костров, повсюду обреченно, с бесчувственностью автоматов, дрались и стреляли.

Он помнил, как отец с матерью – квартал за кварталом – пробивались к космодрому. Он помнил, как его посадили на корабль, где уже, как ему казалось тогда, сидело около миллиона детей.

Но ярче всего запомнилось, как он посмотрел на родителей в последний раз, мельком, через крохотный иллюминатор, перед тем как корабль взлетел и отправился на Олимпию, в относительную безопасность…

Сошедшая с ума, казавшаяся бесконечной толпа неслась по бетону полосы к кораблям. Несколько десятков мужчин и женщин, родителей детей, которые улетали на этих кораблях в безопасные места, встали между разъяренной толпой и стартовой площадкой, жертвуя своими жизнями, чтобы корабли с их детьми могли взлететь.

Он видел своих отца и мать, хладнокровно стрелявших в обезумевшую от ужаса толпу, а затем первая волна бескрайнего людского моря поглотила его родителей, похоронив в своих цепких, смертельных объятиях…

Благодаря им корабль смог взлететь, и Палмер никогда не узнал, разорвала ли толпа его родителей или они выжили и попали под оккупацию дугов.

Когда же он стал достаточно взрослым, чтобы понять, что произошло, Палмер жил надеждой на то, что его родители умерли прямо там, на космодроме, разорванные на куски людьми, превратившимися в животных. Несмотря на весь ужас такой смерти, людей, которые умерли до приземления дугов, можно было назвать счастливцами…

Палмер попытался не думать о Бриционе и прошлом. Сейчас главное Сильванна и настоящее…

Вскоре дуги подтянут десантные корабли и оккупируют три заселенные планеты системы Сильванны. Там не будет ни пожарищ, ни массовой бойни, ни кровавой резни. На это нужно было тратить время, энергию и материалы, а дуги больше всего на свете ценили эффективность и не выбрасывали ресурсы на необоснованные погромы.

Людей просто свезут в небольшие резервации, где яблоку не будет места упасть, а по всей системе Сильванны расселятся дуглаарцы.

Людей в резервациях предоставят самим себе – без лекарств, еды, одежды, инструментов и даже воды.

Дуглаарцы просто будут держать их в загонах, как диких животных, позволяя биться друг с другом за ту скудную еду и воду, которую можно будет найти в резервациях.

Дуглаарцы вовсе не были жестокими.

Но милосердие тем более не было им свойственно.

Глава II

Для людей Конфедерации человечества солнечная система Олимпии была практически столицей, а для Джея Палмера – почти что домом. По какой-то, сейчас уже с трудом понятной, причине именно в Олимпию стекались беженцы, волна за волной. И поскольку большинство этих беженцев составляли дети, правительство Олимпии стало этаким глобальным приемным родителем для многочисленных сирот. Основным занятием человечества сделалась война на выживание против дуглаарцев, поэтому все эти беспризорники военных лет по своей собственной воле шли на военную службу. Полные энтузиазма, они делали армейскую карьеру, не успев насладиться своим прерванным на излете детством.

По этой причине Олимпия, ставшая кузницей офицеров и младшего командного состава для флота, постепенно превратилась в настоящую базу гарнизонного содержания. В системе Олимпии находились три обитаемых планеты: Олимпия II, небольшой мир размером с Марс, отличающийся среднеразреженной атмосферой, стала крупнейшим сухим доком и арсеналом; Олимпия IV, маленькая, холодная, не имеющая атмосферы скала, стала прекрасным местом для криогенных компьютеров, из которых состоял Главный вычислительный центр Конфедерации.

И Олимпия III, похожая на Землю планета с умеренным климатом, ставшая мозговым центром Конфедерации, местом размещения структуры, которая вплотную приблизилась к тому, чтобы называться правительством всего человечества, – Объединенное военное командование.

Джей Палмер вырос в этой гарнизонной системе, все свои свободные дни проводил в официальных свободных городах Олимпии III, поэтому, несмотря на более чем скромное обаяние, Олимпия III была для него домом.

Палмер посадил остатки своего потрепанного флота в сухие доки Олимпии II и вылетел на первом же шаттле на Олимпию III. Когда он вышел через воздушный шлюз шаттла на посадочную платформу, теплый, ароматный воздух Олимпии III напомнил ему о том, как долго у него не было отпуска или даже возможности помечтать о нем. Официальные свободные города могли предложить солдатам немногочисленные стандартные развлечения, и внезапно Палмер почувствовал, как на него накатило изнуряющее, постылое похмелье едва вышедшего из тяжелого сражения человека, вялость, приходящая на смену длительному напряжению, и он знал, что на самом деле ему сейчас больше всего нужно быстро и крепко напиться, а затем надолго уснуть.

Но пока и это должно подождать. Порт находился в отдалении от свободных городов. Он прилегал непосредственно к Пентагон-сити, штаб-квартире Объединенного военного командования, и прежде всех удовольствий необходимо отчитаться и получить головомойку лично от Главного маршала Куровски.

Когда Палмер сошел с платформы на бетонную площадку порта, монолитная геометрическая громада Пентагон-сити нависла над ним, в который раз введя его в ступор, хотя он знал это место так же хорошо, как свои пять пальцев.

Порт шаттлов находился прямо у одного из входов в этот город, и с бетонного поля видна была сплошная бесконечная стена, уходящая вверх на пятьсот футов и простиравшаяся за горизонт в оба направления. Палмер чувствовал себя микробом на предметном стекле микроскопа, близоруко пытающимся рассмотреть странный мир – мир за пределами своего понимания.

Во всей Конфедерации человечества и даже в Дуглаарской империи не было ничего хоть отдаленно напоминающего Пентагон-сити. И, насколько он знал, не было ничего такого и в самой Цитадели Солнца.

Пентагон-сити был крупнейшим отдельным зданием в изученной галактике.

По какой-то мистической причине, теряющейся в тумане древности, он был построен в форме пятиугольника, каждая сторона составляла десять миль, высота – пятьсот футов. Толщина стен из армированного бетона составляла сотню футов, окон не было совершенно. Воздух в здании кондиционировался, освещение было искусственным. Здание жило по своему собственному времени. Ничего, кроме прямого попадания термоядерной бомбы, не могло навредить ему, но даже в случае термоядерной атаки можно было выжить в подземных убежищах, находящихся под зданием.

Палмер медленно шел по полю к ближайшему входу в город и не отрываясь смотрел на бесконечную, гладкую, лишенную каких-либо украшений стену. Ему всегда казалось, что Пентагон-сити стал для него и для многих других людей символом самой Конфедерации, примерно как пирамиды символизировали забытую цивилизацию на Ниле где-то далеко на овеянной мифами и укрытой вуалью мистических преданий Земле.

И несмотря на то что никто из его знакомых не мог не назвать Пентагон-сити уродливым, все странным образом испытывали к нему теплые чувства. Здание было любимой людьми ужасающей, монструозной конструкцией, памятником современности, а не прошлому. Памятник, который Конфедерация воздвигла сама себе – самый массивный и всеобъемлющий храм из когда-либо построенных. Храм военной мысли.

Он почти что вселял в Палмера чувство уверенности, что любая раса, которая смогла построить такое здание-город, сможет победить Дуглаарскую империю. Почти что…

Палмер показал охраннику на входе свое удостоверение и после осмотра, выходившего за границы простой формальности, переместился во внешнее кольцо города. И хотя он назывался «городом» и за стенами Пентагон-сити действительно проживало более пятидесяти тысяч человек, он совершенно не соответствовал представлению о том, как устроен обычный город. По существу, это было гигантское офисное здание. Над землей возвышалось пятьдесят этажей, под землю уходили двадцать этажей, и каждый этаж состоял из сотни концентрических кругов.

Сейчас Палмер находился на внешнем кольце, на уровне первого этажа. Стены коридора были усеяны дверями, ведущими в различные кабинеты. Шириной коридор был с небольшую улицу, а еще большей схожести с городом добавляло то, что по центру коридора перемещалось множество людей на крохотных одноместных самокатах. Множество самокатов было припарковано вдоль стен.

Было бы совершенно абсурдным ожидать, что кто-то смог бы самостоятельно найти дорогу в огромном лабиринте Пентагон-сити. И дело было не только в ужасающих габаритах здания, но и в том, что любой человек при всем желании смог бы запомнить местоположение всего лишь двух или трех десятков кабинетов из тысяч и тысяч расположенных здесь комнат, залов и офисов.

Потому-то в коридорах и стояли сотни тысяч крохотных одноместных самокатов, подсоединенных к единому главному компьютеру, расположенному в глубине подземных потрохов Пентагон-сити.

Палмер протиснулся к одному из незанятых самокатов, устроился на сиденье, пристегнулся ремнем безопасности и нажал «220; У-50, К-1, 1001» в ряду кнопок, размещенных на возвышении в передней части самоката, – там, где обычно находится руль и прочие элементы управления. «У-50» означало «Уровень 50», верхний этаж, «К-1» означало «Кольцо 1», самое внутреннее из всей сотни колец; «1001» – номер кабинета Главмаршала Куровски. Если бы Палмеру нужно было попасть в кабинет, координаты которого он не знал, то ему следовало бы сначала изучить каталог, который был прикован цепочкой к сиденью каждого самоката.

Палмер сдвинул рычаг мощности вперед. Самокат проехал по коридору примерно полмили, пока не достиг радиального проезда, ведущего от периметра Пентагон-сити к его центру.

Затем повернул в этот радиальный проезд и ускорил движение. Палмер наблюдал, как рядом с ним проносятся знаки и указатели: кольцо – сто… кольцо – девяносто… пятьдесят… тридцать… двадцать… десять… пять…

На первом кольце самокат выключился и погрузился на небольшой лифт, который автоматически поехал вверх, управляемый тем же главным компьютером, что и самокаты. Уровень десять… двадцать… сорок…

На пятидесятом уровне лифт остановился, самокат снова завелся и довез Палмера точно до кабинета номер 1001.

На двери висела табличка с надписью: «Координирующий главнокомандующий». Имя Куровски отсутствовало в целях экономии – верховные командующие приходили и уходили с ужасающей быстротой, поэтому не было смысла тратить краску.

Палмер представился сетке на двери, и через мгновение дверь открылась, пропуская его в кабинет.

Куровски сидел за пугающе пустым, огромным столом из дюрапласта. По правую руку от него стоял аппарат внутренней связи, по левую – коробка сигар.

Вся стена кабинета позади него представляла собой огромную политическую карту известной галактики. Дуглаарские солнца виднелись в виде четырехсот двадцати зловещих красных точек, вытянутых огромным полумесяцем между Конфедерацией человечества и центром галактики. Звезды Конфедерации, все двести двадцать солнц… (нет, теперь уже двести девятнадцать) вытянулись эллипсом золотых точек, частично окруженным рогами красного полумесяца.

На некотором расстоянии от дальнего конца эллипса, совсем близко к краю карты, светилась большая зеленая сфера, которая была самым ярким объектом на карте. Этот насыщенный зеленый цвет мог означать только одно для любого человеческого существа независимо от того, на какой планете он родился, – таинственный, закрытый дом предков, дом всего человечества: Цитадель Солнца.

Старое, усыпанное морщинами лицо Куровски тронула саркастическая улыбка, когда он заметил, как Палмер уставился на карту. Все, что напоминало о Солнечной системе, хоть на секунду, но заставляло любого человека погрузиться в мир грез. Это и было одной из причин, почему карта висела на этой стене; имея ее за своей спиной, Куровски мог рассчитывать хоть на малую толику почтения, которое посетители волей-неволей воздавали Солнцу.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Палмер, отдавая честь, – я просто…

Маршал Куровски кивнул своей большой седой головой.

– Я знаю, командующий, знаю! – сказал он. – Я и повесил сюда эту карту, чтобы вспоминать о Солнечной системе. Думаю, что немногие люди в наше время воспринимают Обещание всерьез.

Он показал Палмеру на жесткий, неудобный стул, стоявший перед столом.

Палмер сел, с трудом пытаясь оторвать взгляд от карты. Он вспомнил, что Куровски был верующим в Обещание, первым верующим, получившим должность Верховного командующего за последние десятки лет. Во всяком случае, такие слухи ходили…

– Итак, командующий Палмер, – резко сказал Куровски, – расскажите мне о Сильванне.

Палмер сдержал желание отвести взгляд от Главмаршала и посмотрел прямо в его холодные синие глаза.

– Особо не о чем докладывать. Мы оставили систему. Потери – двадцать восемь кораблей. Уничтожили восемнадцать дугов. Не смею оправдываться, сэр. Мы были в меньшинстве, как всегда, и нам, как всегда, пришлось отступить.

Куровски с трудом выдавил улыбку.

– Вольно, командующий! – сказал он. – Вас не вызывали на ковер. Дружище, если бы вы совершили чудо и удержали систему, вас бы немедленно назначили маршалом, наградили медалью почета Конфедерации и, наверное, сделали бы Верховным главнокомандующим. Мы не одерживали побед уже семнадцать лет, поэтому если бы мы разжаловали каждого командующего, проигравшего сражение, то давно бы остались без командного состава.

Палмер начал нервно ерзать на жестком стуле.

– Сэр, – сказал он, – как я уже говорил ранее, думаю, что вероятность нашей победы значительно возросла бы, если бы мы не полагались так сильно на расчеты. Возьмем Сильванну. В самом начале сражения мы смогли загнать дугов к солнцу. Если бы мне было разрешено разбить строй и атаковать тыловой вычислительный корабль дугов, скажем, половиной моих кораблей, мы бы смогли вывести его из строя, и тогда прямо сейчас Сильванна была бы за нами, но вместо этого…

Куровски тяжело вздохнул.

– Не будьте ребенком, командующий! – резко сказал он. – Вы знаете не хуже меня, что даже я не могу идти наперекор «рекомендациям» расчетного центра. Мне не нравится это так же, как и вам, но даже главмаршалы не имеют иммунитета перед трибуналом.

– Но, сэр, даже расчетный центр соглашается с тем, что по самым оптимистичным прогнозам через полтора века мы полностью проиграем войну и дуги сотрут нас в порошок. Что нам терять?

– Вы разве не верите в Обещание? – спросил Куровски.

Палмер начал бубнить стандартный ответ. Затем что-то заставило его остановиться.

– Сэр! Могу я говорить откровенно? Я знаю, что вы верите в Обещание, и не хочу проявить непочтительность… То есть…

– Давайте, командующий, выкладывайте, что думаете! – рявкнул Куровски. – Вы, командующие, можете иметь свои личные мнения, но, черт возьми, я имею право их выслушать.

– Так точно, сэр. Откровенно говоря, не верю. В конце концов, мы ничего не слышали из Цитадели Солнца практически двести семьдесят лет. Я считаю, что так называемое «Обещание» было просто способом рационализации трусости Солнечной системы, когда они вышли из Великой войны. Я не поверю ни в какое секретное оружие, пока сам его не увижу. Если они действительно не оставили нас наедине с дугами, то почему ничего не сделали? Почему полностью закрыли от нас Солнечную систему? Откуда мы знаем, что они просто не заключили сделку?

– Сделку? С кем? С дугами?

– Да, сэр. Почему бы и нет? Дуглаарцы согласились оставить Солнечную систему в покое. В ответ на это Цитадель Солнца вышла из Войны и полностью прервала какие бы то ни было межзвездные контакты. Они оставили нас на растерзание волкам и тем самым спасли собственные шкуры.

– Вам когда-нибудь приходилось говорить с дугом, командующий?

– Нет, сэр.

– Что ж, – вздохнул Куровски, – если бы приходилось, вы быстро поняли бы, что ваше предположение – чистый абсурд. Дуги начали эту войну с единственной целью – полное истребление человечества. Вплоть до последней планеты. Вплоть до последнего человека. Дуги… возможно, они и являются, как и мы, млекопитающими, могут дышать с нами одним воздухом и существовать в одинаковом с нами диапазоне температур, но их мышление работает на основе совершенно других принципов. Для них во всей Вселенной есть только два вида организмов: дуглаарцы и черви. Мы для них черви. Кто захотел бы иметь дело с червями? Если мы и осознали что-то за последние триста лет, то это простая истина: «невозможно ни о чем договориться с дугом».

– Хорошо, тогда почему Солнечная система вышла из Великойвойны? Если им тоже угрожает опасность истребления, почему они не сражаются? Почему они ушли, не оставив нам ничего, кроме пустых слов? «Мы уединимся и создадим цитадель для человечества в его родной системе-матери, неприступную крепость, которая в нужное время пошлет своих детей, чтобы раз и навсегда сломить всю мощь Дуглаара». Даже стиль этого… заявления кажется напыщенно-лживым. Конечно, они построили цитадель, но не для человечества. А только для жителей Солнечной системы, для солариан.

Куровски пожал плечами.

– Я не знаю всех ответов, – сказал он, – да и никто не знает. Все, что мы можем сказать, – через тридцать лет после начала Великой войны на Земле произошла какая-то внезапная революция. Мы даже не знаем, чего хотели эти революционеры, все случилось необычайно стремительно. Об их лидере, Макдэе, мы знаем только то, что все, кто с ним общался, просто благоговели перед ним, признавая, что не могут понять ни его мотивов, ни того, что им движет. Он вывел Солнечную систему из Великой войны, дал Обещание, обеспечил полную изоляцию Солнечной системы, и вот уже практически триста лет мы ничего не слышали оттуда. Как мне кажется, у нас есть два возможных пути. Можно верить в это Обещание и надеяться, что однажды Великая война продолжится человечеством во всей его полноте. Или же мы можем считать, что Обещание – это набор совершенно пустых слов. В этом случае следует смириться с идеей, что человечество будет истреблено руками дуглаарцев, так как все расчеты показывают, что мы просто не в состоянии победить. А большинство людей выбирают надежду и не хотят отказываться от борьбы.

– Сэр, – мягко сказал Палмер, – вы действительно считаете, что дуглаарцы лучше нас?

– Конечно же нет! – рявкнул Куровски. – Это же элементарная математика! Триста лет назад, когда наши расы повстречались, человечеству принадлежало двести пятьдесят восемь систем. У дугов было триста шестьдесят. Человечество уже сто тридцать лет умело перемещаться между звездами, а у дугов уже триста лет как были космолеты. Людей было около ста миллиардов, а дугов – около двухсот миллиардов. Они более древняя раса, более многочисленная раса, у них была значительная фора с самого начала. Но это не значит, что они лучше нас, командующий! Чтобы я больше не слышал такого! Отдельный человек может справиться с отдельным дугом. Им просто повезло, и они эволюционировали чуть быстрее нас. Все дело только в этом – везение и больше планет, больше кораблей, больше населения.

– И Солнечная система довольно быстро это поняла, не так ли? – с горечью сказал Палмер. – Солариане осознали, что дальше всего расположены от дуглаарцев. Поэтому решили, что мы, колонисты, сможем сдерживать врага несколько веков, жертвуя своими планетами, кораблями, своей кровью. А они просто сидели на своих жирных задницах и благочестиво молились о чуде.

– Командующий, – раздраженно сказал Куровски, – мы все знаем, что Великая война является лишь сдерживающим фактором, но мы должны верить, что Цитадель Солнца что-то делает. Если же нет, то можно прямо сейчас лечь здесь и умереть. Мы…

Аппарат внутренней связи требовательно задребезжал.

– Проклятье, – пробурчал Куровски и снял трубку.

Палмер наблюдал, как хмурое выражение лица Главмаршала сменилось удивлением, а затем застыло в безмолвном изумлении.

Окаменевший Куровски с трудом повесил трубку.

– Сэр?..

– Это был Центр обнаружения, – хрипло прошептал Куровски. – Они только что засекли странный корабль, вышедший из стазис-пространства у орбиты Олимпии IX. И это не наш корабль.

– Дуг? Один дуг решил атаковать Олимпию?

– Это не дуг, – мягко сказал Куровски. – Удалось связаться с капитаном корабля…

Главмаршал развернулся в своем кресле и озадаченно уставился на карту.

– Он утверждает, что прилетел из Цитадели Солнца, – сказал Куровски.

Будучи мозговым центром и сердцем всей военной системы Конфедерации человечества, система Олимпия охранялась тремя полноценными флотами, каждый из которых состоял из сотни кораблей. Более того, каждая из трех планет в системе защищалась целым роем кораблей ближнего действия. А на Олимпии III размещался огромный гарнизон, самая многочисленная концентрация войск в Конфедерации.

Атака дуглаарцев на Олимпию была немыслимой, во всяком случае, на этом этапе Великой войны. Она стала бы самоубийством, а дуги были слишком методичными, чтобы не просчитать все возможные риски.

Тем не менее Объединенное военное командование не могло просто так поверить странному заявлению чужака, что он прилетел из Цитадели Солнца. Все это могло оказаться какой-нибудь многоходовкой дуглаарцев. Уже триста лет никто не видел кораблей из Солнечной системы, никто не слышал голоса простого соларианина, и хотя возможность того, что это корабль дугов, была очень низка, еще менее вероятно было то, что этот корабль прилетел из Солнечной системы.

Капитан корабля мог бы с тем же успехом объявить, что он мессия, Иисус, Магомет и Будда в одном лице.

Хотя, без малейших сомнений, для большинства людей в Конфедерации человечества Цитадель Солнца и воспринималась как мессия. Человечество было обречено на исчезновение, однако обладало одним преимуществом: оно знало, что было обречено. Десятилетие за десятилетием число систем, удерживаемых людьми, уменьшалось, а Дуглаарская империя расширялась. Кораблей у дугов было больше на треть, а населения – практически в два раза. Более быстрые компьютеры, большее их количество и упорное стремление полностью уничтожить своих конкурентов – человечество.

А люди жили только одной надеждой, и неважно, насколько тщеславной и суеверной она была – Цитадель Солнца!

Солнечная система была неизвестным фактором в тщательно просчитанной последовательности Великой войны между людьми и дуглаарцами. За пространными минными полями, за пустотами космоса, тщательно патрулируемого кораблями, где уничтожалось все, что только пыталось пересечь орбиту Плутона, могло находиться что угодно: некоторые говорили, что там размещено оружие, которое может разбивать целые звездные системы, как глиняные свистульки; другие утверждали, что там находится непробиваемый щит безопасности, или невообразимо огромная армада кораблей-роботов, или конверсионные бомбы, или вирус, убивающий только дугов и совершенно безвредный для человечества. Перечень чудо-оружия ограничивался только фантазиями обозленных своим бессилием людей.

И теперь, через двести семьдесят лет, жители Цитадели Солнца наконец вышли из изоляции и прислали… всего один корабль?

Объединенное военное командование не собиралось рисковать. Корабль солариан вели эскортом вплоть до Олимпии III шестьдесят вооруженных до зубов кораблей, готовых стрелять при малейшем намеке на угрозу.

Как только они приземлились на космодроме за южной стеной Пентагон-сити, корабль окружила целая дивизия солдат с двадцатью танками и даже тремя готовыми к бою портативными лазерными пушками.

Главмаршал Куровски ждал солариан в самом конце коридора, выстроенного из вооруженных солдат, чье присутствие было лишь отчасти церемониальным. Рядом с Куровски стояли командующий Расчетным центром Лорис Майзель, а также Гастон К’нала, командующий Общей обороной. За этой тройкой стояли восемь командующих театрами военных действий, а за ними, в свою очередь, семь командующих флотами, которые присутствовали на то время в системе Олимпии, включая Джея Палмера.

Во всем этом чувствовалось что-то от скандального шоу, как ехидно подумалось Палмеру. За ним возвышалась титаническая армада Пентагон-сити, перед ним – огромная толпа выстроенных в коробки солдат, все в оливковой защитной форме, а также танки, лазерные пушки… И вся эта военная мощь окружила один маленький корабль, выкрашенный в яркий травяной цвет Цитадели Солнца.

Палмеру показалось, что кто бы сейчас ни вышел из этого корабля, всех постигнет абсурдное разочарование.

Затем открылся шлюз и вышло шестеро солариан.

Войска слегка вздрогнули. Еще менее заметно сникла делегация первых лиц. Главмаршал Куровски с сомнением сжал губы.

Палмер почувствовал их… инаковость. Казалось, что солариане испускали некую ауру, которая сразу же ощущалась, но оставалась трудноописуемой. Перед ними стояли шесть обычных людей: трое мужчин и три женщины. Двоих женщин, пышногрудую блондинку и ее высокую, слегка сутулящуюся изящную спутницу, можно было назвать привлекательными, хотя в них и не было чего-либо особенно прекрасного. Третья – довольно-таки блеклая девушка с волосами мышиного цвета. Двое мужчин также выглядели вполне обычно: худой человек с русыми волосами ростом чуть менее шести футов и более смуглый, плотный человек с тонкими черными усами. Третий же производил гораздо большее впечатление – высокий, ладно скроенный, с большими выразительными зелеными глазами под густыми бровями и большим ртом, но и в этом человеке не было ничего экстраординарного.

Все они были одеты в простые зеленые туники; на ногах у мужчин были полуботинки; у женщин – сандалии. Туники мужчин были свободного кроя, а туники женщин подвязаны так, что могли и заинтересовать мужские взгляды, и в то же время не считаться вульгарными.

Все, на что можно было обратить внимание у этих солариан, все яркие и незаметные детали, казалось вполне обыденным.

Кроме общего впечатления.

Они двигались, как будто были повелителями Вселенной, как будто много поколений уже считали себя таковыми. Они с улыбкой переглянулись, осмотрев выстроенные перед ними, как на парад, ряды военных, как будто перед ними только что выступили умные, хорошо натренированные обезьянки. От этих солариан исходила спокойная уверенность, которая не имела ничего общего с высокомерием.

Не спеша они приблизились к официальной делегации, и эта их обыденная походка волей-неволей подчеркнула всю мощь выстроенных перед ними воинских частей.

– Позвольте представиться, Главмаршал Люк Куровски, Координирующий главнокомандующий Объединенным военным командованием человечества, – сухо и натянуто сказал Куровски.

По губам соларианина с большими зелеными глазами пробежала тень ухмылки.

– Меня зовут Линго, – сказал он, – Дирк Линго.

– Вы капитан корабля? – спросил Куровски. – Вы здесь главный?

Палмеру этот вопрос сразу же показался нелепым. От человека по имени Линго исходила власть, как свет исходит от звезды.

– Я лидер, – сказал Линго так, что можно было без ошибки принять это за должность. – Робин Морел, – непринужденно сказал он, с улыбкой показав на рыжеволосую женщину. – Фрэн Шеннон, – он махнул рукой в сторону девушки с мышиными волосами. – Рауль Ога, – Линго качнул головой в направлении черноусого мужчины. – А это Макс Бергстром и Линда Дортин, – сказал он, как будто подавая блондинке и человеку с русыми волосами какой-то тайный знак движением бровей.

Макс Бергстром и Линда Дортин осмотрели официальную делегацию, медленно и странно одновременно переводя взгляд с человека на человека, как будто читали некие секретные послания, начертанные на лбах высокопоставленных военных. Палмер видел, как напрягаются лица присутствующих под взглядом солариан.

Затем эти двое посмотрели прямо на него.

Он заметил, что обе пары глаз были практически идентичными: большие, спокойные, карие с маленькими искрами синевы на радужках. Непонятное напряжение возникло в его голове. Затем нечто в его голове тепло рассмеялось, и наконец нечто приятное и томное коснулось его сознания, словно юная девушка погладила пушистого котенка…

Затем двое солариан отвели глаза, и это ощущение пропало.

– Д-добро пожаловать на Олимпию! – чуть заикнувшись, сказал Куровски.

– Спасибо! – ответил Линго, иронично усмехнувшись и осматривая громаду Пентагон-сити. – Это… хм… сооружение производит впечатление. Монумент… хм… определенному образу мышления. У нас в Солнечной системе ничего подобного нет.

И это совершенно не звучало как комплимент.

– Разрешите поинтересоваться, зачем вы прибыли сюда после трех веков изоляции? – спросил Куровски, превозмогая свою скованность военного чиновника. – Несомненно, не только затем, чтобы поделиться своим мнением об архитектуре?

Линго засмеялся. Это был глубокий музыкальный смех, полный сложных и беспокойных полутонов.

– Почему, как вы считаете, мы прилетели? – сказал он. – Конечно же, чтобы выиграть Великую войну.

– Выиграть Великую войну? – охнул Куровски с сомнением. – Вшестером?

– Вшестером, – спокойно ответил Линго, – большее число участников никак не повлияет на успех нашего предприятия.

– И вы считаете, что мы вот так, запросто, в это поверим? – резко спросил Куровски. – После трех веков полного бездействия, после того, как вы на такое долгое время оставили нас на милость дугов, после стольких лет… Солнечная система имела наглость послать шесть человек, чтобы рассказать Конфедерации, как следует биться в Великой войне? Шесть…

– Маршал Куровски, – прервал его Линго, – вы сейчас выигрываете войну? А раз нет, то любая помощь может повысить наши шансы.

– И что же вы предлагаете?

– У нас имеется план, – сказал Линго, – и средства для его осуществления. Или скажем так: мы и есть средство для его осуществления.

– И что это за план?

Дирк Линго обезоруживающе улыбнулся.

– Несомненно, – сказал он, – у вас есть более подходящие места для обсуждения подобных вопросов. Не делать же это здесь, на взлетной полосе. Кроме того, мне кажется, что этот вопрос должен решаться высшей инстанцией… Каким-нибудь советом, или исполнительным комитетом, или… что там у вас?

– Я могу созвать заседание Генерального штаба, – без особого желания предложил Куровски.

– Это будет просто замечательно! – отреагировал Линго. – Давайте пройдем внутрь?

И не дожидаясь ответа, Линго повернулся к Куровски спиной и пошел ко входу в Пентагон-сити в сопровождении других солариан. Он даже не стал оглядываться, чтобы понять, следуют ли за ним Главмаршал и другие члены делегации.

Но те безропотно двинулись за соларианами.

Палмер и прочие офицеры более низкого ранга шли за Куровски и другими высокопоставленными военными, ничего не понимая.

Как младший офицер, стремившийся дослужиться до нового звания, Палмер оценил виртуозность действий солариан. В течение нескольких минут обыденного разговора Дирк Линго, не имея совершенно никаких официально подтвержденных полномочий, показал Куровски, что он руководитель как минимум одного ранга с Главмаршалом. И сделал он это так, как будто этот статус достался ему по рождению, как будто это самое естественное и очевидное поведение во Вселенной: неизвестный соларианин относится к Координирующему главнокомандующему Объединенными воинскими силами всей Конфедерации… как к младшему командующему флотом!

Глава III

Зал заседаний Генерального штаба (У-38, К-4, кабинет 173) производил сильное впечатление. Потолок был огромной копией настенной карты из офиса Куровски. Одна стена была полностью закрыта флагом Конфедерации – пятиконечной желтой звездой на синем фоне. Большую часть комнаты занимал огромный серповидный дюропластовый стол со встроенными средствами связи и утопленными экранами.

Главмаршал Куровски сел ровно по геометрическому центру стола. По обе его стороны по убыванию звания от середины к концу стола разместились Командующий расчетным центром, Командующий разведкой, Старший офицер логистики, Командующий психологической войной, Гражданский координатор и восемь командующих театрами военных действий, ни одного руководителя званием ниже генерала.

Ни одного, кроме командующего Джея Палмера, который нервно ерзал на краешке стула на дальнем левом конце стола (позиция нулевой значимости с протокольной точки зрения) и недоуменно пытался осознать, что же простой командующий флотом делает в такой компании высокопоставленных лиц.

Он хорошо понимал только одно: как и все это собрание, его присутствие здесь было заслугой Дирка Линго…

Перед тем как солариане и официальная встречающая делегация вошли в Пентагон-сити, Палмер, который уважительно держался позади руководства, также недоуменно следовавшего за соларианами, видел, как Линго остановился, повернулся к Куровски и сказал что-то ему на ухо. Судя по выражению лица, Главмаршал был выведен из себя тем, что ему только что сказал соларианин, поэтому, когда Главмаршал вызвал его, Палмера, тот с большим беспокойством подошел к нему.

– Это командующий флотом Палмер, – сказал Куровски, обращаясь к Линго, усердно игнорируя Палмера и специально не представляя ему соларианина.

– Здравствуйте, командующий Палмер! – дружелюбно сказал Линго. – Приношу свои соболезнования по поводу флота.

Палмер был озадачен. Так запросто болтать о последнем проигранном сражении с такой сомнительной личностью, как Линго… это совсем не походило на Куровски!

Затем он заметил, что Главмаршал был расстроен не меньше его.

– Мистер Линго хочет встретиться с вами, – быстро сказал Куровски, совершенно игнорируя внезапно возникшее нарушение любых протоколов безопасности. – Не понимаю зачем, но…

– Просто подумалось, что хорошо было бы встретиться с боевым офицером, – сказал Линго, – с военным младше генерала по званию, который только что вернулся с войны…

– Откуда вы, черт возьми, все это знаете? – взорвался наконец Куровски. – Вы же не могли…

– Просто предположение, обоснованное опытом, – сказал Линго, слегка пожав плечами. – Здесь важно то, что, по моему мнению, на заседании Генерального штаба необходимо присутствие боевого офицера, и командующий Палмер вполне подходит на эту роль.

– Но это даже не обсуждается! – резко одернул его Куровски. – Никто рангом ниже генерала никогда не допускался на заседание Генерального штаба. Это противоречит любым…

– У меня нет звания генерала, – сказал Линго, легкий холодок послышался в его голосе, – как, впрочем, и у моих друзей. Означает ли это, что заседание следует отменить?

– Конечно же нет. – Куровски смутился. – Это совершенно другой вопрос. На вас не распространяется устав Конфедерации. В отличие от командующего Палмера. Никто из младшего офицерского состава…

– Командующий Палмер будет присутствовать на заседании, – очень тихо сказал Линго. – Иначе никакого заседания не будет.

В голосе Линго звучала спокойная уверенность в том, что его решение не подлежит сомнению. И Палмер не заметил ни тени надменности в этом его заявлении.

– Но… – пробормотал Куровски, очевидно, пытаясь разрешить эту ситуацию миром, не вступая в конфликт.

Линго улыбнулся:

– Если это сможет вас хоть сколько-нибудь успокоить, маршал Куровски, – сказал он, и в его голосе снова почувствовалась теплота, – почему бы не считать командующего Палмера моим гостем на этом заседании? Это должно удовлетворить ваше стремление следовать протоколу.

– Хорошо! – напряженно сказал Куровски. – Командующий Палмер, вы свободны до заседания Генерального штаба.

Отдавая честь и разворачиваясь, чтобы уйти, Палмер заметил, что Линго какое-то время смотрел прямо на него. Казалось, что большие зеленые глаза соларианина смеялись одному ему известной шутке. Наконец Линго криво ухмыльнулся и практически незаметно ему подмигнул. По какой-то непонятной причине это напомнило Палмеру странное, спокойное оценивающее выражение в глазах Макса Бергстрома и Линды Дортин, когда еще там, на поле космодрома, они на мгновение прошлись по нему взглядом…

И теперь, когда он сидел в зале заседаний Генерального штаба, Палмер мысленно вернулся к тому мгновению на взлетной полосе, когда он почувствовал аккуратное зондирование своего сознания двумя парами спокойных карих глаз. Внезапно Палмер понял, что именно так Линго и узнал о Сильванне. Что-то вроде телепатии!

Он ощутил беспокоящую его уверенность, что настоящая причина, почему Линго настоял на его присутствии, была как-то связана с тем мгновением ментального зондирования.

Палмер почувствовал, что его пытаются использовать как пешку, и это ему совершенно не понравилось. Он посмотрел на шесть жестких стульев, которые поставили вдоль внутренней кривой серповидного стола специально для солариан.

Наконец Куровски кивнул офицерам Генерального штаба и нажал кнопку внутренней связи, подавая сигнал пригласить солариан. Генеральный штаб встал, но не в знак уважения к соларианам, а чтобы сесть первыми, тем самым показывая свое превосходство над группой Линго.

Солариане вошли в зал все с тем же видом легкого превосходства. Линго рассматривал стоящих офицеров. Его глаза лучились, словно все происходящее каким-то образом его забавляло. Затем, прежде чем Куровски успел хоть что-то сказать, Линго ловко сел на стул. Его спутники сразу же последовали за ним.

Ошарашенный Генеральный штаб продолжал стоять еще некоторое время.

Наконец Дирк Линго небрежно махнул рукой.

– Почему бы вам не присесть, джентльмены? – вежливо сказал он.

Палмер подавил готовый вырваться смешок. Это было уже слишком. Линго снова уязвил всех с какой-то дурацкой простотой.

Куровски покраснел, неуклюже садясь в кресло.

– Думаю, что первым делом нужно предоставить нашим гостям из Солнечной системы краткую информацию о текущем состоянии войны, – сказал он, пытаясь вернуть себе инициативу. – В конце концов, они так долго не были на связи. Если вы посмотрите вверх, то увидите политическую карту известной части галактики, где солнца дуглаарцев обозначены красным цветом, а солнца человечества…

– Нам знакомы такие карты, – резко сказал Линго. – Пожалуйста, продолжайте.

Куровски на мгновение потерял самообладание и ядовито посмотрел на Линго. Затем он вновь сосредоточился на карте и продолжил:

– Хорошо. Как вы видите, у дугов примерно четыре системы на каждые три наших. У них приблизительно такое же преимущество по кораблям и личному составу. И этого достаточно, чтобы заявить, что мы проигрываем войну, ведь наши последние расчеты показывают, что мы можем продержаться еще один век, но у врага недостаточно сил, чтобы нанести нам один сокрушительный удар. Это война на истощение: медленная, методичная, логичная, как и сами дуги. Это…

– Это все история древнего мира, маршал Куровски! – резко прервал его Линго. – Вся эта информация не представляет для нас никакой ценности, так как сводится к одному: мы проигрываем войну. И по тем же самым причинам мы проигрывали ее в течение прошедших трех столетий. Я предлагаю сэкономить время, пусть Рауль просто задаст несколько вопросов. Он наш мастер игры.

– Он ваш кто?

Линго улыбнулся:

– Мастер игры. Скажем так, ради упрощения, это наш термин, означающий стратега. Рауль?

Восхитительно! Палмер едва сдержал завистливый вздох. Линго отобрал все бразды правления на заседании у Куровски и отдал их смуглому мужчине с усами, даже не повысив голоса!

– Конечно, Дирк, – отчетливо сказал Ортега. – Думаю, достаточно задать три простых вопроса. Первый: кто планирует всю стратегию Конфедерации человечества?

– Я главнокомандующий, – жестко сказал Куровски, – и я…

– Одну секунду, маршал Куровски! – прервал его Майзель, Командующий расчетным центром. – Думаю, что более точным будет сказать, что общую стратегию Великой войны рассчитывает вычислительный центр на Олимпии IV.

– Значит, компьютеры все еще управляют общей стратегией, – заметил Ортега с очевидным отвращением.

– Конечно, – сказал Майзель. – У дугов преимущество по планетам и кораблям. Поэтому мы должны по меньшей мере максимально эффективно использовать имеющиеся ресурсы, то есть обеспечить строгое компьютерное управление всеми аспектами войны.

Ортега фыркнул.

– Они вообще ничему не научились за три века! – прошептал он, обращаясь к Линго. – Макдэй был прав.

– Тогда вопрос номер два, – продолжил он, повернувшись к Майзелю и Куровски, – компьютерные расчеты все еще показывают, что даже при стопроцентной эффективности использования ресурсов дуглаарцы все равно выиграют Великую войну?

– Мы уже сказали вам об этом, – отрубил Куровски.

– Тогда почему вы до сих пор используете компьютеры для ведения боевых действий?

Палмер едва сдержал себя, чтобы не встать и не начать аплодировать, но при этом он отметил, что Куровски также был приятно удивлен. Ортега смог уместить в один короткий вопрос, на который не было ответа, все невысказанные чувства всех полевых командиров. Почему бы не идти на риски, раз уж все расчеты показывают, что мы проиграем?

Но у Майзеля был ответ, старый, злящий всех здравомыслящих людей стандартный ответ.

– Потому, – сказал он, – что, используя наши ресурсы максимально эффективно, а это возможно только при компьютерном управлении, мы хотя бы можем вести Великую войну максимально долго, тем самым повышая вероятность разработки нового оружия, которое позволит нам преодолеть количественное преимущество дугов и…

– Другими словами, – перебил его Ортега, – чем глубже страус прячет голову в песок, тем выше его шансы на выживание?

Линго улыбнулся с видом аристократа, снисходящего до ответа простолюдину.

– Простите, пожалуйста, Рауля! – сказал он. – Как и все мастера игры, он выражает максимально доступными собеседнику терминами даже самые сложные вещи, что иногда может привести к довольно-таки болезненной прямоте. Однако должен отметить, что его анализ по сути верен. Вы никогда не рассматривали возможность отказаться от компьютеров и попытаться рискнуть сделать то, до чего компьютер никогда не додумается?

– Вы имеете в виду покончить жизнь самоубийством? – ухмыльнулся Майзель. – Только благодаря компьютерам мы смогли что-то противопоставить дугам.

– Как насчет того, чтобы просто довериться инстинктам, – предложил Ортега.

– Вы с ума сошли! – пронзительно крикнул Майзель.

Линго и Ортега тяжело вздохнули, со значением посмотрев друг на друга.

– Что ж, – тихо проговорил Ортега, – во всяком случае попытаться стоило.

– Вы пытаетесь сказать нам, что мы в итоге не сможем выиграть войну? – спросил Куровски. – Именно для этого вы прервали трехвековую изоляцию? Просто чтобы заявиться сюда и высказаться…

– Вовсе нет! – Линго попытался смягчить сложившуюся ситуацию. – На самом деле мы привезли вам то, чего вы так иррационально ожидали, – секретное оружие, фактор, который внезапно изменит Великую войну.

– Неужели? – сказал Куровски, и было видно, как он пытается сохранить быстро испаряющуюся веру в Обещание. – И что же это?

– Это мы, – мягко улыбнувшись, ответил Линго.

– Вы?

Линго жестом указал на Макса Бергстрома и Линду Дортин.

– Вы думаете, – начал Бергстром монотонным голосом, – что, сидя в изоляции, солариане только и делали, что раздували культ собственного величия. Вы думаете, что, возможно, командующий Палмер был прав и Обещание – это всего лишь ложь, скрывающая трусость. Возможно…

– Откуда вы можете это знать? – охнул Куровски. – Никто не слышал наш разговор с Палмером…

– Вы думаете, – сказала Линда Дортин, естественно продолжив речь Бергстрома, – что мы не можем узнать о частном разговоре, который произошел, когда наш корабль все еще находился в космосе. Вы думаете, что единственный способ получить эту информацию, – это прочитать ваши мысли… Что только телепаты могли бы сделать то, что делаем мы…

– И, конечно же, вы правы, – сказал Линго.

– Вы… вы все телепаты?

– Нет, – ответил Линго, – только Линда и Макс. Каждый из нас обладает своим собственным талантом, и нет смысла держать более двух телепатов в группе.

– Это и есть ваше секретное оружие? – спросил Куровски. – Телепатия? От нее может быть некоторая польза, но как с помощью телепатии сражаться с дугами?

– Это только часть нашего оружия, – сказал Линго, – разрешите, мы проведем небольшую демонстрацию…

Он ухмыльнулся какой-то своей мысли.

– Линда, может… хм… командующий Палмер не откажется нам станцевать?

– Что? – воскликнул Палмер.

А затем он ощутил легкий смешок в своей голове. Его конечности начали двигаться против его воли. Он вскарабкался на стол. Вот он уже стоит на столе. Вот его ступни начали ритмично двигаться, а пальцы – прищелкивать в такт.

Командующий Джей Палмер начал танцевать джигу на столе Зала заседаний.

– Отставить, Палмер! Я приказываю вам остановиться, – заорал Главмаршал Куровски.

– Я… я не могу, сэр… – умоляющим голосом простонал Палмер, продолжая рьяно выплясывать. – Я не могу!

– Достаточно, – скомандовал Линго.

Внезапно Палмер снова смог управлять своим телом. Онемевший и раскрасневшийся от стыда, он сполз обратно в свое кресло.

– Как вы только что убедились, – сухо сказал Линго, – телепатия дает… некоторые другие преимущества, помимо чтения мыслей. Как и во многих других областях, коммуникация означает контроль.

– Вы хотите сказать, что сможете обучить наш личный состав использовать подобные методы?

– Вряд ли, – ответил Линго, – это талант, он у вас или есть, или его нет. Для реализации нашего плана требуется более прямой подход. Вы убедились, что можно контролировать командующего Палмера. Представьте себе аналогичный контроль над Кором всего Дуглаара.

– Над Кором? Вы предлагаете отправиться на Дуглаар?

– А вы начинаете видеть всю картину.

– Естественно, я вижу всю картину! – рявкнул Куровски. – Вы действительно сошли с ума! Вы никогда не доберетесь до Дуглаара целыми и невредимыми. Систему Дугла охраняет столько кораблей, что даже микробу не проскользнуть. Физически невозможно выйти из стазис-пространства в пределах звездной системы, поэтому придется двигаться из-за пределов орбиты самой внешней планеты – и до Дуглаара – на тяге собственного двигателя. Это не оставляет никаких шансов. Они разорвут вас на куски, прежде чем вы доберетесь до орбиты Дугла VI.

– Вы правы, – сказал Линго, – совершенно невозможно силой проложить свой путь до Кора. Тем не менее есть способ попасть на Совет мудрости.

– И что это за путь? – фыркнул Куровски.

– Конфедерация человечества приедет подписать капитуляцию перед Дуглаарской империей.

– Что? – одновременно закричали все офицеры Генерального штаба.

Линго засмеялся.

– Успокойтесь, джентльмены, – сказал он, – я не предлагаю Конфедерации капитулировать на самом деле, а просто объяснить так цель своего прилета, чтобы получить аудиенцию у Кора.

