За тридевять земель [Сергей Артемович Маркосьянц] (fb2) читать постранично, страница - 4

искрились в тени пушистых — недлинных, но очень пушистых — ресниц. Сейчас они казались синими — наверное, в них отражается небо. На самом деле глаза зеленые, как речная вода.

Ему хотелось спросить: «Ну что ты знаешь? И кто он? Может быть, я? Наверное, не я? Совсем не я»...

Глаза говорили: «Ах, не скажу». Но это глаза. А губы... Он вначале даже не поверил. Губы тихо шепнули:

— Я тебе, Толя, все скажу...

Солнечный зайчик — наверное, от руля — упал ей на щеку.

— Все-все... Когда-нибудь, не сейчас.

И вдруг вспомнила про велосипед, рассыпала по степи трель звонка.

— Оля...

Но она уже не слышала его. Издали до него донесся переливистый смех. А может быть, это еще висели в воздухе отголоски трели.

— Оля!

Ветер надул ее кофточку и, может быть, даже приподнял над землею. Оля как бы плыла по воздуху — легко и стремительно. Это было обманчивое впечатление: впереди ложбина, и Анатолию не виден велосипед. Он мог бы догнать ее в два счета. Но что-то удерживало его на месте. Слова, сказанные Олей, были здесь, возле него, и он спешил их понять, как если бы они могли раствориться в воздухе. А она ускользала все дальше и дальше и ни разу не оглянулась.

Анатолий резко перекинул ногу через седло. Когда он спустился в ложбину, Оля была уже на гребне степного переката. Теперь он видел всю ее маленькую, крепкую фигурку — она четко вырисовывалась на фоне лазурного неба. Отсюда, снизу, казалось, что там, наверху, дорога делает немыслимый скачок, устремляясь прямо в синюю бездну. Это впечатление было совсем уж обманчивым: за перекатом пологий спуск. Поднимешься на гребень, и вот она перед тобой станица. Лежит в огромной зеленой котловине — сразу не окинешь взглядом, не поймешь, что к чему. Сады и кущи, сады и кущи... Из-за пышных крон проглядывают то белая стена, то сверкающая в лучах солнца оцинкованная крыша, то нарядно подстриженная камышовая стреха... И все словно плывет по голубому океану. Не станица, что-то сказочное.

В первый раз они обнаружили это вчера. Поднялись на бугор и долго смотрели вниз. То, что открылось перед ними, волновало, и слова не находились, а может быть, были лишними. Конечно, лишними. И без слов их что-то связывало. Оно жило в самом молчании — теплое, лучистое, понятное и непонятное.

Оля уже спрыгнула с велосипеда и махала ему рукой.

Когда он подошел к ней, она смотрела вниз — на станицу.

— Оля!

Она дунула на прядку волос, упавшую ей на лоб, и вскинула на него глаза. Он сжал ладонями руль так, что скрипнули резиновые накладки.

— Оля, ты должна сказать мне все!

Она отодвинулась от него, словно не понимала, что ему нужно, и удивлялась. Но это удалось ей только на мгновение. Глаза тут же сказали: «Сейчас... Сейчас...» И дрогнули, заискрились — по речной глади прокатилась веселая рябь: «Ах, нет, не скажу...»

У нее всегда так, без перехода. Он решительно подвинулся к ней:

— Ты должна сказать. Потому, что... потому...

На речной ряби ярче заиграло солнце.

— А ты догонишь меня?

И скользнула вниз, и как там, в ложбине, рассыпала на всю степь трель звонка.

Он крикнул ей вслед:

— Я люблю тебя! Люблю!

Оля не отозвалась, будто не слышала.

* * *

Машину резко встряхнуло. Сквозь раздвинутый полог Груздев увидел, что дорога уже не бетонная, а выложенная брусчаткой. Значит, свернули в сторону. Туман по-