– Они никогда на это не пойдут, – сказал Куровски. – Дуги не желают согласовывать капитуляцию. Они хотят полностью уничтожить нас, поэтому просто не станут выслушивать какие-либо условия.

– А кто говорит о каких-то условиях? – сказал Линго. – Мы просто капитулируем безусловно, вместо того чтобы безумно вести войну, которую все равно проиграем. Эффективность. Никакой человек не будет так это воспринимать, но именно так поступили бы дуги на нашем месте. Это эффективно. Дуги боготворят логику и эффективность, как вы, джентльмены, уже знаете, усердно пытаясь имитировать их уже три века.

– Возможно, это и сработает, – задумчиво сказал Куровски.

– Вы думаете, – сказал Бергстром, – что все, чем вы рискуете в данном случае, – это шесть совершенно бесполезных солариан.

Куровски покраснел и предпринял вялую попытку возразить, но Линго его остановил.

– Да бросьте, – сказал он, – не стоит стыдиться своих мыслей. Это рассчитанный риск, и вы правы, мы совершенно бесполезны для вас здесь. Но есть одна дополнительная деталь, которую вы не учли. Нас должен сопровождать официальный представитель Генерального штаба, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Скажем… Верховный главнокомандующий?

– Если вы считаете, что я готов пожертвовать своей головой ради этой безумной…

– Не переживайте, маршал Куровски, – сказал Линго, – я ожидал вашего отказа, поэтому у меня есть другое предложение. Почему бы не отправить младшего офицера, менее значимого человека в военной иерархии? Конечно, его нужно будет сделать временным полномочным послом и повысить его до генерала…

Куровски облизнул пересохшие губы.

– Вы хотите сказать, к примеру, командующего флотом? Например, командующего Палмера?

– Именно так.

– Подождите, – воскликнул Палмер, – я…

– Командующий Палмер, отставить! – рявкнул Куровски. – Генерал Палмер, назначаю вас полномочным послом Генерального штаба и приказываю приступить к выполнению своих обязанностей на борту соларианского корабля.

– Но, маршал Куровски… – начал Палмер.

– Не считаю, что имеет смысл продолжать этот разговор дальше, – прервал их Линго. – Мы очень устали и хотели бы вылететь в систему Дугла завтра утром. Командующий… простите, генерал Палмер, вам необходимо прибыть на корабль в одиннадцать часов завтрашнего дня. На этом, джентльмены, просим прощения…

Линго и другие солариане поднялись и вышли из зала, словно королевская семья, прервавшая аудиенцию.

Только после того, как Палмер остался наконец наедине со своими мыслями, он понял, что сделал Линго.

Его работа была безупречной. Линго доминировал на этом заседании от начала до конца. Он настолько хорошо все контролировал, что добился того, что никто не смог сделать в течение трех веков – заставил Генеральный штаб принять стратегическое решение без разрешения компьютеров.

И Генеральный штаб повелся на план солариан, не запросив и часа на его обдумывание! Ведь, если поразмыслить, то этот план был чистым безумием. Даже если они смогут увидеть Кора, что уже весьма сомнительно, несмотря на хорошо подвешенный язык Линго, даже если они получат контроль над телом Кора, что потом? Что они смогут приказать сделать Кору, чтобы изменить ход Великой войны и чтобы при этом не низложили самого Кора? Заставят его сплясать джигу?

Нет, солариане хотели чего-то другого. Палмер не понимал чего, поэтому все это ему сильно не нравилось.

Сейчас он понимал только то, что оказался в самом эпицентре пренеприятнейшей ситуации.

Палмер медленно брел по полю космодрома к соларианскому кораблю, придерживая свой вещмешок на плече и пытаясь выполнить довольно трудную задачу – ни о чем не думать. Важно, чтобы сознание было пустым… Не нужно было думать о том, что… о том, что лежит в сумке, потому что соларианские телепаты смогут прочитать его мысли…

Куровски много размышлял на последнем инструктаже Палмера, ведь у маршала было достаточно времени обдумать сделанное предложение.

– Конечно, это звучит смешно, – сказал Куровски, – и мы оба знаем, что вероятность достигнуть Дугла очень мала. Я не пытаюсь вас как-нибудь успокоить, Палмер. Но есть две очень хороших причины, почему мы должны позволить им сделать то, что они замыслили. Во-первых, вы, как полевой командир, должны это ценить, ведь мы уже что-то получили благодаря этой ситуации.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Думайте, Палмер, думайте! Тот факт, что Генеральный штаб сразу же разрешил соларианам привести этот план в исполнение без предварительной консультации с командными компьютерами, уже создал прецедент. Даже если миссия будет провалена, если вы… не вернетесь, это позволит нам и впредь поступать в чем-то наперекор расчетному центру. Это может означать передачу командования в руки того, кто это заслужил… Полевым командирам вроде нас с вами, а не таким тыловым окаменелостям, как Майзель. И конечно, каким бы безумным ни казался план солариан, он может сработать, а тогда поражение станет победой. Что нам терять?

– Ничего, кроме одного командующего флотом, – безропотно вздохнул Палмер.

– Нет, сэр… Джей! – торжественно сказал Куровски. – Обещаю вам одно: что бы ни случилось, вы останетесь в звании генерала. Если вы вернетесь, то будете служить дальше как генерал, а если… нет, то звание генерала будет присвоено вам посмертно. Несомненно, мы будем считать, что вы его заслужили.

– Спасибо, сэр! – сказал Палмер без особого энтузиазма. – Но я все еще не понимаю, как солариане смогут добиться своего, даже если будут управлять разумом Кора.

– Предполагаю, – ответил Куровски, – что они заставят Кора давать приказы, которые приведут к потере дуглаарцами большей части своих кораблей. Общеизвестно, что, если дуги потеряют три или четыре тысячи кораблей, мы сравняемся с ними по боевой мощи. Возможно, у нас даже появится небольшой шанс на победу. В конце концов, в этой войне важно только количество кораблей. Да что там говорить, я готов отдать всю систему Олимпии за уничтожение трех или четырех тысяч кораблей дугов. Почему, по-вашему, дуги никогда не пытались атаковать Олимпию или саму Цитадель Солнца? Потому что они слишком умны, чтобы терять те корабли, которые нужны им для успешного ведения войны.

– Все это, конечно же, правда, – сказал Палмер, – но я не понимаю, как солариане планируют провернуть нечто подобное, и я уверен, что мы делаем ошибку, доверяя им.

– Доверяя им? – спросил Куровски. – А кто сказал хоть что-то о доверии? Почему вы считаете, что я буду рисковать таким ценным офицером, как вы, отправляя его на эту миссию? В конце концов, мы могли бы сделать генералом неопытного лейтенанта. Мне нужен человек, который способен принять решение, не медля ни минуты. Линго руководит этой миссией, но я наделяю вас правом прервать ее в любое время по вашему усмотрению. Если вы посчитаете, что нас пытаются обмануть, вы имеете полное право взять корабль под свой контроль и запросить немедленную помощь у любых кораблей Конфедерации, находящихся поблизости. Применяйте силу, а если не остается другого выхода, вы должны уничтожить корабль и пожертвовать собой. Мы сделаем все, чтобы вы получили необходимое оборудование и оружие. А поскольку вас могут обыскать, вам следует взять стандартный вещмешок и отнести в лабораторию разведки. Они спрячут там оружие и взрывчатые вещества, которыми вы сможете воспользоваться в экстренных случаях.

Куровски встал и протянул ему руку.

– Удачи, генерал Палмер, – сказал он.

Палмер поправил на плече свой вещмешок. В нем умудрились разместить целый арсенал: бластер, миниатюрный лазер, электрошокер и даже ядерную взрывчатку замедленного действия в виде бритвы. Более мелкое оружие и достаточное количество компонентов, чтобы собрать дубликаты уже имеющегося вооружения, были зашиты в швы и ручки сумки, а также в подкладку аккуратно сложенной одежды. Солариане могут обнаружить то или иное оружие при тщательном поиске, но никогда не обнаружат все…

Из шлюза корабль солариан выглядел разочаровывающе обычным. Конечно, он был гораздо меньше боевых крейсеров, к которым уже так привык Палмер, к тому же был выкрашен в светящийся зеленый цвет, однако тщательный осмотр подтвердил наличие стандартных проекторов генератора силового поля и специальной антенны стазис-поля в носовой части, по центру и на корме.

Дверь шлюза открылась, и вышел Дирк Линго. Палмер напрягся и попытался ни о чем не думать, так как увидел идущего вслед за ним Макса Бергстрома. Солариане спустили трап на землю.

Палмер забросил вещмешок повыше на плечо и уже было встал на первую ступень трапа…

– Одну минуту, генерал Палмер, – сказал Линго. – Макс..?

Палмер силой воли опустошил свое сознание.

«Не думай о… – сказал он себе, – не думай о том, что в… Нет! Нет!»

Бергстром обездвижил его своим спокойным, ровным взглядом карих глаз, и Палмер смог ощутить, как чужой разум щупальцами касается самого края его сознания.

«Не думай об оружии в сумке, – сказал он себе, – даже не думай о том, чтобы не думать об оружии в сумке… Лааааа… Лааааа… Оооооо… – Палмер попытался заполнить свое активное сознание ничего не значащими слогами, ментальным статическим шумом, поскольку ощущал, как Бергстром аккуратно, но неотвратимо прощупывает его мысли.

Казалось, что его ум озадачен, как будто ощутил, что принадлежит Бергстрому, а вовсе не Палмеру.

«Лаааа… Ооооо… Еееее…» – в отчаянии множил он звуки на поверхности своего сознания.

Но Бергстрома не смущала поверхностная статика. Она могла лишь подстегнуть его любопытство, и Палмер почувствовал, как тот лезет все глубже и глубже в дебри его ума, ощупывая вспоминания о прошлом дне, как человек листает страницы огромного тома энциклопедии. Он почувствовал, как помимо своей воли вспоминает итоговый инструктаж Куровски, а также ощутил, как его заставляют вспомнить инструкции офицера из Лаборатории разведки…

Затем все внезапно кончилось, и он почувствовал, как сознание вернулось полностью в его распоряжение.

Бергстром повернулся к Линго с легкой ухмылкой.

– Воз и маленькая тележка, Дирк! – сказал он.

Затем обратился к Палмеру:

– Вам лучше оставить сумку здесь, – сказал он. – Это довольно-таки впечатляющий арсенал.

– Вы о чем? – неубедительно спросил Палмер. – Я…

– Вам не кажется, что врать телепату – не слишком-то умно? – тихо спросил Бергстром. – Я говорю о бластере, электрошокере, мини-лазере, а также о…

– Хорошо, хорошо, – пробурчал Палмер. – Вы выиграли. Дайте мне хотя бы взять с собой сменную одежду, – сказал он быстро, открывая сумку.

– А какой вид униформы вы хотите оставить? – с ухмылкой сказал Бергстром. – Ту, в рукавах которой зашиты газовые заряды, или ту, где в подкладке спрятаны части огнемета, или, может, униформу с…

– Достаточно… – сдаваясь, вздохнул Палмер, – думаю, что вы все уже сказали.

Он в сердцах бросил сумку на взлетную полосу и начал подниматься по трапу в шлюз.

Это было несправедливо!

«Как вообще кто-то может пройти мимо телепата», – спросил он себя со злостью.

И хотя он не чувствовал, что Бергстром читает его сознание, он видел, что солариане широко улыбались.

– Не переживайте, генерал! – сказал Линго, закрывая за ним шлюз. – Не принимайте все близко к сердцу. У вас есть полное право не доверять нам, а значит, есть полное право попытаться пронести оружие на борт. И это вполне естественно, что вы нам не доверяете…

– И вы так же, вполне естественно, не доверяете мне?

Линго засмеялся.

– Все верно, – сказал он. – Итак, вы проиграли эту небольшую товарищескую игру. Но кто знает, может, вы выиграете следующий матч. Без обид?

Палмер пожал плечами.

– Без обид, Линго, – сказал он.

– Хотите посмотреть, как мы, солариане, управляем кораблем? – спросил Линго. – Вы найдете это очень интересным. Возможно, несколько пугающим, но очень интересным. Давайте пройдем на пункт управления.

Такого пункта управления Палмер никогда раньше не видел. В полусфере, возвышавшейся над обшивкой корабля, были размещены четыре кресла пилота, однако два из них не имели элементов управления и предназначались исключительно для пассажиров.

Два других мало чем отличались от пассажирских. Рядом с одним была маленькая панель с циферблатами идатчиками; другое кресло было оснащено переключателями, рычагами, педалями и странной штуковиной, выглядевшей как руль наземного автомобиля!

И все. Не было компьютерных панелей, перфошаблона, консоли навигации – вообще ничего.

Фрэн Шеннон сидела в кресле с циферблатами. Она отстраненно улыбнулась Палмеру.

– Фрэн – наш эйдетик, – сказал Линго, что совершенно ничего не значило для Палмера. Он провел Палмера к одному из пассажирских кресел, а сам сел в кресло с элементами управления.

– Один из моих менее развитых талантов, – сказал Линго, – состоит в том, что я чувствую абсолютное пространство-время. Это схоже с абсолютным слухом в музыке. Я чувствую нужные траектории, ускорения, отклонения от курса и так далее. Гораздо лучше любого компьютера.

Палмер отпрянул назад, стукнувшись спиной о спинку своего кресла.

– Вы имеете в виду, что управляете всей этой махиной вручную? – сказал он ослабевшим голосом. – Разве компьютер корабля не управляет взлетом?

Линго громко рассмеялся.

– Компьютер корабля? – сказал он. – На этом корабле нет компьютера. Мы поняли, что древние были правы: человеческий ум – лучший компьютер из всех; конечно, если этот ум правильно используется, если у него есть талант для выполнения определенной работы. И, как я уже сказал, пилотирование – один из моих талантов. Как говорили древние, я пятой точкой чувствую, как надо управлять этим кораблем.

Палмер тихо застонал.

– Экраны включены, – сказал Линго, передвинув рычаг.

Палмер обомлел. Вся полусфера верхней части кабины управления была одним большим непрерывным экраном! Казалось, что он сидел на вершине мачты, глядя в раскрывшееся перед ним звездное небо. Это было необычайно реалистично.

– Я говорил вам, что вы можете слегка испугаться, – беззлобно сказал Линго. – Сетку координат для взлета, – приказал он.

В «небе» появилась красная линия, идущая по всей окружности кабины. Желтая линия шла перпендикулярно ей.

– Искусственный горизонт и гравитация в норме, – сказал Линго. – Готовность к взлету.

Линго занялся управлением. Включилось силовое поле. Корабль начал подниматься, ускоряя ход. Палмер видел, как под ними проваливается земля. Он чувствовал, что как будто привязан к внешней обшивке корабля.

Корабль задрожал, а Палмер знал, что колебания в три градуса, длящиеся дольше секунды, скорее всего, могут привести к крушению корабля. Именно поэтому компьютер должен был управлять взлетом.

Но, очевидно, Линго умело корректировал колебания, как только они начинались. Это казалось невозможным, но он все делал правильно. Корабль не рухнул, а продолжал подниматься и ускоряться, так что вскоре Олимпия III стала казаться сначала легким изгибом, затем диском, после чего они вышли на орбиту.

Вокруг плыли звезды. Палмер чувствовал, что парит в космосе, одетый в скафандр. Он закрыл глаза, чтобы подавить головокружение.

Вопреки здравому смыслу он открыл их уже через секунду и, к своему удивлению, не обнаружил никакого головокружения… И стал наслаждаться видом.

– Сетку координат для этого местоположения, – скомандовал Линго.

Сближающиеся красные и желтые линии сменились на сетку белых линий, которые делили все видимое пространство на квадраты, каждый из которых представлял собой один градус сферы.

– Посмотрим, где Дугл, – сказал Линго.

Фрэн Шеннон уставилась пустым взглядом на скопление звезд: тысячи и тысячи красных, зеленых, желтых, синих огоньков. Затем она обозначила красным светящимся кругом очень слабое желтое солнце у центра полусферы, используя для этого индикатор на панели. Линго нажал кнопку, и в месте, которое, как предположил Палмер, было геометрическим центром сферического экрана, появилось красное кольцо чуть большего диаметра.

– Пока достаточно, – сказал Линго. Он переключил элементы управления, и корабль начал ускоряться все быстрее и быстрее…

Палмер потерял счет времени. Виды звездных скоплений и стабильное ускорение корабля были по-настоящему гипнотизирующими… Проходили часы, и силовой привод разогнал корабль практически до скорости света. Должно быть, Палмер задремал на некоторое время, так как проснулся от голоса Линго.

– Хорошо. Мы вышли за пределы Олимпии IX. Готовность к коррекции перед входом в стазис-пространство.

– Подождите же секунду, – воскликнул Палмер, – вы не можете просто так перейти в стазис-пространство без компьютерных расчетов!

Это было совершенным безумием. К счастью, невозможно было выйти из стазис-пространства в пределах Солнечной системы, инерционное давление звезды непреклонно удерживало корабль в стазис-пространстве, пока он не отдалится на безопасное расстояние. Однако вполне было возможно включить генератор стазис-поля слишком близко к массе звезды. Это не только вызвало бы взрыв генератора, оставив обломки корабля навсегда болтаться в стазис-пространстве, но и привело бы к тому, что сама звезда взрывалась, становясь сверхновой. Именно поэтому все солнечные системы и дугов, и людей интенсивно патрулировались, ведь теоретически один корабль-самоубийца мог с легкостью уничтожить всю солнечную систему. Однако, как минимум на этом этапе Великой войны, такая угроза была исключительно теоретической. Корабль-самоубийца должен был подойти к звезде-жертве на силовом приводе, а это означало бы полную уязвимость для вездесущих регулярных патрулей.

И теперь по какой-то сумасшедшей причине Линго был готов подвергнуть всю систему Олимпии опасности в считаную секунду вспыхнуть сверхновой. Это было полным безумием – идти на такой риск и включить генератор без сложнейших расчетов компьютера, который бы точно знал, что корабль достаточно далеко отошел от Олимпии…

– Помните, – засмеялся Линго, – на этом корабле нет компьютера. Однако все довольно просто. Все, что мне нужно сделать, это разместить Дугл по центру красной окружности. Она обозначает вектор полета корабля.

Линго управлял рычагами, педалями и рулем. Маленькая красная окружность вокруг желтой звезды, Дугла, начала ближе подходить к большому кругу по центру экрана, а Линго корректировал положение корабля в пространстве. Окружности соприкоснулись…

И теперь Дугл, обрамленный малой красной окружностью, оказался в большом красном круге, как нарисованная мишень.

«Но если Линго не прав, если они слишком близко, – подумал Палмер, – тогда мишенью станет Олимпия».

– Заблокировать управление! – сказал Линго. – Включить стазис-поле!

У Палмера перехватило дыхание. Внезапно пространство, усеянное звездами, известная ему часть космоса, пропало, и Палмер очутился в бурлящем, пульсирующем, бесформенном лабиринте цветов; так стазис-поле искажало видимую Вселенную.

И генератор не взорвался. У Линго все получилось. Они действительно отлетели на достаточное расстояние! Олимпия была в безопасности…

А они направлялись на Дуглаар!

Глава IV

– Ну что ж, генерал Палмер, – сказал Линго, – как вы, наверное, уже поняли, генератор не взорвался. Мы все еще в этом мире, и можно предположить, что Олимпия цела и невредима.

– Я надеюсь, что это не было просто тупым везением, – ядовито сказал Палмер. – Все еще считаю, что слишком глупо было брать на себя такой риск.

Линго проворно выскользнул из кресла пилота.

– Здесь вообще не было никакого риска, – сказал он, – но я, без сомнения, с вами согласен. Превращать звезду в сверхновую – это совсем не шутка. Однако почему-то вы не считаете рискованным возлагать такую огромную ответственность на компьютер, на обычную машину. Мы же, в свою очередь, просто больше доверяем человеческому разуму, а не электронике. В конце концов, если говорить начистоту, даже лучший в мире компьютер – это всего лишь расширение человеческого сознания.

– Это довольно поверхностный взгляд на данный вопрос… – начал Палмер.

Однако Линго остановил его взмахом руки.

– Нам предстоит долгий путь, дорогой друг, – сказал он. – У нас будет достаточно времени, чтобы поспорить об этом. Поэтому не будем предаваться этому увлекательному спору в самом начале пути. Все остальные уже собрались в кают-компании. Я не прочь слегка промочить горло. А вы?

Казалось, что кают-компания располагалась вовсе не на космолете. Стены были отделаны сосновыми досками, полы застелены зеленым ковром. Массивная мебель действительно была изготовлена из дерева и кожи и казалась необыкновенно роскошной. Вдоль стены этого большого помещения шла барная стойка, которой мог бы гордиться любой клуб офицеров Генерального штаба в Пентагон-сити. Другая стена служила огромным экраном. В одном углу помещения стояло различное оборудование: музыкальная система, орган запахов, что-то напоминающее терменвокс, а оставшаяся половина оборудования вообще была неизвестного назначения. И еще там стояли книги с настоящими бумажными страницами и тканевым переплетом!

В центре каюты располагался эллиптический стол для бильярда, однако вместо луз на нем были закреплены канистры с разноцветным песком.

Палмер стоял некоторое время ошеломленный, пытаясь осознать увиденное. Эта кают-компания стоила больше всего остального корабля вместе взятого, в чем не было никаких сомнений!

Дирк Линго дал сигнал Раулю Ортеге, который суетился за барной стойкой.

– Как насчет «Девяти планет» для генерала? – спросил он.

Ортега занялся бутылками, стаканами, бокалами и ложками-мешалками.

– Это… довольно неожиданно для космолета! – сказал Палмер. – Совершенно не то, к чему я привык.

Робин Морель, вольготно устроившаяся в чрезмерно пухлом кресле, мелодично рассмеялась.

– Война – это ад, мой генерал, – протяжно сказала она.

Ортега сделал «Девять планет», что бы это ни было. Он протянул Палмеру высокий матовый бокал, наполненный девятью разными жидкостями: снежно-голубой, коричневой, пурпурной, аквамариновой, бордовой, красно-кирпичной, зеленой, желтой и оранжевой.

– Каждая символизирует одну из планет Солнечной системы, – сказал Ортега, заговорщицки подмигнув Линго.

Палмер с сомнением смотрел на напиток. Он выглядел… внушительно.

– Потягивайте не спеша, – предложила Фрэн Шеннон, которая зашла в каюту вместе с ними, – по одному уровню за раз.

Палмер поднял бокал к губам и осторожно попробовал. Первый уровень был очень холодным. «Предположительно, Плутон», – подумал он, пытаясь вспомнить топографию Солнечной системы. Остальные четыре уровня также были холодными, однако интенсивность холода постепенно снижалась. Шестой уровень показался ему песочным, старым и сухим. «Марс», – предположил он. Седьмой уровень был успокаивающим, теплым и мягким. Это могло быть только Землей. После восьмого уровня ему показалось, что его голова вот-вот взорвется.

После девятого – взорванную голову срубили.

– Ничего себе… – пролепетал Палмер, с трудом понимая, что он осилил все девять уровней.

Солариане уже в полном составе находились в кают-компании, они ухмылялись и переглядывались друг с другом.

– Наш Рауль – настоящий бармен! – сказал Макс Бергстром. – Если наберетесь храбрости, попросите его сделать вам «Сверхновую».

Палмер медленно покачал головой. Ему показалось, что прошло несколько веков.

– Думаю, что мне пока достаточно, – сказал он, ничего не соображая. – Что, во имя галактики, вы намешали в эту штуку?

– Мне понадобится целый день, чтобы это объяснить, генерал, – сказал Ортега, ухмыляясь.

– Зовите меня Джей, – импульсивно сказал Палмер.

Он почувствовал головокружение и слабость в ногах, как будто пил непрерывно в течение последних нескольких часов.

– Надеюсь, там не было никакой отравы, – пытаясь преодолеть головокружение, сказал он, плюхнувшись в ближайшее кресло. Когда он произносил эти слова, то старался сделать легкомысленное замечание, но к тому моменту, как он закончил говорить, – а ему показалось, что прошла целая вечность, – он со всей серьезностью начал предполагать, что его напиток действительно могли отравить. В конце концов, соларианам нельзя было доверять…

– Не беспокойтесь, Джей, – с легкой усмешкой сказала Робин Морель, – это только кажется смертельным.

Голова Палмера действительно начала бешено кружиться. Он полностью терял связь с реальностью. Ему даже трудно было сказать, сколько солариан находилось с ним в одном помещении. Казалось, что их здесь сотни. Казалось, что воздух имеет собственный вес, вкус и запах, и он обтекал Палмера как густой сироп. Палмер никогда не был настолько пьяным, как сейчас, и он не был уверен, что ему это нравится. Он чувствовал себя неплохо: легкое головокружение, эйфория, обрывки фривольных мыслей, однако пугала мысль, что он пробудет в этом состоянии в течение нескольких часов.

Или Бергстром прочитал его мысли, или остальные все поняли по его лицу. Все смеялись, а Ортега хохотал в полный голос.

– Не переживайте, Джей, – сказал Линго, – это пройдет.

Линда Дортин подошла к музыкальному центру, и воздух заполнила приятная, мягкая музыка с неопределенно-ускользающей мелодией. Фрэн Шеннон села за орга́н запахов и начала играть.

Кают-компания преобразилась в весенний сад. Фоном появился теплый сильный запах свежескошенного клевера. На этом фоне Фрэн непрерывно переходила от едва уловимых ароматов роз к аромату ипомей и лилий. Запахи странно, практически в унисон, соответствовали нотам музыки.

Палмеру показалось, что его голова сейчас опять взорвется. Какая-то часть его личности отдыхала и наслаждалась необычным, всеобъемлющим синтезом опьянения, запахов и музыки. Никогда еще он так не терял над собой контроль…

И в этом была проблема. Он никогда еще не пил что-то хоть отдаленно напоминающее «Девять планет» и не мог знать, к чему это приведет. Солариане обещали ему, что это совершенно безобидный напиток, но насколько их слову можно было верить? Возможно, они хотели оставить его навсегда в таком одурманенном состоянии… Возможно, у напитка были иные свойства, которые лишат его свободной воли… А возможно, несмотря на то, что сказала Робин, напиток был не чем иным, как ядом.

Палмер смутно подумал, что его способная прерваться в любую секунду мыслительная цепочка может считаться параноидальной, хотя, возможно, и это тоже было вызвано напитком. Трудность заключалась в том, что у него не было критериев, относительно которых можно было оценить сложившуюся ситуацию. Если солариане достойны доверия, то глупо переживать из-за напитка, однако если они планировали предательство, тогда глупо было вообще соглашаться что-либо пить…

Палмер не был любителем заложить за воротник, однако, как и все солдаты на отдыхе, он иногда выпивал чуть больше, чем было нужно. Поэтому он знал, что такое алкогольная интоксикация, что значит сидеть, тупо уставившись в стену, и надеяться, что похмелье не будет суровым, стоически ожидая, когда воздействие спиртного сойдет на нет.

Именно так он себя и чувствовал. Ему не было плохо – не накатывала пьяная сентиментальность, не поднимались удушливые клубы страха, однако этой порции ему вполне хватило и уже не было радости от опьянения. Палмер просто хотел, чтобы все закончилось.

Однако он абсолютно утратил чувство времени и не мог предположить, как долго он оставался пьяным, и, что гораздо хуже, не имел ни малейшего понятия, сколько еще будет продолжаться действие «Девяти планет».

Палмер ощущал, что находится в самом центре теплого, густого, розового тумана. Ему казалось, что ум его был затуманен так долго, сколько он себя помнил, то есть он считал, что был пьяным всю свою жизнь…

Затем туман вдруг начал подниматься, таять, как сахарная вата в теплой воде.

Совершенно внезапно он полностью протрезвел.

К его несказанному удивлению, голова быстро прояснилась, а зрение стало таким же четким, как раньше. Не было ни намека на головную боль, никаких признаков вялости. Ни следа утреннего похмелья. Ему казалось, что он проспал восемь часов крепким, здоровым сном. Он даже почувствовал, что проголодался.

– Ага! – сказал Ортега. – Вижу, что хмель выветрился. В этом и заключается прелесть «Девяти планет»! Первые семь уровней – интоксиканты, идущие по возрастанию, все сильнее и сильнее. Восьмой уровень – опохмеляющее средство замедленного действия, а последний уровень – энергетик. Попойка в хлам, хороший ночной сон и бодрый утренний подъем менее чем за двадцать минут!

– Двадцать минут? – воскликнул Палмер. – Всего лишь?..

– Да, всего лишь, – ответил Ортега.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Линго.

– Великолепно! – воскликнул Палмер. – Если честно, я очень проголодался.

– Весьма кстати, – сказала Линда Дортин, – сейчас будет ужин.

Она нажала на кнопку за барной стойкой, что привело к открытию секции стены, где был размещен большой обеденный стол на семь сервированных мест: тканевые салфетки, фаянс с орнаментом, подлинное столовое серебро – все уже было аккуратно разложено на столе, а вокруг него стояло семь очень удобных на вид мягких кресел.

Палмер и трое соларианских мужчин сели за стол. Палмер ждал, что женщины последуют их примеру, так как кают-компания, очевидно, была хорошо оснащена и здесь наверняка был автоматический сервировщик.

Однако девушки пошли к другой секции стены. После очередного нажатия кнопки сдвинулась еще одна панель, в которой скрывалась супница с горячим супом, дольки дыни, ростбиф и различные гарниры.

К восхищению Палмера, девушки стали изящно раскладывать и раздавать блюда.

«Вот это сюрприз так сюрприз», – подумал он. Было что-то успокаивающее в этой подаче ужина, и, похоже, женщинам тоже это нравилось.

– Почти как древние семейные ужины, о которых можно прочитать в книгах, – сказал Палмер.

– Близко к тому, – ответил Линго. – Знаете, были времена, когда понятие «семья» включало в себя три или четыре поколения. В те времена каждый прием пищи был сложным социальным событием. И, конечно, у этого было множество недостатков. Человек был привязан к своей многочисленной родне, иногда практически на всю жизнь, а если некоторых из своих родных он просто терпеть не мог, что ж, тем хуже для него.

– Однако, как мне кажется, это давало людям чувство принадлежности чему-то большему, – задумчиво сказал Палмер. – Я хочу сказать, что практически чувствую сейчас то, чем могли быть подобные обеды и ужины. Это вселяет… некое чувство комфорта.

– Ну да, – вмешался Ортега, – но эти старые семьи могли порвать друг друга в клочья. Проблема в том, что социальные структуры объединяли людей исключительно случайным образом. Недобровольное объединение всегда означало дальнейшие трудности.

– Да ты просто профессиональный циник, Рауль! – сказала Фрэн Шеннон. – В старые добрые времена все, наверное, было таким романтичным.

– Конечно-конечно, очень романтичным. Ты же знаешь, что эти романтики бегали и убивали людей просто потому, что узнавали, что их жены встречаются с кем-то еще?

– Успокойся, Рауль, – засмеялась Фрэн Шеннон. – Ты выдумываешь это прямо на ходу!

– Неужели? – ухмыльнувшись, сказал Ортега. – Я не только это не выдумываю, но со всей уверенностью скажу, что такого рода поведение все еще продолжается на планетах Конфедерации, не так ли, Джей?

Палмер покраснел.

– Ну конечно! – выпалил он. – То есть… Если вы имеете в виду то, что, как я думаю, вы имеете в виду. Но разве вы, люди, что… не женитесь, не вступаете в брак?

– И да, и нет, – сказал Ортега.

– И да, и нет? – воскликнул Палмер. – Как же это… Вы или вступаете в брак, или нет.

– Нет, если использовать вашу терминологию, – сказал Линго. – Но в некотором роде да, если воспринимать все по-нашему. Мы все здесь в каком-то роде состоим в браке. Мы важны друг другу. Во многом мы функционируем как семья в вашем понимании. Но, с другой стороны, мы полностью независимые личности и совершенно свободны формировать любые личные отношения за пределами группы.

Палмер покачал головой. Это просто не укладывалось в его голове.

– Например, – сказала Робин, – вы не являетесь членом нашей группы, но нет никаких причин, чтобы вы спали один все время, не так ли?

– Ну разумеется, есть такая причина, – возразил Палмер, однако все шестеро солариан заливисто и беззлобно рассмеялись, так что он перестал хоть что-либо понимать.

Ортега ушел за барную стойку. Фрэн Шеннон села за книгу в углу кают-компании. Макс и Линда начали…

Палмер, разместившийся в мягком кресле рядом с креслами Линго и Робин, не мог понять, чем занимаются Линда с Максом. Они сидели на диване, глядели друг другу в глаза, не двигая ни одним мускулом и не произнося ни слова.

Палмер взглянул на Робин, перехватил ее взгляд, затем посмотрел на Макса и Линду и снова посмотрел на Робин. Это был невысказанный вслух вопрос.

Робин засмеялась и мягко ему улыбнулась.

– Не знаю, – сказала она, – я же не телепат. Они… это некое единение, особое общение, на которое способны только два телепата, которые действительно важны друг для друга. Лично мне нравится выражать свои симпатии менее интеллектуальными способами, – и она подмигнула ему.

Палмер от неловкости съежился в своем кресле и взглянул на Линго, чтобы узнать, заметил ли тот его неудобство. Линго смотрел не мигая в пустоту и ухмылялся сам себе, как будто вспомнил смешную шутку.

– О чем ты думаешь, Джей? – спросила Робин.

– Что? О чем ты?

– О симпатиях. Тебе не кажется, что люди должны показывать, что нравятся друг другу? Я имею в виду древний и самый естественный способ, а для мужчины и женщины это… – Она одарила его долгим и откровенным взглядом. Палмер нервно покосился на Линго, который совершенно целенаправленно игнорировал их беседу.

– Конечно, я считаю, что если два человека любят друг друга, то они должны… То есть воздержание как таковое ушло в небытие еще в эпоху Фрейда.

– Нет-нет! – сказала Робин. – Я не говорю, что они должны любить друг друга, просто нравиться. Не говори мне, что мужчина и женщина должны любить друг друга, чтобы…

– Конечно же нет, – сказал Палмер, – нет ничего плохого в сексе как таковом. Это наиболее естественный…

Робин рассмеялась.

– Я вовсе не это имела в виду! – воскликнула она. – Разве ты не понимаешь, что такое нравиться? Это означает не быть очарованным кем-то, но и не относиться к нему с полным безразличием. Например, я люблю Дирка. Но… это не значит, что ты мне не нравишься, ведь так?

Эти слова казались туманными, но ее теплый, близкий, глубокий взгляд был вполне однозначным. Палмер почувствовал, что не желает смотреть на нее с таким же выражением и не понимает до конца своих эмоций. «В конце концов, – подумал он, – Линго сидит рядом с нами».

Он посмотрел на Линго. В этот раз Линго взглянул на него в ответ. В его лице не было ни злости, ни ревности. Похоже, что его просто что-то забавляло. Палмер понятия не имел что.

– Я тебе нравлюсь, Джей? – спросила Робин. – Ты ведь не находишь меня уродливой, или глупой, или скучной?

– Что? Нет, конечно же нет. Почему вы… почему ты спрашиваешь? Конечно, ты мне нравишься, Робин.

Она мягко рассмеялась и снова уставилась на него, несколько раз выгнув и опустив брови быстрым, дающим многое понять движением.

Он понял вопрос, но не был уверен, как ответить на него. Более того, он не знал, как бы он хотел ответить на него, и это было еще хуже. Поэтому он решил сделать вид, что ничего, абсолютно ничего не произошло.

Линго сдавленно крякнул, как будто глухо засмеялся. Он посмотрел на Робин, пожал плечами и протянул ей руку.

Она пожала плечами в ответ, мило улыбнулась Палмеру, встала, подошла к креслу Линго и села ему на колени.

Линго засмеялся, чмокнул ее в нос и сказал:

– Ты теряешь обаяние, Робин.

– Да уж, не все падут к моим ногам, – сказала Робин, поцеловав его в ответ.

Палмер встал, смущенный и ошарашенный, подошел к книжному шкафу, где сделал вид, что заинтересовался одним из томов.

Через несколько минут Макс и Линда перестали смотреть друг на друга и, ни слова не говоря, поднялись из своих кресел. Макс подошел к Шэннон, что-то ей сказал, затем они вместе вышли из кают-компании.

Тем временем Линда прошептала что-то на ухо Ортеге, и они, взявшись за руки, тоже покинули комнату.

Палмер лежал смущенный, но благодарный за полученный урок на койке в своей каюте, которая в приятном смысле контрастировала с остальным кораблем: маленькое, простое помещение с койкой, столом и шкафом на замке, практически точно такое же, как любая другая каюта на любом корабле. Условия были спартанские, а значит, успокоительно знакомые.

День выдался тяжелым, с какой стороны ни взгляни. Чем больше он наблюдал поведение солариан, тем меньше хоть что-то понимал. В своей естественной среде обитания они были еще более странными, чем на Олимпии III…

Палмер покачал головой.

«Может, это просто группа гедонистов-дегенератов?» – подумал он.

Никогда раньше Палмер не видел столь невероятной роскоши на космолете, особенно идущем на такую опасную миссию. Это казалось практически преступлением.

«Разве я несправедливо рассудил? – спросил Палмер сам себя. – В конце концов, если говорить прямо, в чем цель аскетизма как такового?»

Но больше всего его волновало то, как солариане относятся друг к другу, если эти отношения вообще поддавались хоть какой-то систематизации. Иногда они казались почти что единой семьей… Однако, что это за разговоры о том, чтобы не спать в одиночестве… И что за нелепое противопоставление «нравиться» и «любить»…

И эта Робин.

«Как она смотрела на меня… – думал он. – Приглашение или… Я совсем уже ничего не понимаю. И Линго сидел рядом! Но ему совершенно не было дела… А затем внезапно они стали вести себя как женатая пара. А то, как Линда и Макс все время смотрели друг на друга, а потом встали и ушли с разными людьми. Это не поддавалось никакой логике».

Палмер не был наивным; он точно не проводил все свои ночи в одиночестве или же неизменно с той женщиной, которая многое для него значила. Можно было иметь серьезные отношения с женщиной или же непостоянные. И то, и то было вполне обычным, в зависимости конечно же от обстоятельств.

Но как можно было иметь что-то среднее?

Однако для солариан, очевидно, существовало нечто среднее между серьезными отношениями и случайными связями. Должны же быть хоть какие-то правила в соларианской культуре, хотя бы правила вкуса, однако Палмер никак не мог их уразуметь.

Это действительно сводило с ума. Он подумал, что ему гораздо проще было бы понять поведение шестерых дугов.

Ох, этот полет обещает быть очень долгим…

Палмер стоял в нерешительности у входа в кают-компанию. Рациональной частью своего разума он понимал, что нет ничего такого в том, чтобы столкнуться сейчас с Линго или Робин, однако его сознание настойчиво пыталось убедить его в обратном.

Он несколько раз отходил от двери в коридор. Внезапное чувство душевной боли, неприятная тоска сжали сердце Палмера, когда он зашел в кают-компанию. Солариане собрались вокруг странного эллиптического стола. Они живо общались, смеялись, шутили. Тесная группа единомышленников просто излучала тепло, в воздухе витал дух братской любви.

Палмер понял, что за неприятное чувство гложет его: одиночество и отчужденность. И зависть. У этих людей было что-то общее. Какое-то единение, пусть даже и не всеобъемлющее, то, что позволяло им проводить долгие недели путешествия на Дуглаар приятно и весело, не страдая от скуки или монотонного гедонизма.

У них были общие корни. У каждого была какая-то личная сцепка с другими пятью членами экипажа, и Палмер знал с определенной уверенностью, что если эта группа будет держаться вместе, то любое место в галактике будет для нее домом.

А он – профессиональный солдат, как бы это ни горько звучало, и у него не было дома. И хотя он чувствовал теплое притяжение соларианской группы, он не мог забыть ни на мгновение, что они были соларианами, пришельцами из далекой Солнечной системы, их мотивы и цели непонятны, а сами они не внушают никакого доверия.

Но все же…

– Ага, Джей, – сказал Линго, – это должно тебя заинтересовать. Очень увлекательная игра. Только посмотри.

Палмер подошел к эллиптическому столу. На поверхности стола лежали семь небольших горок песка разного цвета. Во всяком случае, ему показалось, что это был песок. А примерно в полутора дюймах над столом и горками песка простиралась прозрачная пластиковая плоскость.

– Что это такое? – спросил он.

– Стол для телекинеза, – ответила Робин Морель. – Настоящим талантом телепатов, как у Макса и Линды, обладают лишь немногие, однако у всех есть какая-то способность к телепатии, пусть даже неосознанная. Эта система позволяет среднестатистическому человеку опробовать свои скрытые пси-способности.

– Как это работает? – спросил Палмер.

– Поверхность стола практически свободна от трения, – объяснил Ортега, – а цветной «песок» – на самом деле очень мелкие шарики цветной стали, прошедшей микрополировку для максимального уменьшения коэффициента трения. Прозрачная плоскость закреплена на столешнице, и из-под нее выкачан воздух, поэтому над столом сформирован относительно неплохой вакуум. Следовательно, трение скольжения и сопротивление воздуха очень близки к нулю, что значительно снижает психокинетическую силу, которую нужно приложить, чтоб переместить «песок». И, конечно, отдельные шарики имеют очень малую массу. У меня, к примеру, вполне стандартное количество пси-энергии, но смотри! Буду работать с зеленой горкой.

Ортега напряженно уставился на столешницу. Палмер смотрел, онемев от изумления, как горка зеленых частиц начала выравниваться, пока не стала кругом толщиной в одну частицу. Постепенно круг начал меняться, и уже через несколько минут зеленые частицы сформировали очень приблизительные инициалы «Р. О.».

– Неплохо для новичка, – сказал Макс Бергстром, – конечно, мы с Линдой сделаем такое, даже если наши руки… то есть сознание… связать узлом на спине.

Внезапно красная горка начала двигаться, как будто каждая отдельная частица была очень энергичным маленьким насекомым. Через несколько секунд на столешнице сформировалось красное сердце.

Горка желтых частиц приняла форму стрелы, поражающей это сердце. Некоторые желтые частицы переместились на поверхность сердца и сложились в «М. Б. и Л. Д.»

– Ой, да неужели! – фыркнул Ортега, морща нос.

Все рассмеялись. Даже Палмер невольно усмехнулся.

– Давай, попытайся теперь ты, Джей.

– У меня ничего не получится…

– Не трусь!

– Ну… – нерешительно сказал Палмер, – что мне нужно делать?

– Просто думай о песке, – сказал Ортега, – попробуй синюю горку.

Палмер внутренне сжался и внимательно, даже немного неосознанно уставился на горку синих частиц. «Двигайся! Давай же, двигайся! – думал он. – Проклятый песок, давай, разравнивайся!»

Похоже, что ничего не происходило. Несколько отдельных частиц на вершине горки скатились к краям. Палмер усердно концентрировал внимание в течение нескольких минут. Возможно, по краям горки теперь и лежало больше частиц, чем когда он начал, и, возможно, горка стала чуть ровнее, но…

– Очень хорошо для первого раза! – воскликнула Робин Морель, когда Палмер наконец оторвал взгляд от стола.

– Неужели? – сказал он, не скрывая искреннего удовольствия.

Робин тепло улыбнулась ему.

– Это так, Джей, – сказала она, – многие люди в первый раз не могут сдвинуть даже одной частицы. Возможно, среди нас появился латентный телепат.

Палмер захихикал как мальчишка. Похоже, что эти люди действительно заинтересованы в нем совершенно искренне и бескорыстно. Может быть…

– Возможно, мы недооценивали Конфедерацию все эти годы, – сказал Ортега. – Вполне вероятно, планеты Конфедерации богаты талантами.

В доброжелательным тоне, которым это было сказано, не было и следов насмешки, но эти его слова совершенно испортили приподнятое настроение Палмера. Получается, что они действительно оставались соларианами и выполняли миссию, которая могла стать смертельной для Конфедерации человечества. Они лишили его оружия, и им совершенно нельзя доверять. Будет полным сумасшествием, наверное, даже предательством позволить себе стать частью этой группы, не важно, насколько привлекательными ни оказались плюсы.

– Что-то не так, Джей? – спросила Робин.

– А… нет… Думаю, пойду почитаю книгу.

Он отошел от солариан и направился к книжному шкафу. Бесцельно рассматривая книги, он ощущал на себе их взгляды, даже когда они продолжали свои пси-игры. Это было ужасающе неприятно и заставляло чувствовать себя чужаком еще больше. Даже казалось, что солариане давали ему понять, что во всем этом – его вина.

Но еще хуже было ощущение тех чувств, которые стояли за этими вскользь брошенными взглядами. Не раздражение, нет. Они испытывали к нему жалость.

Спать было решительно невозможно. Он нервно сидел на краю койки, растерянный, не знающий, куда себя деть.

Палмер чувствовал, что солариане предлагают ему что-то, но что – он не понимал. Говоря откровенно, он всем сердцем желал получить то, что они дают. Он вырос в цивилизации, которая воевала уже три века. Он был солдатом, и очень даже неплохим солдатом, как он подсознательно понимал. Он не мог вспомнить, что хотел в своей жизни чего-то еще, кроме солдатской жизни. Однако ему казалось, что чего-то в его жизни недоставало, об отсутствии этого чего-то он даже не подозревал, пока не встретил шестерых человек, у которых это было… пусть даже и непонятно что.

Но теперь эта миссия… Возможно, самая важная задача в истории Конфедерации. Чего на самом деле хотят солариане? У них действительно та же цель, что у Конфедерации, – выиграть Великую войну? Или же они просто хотят спасти Цитадель Солнца за счет всего остального человечества?

При других обстоятельствах он мог бы просто стать частью их группы, однако мог ли он действительно доверять им, не зная всей правды о целях солариан?

С другой стороны, возможно, что, став членом их группы, он смог бы узнать что-то. Что-то важное. В конце концов, если показать, что он им доверяет, станут ли они доверять ему?

Не станут, если только у них действительно есть что скрывать.

Это слишком сложно, чтобы так просто взять и…

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Палмер машинально.

На пороге стояла Робин Морель.

Она открыла дверь, зашла внутрь, села рядом с ним на койку. Затем долго вглядывалась в его лицо.

– Что-то тревожит тебя, Джей, – сказала она.

– Мы же не на увеселительной прогулке, – ответил он гораздо резче, чем следовало.

Он чувствовал неудобство от осознания того, что рядом с ним сидит очень привлекательная женщина.

– Я имела в виду нечто иное, – мягко сказала она. – Чувствуется какая-то враждебность между тобой и нами. Мы ее отчетливо ощущаем, наверное, и ты тоже. Без нее миссия пройдет гораздо лучше.

– Вы хотите, чтобы я вам доверял? А вы мне доверяете? Забрали у меня все оружие. И это вы называете доверием?

– Человек, вооруженный до зубов, тоже ведет себя не очень дружелюбно, – сказала Робин с легкой улыбкой.

– Что ж, в точку, – ответил Палмер, показав наличие чувства юмора. – Признаем тогда, что мы просто не доверяем друг другу.

– Нам не обязательно и дальше продолжать в том же духе.

– Не представляю, как что-то может поменяться, – сказал Палмер. – Я – офицер Конфедерации, вы – солариане. Мы были отрезаны друг от друга в течение трех веков, и совершенно не по нашей воле.

– Но мы же сражаемся против общего врага, не так ли?

– Сражаемся ли? – резко ответил Палмер. – Мы сдерживали Дуглаар своими кораблями и жизнями в течение трехсот лет. А чем занимались вы?

– Сражались на той же войне, только несколько иначе, – сказала Робин, тщательно подбирая слова. – Конечно, ты не сможешь полностью это понять, пока не станешь частью группы. Но почему бы тебе не попытаться?

– Попытаться сделать что? – сказал Палмер, уходя в оборону.

– Дать нам шанс. Мы люди, а не монстры. Мы хотим стать тебе друзьями. А если воспользоваться теми терминами, которые ты пока не в силах понять, мы хотим стать больше, чем друзьями.

– И что это значит? – спросил он с чересчур безразличным выражением лица.

Робин рассмеялась:

– Возможно, не совсем так, как ты меня понял, – сказала она, – хотя нет никакой причины тебе спать одному, если только пожелаешь.

– Мне казалось, что вы с Линго…

– Конечно, – ответила она. – Но мы не принадлежим друг другу. Человек – это не объект частной собственности, Джей.

– Ты хочешь сказать, что он не будет ревновать? У нас с ним не испортятся отношения?

– А с чего им портиться? Разве ты что-то отнимешь у него? Ему достанется меньше меня? Я же не люблю тебя так, как люблю Дирка. И он это знает. К тому же все останется в пределах группы.

– Ты так говоришь, словно это значит «все не выйдет за пределы семьи».

– В каком-то смысле да, – ответила она. – Группа очень напоминает… Хотя если ты никогда не был частью группы, то в полной мере объяснить тебе не получится. Да, в некотором роде это семья, но семья, в которой нет главы дома. Это отношения между равными – во всем! – людьми. И люди становятся частью группы, потому что хотят этого. Они могут иметь любые отношения на стороне, а внутри группы формируются свои отношения, как у нас с Дирком или как у Линды и Макса, которые гораздо ближе друг к другу. Да, это все часть одного большого гармоничного… Джей… чужаку это практически невозможно объяснить. Ты должен сам все прочувствовать.

Палмер ощутил привлекательность того, что она описывала, и не столько потому, что понимал ее слова (концепцию он улавливал смутно), а потому, как она это говорила. Освободить себя и стать частью группы – это будет, как он предполагал, сродни возвращению домой. Хотя у него никогда и не было дома…

А быть может, это вовсе не то, что они хотят, чтобы он чувствовал? Может, все это ловушка? Конечно, приманка была достаточно привлекательной…

– Что скажешь, Джей?

– Нужно переспать с этой мыслью, – ответил он.

– Переспать только с мыслью, совершенно одному? – спросила она, слегка улыбнувшись.

– Одному.

Глава V

После того как Робин ушла из его каюты, Палмер напряженно сидел на краю своей койки, не имея ни желания, ни сил заснуть.

«Как долго я уже на этом корабле? – спросил он себя. – Кажется, что прошли годы…»

Палмер нахмурился. Теперь, когда он задумался об этом, вся его жизнь пронеслась как будто за несколько часов – бои, отступления, увольнительные, снова бои. На войне, которая продолжалась веками, жизнь офицера год за годом состояла из череды повторений. За прошедшие два дня случилось гораздо больше нового, чем за предыдущие два года. Сложно было все это осмыслить вот так, в одночасье…

Была Робин… и эти солариане, и миссия. И самым важным, конечно, была миссия. Но в чем она заключалась? Куровски приказал придерживаться плана солариан, если только они не попытаются провернуть что-то свое. «Тогда, – вспомнил Палмер, – я должен захватить корабль или, в крайнем случае, уничтожить его. Но как это сделать, особенно теперь, когда я потерял все свое оружие, когда мне приходится работать с людьми, которые могут читать мои мысли и управлять моим телом?»

Устало и беспокойно Палмер поднялся и начал мерить шагами свою каюту. Весь этот сумасбродный кавардак сводился к одному: можно или нет доверять соларианам. Они казались самыми дружелюбными людьми в галактике, прямо-таки излучали теплоту, непринужденность, открытость такого уровня, с каким Палмер никогда не сталкивался ранее. Они были лишены ревности и явно были готовы делиться практически всем. В обычной жизни он с радостью назвал бы таких людей своими друзьями… и даже больше, чем друзьями.

Однако эти же люди вторглись в его разум, принудили силой отправиться на странную миссию, ожидаемым результатом которой казалась неминуемая и бессмысленная смерть. Какими бы людьми они ни были, они все равно оставались соларианами. А Цитадель Солнца стала синонимом секретности и неизвестности. Какие неисповедимые пути привели к столь резким переменам в поведении людей Солнечной системы за три века изоляции?

В своей личной жизни солариане казались чужими и во многом непонятными… Разве нельзя было предположить, что их политические цели могли быть таким же образом чужеродными для остального человечества?

Палмер снова сел на койку и начал раздеваться. Как минимум было понятно одно – ему стоит узнать больше. Стоит разведать правду о Цитадели Солнца и миссии солариан, прежде чем можно будет обдумать дальнейшие действия.

Он решил, что, наверное, самый простой способ действовать, это убрать внутренние запреты и стать частью их группы.

И тут же иронично и сухо улыбнулся: позволить себе провести время с Робин, – это, наверное, не стоило воспринимать как слишком тяжелую плату.

Когда Палмер вошел, Рауль Ортега был в кают-компании один, стоял, облокотившись на барную стойку, потягивая что-то из высокого бокала.

Ортега кивнул ему и налил в такой же высокий бокал красную жидкость из кувшина, стоявшего на барной стойке.

– Выпей, Джей, – сказал он.

Палмер подошел к бару и взял бокал. Он подозрительно осмотрел напиток – медленно покачал бокалом, наблюдая за колыханием налитой в него жидкости.

Ортега рассмеялся.

– Это всего лишь старое доброе красное вино, – сказал он. – Замечательное охлажденное вино.

Палмер осторожно пригубил.

– Действительно вино, – сказал он, – и весьма неплохое.

– Здесь нет ничего, кроме самого лучшего, – растягивая слова, сообщил Ортега.

Затем внезапно и резко добавил:

– Почему ты не доверяешь нам, Джей?

– А почему я должен? – выпалил Палмер. – Вы прочитали мои мысли против моей воли. Конфисковали мое оружие. Силой принудили меня отправиться с вами на эту самоубийственную миссию. Но прежде всего – вы солариане, строго-настрого запретившие кому-либо посещать Солнечную систему в течение последних трех столетий. По какой причине я должен вам доверять?

– Ты все еще жив, – тихо сказал Ортега. – А это уже что-то значит. Обдумай это. Тебя разоружили. Макс и Линда могут считывать твои мысли и контролировать твое тело когда угодно. Ты не сможешь причинить нам никакого вреда, в то время как мы можем делать с тобой все что захотим. Вот причина, по которой нам следует доверять.

– Это причина, по которой вам следует доверять? – воскликнул Палмер.

– Лучше и не придумаешь, – сказал Ортега и надолго припал к бокалу. – Для тебя нет никакой выгоды не доверять нам. Ты не сможешь хоть как-то навредить нам, и в то же время придется смириться с тем, что мы сможем с тобой сделать практически что угодно. Поэтому – что тебе даст это недоверие?

– Неплохая аргументация, – сказал Палмер. – Все сводится к тому, что это мойсобственный выбор, кем я хочу быть: пленником или желанным гостем.

– В точку! – сказал Ортега. – Мы предлагаем тебе дружбу, настоящую дружбу, Джей. Прими нас такими, какие мы есть, и наш оставшийся путь станет гораздо более приятным. Перестань сопротивляться, Джей. Все, что ты получишь, если и дальше будешь упорствовать, – это головная боль от бессонницы. Дай нам шанс.

Палмер пожал плечами и сделал большой глоток вина.

– Знаешь, Рауль, – сказал он, – в твоих словах есть логика.

«Но, возможно, не та логика, о которой ты подумал».

Палмер глупо, по-детски улыбнулся Робин Морель, сидевшей напротив за обеденным столом. Он принял решение. Он не будет сторониться солариан, не будет противиться их планам – вплоть до определенного момента. Во всяком случае, пока не выяснит, чего на самом деле хотят солариане и стоит ли им доверять. Задача теперь ясна: надо внедриться в группу.

В конце концов, эта задача могла стать весьма привлекательной и приятной.

– Почему улыбаешься, Джей? – непринужденно спросил Линго. – У вас с Робин что-то было?

– Конечно же нет!

– Пока нет, Дирк, – сказала Робин.

Все рассмеялись, а Палмер вспыхнул от стыда. Спустя мгновение он заставил себя смеяться вместе с ними.

– Думаю, что впервые вижу тебя смеющимся, – сказал Линго. – Тебе очень идет. Все слишком напряжены на этой миссии. Мы все…

– Робин говорила с ним обо всем этом вчера вечером, – сказал Макс Бергстром.

– Откуда ты… – выпалил Палмер в изумлении.

Бергстром ухмыльнулся и постучал указательным пальцем по виску.

– А ты, – сказал он, – решил дать нам шанс. Добро пожаловать в группу.

– И что, ни у кого здесь нет личной жизни рядом с вами, телепатами? – спросил Палмер, пытаясь изобразить возмущенно-добродушное ворчание, хотя доброты в его душе не было и в помине.

– Да сколько угодно, – сказала Линда Дортин, – и ни капли больше или меньше.

– Что это значит?

– По здравом размышлении, – сказал Линго, – существование меньшинства телепатов приводит к появлению очень деликатных социальных проблем. Как, впрочем, и существование других талантов. Если бы не была создана органическая группа, тогда…

– Органическая группа?

– Это все мы вшестером, Джей, – сказал Линго, – органическая группа. Человечество во все времена рождало людей с необычными талантами, что лишь подчеркивало различия между отдельными индивидуумами. Вариативность у людей гораздо выше, чем у дугов. Но до недавних пор это играло против человечества, потому что аналогичные типы людей всегда тянулись друг к другу, объединялись в сообщества и враждовали с другими типажами. Базовой единицей общества, к примеру, всегда была семья. Конечно, можно определить «семью», как группу людей с очень похожим генетическим составом. Подобное всегда тянется к подобному, стремясь объединиться как в малые группы (а самая малая – это семья), так и в большие, например национальные государства. Планетарные правительства стали новейшей формой такого объединения.

– Я никогда не рассматривал это с такой точки зрения, – удивился Палмер. – Ты хочешь сказать, что национальные государства – это просто некое… продолжение семьи?

– А что же еще? Более крупные единицы социальной структуры всегда определяются природой базовой единицы.

– А раса – это просто развитие идеи клана! – воскликнул Палмер. – Ну конечно… это же так очевидно, что…

– Именно поэтому человечество никогда не могло объединиться по-настоящему, – сказал Линго. – Даже Конфедерация – это объединение суверенных звездных систем. Если бы дуги не существовали, не существовало бы и Конфедерации. Она бы развалилась, так как базовой социальной структурой является семья.

– Но какое отношение это все имеет к телепатам? – спросил Палмер.

– Представь, – сказал Макс Бергстром, – что все телепаты, а нас в Солнечной системе миллионы, посчитают себя расой, или кланом, а других будут считать за…

– Достаточно! – Палмер вздрогнул. – Я понял.

– Ты уловил лишь часть моей мысли, – возразил Линго. – Телепатия – не единственный талант. Возьмем нас шестерых: два телепата, Макс и Линда. Рауль – мастер игры…

– Мастер игры? Я уже слышал это раньше. На заседании Генерального штаба. Это означает «стратег», верно?

Ортега рассмеялся.

– Так же как «солдат» означает «наемный убийца», – сказал он.

– Понимаешь, Джей, – продолжил Линго, – мастер игры – это не то, чему можно просто взять и научиться. Это подлинный талант, инстинкт, гениальность, частично передаваемая по наследству. Как телепатия. Рауль может на уровне инстинктов воспринимать военные и геополитические конфликты, как наша война с дугами, словно это игра в карты или шахматы.

– Ты хочешь сказать, что он человеческий стратегический компьютер, как, например, ты являешься человеческим бортовым компьютером?

– Тебе трудно будет это осознать, Джей, но мастер игры – это гораздо больше, чем любой стратегический компьютер, даже Вычислительный центр на Олимпии IV. Помимо работы с объективными данными он учитывает субъективные факторы, например психологию оппонента, возможность блефа, тысячи едва уловимых деталей, которые никакие компьютеры попросту не будут принимать во внимание. Можно создать компьютеры, которые прекрасно играют в шахматы, поскольку шахматы – это логическая игра, однако никакой компьютер не сможет противостоять карточному шулеру.

– И нас также миллионы, – сказал Ортега. – Что, если мы тоже посчитаем себя особой расой?

– А Фрэн – эйдетик, – сказал Линго. – У нее фотографическая память, она – ходячий альманах, энциклопедия, огромный банк памяти. Робин – нечто менее очевидное, она… специализирующийся неспециалист. Если подыскать более подходящий термин, то ее талант можно назвать скрепой для нашего сообщества.

– То есть вся Солнечная система заселена людьми с самыми разными талантами? – спросил Палмер.

– Примерно так оно и есть, – ответил Линго. – По мере развития человеческой расы различий между отдельными членами становится больше, а не меньше. Специализация становится все более и более явной. А если раса продолжает организовываться на основе кластеризации наций, кланов, семей…

– Человечество просто разорвалось бы на клочки!

– Точно, – сказал Линго. – Органическая группа – новая базовая единица, основанная не на схожести своих членов, а на их различиях. Это не просто хорошая находка, а эволюционная необходимость. Люди с самыми разными талантами, самой разной природой сходятся вместе и образуют базовую единицу. И, конечно, базовая единица, созданная на основе этого типа функциональных связей, закладывает прочную основу для стабильной и объединенной цивилизации.

– Но как вы можете принимать какие бы то ни было решения в таком смешанном коллективе? – спросил Палмер. – Что, в конце концов, удерживает вместе столь разных людей?

– А вот это будет самым трудным для понимания, Джей, – сказал Ортега. – Все дело в том, что лидерство – это тоже талант, как телепатия или мастерство игры. Дирк – наш лидер. Он даже не подумает о том, выполнять ли ему функцию телепата или эйдетика, а никто из нас не будет пытаться стать лидером.

– «Вот во что я сейчас ввязываюсь» – так ты сейчас думаешь, – сказала Линда Дортин. – Конечно, ты ошарашен. Вся твоя цивилизация зиждется на других основах, не то что наша. Но мы понимаем… Ведь в конечном счете телепаты не могут не проявлять сочувствие. Мы понимаем, как трудно тебе придется. И будем помогать по мере наших возможностей. Прямо сейчас тебе хочется побыть одному, чтобы попытаться переварить все это, да?

– Да, – прошептал Палмер, и, к собственному удивлению, он совершенно не был против того, чтобы Линда считала его мысли и произнесла их вслух за него. Он принял этот поступок за то, чем он был на самом деле – не назойливое любопытство, а простое проявление заботы.

Когда он встал и отошел от стола, Робин сказала:

– Я могу посидеть с тобой, Джей, если ты не против.

– Ты и это знаешь? – Он заставил себя замолчать. Конечно, она узнает, если он захочет видеть ее. Теперь он начинал понимать этику телепатии. Макс и Линда читают его мысли, только когда это необходимо во благо группы.

Или когда он сам этого пожелает.

Меряя шагами свою каюту от койки до шкафа, Палмер пытался найти подходящие слова, чтобы описать этих людей. И понял, что лучше всего охарактеризовать их как чужих. Их идеи были чужими для базовых принципов любой цивилизации, о которой он хоть что-либо знал.

Стать частью этого? Довериться людям из настолько чуждой цивилизации. Было ли это возможным, даже если бы он захотел?

Одно дело считать чужими дугов – в конце концов, они и не принадлежали к человеческой цивилизации. Однако солариане оставались людьми, что делало их еще более чужими, нежели дуглаарцев.

«И вместе с тем, – спрашивал он сам себя, – всегда ли чужой означает зловещий? Разве инаковость означает неправоту?»

Разве чужая социальная структура не может быть лучше? Возможно, люди из Цитадели Солнца были более, а не менее человечными, нежели люди Конфедерации?

Существует ли какой-либо объективный способ, чтобы это определить? А если нет, появится ли вообще хоть какая-то возможность формирования доверительных отношений между Конфедерацией и Цитаделью Солнца? Будет ли такая вероятность выше вероятности мира между человечеством и дугами? Однако солариане в итоге все-таки были человеческими существами, или же нет? Мужчины… и женщины…

Если бы Робин сейчас…

Он почувствовал, как что-то тепло улыбнулось в его сознании, и понял, что Робин уже на пути в его каюту.

Через несколько минут она открыла дверь. Он понял, что ей и не нужно было стучаться.

Они сидели на койке, и она улыбалась ему теплой, приглашающей улыбкой прекрасной женщины. И все же он не мог не думать о ней как об очень красивой, желанной, но чужой женщине.

– Чувствуешь себя лучше? – спросила она, слегка наклонив голову, так что локон мягких рыжих волос соблазнительно упал на ее щеку. Он смутно понимал, что остался наедине с красавицей, которая была так вожделенна и так чужда, так тепла и леденяще необычна.

– Похоже, что я чувствую себя только хуже, – сказал он. – Совсем запутался.

– В отношении нас? Или себя?

– И то, и другое, – ответил он. – Между нами столько различий! Я совершенно не могу вас понять, по-настоящему понять. Я осознаю, что Макс и Линда телепаты и что они могут проникнуть в мою голову. Могут узнать, кто я, что мной движет и…

– Они могли бы, – сказала Робин, – но не будут. Это так не делается, как ты не стал бы подглядывать за женским будуаром без разрешения.

– Наверное, это несколько успокаивает, – сказал Палмер, – но не сильно. Люди, я все еще не могу вас понять! Как будто вы – просто группа дугов.

– Поверь мне, Джей, у нас с тобой гораздо больше общего, чем у тебя или у меня с дуглаарцами. Дуги – очень логичные существа, люди – нелогичные или, еще лучше, алогичные. В конце концов, две наши культуры имеют общую многотысячелетнюю историю. Мы действительно одна раса, и у нас общий враг.

Она засмеялась.

– И конечно, биологически у нас больше общего с тобой, чем с любым дугом.

Он посмотрел на нее с полушутливым вожделением.

– И как прикажешь это понимать? – спросил он.

Она отвечала на его взгляд с озорной застенчивостью.

– Как ты хочешь это понять, Джей? – спросила она.

– Как ты хочешь, чтобы я это понял? – сказал он, едва улыбнувшись.

– Что же тут непонятного, – засмеявшись, сказала она и погладила его по голове, перебирая пальцами пряди волос.

Едва касаясь, он положил левую руку ей на плечо. Сомнения все еще не оставляли его. Затем он медленно коснулся ее лба и утомленно провел по нему большим пальцем.

– Кажется, я понимаю, – сказал он и притянул ее к себе.

Робин Морель перевернулась на живот, приподнялась на локтях, улыбнулась Палмеру, который облокотился на изголовье, и спросила:

– Ну что, я действительно настолько чужая?

Палмер заставил себя улыбнуться.

– Нет, – промычал он.

– Тогда в чем дело, Джей?

– Эта миссия может занять несколько недель, – сказал он, – то есть мы всемером должны будем уживаться на этом корабле в течение всего этого времени…

– И что?

Палмер скривился.

– Ну как… а… Дирк. То есть ты и Дирк… Все может пойти очень плохо, если мы с Дирком начнем враждовать.

– Почему ты думаешь, что вы начнете враждовать с Дирком? – спросила Робин.

– Я не хочу с ним враждовать. Но ведь это не значит, что он будет относиться ко мне так же.

Робин вздохнула.

– Я думала, что мы все это уже прошли. Давай проясним одно: Дирк – мой мужчина. Ты с ним не конкурируешь, а он не конкурирует с тобой. Ты мне нравишься, но я не отношусь к тебе так же, как к Дирку. Я это знаю, Дирк это знает, и я очень надеюсь, что ты теперь тоже это знаешь. Для ревности нет причины.

Палмер нахмурился.

– Тебе очень легко об этом рассуждать, Робин, – сказал он с ноткой раздражения в голосе, – ты ведь не мужчина. Мужчины совершенно по-другому относятся к подобным вещам. Ты же знаешь, два оленя бьют друг друга рогами, вот что я имею в виду. Ведь если бы я был Дирком…

– Но ты не он, Джей, – сказала Робин. Она одарила его легкой улыбкой. – И ты совершенно точно не олень. И Дирк не олень. Мы люди, а не животные. Знаешь, чего ты действительно боишься?

– Чего?

– Что Дирк не будет ревновать.

– Что? – с трудом выдавил из себя Палмер. – А это что еще значит?

– Думаю, что ты прекрасно понимаешь, о чем я, Джей. Будь честен с собой. Не твоя вина, что ты так чувствуешь себя. Вся твоя культура нацеливает тебя на такое поведение. Признайся в этом, Джей. Если ты сможешь признаться в этом сам себе, то сможешь преодолеть это чувство.

– Я не понимаю, о чем ты, – запротестовал Палмер, возможно, слишком усердно.

– На самом деле ты хочешь, чтобы Дирк ревновал, – сказала Робин.

Палмер смутился.

– И зачем мне это надо? – спросил он. – Я лично ничего не имею против Дирка.

– Конечно нет. Дело ведь не в этом. А в твоей культуре, где мужчин учат оценивать свои успехи относительно других мужчин. Если Дирк начнет ревновать, это значит, один – ноль в твою пользу. Но если он не будет ревновать, это значит для тебя что-то очень плохое, что ты недостаточно мужик, чтобы он начал тебя ревновать.

– Это ужасный взгляд на вещи! – возмутился Палмер. – Это все равно что воспринимать жизнь как сплошную бесконечную грызню в собачьей стае…

– Ты прав, – тихо сказала Робин, – но разве не так ты смотрел на вещи всю свою жизнь? Я сказала тебе, что Дирк не будет ревновать, и Дирк ничего от тебя не скрывает. Поэтому разве не от тебя ли одного исходит эта глупая страсть к соревнованиям?

Палмер долгое время молчал. До него начинало доходить. «Я не хочу забирать ее у Линго, – подумал он, – и Линго об этом знает. Поэтому зачем мне ревновать к нему, а ему – ко мне?»

Однако когда он попытался оценить собственные чувства, то был вынужден признать, что у него появилось бы какое-то глубокое ощущение неполноценности, если бы Линго совсем не ревновал, какое-то чувство нанесенного ему оскорбления. Как будто тем самым Линго сказал бы ему: «В тебе недостаточно мужских качеств, поэтому зачем мне беспокоиться из-за тебя?»

Как это ни больно было признавать, Робин, похоже, была права.

– Может быть… действительно может быть, – пробормотал он, – может быть, все так и есть.

Она улыбнулась ему и осторожно вложила в его руку свою.

– Знаю, что требуется большая сила духа, чтобы признаться в этом, пусть даже самому себе, – сказала она, – но именно это и делает человека человеком и не дает ему сделаться бодливым оленем. Если ты действительно поймешь это, Джей, то, думаю, сможешь осознать, что есть люди, отличающиеся от тебя, вся культура, психология и ценности которых основаны совершенно на других принципах. И эти люди не будут чужими, не будут меньшими людьми, чем люди Конфедерации, а быть может, даже большими людьми.

– Как ты? – тихо спросил он и тут же добавил: – Что ж, возможно, ты права. Давай пойдем в кают-компанию. Поскольку мы с тобой сейчас так откровенно поговорили, должен признать, что я не буду уверен, что Дирк не попытается набить мне морду, пока он этого действительно не сделает.

Линго одарил Палмера понимающей улыбкой, когда тот вместе с Робин вошел в кают-компанию. Там уже сидел Бергстром. Палмер покраснел и вопросительно посмотрел на телепата.

Линго перехватил этот взгляд и тепло рассмеялся.

– Нет, Джей, – сказал он, – твой разум уже давно никто не пытался прочитать, и ты можешь и дальше наслаждаться полной конфиденциальностью сколько захочешь. Но, разумеется… Если есть какой-то положительный или приятный опыт, которым ты хотел бы поделиться со всей группой, Макс и Линда могут соединить наши сознания. Но все это происходит исключительно по доброй воле.

– Ты не возражаешь? – выпалил Палмер. – То есть…

– Да с чего бы? – ответил Линго, одарив Палмера улыбкой старого доброго приятеля. – Я ничего не потерял, но вижу, что ты многое приобрел. Почему я не могу порадоваться за тебя? Ты чувствуешь себя в десятки раз лучше, чем раньше: отдохнувшим, успокоившимся. Это заметно. Можно сказать, написано у тебя на лице.

– Не считаю, что я выгляжу как-то иначе, – пробурчал Палмер.

– Джей, для опытного глаза вроде моего ты прямо-таки лучишься этой информацией. Например, твои мышцы не так напряжены, я абсолютно уверен, что окружность твоей шеи на шестнадцатую долю дюйма уменьшилась по сравнению с тем, что было, когда ты взошел на этот корабль. Ты и ходишь по-другому, наступаешь всей стопой, более уплощенно, тогда как раньше ходил чуть ли не на пятках. Можно найти несколько десятков отличий. Более отдохнувший, менее напряженный, менее враждебный.

Палмер нервно рассмеялся.

– Но ты меня пугаешь больше, чем раньше, Дирк, – сказал он, и это не прозвучало как шутка. Только после слов Линго он заметил изменения в своей осанке и мышечном напряжении. Наверное, это было частью того, что они называли «талантом лидера». А сколько еще неизвестных способностей таят в себе эти таланты?

– Ты все еще считаешь нас чужаками, – сказал Бергстром, – что вполне понятно. Но я думаю, что ты скоро осознаешь тот факт, что чужак не означает неправоту. Едва заметное, но весомое изменение. И это можно доказать. Пойдем-ка к столу для телекинеза.

Бергстром, Линго, Робин и Палмер собрались вокруг стола.

– Мы знаем гораздо больше о том, на что способна телепатия, чем о том, почему она на это способна, – сказал Бергстром, – но в чем мы абсолютно уверены, – что состояние ума и эмоциональное спокойствие влияют каким-то образом на эффективность работы. Ты помнишь, как пытался впервые поиграть с «песком», когда смог сдвинуть несколько шариков? Рауль, у которого латентный талант телепата вряд ли превышает твой, смог выложить свои инициалы. Конечно, часть его успеха заключается в обычной тренировке, но то, что Рауль чувствовал себя частью органической группы, имело решающее значение. Поэтому на эффективность каким-то образом влияет вовлеченность в группу.

– Давай, Джей, – сказала Робин, – попробуй зеленые песчинки. Постарайся просто выровнять горку. Это должно стать для тебя приятным сюрпризом.

Палмер неловко улыбнулся и попытался сосредоточиться на конической горке микроскопических полированных стальных шариков. Один, два, три, четыре шарика скатились вниз по склону. Пять… девять… пятнадцать…

Он напрягал сознание так сильно, как мог, желая, чтобы крупицы стали скатились вниз по склону, каким-то образом привлекая желание других помочь ему добиться цели. Двадцать пять… тридцать… пятьдесят…

Палмер глубоко выдохнул от усталости и удовлетворенности, затем посмотрел на стол.

Зеленая горка практически сровнялась с поверхностью.

– Ничего себе! – пробормотал он. – Работает!

Робин церемониально и чуть насмешливо расцеловала его в обе щеки.

– Настоящим я провозглашаю тебя почетным соларианином и членом нашей группы! – засмеялась она.

Палмер улыбнулся в ответ и отвесил шутливый поклон. Однако он действительно посчитал, что его приняли в группу, и понял, что всей душой рад этому событию.

Однако было что-то любопытное во всей этой ситуации. Органическая группа, очевидно, была очень тесно сплетенной социальной единицей. В полной мере эти солариане были семьей или как минимум соларианским ее аналогом.

Поэтому… по какой причине они так хотели принять в свою группу кого-то со стороны? Более того, почему они с готовностью преодолели столько трудностей, только чтобы этот посторонний кто-то действительно смог бы присоединиться к группе?

Здесь должен быть какой-то потаенный мотив. И все-таки – почему? Это не мог быть страх – очевидно, он ничего не мог сделать, чтобы причинить им вред, во всяком случае, пока рядом находятся эти два телепата. Должно быть, это как-то связано с самой миссией. Но в чем тогда заключалась настоящая миссия?

Конечно, его отношение к соларианам смягчилось, однако исходная тайна так и осталась скрытой за семью печатями.

Палмер шел по коридору мимо каюты Линго. Он заметил, что дверь открыта, а Линго сидел на стуле и читал книгу. Он был один. Возможно, ему подвернулся шанс, который он так долго ждал…

– Дирк? – Палмер зашел внутрь. – Есть минута?

– Конечно, Джей, – ответил Линго, положив книгу на колени. – Присаживайся.

Палмер сел на край койки.

– Буду честен с тобой, Дирк, – сказал он. – Лично мне ты нравишься, но я все еще не доверяю тебе и не доверяю вашим начинаниям. Не могу сказать, что не доверяю лично тебе, но я ставлю под сомнение мотивы Цитадели Солнца.

Линго улыбнулся.

– На твоем месте, – сказал он, – я чувствовал бы себя точно так же. Ты солдат и, судя по тому, что Макс и Линда считали в твоем сознании, очень хороший солдат. Сейчас ты, должно быть, уже понял, что мы довольно неплохо тебя знали еще до заседания Генерального штаба и хотели, чтобы ты отправился с нами на эту миссию. И, как я уже говорил, я способен испытывать симпатию. В конце концов, если все сводится к этому, Конфедерация с радостью пожертвовала бы Цитаделью Солнца, чтобы выиграть Великую войну, не так ли?

Палмеру стало неудобно. Он знал, что это было недалеко от истины.

Линго засмеялся.

– Не переживай по этому поводу, – сказал он, – Конфедерация была бы права, если бы у нее появилась такая возможность. Как сказал кто-то из древних: «Война – это ад». То, что действительно волнует тебя…

– Я считаю, что вы могли отправиться на Дуглаар, чтобы заключить сделку с Кором! – выпалил Палмер. – Ну вот, я это сказал, сбросил тяжесть с плеч и рад, что теперь открыты все карты. В конце концов, это кажется очевидным. Дуги согласились оставить Солнечную систему в покое, а Солнечная система согласилась не присоединяться к войне и официально заявила о своем нейтралитете. Вы знаете, что, если Солнечная система в открытую заявит, что Конфедерации не стоило считать, что Обещание будет исполнено, вся борьба давно бы закончилась. То, насколько ваша пропаганда подчеркивала важность мифа о Солнечной системе, позволяет предположить, что дуги также знают об этой важности. А разве позволить одной-единственной человеческой системе выжить не достаточная цена, которую смогут уплатить дуги за такую простую победу?

Линго скривился и покачал головой.

– Ты совершенно не понимаешь мотивы, которыми руководствуется Солнечная система, Джей, – сказал он, – и вообще не понимаешь дуглаарцев.

– А как нам понимать и вас, и дугов? – отрезал Палмер. – Вы бросили нас сражаться насмерть, мы рисковали и жертвовали собой, в то время как вы сидели в безопасности, изолировав себя от остальной галактики…

Тень пробежала по лицу Линго, губы скривились в горькой ухмылке.

– Значит, это только вы шли на жертвы, да? – процедил он сквозь зубы. – А мы жили простой и легкой жизнью? Но ты же видел органическую группу и знаешь, что Солнечная система вынуждена была пройти через значительные социальные перемены. Ты думаешь, такие изменения проходят безболезненно? Макдэй очень хорошо понимал природу Великой войны. Он был великим человеком, – настолько, что ты и представить себе не можешь! Он понимал, что с логической точки зрения человечество обречено. Все шло по плану дугов. Дело не только в материальном и популяционном преимуществе – они заставили человечество сражаться в Великой войне на их условиях. Их превосходящие вычислительные мощности довели всю Дуглаарскую империю до стопроцентной эффективности. Человечество должно было достичь такой же эффективности, иначе было бы стерто с лица галактики за десятилетия, а не века. Поэтому они, то есть ваши власти, попытались сделать из людей более качественных дугов, чем сами дуги. Не более качественных людей, Джей, а более качественных дугов. Они отдали Великую войну на откуп компьютерам так, как это делают дуги. Они начали сражаться исключительно логически, как это делают дуги. Но дуглаарцы – раса, логическая до предела возможностей, полнейшего перфекционизма, а человечество – преимущественно алогично. Человек никогда не станет лучшим дугом, чем сам дуглаарец. Именно это предвидел Макдэй: все затраты на войну бесполезны, мы были обречены с самого начала.

– Мы и так это знаем, – сказал Палмер, – но некоторые из нас не легли на землю в ожидании смерти, некоторые из нас все еще пытаются сопротивляться!

– Чушь! – воскликнул Линго, его глаза, казалось, сейчас испепелят собеседника. – Только дурак отдает себя проигранному делу. Макдэй не был дураком, он видел, что в Великой войне оставалось одно неизвестное – ее причины! Почему дуги начали Великую войну? Почему эта раса, так ценящая логику, бросила всю свою мощь против человечества, когда чисто логически было ясно, что человечество никогда бы не смогло их одолеть, что человек не представляет угрозы, что Дуглаарская империя развивалась в два раза быстрее человечества, что простая изоляция человека на несколько веков приведет к тому, что превосходство дуглаарцев уже будет не четыре к трем, а четыре или пять к одному? Но тем не менее они атаковали! Почему они не стали ждать?

– Я… никогда об этом не думал. Этот вопрос кажется таким уместным, но…

– Конечно, ты об этом не думал! Никто об этом не думал. Кроме одного человека – Макдэя! Он знал ответ, очевидный ответ: дуглаарцы боятся человечества, панически, смертельно боятся.

– Что?

– Думай, друг, думай! – вскрикнул Линго, обрушив кулак на открытую книгу, лежащую у него на коленях. – Дуги на сто процентов эффективны. Однако даже неглубокое изучение истории человечества показывает, что в достаточно тяжелые времена эффективность людей выходит за пределы ста процентов! Если человек не пытается отказаться от собственной природы, он в прямом смысле способен на логически невозможное. История неоднократно доказывала это. Человек по природе своей алогичен! Он будет пытаться делать то, на что не решится ни один дуг, потому что дуг знает, что это невозможно. Однако люди пытаются в любом случае добиться своего и иногда, вопреки всему, преуспевают! Вот чего боятся дуглаарцы. Они боятся, потому что никогда не смогут этого понять. Именно поэтому они и должны считать нас червями. Ведь в конечном счете для них мы будем или червями… или богами!

– Но… как это объясняет то, что Макдэй решил изолировать Солнечную систему?

– Помнишь, Джей, ты говорил об одном из самых великих людей, когда-либо живших под солнцем. Макдэй видел, что человек тоже боится своей алогичной природы. Как и дуглаарцы, он не мог понять свою природу, поэтому всегда боялся ее, пытался от нее отречься. Макдэй определил человека как «единственное живое существо, которое не может само себя понять». А разум боится того, чего не может понять… Все человеческие общества пытались отречься от человеческой алогичности. Макдэй знал, что единственная надежда человечества заключается в создании нового общества, которое будет способствовать развитию алогичной природы человека, которое будет человеческим во всей своей полноте, точно так же, как Дуглаарская империя является по своей природе исключительно дуглаарской. Макдэй был частью своей среды, плоть от плоти окружавших его людей, поэтому не смог предвидеть, каким предстанет это новое общество, но понял, что человечество должно или измениться, или исчезнуть.

Поэтому он пришел к власти и изолировал Солнечную систему. А затем системно начал разрушать социальные порядки! Все компьютеры были уничтожены. Все правительства, за исключением достаточной военной силы для поддержания изоляции, были разогнаны. Макдэй сбросил человечество со скалы в полный хаос, надеясь, что, прежде чем достигнет дна, оно научится летать. Как мне кажется, это был самый смелый поступок, когда-либо совершенный человеком. Страдания людей были просто невообразимыми! Ты даже представить себя не можешь, какие ужасы были целенаправленно спущены с поводка. Макдэй знал, насколько страшной станет жизнь. Он также понимал, что никогда не доживет до каких-либо результатов, никогда не узнает, будут ли о нем помнить как о герое или как о величайшем монстре в истории человечества. Однако в этом и заключается его смелость – он осознанно пошел на такой шаг.

Палмер был потрясен. Правда оказалась гораздо более страшной, чем скрывавшая ее тайна.

– И… это сработало? – шепотом спросил он.

– Сработало! – ответил Линго. – Среди хаоса и сумасшествия родилось новое общество, основанное на талантах, на органической группе. Все стабилизировалось примерно один век назад. Некоторые вещи пришлось вычищать под корень, случилось то, о чем я даже не хочу думать. Новое общество до последнего момента не было готово воевать с дугами. Но теперь мы готовы. И наша миссия – первый шаг.

– А эта миссия… Она ведь состоит не в том, что вы рассказали Генеральному штабу? Это что-то… нечеловеческое?

– Нет! – воскликнул Линго. – Она как раз и есть полностью человеческая. Стратегия Конфедерации – вот она действительно нечеловеческая.

– Но вы мне не расскажете о цели миссии?

– Нет, Джей! – сказал Линго, его лицо смягчилось, приобретя странное выражение тоски, почти сожаления. – Я знаю, как тебе сейчас трудно, но ты еще не готов понять. То, что мы планируем сделать, совершенно алогично. Ты не поймешь, а только обретешь новые страхи. Просто попрошу тебя довериться нам. Думай о том, через что прошла Солнечная система, чтобы эта миссия могла состояться. Пожалуйста, Джей, пожалуйста, доверься нам.

Палмер понял, что больше не мучается подозрениями касательно мотивов солариан. В нем не осталось места для подобных чувств, сейчас его переполняли благоговение и страх.

– Я попытаюсь, Дирк, – сказал он. – Я действительно попытаюсь.

– Хорошо, Джей, я…

– Дирк! Дирк! – Ортега кричал, просунув голову в дверь: – Мы вошли в пределы Дуглаарской империи!

Линго встал.

– Пойдем, Джей, – сказал он, – нам нужно поспешить на пост управления. Время выходить из стазис-пространства.

Глава VI

Когда Линго, Ортега и Палмер вошли, Фрэн Шеннон уже сидела в одном из кресел пилотов. Линго занял соседнее место и пригласил Палмера сесть в одно из кресел, не имевших пульта управления, но с микрофоном, подсоединенным к главной радиопанели. Ортега сел рядом с ним.

Линго включил огромный сферический экран. Они парили в бурном калейдоскопе цветов, которым казалось стазис-пространство.

– Ты уверена, что мы в границах Дуглаарской империи, Фрэн? – спросил Линго.

– Уверена, – ответила она, – мы в четверти светового года от одного из их периферийных солнц.

– Рауль, – сказал Линго, – по твоему мнению, может патруль дугов находиться на таком удалении от их центральных звезд?

– С вероятностью примерно девяносто процентов, да, может, – сказал Ортега. – Напомню, что дуглаарцы всю войну вели наступление. Ни один из кораблей человечества не проникал дальше периферии Дуглаарской империи. Поэтому можно предположить, что они сконцентрируют большую часть патрулей на окраине своей территории, а основная часть сил обороны будет размещена в отдельных солнечных системах.

– Даже в этом случае я бы сказал, что наши шансы встретить межзвездный патруль близки к нулю, – сказал Линго. – Поэтому нам лучше направиться к тому ближнему солнцу, о котором сообщила Фрэн.

– Хорошо, Дирк, – сказал Ортега. – Если мы приблизимся к границам системы в обычном пространстве, мы обязательно встретим регулярный патруль дугов.

– Фрэн, насколько мы сейчас далеки от этой системы дугов?

– Приблизительно 0,221 светового года, Дирк.

– Достаточно близко, – сказал Линго. – Готовимся к переходу в обычный космос.

Палмер больше не мог молчать.

– Мы все тут, что ли, с ума посходили? – закричал он. – Что вы, черт возьми, делаете?

– Готовимся выйти из стазис-пространства, Джей! – спокойно сказал Линго. – Разве ты не слышал?

– Нет, что ли, другого, более приятного способа для самоубийства? – выпалил Палмер. – Если мы настолько приблизимся к солнцу дугов, то столкнемся нос к носу с тяжеловооруженным патрулем!

– Конечно столкнемся, Джей, – сказал Ортега. – Именно это нам и нужно.

Линго щелкнул выключателем, и пестрый хаос стазис-пространства исчез. На экране возникла усеянная звездами чернота обычного космоса. Огромное желтое солнце светило ярче других звезд, хотя находилось еще достаточно далеко и диска не было видно.

– Вот оно, – сказал Ортега. – Дуги любят солнца класса G, как, впрочем, и мы.

– Попрошу сетку, – сказал Линго.

Фрэн нажала на кнопку, и появилась сетка белых линий, наложенная на изображение окружающего звездного пространства. Большой красный круг, указывающий траекторию корабля, возник точно по центру экрана, и Фрэн с помощью своего индикатора обозначила меньшим красным кругом дуглаарскую звезду.

Линго включил силовой привод. Он изменил положение корабля в пространстве, так что меньший круг, опоясывающий солнце дугов, попал в большой круг цели траектории движения. Они летели прямо на солнце дугов!

– Заблокировать элементы управления, – сказал Линго. – Включить маяк.

– Маяк! – воскликнул Палмер. – Маяк? Кто-нибудь расскажет мне, что происходит? Все действительно посходили с ума? Мы направляемся прямо в систему дугов, и вы включаете маяк на корабле? Да за нами увяжется каждый корабль дугов, находящийся в этом секторе.

– Это как раз то, что нам нужно, – сказал Ортега. – Они бы обнаружили нас рано или поздно, но маяк просто все ускорит.

– Но это же безумие! Что помешало нам лететь в стазис-пространстве до самого Дугла? Нас бы никто не обнаружил в стазис-пространстве, мы бы не были легкой добычей, как сейчас.

– Подумай сам, Джей, – сказал Ортега. – Олимпия – столица Конфедерации, ведь так? Ее охраняет огромное количество кораблей. Что было бы, если корабль дугов внезапно появился бы на окраинах системы Олимпии? Что бы сделало Командование системной обороны Олимпией?

– Издеваешься? Его бы разнесли на мелкие кусочки безо всяких сомнений! А как иначе? Ждать, когда они приблизятся достаточно близко к Олимпии, чтобы превратить ее в сверхновую, включив генератор стазис-поля?

– В точку, – сказал Ортега. – И ты думаешь, что охрана Дугла построена как-то по-иному? Ты считаешь, что у дугов более замедленная реакция? Ты считаешь, что у нас был бы хоть какой-то шанс пролететь два миллиарда миль вглубь Дуглаара и не быть уничтоженными?

– Но… я об этом все время твердил! – воскликнул Палмер. – У нас нет ни малейших шансов приблизиться к Дуглаару живыми! Наконец-то вы можете признать, что вся миссия является невозможной!

– Совершенно наоборот, – ответил Ортега. – Полная противоположность…

– Нет времени на объяснения, Рауль, – прервал его Линго. – Смотри!

У желтого дуглаарского солнца стало заметно движение маленькой блеклой искры.

– Они действительно встали на уши, – сказал Линго. – Фрэн, дай приближение.

Фрэн что-то сделала с элементами управления, и окружающий их экран на мгновение погас. Когда же он снова включился, солнце дугов уже виднелось как диск.

А прямо перед ними мерцало облако крохотных огоньков.

– Один… два… двенадцать… пятнадцать… Двадцать дуглаарских кораблей! – сказал Ортега. – Идут прямо на нас, очень быстро сближаются.

– Полный вперед! – сказал Линго. – Джей, возьми микрофон!

Онемевшими руками Палмер схватился за микрофон.

– Что вы делаете?

– Потом, все потом, – ответил Линго. – Ты обещал доверять нам, Джей. Сейчас как раз самое время подтвердить слово делом. Вот как нужно поступить: скажи им, кто ты, скажи, что мы летим в Дуглаар, чтобы капитулировать перед Кором. Потом повтори. Мы вошли в радиус действия радиосвязи.

– Но…

– Пожалуйста, Джей!

Палмер лишь пожал плечами.

«Хорошо, – подумал он. – Остается довериться вам. А что еще можно сделать?»

– Говорит генерал Джей Палмер, полномочный посол Объединенного военного командования человечества. Мы направляемся на Дуглаар, чтобы подписать капитуляцию Конфедерации человечества перед Кором. Говорит генерал Джей Палмер, полномочный посол Объединенного военного командования человечества…

Флотилия дуглаарцев все быстрее и быстрее надвигалась на корабль солариан. Корабль солариан как стрела несся на корабли дуглаарцев. Скорость сближения была огромной и возрастала все больше и больше по мере сближения.

– Мы направляемся на Дуглаар, чтобы подписать капитуляцию перед Кором. Говорит генерал Джей Палмер…

Теперь Палмер мог разглядеть, что флотилия дугов выстроилась в формацию полой полусферы – итоговое батальное построение перед тем, как добить врага. Если корабль солариан продолжит следовать своему курсу, он попадет в полую полусферу, которая быстро станет полной сферой, и они будут раздавлены силовым полем дугов…

– Полномочный посол Конфедерации человечества. Мы направляемся…

Дуги уже были рядом! Можно было видеть отдельные корабли, приземистые, черные и смертоносные. Через пару минут полусфера кораблей дугов достигнет их, как щупальце монструозной амебы.

Линго нажал кнопку, и примерно через минуту страшных сомнений, пока разогревался генератор стазис-поля, вся флотилия дугов исчезла. Как и все звезды, как и сам космос. Они очутились в безопасном стазис-пространстве.

Палмер выдохнул с неимоверным облегчением. Линго в самый нужный момент успел вывести их в стазис-пространство. Еще бы минута или две, и…

– Хорошо, Джей, – сказал Линго. – Можешь немного передохнуть.

– А теперь, может, кто-то соизволит объяснить мне, зачем мы устроили эту пляску со смертью? – спросил Палмер.

– Разве ты не понимаешь, Джей? – сказал Ортега. – Мы не можем просто появиться в системе Дугла. Наши шансы достичь Дуглаара подобным способом будут стремиться к нулю. То, что мы сейчас делаем, очень рискованно, но это единственный способ. Нам нужно подготовить свое прибытие. Мы должны достаточно заинтересовать дугов, чтобы они не уничтожили нас, когда мы наконец прибудем к Дуглу. Нам нужно, чтобы они пошли на контакт, прежде чем начнут стрелять.

– Это непосильная задача, – сказал Палмер. – Любопытство – это нечто, не свойственное дуглаарцам. Они обеспечивают полную безопасность. И самое безопасное для них – уничтожить нас прямо в космосе, чтобы не нужно было никому задавать вопросы. Вы действительно считаете, что подобное появление и объявление о себе удержит их от открытия огня у Дугла?

– Нет, не считаем, – сказал Ортега. – Именно поэтому нам предстоит повторить это еще дважды.

– Что? Но ведь в следующий раз дуги уже будут начеку! Это еще более опасно!

– У нас нет выбора, – сказал Ортега. – Нам нужно показать им, что наше появление не было случайностью, что мы специально отдаем себя на их милость. А для этого нам еще два раза предстоит рискнуть своими жизнями.

– И какова вероятность того, что мы достигнем Дуглаара, даже если нам повезет с этой игрой в кошки-мышки? – спросил Палмер с сомнением.

– Весьма неплохие, – спокойно сказал Ортега. – Вполне возможно, что пятьдесят на пятьдесят, если мы будем действовать правильно.

Палмер мрачно вцепился в микрофон. Они достигли следующей дуглаарской системы. Пришло время второй раз дергать льва за усы. Что же теперь приготовят для них дуглаарцы?

Линго нажал кнопку, и они опять перешли в обычный космос.

– Вот они! – воскликнул Линго, показывая на формацию кораблей дугов, которая тут же начала ложиться на курс корабля солариан. – Это уже не патруль, а целый флот! Они в радиусе радиопередачи и быстро приближаются. У нас мало времени. Давай, Джей!

– Говорит генерал Джей Палмер, полномочный посол Конфедерации человечества. Мы направляемся на Дуглаар, чтобы подписать капитуляцию Конфедерации перед Кором…

Он внимательно следил за флотом дугов, который нагонял их со все возрастающей скоростью. В этот раз формация дугов была какой-то странной. Они были чрезвычайно близко, достаточно близко, чтобы уже начать формировать полую полусферу для подготовки окружения.

Но вместо этого они двигались плоским диском толщиной в один корабль, лицевая сторона диска была направлена прямо на них.

– …мы прибыли, чтобы подписать капитуляцию Конфедерации человечества перед Кором…

Внезапно перед формацией дугов начали появляться вспышки пламени. Палмер успел понять, что залп ракет был направлен прямо на них, его скорость складывалась из скоростей флота дугов и скорости двигателей ракет.

– Уводи нас отсюда, Линго! – взревел Палмер. – Прямо сейчас. Давай…

Нажимай кнопку!

Линго кинул взгляд на лицо Палмера, кивнул и выполнил команду. Он нажал кнопку, которая запустила генератор стазис-поля. Прошла долгая минута, прежде чем генератор прогрелся.

И тут… нежданно-негаданно возникла ярчайшая вспышка света от одновременного взрыва всех ракет, после чего волна жесткого излучения пошла прямо на корабль со скоростью света.

Затем солнце дугов, и корабли, и смертельная волна радиации исчезли; корабль солариан находился в безопасности стазис-пространства.

– Вот это было близко! – сказал Ортега. – Еще бы несколько секунд…

– Я все еще не совсем понимаю, что произошло, Джей, – сказал Линго. – Как ты узнал, что они используют ракеты с дистанционными взрывателями? Я думал, что они попытаются окружить нас или ударить по нам барражирующими боеприпасами.

Палмер сухо улыбнулся.

– Просто опыт, – сказал он. – Они не были достаточно быстры, чтобы окружить нас в прошлый раз, поэтому я подумал, что они попытаются сделать что-то эффективнее окружения, а ракеты с контактными взрывателями для этого не подходят.Как только я увидел эти ракеты, то понял, что они попытаются достать нас радиацией направленного взрыва. Мы же помним, что фронт волны от подобного взрыва движется со скоростью света, гораздо быстрее, чем сами ракеты, он очень быстро дошел бы до нас.

Ортега ухмыльнулся.

– Интересно, что они приготовят для нас в следующий раз, – сказал он.

– После того, что произошло, вы все еще настаиваете на том, чтобы мы подставили наши шеи в третий раз? – спросил Палмер, когда Линго снова начал готовить корабль к переходу в обычный космос.

– Ты же знаешь, что у нас нет выбора, – сказал Ортега.

– Я одного не понимаю, Рауль, – сказал Палмер, – почему бы нам просто не сказать им, что этот корабль из Солнечной системы? Солнце – это магическое слово даже для дугов. Особенно если их подсознательная мотивация – это страх. Зачем необоснованно рисковать?

– Хорошая идея, Джей! – сказал Ортега. – Ты быстро учишься, но еще не осознал все до конца. Наше происхождение – туз в рукаве, который нужно сохранить до последней раздачи. Дуги, с которыми мы играем в кошки-мышки, – это лишь малоопытные командиры. Им приказано уничтожать все вражеские корабли, и дуглаарцы послушно исполняют приказы, точка. Если мы скажем этим дугам, что мы солариане, – это не даст нам ничего. Наша единственная надежда – добраться до Дугла в целости и сохранности и сказать там Командующему системной обороной Дуглаара о том, кто мы есть на самом деле. Посмотри на это с точки зрения дуглаарцев. Они знают, что этот корабль направляется к Дуглу. Поэтому они подрядят одного из своих вояк самого высокого ранга встретить нас вместе с комитетом по приему гостей. Я надеюсь, что, когда мы расскажем ему о том, что мы из Солнечной системы, у него будет достаточно независимой власти, чтобы прекратить огонь и связаться с властями, может даже с самим Кором. А затем… Если у Кора достанет любопытства…

– Теперь понятно, – сказал приятно изумленный Палмер. Конечно, никакой стратегический компьютер не будет даже пытаться строить планы в таком контексте. Игра в карты, азартные игры – этого никакой компьютер на сможет понять. И на кону стояли их жизни, а также, возможно, судьба всего человечества.

Это хороший план, если, конечно, он сработает. Единственная проблема заключалась в том, что нужно будет отыграть еще один раунд смертельной игры в кошки-мышки. И вот сейчас-то, в этом не было никаких сомнений, дуги будут полностью готовы к их приему.

– Готовность перейти в обычный космос, – сказал Линго. Он нажал кнопку.

Появились звезды. Они снова были в космосе. По центру экрана светило большое желтое солнце…

Внезапно с одной стороны солнца расцвела яркая точка, затем еще и еще, со скоростью света они выросли в огромные слепящие световые столпы и удлинялись по направлению к ним ужасно яркой, испепеляющей вспышкой…

Внезапно все исчезло. Они снова оказались в стазис-пространстве.

Линго тяжело дышал, откинув голову и закрыв глаза. Ортега присвистнул с облегчением.

– Что это было? – прошептал Палмер.

– Это было значительно ближе, чем хотелось бы, – сказал Линго. – Мины. Мины-роботы, оснащенные лазерными пушками. Мы сами их используем на дальних кордонах в Цитадели Солнца. В них, наверное, встроены различные типы датчиков, я просто сужу по нашим, земным, минам. Радары, датчики теплоты, определители радиоактивности, лазерные дальномеры, средства визуального обнаружения – много всего! Они навелись на наш корабль в течение минуты. Единственное, что спасло нас, – это расстояние до мин в несколько световых минут, что дало мне достаточно времени для перевода корабля в стазис-пространство, прежде чем лазерные лучи достали бы до нас.

– А что теперь? – спросил Палмер.

– Рауль, мы можем обойти их и направиться прямо к Дуглу? – спросил Линго.

Ортега уставился в такой успокоительный сейчас хаос стазис-пространства.

– Ни малейших шансов, – сказал он, все обдумав. – Если мы отправимся прямиком к Дуглу, они точно подумают, что наши первые появления были своего рода ошибкой. А если дуги здесь узнают, что мы избежали мин-роботов, они настроят автоматизацию на минах непосредственно у самого Дугла, и тогда наши шансы будут нулевыми. Нам нужно, так или иначе, поговорить с дугами здесь, несмотря на мины. Вопрос только как? Я…

– Подождите минуту, – вскрикнул Палмер, – мне кажется, я понял! Мало шансов на успех, но все же… Эти мины сообщат о контакте, верно?

– Наши сообщают в любом случае, – ответил Ортега. – Можно предположить, что дуглаарские мины-роботы поступают так же.

– Поэтому можно предположить, что дуглаарцы пошлют сюда патруль для расследования, так? – сказал Палмер.

– Продолжай, Джей.

– Это огромный риск, но если мы сможем выйти из стазис-пространства за первым патрулем дугов, то дуглаарские корабли станут нам защитой от мин. У них должно быть какое-то устройство, предотвращающее пальбу по собственным кораблям, а корабли дугов как раз встанут между нами и минами… Конечно, там, скорее всего, будет и вторая волна кораблей дугов, и нас зажмет между ними, но у нас будет около минуты, чтобы уйти в стазис-пространство, если правильно подгадаем время…

– Что ж… А этот парень умеет шевелить мозгами! – воскликнул Ортега. – Может, в тебе есть все, что необходимо, чтобы стать мастером игры.

Палмер ухмыльнулся.

– В конце концов, – сказал он, – я был довольно неплохим командующим флотом, прежде чем стать генералом, которого пустили в расход.

– Дирк, как думаешь, сможешь это провернуть? – спросил Ортега.

Линго кусал губы.

– Очень на это надеюсь, – ответил он. – В любом случае мы попытаемся. Так, посмотрим… Патруль дугов должен прибыть примерно сейчас… Фрэн, дай мне приблизительное время нашего пересечения траектории патруля дугов с учетом того, что мы будем двигаться в стазис-пространстве текущим курсом, и того, что дуги стартовали с орбиты самой отдаленной планеты, скажем, три минуты назад.

Палмер вздрогнул. Сама идея поручать этот расчет человеку вызвала в нем внутренний протест. Эта была работа исключительно для бортового компьютера!

Но Фрэн Шеннон была ближайшим подобием компьютера на этом соларианском корабле. Она инертно откинулась в кресле, уставившись немигающим взглядом куда-то в пространство, и хотя у нее на лице не дрогнул ни один мускул, Палмер почувствовал бешеную активность ее мыслей, мыслей эйдетика.

Наконец она посмотрела вверх.

– Выходи из стазис-пространства через пять с половиной минут, Дирк, – сказала она. – Конечно, невозможно быть точно уверенной, поскольку из стазис-пространства нам недоступно внешнее наблюдение, но это лучшая из возможных оценок.

– Что ж, понадеемся, что оценка будет достаточно точной, – мрачно сказал Линго. – Джей, готовь микрофон. Тебе придется говорить очень быстро.

За тридцать секунд до старта Линго начал обратный отсчет.

– Начинай говорить, как только мы выйдем из стазис-пространства, Джей, не пытайся даже отыскать дугов. Двадцать пять… двадцать… пятнадцать… десять… пять… три… два… один…

Линго нажал кнопку, и они вернулись в обычный космос.

– Говорит генерал Джей Палмер, полномочный посол Объединенного военного командования человечества…

Когда он торопливо кричал в микрофон, то успел заметить, что флотилия дуглаарских кораблей находилась между ними и минами-роботами. Сработало!

– …на Дуглаар, чтобы подписать капитуляцию Конфедерации человечества перед Кором…

Он посмотрел на звезду дугов и увидел, что к ним приближается еще одна формация вражеских кораблей! Их успешно окружили. Эти новые дуглаарские корабли сделали залп ядерными ракетами. Они уже обнаружили их корабль! Примерно через полторы минуты ракеты долетят до них!

– Говорит посол Палмер… – продолжил он, пытаясь как мог ускорить свою речь.

Теперь их заметила внешняя флотилия дугов, так как ее корабли остановились, развернулись и направились к ним. Они также выпустили шквал ракет. Корабль солариан оказался между двумя волнами ядерных ракет словно муха между двумя хлопающими ладонями…

– …перед Кором…

– Хватит, брат! – закричал Линго, нажимая кнопку.

Они ушли обратно в стазис-пространство! И все еще были живы!

И Ортега неистово расхохотался, сгибаясь пополам в своем кресле.

– У тебя странное чувство юмора, Рауль! – сказал Палмер. – Через несколько секунд нас бы распылили на молекулы, и ты считаешь это смешным?

– Нет-нет… – ревел Ортега. – Но… дуги! Дальние корабли сделали залп ракетами, как и ближние корабли у мин. Нас там уже нет, а вот ракеты все еще летят к своей цели! Прямо на оба флота дугов! – Он схлопнул свои ладони. – Бух! – чуть не плача вскричал он. – Думаю, что до цели дойдут лишь несколько ракет, но эти командующие дугов отреагировали чересчур быстро. Им придется выдумывать довольно замысловатые причины в своих рапортах, пытаясь объяснить, почему они атаковали флоты друг друга!

– Я им очень сочувствую, – пошутил Палмер.

– Что ж, спасибо, Джей, – сказал Линго. – Мы успешно выиграли игру в кошки-мышки. Но это только первый раунд. Следующая остановка – Дугл!

Глава VII

Все собрались на пульте управления. Линго и Фрэн сидели в своих креслах пилотов. Робин Морель и Линда Дортин – в обычных креслах. Макс Бергстром стоял между Линдой и Ортегой, а Палмер – рядом с Линго.

Вот и все.

Их долгий путь уже очень скоро закончится.

«Когда Линго нажмет на кнопку, – подумал Палмер, – мы окажемся прямо в системе Дугла».

Он по очереди оглядел каждого из солариан. Макс и Линда как будто погрузились друг в друга. Фрэн Шеннон изучала свою панель управления. Робин сжала губы, уставившись на шею Линго. Ортега смотрел, не мигая, на лишенный смысла хаос стазис-пространства, мысли его витали где-то далеко.

Линго смотрел на свои инструменты, его палец был готов нажать на кнопку, которая вернет их обратно в обычный космос.

К своему удивлению, Палмер почувствовал расположение к этим шести соларианам. Он узнал это чувство, которое посещало его уже много раз, непосредственно перед тем, как уходил в бой вместе со своим старым добрым флотом. Это было сплоченное боевое товарищество людей, которые вместе посмотрели в лицо смерти и вскоре готовы будут снова выйти один на один с опасностью; молчаливая, невыражаемая словами преданность друг другу в подразделении, которое сплотили битва и кровь.

Что бы ни произошло, каким бы тайным ни был план солариан, он с ними вместе противостоит дугам, сражается плечом к плечу и выжил в первой битве. Несмотря на значительное различие их культур, они были людьми, и они пришли в самое логово врага – одни, но вместе.

Внезапно его осенила догадка. Палмер понял, что именно это и означало быть частью органической группы. Именно это чувство перед сражением, эта близость, выкованная неизбежностью смертельной опасности, это невысказанное взаимное доверие и взаимозависимость, чувство, которое длится не одно мгновение и появляется не только перед лицом смерти, но всегда и навечно. Это чувство было совершенно чужим.

Но оно было прекрасным.

– Хорошо, – сказал Линго, держа микрофон в одной руке, а другую занеся над кнопкой. – Вот и все.

Он нажал кнопку, и они переместились в обычный космос.

Первое, что увидел Палмер, была звезда Дугл. Желтая, чуть меньше Солнца, звезда с шестью планетами. Вторая планета этой неприметной звезды породила непостижимую расу, империю, поставившую перед собой задачу уничтожить все человечество. Или дети второй планеты Дугла должны исчезнуть, или должны погибнуть дети третьей планеты Солнца.

Затем он увидел корабли.

Сотни кораблей, громоздкие, черные как смерть, ужасающие боевые звездолеты Дуглаарской империи. Они выстроились зловещим полым полушарием, отделив корабль солариан от звезды.

У Палмера перехватило дыхание. «В этом построении участвуют как минимум три полных флота», – подумал он. Гигантский флот, состоящий из трех полных флотов, силовое поле этого флота могло меньше чем за минуту смять их маленький корабль в крохотный шар оплавленного металла, если бы окружение удалось.

Линго холодно уставился на огромную полусферу кораблей, микрофон в руке был включен, однако Линго молчал.

Дуглаарский флот начал двигаться как огромная жадная амеба.

Эта амеба ползла прямо на них, ускоряясь под действием силового поля всего флота, все быстрее и быстрее, зловеще надвигаясь, пока вся видимая область сферического экрана не заполнилась гигантской стеной кораблей. Все ближе и ближе, расширяясь к ним, как огромное облако перегретого газа и смертельно опасной радиации взорвавшейся звезды.

Наконец Линго заговорил. Его голос был полон холодной, ужасающе нечеловеческой, противоестественной силы.

– Солдаты Дуглаарской империи! Это миссия мира. На этом корабле находится полномочный посол Конфедерации человечества, который прибыл, чтобы обсудить капитуляцию перед Кором Дуглаара. Это миссия мира, у нас нет желания воевать.

Нотка призрачного, презрительного высокомерия появилась в голосе Линго, как будто внезапно он стал одержим каким-то всесильным демоном.

– Не нарушайте мирного характера этой миссии, – сказал он, как будто приказывая. – Атака, направленная на этот корабль, приведет к неминуемому ответному удару. На корабле посол из Конфедерации человечества. Но это не корабль Конфедерации. Это корабль из Цитадели Солнца.

Палмер с восторгом посмотрел на Линго. В этом голосе чувствовался командный дух, такой, что поведет людей на смерть, такой, которому невозможно было не подчиниться. На самого Палмера этот голос точно наводил благоговейный страх. Но как он воздействует на дугов?

Еще некоторое время дуглаарский флот продолжал свое безжалостное поглощение. Затем он замедлил движение и наконец остановился. Огромный дуглаарский флот обездвиженно завис в космосе, мертвый, смирный и безмолвный.

Казалось, что тишина на пункте управления была продолжением этого внезапного внешнего спокойствия.

Ортега смотрел не обездвиженные дуглаарские корабли, черные и опасные.

– Что ж, – наконец сказал он, – похоже, что мы все еще живы. Думаю, мы можем предположить, что командующий дугов обсуждает сложившуюся ситуацию с Дуглааром, а может, даже с самим Советом мудрости. Вопрос в том, проявит ли Кор достаточно любопытства, чтобы принять нас.

– Рауль, тебе не кажется, что Дик немного перегнул палку? – сказал Палмер. – В конце концов, он просто блефовал. Разве Кор не сможет с легкостью распознать этот блеф?

– Ты мыслишь как человек, Джей, – сказал Ортега. – Ты наделяешь дуга человеческими эмоциями. Начни так говорить с человеком, и он, скорее всего, даст тебе по зубам. Однако дуг взвесит ситуацию логически. Во-первых, мы уже участвовали в двух стычках и не сделали ничего враждебного. Во-вторых, мы намеренно кладем голову в пасть льва – они могут уничтожить нас в любое время, и мы знаем об этом. В-третьих, манера речи Дирка полностью противоречила пунктам один и два. Поэтому никакой логический вывод отсюда невозможен. Это должно сильно обеспокоить дуглаарцев, так как концепция блефа у них напрочь отсутствует. А дуги – очень осторожны. Не думаю, что они захотят уничтожить возникшую перед ними загадку, пока не изучат ее. Во всяком случае, будем на это надеяться…

– Смотрите! – вскрикнула Робин.

Один из дуглаарских кораблей нарушил строй и медленно начал двигаться в их сторону.

– Похоже, это флагман, – прошептал Палмер. – Момент истины!

Флагманский корабль дуглаарцев остановился на полпути между флотом дугов и соларианским кораблем.

Внезапно по радиосвязи послышался голос, странный, плоский голос, лишенный каких-либо оттенков, эмоционально мертвый:

– Червь Солнца, пришедший к самому Дуглу сдаться Кору на волю и милость, этот корабль на Дуглаар сопроводит вас, где узнать ты Совета мудрости решение.

– Нас пустили! – закричали Ортега и Линго.

– Да! – нерешительно буркнул Палмер. – Вопрос только куда?

Дуглаарский флагман начал ускоряться в сторону Дугла. Линго активировал генератор силового поля своего корабля и повел корабль за флагманом дугов, пытаясь не отставать слишком сильно, но и не приближаться чересчур близко.

Так они перемещались в течение нескольких минут, когда Палмер заметил, что огромный дуглаарский флот также начал движение.

– Посмотри, Линго! – сказал Палмер, показывая на дуглаарский флот.

Все дуглаарские корабли, выдерживая построение в виде полой полусферы, следовали за ними. Теперь корабли на переднем крае полусферы уже обогнали их и находились ближе к флагману, чем корабль солариан, который попал в глубокую полость дуглаарской формации, как горошина в фокусе зеркала радарной антенны.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – спросил Палмер. – Это значит, что они могут окружить нас, когда захотят. Буквально за минуту, так что у нас не будет времени, чтобы прогреть генератор стазис-поля. Мы теперь полностью в их распоряжении.

– Конечно! – сказал Ортега. – А ты думал, что они пустят нас в систему Дугла на каких-то других условиях? Они полностью обеспечивают свою безопасность на тот случай, если мы вдруг попытаемся превратить Дугл в сверхновую, включив наш генератор стазис-поля. Генератор будет прогреваться около минуты, так что они успеют засечь его включение и раздавить нас своим силовым полем. Можно только восхищаться таким тщательным и продуманным подходом.

– Ты можешь восхищаться, – сказал Палмер. – Меня же он просто до безумия пугает.

– Знай своего врага, – сказал Ортега. – Ты же понимаешь, что мы приблизились к Дуглаару так, как никогда еще не приближался ни один человек?!

– И флаг нам в руки, – проворчал Палмер. – Несколько морских свинок сумели пробраться в лабораторию.

С ускорением они двигались мимо крохотной скалистой планеты без атмосферы. Это был Дугл VI, самая дальняя планета в системе Дугла. Они прошли довольно близко от базы, и Палмер увидел, что значительная часть крохотной планеты была космодромом, усеянным сотнями кораблей.

Дугл V и Дугл IV были огромными газовыми гигантами с развитой системой спутников – примерно, как Юпитер и Сатурн. Корабли все ускорялись, приближаясь к самому Дуглаару, родной планете дуглаарцев. Палмер чувствовал все возрастающее беспокойство. Солариане хотя бы знали, что они будут делать, когда достигнут Дуглаара. А он не знал ничего. У солариан было одно неизвестное: дуглаарцы. У него этих неизвестных было два. Он почувствовал такую отдаленность от группы солариан, какую не ощущал с той приятной ночи, проведенной с Робин. Но он должен им доверять, иначе просто окажется в ловушке между двумя группами чужих для него существ. Это был долгожданный финал, апогей всей миссии. Он лишь хотел бы знать, в чем заключалась эта миссия.

Дугл III был размером с Землю, около полутора астрономических единиц от Дугла-I. По температуре эта планета была схожа с Марсом. Палмер видел огромные купольные города, которыми была равномерно усеяна поверхность планеты, формируя странный геометрический узор. Огромные зеленые прямоугольники, сотни миль в длину, сменялись аналогичными прямоугольниками желтого цвета, которые казались пустынями. Похоже, что вся планета возделывалась по некоему единому генеральному плану.

Когда они пересекли орбиту Дугла III, Линго глянул на свою инструментальную панель, а затем поднял глаза на своих спутников.

– Ну что ж, они все-таки это делают, – сказал он Ортеге с легкой улыбкой.

– Что они делают? – спросил Палмер.

Линго показал на ряд циферблатов, стрелки на которых бешено колебались и лампочки внизу светились красным цветом.

– Это шкалы визирных устройств, – сказал он. – Судя по их показаниям, дуги проводят тщательную проверку нашего корабля радиационными детекторами. Они хотят убедиться, что у нас на борту нет критической массы радиоактивных веществ. Хотят убедиться, что нет термоядерной бомбы.

– Похоже, они учли все, – сказал Палмер.

– Все, кроме немыслимого, – загадочно ответил Ортега.

Планета была скрыта за тяжелым занавесом облаков, за которым совершенно не угадывалась поверхность.

– Солариане! – прозвучал голос командующего дугов. – Ваш этот корабль до места посадки проследовать должен. Тысяча лазерных пушек прямо на вас наведены. Любое отклонение с разрешенного курса к вашему уничтожению немедленному приведет.

– Да, по-нашему он говорит довольно-таки скверно, – сказал Линго. – Но намерения его очень даже понятны.

Флагманский корабль дугов начал спускаться по спирали в атмосфере Дуглаара, корабль солариан близко следовал за ним. На высоте примерно десять тысяч футов они вышли из пелены облаков, и глазам людей впервые за всю историю человечества предстала поверхность Дуглаара.

От открывшегося вида… скажем так, дыхание не перехватывало. С высоты десяти тысяч футов все населенные планеты выглядят примерно одинаково.

Палмер видел берег, а вода смотрелась как вода на любой другой планете. Дуглаарский корабль спускался к крупному городу на ровной прибрежной равнине. В городе чувствовалась какая-то странность, но Палмер пока не смог осознать, в чем она заключалась. Он каким-то образом был… слишком геометрически правильным. Когда они подлетели ближе, то стало понятно, что он был организован по-нечеловечески аккуратными концентрическими кругами, а магистральные дороги расходились от окружности самого малого внутреннего круга через регулярные интервалы, как шкала градусов на компасе. Все это походило больше на схему города, чем на сам город.

Радиус внутреннего круга составлял, наверное, одну или две мили. Именно туда стремился флагманский корабль дуглаарцев. Вскоре показалась аккуратная посадочная площадка в нескольких сотнях ярдов от огромного уродливого здания, похожего на коробку.

Линго последовал за флагманом и посадил свой корабль рядом с ним. Люди достигли поверхности Дуглаара.

На земле столица Дуглаарской империи казалась однообразно уродливой и блеклой. О том, что архитектура – это искусство, здесь, очевидно, понятия не имели.

Они стояли на огромном взлетно-посадочном поле, огороженном весьма функционально выглядящим забором, который проходил по всему периметру внутреннего круга.

В круге возвышалась гигантская стеклянная коробка здания, рядом с которым группами стояли меньшие здания, отличавшиеся от главной структуры только размерами. Между ними были разбросаны несколько крупных серебристых сфер на длинных опорах.

Остальная часть большого города, уходящая далеко за горизонт во всех направлениях, казалась бесконечным повторением зданий внутри забора. Огромные стеклянные коробки и серебристые сферы на опорах на мили и мили вокруг, различия только в размерах. Куда ни брось взгляд, сплошное однообразие форм и уродства. Небо напоминало тусклое покрывало из одного густого облака, что преломляло свет Дугла, делало его грязным и серым, бесцветно-размытым.

Этот отталкивающий пейзаж походил на сон провинциального маньяка, на картину, выполненную грязными и блеклыми акварельными красками безнадежно бездарным абстракционистом. На фоне этой планеты худшие индустриальные трущобы на Земле в дозвездный период выглядели бы хаосом радостной непосредственности.

– Добро пожаловать в полную жизни, беззаботную столицу Дуглаарской империи! – тяжело вздохнула Робин Морель. – Бр-р-р! Одного этого вида достаточно, чтобы обосновать войну на истребление без каких-либо дополнительных доводов.

Странным образом это заявление казалось трезвым и рассудительным замечанием.

– А вот и комитет по приемам, – заметил Макс Бергстром.

Приземистые, похожие на танки транспортные средства выкатывались из меньших зданий и ехали наперегонки по полю. Их было около двух десятков, на всех установлены зловеще выглядевшие портативные лазерные пушки. Танки окружили корабль кольцом, навели дула своих лазерных пушек на корабль и замерли.

Полдюжины дуглаарцев спешились с одного из транспортов и рысью понеслись к кораблю на своих длинных мощных ногах. С такого расстояния трудно было различить их черты, однако можно было без труда заметить энергетические ружья с длинным стволом, которыми были вооружены все, кроме дуга, державшегося впереди всех.

– Рауль, Джей, пойдемте к шлюзу и поприветствуем наших гостей, – сказал Линго.

К тому времени, как они достигли шлюза, дуги уже окружили корабль, и их лидер поднялся по трапу к шлюзу. Как только они открыли шлюз, то столкнулись лицом к лицу с первым живым дуглаарцем.

На первый взгляд показалось, что дуг состоит только из шеи и конечностей. Он был прямоходящим двуногим с двумя руками, двумя ногами, одной головой, без хвоста. На этом сходство с человеком заканчивалось.

Ноги были длинные и мощные, покрытые, как и все остальное тело, мелким коричневым мехом. Ноги росли из маленького сферического тела, размером и формой напоминавшего большой волосатый пляжный мяч. Две длинные мускулистые руки шли примерно с экватора сферического тела и заканчивались огромными шестипалыми ладонями, где два больших пальца располагались друг напротив друга.

Длинная гибкая шея заканчивалась большой треугольной головой, над которой возвышались здоровенные, как у летучей мыши, уши. На лице, единственной части тела этого существа, не покрытой мелким коричневым мехом, были видны два больших красных глаза с черными радужками, между которыми размещались широченные кожистые коричневые ноздри, а рот обескураживающе напоминал человеческий.

Ростом дуг был примерно с человека и был одет в черные ботинки и комбинезон мышиного цвета без рукавов и штанин.

Он протолкнулся мимо них и встал у одной стены, в то время как еще десять дугов пролезли через шлюз. Единственным различием между ними и первым дугом были серые комбинезоны и наличие энергетических ружей.

– Кто здесь главный? – гаркнул Линго.

Дуг в мышином комбинезоне посмотрел на него, не мигая, что оказалось совсем нетрудным, поскольку вокруг его глаз не было ресниц.

– Меня зовут Хаарар Ралачапки Корис. Я командую этим взводом, – сказал дуг на языке людей с грамматической точностью, но странным отсутствием ударных слогов.

– Вы хорошо говорите по-нашему, Хаарар Корис, – признал Линго.

– Я выпускник Института изучения человека. Часть моих функций заключается в искажении речевых шаблонов в утвержденной среди людей манере, – сказал Корис, произнося каждый слог четко и независимо один от другого без малейших намеков на ударения.

Палмер странным образом отдал бы предпочтение исковерканному языку командующего флотом.

– Это самое большое ваше помещение? – спросил Корис.

– Конечно нет. Почему спрашиваете?

– Эта кабина слишком тесна, чтобы мы оставались здесь хоть какое-то время, – сказал Корис. – Как вы знаете, от вас, червей, исходит отвратительный запах. Длительное нахождение в тесном пространстве с человеческими червями приводит к расстройству моей пищеварительной системы, аналогом чего у вас является тошнота. Это не является приемлемым.

Палмер судорожно сжимал и разжимал кулаки, однако Линго и Ортега казались невозмутимыми.

– Любой идиот смог бы сразу определить, – сухо сказал Линго, – что эта кабина на самом деле является шлюзом, предназначенным для входа на корабль и выхода из него.

– Не являясь «любым идиотом», – сказал Корис с очевидным отсутствием раздражения и чувства юмора, – я не обладаю доступом к таким данным. Давайте продолжим нашу беседу в другом месте. Я уже начинаю замечать небольшие, но совершенно неприятные волнения в моем пищеварительном тракте.

– Тогда пройдем в кают-компанию, – сказал Линго. – Очень прошу проявить уважение и проследить, чтобы вас не вырвало на ковер.

– Ты недостоин уважения, червь! – сказал Корис, двигаясь за Линго по коридору и сделав знак солдатам следовать за ним. – Однако я приложу усилия, чтобы не допустить опорожнения моего пищеварительного тракта. Такой расход питательных веществ не является целесообразным.

Когда они зашли, остальные солариане уже сидели в кают-компании. Линго, Ортега и Палмер шли первыми, Корис с бойцами – сразу же сзади. Как только Корис вошел в комнату, он пронзительно провизжал несколько команд своим солдатам на языке, от которого резало слух: различные по высоте звуки были абсолютно одинаковыми по громкости и совершенно лишены ударений.

Десять вооруженных дугов встали вдоль стен, выдерживая одинаковое расстояние друг от друга, полностью окружив семерых людей. Они направили свои энергетические ружья в центр помещения и замерли, готовые к дальнейшим приказам.

– Меня не проинформировали, что на этом корабле будет так много вас, червей, – сказал Корис своим бесчувственным монотонным голосом. Мембраны его больших ушей судорожно тряслись, возможно, это был признак какой-то неизвестной эмоции.

– Это совершенно вас не касалось, – резко сказал Линго.

– Ты на планете Дуглаар, червь! – монотонно сказал Корис, не меняя голос, однако его уши бешено хлопали, как крылья летучей мыши. – Вы пленники Дуглаарской империи. В ваши функции не входит определять, до чего мне есть дело и до чего нет. В ваши функции не входит оспаривать заявления, вопросы или приказы офицера Дуглаарской империи. Вы пленники. Ваши функции заключаются в исполнении моих приказов и ответе на мои вопросы, ничего больше и ничего меньше.

– Мы не пленники, – сказал Линго.

Корис что-то проскрежетал на дуглаарском. Охрана ощутимо напряглась, перейдя в состояние боевой готовности, шестипалые руки сжали ружья.

– Если вы попытаетесь сбежать, – сказал Корис, – вас убьют. Если вы попытаетесь вернуть себе управление этим кораблем, он будет уничтожен окружившей его вооруженной техникой. При статически невозможном взлете вас уничтожат из наведенных на вас лазерных пушек. В случае достижения верхнего слоя атмосферы, который равен один к семи, три полных флота, патрулирующих планету, без промедления…

– Достаточно! – резко оборвал его Линго. – Я уверен, что мы не сможем сбежать. Попрошу опустить кровавые подробности.

– Количество пролитой крови зависит исключительно от тебя, червь! – сказал Корис. – Ты должен исполнять надлежащие пленнику функции или приготовиться к незамедлительной смерти.

– Я уже сказал, что мы не пленники. Мы – дипломатическая миссия и требуем, чтобы к нам относились соответствующим образом.

– Вы пленники, – монотонно сказал Корис. – Вы враги. Вы на территории Дуглаарской империи. Поэтому вы пленники. Невозможна никакая другая классификация. Я не понимаю концепцию дипломатической миссии.

– Я понял свою ошибку, – спокойно сказал Линго. – Я не должен был ожидать от вас понимания этой концепции. Это нечто не вашего уровня. Вы ведь солдат, да? Какова ваша функция?

– Ты прав, червь! – сказал Корис, движения его ушей несколько замедлились. – Я солдат Дуглаарской империи. Моя функция заключается в причинении врагам империи страданий, в их поражении и уничтожении. Функция солдата – уничтожать врага.

– Что он пытается сделать? – прошептал Палмер Ортеге. – Убить нас всех?

– Помолчи! – зашипел Ортега. – Он знает, что делает.

– Входит ли в функции солдата капитуляция? – спросил Линго.

– Меня не учили этой концепции, – ответил Корис.

– Я так и думал, – сказал Линго. – Капитуляция означает разоружение и сдачу врагу в надежде, что результат таких действий будет предпочтительнее результата продолжения войны.

Уши Кориса начали бешено трепыхаться.

– Только у червей есть потребность в такой концепции. А для солдат Дуглаарской империи такая концепция избыточна, так как единственно возможный результат продолжающейся войны – это итоговая победа дуглаарцев. Для надлежащего исполнения мною моих функций нежелательно даже обладать знаниями о такой концепции. Поэтому я вынужден буду стереть ее из моей памяти, как только выполню это неприятное задание.

«Ну надо же, как его это задело!» – подумал Палмер. Он начал понимать, что делает Линго. Логика была сильной стороной дуглаарцев; возможно, что она станет и их слабостью?

– Вы хотите сказать, что капитуляция – это то, что вы даже не желаете рассматривать, что вы не способны понять?

– Капитуляция – концепция, используемая исключительно червями, это расстройство ущербного человеческого мозга, к которому у дуглаарского солдата есть иммунитет.

– Хорошо! – процедил Линго. – Так уж случилось, что мы прибыли сюда для капитуляции всей Конфедерации человечества перед Дуглаарской империей. Попробуйте это осознать!

Корис ничего не сказал, но его уши внезапно поникли, как будто хрящи в них превратились в желе.

Палмер мрачно ухмыльнулся. Очевидно, что это существо было шокировано концепцией капитуляции всей расы перед своим врагом. И ведь его можно было понять!

– Итак, – сказал Линго, – что случилось? Вы не оснащены достаточным мыслительным аппаратом, чтобы рассмотреть это предложение?

– Я – нет, – прогундосил Корис, его уши снова затрепыхались, оживившись.

– Вы хотите мне сказать, – резко сказал Линго, – что вы, дуги, настолько глупы, что даже не можете рассмотреть простое предложение о капитуляции?

Корис безумно махал ушами.

– Умерь свою надменность, червь! – сказал он. – Совет Всей Мудрости понимает подобные вещи. Предлагаемые тобой чужеродные концепции может рассматривать только Совет Мудрости, а не простой солдат вроде меня.

– Вы имеете в виду, что отведете нас к Кору и Совету Мудрости? – воскликнул Линго с театральным удивлением.

– Ты прав, червь! – сказал Корис, и его уши опять успокоились. – Совет и Кор будут знать, как поступить с этим странным предложением.

– Понимаю, что у нас нет выбора, – вздохнул Линго. – Если вы дадите нам время переодеться в подходящую одежду…

– Достаточно того, что надето на вас сейчас, – сказал Корис.

Линго пожал плечами.

– Как вам будет угодно, – ответил он, – но вы должны понимать, что эти одежды полны микроскопических человеческих паразитов, а та, другая одежда, которую я упомянул, полностью стерилизована. Я восхищаюсь вашей храбростью, раз уж у вас отсутствует осмотрительность.

– Вы должны надеть стерильную одежду, черви.

– Очень хорошо. Мы вшестером будем готовы через несколько минут.

– Я насчитал здесь семерых червей.

– Я вас умоляю! – заныл Линго, в ужасе закатив глаза. – Здесь только шесть человек: четверо мужчин и две женщины.

– Ты слабоумен, червь. Здесь три самки: одна с коричневым верхним мехом, другая с красным, третья с желтым.

Все солариане, кроме Линды Дортин, застонали и начали заламывать руки.

– Что происходит? – потребовал объяснений Корис.

Линго вздохнул и сказал другим соларианам:

– Он все-таки чужой. Чего от них ожидать?

Затем повернулся к Корис.

– Женщины-блондинки, которую вы, как утверждаете, видите, на самом деле официально не существует, – сказал он. – Ее не существовало ни два дня назад, не будет существовать и в следующие два дня. Это часть функционирования людей, но на упоминание этого наложено абсолютное табу. Несуществующая женщина должна остаться на корабле. Иначе это нанесет немыслимое оскорбление вашему Кору, тогда и мы, и вы должны будем понести ужасное наказание.

Корис на мгновение притих, пытаясь переварить это новое доказательство алогичности людей.

– Хорошо! – наконец сказал он. – Желтоволосая самка может остаться на корабле. Бегство невозможно, и в любом случае ее так же просто утилизируют здесь, как и в Зале Мудрости.

– Утилизируют? О чем вы говорите?

– Прекрати впредь выказывать признаки своей тупизны, червь! – монотонно сказал Корис. – Вы проникли на поверхность самого Дуглаара. Вас проведут внутрь Зала Мудрости. Без сомнения, ты должен понимать, что никакой человеческий червь не должен получить данные, обладателями которых вы стали. В конце концов, вероятность вашего бегства равна один к нескольким триллионам. Эту вероятность необходимо уменьшить до нуля. Поэтому после вашего допроса Кором и Советом Мудрости вас незамедлительно ликвидируют.

Глава VIII

Линго нырнул в свою каюту и вышел со стопкой одежды.

– Вот, Джей, – сказал он, – надень.

– Что это? – спросил Палмер с сомнением. Какая-то броская униформа, зеленая с пурпурными вставками и золотыми галунами.

– Парадная униформа, – ответил Линго. – Скажем, мы… ожидали, что тебе она понадобится, поэтому сделали ее сами.

Палмер с горечью потрогал униформу.

– Не похожа ни на что, что я когда-либо видел.

– Да надень же ее! – нетерпеливо сказал Линго. – Она предназначена для психологического воздействия, а не для удобства. Нам нужно создать определенное впечатление, и униформа посла является частью этого впечатления. Нет времени спорить сейчас об этом. Просто натяни ее и возвращайся в кают-компанию, прежде чем наши друзья дуги начнут снова хвататься за оружие.

Затем Линго зашел в свою каюту и захлопнул за собой дверь.

Некоторое время Палмер смущенно стоял перед входом в кают-компанию. Он выглядел и чувствовал себя как фельдмаршал из оперы-буфф. Униформа состояла из ярко-зеленых штанов и кителя, тяжелых золоченых эполетов, портупеи с украшенной орнаментом гигантской медной пряжкой, сапог по самые икры, с золотыми и зелеными вставками, белоснежной фуражки с украшенным медью козырьком и длинного ярко-алого плаща. Целый квадратный фут лент крепился на груди кителя.

С горечью Палмер подумал, почему Линго не предоставил ему в придачу еще и церемониальный меч.

Солариане уже собрались в кают-компании, и их униформы заставили Палмера почувствовать себя еще более нелепо. Все, кроме Линды Дортин, которая должна была остаться на корабле, были одеты во все черное от головы до пят: суровый черный цвет без украшений; простые черные ботинки, черные хлопковые штаны и черные кожаные куртки. На их головах ничего не было, а из всех знаков отличия на левой стороне груди виднелся значок в виде маленького солнца, ощетинившегося золотыми лучами.

Общий вид был ужасно зловещим и серьезным, эта униформа как будто была не просто униформой, а одеянием священнослужителя.

Когда они оценивающе посмотрели на него, стало очевидно, что солариане проявляют героические усилия, едва сдерживая смех.

Казалось, что даже Корис, осматривая павлина в соколином гнезде, был затронут каким-то несчитываемым чувством: его голова неустойчиво покачивалась на конце гибкой длинной шеи, он судорожно прядал ушами.

– Пойдемте, черви! – монотонно заявил Корис. – Пора предстать перед Советом Мудрости.

Когда они спустились на бетон площадки, а затем на поверхность самого Дуглаара, Палмер вдруг в полной мере осознал всю странность этого места. Город, простиравшийся вокруг них насколько хватало глаз, сплошь стекло и металл в тусклом сером цвете, казался больше гигантским заводом или монструозной машиной, а не городом как таковым. Палмер не увидел ни парка, ни развлекательных заведений, ни озера, ни даже одинокой травинки в этой гигантской уродливой конгломерации шаров и коробок. Город шумел с не поддающейся объяснению периодичностью, как будто работал огромный двигатель, где все детали были идеально притерты друг к другу.

А что за запах стоял в воздухе – резкий, химический запах дезинфицирующего средства, запах, свойственный больницам, динамо-машинам и большим обезличенным зданиям общественного пользования. Это был не столько искусственный запах, сколько запах искусственности.

Палмер зябко поежился, хотя воздух был довольно теплым и он практически вспотел, пытаясь успеть за длинными шагами дугов. Робин и Фрэн осматривались с одинаково презрительным выражением на лицах. Половина сознания Макса, казалось, осталась на корабле вместе с Линдой. Линго и Ортега тоже были где-то еще, погруженные в свои мысли, и лишь механически обращали внимание на окружавшую их действительность.

Они приближались ко входу в сам Совет Мудрости. Основной вход в то, что можно было считать главным зданием всей Дуглаарской империи, представлял собой большую прямоугольную дыру в гладкой пластмассовой стене.

– Входите, черви! – приказал Корис.

Вместо огромного зала, который можно было ожидать увидеть при входе в общественное здание, Палмер и солариане попали в маленькую, закрытую со всех сторон камеру. Сзади была стена, боковые стены были сделаны из прозрачного, ничем не приметного пластика.

Стена перед ними состояла из десяти закрытых панелей, над каждой из которых был размещен индикатор. Все это напоминало плату кодирования небольшого компьютера.

Корис пошел прямо к плате кодирования и начал нажимать ряд кнопок, как у пишущей машинки, встроенных в консоль.

– Я закодировал наш проход в Совет Мудрости, – проинформировал их Корис. – Теперь мы будем ждать дальнейших указаний.

Через несколько мгновений загорелись индикаторы над двумя панелями, и панели сдвинулись вверх, открывая вход в тоннели с гладкими стенами и движущимися дорожками вместо полов. Из компьютерной консоли послышались быстрые щелчки, после чего на небольшом экране над кнопками кодирования появилось несколько строк витиеватых дуглаарских букв.

Корис прочитал сообщение на экране.

– Черви, воспользуйтесь правым входным каналом, – безэмоционально сказал он. – Солдаты империи должны идти левым. Мы оставляем вас, черви. Вы были закодированы во входной канал Совета Мудрости. Даже не думайте о возможности уклонения от исполнения приказа из-за отсутствия охраны. После вашего кодирования охрана не требуется. Любая попытка отклониться от приказа приведет к немедленному уничтожению. Идите.

Линго повел их через открытую дверь на движущуюся дорожку. Когда дорожка понесла их в утробу Зала Мудрости, Палмер оглянулся и увидел, что панель за ними аккуратно закрылась.

Дорожка проехала ярдов двадцать до пересечения с пятью другими путями. Однако не было сомнений, какой дорогой следовать дальше, так как при приближении к каждому перекрестку панели закрывались, блокируя все пути, кроме одного, и дорожка ехала дальше в разрешенный тоннель. Совет Мудрости сам неумолимо вел Палмера и солариан к ожидающей их судьбе.

Палмер чувствовал себя как молекула воды, попавшая в очень сложную систему водопроводов. То, что управляло «системой насосов», вело их до нужной точки, просто перекрывая нужные клапаны. И было совершенно не важно, что по этому водопроводу перемещались разумные человеческие существа, так как они не могли контролировать свои движения.

Перемещаясь через разные перекрестки, Палмер замечал разные помещения этого здания непосредственно перед тем, как они скрывались за панелями. Одна панель вела в большой зал, где стояло оборудование; десятки дуглаарцев суетились вокруг него, выполняяневедомые задачи. Другая панель вела в помещение, которое можно было принять за склад. Он видел залы с оборудованием, которое могло бы быть компьютерными панелями, пищеблок и что-то еще – совершенно неугадываемое.

Наконец движущаяся дорожка привела их в место, которое без сомнения являлось комнатой ожидания или камерой: небольшое пустое помещение, в котором стояла только плоская жесткая скамейка, а высоко на гладкой стене висела решетка динамика.

За ними закрылась панель, и динамик заговорил после громкого щелчка.

– Черви! Вы останетесь здесь, пока Кор не пожелает допросить вас. Не пытайтесь уйти.

Динамик щелкнул и выключился, и они остались в полной изоляции, пленники, оказавшиеся глубоко в утробе Зала Мудрости.

Палмер онемело сел на скамью.

– Это… совершенно не похоже на здание, – тихо сказал он. – Мы как будто внутри гигантской машины.

Линго сардонически ухмыльнулся и сел рядом.

– Джей, – сказал он, – ты не знаешь и половины всей правды. Даже десяти процентов правды. Это и есть машина. Компьютер.

– Все здание? Один-единственный компьютер? Но я думал, что это Зал Мудрости, дворец Кора, место собраний Совета Мудрости.

– Ну… в каком-то виде и это тоже, – заметил Ортега, – но прежде всего это компьютер.

– Как целое здание может быть компьютером и одновременно…

Линго грустно рассмеялся.

– Не только здание, – сказал он, – но и весь город. И в каком-то смысле вся их империя.

– Что?

– Есть вещи, которые Конфедерация не знает о Дуглаарской империи, – сказал Линго, поднявшись на ноги и начав шагами измерять маленькое помещение. – Вещи, которые лучше вообще не знать. Макдэй выяснил их в самом начале войны. Как тебе известно, каждая битва велась до смерти, и нам иногда удавалось брать дугов в плен. Некоторые из этих вещей… Да, это было еще одной причиной изолировать Солнечную систему от Конфедерации. Потому что, если бы Конфедерация узнала о них… – Линго с горечью пожал плечами. – Сейчас Конфедерация сожалеет о том, что знает лишь небольшую часть правды, но если бы она знала всю правду, то пропало бы последнее желание сражаться.

Линго остановился и уставился на Палмера. В его больших зеленых глазах читалась тяжесть некоторых ужасных знаний.

– У Джея есть право знать правду, – сказала Робин. – Его жизнь на кону, как и жизни всех нас.

– Ты права, Робин, – легко вздохнув, сказал Линго, – мы должны ему рассказать. Джей, что ты знаешь об истории Дуглаарской империи? Дуги – существа с идеальным логическим мышлением; ты никогда не задумывался, что их сделало такими?

– Разве это не… эволюционная особенность? – сказал Палмер, сразу же поняв по лицу Линго, что он не прав.

– Нет, – ответил Линго. – Жизнь не эволюционирует по логическому вектору. Если только эта жизнь не возьмет свою эволюцию в собственные руки. Именно это случилось с дуглаарцами примерно тысячу лет назад. Мы не знаем всей истории; все, что у нас есть, – это фрагменты сведений, появившиеся после допроса около десятка пленных дугов, и у нас огромные пробелы в знаниях. Очевидно, что тысячу лет назад, а может и раньше, у дуглаарцев появился великий лидер. Этот дуг назначил себя первым Кором всего Дуглаара. В то время могло показаться, что это звание обозначало просто абсолютную диктатуру. Этот первый Кор был гением. К сожалению, он также был довольно сумасшедшим существом, – во всяком случае, по нашим стандартам.

Линго продолжил нервно ходить по комнате, его голос отражался от стен, как будто он не обращался конкретно к Палмеру.

– Очень трудно нормальному человеку понять, что тогда произошло, – сказал он. – Даже в те далекие времена дуглаарцы очень отличались от нас, имели менее индивидуалистическое сознание и большее чувство общности. Они были чужими, и чтобы действительно их понять, нужно думать сейчас, как сумасшедший, параноидальный дуг. Этот первый Кор, как и все разумные существа, знал, что он смертен и обречен умереть. Но в своем сумасшествии он не смог это принять. В безумии он решил, что даже после смерти он навсегда останется правителем Дуглаарской империи.

Поэтому он построил Совет Мудрости.

– Построил? Но ведь Совет – это…

– Нет, вовсе нет! – резко оборвал его Линго. – Макдэй решил, что разумнее будет скрыть истинную природу Совета, когда понял, что это такое. Потому что Совет Мудрости – это не какой-то законодательный орган дуглаарцев, как ошибочно было внушено Конфедерации. Это… вот этот город. Но это ведь и не город – а грандиозный компьютер. Первый Кор построил компьютер и дал ему всю власть над всей Дуглаарской империей. Мы думаем, что имеются дубликаты Совета, разбросанные по всей империи. Они деактивированы, но готовы к использованию на случай, если этот будет уничтожен, но, конечно, их расположение – самый большой секрет, скрываемый дугами.

Однако в любом случае мы знаем, что империя не имеет правительства в том смысле, которое мы вкладываем в это понятие. Компьютер и есть правительство. Но и не только это. Помнишь, что Совет Мудрости – это не компьютерный комплекс, который есть у вас на Олимпии IV, и не машина, которая определяет политику. Это один огромный интегрированный компьютер, у которого выходные цепи не подсоединены к платам обработки данных – он не дает советы по военным действиям, экономическому развитию, всему, что угодно. Все, вплоть до разработки стрелкового оружия, до личной жизни каждого отдельного дуглаарца определяется Советом Мудрости.

Нет, компьютер не советует, он командует!

Палмер был просто ошеломлен.

– Ты хочешь сказать, что Кор – это лишь символ, свадебный генерал Совета Мудрости? Дуглаарская империя управляется… машиной?

Линго рассмеялся, и на его лице появилась ироничная ухмылка.

– Все не так просто, – сказал он. – Это было бы невозможно, ведь, в конце концов, компьютер – простая логическая машина. Он может определить самые эффективные средства для достижения цели. Но сами цели должно определять живое существо. Выбор целей – это не вопросы логики. А логика должна базироваться на каких-то основах. Никакая логическая система не способна определить свои основы, поэтому компьютер не может ставить для себя цели. Они должны задаваться разумом без указания достаточных оснований.

– Иными словами, – сказал Палмер, – компьютер должен программироваться. Ему необходимо задавать цели, или он не будет работать.

– Именно так, – сказал Линго. – Функция Кора заключается в программировании компьютера. Он указывает Совету Мудрости цели империи, и компьютер правит империей в соответствии с ними.

– Но тогда получается, что Кор действительно является правителем. А Совет Мудрости просто делает всю грязную работу.

– А вот здесь и возникает настоящее сумасшествие, – сказал Линго, хлопнув рукой по скамье, – ведь именно компьютер выбирает нового Кора, когда умирает старый. Совет Мудрости выбирает собственного программиста! И мы помним, что его контроль над империей – абсолютный. Он определяет все. Включая размножение. В этом и состояли сумасшествие и гений первого Кора. Он дал Совету Мудрости право контроля над всем, полную, абсолютную, исчерпывающую власть. Именно компьютер сделал из дуглаарцев расу, приверженную логике, после тысячи лет обучения, воздействия на умы и селекционного размножения. Фактически все дуглаарцы – это копия одной личности – личности самого Совета Мудрости!

– Но зачем? Какой монстр сможет создать своих людей по образу машины?

– Особенный монстр, – сказал Линго. – Монстр, ищущий бессмертия. Исходный компьютер не мог ничего делать без указания целей, то есть до программирования. Именно первый Кор задал исходную основу для работы компьютера. Он создал эту «личность», взяв за основу свое сознание.

– Я не понимаю…

– Думай, друг, думай! – воскликнул Линго. – Он создал компьютер по подобию себя! Образ с тем же самым сумасшествием, с теми же параноидальными целями и страхами, но обладающий ресурсами всей расы, которые позволяют воплотить эти цели в жизнь! А также обладающие безошибочной логикой и стопроцентной эффективностью. И для того, чтобы, так сказать, круг замкнулся, Совет выбирает собственного программиста. Он выбирает Кора в зависимости от того, насколько близок его характер к личности исходного Кора. А за тысячу лет компьютер смог селекционно вывести дуглаарцев, каждый из которых максимально напоминает исходного Кора. Совет выбирает самый идеальный из доступных дубликатов. Да, Джей, Дуглаарская империя создана по образу машины, но эта машина является образом существа, который уже тысячелетие как мертв.

Палмер одеревенело сидел на скамье, не в силах заставить себя подумать хоть о чем-то. В этом, значит, и заключалась истинная природа врага! Не правительство, даже не раса, но – буквально! – единый, интегрированный бессмертный организм! Немудрено, что Вычислительный центр на Олимпии IV безнадежно хуже. Он вычислял стратегию для Генерального штаба, однако Совет Мудрости был Дуглаарской империей. Империя управлялась… управлялась…

– Но тогда что или кто действительно правит Дуглаарской империей?

Линго издал резкий смешок и пожал плечами.

– Это уже каждый сам решает для себя, – сказал он. – В некотором роде первый Кор действительно достиг своей сумасшедшей цели стать бессмертным. Компьютер правит империей. Кор управляет компьютером. Но компьютер выбирает Кора по своему образу. А Совет был создан по образу первого Кора. Можно ли сказать, что Дуглаарская империя управляется Кором? Или Советом Мудрости? Или призраком дуга, умершего тысячу лет назад? Что появилось первым, курица или яйцо?

– И вы думаете, что сможете перехитрить вот это? Шестеро солариан против организма, который стал целой империей?

Линго перестал мерить комнату шагами. Он посмотрел на Палмера с такой яростью в глазах, что Палмер тут же поверил, но пока не мог понять во что.

– Да! – сказал Линго шепотом, который показался криком. – Мы будем биться с компьютером, Кором и всей этой империей. Мы будем драться, и мы выиграем! Потому что это наш долг. Дуглаарская империя – это сумасшествие. Зловещая раковая опухоль, которая угрожает смертью всей галактике. Ее необходимо уничтожить во имя всех разумных существ! В честь Макдэя, во исполнение слов Обещания, того обещания, которое, Джей, было дано со всей серьезностью. Мы уничтожим ее! Мы обязаны. Мы…

Внезапно панель открылась.

– Черви, – безучастно сказал динамик на стене. – Следуйте во входной канал по одному. Кор ожидает вас.

Входной канал заканчивался глубоким прямоугольным залом не менее пятидесяти ярдов шириной, сотни ярдов длиной и высотой как минимум в три этажа. Движущаяся дорожка шла через весь зал, посреди двух шеренг неподвижно стоящих тяжеловооруженных дуглаарских солдат. Сотни и сотни бойцов плечом к плечу выстроились по всей длине зала.

На задней стене зала размещалась лицевая часть гигантского компьютера, пятьдесят ярдов шириной и три этажа высотой; сотни квадратных ярдов элементов управления, перфокарты, панели данных, и целая армия технических специалистов суетилась по всей лицевой стороне на многоуровневых помостах.

Прямо перед этим огромным комплексом в обрамлении из постоянно меняющих цвет световых индикаторов на высоте трех футов от пола возвышалась простая конструкция, похожая на трон. Вокруг подножия полукругом размещались небольшие панели данных.

На троне сидел одинокий, весьма древний дуг и смотрел вниз на панели. Его некогда коричневая шерсть была тронута сединой, в одной руке, словно скипетр, он свободно держал микрофон. Это было самое могущественное существо в известной галактике – Кор Дуглаара!

Движущаяся дорожка неумолимо везла их к трону, и Палмер чувствовал ужасающую ауру власти, которая исходила от существа, сидевшего на нем. Это была воля, могущество, сознание всей расы, сконцентрированная в одном существе через гигантский компьютер, стоявший за его спиной. Ощущение власти превозмогало все расовые барьеры, всю непроницаемость черт лица и характера чужака. Сердце Палмера замерло, он чувствовал себя как шут в этой униформе из оперы-буфф.

Потому что перед ним была настоящая Власть.

Но взглянув по сторонам, на солариан, он увидел что-то гораздо более ужасное. Посреди сотен дуглаарских солдат, перед лицом Кора, самого олицетворения власти, Ортега, Макс, Робин и Фрэн ехали по дорожке, как если бы все это построили специально для них в знак почтения какие-то жалкие существа. В своих зловещих черных униформах, с тонкими улыбками удовлетворенности забавным зрелищем на лицах, они выглядели в точности как представители мистической легенды, которую пропаганда Конфедерации создала о Цитадели Солнца. Они держались, как будто владели всей Вселенной, и эта иллюзия была настолько убедительной, что Палмер волей-неволей тоже поверил в правдивость той давней легенды.

Но если эти солариане вели себя как королевские особы, то Линго поистине был богом! Своими сверкающими зелеными глазами он всматривался в дуглаарских солдат, так что тем казалось, будто они находятся под прицелом спаренных лазерных пушек, такая была сила в его взгляде. Каждый дуг отводил глаза – как дог отводит глаза, случайно встретившись взглядом со своим хозяином. Руки Линго свободно держал у бедер, его рот скривился в ухмылке, которая совершенно не свидетельствовала об удовлетворенности, то была ухмылка, выражавшая что-то большее, чем пренебрежение.

Несмотря на то что он знал об отсутствии реальной силы за этой показухой, Палмер был тронут самой попыткой. Их хладнокровная гордость могла быть просто театральным представлением, но за этой бравадой чувствовалась правда. И эта правда позволила ему гордиться своей человеческой природой, а к гордости добавлялось то, что эти магнетически притягательные существа из родной системы человечества приняли его в свою группу. Внезапно тот факт, что он, скорее всего, никогда не уйдет из этого зала живым, стал настолько далеким и неважным… он наслаждался великолепием этого момента! Они пришли к Кору, в Совет Мудрости, встали перед всей Дуглаарской империей, показывая всю гордость человечества, и каким-то образом это само по себе являлось безусловной победой.

Движущаяся дорожка остановилась в футе от трона.

– Склонитесь же в почитании воли всезнающего Дуглаара! – безучастно сказал седой Кор.

Сотни дуглаарских солдат опустились на колено как единый организм. Линго показал Палмеру рукой, что следует сделать так же. Преодолевая внутреннее сопротивление и чувствуя всю абсурдность момента, Палмер все же повиновался.

Однако пять солариан остались стоять, единственные во всем огромном зале.

– На колени, черви, станьте на колени перед мощью Дуглаара! – без выражения сказал Кор, его кожистые уши колыхались, как огромные летучие мыши. – Знайте, что я – Кор всех дуглаарцев. Знайте, что Микрофон власти в моих руках и Панели данных истины под моими ногами. Я подключен напрямую к цепи Совета Мудрости, который является волей всей бессмертной Дуглаарской империи. Мы – Дуглаар. Знайте это и преклоните колени!

Линго принял небрежную позу и холодным голосом, исполненным презрения, сказал:

– Животные кланяются соларианам, и никогда не будет иначе.

Ближайшие гвардейцы вскочили на ноги и навели на него свои энергетические ружья. Но Кор остановил их одним взмахом руки, резким жестом приказал другим солдатам встать.

– Мы не являемся алогичными человеческими червями, – заунывно растягивая слова, сказал он. – Мне сообщили, что вы прибыли, чтобы капитулировать. Эти данные были закодированы для Совета Мудрости, и Совет принял следующее решение: капитуляция принимается. Совет Мудрости вычислил следующие условия сдачи: все силы человечества немедленно прекращают враждебные действия против Дуглаарской империи. Все солнечные системы, находящиеся в данный момент под управлением человеческих червей, включая родную их систему, известную как Цитадель Солнца, незамедлительно оккупируются силами Дуглаарской империи. Все черви в этих системах лишаются любых прав, присущих разумным существам. Всем червям запрещается размножение. Всем червям запрещается владение оружием или любой другой формой частной собственности. Все черви объявляются собственностью Дуглаарской империи. Вот условия капитуляции.

Линго засмеялся долгим, громким и презрительным смехом. Его голос эхом отражался от стен, густо заполняя тишину зала. Он сжал губы и смачно плюнул по дуге к подножию трона.

Гвардия мгновенно навела на него ружья, пальцы легли на курки.

Но в тот же миг их тела замерли, словно превратились в камень. Только бешено вращавшиеся в орбитах глаза солдат выдавали их намерение. Макс Бергстром невидяще смотрел на врага; его взгляд был обманчиво далеким и мирным. Но Палмер хорошо знал, что взгляд этих спокойных карих глаз означал одно – эти гвардейцы больше не контролировали свои тела.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – сказал Линго необычно гулким голосом, так что каждое слово звучало ударом колокола судьбы.

– Совет Мудрости не совершает ошибок, – монотонно сказал Кор, бешено молотя ушами. – Совет Мудрости идеально логичен. Его природа не допускает неверных расчетов.

Линго снова засмеялся. В этот раз – со снисходительностью учителя, вынужденного терпеть лепет глупого ребенка.

– Давайте просто скажем, что Совету Мудрости не предоставили всех данных.

– Если ты хочешь предоставить дополнительные данные, – сказал Кор, – сделай это прямо сейчас. Этот зал подсоединен непосредственно к контуру Совета Мудрости. Каждое сказанное слово будет закодировано прямо во входной канал Совета.

– Прекрасно! – улыбнулся Линго. – Благодарю тебя за эту услугу. Я предоставлю недостающие данные: наши условия. Ты видишь перед собой Посла Конфедерации человечества, – сказал Линго, показывая на Палмера как на кучку мусора, случайно оказавшуюся на ковре. – Забавные существа, должно быть, для некоторых, но нас они больше не интересуют. Мы превзошли их, как наши далекие предки превзошли приматов, от которых произошли миллионы лет назад. Эти примитивные люди Конфедерации – ваша собственность. Делайте с ними все, что пожелаете. Они больше не находятся под защитой Цитадели Солнца.

Значение этих слов Линго долго доходило до пораженного сознания Палмера. Значит, все… Все было ложью! Все, о чем говорили солариане, что называли своими принципами! Дружба… и… Все это было ужасной ложью! Они были предателями, трусами, жалкими, нечеловеческими тварями…

С диким, гортанным рыком Палмер бросился на Линго, его руки сцепились на горле соларианина.

Но как только его пальцы коснулись шеи Линго, он почувствовал, что теряет контроль над своим телом; ощутил, как щупальца сознания Бергстрома охватывают его сознание, и против воли пальцы Палмера стали разжиматься, руки, словно палки, изогнулись, вытянувшись в сторону, и он не мог больше двигаться.

– Вполне достаточно, – сказал Линго с еще большим презрением. – Или веди себя подобающе, или Макс тут же тебя утилизирует.

Палмер понял, что сопротивляться нет смысла – он не смог бы справиться с телепатом. И внезапно это показалось ему уже неважным. Мир вокруг него рухнул. Солариане приняли его как брата, нет, даже больше, чем брата; в группе солариан он почувствовал то, что никогда не чувствовал ранее: теплоту, гордость, любовь… И все это оказалось наглой ложью! Дешевый, трусливый трюк, вполне соответствующий всему тому, что сделали солариане. Они оказались идеальными предателями, лгавшими на всех уровнях своей никчемной жизни: лживая храбрость, лживое Обещание, лживая любовь…

Дальше бороться не было смысла. Какой в этом толк? Он остался в одиночестве, в большем одиночестве, чем когда-либо мог оказаться человек. Зажатый между смертельным врагом человечества и самыми омерзительными предателями во всей Вселенной. На что тут можно было надеяться?

Как только он ощутил это чувство поражения, сознание Бергстрома покинуло его, и Палмер вернул контроль над своим телом.

«Почему бы и нет? – горько подумал Палмер. – Он знает, что я думаю. Он знает, что я проиграл…»

– Как я уже говорил перед этой раздражающей выходкой, – продолжил Линго с невообразимой надменностью, – мы отдаем Конфедерацию человечества в руки Дуглаарской империи, чтобы вы поступили с ней по своему усмотрению. Солнечная система выдвигает взамен два условия.

Линго начал загибать пальцы, а его голос сделался сухим и педантичным в полном соответствии с его жестами.

– Во-первых, Дуглаарская империя должна подписать договор о вечной верности Цитадели Солнца. Во-вторых, после оккупации Конфедерации Дуглаарской империей вы обязуетесь предоставить Цитадели Солнца четыре тысячи ваших кораблей в знак признательности и дружелюбия.

Прежде чем его слова перестали разноситься эхом по залу, Линго снова заговорил, но теперь в его голосе не было ни капли педантизма.

– Если же вы будете настолько глупы, чтобы отказаться от этих избыточно щедрых условий, – угрожающе насмехаясь над Кором, сказал он, – Дуглаарскую империю уничтожат через десять лет. К концу этого срока Солнечная система будет во всеоружии и силы Цитадели Солнца обрушатся на Дуглаарскую империю и истребят ее вплоть до последнего живого существа. Выбор за вами.

Целую минуту Кор сидел окаменело, только его уши исполняли пляску ярости.

– Червь, ты смеешь предлагать такой ультиматум Дуглаарской империи? – наконец сказал он. – Ты смеешь оскорблять Кора, Совет Мудрости и волю всего Дуглаара подобными предложениями?

Линго слабо улыбнулся и скромно пожал плечами.

– Эти условия слишком щедры, и вы их совершенно недостойны, – сказал он. – Не испытывай мое терпение.

– Червь, ты или дурак, или сумасшедший. Совет Мудрости рассчитал, что уничтожение Конфедерации человечества будет завершено через семьдесят восемь лет. К тому времени Цитадель Солнца останется наедине со всем могуществом Дуглаарской империи.

– Задолго до этого, – ответил Линго, идеально имитируя безэмоциональный бубнеж Кора, – Дуглаарская империя прекратит свое существование. Через десять лет Солнечная система в одиночку сможет распылить вас на атомы. Дай Совету Мудрости переварить эти данные: в настоящее время, прошу заметить: в настоящее время! вам понадобится восемь тысяч дуглаарских боевых кораблей, больше чем у вас есть, чтобы уничтожить Цитадель Солнца. Мне не нужен компьютер, чтобы оценить всю значимость этого факта. И это только сейчас. К концу же десятилетия Солнечная система завершит разработку оружия, о котором ваш Совет Мудрости не может и мечтать…

Линго перечислял пункты списка, как будто совершал некий молебен:

– Непробиваемые силовые поля. Взрывчатые вещества на основе полного преобразования материи в энергию. Средства обнаружения и ведения кораблей, находящихся в стазис-пространстве. Луч, способный превратить в сверхновую звезду, находящуюся на расстоянии в несколько световых лет, по принципу близкого срабатывания генератора стазис-поля. И это только рассекреченные разработки. Если ты не выполнишь мои условия и не сделаешь этого прямо сейчас, Дуглаарская империя будет стерта с лица галактики через десять лет. Пусть Совет Мудрости попробует найти выход из этой ситуации!

Он закончил речь громким отрывистым смехом, который эхом разнесся по высоким стенам и потолку как звуки выстрелов.

Кор молчал. Палмер понимал, что его глубоко задело сказанное, судя по трепыханию ушей.

Затем древний дуг начал пронзительно выкрикивать приказы на дуглаарском, обращаясь к техническим специалистам на помостах, мельтешившим по лицевой части огромного компьютера. Они рьяно выполняли свою работу, ставили компьютеру новые задачи.

Огромный зал погрузился в полное молчание, лишь слышался слабый топот технического персонала и приглушенные звуки – скрежет и пощелкивание – работавшего гигантского компьютера. Кор продолжал неподвижно сидеть на троне, его глаза смотрели на платы данных, он ждал решения Совета Мудрости, рабом и господином которого являлся.

Через несколько минут тишины, которые, казалось, продолжались целые века, глаза Кора ожили. Ответы компьютера отображались на экранах данных.

Пока Кор просматривал экраны, хрящи, поддерживающие его обвислые уши, начали твердеть, затем его огромные уши снова поднялись торчком. Он поднял голову и пристально посмотрел на Линго. Подобные двум горящим уголькам, красные глаза встретились с холодными зелеными глазами Линго в смертельном поединке демонов, равных по мощи.

– Совет Мудрости завершил свои расчеты, червь! – монотонно сказал он. – Как я и предполагал, это ты некорректно все просчитал. Воля Дуглаара восторжествует.

Каким-то образом казалось, что лишенный злорадствующих и торжествующих оттенков, равно как и любых других эмоций мертвый плоский голос объявлял смертный приговор.

– Совет Мудрости согласен с тем, – продолжил Кор, – что оружие, о котором ты говоришь, с научной точки зрения может быть создано. Конечно, трудно определить, сможете ли вы фактически изготовить его за десять лет. Совет Мудрости рассчитал, что, если вы изготовите подобное оружие в течение десяти лет, вы действительно сможете победить Дуглаарскую империю.

У Палмера перехватило дыхание. Неужели, несмотря ни на что, у Солнечной системы будет возможность спасти себя за счет Конфедерации? Смогут ли они бессердечно разменять жизни сотен миллиардов людей на десятилетний период, необходимый для разработки супероружия, которое спасет Солнечную систему?

«Если мы умрем, – подумал он с ненавистью, – пусть Солнечная система погибнет вместе с нами!»

Линго в упор смотрел на Кора, демонстрируя не больше эмоций, чем дуг.

– Однако, – сказал Кор после долгой и зловещей паузы, – Совет Мудрости рассчитал, что в настоящее время, несмотря на твое глупое хвастовство, математически невозможно любой одиночной звездной системе, включая Цитадель Солнца, выдержать атаку четырех тысяч боевых кораблей. Червь, напоминаю тебе, что у Дуглаарской империи семь тысяч кораблей. Совет Мудрости рассчитал, что трех тысяч кораблей будет достаточно для обороны от Конфедерации человечества с приемлемыми потерями на время, необходимое для остальных наших четырех тысяч кораблей, чтобы они, составив великий флот, долетели до Цитадели Солнца и полностью ее уничтожили. Вашему супероружию не суждено появиться в течение десяти лет, червь. Солнечной системе осталось существовать десять недель. Совет Мудрости уже отдал приказы о подготовке необходимых четырех тысяч кораблей. Через пару месяцев все солариане будут мертвы.

Кор наклонился вперед и оглядел пятерых солариан одного за другим. Он прядал ушами, возможно, забавляясь своим торжеством.

– Причиной значительного удовлетворения, – монотонно сказал он, – станет начало процесса уничтожения прямо сейчас, начиная с пяти присутствующих солариан и их дрессированного посла из Конфедерации. Вы будете казнены незамедлительно.

Глава IX

Дирк Линго любезно улыбнулся Кору.

– Боюсь, что нет, – сказал он, – если только ты не хочешь умереть вместе с нами. Ты и весь твой Совет Мудрости.

– О чем ты говоришь, червь? Совет Мудрости занимает многие квадратные мили. Для его уничтожения нужно большое термоядерное устройство.

– Точно! – сказал Линго. – И, конечно же, мы знали об этом задолго до прилета на Дуглаар. Макс! – Он сделал знак Бергстрому, и тот шагнул к трону.

Бергстром спокойно смотрел пустыми глазами в лицо древнего дуга. Он начал издавать скрежещущие непонятные слоги, пытаясь имитировать, насколько это возможно человеку, речь дуглаарцев.

Уши Кора бешено крутились.

– Откуда ты знаешь об этом, червь? – монотонно сказал он. – Об этом можно узнать, только прочитав мои мысли!

Линго кивнул Максу, тот отвел свой взгляд от Кора и прекратил свою непонятную для человеческого слуха речь.

– Ты гораздо умнее, чем выглядишь, – рассмеялся Линго в лицо Кору. – Макс – телепат. Он действительно читал твои мысли. И поскольку ты думал на дуглаарском, а Макс его не понимает, все, что он услышал, было набором ничего не значащих звуков. Но, конечно, с тем, кто говорит на его языке, например с другим телепатом, он может поддерживать двустороннюю связь на довольно большом расстоянии.

– Весьма занимательно, червь. Благодарю тебя за предоставление этих дополнительных данных перед твой казнью. А теперь…

– Не торопись, – сказал Линго. – В противном случае ты не узнаешь самого интересного. Если ты свяжешься с Хаараром Корисом, то выяснишь, что одному из нас было разрешено остаться на корабле. Девушке по имени Линда Дортин, другому телепату. В настоящий момент она находится на прямой связи с Максом.

– И что мне с этого, червь? Ты думаешь, она сможет сбежать? Лазерная пушка на посадочной площадке испепелит ваш корабль, прежде чем он взлетит…

– Нет, она даже не думает взлетать, – сказал Линго с легкой улыбкой. – Наоборот, она ждет нашего возвращения в целости и сохранности на корабль, после чего мы покинем вашу гостеприимную планету.

Он резко засмеялся и уверенно посмотрел на Кора.

– И ты дашь нам улететь! – сказал он. – Видишь ли, на нашем корабле установлена большая термоядерная бомба, обладающая достаточной мощностью, чтобы взорвать весь Совет Мудрости. Если Макс передаст мой приказ или если он будет убит… – Линго провел указательным пальцем поперек шеи.

Кор невозмутимо откинулся назад.

– Ты держишь меня за дурака, червь, – сказал он. – Ты действительно считаешь, что мы разрешили бы вашему кораблю приблизиться к Дуглаару без тщательной проверки радиационными детекторами? Я хорошо знаю, что на вашем корабле нет и унции радиоактивных материалов.

– Возможно, – мягко сказал Линго. – Тем не менее я на твоем месте выполнил бы еще одну проверку.

– Ты готов пойти на что угодно, лишь бы продлить свое жалкое существование хоть на несколько минут, не так ли, червь? Хорошо, чтобы быть полностью уверенными, мы проведем повторную проверку. Но это не даст тебе много времени, так как вся техника, окружающая ваш корабль, оснащена радиационными детекторами.

Кор проскрежетал несколько слов на дуглаарском в микрофон, затем начал внимательно смотреть на располагавшиеся перед ним экраны данных.

Внезапно его уши опустились, а красные глаза закатились.

– Детекторы показывают большую концентрацию радиоактивных материалов на вашем корабле, – сказал он. – Как вы сумели обойти детекторы? Это невозможно.

– Невозможно для тебя, – сказал Линго, мерзко хохотнув, – но, в конце концов, ты же просто дуг. Итак, мой пушистый друг, ситуация вполне ясна. Мы уходим отсюда живыми, и Совет Мудрости остается невредимым. Убьешь нас, и умрешь сам, а окружающие этот зал сотни квадратных миль будут сожжены дотла. Выбор за тобой.

Кор скрежещущим голосом отдавал приказы специалистам на помостах, которые все так же мельтешили у лицевой части компьютера.

– Я предоставил твое предложение Совету Мудрости, – сказал Кор. – Дождемся его расчетов.

Через несколько минут Кор поднял взгляд от своих экранов данных, и его уши встали торчком.

– Хорошо! – монотонно сказал он. – Совет Мудрости принял решение. Вы можете идти.

– Очень мудро с твоей стороны, – растягивая слова, сказал Линго, внимательно рассматривая Кора, – но я бы и дальше не терял головы, будь я на твоем месте. Например, я бы не был настолько глупым, чтобы дать нам взлететь с поверхности Дуглаара, а затем разнести нас в клочья, когда мы отойдем на достаточное отдаление, чтобы бомба не причинила вреда вашей планете. Потому что как только мы заметим хоть какие-то враждебные действия, когда покинем поверхность планеты, мы просто включим генератор стазис-поля и превратим звезду Дугл в сверхновую.

Уши Кора яростно затрепыхались.

– Считаешь себя таким умным, червь? Думаешь, что предугадал результаты расчета Совета Мудрости. Но ты был чересчур умным, чтобы найти существенную ошибку в своем плане. Что помешает тебе включить генератор стазис-поля, как только ты покинешь Дуглаар, независимо от того, атакуют тебя или нет, тем самым уничтожив всю эту звездную систему?

– Это приведет и к нашим смертям, – сказал Линго, – а мы не хотим умирать.

– И почему мы должны в это верить? – спросил Кор. – Это правда, что резервные дубликаты Совета Мудрости распределены по всей Империи. Конечно, они пребывают в спящем режиме и не запрограммированы, потребуется несколько месяцев, чтобы настроить новый Совет, что отложит уничтожение Цитадели Солнца на некоторое время. Как я пойму, что вы не желаете пожертвовать своими жизнями ради этой задержки, ведь это было бы вполне обоснованным обменом?

Линго улыбнулся.

– Никак, – сказал он. – Тебе придется поверить мне на слово.

– Зачем мне это? – ответил Кор. – Если только ты не хочешь поверить на слово мне. Я разрешу твоему кораблю покинуть систему Дугла, но он будет полностью окружен дуглаарским флотом, пока не улетит на достаточное расстояние, чтобы не включить генератор стазис-поля и не превратить Дугл в сверхновую. Флот будет готов сокрушить ваш корабль своим силовым полем и, конечно, будет держаться достаточно близко, чтобы не дать тебе прогреть генератор стазис-поля. Как тебе известно, это довольно просто – определить растущее стазис-поле, прежде чем оно будет достаточно большим, чтобы причинить вред нашей системе. Нашему флоту вполне хватит времени для вашего уничтожения. Но я даю слово, что не уничтожу тебя, если только ты не попытаешься включить генератор стазис-поля в системе Дугла.

– А как я узнаю, что ты не захочешь уничтожить нас, не дожидаясь, когда мы включим генератор?

Кор судорожно зашевелил ушами.

– Никак, здесь тоже придется поверить на слово, – сказал он.

Линго нахмурился. Впервые показалось, что он не знает, что делать дальше. Очевидно, что он не мог довериться Кору. Было также очевидно, что Кор не мог довериться ему. Однако один из них должен был поверить другому. Палмер ухмыльнулся. На этот раз Линго перехитрил сам себя.

«На самом деле, – внезапно понял он, – Линго действовал неправильно с самого начала. Кор не купился на историю о неприступности Солнечной системы. Вскоре дуги пойдут на приступ Цитадели Солнца превосходящими силами, что станет прямым следствием надменного хвастовства Линго. И под конец Линго сам себя загнал в угол!»

Палмер позабыл о том, что Дирк Линго торговался и за его жизнь.

– Подожди немного, Дирк, – сказал Рауль Ортега, – дай мне самому поговорить с ним.

Он повернулся к Кору.

– Совет Мудрости подключен к этому залу? – спросил он. – У меня есть для него некоторые замысловатые вычисления.

– Подключен, – сказал Кор.

– Хорошо! – продолжил Ортега. – В целом вот какая складывается ситуация: во-первых, мы можем уничтожить Совет Мудрости, если предположить, что мы готовы умереть, а вы можете уничтожить нас, если желаете сами умереть и уничтожить при этом Совет Мудрости. Но я думаю, мы все понимаем, что лучше будет, если выживет и Совет, и мы. Вы позволите нам безопасно уйти в стазис-пространство, если мы гарантируем, что не превратим Дугл в сверхновую.

– Конечно, – сказал Кор, – смерть семи людей невыгодно разменивать на уничтожение Совета Мудрости, особенно если Солнечная система все равно будет вскоре уничтожена.

– Поэтому… – сказал Ортега, облизнув пересохшие губы, – проблема исключительно в доверии. И мы, и вы предпочитаем безопасность уничтожению, во всяком случае, мы это заявляем. Проблема в том, что вы не можете поверить нам, – поверить, что мы не уйдем в стазис-пространство раньше срока, жертвуя своими жизнями, но уничтожая при этом Дугл, а мы не верим вам, что вы не уничтожите нас своим флотом при первой же возможности. Другими словами, на этапе, когда флот будет достаточно близко, чтобы уничтожить нас перед переходом в стазис-пространство, мы должны верить вам, а если он будет далеко, вы должны верить нам.

– Ты правильно описал дилемму, червь.

– Ага! – воскликнул Ортега. – Однако у этой проблемы есть решение. При этом не потребуется доверия ни одной из сторон. Пусть Совет Мудрости просчитает точные курсы для нашего корабля и вашего сопровождающего флота, при которых относительное их расположение будет таким, чтобы время уничтожения вами нашего корабля в точности равнялось времени прогрева нами генератора стазис-поля и превращения Дуга в сверхновую. Другими словами, если одна из сторон начнет враждебные действия, шансы уничтожения нашего корабля до перехода в стазис-пространство будут в точности равны шансам превращения Дугла в сверхновую до уничтожения нашего корабля вашим флотом. Мы, конечно, проверим расчеты вашего компьютера, чтобы не было никакого обмана. Таким образом, никому не будет выгодно начинать враждебные действия, поскольку наши шансы на поражение будут в точности равны нашим шансам на успех.

Голова Палмера шла кругом. Колесо в колесе и опять в колесе, и опять… Однако, похоже, Ортега чего-то не учел. «Это слишком сложно осознать до конца… человеку, – подумал Палмер, – но, по всей видимости, сложно осознать и Кору». Огромные уши древнего дуглаарца хлопали, как крылья сумасшедшей летучей мыши.

Однако Кору, в отличие от Палмера, не нужно было полагаться на собственный мозг, чтобы выявить все последствия предложения Ортеги. Он сделал жест рукой с микрофоном и выкрикнул несколько слов на дуглаарском.

Технические работники, обслуживающие Совет Мудрости, опять принялись суетиться, ставя новую задачу для огромного компьютера.

На длительное время в зале воцарилась тишина, которую нарушали только приглушенные щелчки и жужжание работающего Совета Мудрости.

Палмер внимательно следил за мигающими индикаторами на лицевой стороне гигантского компьютера. Он знал, что результаты компьютерных расчетов определят, останется ли он в живых или умрет, но после вероломства солариан дальнейшая жизнь или смерть казались ему неважными, ведь все человечество было обречено. Одна часть его отчаянно хотела жить, а другая желала краха замыслов солариан. Месть не принесла бы удовлетворения, так как означала бы только его смерть, однако, наверное, она была лучше, чем не получить вообще ничего.

Однако было нечто, что Ортега упустил. Палмер не мог в точности сказать что; это было просто чувство, некий зуд под ложечкой. Но каким-то образом он знал, что Ортега не подумал об одной, но очень важной детали…

Казалось, что прошло несколько веков, когда наконец Кор внимательно начал изучать экраны данных. Через некоторое время он поднял голову, его нечеловеческое лицо было спокойным и непроницаемым, уши не шевелились.

– Совет Мудрости завершил свои расчеты, червь, – сказал Кор. – Он принимает твое предложение, оповещая, что любая попытка отклониться от согласованного курса приведет к моментальному уничтожению твоего корабля.

– Согласны, – сказал Ортега. – Мы также уведомляем, что любая попытка ваших кораблей приблизиться к нам хоть на дюйм приведет к незамедлительной активации нами генератора стазис-поля.

– Понятно, червь. Вы можете немедленно вернуться на свой корабль. Гвардия проводит вас до нужного выходного канала.

Кор проскрежетал приказ на дуглаарском, и десять близстоящих дуглаарских солдат шагнули вперед и окружили людей. Солариане пренебрежительно повернулись к Кору спинами и пошли к движущейся ленте, которая вела прочь из зала. Пятеро гвардейцев пошли перед ними.

Остальные пять инопланетян встали между Палмером и соларианами. Двое взяли Палмера за руки и силой поставили его на колени. Остальные трое подняли свои энергетические ружья.

Линго обернулся, его огромные зеленые глаза горели огнем.

– Что все это значит? – резко сказал он.

– Сопровождавший вас офицер Конфедерации сейчас будет казнен, – безэмоционально сказал Кор. – Ничего страшного. Возвращайтесь на свой корабль.

– Минуту, – сказал Линго, указывая на Палмера, словно тот был каким-то неодушевленным объектом. – Он летит с нами.

– Ты заявил, что люди из Конфедерации больше не находятся под защитой Цитадели Солнца, – сказал Кор, – поэтому твоя защита не распространяется на этого офицера. Следовательно, он пленник. И поэтому будет казнен.

– Не надо так спешить! – ответил Линго. – Мы договорились, что Цитадель Солнца прекратит защиту, если вы выполните наши условия. Поскольку вы не выполнили наши условия, предложение больше не действует. Или я неправильно тебя понял? Ты готов отдать нам четыре тысячи кораблей? Если да, то тогда…

– Достаточно, червь! – сказал Кор, яростно захлопав ушами. – Вам разрешено уйти отсюда живыми. Не пытайся ставить дополнительные условия. Вернитесь на корабль, пока можете.

– Не приказывай мне, дуг! – взревел Линго. – Этот офицер прибыл сюда под нашей юрисдикцией, и я клянусь, что он уйдет отсюда под нашей юрисдикцией, или я прикажу взорвать бомбу прямо сейчас!

Кор захлопал ушами, но дуглаарская страсть к логике взяла верх.

– Хорошо! Потеря Совета Мудрости не стоит человеческой алогичности. Забирай конфедератского червя и уходи.

Палмера подняли на ноги и вытолкали на движущуюся дорожку вместе с соларианами. Он смотрел на Линго с беспросветной ненавистью. Соларианин спас ему жизнь, но только затем, чтобы показать свое превосходство над Кором. Каким-то образом Палмер испытывал больше симпатии к дугу, который хотел убить его, чем к человеку, который спас ему жизнь.

– Извини за это, Джей, – сказал Дирк Линго, – но у нас сейчас совершенно не будет свободного времени, поэтому мы не можем идти на риск и дать тебе совершить какую-нибудь глупость.

Палмер отчаянно напрягал свои мускулы, когда его крепко привязывали к одному из кресел на пункте управления корабля солариан.

– Не переживай, предатель! – резко выкрикнул он. – Есть более важные вещи, о которых тебе придется сожалеть.

Линго уже готовил корабль к взлету; Фрэн Шеннон сидела в своем кресле управления; Ортега же уселся в простое кресло.

– Иногда все совсем не то, чем кажется, Джей, – сказал Линго, активируя огромный сферический экран.

– Конечно, совсем не то! – сказал Палмер. – Вы шестеро казались нормальными людьми, друзьями… даже больше, чем друзьями. Все это вранье о принятии меня в группу. Весь этот вздор о благородной миссии Цитадели Солнца. И чем вы в итоге оказались? Заурядными трусами и предателями!

Линго осматривал серую пелену облаков, терпеливо игнорируя Палмера.

– Должны появиться в любую минуту, – тихо сказал он сам себе.

– Будь у тебя хоть капля отваги, – язвил Палмер, – ты бы взорвал термоядерную бомбу прямосейчас и уничтожил хотя бы Совет Мудрости. Как ты вообще можешь жить с этим?

Линго, Фрэн и Ортега разразились смехом.

– Бомба? – смеялся Ортега. – Бомба? Разве ты не слышал, что сказал Кор? Невозможно протащить термоядерную бомбу незаметно для детекторов радиации. Нет никакой бомбы.

– Что? Но… но во второй раз детекторы показали, что есть бомба…

– Ох, думай головой! – ухмыльнулся Линго. – Линда же оставалась на корабле все это время. Мысленные волны – это вид электромагнитной энергии в ее довольно-таки грубой форме по сравнению с тем, на что настроены радиационные детекторы. Если телепаты способны управлять телами других существ, они, конечно, могут создавать иллюзии, считываемые тонко настроенными инструментами, например, создать иллюзию наличия радиоактивных веществ при полном их отсутствии.

– Это все была неправда? Как и… все остальное?

– Очень умело сформулировано, Джей! – сказал Линго. – Подумай: бомба была ложью, как и все остальное. Как и все остальное.

– Вот они! – закричал Ортега.

Дуглаарские боевые корабли пробили толщу облаков и начали спускаться к их кораблю, десять… двадцать… пятьдесят… сотня, более двух сотен кораблей сформировали жесткое покрывало над посадочной площадкой, зависнув на высоте примерно две тысячи футов.

– Корабль солариан дуглаарскому командующему. Солариане дуглаарцам… – безучастным голосом говорил Линго в микрофон. – Мы взлетаем и следуем маршрутом, который был ранее согласован.

– Принято.

Линго включил силовой привод. Корабль начал подниматься, и покрывало дуглаарских боевых кораблей поднималось с той же скоростью, поддерживая неизменным расстояние между ними.

Как только они вышли из атмосферы Дуглаара и достигли скорости преодоления притяжения, дуглаарский флот выстроился в огромную полую сферу вогнутой поверхностью вперед. Соларианский корабль занял свое место согласно расчетам, чуть спереди края чашевидного строя и ровно по центру, таким образом он шел чуть впереди силового поля дуглаарского флота.

При таком движении относительно небольшое ускорение позволит ему оторваться от поля дугов, а равнозначный сброс скорости бросит его прямо на силовое поле дуглаарского флота.

Корабль солариан начал ускоряться, за ним следовал огромный эскорт, пытаясь держаться поблизости, наваливаясь на корабль солариан, словно ударная волна толкала перед собой пылинку.

Палмер постепенно успокоился, наблюдая, не отрывая глаз, за ужасающим зрелищем дуглаарских боевых кораблей, заполнявших весь экран по всем направлениям. Вот она, стихийная мощь; вот она – смерть. Он вспомнил, что уже стоял перед лицом такой смерти плечом к плечу с этими шестью соларианами и не один раз, а трижды. Он вспомнил это прекрасное братство, это невысказанное чувство взаимного доверия, которое радовало его тогда, и он понял, что противоестественно оплакивает его, словно маленький мальчик, до которого наконец-то дошло, что отец, на которого он всегда полагался, также является слабым существом.

Он понял, что отчаянно пытается ухватиться за слова Линго: «…бомба была ложью, как и все остальное». Как и все остальное. Все, что Линго сказал Кору, было блефом, ложью, обманом: бомба, неприступность Солнечной системы… Даже супероружия, возможно, не было! Их речи действительно звучали подозрительно, как пропаганда Конфедерации человечества… Но… Но почему Линго предупредил Кора об оружии, которое Солнечная система могла или не могла получить в течение следующего десятилетия? Почему он хвастался, что для уничтожения Цитадели Солнца понадобится восемь тысяч кораблей, когда он должен был знать, что невозможно будет защититься и от четырех тысяч? Конечно, они должны были знать, что Совет Мудрости невозможно обмануть.

За всем этим должна была стоять какая-то скрытая причина, непонятная для него, а также для всех дуглаарцев. И если все остальное было каким-то замысловатым трюком, то, может, и попытка Линго принести в жертву Конфедерацию также была обманом? В конце концов, Кор не принял такой жертвы… Внезапно он понял, что Линго сделал предложение с такими презрительно невыполнимыми условиями, что он должен был знать наверняка, что Кор отвергнет это предложение. Должно быть, он планировал это с самого начала!

По мере того как корабль отдалялся от Дуглаара, опасно балансируя на лезвии бритвы смерти, Палмер понял, что он снова хотел бы довериться соларианам. Ведь без этого доверия в дальнейшей жизни не было никакого смысла, не было никакой надежды. Смогли бы они выбраться отсюда живыми или нет, Цитадель Солнца оставалась мифом, который поддерживался Конфедерацией три века, и если Солнечная система покажет свою зловещую и предательскую сущность, это будет означать конец человечества и воплощение параноидального кошмара уничтожения галактики Дуглаарской империей.

Палмер почувствовал более ужасающий страх, который скрывался за естественным страхом смерти, – страх умереть бессмысленно, в одиночестве, потерянным и преданным, умереть одному со страшным знанием, что вскоре все человечество последует за ним в вечное небытие.

И единственное, что стояло между ним и самой ужасной из всех смертей, была вера в этих шестерых людей, которые были, как оказалось, самыми грязными предателями во всей истории.

Он отчаянно пытался верить им, однако слишком хорошо понимал, почему он хотел им верить, и поэтому не мог.

– Мне это не нравится, – промычал Ортега, глядя на гигантскую амебу дуглаарского флота. – Ничего не сходится. Кор слишком быстро сдался. Все слишком просто. Не поддается логическому объяснению то, что они готовы дать нам уйти просто так. У них обязан быть какой-то козырь в рукаве…

– Пожалуйста, Рауль, – сказал Линго, – прекрати переживать. Ты должен быть уверенным в своем таланте. Ты перехитрил их, вот и все. Для них более логично дать нам уйти, чем рисковать потерей Дугла, чем пытаться уничтожить нас с угрозой взрыва сверхновой.

– Гораздо логичнее уничтожить нас без риска для Дугла, – с тревогой сказал Ортега. – Именно так Совет должен был все рассчитывать. Именно так я бы рассчитывал все, будь я на их месте…

– Но как? Все очень просто, Рауль, они не смогут окружить нас без того, чтобы мы активировали наш генератор стазис-поля, прежде чем они сотрут нас в порошок своим силовым полем. Мы все сделали правильно, разве не так? Как только мы достигнем точки, где сможем безопасно перейти в стазис-пространство без взрыва сверхновой…

У Линго отвисла челюсть. Лицо его побелело.

– О нет! – вскрикнул Ортега. – Вот в чем дело! Ну конечно! Как я мог быть таким тупым? Конечно, нет смысла рисковать и уничтожать нас, когда мы можем сделать из Дугла сверхновую. Но что мешает им попытаться окружить нас после того, как мы выйдем за границы, откуда наш генератор стазис-поля не сможет взорвать сверхновую? И можно быть на сто процентов уверенным, что Совет Мудрости просчитал, когда мы отдалимся на такое расстояние, вплоть до микросекунды! Они попытаются окружить нас, как только это будет совершенно безопасно для них. Если у них получится, мы – трупы, а если нет – они ничего не потеряют. Конечно, их шансы все равно будут пятьдесят на пятьдесят, но почему бы не пойти ва-банк?

– И мы совершенно ничего не сможем с этим сделать, – задыхаясь, сказал Линго.

– Снова сам себя перехитрил, а, предатель? – глухо сказал Палмер. – Если бы вы, проклятые солариане, сражались бы плечом к плечу с нами в Великой войне вместо глупой самоизоляции, вы бы знали, что дуги – опытные тактики. Вы бы знали, что они не предпринимают даже малейших действий, если не чувствуют, что все – и время, и пространство, и случай – на их стороне. К примеру, в последней битве, когда воевал мой флот, мы…

«Ну конечно же! – внезапно подумал он. – Есть способ спастись! Солариане, возможно, хороши в стратегии, но они уже несколько веков не были на поле боя. Иначе они бы тоже увидели спасительный выход. Для этого не требовалось сверхсложных схем, это была стандартная тактика бегства, принятая в Конфедерации, и она практически всегда работала. Наш случай, конечно, немного отличается, но…»

Он горько ухмыльнулся. Если силы Конфедерации и отточили что-то до совершенства, так это искусство отступления.

– Что такое, Джей? – сказал Ортега, повернувшись, чтобы посмотреть на ухмыляющегося Палмера.

– Почему бы тебе самому не решить эту задачу, мастер игры Ортега? – сказал Палмер. – Любой командующий флотом Конфедерации знал бы, что делать. Стандартная тактика. Может, даже слишком простая для ваших мудреных умов. Как жаль, что вы ее не знаете!

– Ты говоришь, как последний дурак, – резко сказал Линго. – Помни, Джей, что ты тоже находишься на этом корабле. На кону твоя жизнь, как и все наши. Если ты знаешь, как спастись, ты ничего не выиграешь, скрыв его от нас.

– Ничего, кроме мести, Линго, – сказал Палмер.

– Только сумасшедший жертвует своей жизнью ради бессмысленной мести. А я не думаю, что ты безумен, Джей.

Он попал в точку. Не было смысла умирать, когда его смерть ничего бы не значила, когда бы он умер, не зная, уносишь ли ты с собой жизни предателей или, быть может, друзей.

– Хорошо, Линго! – сказал он. – Ты, как всегда, победил.

Корабль удалялся от звезды, увлекая за собой флот дугов, пересек орбиту Дугла V, еще быстрее подходил к орбите Дугла VI, самой отдаленной планеты системы и границы уязвимости звезды Дугл к действию генератора стазис-поля солариан. К границе, за которой могла оборваться их жизнь.

– Насколько мы близко, Фрэн? – нервно спросил Линго, изучая стену кораблей на корме.

– Около десяти минут до орбиты Дугла VI, – ответила она.

– Или сейчас, или никогда, – сказал Палмер. – Нужно делать все постепенно.

– Ты уверен, что это сработает? Уверен, что они ничего не заметят?

– Я вообще ни в чем не уверен, – резко ответил Палмер, – но шансы обнаружения очень малы. Я бы сказал, что масса дуглаарского флота как минимум в триста раз превышает нашу. Поэтому наша суммарная скорость уменьшится только на треть процента, а если мы растянем это снижение на десять минут, то снижение скорости не будет превышать одной тридцатой процента. Я не понимаю, как они смогут засечь такое. Кроме того, наши действия будут полной противоположностью того, чего они от нас ожидают.

– Хорошо, Джей, – сказал Линго. – Была не была.

Медленно и осторожно Линго начал сбрасывать мощность силового привода корабля. Корабль незначительно снизил свою скорость и приблизился к дуглаарскому флоту менее чем на сотню ярдов – неразличимое в межпланетном космосе расстояние.

Но это крохотное изменение относительного положения было достаточно, чтобы корабль вошел в границы мощного силового поля дуглаарского флота.

– Мы касаемся поля дугов, – сказал Линго. – Похоже, что они ничего не заметили.

– Пока все хорошо, – сказал Палмер. – Теперь постепенно, равномерно снижай скорость. Следует четко выверять время, чтобы наше силовое поле было полностью выключено, как только мы пересечем орбиту Дугла VI.

Палмер внимательно следил за тем, как Линго снижает мощность корабля. «Все должно сработать, – подумал он. – Их масса настолько превышает нашу, что они никогда не поймут, что наш привод выключен и мы просто движемся под действием их силового поля. Но как только мы пересечем орбиту Дугла VI…»

– Мощность восемьдесят процентов, – безучастно говорил Линго, – семьдесят… шестьдесят… тридцать… двадцать… десять…

Он поднял руку и облегченно выдохнул.

– Работает! – сказал он. – Наш силовой привод выключен, мы движемся благодаря полю их флота. И я считаю, что они этого не понимают.

– Хорошо, – сказал Палмер, – теперь помни, что наше спасение заключается в хронологической точности. Необходимо включить силовой привод на полную мощность за десять секунд до пересечения орбиты Дугла VI и перейти в стазис-пространство ровно через десять секунд. Если ты включишь генератор стазис-поля слишком рано, то – бум! А если ты включишь его слишком поздно, дуги с их более мощным силовым полем смогут компенсировать наше резкое ускорение и окружат нас. Все зависит от времени. И неожиданности.

– Не беспокойся о времени! – сказал Линго. – И мы можем только надеяться, что для них это окажется неожиданным, потому что если они поймут, что мы делаем…

– Даже не думай, – сказал Ортега.

– Фрэн! – сказал Линго. – Мне нужно два обратных отсчета: первый – за десять секунд до орбиты Дугла VI, затем второй на десять секунд с момента пуска привода.

– Хорошо, Дирк.

Конвой несся за пределы системы.

«Мы готовы к нашему тактическому замыслу, – думал Палмер. – Интересно, о чем сейчас думает командующий дугов…»

– Мы почти у цели, Дирк, – сказала Фрэн Шеннон. – Двадцать секунд до десятисекундной отметки. Пятнадцать… десять…

Линго сжал рычаг тяги силового привода правой рукой; указательный палец левой руки был занесен над кнопкой, включающей генератор стазис-поля.

– Девять… восемь… пять… четыре… три… два… один… время!

Линго рванул рычаг тяги. Силовой привод корабля включился на полную мощность.

Соларианский корабль двигался вперед со скоростью флота дуглаарцев благодаря мощному силовому полю флота. И теперь внезапно получил значительное дополнительное ускорение от собственного силового поля, неинерционного привода, способного ускорять корабль до околосветовых скоростей. Корабль рванул вперед, высвобождаясь из силового поля дуглаарского флота и увеличивая расстояние до дугов.

– …два… три… четыре… пять… – начала считать Фрэн Шеннон.

Палмер внимательно смотрел на удаляющийся дуглаарский флот. Он отдалялся… но делал это все медленнее и медленнее!

Командующий дуглаарцев все понял! И флот дуглаарцев начал ускоряться; соларианский корабль терял преимущество, но внезапный разрыв, полученный в первые секунды, был слишком велик, чтобы дуглаарский флот мог начать маневр окружения…

– Шесть… семь… восемь…

Дуги неумолимо приближались! Огромное силовое поле флота ускоряло боевые корабли гораздо быстрее, чем мог ускориться соларианский корабль, и безопасный отрыв неумолимо сокращался.

– …девять… десять… пора!

Линго нажал на кнопку под левой рукой. Потянулась агонизирующая минутная задержка, когда прогревался генератор стазис-поля. В это время смертельная цепкая амеба дуглаарского флота настигла их, чтобы уничтожить своей смертоносной хваткой…

Затем и дуги, и Дугл, и сами звезды внезапно исчезли, и на смену им пришел бурный калейдоскоп цветов. Они были в безопасности стазис-пространства.

Линго тяжело вздохнул.

– Ну вот, можно отправляться в путь! – сказал он.

– Куда? – с горечью спросил Палмер.

– Куда же еще, Джей? В Цитадель Солнца, конечно!

Глава X

Линго заблокировал элементы управления и подошел к креслу, где сидел связанный Палмер.

– Хочу поблагодарить тебя, – сказал он, – мы обязаны тебе своими жизнями.

– Мне не нужны твои благодарности, Линго, – оборвал его Палмер. – Я спас этот корабль по одной причине – мне не повезло находиться на нем. Но как ты заметил, самоубийство – это сумасшествие. Однако, что касается вас, предателей, да пошли вы…

– Не заводись, – с осторожной мягкостью сказал Линго. – Мы все еще твои друзья. Нам предстоит долгий путь, и мы бы хотели, чтобы он прошел как можно более приятно. Нам не хотелось бы стать врагами, Джей. Очень надеемся, что ты снова сможешь почувствовать себя частью группы, как уже было раньше.

– И конечно, в знак ваших высоких чувств ко мне вы держите меня связанным в этом кресле. Я очень тронут.

– Мы связали тебя, чтобы защитить корабль, – терпеливо сказал Линго. – У тебя нет оружия и тебе некуда идти. Если ты пообещаешь воздержаться от насилия, я развяжу тебя.

Палмер как мог пожал стянутыми плечами.

– Хорошо! – сказал он. – Очевидно, что я не могу сидеть спеленутым как индейка всю дорогу до Солнечной системы. Никакого насилия. Но, пожалуйста, никакой больше лицемерной приятельской лжи.

– Пусть будет по-твоему, – сказал Линго, развязывая Палмера. – У тебя будет много времени, чтобы остыть.

Палмер, дрожа, встал, начал растирать руки, чтобы восстановить кровообращение. Затем он демонстративно повернулся спиной к Линго и пошел к двери пункта управления.

– Куда ты отправился, Джей?

– В свою каюту, если не возражаете. Здесь чем-то очень скверно пахнет. Как сказал бы наш друг Корис: «Я чувствую неприятную боль в моем пищеварительном тракте».

Многие часы лежал Палмер на своей койке, уставившись пустыми глазами в потолок. Дорога до Солнечной системы займет несколько недель, которые покажутся веками.

«Неделя в этом логове предателей будет длиться целое тысячелетие, – с горечью подумал он. – Почему я оказался таким жалким трусом? Нужно было дать дугам расколоть этот вонючий корабль, как орех. Все бы закончилось за минуту, не больше. Все, что я сделал, – это продлил агонию.

В конце концов, что я получил, когда спас этот корабль и себя самого? Еще несколько недель на борту с этими соларианскими предателями, еще, возможно, несколько недель на Земле, а затем дуглаарцы навалятся на Солнечную систему всей своей мощью. Родина человечества будет полностью уничтожена.

Возможно, именно этого можно с надеждой ждать, раз уж на то пошло. Удовлетворенность от уничтожения на твоих глазах Цитадели Солнца».

Однако он знал, что это будет недостойное, низменное чувство, так как в долгосрочной перспективе смерть Солнечной системы станет смертью всего человечества. Три века миф о Цитадели Солнца поддерживал Конфедерацию человечества на плаву, позволял переживать одно поражение за другим, несмотря на все расчеты, которые показывали неминуемое уничтожение в течение одного века. Надежда всех людей была только на Цитадель Солнца. Это была последняя и самая заветная надежда человека – бастион, вечная твердыня, незыблемая цитадель человечества.

А она оказалась не чем иным, как ложью.

Палмер чувствовал себя более одиноким, чем любой человек во Вселенной. Он остался один-одинешенек наедине с неприемлемой правдой, состоящей в том, что последний божок человечества умер; со знанием, что и этот божок оказался порождением страха и надежды, бесплодным отрицанием неумолимой реальности, что человечество само по себе, как и все люди по отдельности, оказались смертными и были обречены на погибель.

Он подумал о великой, огромной, массивной галактике, по которой мчался их корабль; миллиарды звезд, миллионы планет. Холодная мертвая пустота, которой правит железная рука обезличенных законов физики.

Что есть человек? И что такое жизнь? Только микроэлемент, незначительное загрязнение в масштабах огромной мертвой Вселенной. В размерах всей галактики жизнь была статистически незначительной. Вся масса живой протоплазмы с самого начала времен не была равна массе одной не имеющей никакого значения, мертвой звезды-карлика. А разумом обладает лишь одна миллиардная часть всех живых существ во Вселенной.

Та часть, которая могла любить, которая наделяла значимостью мертвую космическую глыбу и сверкающе-жгучий газ.

Та часть, которая мертвой хваткой цеплялась за каждую минуту своего существования, так что могла принести в жертву что угодно, только бы продлить свою жизнь на несколько месяцев.

Именно в этом было преступление Цитадели Солнца.

Дирк Линго сделал невозможное – он привнес в мир новый грех. Грех не перед богами или людьми, а перед самой жизнью. В конце концов, Вселенная была лишь большим полем битвы, где жизнь сражалась со смертью, где сознание, разум, интеллект сражались за выживание в бесконечном море пустоты.

А Цитадель Солнца перешла на сторону врага. Большего предательства невозможно было ожидать. Ведь Дуглаарская империя не была на стороне жизни; она была сторонницей пустоты, смерти.

Только теперь Палмер смог понять истинную природу врага, с которым сражался всю свою жизнь. Дуги были безумны. Они не воевали, чтобы расширить свою территорию, или увеличить свое благосостояние, или населить мертвую Вселенную жизнью. Единственной целью дуглаарцев была сама смерть – уничтожение всей остальной разумной жизни. И когда они достигнут этой цели, останется ли у самих дугов хоть какой-то смысл для дальнейшего существования? Возможно, Совет Мудрости просто выключит сам себя, а все дуги последуют за своим компьютером в вечное небытие?

И ничего больше не останется во всей Вселенной, только горящий газ и холодные-холодные глыбы, сотни триллионов кубических миль мертвой пустоты…

Палмер содрогнулся в ужасе. Он почувствовал, что подошел к самому краю, за которым начиналось безумие. Эти воды были слишком глубоки и непостижимы для одинокого человека…

И внезапно он понял, что какими бы ни были его чувства, его ненависть, он рано или поздно должен будет заключить временное перемирие с соларианами. Ни один человек не должен так умирать – лишенным общения с другими людьми.

Солариане были трусами, они были предателями, они были всем прочим, чему не найти подходящего названия, но они все же оставались людьми.

И какими бы ни были их грехи, какую бы ненависть ни испытывали они друг к другу, они могут оказаться последними людьми, которых он увидит в своей жизни.

В дверь постучали.

– Уходите! – резко сказал он.

Стук стал более настойчивым.

– Уходите и будьте прокляты!

Он знал, что позже ему придется сойтись с ними лицом к лицу, но сейчас ненависть оставалась единственным посильным для него чувством, и он хотел побыть наедине с тлеющими угольками своей ярости.

– Это я, – послышался голос Робин Морель.

«Конечно, кто еще? – мрачно подумал он. Та, которую он ненавидел больше всего, возможно, за исключением Линго, и, конечно, та, которую он вряд ли смог бы прогнать».

– Ну ладно, – проворчал он. – Заходи.

Робин ногой открыла дверь и недолго постояла в проеме с невыносимым для него видом понимания и сострадания. В каждой руке она держала по бокалу.

– Рауль смешал нам пару «Сверхновых», – сказала она, присаживаясь на койку рядом с ним. – Попробуй. Ты сразу же почувствуешь себя гораздо лучше.

В правой руке она держала небольшой бокал синей жидкости.

– Как я узнаю, что там нет яда? – угрюмо спросил Палмер.

– Не будь ребенком, Джей. Если бы мы хотели убить тебя, то не стали бы прибегать к обману.

– Я отучил себя от мысли, что солариан можно понять, – с горечью сказал он.

– Джей, – покорно вздохнула она и негромко рассмеялась. – Старый земной тост…

Она поменялась с ним бокалами.

– Если в твоем вине был яд, позволь мне отдать свою жизнь за тебя.

Улыбаясь, она одним глотком осушила бокал, который сначала предложила ему.

Палмер почувствовал себя бесконечно глупым и смущенным, но также весьма тронутым. Не говоря ни слова, он взял второй бокал.

Вспоминая «Девять планет», которые пил ранее, он был готов к чему угодно, глотая чистую синюю жидкость, – все что угодно, кроме того, что произошло. Жидкость была совершенно безвкусной, как будто он выпил прохладную воду.

Она спокойно проскользнула по пищеводу в желудок. И тут же пришло странное чувство, как будто часть его растворилась в этом напитке, а не напиток растворился в его крови. Он словно наблюдал со стороны, как его чувства: ненависть и страх, и гнев, вымывались из него, сжимались в невыносимо массивный комок эмоционального смятения где-то под ложечкой.

Остальная его часть, его только что опустошенный ум, теперь был хладнокровным, беспристрастным, безумно неэмоциональным и объективным. Он как посторонний наблюдатель, частично забавляющийся, частично испытывающий отвращение, следил за горящим, клокочущим миниатюрным солнцем, которым стали его чувства.

Пока он наблюдал за клокочущим, завихряющимся светящимся шаром ненависти, гнева и страха, в который превратились его эмоции, этот шар стал казаться ему чем-то отстраненным, чужим и нелепым.

Затем шар взорвался.

На одно ужасное, муторное мгновение он почувствовал жуткий, чудовищный, сильный взрыв своей собственной ненависти, который прошел через него, как проникающая радиация через бумагу. И шар, и излучение полностью исчезли.

Без следа. Он был очищен огнем; очищен, спокоен и открыт. Ненависть не была частью его; она была следствием воздействия внешних сил вне его власти, и когда она взорвалась в очищающем огне, то полностью исчезла, а он снова остался наедине со своим сознанием и своей волей.

Робин мягко рассмеялась.

– Именно поэтому, – сказала она, – это и называется «Сверхновой».

Он посмотрел на нее своими по-новому спокойными глазами и увидел не предателя, а простого человека, красивую женщину. Возможно, она тоже была в плену внешних сил, которые вселились в нее, такие ужасающие, чуждые и цепкие, но что бы она и другие соларианцы ни делали, каким бы черным ни было их преступление, они тоже были в каком-то смысле жертвами. Гонимые и гонители в одном теле, свет и тьма в одном сознании – в конце концов, они были просто людьми.

– Думаю, последнее время я вел себя довольно мелодраматично, – сказал Палмер застенчиво.

– Не больше, чем мы, – ответила она. – Разница лишь в том, что мы делаем это с определенной целью. И часть этой цели заключалась в том, чтобы ты вел себя вполне естественно.

– Эта штука действительно опьянила меня. Я вообще тебя не понимаю.

Она засмеялась, но в этом смехе слышалась печаль.

– Нет, Джей, – сказала она, – ты не пьян. «Сверхновая» совсем не пьянит; она некоторое время позволяет видеть свои эмоции со стороны. Как будто ты, твое сознание – сторонний наблюдатель. Она изолирует твои эмоции и успокаивает. Ты более трезвый сейчас, чем до того, как выпил коктейль.

– Если я не пьян, то какого черта ты имела в виду, когда сказала, что вы сделали то, что сделали, чтобы я сделал то, что сделал? Какая-то демагогия.

Похоже, она тщательно, с клинической скрупулезностью исследовала его.

– Думаю, что ты готов услышать правду, – сказала она, – или хотя бы ее часть.

– Вот и все, что я здесь получал, – резко сказал он, – маленькие кусочки правды и огромные ломти лжи.

В ответ – сардоническая улыбка.

– Вижу, что действие напитка уже прекращается, – сказала она, – плохо, что этот эффект нельзя сделать постоянным. Просто попытайся вспомнить, что ты чувствовал, когда эмоции не туманили твой мозг.

Внезапно Палмер понял, что он действительно чувствует себя иначе. Он больше не был хладнокровным и рациональным. Он опять ощутил смесь смущения, гнева и ненависти. Но сейчас эти чувства были другими, они уже и не могли стать прежними. Он видел, что есть иная сторона его чувств, что эта ситуация выглядела совершенно не так, если ее рассматривать без эмоций. И несмотря на то что эмоции быстро восстанавливались, он понял, что память о той другой, теперь уже чуждой точке зрения приглушила и навсегда смягчила эти эмоции.

– Вы играли с моим разумом все это время, да? – сказал он. – С первой минуты, как я зашел на этот корабль. Зачем? Что вам это дало?

Робин глубоко вздохнула, а в выражении ее лица и осанке пропала скованность, как будто тяжелая ноша наконец свалилась с ее плеч.

– Да, – тихо сказала она, – в каком-то смысле… мы меняли тебя. Но преимущественно во благо тебе, не нам. Вспомни, каким ты был в самом начале, до того, как встретил нас, затем попытайся сравнить это воспоминание с тем, кто ты сейчас. Разве тебе не нравятся эти изменения?

Он попытался вспомнить… И недели показались годами. Он осознал, что за эти две недели он расширил вселенную своего сознания, многое понял об отношениях между людьми, больше узнал нового, углубил уже имевшиеся знания, вырос как личность – больше, чем за предыдущие десять лет. Он чувствовал себя на десять лет старше, но не на десять лет более уставшим, а на десять лет более зрелым. И хотя он был повышен до по большому счету бессмысленного звания генерала, его мышление все еще не отличалось от мышления командующего флотом. Теперь он понимал о дуглаарцах, о Великой войне, о человеческом разуме, о Солнечной системе то, о чем Главмаршал Конфедерации не мог даже предположить. Ранг генерала теперь не был насмешкой, он стал его первоочередной обязанностью.

Он изменился и понял, что ему по душе эти изменения, так как эти изменения, в сущности, и были внутренним ростом.

– Ты удивляешься, оглядываясь назад, ведь правда? – спросила Робин. – Ты стал лучше по сравнению с тем человеком, который отправился с нами на Дугл. Например, ты теперь не сомневаешься, сможешь ли стать Верховным главнокомандующим Конфедерации. Потому что знаешь, что в тебе есть все для этого. Если уж говорить откровенно, эта должность слишком мала для тебя.

– Какая теперь разница, даже если это правда? – отрезал он. – Великая война проиграна. Солнечная система будет уничтожена, а затем, когда новости дойдут до Конфедерации, у людей не останется никакого желания сопротивляться дальше. И все благодаря вам.

– Ты пока не все знаешь, Джей. Я думаю, что ты готов узнать все остальное – во всяком случае, большую его часть. Пришло время поговорить с Дирком. Он хочет извиниться.

– Извиниться? Как можно извиниться за предательство?

Она пожала плечами.

– Пойдем на пункт управления и сами все узнаем, – сказала она.

Линго сидел в одиночестве, уставившись на бессмысленное кружение стазис-пространства, со странной – наполовину горькой, наполовину победной – улыбкой на лице.

– Садись, Джей, – сказал он, расслабляясь в своем кресле пилота.

Палмер сел рядом с Линго.

– Робин сказала, что ты хочешь извиниться, – сказал он без каких-либо эмоций. – Думаю, что ты знаешь, куда можешь засунуть эти извинения. Как можно извиняться за глупость – за попытку выгодно продать человечество?

Линго грубо рассмеялся.

– «Предатель» – это я еще мог бы понять, – сказал он, – но меня оскорбляет, когда ты обвиняешь меня в глупости.

– Хватит уже паясничать, Линго! – выпалил Палмер. – Ты прекрасно знаешь, что провалился. Я понимаю, что ты пытался сделать, даже если меня выворачивает от этого наизнанку. Блефовать с дуглаарцами, чтобы они оставили Солнечную систему в покое, предоставить им всю Конфедерацию человечества в виде утешительного приза. А затем, когда вам достанет времени разработать супероружие, все человечество уже будет мертвым… Но ты был слишком хитрым, не так ли? Ты слишком испугал дугов, да? А теперь у тебя не будет никаких шансов построить супероружие.

Линго повернулся к Палмеру, его лицо скривилось от смеха.

– Так ты тоже во все это поверил! – наконец сказал он. – Что ж, я могу себя поздравить! Джей, разве тебе все это супероружие не было знакомо? Разве это не звучало, как тот бред, которым вас кормила пропаганда Конфедерации? Дуглаарцы должны были об этом знать, так как следили внимательно за вашей жизнью. Все это от начала и до конца было ложью. Никто не сможет создать подобное оружие еще несколько веков, а может, это и вовсе невозможно! Я скажу так, Джей, четыре сотни дуглаарских боевых кораблей без труда одолеют силы Цитадели Солнца, что уж говорить о четырех тысячах.

– Тогда чему ты вообще смеешься? Все это было блефом, чтобы дуги считали Солнечную систему слишком крепким орешком, однако ничего не получилось! Теперь дуглаарцы атакуют ее силами в десять раз большими, чем нужно было, чтобы стереть вас с лица галактики. Вот ты и признался, что перехитрил сам себя!

Линго покачал головой.

– Ах, Джей, – сказал он, – конечно же ты способен мыслить более тонко! Разве ты никогда не слышал о Братце Кролике?

– О ком?

– О Братце Кролике. Древняя земная легенда. Он был маленьким кроликом, обладавшим поистине макиавеллиевским умом, и жил в терновом кусте. Одним беззаботным днем он был пойман своим заклятым врагом Братцем Лисом. Братец Лиц с удовольствием перечислял ему длинный список кровавых бесчинств, которые он намерен сотворить со своей жертвой. Но вместо ожидаемой реакции – страха и ненависти – Братец Лис получил благодарность от Братца Кролика за свою бесконечную милость. Наконец, Братец Лис потребовал рассказать, почему его благодарят за обещание содрать с Братца Кролика шкуру живьем и сварить его в масле. На что наш герой ответил: «Ты обещал, что всего лишь сваришь меня в масле, снимешь с меня кожу и съешь меня. Спасибо, Братец Лис! Ведь ты хотя бы не бросишь меня в тот ужасный терновый куст».

– И что? Как это вообще связано с…

– Серьезно, Джей? – вздохнул Линго. – Разве ты не можешь угадать, что потом сделал Братец Лис? Он бросил Братца Кролика в терновый куст, ну конечно же! Это было именно то, чего ожидал наш умный кролик с самого начала.

У Палмера опустилась челюсть.

– Ты хочешь сказать…

– А что еще? – сказал Линго, пожав плечами и ухмыльнувшись. – С самого начала до самого конца все шло в соответствии с планом.

Он вздохнул, нахмурился и посмотрел на Палмера печальным, сокрушенным взглядом.

– И за это я хочу попросить у тебя прощения, Джей, – сказал Линго. – Тебя использовали. Ты тоже был частью плана. Спрашивал ли ты себя, зачем нам понадобился так называемый посол Конфедерации? В конце концов, как мы сказали Куровски, вся эта капитуляция была поводом, чтобы увидеть Кора, и мы могли бы выставить поддельного посла, не так ли?

– Но все было не так! Вы действительно планировали сдать Конфедерацию, поэтому вам понадобился посол.

Линго покачал головой.

– Не будь ребенком, – резко сказал он. – Ты считаешь, что Конфедерация примет заключенную тобой капитуляцию? Конечно же нет, ни сейчас, ни через миллион лет! И ты думаешь, что мы настолько глупы, что подумали, что вы согласитесь сдаться? Джей, нам нужно было, чтобы ты себя повел в точности так, как все и получилось!

– Что? Вам нужно было, чтобы кто-то попытался вас убить?

– Именно. Это делало все достоверным. Нам нужно было, чтобы дуги действительно поверили, что мы бросаем Конфедерацию на съедение волкам. А единственным шансом убедить их в этом было сделать так, чтобы ты тоже в это поверил и вел себя соответствующим образом. Поздравляю тебя, Джей. Ты идеально сыграл свою роль преданного посла Конфедерации.

– Поверь мне, Линго, – резко сказал Палмер, – я ничего не играл.

– Ну разумеется, не играл. В этом-то все и дело. Ты бы никогда не смог обмануть дугов, если бы демонстрировал свои театральные качества. Ты сам должен был верить, что тебя предают.

– Но зачем?!

– Чтобы все казалось естественным и достоверным, – терпеливо сказал Линго. – Ты атаковал меня, и это убедило Кора, что мы действительно готовы отдать им Конфедерацию человечества. И когда его в этом убедили, вернее сказать, когда в этом убедили Совет Мудрости, все остальное стало логичным: Цитадель Солнца больше не защищает Конфедерацию. Поэтому Солнечная система использует Конфедерацию, чтобы выиграть время. Поэтому Цитадель Солнца считает, что сможет использовать это время себе во благо. Поэтому супероружие, о котором я рассказал им, может действительно быть разработано. Поэтому у Дуглаарской империи оставался единственный шанс: изменить свои планы и атаковать Солнечную систему прямо сейчас, а не ждать уничтожения Конфедерации.

– Ты… ты хочешь сказать, что все это… вся эта миссия заключалась в том, чтобы заставить Дуглаарскую империю атаковать Цитадель Солнца?

– Если быть более точным, – сухо сказал Линго, – наша цель заключалась в том, чтобы дуги атаковали Цитадель Солнца в подавляющем количестве.

Это все объясняло! Палмер был поражен. Все несоответствия устранены. Солариане рассказали Генштабу одну невероятную историю, чтобы заполучить посла Конфедерации. Им нужен был посол, чтобы убедить Кора в другой лжи. Кор и Совет Мудрости должны были поверить обману о супероружии, чтобы незамедлительно атаковать Цитадель Солнца!

Все выстроилось в этой логической цепочке. Но итогом все равно было сумасшествие!

– Но зачем, Линго, зачем? – воскликнул он. – Чего вы добьетесь? Только уничтожения Цитадели Солнца!

Линго хитро улыбнулся:

– Чего мы добились? Только того, чего никто не смог сделать за три века! Думай, друг, думай! Три сотни лет дуглаарцы вели Великую войну на своих условиях. Они начали, имея превосходство в кораблях, и делали все, чтобы не потерять этого преимущества. Они никогда не рисковали и не использовали более трех сотен кораблей в одном сражении.

– Конечно нет! И мы тоже, если уж на то пошло. Никакая звездная система не стоит того, чтобы из-за нее рисковать тремя сотнями кораблей. В этой войне счет ведется исключительно на корабли.

– Все правильно, Джей, все так. Дуги заставляли делать все по-своему: это была война на истощение, война, в которой относительное количество кораблей было основным фактором, война, которую враг начал с ощутимым преимуществом. И поэтому наши совершенно логичные друзья никогда не рисковали потерять это преимущество. Это была война на их условиях с самого начала. Во всяком случае, до известного тебе момента!

– Я все еще не понимаю. Как атака четырех тысяч дуглаарских кораблей на Цитадель Солнца станет нашим преимуществом?

– Давай же, Джей, подумай хорошенько! – сказал Линго. – Никогда ранее дуги не рисковали и десятой частью того, чем рискуют сейчас. Впервые в истории Великой войны мы заставили их сражаться на наших условиях. Это больше не война на истощение, которую мы неизбежно бы проиграли. Мы вынудили их сделать так, что вся Великая война будет зависеть от одной битвы! Что произойдет, если весь флот из четырех тысяч дуглаарских кораблей, атакующих Цитадель Солнца, будет полностью уничтожен?

– Что… ну… весь ход Великой войны изменится! Все станет ровно наоборот. Мы получим преимущество в кораблях. Это будет наша война!

Внезапно он осознал грандиозность того, что произошло… Судьба всего человечества зависит от того, что случится с дуговской армадой, атакующей Цитадель Солнца. Если Солнечная система будет уничтожена, Конфедерация останется наедине с врагом, и дуглаарцы методично сотрут ее в пыль. Но если дуглаарский флот будет уничтожен соларианским супероружием… супероружием? Супероружием? Но… но…

– Но ведь супероружия не существует! – воскликнул он. – Это же была ложь! Ты сам это сказал. Нет никакого супероружия. Зачем ты сказал, что четырех сотен дуглаарских кораблей хватит, чтобы победить силы Солнечной системы?

– Да, так я и сказал, – ответил Линго, – да еще и преувеличил.

– Но все, что ты сделал, – это лишь приблизил свое поражение! Дуги уничтожат Солнечную систему…

– Но… – сказал Линго с загадочной улыбкой, содержащей что-то от триумфа и что-то от… почти сожаления, – но есть еще одно оружие, которое ты не учел. Оружие, которое даже Кор не принял во внимание. Оружие, которое у нас было всегда.

– Всегда? Но что это?

Линго повернулся и посмотрел на чарующую бурю стазис-пространства, через которую корабль несся со скоростью, в несколько раз превышающей объективную скорость света, на свою встречу с Армагеддоном. Его лицо казалось бесцветным и обескровленным, когда он произнес слова, полные горечи.

– Что же еще? – сказал он, погружаясь в свои мысли. – Только сама Цитадель Солнца!

Глава XI

Макс и Линда дурачились с телепатическим столом. Робин и Дирк находились вместе на пункте управления, сосредоточенные, полностью погруженные друг в друга, чем они занимались довольно часто за прошедшую неделю.

Фрэн Шеннон провалилась в кресло и читала в полудреме томик стихов. Ортега бесцельно копошился за барной стойкой.

В целом казалось, что общее нетерпение сочеталось со зловещим предчувствием, как у человека с зубной болью, ждущим своей очереди у кабинета стоматолога. Образ жизни соларианской органической группы поменялся, адаптировался к новому меланхоличному ощущению, которое заполонило атмосферу корабля.

Палмер затруднялся с определением каких-либо конкретных различий – это было общее впечатление, складывавшееся из десятков едва заметных перемен: Макс и Линда все больше и больше времени смотрели друг на друга, общаясь бессловесно в глубоком переплетении своих сознаний; Робин и Линго все больше и больше времени проводили вместе, наедине; Фрэн Шеннон безуспешно пыталась погрузиться в свои книги, Ортега был переполнен нервной энергией, которую некуда было деть.

Однако солариане продолжали оставаться единой группой. Каким-то образом их индивидуальные психические потребности изменились, а способы взаимодействия в группе подстроились соответствующим образом. Дух общины все еще присутствовал, но теперь стал больше походить на теплую близость престарелой пары, которая живет скорее общим молчанием, а не разговорами.

Постороннего человека эти отношения свели бы с ума, и Палмер чувствовал, что его нервы закручиваются в тугую спираль.

– Проклятье, Рауль, – сказал он, нервно поднимая стакан с барной стойки и постукивая по нему ногтем большого пальца. – Что происходит?

– А? – проворчал Ортега, выныривая из своих личных грез. – Ничего особенного, Джей… просто думаю.

– Я не это имел в виду, и ты прекрасно понимаешь, о чем я. Все взвинчены до предела и, кажется, окончательно ушли в себя.

– Ты тоже не сама доброжелательность, знаешь ли, – сказал Ортега.

– В конце концов, судьба всего человечества будет решена в течение нескольких недель, – сказал Палмер. – Довольно трудно это принять – решающее сражение. После того, как тебя учили верить, что Великая война продлится еще как минимум век…

– Все так и есть, скорее всего, она столько и будет длиться, – сказал Ортега, наливая себе небольшой стакан виски. – Фактически столько она и будет длиться независимо от того, что произойдет. Даже если дуги потеряют четыре тысячи кораблей, у них останется еще три. Дуглаарская империя не высохнет за день, не превратится в пыль, уносимую ветром. Они окажутся в той же позиции, что и Конфедерация сейчас – безнадежные оборонительные сражения в войне, которую они не смогут выиграть. Теряя одну солнечную систему за другой… Так и будет продолжаться как минимум век. Огромное различие будет заключаться в том, что мы будем уверены в итоговой победе.

– А если дуги уничтожат Солнечную систему, – сказал Палмер, – Конфедерация не окажется в более невыгодном положении, чем сейчас, во всяком случае, в военном плане. Поражение будет чисто психологическим, и они будут сражаться с той же апатией еще несколько десятилетий.

– Они? – спросил Ортега, вопросительно выгнув брови. – Они, не мы?

– Налей мне еще одну, Рауль, – сказал Палмер. – Да, я сказал они. Что касается меня, я уже не знаю, кто я такой. Я слишком много времени провел с вами. Я узнал слишком многое об истинной природе дугов и Великой войне, чтобы чувствоватьсебя простым, рядовым гражданином Конфедерации.

Он угрюмо цедил напиток.

– Робин сказала мне, что я поменяюсь, и когда я действительно пытался посмотреть на себя со стороны, то был очень удивлен. Боюсь признать это, но в Конфедерации есть что-то… неполное и наивное. Я больше не могу чувствовать себя ее частью.

– Пентагон-сити, – пробурчал Ортега.

– Что?

– Пентагон-сити. В нем сведены все недостатки Конфедерации человечества. Разве сейчас он тебе не напоминает о некоем другом месте?

– Ну да… напоминает. О Дуглааре! О Совете Мудрости! Хоть и в меньшей степени, но он такой же уродливый, такой же функциональный и…

– И тупиковый, – сказал Ортега. – Специализация, Джей, специализация. Закон эволюции: чем более специализированным становится вид, тем ближе он к исчезновению. Что произойдет, когда Великая война закончится и, предположим, дуги будут уничтожены? Что тогда? Как дешевая имитация Дуглаарской империи, Конфедерация человечества полностью специализируется на войне: экономически, научно и психологически. Даже религиозно: единственная «религия» Конфедерации – миф о Цитадели Солнца; исключительно религия воина. Единственное, что сплачивает планеты Конфедерации, – это Великая война. Даже не существует правительства Конфедерации как такового; просто Объединенное военное командование человечества. Оно не сможет выжить в мирное время.

Палмер опорожнил стакан.

– Все верно! – сказал он. – Будущее человечества – это Цитадель Солнца, если только оно есть, это будущее. Я чувствовал это все время, но был слишком напуган, чтобы признать это хотя бы перед собой. У вас есть что-то… Новая разновидность гуманности, основанная на том, что человечного есть в человеке. Конфедерация действительно является тупиком, отрицанием всего того естественного, что делает человека человеком. Я бы только хотел…

– Только хотел чего, Джей?

Палмер вздохнул. Плотина внутри него дала течь, и глубинные воды начали вырываться на волю.

– Я только хотел бы стать частью всего этого, Рауль. Я знаю, что вы пытались помочь мне влиться в вашу группу, и теперь я по-настоящему ценю ваши усилия. Но это не сработает: я слишком привязан к Конфедерации. У меня за спиной слишком много лет другой культуры. Я не смогу стать частью вашего общества…

Но теперь у меня есть чувство чего-то большего. Я не могу так просто вернуться в общество Конфедерации. Я остался один, Рауль. Я самый одинокий человек в галактике. Я знаю слишком много и вместе с тем так мало… Что ж, налей мне еще. Да побольше.

Ортега наполнил стакан Палмера до краев, затем налил себе.

– Нет, Джей, – сказал он, вглядываясь в глубины своего стакана. – Ты снова не прав. Мы – это не будущее. Мы и не можем им быть. Нас всего пять миллиардов, а людей в Конфедерации – двести миллиардов. Мы станем только семенем, зародышем, началом чего-то нового. Мы должны быть поглощены человечеством, как любая другая полезная мутация. Мы – не человечество будущего, мы – лишь что-то новое, что неизбежно должно стать частью человечества.

Он опорожнил стакан и посмотрел на Палмера. В его глазах читалось нечто трудноуловимое, возможно даже, зависть.

– Ты будущее, Джей, – сказал он.

– Я? Но я уже ни с кем не заодно. Я не соларианин и больше не являюсь частью Конфедерации. Я никто и нигде.

– Будущее всегда нигде, Джей. Это существа, изгнанные из своей родной среды, которые непрестанно вынуждены эволюционировать. И будущее всегда одно-одинешенько. Первая рыба, которая выползла на берег и прожила достаточно долго, чтобы дать потомство, была одинока. Первая обезьяна, спустившаяся с дерева, была одна. Первые люди, колонизировавшие звезды, были одни – наедине с бесконечностью. Никакие изменения не возможны, если не появится кто-то, кто не будет чувствовать себя частью уже сложившейся популяции.

– Это не очень удобный взгляд на Вселенную, Рауль.

– Вселенная и не является удобным местом! Она не была разработана мной, или тобой, или первым Кором Дуглаара. Вселенную совершенно не заботит твой комфорт, Джей. И, надеюсь, ты меня простишь, и даже если нет, нас тоже.

– Что ты имеешь в виду? В чем тут ваша вина?

– А ты думаешь, что вины нет? – вздохнул Ортега. – Джей, когда мы решили взять с собой посла Конфедерации, то хотели гораздо большего, чем прокатиться в логово врага с ничего не смыслящим простофилей. В конце концов, Куровски подошел бы на эту роль гораздо больше тебя. И не думай, что мы не заставили бы Куровски отправиться с нами, если бы захотели. Но нам не нужен был Куровски. Помнишь, когда мы сели на Олимпию III и Макс с Линдой начали читать сознание всех присутствующих? Это было не просто любопытство, они что-то искали. Оказалось, что они искали тебя. Им нужен был потенциал, скрытый, возможно, подавляемый потенциал. Они искали человека, способного осознанно измениться, и теперь-то ты уже должен был понять, что это не самое распространенное явление в Конфедерации. Если говорить откровенно, им нужна была подходящая морская свинка. Ты стал подопытным нашего эксперимента, Джей. Если тебя это успокаивает, то мы считаем этот эксперимент успешным.

Слова Ортеги жгли Палмера, как холод самого космоса.

– О чем ты говоришь? – резко спросил он.

Но он знал, он все понимал.

Ортега кивнул, как будто в ответ на мысли Палмера, а не на его слова. Он упрямо отводил глаза от вопрошавшего взгляда Палмера.

– Мы должны были знать, могут ли люди Конфедерации меняться, воспринимать новые идеи, признать то, кем мы стали, частью человечества, – медленно сказал Ортега. – Если человечество снова когда-нибудь объединится, должны найтись люди, которые будут стоять обособленно от Конфедерации и Солнечной системы, люди, которые не будут ни соларианами, ни зашедшими в тупик конфедератами. Такие люди, как ты, Джей. Мостик между нами и остальным человечеством. Органическая группа – это социальная единица будущего, но люди, которые глубоко пропитались ею, не смогут организовать органическую группу среди людей, которым эта концепция чужда. А человек, ставший неотъемлемой частью Конфедерации, не может понять, что Конфедерация должна измениться. Да… поэтому, Джей, ты и являешься мостом. Мостом между прошлым и будущим. Нравится тебе это или нет, это то, что мы с тобой сделали.

– Наверное, я должен вас ненавидеть, – сказал Палмер, – но я уже устал от ненависти. Я слишком хорошо вас понимаю. Сама Цитадель Солнца является экспериментом, не так ли? Экспериментом Макдэя. И если вам интересно мое мнение, Макдэй гораздо жестче обошелся с вами, чем вы со мной. Потому что он даже не знал, чего пытается достичь. Он заставил вас измениться, но не понимал, чем вы станете. Вы так же были морскими свинками, Рауль.

Ортега рассмеялся.

– Думаю, ты прав, – сказал он. – Возможно, все люди – это морские свинки так или иначе. Если не наши или макдэевские, то тогда эволюции. Добро пожаловать в клуб, брат мой свинка!

Он протянул руку.

Палмер принял рукопожатие.

Ортега еще раз наполнил стаканы.

– Выпьем за всех морских свинок, – сказал он, – прошлых, настоящих и будущих.

– Если оно есть, это будущее, – сказал Палмер, опорожняя свой стакан. Он взял бутылку и заново налил обоим.

– Еще один тост, – сказал он, подняв стакан, – за дом, где бы он ни был.

Ортега поставил стакан на стойку. Темная тень пробежала по его лицу.

– Я не хочу пить за это, – холодно сказал он.

– Что случилось? Ты возвращаешься домой, разве не так? Домой в Солнечную систему, домой на Землю. Я желаю…

– Не желай! – резко оборвал его Ортега. – Ничего не желай, когда не знаешь, чего на самом деле ты желаешь. Я желал бы не возвращаться домой. Я желал бы отправиться куда угодно, только не в Солнечную систему. Дом… Лучше быть совсем без дома, Джей. Дом, это просто место, которое ты рано или поздно должен покинуть.

– Ты беспокоишься о дуглаарском флоте? Но разве не вы заставили дуглаарцев решиться атаковать Солнечную систему? Линго сказал что-то о настоящем супероружии…

Ортега фыркнул.

– Да уж, оружие… – горько сказал он. – Только вот никакое оно не супер, Джей. Невозможно получить хоть что-то за просто так. Каждая победа имеет цену, и чем грандиознее победа, тем выше цена. А иногда нужно платить цену авансом и надеяться, что потом тебе эту победу все-таки доставят на блюдечке.

Он допил стакан и поднялся из-за стойки.

– Не хочу больше социализироваться, – сказал он. – Пойду посмотрю, как там обстоят дела на экранах.

И он оставил Палмера, недоуменно глядящего на пустые стаканы.

Что-то было совершенно не так, очень-очень странно, и эта странность выходила за пределы обычной странности солариан, к которой он более или менее привык.

Палмер полностью в этом уверился, когда дошел от своей кабины до кают-компании. С каждым днем корабль все ближе и ближе подходил к Солнечной системе. Однако вместо подъема духа и оживления по мере приближения к своей родной звезде странное зловеще-гнетущее чувство медленно, но верно нисходило на всех солариан.

Тень его виделась в сотне мелочей: приглушенные и пустые разговоры за приемами пищи, выбор музыки на музыкальной системе; солариане, казалось, раздражались в самые неподходящие моменты, как Ортега тогда, в кают-компании…

Что бы это ни было, они не могли или не хотели поделиться этим с Палмером. Между ними возникла стена, и каждая попытка пробиться через нее встречала мягкий отпор.

По каким-то своим причинам солариане еще что-то скрывали от него.

«Что ж, – думал он, входя в кают-компанию, – что бы это ни было, долго это продолжаться не может. Мы всего в дне от Солнечной системы».

Он осмотрелся. Свет был странно приглушенным. Макс и Линда сидели на диване друг напротив друга, бессловесно общаясь. Фрэн Шеннон равнодушно слонялась вдоль книжных полок. Робин стояла у музыкальной системы. Она кивнула ему, включила музыку и села в кресло для отдыха. Палмер сел рядом с ней.

Он хотел сказать что-то незначительное, но внезапно услышал музыку, которую она поставила. Эта музыка была чем-то таким, что он никогда раньше не слышал: бешеное перескакивание с темы на тему, с мелодии на мелодию, с одного стиля на другой. Казалось, что инструменты меняются через каждые несколько тактов, классические струны сменялись гитарой и банджо, вместо примитивных барабанов заступала вся ударная секция симфонического оркестра, флейта и барабан сменялись инструментами, о которых он никогда даже не слышал.

Настрой, тон и общее чувство этой музыки менялись каждые несколько секунд. Она была оркестровой, народной, электронной… Все виды музыки, которые когда-либо слышал Палмер, и гораздо больше того. Однако во всем этом чувствовалось некое единение, как будто эти разносторонние элементы были частью единого, всеобъемлющего целого.

– Что это такое? – спросил он Робин.

Казалось, что она полностью погрузилась в музыку, уставившись, не мигая, в пространство.

– Робин, – сказал он, – Робин, что это такое?

Она медленно повернулась к нему, как будто неспешно пробуждаясь от глубокого, всепоглощающего сна.

– Это сочинили не так давно. За пару месяцев до того, как мы покинули Солнечную систему. Это называется Песнь Земли.

Музыка продолжала звучать, и теперь Палмер начинал ее понимать. Композитор по своему разумению попытался вместить в свое творение всю музыку родной планеты человечества, музыку всех времен и народов, объединить ее в одну калейдоскопическую феерию, которая бы развернула все музыкальное наследие разносторонней, культурно богатой планеты.

И казалось, что он в этом преуспел.

Пока музыка металась, как нервный хамелеон, Фрэн Шеннон подошла к орга́ну запахов и начала играть, пытаясь сопоставить ароматы с мелодией, аккорды запахов с постоянно меняющимся стилем музыки, поэтому присутствующие, словно Одиссей, отправились в странствие, полное звуков и запахов, сквозь бесконечное великолепие культур, рас и народов, вместе живших несколько тысячелетий на планете с именем Земля.

Палмеру никогда не было дела до музыкальных или ароматических симфоний, но он понял, что смешение и постоянное течение звуков и запахов уносит его в совершенно другой мир. Флейты и дубовые леса… Волынки и вересковые пустоши… гитары и кастаньеты, и запах чеснока и шафрана… Постоянные изменения начали происходить все быстрее и быстрее, теперь они сливались вместе, сочетались, объединялись, разливались и снова соединялись.

Палмер посмотрел на Макса и Линду. Они вышли из своей телепатической общности и слушали жизнелюбивую музыку – музыку и запахи Земли, дистиллят тысячелетий истории и тысяч культур, наследие, которое было более богатым и более развитым, чем культуры всех планет Конфедерации, вместе взятых. Но выражения на их лицах не соответствовали сияющим переплетениям запахов и звуков. Их губы сжимались в печали, на глаза наворачивались слезы…

Палмер повернулся к Робин. Она впивалась зубами в нижнюю губу. Ее руки были сжаты в кулаки, и она плакала.

Затем музыка начала меняться, вместе с ней менялись и запахи.

Палмеру трудно было понять, когда именно начались изменения и в чем они состояли. Изменения в стилях, инструментах и культурах постепенно ускорялись. В какой-то неизвестной точке музыка и запахи, быстрое смешение мелодий перестали быть изысканным коктейлем и обернулись сплошным неистовством.

Качество записи тоже изменилось, как будто музыку записали на одной скорости, перезаписали на более быстрой, а затем снова замедлили. В результате музыка стала разреженной, бешеной и отчаянно завывающей.

Фрэн изменила свой стиль игры на орга́не запахов, пытаясь подстроиться под перемены. Запахи менялись исключительно быстро, они переплетались друг с другом в странных, головокружительных сочетаниях. Общие, безвредные, даже приятные запахи объединялись в один всепроникающий ужасный смрад – запах разложения, скверна потери, зловоние смерти.

Каким-то образом радостные калейдоскопические звуки и запахи перешли в исступленный, отчаянный, скорбный плач, который звучал на тройной скорости. Вся композиция теперь казалась последними моментами жизни утопающего человека – целая жизнь впечатлений, чувств, воспоминаний пыталась наполнить собою до краев несколько последних мгновений.

Музыка и запахи кружились все быстрее и быстрее, становясь ужасающим плачем смертного страха и утраты, удушливым всепоглощающим смрадом уничтожения и потерянных цивилизаций, и Палмер уже не смог вынести груза навалившихся на него впечатлений: слезы полились из глаз, а в животе начало крутить.

А затем внезапно, резко, без какого-либо предупреждения – тишина.

Полная тишина, настолько тяжелая, настолько гнетущая, настолько звенящая, что казалась голосом самой смерти.

Палмер долгое время сидел, словно каменное изваяние. «Что могло заставить кого-либо написать такое», – подумал он онемело. Это была работа потрясающего гения, наводящая на слушателя не менее потрясающий ужас. И как это называлось? Песнь Земли!

Наконец Палмер повернулся к Робин.

– Что… – пробормотал он. – Зачем..?

Она повернулась к нему, слезы текли по ее щекам.

– Джей… – сказала она, – даже за миллионы лет я не смогла бы найти слова, чтобы рассказать тебе. Даже за…

Внезапно Рауль Ортега вбежал в кают-компанию.

– Пойдемте скорее! – закричал он. – Мы уже там! Время выходить из стазис-пространства!

Палмер поднялся и вместе с Максом, Линдой и Робин последовали за Ортегой вниз по коридору. Шестеро солариан прибывали домой, хотя стало очевидно, что по какой-то неясной причине возвращение домой не было для них радостным.

Однако вскоре ему предстояло увидеть то, что своими глазами не видел ни один человек из Конфедерации: родную Солнечную систему человечества; планету – мать всех людей – Землю.

Уже более двухсот пятидесяти лет ни одна конфедератская экспедиция не пыталась войти в границы Солнечной системы. Последняя экспедиция два с половиной века назад напоролась на огромное минное поле по всему периметру системы сразу же за орбитой Плутона. Это была неминуемая смерть: автоматические мины с лазерными пушками, как те, что использовались дугами; тысячи мегатонн термоядерных бомб с дистанционными взрывателями с радиусом действия в пятьсот миль; шрапнельные мины, которые могли заполнить десять кубических миль космоса практически микроскопическими разрушающими металл карборундовыми частицами.

Половина той экспедиции была уничтожена при попытке пересечь минное поле. Остальные наконец повернули назад, даже не достигнув орбиты Плутона; однако успели заметить соларианскую армаду, готовую уничтожить любой корабль, который, при сумасшедшем везении, мог бы проникнуть за минное поле. Соларианские корабли, очевидно, были построены без генераторов стазис-поля, поскольку они были такими большими, что математически невозможно было создать стазис-поле достаточного объема для их перемещения. Скорее всего, они были просто гигантскими генераторами силового поля, которые можно было делать практически любого размера – идеальное оборонительное оружие. Им не нужно было покидать собственные звездные системы, поэтому не было нужды ограничивать размеры этих кораблей или их генераторов силового поля, ведь их никогда бы не пришлось закрывать стазис-полем. Вместе с минными полями эти монструозные корабли сделали Солнечную систему практически непробиваемой для сил Конфедерации.

И, наконец, теперь генерал Конфедерации попадет в самое сердце Цитадели Солнца – на саму Землю, находясь при этом в безопасности.

Входя на пункт управления, Палмер иронично улыбнулся сам себе. Пару недель назад он бы отдал что угодно за подобную возможность. Теперь же это было абсолютно бессмысленно. Судьба человечества будет решаться здесь, и не Конфедерацией, а соларианами. Если он выживет и получит возможность рассказать своему командованию какие-то военные тайны, которые сможет выведать, эти тайны к тому времени утратят свою актуальность. А если Конфедерация все еще будет нуждаться в таких военных тайнах, это значит, что его в Конфедерации не будет и он не сможет никому рассказать…

– Что ж, Джей, – сказал Линго, – примерно через минуту ты увидишь Солнечную систему. Думаю, это что-то, чего ты никогда не ожидал увидеть.

– Не при таких обстоятельствах, это уж точно, – сказал Палмер.

– Тридцать секунд, Дирк, – сказала Фрэн Шеннон. – Двадцать… десять… пять… четыре… три… два… один… время!

Линго нажал кнопку. Завихрения стазис-пространства исчезли, и в черноте проявились звезды: красные, желтые, голубые.

По центру в красном круге, указывавшем курс корабля, находилась яркая желтая звезда, с этого расстояния казавшаяся ярчайшим объектом на экране.

У солариан одновременно перехватило дыхание, они смотрели на эту звезду во все глаза, как будто в отчаянии.

А Палмер впервые в жизни глазел на материнскую звезду человечества, а также последнюю его надежду, Цитадель Солнца.

Это была обыкновенная звезда класса G, фактически мало чем отличавшаяся от Дугла. На таком расстоянии сложно было сказать, что это действительно было Солнце, ведь далекий Сириус казался почти таким же ярким. Малозаметная, среднего размера желтая звезда на задворках галактики, потерявшаяся в огромном море аналогичных шаров раскаленного газа.

Но это был дом.

Палмер был ошеломлен мощью нахлынувшего на него чувства. Он никогда не видел эту желтую звезду, никогда не подлетал к ней ближе семидесяти световых лет. Он родился на четвертой планете Брициона, звезды, которую даже не было видно с Земли. Ни один атом его тела никогда не чувствовал тепла Солнца.

Однако каким-то образом эта обычная средняя звезда казалась гораздо ярче, чем на самом деле; ее свет казался более насыщенным, мягким, как будто само Солнце приветствовало возвращение блудного сына.

– Оно… оно прекрасно, – глупо прошептал он.

– Это просто звезда класса G, – неожиданно резко ответил Линго, однако в его голосе чувствовалась горечь. – Просто еще один газовый шар.

– Как ты можешь так говорить, приятель! – воскликнул Палмер. – Это же Солнце! Это родная система человечества. Твоя родная звезда. У тебя совсем нет сердца?

– А разве я… – Линго умолк, и никто не решился продолжить его реплику. Они всемером долго смотрели на Солнце, и Палмер подумал, что заметил слезу на щеке Линды Дортин. Макс сжал ее руку, а Робин прислонилась к плечу Линго.

– Просто еще одна звезда класса G, – наконец повторил Линго с неестественной грубостью в голосе. – В космосе не менее миллиарда точно таких же, поэтому перестаньте пялиться на нее. – Его голос слегка дрожал.

– Силовое поле включено, – добавил он. – Вскоре мы пересечем орбиту Плутона. Старайся не пропустить наши военные ловушки, Джей.

Шутка была так себе.

Когда корабль ощутимо прибавил скорости, Палмер увидел, что ближайший космос густо усеян минами. Вокруг Солнечной системы их должно было быть около миллиона, потому что даже в ограниченном поле видимости экрана он смог насчитать не меньше дюжины мин.

Когда они пролетели вблизи одной из них, Палмер увидел, что это мина с лазерными пушками: стволы направлены в разные стороны, а оставшаяся поверхность покрыта различными антеннами. Конечно, эта мина не стала бы открывать огонь, она естественным образом программировалась, чтобы отличать и пропускать соларианские корабли. Но…

Что-то во всем этом было не так. Различные детекторы, датчики и антенны были установлены на универсальных узлах крепления, чтобы контролировать пространство во всех направлениях, наводить лазерные и радиолокационные лучи по всем квадрантам через определенные последовательности, собирая данные со всех направлений.

Но антенны не шевелились, пребывая в неподвижности. Мина была нерабочая, неактивированная.

– Вот эта мина явно дефектная, – сказал он Линго. – Тебе нужно сообщить об этом куда следует.

Линго ничего не ответил.

Неподалеку от орбиты Плутона они пролетели вблизи другой мины. Она также была неисправна.

– Еще одна мертвая мина! – воскликнул Палмер. – Что за дела?

– Все нормально, Джей, – сказал Линго. – Они не дефектные. Они все были деактивированы, кроме спутниковых камер наблюдения, рассеянных по системе, чтобы мы получали кадры крупного плана с нужных нам мест.

– Что? Но дуги…

Лицо Линго скривилось.

– Это минное поле никогда не было предназначено для отражения сосредоточенного удара четырех тысяч боевых кораблей, – сказал он. – Такая громада проложит себе путь через любые препятствия. Именно это имел в виду Совет Мудрости, когда говорил о том, что математически невозможно любой звездной системе выдержать атаку четырех тысяч кораблей.

– Мы прямо сейчас пересекаем орбиту Плутона, – объявила Фрэн Шеннон.

– Хорошо. Обозначь индикатором Сатурн.

Небольшая окружность появилась вокруг едва видимой точки света. Линго скорректировал ход корабля, чтобы меньший круг оказался по центру большого круга, указывающего траекторию движения.

– Зачем мы летим к Сатурну? – спросил Палмер.

– Не летим, – ответил Линго. – Мне подумалось, Джей, что стоит устроить тебе по пути обзорную экскурсию. Кольца Сатурна, Юпитер, Марс… Ты ведь никогда ничего этого не видел. Старая добрая Солнечная система родила очень интересных ребятишек – для простой звезды класса G. Я решил… хм… Я думал, что тебе захочется увидеть достопримечательности, поскольку… хм…

Палмер изучал лица солариан и, возможно, понял причину такого поведения. Они могут делать вид, что это сделано для него, и он не видел смысла противоречить им в этом приятном самообмане, но это вполне могла быть возможность для всего экипажа в последний раз увидеть некоторые планеты своей Солнечной системы… Через несколько недель эта система, или то, что от нее останется, может стать очередной провинцией постоянно расширяющейся Дуглаарской империи…

– Сатурн, – сказал Линго голосом, полным чуть ли не подростковой гордости, – самая крупная планета с кольцами в известной галактике. Фактически одна из трех таких планет. Сама по себе совершенно бесполезная, но одна из ее лун больше многих отдельных планет – Титан. Один из немногих спутников в галактике, имеющих атмосферу.

Палмер с изумлением смотрел на газового гиганта, окруженного кольцами частиц льда, которые, подобно радугам диаметром с целую планету, сверкали в черноте космоса. Конечно, это один из самых прекрасных видов в галактике.

– Необычайно красиво! – сказал он, не в силах произнести что-то кроме банальности. Затем мрачная тень пронеслась у него в голове.

– У дугов даже нет концепции красоты, да? – сказал он. – Для них это будет очередным не подлежащим заселению газовым гигантом. Еще одним бесполезным трофеем.

– У дугов даже нет концепции трофеев, – ответил Линго. – Но я обещаю тебе одно: так или иначе, они никогда не завладеют этой системой.

– Нет, никогда! – прошипел он со злостью.

Дальше они неслись мимо Юпитера, газового гиганта Солнечной системы такого размера, что он мог бы препятствовать появлению человечества. Ведь если бы он был раза в два или три больше и пойди рождение Солнечной системы немного не тем путем, он мог бы сам стать небольшой звездой, и тогда его радиация совместно с радиацией Солнца сделали бы Землю совершенно непригодной для органической жизни.

Когда они пролетали мимо Марса, где целая раса умерла, когда жизнь на Земле все еще копошилась исключительно в океанах, а оставшиеся марсиане изрыли всю планету каналами, пытаясь сохранить безудержно убывающие водные ресурсы, Палмер впервые понял, что все было катастрофически не так.

Марс стал первой планетой, которую колонизировали люди; заселение Марса послужило основой для бесчисленных пьес, романов и другой исторической и научно-популярной беллетристики. Поверхность Марса многие века была усеяна купольными городами. Марс был второй по численности населения планетой Солнечной системы.

Однако сейчас огни городов не горели. В атмосфере не было видно летательных аппаратов, а на поверхности Марса не стояло никаких кораблей.

– Что случилось? – спросил Палмер. – Вся планета словно вымерла! Дуги же не могли сюда добраться?

– Конечно же нет, – ответил Линго. – Не переживай. Планету просто эвакуировали. Ведь ты помнишь, что мы запланировали дуглаарскую атаку на Солнечную систему. Мы знали об этом за многие месяцы, если не годы, и поэтому…

Марс был слишком уязвимым со всем пригодным для дыхания воздухом, сосредоточенным в купольных городах!

– Ну разумеется! Купольные города – это легкая добыча.

– Угу… – проворчал Линго.

Палмер с недоумением качал головой. Происходило что-то непонятное. Мины деактивированы… кораблей нет… Марс эвакуирован… Солариане, мрачные и неразговорчивые, летают от планеты к планете, будто уверены, что больше их никогда не увидят…

А может… Нет, это невозможно! Никто никогда не согласится на такое: отдать дуглаарцам все планеты в Солнечной системе, кроме самой Земли, все планеты в галактике, кроме одной-единственной. Сделать так, чтобы жалкие остатки человечества добровольно ограничили себя только Землей, отказаться от всех планет родной системы человечества в безумной надежде, что дуги позволят выжить одной планете в качестве своего рода резервации.

Загнать все человечество в… зоопарк!

Об этом даже помыслить страшно! Даже соларианам! И тем не менее все сходилось… очевидное отсутствие сопротивления, эвакуация Марса…

А есть ли у дугов зоопарки? Возможно, они могут быть заинтересованы в сохранении небольших остатков побежденного человечества – так, ради развлечения?

Или в качестве источника опытных образцов для весьма неприятных экспериментов?

– Следующая остановка – Земля, – сказал Линго, отрывая Палмера от его мрачных дум.

«Чепуха! – сказал Палмер сам себе. – У меня нет ни малейших оснований так думать о них; они доказали, что очень дорожат выживанием человечества.

Но, возможно, они слишком этим дорожат? Возможно, выживание было единственной целью Солнечной системы?

Выживание любой ценой».

Сначала он увидел ее как ярко-синюю звезду, ярче Венеры, которую их общие предки наблюдали с поверхности Земли. Внутри орбиты Марса она была четвертым самым ярким объектом в космосе, и ярче были только сам Марс, Юпитер и Солнце.

Но как только он смог явственно распознать ее, она превзошла в его душе все остальное.

Это была Земля.

Земля, первая планета, давшая начало целому классу, названному в честь нее; Земля, планета исходного гравитационного поля в 1G, по которому описывались все остальные гравитационные поля; Земля, само имя которой обозначало почву под ногами, мир; Земля, единственная и неповторимая планета.

Земля, прародина человечества.

Вид этого яркого сапфира, который постепенно, по мере их приближения, становился диском, всколыхнул в Палмере целую бурю ассоциаций и эмоций. Для него эта планета была немного большим, чем легенда; человек, в чьем организме не было ни единого атома с Земли, но который тем не менее являлся сыном родной планеты всего человечества.

И хотя он никогда не видел Земли, эта планета была неотделимой частью его самого, его разума, его мышления, языка, на котором он говорил. «Земной… земноподобный… внеземной… плодородная земля… свести в землю… неземной… земляной…» – тысячи слов и фраз, которые он использовал в своей жизни, теперь открылись в своем истинном значении при виде света синей планеты.

По мере того как диск становился все больше и больше, Палмер понимал, что хоть человечество и сможет пережить Великую войну, хоть люди и будут жить миллионы лет, разнося свое семя повсюду вплоть до Андромеды, распространяя свой вид на миллионах планет миллионов солнц, человечество никогда не сможет забыть малой третьей планеты незначительного желтого солнца в самом захолустье галактики. Планеты, которая стала его матерью. Как лосось каким-то образом слепо проходит тысячи миль враждебных вод, чтобы вернуться в реку, где он родился, так и человек, всегда, своим сердцем, умом и душой, своим языком, своими ценностями, своими мыслями о Вселенной, всей глубиной своего существования будет стремиться к этой небольшой планете.

Потому что она была домом.

Ни слова не было произнесено, когда корабль стремился к Земле; никакие слова не были нужны и не могли быть достаточно весомыми.

За все тридцать лет своей жизни Палмер никогда не чувствовал того, что ощутил сейчас. Он возвращался домой…

Корабль пересек орбиту Луны, единственной луны в галактике, которая так и называлась – Луна. На орбите Луны освещенная солнцем часть Земли предстала такой, что у Палмера слезы навернулись на глаза.

Была явственно видна береговая линия Северной и Южной Америк; зеленые и коричневые оттенки, слегка смягченные белой вуалью облаков в окружении синих морей, давали планете сапфировый блеск, который был виден с Марса. Моря – первоначальная утроба всей жизни.

И Палмер знал, что над этими морями, над континентами дуют ветра, такие чистые и свежие, и… идеальные, какими не будут ветра на любой другой планете, независимо от того, как бы она ни была похожей на Землю.

Дом.

Корабль начал приземляться, приближаясь к размытой границе света и тени в земной атмосфере. Очевидно, Линго пытался посадить корабль где-то на ночной стороне.

«Вскоре я буду стоять на поверхности Земли, – подумал Палмер. – Буду смотреть на звезды, как первые люди, увидевшие их и никогда не мечтавшие о том, что когда-то их дети будут жить в сотнях чужих миров, вращающихся вокруг дальних искорок холодного света».

Корабль пролетел границу света и тени, и ночная сторона Земли предстала перед ним. Вскоре драгоценные огни тысяч городов явятся перед ним, словно земное зеркало, отражающее звезды.

Но… но…

Палмер онемело смотрел на ночную сторону Земли с непостигаемым ужасом. Было темно, было совершенно темно, ни одного огонька, ни одного светящегося города.

Огни городов Земли были… погашены?

И внезапно Палмер понял, что Линго вел корабль по большой параболе в обход Земли. Темный диск уже не рос, а уменьшался. Они пролетели Землю и продолжили свой путь к Солнцу.

– Что… что ты делаешь? Что случилось с земными городами? Что…

– Ничего не случилось, – ответил Линго. – Во всяком случае, пока ничего. Их эвакуировали.

– Эвакуировали? Но зачем?

– Разве это не очевидно, Джей? – сказал Линго. – Земля – основная цель. Освещенные необитаемые города станут прекрасной мишенью.

– Ты хочешь сказать, вы ожидаете, что дуги прорвутся к Земле? Ты науськал их на атаку, зная, что вы не сможете остановить их до самой Земли? Это же… это…

Линго рассмеялся, но смех его отдавал горечью.

– Бесчеловечно? – предложил он. – Кощунственно? Джей, ты сделал множество важных шагов и теперь уже мало чем отличаешься от человека, покинувшего Олимпию III, но не соверши ошибки: не думай, что ты прошел уже весь путь целиком. Последний шаг – самый ответственный и тяжелый, потому что никто не будет вести тебя за руку и никто не поделится с тобой опытом. Некоторые вещи нужно пережить. Человечество или дуглаарцы выживут в Великой войне: или те, или другие, но вместе им не ужиться. Основная цель человечества, – добавил Линго с жестким ударением, как будто пытаясь убедить не Палмера, а самого себя, – это выживание. Выжить несмотря ни на что, не важно, насколько велика цена, не важно, что стоит на кону.

Он уставился на Палмера, и странным образом его взгляд как будто молил об одобрении.

– Если это будет необходимо для выживания, – сказал Линго, – если это определит результат Великой войны, так или иначе, ты бы рискнул Олимпией III?

– Конечно, – сказал Палмер, – но Олимпия III – это просто одна из планет, пусть даже и столица Конфедерации. А то, о чем ты сейчас говоришь, приятель, – это Земля! Земля…

Линго повернулся и окаменело посмотрел на уменьшающийся диск Земли.

– Это тоже просто одна из планет, Джей, – сказал он раздраженно, как будто не веря самому себе. – Всего лишь еще одна планета. Человечество имеет большее значение, чем любая планета, даже эта. Но я не ожидаю, что ты будешь чувствовать себя так же, во всяком случае, не сейчас. Ты думаешь, что прошел большой путь, Джей, и это действительно так. Но последний шаг – самый серьезный и самый болезненный. И тебе придется сделать его, нравится тебе это или нет. У тебя не будет права на размышления, на оценку… не будет…

Линго горько рассмеялся.

– Я хотел сказать, что жалею тебя, Джей, но нет. Это не так. В какой-то мере я завидую тебе.

– Но… почему мы не садимся на Землю? – тихо сказал Палмер.

– Потому что мы летим в другое место, – сказал Линго, внезапно отдалившись. – Наша цель – Меркурий.

И хотя объектив камеры экрана был защищен плотным фильтром, изображение стало размытым и переэкспонированным, так как Солнце превратилось в огромный шар огня, простирающийся практически на все небо Меркурия.

Зачем здесь садиться? Палмер знал, что в сумеречной зоне Меркурия всегда поддерживались один или два форпоста с самых ранних дней межпланетных перелетов, но никто никогда не думал всерьез о колонизации Меркурия. Это был наполовину расплавленный шар шлака на солнечной стороне, с мертвенно холодной темной стороной. Шар, совершенно лишенный атмосферы, находящийся под постоянным воздействием солнечного излучения. Абсолютно бесполезная недвижимость, если планету можно было так охарактеризовать.

Затем Палмер понял, что Линго не намеревается садиться на Меркурии. После усердного маневрирования он перевел корабль на низкую, точную полярную орбиту, чтобы корабль оставался в тени в течение всего орбитального периода.

– Подсоедини нас к станции, Фрэн, – сказал он.

Фрэн Шеннон начала заниматься радио. Через несколько минут она сказала:

– Я соединилась с маяком, мы в радиусе действия, Дирк. Начинай передачу.

Линго активировал свой микрофон.

– Феникс… феникс… феникс… – монотонно снова и снова повторял он.

Наконец поступил входящий сигнал, едва слышимый от чрезмерных статических помех, идущих от Солнца, но вполне четкий.

– Принято… принято… принято… – безэмоционально сказал терпеливый механический голос.

Линго кивнул и выключил радио.

– А теперь улетаем отсюда. Слишком жарко для приятного времяпрепровождения. Рауль, начинай сбрасывать средства наблюдения.

Линго покинул орбиту и повел корабль странным курсом, не вовне, а вверх, перпендикулярно плоскости эклиптики. Корабль ускорялся все быстрее и быстрее, унося их все дальше от плоскости эклиптики, и Палмер видел, как от кормы отделяются небольшие металлические устройства.

– Средства наблюдения? – спросил он.

– Да, – ответил Ортега. – Всего лишь камеры и передатчики. Думаю, что Дирк рассказал тебе, что они рассеяны по всей системе. Я выпустил еще несколько, чтобы добиться как можно более полных измерений. Данные с них могут передаваться на главный экран, так что у нас будут отличные кадры практически из любой точки Солнечной системы.

– Но куда мы сейчас направляемся?

– Никуда, – ответил Линго, – совершенно никуда.

Несколько часов корабль только и делал, что ускорялся, уходя от плоскости эклиптики все вверх и вверх, достигнув почти полной околосветовой скорости силового привода.

Наконец Солнце уже перестало быть диском, и когда оно стало всего лишь яркой звездой, Фрэн Шеннон сказала:

– Уже достаточно далеко, Дирк. Теперь можно в любое время уйти в стазис-пространство.

– Стазис-пространство? – воскликнул Палмер. – Куда же мы направляемся? Обратно на Олимпию?

– Я ведь сказал тебе, – ответил Линго. – Мы никуда не летим.

Вместо того чтобы нажать кнопку запуска генератора стазис-поля, Линго выключил силовой привод и заблокировал элементы управления.

Корабль мертвенно парил в межзвездной тишине.

– Конец пути, – сказал Линго. – Будем ждать здесь.

– Ждать чего? – спросил Палмер.

– Как это чего? – ответил Линго. – Дугов, конечно.

Глава XII

– Проклятье, Дирк, почему мне никто не скажет, что на самом деле происходит? – Палмер с досадой ударил кулаком по барной стойке. – Мы уже две недели висим здесь посреди никчемной пустоты, и никто мне ничего не может объяснить. Почему же, почему?

Линго вздохнул и забарабанил пальцами по небольшой лужице жидкости, пролитой на стойку.

– Джей, – сказал он медленно и нерешительно, – раньше, до того, как отправиться в гости к Кору, мы тоже не ставили тебя в известность относительно наших дальнейших планов, и, как ты позже понял, у нас были на то вполне веские причины. Нам нужна была определенная реакция от тебя, и мы хотели, чтобы ты научился чему-то определенным образом…

– И что? Какое отношение это имеет к происходящему?

– Тогда у нас были уважительные причины, – сказал Линго. – В точности, как и сейчас.

– По мне, так это все довольно неубедительно.

Лицо Линго скривилось.

– Наверное, я могу это принять, – согласился он, – но суть в том, что есть кое-какие вещи, которые… которые просто существуют. Определенные понятия, которые мы узнаем, но которые невозможно преподать. Ты знаешь, лучший способ обучить кого-то плавать – это бросить его в воду. Ты – будущее, Джей, и если это будущее воплотится во что-то иное, кроме сумасшествия, ты послужишь мостом между соларианами и Конфедерацией. Но ты уже все это знаешь… Ты прошел долгий путь, Джей, и мы гордимся тобой… И, говоря откровенно, немного гордимся собой. Ты доказал, что человек из Конфедерации может как минимум понять солариан. Но этого недостаточно. Ты должен каким-то образом стать неотъемлемой частью нашей органической группы: эмоционально, внутренне, а иначе все, затеянное нами, не имеет никакой цели.

– Но как это соотносится со всей этой секретностью? Если уж на то пошло, я очень хочу стать частью группы. Просто расскажите как.

– Джей, Джей, – вздохнул Линго, – я не могу сказать тебе как. И никто не может. Как, по-твоему, вообще формируется группа? Путем жеребьевки? По праву рождения? По решению головного компьютера вроде Совета Мудрости? Органическую группу составляют люди, разделившие общий, достаточно глубокий и значимый опыт, люди, которые смогли почувствовать, что они являются группой. Ключевое слово здесь «органическая», Джей. Она растет подобно живому организму, так как, по сути, и является организмом. Она не формируется как какое-нибудь правительство. Например, возьмем нас: Макс и Линда выросли вместе, и они настолько близки друг к другу, насколько могут быть телепаты. Я однажды спас жизнь Раулю. Робин спасла жизнь мне. Робин и Рауль тогда были вместе, и Рауль стал моим врагом, вскоре это прошло, и мы сделались друзьями. Мы с Фрэн долгие годы работали бок о бок в организации, которую можно считать местным правительством, прежде чем сформировалась наша группа… Макс и Рауль… нет смысла продолжать. Образование группы – это сложный, добровольный, по сути алогичный процесс, как, впрочем, и любое другое природное явление. Он подразумевает общие эмоции, как положительные, так и отрицательные, общий опыт, ощущение страха и…

Линго остановился, пытаясь найти подходящие слова, которые, похоже, никак не желали приходить ему на ум.

– Я не могу подобрать нужных слов, чтобы как следует все тебе объяснить, – наконец сказал он, – потому что вся концепция, в сущности, не является вербальной. Все, что я могу сделать, так это дать тебе длинную цепочку полуправд, недоправд и полулжи. Обещаю, что однажды, Джей, если ты выживешь, то поймешь, что я имею в виду. Я не скажу тебе, что это, как и никто другой не скажет, но ты сам узнаешь, так как сам все проживешь.

– Но почему ты именно сейчас не можешь мне сказать, что происходит?

– Потому… потому что, если бы я все рассказал тебе, ты бы никогда не смог понять. Ты бы думал, что мы монстры. Если бы ты сейчас знал то, что следует извлечь из накопленного опыта, ты бы слишком предвзято относился к этому из-за уже имеющихся у тебя знаний.

– Я отказываюсь что-либо понимать!

Линго тяжело вздохнул.

– Ну да, конечно, – сказал он. – Наверное, я могу сказать тебе следующее: несмотря на то, что все идет в соответствии с нашим планом, несмотря на то, что мы спрогнозировали реакцию дугов вплоть до десятых долей процента, произойдет что-то ужасное, что-то более ужасное, чем ты мог бы предположить в своих самых жутких кошмарах. Поэтому я не могу рассказать тебе, что вскоре произойдет, – это хуже, чем любой конспирологический фантазм, который мог бы прийти тебе в голову. Я все понимаю, Джей, и поверь, я бы отдал практически что угодно, чтобы поменяться с тобой местами.

– Но если это так ужасно, тогда почему?..

– Почему? – резко отреагировал Линго. – Да потому, что это нужно было сделать!Органическая группа дала людям новые уровни познания, но не совершай ошибки, думая, что повышенный уровень познания – это всегда приятно. Иногда… да просто подумай о бедном Дугласе Макдэе. У него был выбор: не делать ничего, сидеть спокойно и жить сегодняшним днем, и знать, что человечество однозначно сгинет. Или погрузить Солнечную систему в хаос, в агонию, в страх пополам с надеждой, что когда-нибудь каким-то образом из этого сумасшествия появится что-то, что возможно спасет человечество. Макдэй сделал выбор, и он выбрал мудро. А что бы сделал ты, если бы был Дугласом Макдэем?

– Я… я правда не знаю, Дирк, – сказал Палмер.

– И я не знаю… – тихо заметил Линго. – Я не знаю. Мне хочется думать, что у меня хватило бы мужества сделать то, что сделал он, но, может, я только обманываю себя… Кто знает? Кто вообще может это знать…

Палмер внимательно посмотрел на Линго.

– В этом есть что-то еще, не так ли? – спросил он. – Что-то личное.

Линго пристально смотрел на барную стойку, не пытаясь поднять глаза на Палмера, а затем начал говорить странным, сдавленным голосом.

– Да… наверное, есть… Джей, иногда, быть может чаще, чем хотелось бы, человеку приходится выбирать, и не между добром и злом, а между двумя разновидностями зла. Даже если все в итоге получится, то, когда тебе приходится делать подобный выбор, так или иначе, ты знаешь, что это будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь… Дуглас Макдэй вынужден был сделать такой выбор, теперь наша очередь. Макдэй выбрал правильно, но он не дожил до того дня, когда мог узнать наверняка, что оказался прав. Мы тоже сделали выбор, но… Что ж, на свете не так много Дугласов Макдэев. Джей, думаю, что одна из базовых и извращенных потребностей человека – это потребность в том, чтобы его судили, чтобы кто-то другой высказал свое мнение о том, был ли этот человек прав или нет, и не важно, принимаешь ли ты это суждение или отвергаешь. И я предполагаю, что именно поэтому мы нуждаемся в тебе, чтобы ты судил нас. Без лицеприятия, без предвзятости, судья, не имеющий какой-либо предварительной информации…

– Но не критически настроенный, Дирк, – сказал Палмер, пытаясь инстинктивно утешить Линго, вот только сам не понимал, зачем это делает.

Линго поднял взгляд и сардонически рассмеялся.

– Нет, конечно, не критически! Старина Homo sapiens всегда верил в то, что сможет свести что угодно к желаемому результату. Предполагаю, что…

– Дирк! Дирк! – Рауль Ортега вбежал в кают-компанию. – Пойдем! Скорее! Они здесь! Дуги пришли!

– Я ничего не вижу, – сказал Палмер, когда он с Ортегой и Линго прибежали на пункт управления, где другие солариане уже вглядывались с замиранием сердца в огромные скопления звезд на сферическом экране.

– Вон там! – воскликнул Ортега, указывая на то, что выглядело как миниатюрная комета, приближающаяся к Солнечной системе. – Экран сейчас переключен в обычный режим. Мы видим то, что регистрируют собственные камеры корабля. Давайте подсоединимся к одной из спутниковых камер наблюдения… Вот одна из камер на орбите Плутона.

Ортега подошел к большой, собранной на скорую руку консоли и попереключал несколько десятков рычагов. Изображение на огромном экране размылось, затем погасло и сменилось более крупным планом, где Солнце было самым ярким объектом на экране и… и…

– Господи! – охнул Палмер. – Вот уж никогда не думал, что можно нагнать столько кораблей в одно место одновременно!

То, что на предыдущем экране представлялось кометой с хвостом, направленным от Солнца, теперь оказалось монструозной конусовидной формацией боевых кораблей дуглаарцев, летящих к Солнечной системе основанием вперед. Невозможно было охватить взором всю громаду дуглаарского флота! Основание конуса выглядело сплошной стеной из кораблей, составлявшей многие мили в диаметре, вершина конуса была отдалена от основания примерно на двадцать миль, а все пространство между ними было плотно забито кораблями. Общая масса гигантского флота, наверное, превышала массу огромного астероида.

– Я не верю своим глазам, – прошептал Палмер. – Черт побери, это невозможно…

– Они там, без всяких сомнений, – сказал Линго, его лицо стало маской безразличия, – более половины сил всей Дуглаарской империи.

Флот дуглаарцев приближался к окраине минных полей Солнечной системы. Семеро не отрывали глаз от экрана, как птицы, завороженные коброй.

Казалось, что основание дуглаарского строя на некоторое время размылось, как будто корабли внезапно стали разваливаться. Казалось, что по передней стене кораблей начали распространяться сполохи огня. Силы Солнечной системы наконец вступили в бой?..

Затем Палмер понял, что произошло.

Сполохи огня были ракетами, «фрагменты» дуглаарских кораблей были гигантскими залпами ракет, и тысячи согласованных залпов шли за тысячами.

Ускоряясь посредством гигантского силового поля дуглаарского флота, рой ракет устремился к минному полю солариан.

Возникла гигантская яркая вспышка, которая стала гораздо ярче всех остальных объектов звездного неба вместе взятых, вспышка света, которая могла продолжаться одно лишь мгновение – смертельная красота титанического термоядерного взрыва. Однако взрыв продолжал освещать остальной небосклон необычайно долгие несколько минут. Он удлинился и все тянулся и тянулся в сторону Солнца, неотвратимо приближающееся копье термоядерного пожара, ад диаметром в сотни миль, прямой, как стрела. А потом все-таки погас.

– Что… что это? – крикнула Робин.

– Они… они пробивают туннель через минное поле! – ответил Палмер. – Это невероятно! Тысячи термоядерных ракет, которые взрываются по таймеру одна за другой только после того, как пересекают орбиту Плутона и достигают минного поля, чтобы в итоге получился один гигантский непрерывный взрыв. А судя по всему, мощность каждой боеголовки должна быть около тысячи мегатонн… взрыв в несколько миллионов мегатонн!

Теперь жуткий цилиндр огня длиной в тысячу миль пересек орбиту Плутона. Он начал тускнеть и гаснуть на конце рядом с дуглаарским флотом. Он укорачивался как огромное самозатухающее пламя, и через несколько минут взорвалась последняя ракета и копье термоядерного уничтожения пропало.

И перед великим дуглаарским флотом образовался прямой как стрела проход через минные поля прямиком в Солнечную систему.

Флот дугов начал ускоряться в сторону Солнца по своему невидимому безопасному проходу. Он достиг орбиты Плутона и внезапно сменил курс на девяносто градусов.

– Куда они?

– Направились к Плутону, – сказал Ортега. – Дуги весьма методичны. Думаю, что они планируют стерилизовать все населенные небесные тела в системе!

Основание дуглаарского строя опять затуманилось вспышками и выхлопными газами ракет. Гигантский залп устремился вдоль орбиты Плутона прямиком к последней планете Солнечной системы. Не дождавшись, когда волна термоядерного уничтожения достигнет Плутона, дуглаарский флот снова сменил курс и возобновил движение к Солнцу.

– Но Плутон – мертвый мир… – тихо сказал Палмер. – Зачем?

– Тщательность и методичность, – ответил Ортега. – У их флота достаточно огневой мощи, чтобы стереть все в этой системе в порошок, и они намереваются это сделать. В конце концов, на Плутоне может находиться пара дюжин людей, а цель дугов – тотальное уничтожение. И дуги всегда досконально воплощают в жизнь все, о чем говорят.

Внезапно Плутон покрылся пеленой огня. Казалось, что планета задрожала на своей орбите, когда по ее поверхности одновременно ударили тысячи огромных термоядерных боеголовок. По ее давным-давно мертвой земле текли реки расплавленных скал; многомильные слои замороженных газов мгновенно испарились, и в предсмертных муках у Плутона появилось то, чего раньше никогда не было, – атмосфера.

И пока расплавленная поверхность Плутона погружалась в облака испаренного льда, великий дуглаарский флот, двигаясь зигзагами, делал один залп ракет за другим в сторону лун Нептуна и Урана.

Затем дуги снова поменяли курс и двинулись на Сатурн.

– Каждый спутник, который может быть заселен! – сказал Линго. – Они будут уничтожать каждый заселенный спутник!

Он кивнул Ортеге, который переключил другой рычаг на консоли, снова сменив камеру. Должно быть, эта камера наблюдения находилась рядом с кольцами Сатурна, и Титан, самый большой спутник Сатурна, закрывал собой большую часть экрана, пока к нему приближались дуги.

Вместо ракетного залпа дуглаарцы спустились на нижнюю орбиту Титана. Спорадически, но методично огромные лучи когерентного излучения испепеляющей мощью тысяч лазерных пушек взрыхляли поверхность спутника.

– Что они делают? – тихо спросил Палмер. – Почему не используют ракеты?

– Еще одно достоинство дугов, – сказал Ортега, – экономия средств. Немногие города на Титане имеют купола и весьма заметны на поверхности. Они просто раскалывают купола лазерной пушкой, как скорлупу ореха. Им не нужны ракеты. Ядовитая атмосфера Титана довершит все остальное, как только купола потеряют герметичность.

Теперь дуглаарский флот сошел с орбиты и изменил курс, направившись поперек плоскости эклиптики прямо к Юпитеру.

– Где, черт возьми, ваши корабли? – потребовал ответа Палмер. – Почему они не контратакуют? Почему Солнечная система ничего не делает?

Но солариане игнорировали его, все их внимание было приковано к дуглаарскому флоту, который разделился теперь на несколько небольших, но все еще смертельно опасных групп. Они начали атаковать обитаемые спутники Юпитера. В этот раз дуглаарцы сопровождали выстрелы из лазерных пушек последующим залпом термоядерных ракет, поскольку все спутники Юпитера не имели воздуха.

По завершении этой смертоносной работы дуглаарский флот снова выстроился в огромный конус.

Палмер был вне себя от ярости:

– Где ваши корабли? Почему они не атакуют?

Линго на секунду отвернулся от ужасающего зрелища.

– Пожалуйста, Джей, – сказал он, – прекрати истерику. Как, по-твоему, можно защитить внешние спутники от этого?

– Но там же умирают миллионы людей, Линго! Как можно позволить вот так просто истребить их, даже не пытаясь…

– Внешние спутники были эвакуированы, – холодно отрезал Линго.

Он повернулся обратно к экрану, Ортега щелкнул выключателем, и изображение на экране снова сменилось. На сей раз камера наблюдения находилась над плоскостью эклиптики и была направлена на центр пояса астероидов.

– Добрались до пояса, – сказал Ортега, – Церера… Веста… Паллада…

Но дуглаарского флота на экране не было.

– Что происходит? – воскликнул Линго. – Где они?

– Не знаю, – ответил Ортега. – Они уже должны были достигнуть пояса. Давай попробуем общий вид.

Он переключился на собственные камеры корабля. Дуглаарский флот снова предстал в виде маленькой кометы. Но он не двигался к необитаемым астероидам пояса; снова сделав зигзаг, он облетел астероиды.

Он направлялся к Марсу, второй по населению планете Солнечной системы, второй по древности обители человечества.

«Ну конечно, – подумал Палмер. – Именно у Марса силы Солнечной системы начнут контратаковать!»

– Что, черт возьми, они делают? – прошептал Ортега. – Почему они обошли пояс?

Он переключился на камеру наблюдения, находившуюся чуть далее орбиты Марса. На экране виднелась красная планета, вдвое превышающая размерами Луну, какой она видна с Земли. Изображение было достаточно большим, чтобы разглядеть зеленые участки естественной флоры, растущей вдоль древних каналов, а также обрабатываемые поля мутировавших земных растений. В отличие от внешних спутников Марс даже с этого расстояния, несомненно, казался населенным и одомашненным. Палмер даже подумал, что видит отблески одного из больших марсианских куполов, покрывающих города, превосходящих по размеру некоторые земные.

Что делало вид монструозного дуглаарского флота, приближавшегося к планете, гораздо более жутким.

Все еще без какого-либо сопротивления дуглаарцы сделали круг по орбите вокруг Марса. Затем дуги нарушили строй и распределились над всей поверхностью Марса как огромная глобальная металлическая сеть.

Но все так же, как и раньше, не было никаких признаков сопротивления вооруженных сил Солнечной системы. Пока не появилось ни одного соларианского корабля, и дуглаарские боевые формации двигались без малейшего сопротивления. Не было даже защитного огня с поверхности!

Атака дуглаарцев началась.

Пики выстрелов с лазерных пушек четырех тысяч кораблей взрыхлили поверхность Марса, разрушая все купола, выжигая возделываемые поля и естественную растительность.

Ракеты достигли марсианской поверхности, но не взорвались. Очевидно, их боеголовки содержали не термоядерные заряды, а смертоносные газы или бактерии чумы, адаптированные к марсианской атмосфере.

Затем началась термоядерная бомбардировка. Обе полярные шапки испарились за считаные минуты, и сухая атмосфера на время наполнилась значительными объемами водяного пара, впервые за многие миллиарды лет. Но это был дождь не жизни, но смерти, так как лед, ставший паром, был загрязнен миллионами тонн смертоносных радиоактивных осадков. Зловещие туманы начали обволакивать планету, доходя с обоих полюсов до экватора.

Однако ракеты продолжали падать, теперь взрываясь в железооксидных пустынях, наполняя их озерами расплавленной стали, над которыми поднимались облака радиоактивной пыли и, по иронии судьбы, огромные объемы высвобожденного кислорода.

Буквально за полчаса Марс превратился в сплошной кошмар с радиоактивными облаками, озерами горячей стали и смертоносным дождем. Здесь не смогла бы выжить никакая органика.

Буквально за полчаса вся планета умерла.

А вооруженных сил Солнечной системы все еще не было видно.

Дуглаарские корабли оценили нанесенный ущерб и покинули орбиту планеты, изменив свой конусовидный строй. Следующая остановка – сама мать Земля!

Но…

– Смотрите! – воскликнул Палмер, дико размахивая руками. – Смотрите! Смотрите! Смотрите же! Они возвращаются! Они отступают!

Как это ни удивительно, дуглаарский флот не стал двигаться дальше вглубь Солнечной системы, к Земле. Они улетали от Земли и даже от безжизненного трупа Марса.

– Линго! Я беру назад все, что подумал или сказал раньше! – воскликнул Палмер. – Я не знаю, что вы сделали, но у вас все получилось! Они отступают! Без единого выстрела в их сторону, они отходят назад!

Но солариане не кричали. Они были озадачены, смущены и испуганы.

– Теперь нас двое, Джей, – сказал Линго. – Я тоже не знаю, почему они отступают. Мы не сделали ничего, чтобы их остановить.

Дуглаарский флот обогнул по дуге пояс астероидов. Небольшие эскадрильи отсоединились от основного флота и начали бомбардировку немногочисленных заселенных астероидов.

Тем временем основной флот достиг дальних пределов пояса и намертво завис в космосе.

– Что они делают? – спросил Палмер.

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Ортега. – Я вообще ничего не понимаю. Почему они не атаковали пояс ранее? Почему сначала Марс?

Уничтожение населенных астероидов было завершено. Эскадрильи вернулись в основной строй.

И флот снова пришел в движение.

Медленно он начал перемещаться параллельно поясу, как обычно, основа конуса шла впереди. Некоторое время он продолжал двигаться этим курсом, затем остановился и изменил направление на сто восемьдесят градусов. И снова он остановился у края пояса и опять развернулся, с каждым разворотом вгрызаясь все дальше в пояс.

– О Боже! – вскричал Ортега, когда дуглаарский флот сделал очередной разворот. – Ну конечно! Там четыре тысячи кораблей, четыре тысячи кораблей в одном силовом поле флота. Самое огромное силовое поле в истории. Оно достаточно велико, чтобы сдвигать небольшие планетоиды! Смотрите… прямо перед флотом дугов!

Стала понятна причина этих странных маневров. Прямо перед шеренгой кораблей в пределах огромного силового поля с каждым проходом флота по поясу собиралась масса скальных глыб и небольших планетоидов. Дуги собирали огромный щит из камней, огромный и смертоносный искусственный метеорный рой.

Дуглаарский флот качался туда-обратно как маятник, каждый раз добавляя в свой щит новую порцию камней.

Наконец, значительно замедлившись от огромной дополнительной массы, дуглаарский флот поднялся высоко над плоскостью эклиптики и снова сменил курс, обойдя пояс астероидов сверху и продолжив движение к Солнцу.

Перед собой дуглаарский флот толкал гигантский метеорный рой, еще не виданный ранее в Солнечной системе; дуги намеревались использовать часть пояса астероидов, чтобы бомбардировать Землю!

Двигаясь к Земле за своим большим каменным щитом, дуглаарский флот ускорялся, снова прошел орбиту Марса и устремился к обреченной планете…

– Чертовски умно! – прошептал Ортега с невольным восхищением. – Смотрите, как они прикрываются от Земли астероидами. Это идеальный щит – любые ракеты, которые попадут в эти камни, взорвутся и даже огонь лазерных пушек будет отражен. Фактически они сейчас неуязвимы.

Линго погрозил кулаком изображению дуглаарского флота на экране.

– И что это вам даст, проклятые твари? – выругался он.

Дуглаарский флот приближался к Луне, первому внеземному космическому телу, на которое ступила нога человека.

«Конечно, спутник Земли будет вооружен до зубов, – подумал Палмер. – Во всяком случае, именно здесь начнется контратака».

Дуглаарский флот обогнул Луну, выдвинув метеорный рой на орбиту чуть под собой, чтобы наверняка обезопасить себя от огня с поверхности.

Лениво двигаясь по большой дуге, они запустили ядерные ракеты по полярным орбитам под прямыми углами к орбите флота, вокруг своего каменного щита.

С кошмарной точностью ракеты начали падать одна за другой на купольные города Луны.

– Термоядерные дифференциальные взрыватели, – сказал Ортега. – На темной стороне Луны так холодно, что наши города возвышаются как горячие нарывы, а на другой стороне границы света и тени ракеты могут самонаводиться на города по относительному отсутствию тепла.

Ядерные взрывы покрывали нарывами Луну с точечной прецизионностью.

– Как стрелять по рыбе в бочке! – воскликнул Палмер. – Где, черт возьми, ваши флоты? Почему они ничего не делают?

– Луну эвакуировали, – холодно сказал Линго. – Мы не будем тратить силы на ее защиту.

– Но дальше ведь Земля! – сказал Палмер. – Менее чем в четверти миллионов миль.

– Я знаю астронавигацию не хуже тебя, Джей, – тихо сказал Линго, будто подытоживая все предыдущие разговоры. Он кивнул Ортеге, который переключил экран на камеру наблюдения, расположенную в пятидесяти тысячах миль от самой Земли.

На экране Земля казалась огромной, зелено-коричнево-синей, совершенно мирной. И теперь, подобно рою уродливых черных мух, обнаруживших сочный и спелый фрукт, дуглаарский флот устремился к Земле.

Осторожно дуги приближались к родной планете человечества, держа перед собой щит из искусственных метеоров. Они с легкостью вторглись на полярную орбиту, выставив метеорный щит прямо под собой, чтобы пройти таким образом над каждой точкой планеты.

Дважды они прошли по всей орбите на полной тяге, на скорости гораздо больше орбитальной, очевидно, пытаясь вызвать на себя огонь противокосмической обороны Земли.

Но ничего не произошло. Ни один корабль не поднялся на битву, ни одна лазерная пушка не дала залп, пытаясь прострелить метеорный щит.

Похоже, дуглаарский флот сомневался и был озадачен, насколько этими чувствами могли обладать дуглаарцы.

На мгновение они намертво зависли в космосе, удерживая метеорный щит точно между собой и Землей. Они на полной скорости поднялись на более высокую орбиту, дождались метеорного щита, развернулись и начали падать вниз перед метеорами. Затем они снова поднялись над метеорами и вернулись уже под прикрытием щита на полярную орбиту.

– Что происходит? – спросил Линго. – Что они делают?

– Думаю, что в данном случае я могу ответить на твой вопрос, – мрачно сказал Палмер. – Они замедлили орбиты метеоров, чтобы теперь метеоры летели с более низкой орбитальной скоростью. Они пустили их по нисходящей орбите… Смотрите. Смотрите!

Тысячами, десятками тысяч астероиды начали падать на поверхность Земли; их смертоносные пути освещались яркими трассерами в раскаленной атмосфере.

Земля продолжала вращаться под их нисходящими орбитами. Тысячи метеоров сгорали в атмосфере, но тысячи других падали по всей поверхности Земли, миллионы тонн раскаленных докрасна скал падали на города, леса, пустыни и моря. Океаны зашипели от пара, проглотив огромное количество метеоров, а земля покрывалась кратерами и вскоре стала выглядеть как иссеченная оспинами кожа человека, прошедшего пытки; она стала похожа на Луну. Дымящиеся дыры виднелись там, где некогда стояли города, как будто ничего здесь раньше и не было.

На Луне это заняло миллионы лет, здесь, на Земле, хватило нескольких минут – поверхность Земли стала походить на человеческое лицо, отвратительно изъязвленное какой-то особо смертельной заразой.

А дуглаарский флот так же продолжал лететь по орбите, не встречая никакого сопротивления.

Палмер онемел от ужаса и не мог говорить. Где силы Цитадели Солнца? Почему никто не сражается за планету – мать всего человечества? Чего они ждут?

Дуглаарский флот выпустил гигантский залп из тысячи термоядерных ракет. Сердце Палмера замерло… Но затем в нем снова ожила надежда, поскольку он увидел, как плохо прицелились дуги.

Ни одна из ракет не попала по континентам! Не разорвавшись, не причинив ничему вреда, они падали в глубины Тихого океана, вдали от западного берега обеих Америк в области великого восточного полумесяца Азии. Тихий океан поглотил все и отреагировал на принятые «дары» легкой рябью.

Было ли у солариан какое-то фантастическое оборонительное оружие, которое позволило так отвести все ракеты? Был ли у них какой-то невообразимый способ защитить континенты от бомбардировки?

Внезапно Тихий океан, всей своей полуокружностью азиатского побережья, через Берингов пролив на севере и на юге до западного побережья обеих Америк, вздыбился титанической стеной. Монструозные облака радиоактивного пара начали вырываться вверх, словно каждый вулкан великого огненного кольца Земли начал одновременно извергаться, словно расплавленные потроха Земли начали выплескиваться наружу из далеких глубин Тихого океана, словно…

– Боже! – прошептал Ортега. – Тихоокеанский разлом! Они бомбят под водой тихоокеанский тектонический разлом!

Облака пара возвышались в стратосфере лесом зловещих поганок, а все тихоокеанское побережье Америк, казалось, колебалось, дрожало как огромное чудовище, проснувшееся после вечного сна. Весь тихоокеанский разлом начал сдвигаться!

Со спокойной, жуткой величественностью все побережье Тихого океана вплоть до склонов Скалистых гор и Анд начало оседать под испарявшимися водами океана.

И посреди бескрайних просторов матери всех океанов Японские острова начали разламываться и исчезать в глубинах. Индонезия, Филиппины, Малайский полуостров уходили в бездну. Каждый вулканический остров извергал реки лавы, быстро запуская новые облака пара с поверхности и так уже измученного Тихого океана.

Весь океанический бассейн представлял собой обрушившуюся землю, реки раскаленной лавы и зыбучий хаос, прикрытый сверху облаками колеблющегося пара.

Дуглаарский флот сделал еще два залпа в противоположных направлениях – в сторону полюсов. Полярные шапки испарились, став обширными радиоактивными туманами после того, как тысячемегатонные термоядерные взрывы сотрясали их несколько минут.

Четыре раза дуглаарский флот пролетал над парящим, взрывающимся, трясущимся ужасом, которым стала планета Земля, оценивая творение своих рук.

Затем они снова начали выпускать ракеты, тысячи, десятки тысяч, волна за волной.

Эти ракеты ни разу не достигли истерзанной поверхности Земли. Они взрывались в разных слоях атмосферы, выпуская тысячи огромных облаков смертоносных радиоактивных элементов: натрия, кобальта, изотопы углерода С14. Радиоактивные элементы с периодом полураспада в десятилетия, века, тысячелетия распространялись по всей атмосфере Земли, смешиваясь со всепоглощающей пеленой облаков перегретого пара.

Возможно, глубоко внизу еще оставались живые существа, которые, к своему несчастью, пережили этот холокост. К несчастью, потому что их смерти не были бы самым плохим исходом.

Обе полярные шапки полностью испарились. Кубические мили Тихого океана стали паром и устремились в атмосферу. Когда жар взрывов будет спадать и на Земле начнет восстанавливаться температурное равновесие, все эти испарения сконденсируются и начнут проливаться на Землю дождем.

На Земле уже начинали идти ливни невероятной интенсивности. Они будут продолжаться месяцы, если не годы. Дождь будет идти, пока Тихий океан не вернет все свои отданные воды, пока снова не сформируются полярные льды. Дождь шел по всей Земле, и это будет длиться годами.

И это будет дождь смерти.

Дождь с радиоактивными изотопами кобальта, натрия, угля и десятками других элементов. По всей планете установилась радиоактивная баня, от которой не было спасения. Она продержится долгие месяцы; она пропитает каждый квадратный дюйм планеты радиоактивной смертью. Никакая органика не выживет и ничего органического не сможет жить на этой планете еще тысячи и тысячи лет.

Земля была мертва.

Медленно, шажок за шажком грандиозность этих событий прокладывала свой путь в воспаленном сознании Палмера. Земля была мертва. Родной планеты человечества больше нет.

Постичь это умом было просто немыслимо. Это был конец всему. Он как будто потерял отца, мать, свою семью, своих предков – все, кого он когда-то любил, все, что ему было дорого, вдруг исчезло в одно ужасающее мгновение. Но не только…

Это было смертью религии, надежды, Обещания. Это была смерть всего человечества, которое сражалось со своими врагами все время своего существования; это был триумф воплощенного зла. Это была смерть, которой не должно было случиться, – смерть самого человечества.

Темнейшая ночь души.

Палмер с трудом понимал, что его тело вздрагивает от рыданий. Частица его сознания, которая еще способна была как-то работать, отстраненно обратила внимание на то, что по щекам его текут слезы, первые слезы, которые он пролил за последние пятнадцать лет.

Земля была мертва. Он смотрел остекленевшим взором на парящий шар разрушений, который медленно проплывал по экрану как разлагающийся труп. Земля была мертва, и что-то внутри него умерло вместе с ней – надежда, значимость, будущее, – все, от чего зависела дальнейшая жизнь. Это был конец… Конец всему…

Он заставил себя оторвать взгляд от экрана и посмотрел на солариан.

Они окаменело смотрели на это ужасающее зрелище, но их лица были мокры от слез.

В последнем приступе оставшейся в нем ярости, с затухающим чувством заботы хоть о чем-то он закричал на солариан:

– Монстры! Изверги! Уроды! Психопаты! Вы это сделали! Вы убили человечество! Вы…

– Заткнись! – взревел Линго, его командный голос звучал в полную мощь. – Заткнись!

В этом ужасном голосе была такая сила, что Палмер мгновенно замолк, и последние ощущения неповиновения и какой-либо возмущенной реакции на происходящее вконец оставили его.

Как человек, которому приснился кошмар, что он безэмоционально смотрит на стену, которая вот-вот на него упадет, Палмер без малейшего любопытства смотрел, как дуглаарский флот триумфально покидал орбиту.

Медленно, величественно, как будто в полной мере наслаждаясь каждым моментом, дуглаарский флот покидал место бойни и разворачивался снова к Солнцу, чтобы полностью завершить уничтожение Солнечной системы, стереть то, что осталось на Венере и Меркурии.

Не сводя глаз с экрана, Ортега включил камеры наблюдения, расположенные за орбитой Венеры. С этого ракурса труп Земли казался яркой синей звездой, такой же, какой Земля виделась все миллиарды лет. На небесах не будет памятника почившей Земле.

Затем на экране показалось огромное облако черных кораблей. Дуглаарский флот приближался к Венере.

«Но какая разница? – подумал Палмер, онемело смотря на экран, где теперь были видны Венера, дуги и горящий шар газа – само Солнце. – Может ли сейчас хоть что-то иметь значение»?

Дуглаарский флот надменно приближался к Венере.

Одеревенело Палмер отвел взгляд от экрана и посмотрел на ненавистных солариан. Внезапно он заметил с недоуменным смущением, что солариане смотрели вовсе не на дуглаарский флот, не на Венеру.

Они, неподвижно застыв с поджатыми губами, смотрели каменными взглядами на само Солнце. И их лица казались высеченными из гранита, словно скульптор ваял прошедших ужас триумфаторов.

Он проследил их взгляды и сперва был озадачен. Там не на что было смотреть, кроме шара раскаленного газа, который был виден через плотный фильтр камеры наблюдения.

Затем возник какой-то странный оптический эффект. Изображение Солнца на экране начало мерцать, словно бы нечто пыталось расфокусировать камеру наблюдения. Затем невероятным образом Солнце начало сжиматься, как будто съедало само себя, и его диаметр заметно уменьшился.

Внезапно Палмер осознал, что происходит, и, осознав, он начал все понимать.

И когда понял, его внутренний мир и вся Вселенная перевернулись и встали с ног на голову…

Еще некоторое время Солнце продолжало сжиматься. Затем как будто была достигнута какая-то точка равновесия.

Но и это равновесие продолжалось не больше секунды. Внезапно гигантские протуберанцы горящего газа и плазмы начали вырываться в пространство с поверхности Солнца. Затем вся его поверхность как будто всосала в себя эти леса протуберанцев, которые на несколько мгновений стали новым слоем, а затем начала расширяться с ужасающей мощью и скоростью.

Это тоже продолжалось несколько мгновений. Внезапно в одном грандиозном, неописуемом, беззвучном взрыве Солнце сбросило свою поверхность как оболочку лопнувшего шарика. Миллионы тонн огнедышащего ужаса устремились с невероятной скоростью в космос, – расширяющийся по всем направлениям всеуничтожающий шар.

Солнце стало сверхновой.

Меркурий был поглощен за считаные секунды и испарился, как снежинка в доменной печи. Через несколько мгновений испарилась Венера, а шарообразный волновой фронт уничтожения, грандиозный и невероятно раскаленный, продолжал расти, как отверстые врата ада.

И по мере роста того, что недавно было Солнцем, в Палмере росло понимание всей правды, с тем странным маниакальным спокойствием, которое превращало секунды в часы: с этим титаническим взрывом Великая война развернулась на сто восемьдесят градусов.

Дуглаарский флот оказался в ловушке.

Смерть неотвратимо увеличивавшегося Солнца поразит дуглаарский флот гораздо быстрее, чем враги смогут уйти на своем силовом поле. Четыре тысячи дуглаарских кораблей смогли бы спастись, только уйдя в стазис-пространство.

Но они никак не могли уйти в стазис-пространство! Они находились слишком близко к сверхновой, которая когда-то была Солнцем. Генераторы стазис-поля взорвутся, оставляя от кораблей дугов лишь обломки, которые будут вечно парить в стазис-пространстве – в великой пустоте.

Четыре тысячи дуглаарских кораблей были обречены. Единственный выбор, оставшийся у дугов, это выбор той ужасной смерти, которой они умрут.

Одним взрывом массового уничтожения, эхо которого будет раздаваться еще тысячи и тысячи лет, человечество было спасено. Теперь человек имел преимущество в кораблях; теперь дуги стояли перед лицом безжалостного истребления.

Когда к Палмеру пришло понимание того, что только что была выиграна Великая война, волна взрыва звезды испарила дуглаарский флот, как рой мотыльков, попавших в струю огнемета.

Человечество было спасено, однако цена оказалась невероятной.

Ценой была родная звездная система человечества. Ценой была планета, которая дала рождение человечеству. Ценой была сама Цитадель Солнца.

И пять миллиардов жизней.

Палмер не смог оторвать глаз от ужасающего зрелища на экране: Солнечной системы, пожирающей саму себя, где Солнце, которое раньше было источником всей жизни, стало яростным, неумолимым погребальным костром смерти.

В этом ужасном погребальном костре погибли не только пять миллиардов человеческих жизней или четыре тысячи боевых кораблей дуглаарцев. Наблюдая за всем этим хаосом остекленевшими глазами, он вспомнил с ужасающей непосредственностью композицию звуков и запахов, которую Робин назвала Песнью Земли. «Композитор должен был знать об этом, – внезапно понял Палмер. – Он должен был знать, что произойдет».

И теперь Палмер полностью осознал всю значимость этой песни. Она повествовала о соларианах и предназначалась для всех людей во Вселенной. Она говорила о потере, настолько великой, что пройдут века, прежде чем ее значимость будет до конца осмыслена. Она рассказывала о миллионах городов, каждый из которых имел свою историю, свои воспоминания, о тысячах культур, которые тысячелетиями развивались на плодородной земле и которые в одно мгновение превратились в раскаленный газ и стали навсегда потеряны.

Человечество было спасено от самой большой опасности в своей истории, но цена была равнозначна награде. Человечество выживет, но его родной дом, большая часть истории и культуры, его корни, а также последний и самый великий из долго живущих мифов, Цитадель Солнца, были отняты у него навсегда.

«Цена выживания, – мрачно подумал Палмер, – это всегда потеря иллюзий. Человечество оставило за спиной те вещи, которые ценило в своем детстве. Теперь мы сами по себе».

И теперь он понимал многое. Это и было секретным оружием, о котором говорил Линго. «Сама Цитадель Солнца…» – сказал он тогда, но кто бы мог подумать, что его слова нужно было воспринимать именно так… буквально.

И поэтому Линго отказался рассказывать ему что-либо заранее, поэтому Линго так отчаянно хотел, чтобы кто-то посторонний судил его. «Но кто я такой, – подумал Палмер, – чтобы судить его? Как можно положить на одну чашу весов пять миллиардов жизней и юность человечества и выживание на другую?»

Он стыдился своей радости от того, что ему не пришлось принимать такого решения. Теперь он понимал последнее измерение человечности, которое ему пытались объяснить солариане простыми словами. Человечность солариан заключалась в том, что они могли взвесить жизнь Цитадели Солнца против судьбы всего человечества и принять правильное решение, но при этом так заботливо относиться к постороннему человеку, чтобы не возлагать на него ужасную вину, пусть даже его участие и было отдаленным и опосредованным.

Теперь Палмер знал, что солариане держали все в тайне не затем, чтобы мучить его, а чтобы сберечь его чувства.

«Как я могу судить этих людей? – подумал Палмер. – Никто не имеет права их судить. Будь на то моя воля, никто и не будет их судить!»

Внезапно и без малейшего удивления Палмер понял, что он действительно присоединился к группе солариан. Теперь он, несомненно, без всяких оговорок, был одним из них.

Если, конечно, они согласятся его принять.

Глава XIII

Долго-долго, в абсолютной тишине, они всемером смотрели на расширяющиеся завихрения газа, которые когда-то были Солнцем, с ракурса камеры наблюдения, расположенной далеко за пределами Солнечной системы, так как самой системы больше не существовало.

Наконец Палмер отвернулся от завораживающего вида и посмотрел на солариан. Робин, и Фрэн, и Линда беззвучно плакали, но лица их оставались сухими. Макс одеревенелым взором смотрел на экран, как будто превратился в камень. Ортега скрежетал зубами и бил по левой ладони кулаком правой руки.

Линго скрывался за мрачной, апатичной, управляемой маской. Только уголки его рта, опущенные вниз, выдавали кипящие в нем эмоции. Затем он понял, что Палмер смотрит на него.

И он взглянул прямо на Палмера. Его большие зеленые глаза казались порталом в бесконечную бездну. Он грустно улыбнулся Палмеру.

– Теперь ты знаешь, Джей… – мягко сказал он. – Теперь ты все знаешь.

Палмер смотрел на Линго.

– Да, знаю, Дирк, – сказал он. – Теперь я действительно знаю. Все это, от начала до конца, каждый ваш шаг, вел именно к этому. Величайшая ловушка во всей истории. Но… что заставило взорваться сверхновую?

Линго тяжело вздохнул.

– Это было самое простое, – сказал он. – Единственный простой этап. Станция на Меркурии была не чем иным, как генератором стазис-поля с дистанционным взрывателем. Кодовое слово «феникс» взвело взрыватель, чтобы, когда к орбите Венеры приблизится какой-нибудь корабль…

Он не закончил предложение, да и не было смысла его заканчивать.

– Мы сконструировали более качественную мышеловку, вот и все… – сказал Ортега с горечью и преувеличенной резкостью. – Самую большую и самую эффективную мышеловку в истории.

– С самой ценной приманкой! – сказал Палмер.

– Джей, есть одна вещь, которую ты просто должен принять на слово, – сказал Линго. – Одна вещь, которую мы все должны принять. Так или иначе, Цитадель Солнца была обречена на погибель. Раньше или позже, от руки дугов или от чьих-либо еще загребущих рук. Будущее человечества там, в галактике, а не в прошлом, не в утробе. Конфедерация – будущее человечества, вернее, будущее стоит за тем, чем может стать Конфедерация. Цитадель Солнца… Обещание… все легенды… они были нужны на определенном этапе, когда человечеству для дальнейшего существования требовались удобные иллюзии, мифические внешние силы. Но мы уже не дети. Мы выигрываем Великую войну, вся галактика станет нашей, и в таком будущем нет места для мифов. Человек наконец должен понять своим неповоротливым умишком, что во всей Вселенной есть только одно, достойное его веры, – он сам. Если только человек не научится верить в свое величие, мы навсегда останемся детьми. Миф о Цитадели Солнца, как и все остальные мифы, был сказкой для детей, чем-то, что позволяет меньше бояться ночных чудовищ. Если человек хочет вырасти, о мифах нужно забыть. Мы не потеряли прошлого, мы обрели будущее.

– Это хорошая речь, Дирк! – тихо сказал Палмер. – Ты кого пытаешься убедить, меня или себя?

Линго через силу улыбнулся.

– Опять же я недооцениваю тебя, Джей, – сказал он. – Когда ты принимаешь решение вроде этого, выбирая между двумя ужасными альтернативами, не важно, насколько ты знаешь, что прав, не всегда получается себя убедить… Джей, рассказывал ли я тебе, как умер Дуглас Макдэй спустя годы после того, как принял свое жуткое решение – погрузить Солнечную систему в хаос; самое правильное и самое важное решение, когда-либо принятое человечеством?

– Нет.

Линго повернулся, чтобы еще раз посмотреть на последствия жертвы всесожжения, которые все еще виднелись на экране.

– Несмотря на то, что он знал, что был прав, – сказал Линго, не глядя на Палмера, – несмотря на то, что он знал, что дал человечеству единственный шанс, он не смог выжить с этой мыслью. Он убил себя, Джей, в конце концов он убил себя.

– Что ты хочешь от меня, Дирк? – тихо сказал Палмер.

Линго повернулся к нему, его глаза горели ярким пламенем, но были пусты.

– Что я хочу, Джей? Я хочу, чтобы ты мне что-то сказал. Скажи, что мы были правы, или скажи, что мы были не правы. Я хочу знать, Джей. Наверное, я хочу, чтобы меня судили знающие меня люди.

– Именно поэтому ты отказывался рассказывать мне, что должно будет произойти, Дирк? – спросил Палмер. – Ты не хотел, чтобы я жил с тем, с чем тебе приходится жить сейчас.

– Да. Конечно. Чем меньше умов знает об этом, тем лучше.

– Я не могу тебя судить, Дирк, – сказал Палмер. – Не могу судить, потому что не могу представить себя на твоем месте. Никто не может тебя судить. Ни у кого нет такого права. Но я уважаю тебя, Дирк, так же, как ты уважаешь Макдэя. И этого, наверное, должно быть достаточно для кого угодно.

Линго уныло улыбнулся.

– Ты прав, Джей, – сказал он. – Это все, чего мы можем ожидать, и все, чего можно хотеть. Спасибо!

– Одно можно сказать точно, – заметил Ортега, глядя на экран, – нам лучше убираться отсюда как можно быстрее, прежде чем докатится волна.

Линго сел в кресло пилота.

– Хорошенько посмотрите на то, что остается от Солнечной системы. Это последний раз, когда люди могут ее лицезреть.

Затем он нажал кнопку, и они ушли в стазис-пространство.

Палмер часами лежал на своей койке, пытаясь переварить то, что случилось, и то, что будет дальше. Три века истории за мгновение повернулись совершенно в противоположную сторону; три века истории, а также три десятилетия его жизни.

Человечество стало повелителем. И хотя оно об этом еще не знало, хотя сияние, послужившее единственным памятником родине человечества, еще несколько десятилетий не достигнет миров Конфедерации, люди Конфедерации уже унаследовали всю галактику. Унаследовали – вот единственное правильное слово.

Потому что для уничтожения мощи Дуглаарской империи нужна была великая смерть – смерть Солнечной системы и пяти миллиардов солариан. Ценой жизни всегда является смерть.

Невзирая на все, что он сказал Линго, Джей Палмер чувствовал тяжесть всех этих смертей. Ведь именно от него и от таких людей, как он, зависело, будут ли эти смерти иметь значение, не останутся ли они бессмысленными.

Цитадель Солнца прошла испытание историей. Теперь все остальное человечество должно оправдать эту жертву. Цитадель Солнца была мертва, и теперь Конфедерация также должна была в своем роде умереть. Эта смерть должна дать дорогу новому порядку, при котором люди будут сами править собой, а не подчиняться машинам, порядку, при котором люди будут прославлять свою человечность, а не отказываться от нее в страхе.

«И это пройдет» – такова была всеобщая правда истории. Но к этому древнему закону теперь нужно добавить важное заключение: «И это пройдет, но человек восторжествует».

Больше не было солариан, и теперь не должно остаться людей Конфедерации. Только Человек.

– Пойдем-ка на пункт управления, – сказала Робин Морель, заглянув в его каюту. – Мы выходим из стазис-пространства.

Когда Палмер пришел туда, корабль все еще оставался в стазис-пространстве. Все остальные уже были внутри.

– Почему мы выходим из стазис-пространства сейчас? – спросил Палмер. – Мы провели там всего лишь несколько часов. Здесь же полная глушь.

– Все верно, все верно, – ответил Линго практически с прежней оживленностью в голосе. – Совершенная глушь.

Остальные солариане как будто тоже восстановили свои душевныесилы и чуть ли не улыбались друг другу.

Однако несколько часов назад умерло пять миллиардов человек.

Фрэн Шеннон кивнула Линго, и Линго выключил генератор стазис-пространства. Хаотичное безумие стазис-пространства замерцало и исчезло. Появились звезды. Они находились в обычном космосе, в огромном, практически неосвещенном, мертвом космосе между звездами, на полпути между Солнечной системой и Центавром. Здесь не было ничего, совершенно ничего. Даже сверхновая Солнца не была видна, так как образ этого ужасного события разлетался по Вселенной со скоростью света, и яркий свет не будет виден в этом месте еще два года. Солнце было всего лишь еще одним крохотным огоньком среди тысяч других безымянных звезд, освещавших пустую черноту.

Палмер уставился на бесконечную тьму. «Почему они вышли из стазис-пространства именно здесь?» – недоумевал он. Было что-то в этой захолустной бездне, что пробрало его до костей. Почему?..

– Вон там, – сказала Фрэн Шеннон, наведя красную окружность индикатора на скопление пяти ярких точек, за которыми едва угадывались диски.

«Но это невозможно! – подумал Палмер. – Здесь не видно ни одного диска звезды!»

Ведь они находились в двух световых годах от Солнца, а Солнце было ближайшей звездой. Здесь, в межзвездном космосе, не могло быть ничего, что издалека виднелось бы в виде диска. Просто не могло! Однако в окружности индикатора на экране четко были видны пять дисков.

– Что это? – прошептал Палмер. – Здесь не может быть планет…

– Это не планеты, – сказал Линго, изменяя высоту корабля в пространстве, чтобы диски в окружности индикатора находились по центру индикатора курса корабля.

– Но мы очень далеки от любых звездных систем! – воскликнул Палмер.

– Это и не звезды, – сказал Линго, включая силовой привод корабля, – и они гораздо ближе, чем тебе кажется. Смотри.

Все быстрее и быстрее они приближались к загадочным объектам, и пять близко расположенных друг к другу дисков росли и росли, пока не стали сферами, пока не стали видны все детали, пока пять дисков не превратились в пять шаров, пока не стало очевидно, что это… что?

Палмер смотрел во все глаза, но не понимал.

Они были слишком маленькими, чтобы являться планетами, но это были сферы. Пять небольших планетоидов в тесном строю, каждый, возможно, по десять миль в диаметре.

Когда они приблизились, Палмер понял, что эти сферы не были похожи ни на одни из ранее видимых им планетоидов. Все пять были идеальными сферами, пять идеальных сфер плавали вместе в полной глуши.

Они приблизились еще на милю или две к этой формации.

У Палмера опустилась челюсть. Он глазел в восхищении.

Сферы были металлическими.

Не скалы, содержащие металл, а настоящий, обработанный металл. Металлические листы. Они были искусственного происхождения. Пять идентичных металлических сфер. На них не было никаких маркировок, никаких внешних установок, кроме… кроме того, что однозначно выглядело как антенны силового привода, равномерно распределенные по экваторам. Они без сомнения были творением рук разумных существ!

Что… что, во имя космоса, это такое?

Линго засмеялся:

– Какой-то циничный острослов назвал их «лесовозами». Название прижилось. Это космические корабли.

– Корабли!? – воскликнул Палмер. – Но это невозможно! Я не математик, но знаю, что есть так называемое уравнение Хаякавы, которое ограничивает стазис-поля пузырями диаметром в пятнадцать сотен футов. Иначе все могло бы быть по-другому… Мы могли бы строить корабли любых размеров, так как теоретические размеры силовых полей не имеют границ. Предполагаю, что теоретически можно было бы перемещаться на планете. Но просто невозможно создать стазис-поля достаточно большого размера, чтобы такие… «лесовозы», чем бы они ни были, могли летать от звезды к звезде!

– Ты совершенно прав, Джей, – сказал Линго. – Тем не менее «лесовозы» – это космические корабли. В конце концов, что, по-твоему, произошло с населением Цитадели Солнца?

Палмер ошарашенно уставился на Линго. Цена, которую заплатило человечество, которую заплатила Солнечная система, была чем-то невероятным, чем-то таким, что он пытался изо всех сил забыть. Теперь Линго снова вытащил это на поверхность, и Палмеру вновь пришлось переживать те ужасающие моменты.

– Я… я думал, что не стоит упоминать об этом, Дирк, – мягко сказал он. – Я понимаю, что нужно было принести жертву, если человечеству необходимо выжить, но даже в этом случае…

Линго смотрел на него так, словно видел в первый раз. Затем лицо его озарилось пониманием, во взгляде стало читаться некоторое удивление, после чего взгляд стал растерянным, потрясенным.

– А я ведь в который уже раз недооценил тебя, Джей! – сказал он. – Когда ты был готов простить и принять наше решение, я естественным образом думал, что ты понимаешь… Но ты, должно быть, смог вникнуть в логику нашего мышления гораздо глубже, чем мы сами. Да, мы бы принесли в жертву пять миллиардов солариан, чтобы спасти человечество, если бы это был единственный выбор. Теперь-то я понимаю, что, если бы нам нужно было это сделать, то мы бы, нимало не сомневаясь, так бы и поступили. Сама эта мысль настолько ужасна, что хочется как можно скорее выбросить ее из головы. Но Джей, ты же помнишь, как я говорил, что внешние спутники, Марс и Луна, были эвакуированы.

– Да, но куда их эвакуировать, кроме как на Землю? А Земля…

– Ну как же ты не поймешь, Джей? Вся Солнечная система была эвакуирована. Каждый человек на каждом последнем обитаемом небесном теле, включая Землю.

– Но как? Куда?

– Туда, – сказал Линго, показывая на пять огромных металлических шаров, парящих в космосе. – В «лесовозы».

– Что? Какими бы они большими ни были, пять миллиардов человек не могут там жить. Эти железяки никогда не смогли бы перевозить достаточно еды, воды или воздуха. И даже если бы могли, люди там начнут умирать от старости до того, как достигнут планет Конфедерации. Эти штуки не смогут перейти в стазис-пространство!

– Ты и прав и неправ одновременно, Джей, – сказал Линго. – Ты прав в том смысле, что «лесовозы» не могут двигаться быстрее света. Ты прав, что там нет еды, или воды, или воздуха в достаточном количестве для пяти миллиардов человек. И ты прав, говоря, что «лесовозы» достигнут Конфедерации, когда живущие там люди умрут от старости. Однако, Джей, есть одно «но»! Вспомни древнюю историю. Человечество устремилось к звездам до того, как было открыто стазис-поле, – как минимум к ближайшим звездам. И как оно это сделало?

– Погружалось в анабиоз, разве нет? По-моему, это называлось «глубоким сном».

– Понятия не имею, как они это называли, но точно знаю, как это происходило. Они просто замораживали себя в жидком гелии. Поскольку они двигались только по межзвездному пространству, а холод космоса поддерживал гелий при температуре близкой к абсолютному нулю, они пребывали в анабиозе, пока не достигли места своего назначения.

– Ты хочешь сказать…

– Да, Джей, – улыбнулся Линго. – Наши «лесовозы» – нечто большее, чем емкости жидкого гелия с силовыми приводами. Не забывай, что мы хорошо понимали, что произойдет, уже многие годы. Поэтому все население Солнечной системы было заморожено в жидком гелии два года назад и тогда же «лесовозы» начали свой долгий путь. Ты знаешь, что люди в анабиозе не требуют еды, воды, воздуха и даже пространства, чтобы двигаться. А пять сфер, каждая по десять миль в диаметре, могут вмещать очень много людей в состоянии анабиоза, когда они там упакованы как дрова.

– Но… но… куда летят эти «лесовозы»? Что вы собираетесь делать с… с пятью миллиардами сверхлюдей?

– Не сверхлюдей, Джей! – резко сказал Линго. – Просто людей. Не сверхчеловек, а полноценный человек. Эти пять миллиардов людей составляют примерно миллиард органических групп. Пока эти органические группы пребывают друг подле друга, не будет необходимости держать все пять миллиардов в каком-либо одном месте. Как ты уже знаешь, органическая группа – это полноценная единица, маленькая, самодостаточная культура. Каждый человек в этой группе обладает по крайней мере одним талантом. Не думай о «лесовозах» как о проблеме, Джей. Они – нечто совершенно иное. Они – хранилища лучшего сокровища в истории человечества, единственного настоящего сокровища: людей. В Конфедерации существуют сотни планет. На каждой можно разместить как минимум пару миллионов человек. Эти пять миллиардов солариан будут расселены по всей Конфедерации. Они станут единым целым с остальным человечеством, пять миллиардов сольются с сотнями миллиардов, как несколько капель воды вольются в море.

– Не совсем верная аналогия, – сухо сказал Палмер. – Это не пять миллиардов обычных людей, Дирк, что бы ты ни говорил. Они отличаются от конфедератов, и я вынужден признать это, в лучшую сторону. Они полностью преобразуют человечество… если человечество позволит им выжить.

Линго медленно улыбнулся.

– Ты прав, – сказал он, – но разве этого стоит бояться? То, чему мы научились, чем мы стали, будет наследием всего человечества. В сущности, нет разницы между людьми Солнечной системы и людьми Конфедерации. Люди Конфедерации также обладают талантами, только они еще недостаточно развиты. Например, ты, Джей, возможно, являешься латентным мастером игры и лидером. Куровски – латентный лидер, иначе он бы никогда не стал Главмаршалом. Да, человечество изменится, оно станет пробужденным. Оно откроет в себе весь потенциал человечности, станет тем, чем ранее не могло представить себя даже в самых умопомрачительных мечтах. И ты, Джей, являешься ключом.

– Я?

– Да, ты. Ты доказал, что это возможно, что гражданин Конфедерации может интегрироваться в органическую группу солариан. Ты был подопытным кроликом в нашем эксперименте, и эксперимент завершился успешно. Теперь ты понимаешь всю значимость этого опыта. Ведь в следующие десятилетия всему человечеству придется организовать себя в такие же органические группы. Ты стал первым, но не будешь последним. Великая неизвестная величина в нашем плане была найдена: люди Конфедерации могут меняться и развиваться. История человечества только начинается. А то, чем мы станем в конце, неспособен представить себе никто из ныне живущих. Но понятно одно, Джей: такие лидеры, как ты, поведут за собой ваших людей… наших людей. Людей, которые могут выйти за рамки Конфедерации и оставить позади память о потерянной Солнечной системе, и дальше быть просто людьми… Что, конечно, довольно непростая вещь сама по себе.

И Палмер понимал в глубине своего сердца, что все так и есть. Он плечом к плечу с соларианами сражался и победил. Вместе, в не такие уж далекие времена, когда человечество снова станет единым, они двинутся вперед, солариане и люди Конфедерации пойдут плечом к плечу навстречу будущему.

Палмер смотрел в космическое пространство, на незначительный огонек, который был когда-то Солнцем, на Солнце, отблеску которого исполнилось почти два года, на свет, который мог осветить миры Конфедерации на десятилетия и десятилетия вперед.

И когда наконец свет сверхновой по имени Солнце достигнет миров Конфедерации, чтобы осветить их небеса на несколько необычайно ярких дней, люди поймут, что это вовсе не погребальный костер человечества, а заря дивного завтрашнего дня.

Свет, который не погаснет никогда.

Оглавление

Жук Джек Баррон

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Эпилог

Солариане

  Глава I

  Глава II

  Глава III

  Глава IV

  Глава V

  Глава VI

  Глава VII

  Глава VIII

  Глава IX

  Глава X

  Глава XI

  Глава XII

  Глава XIII

Пожертвовать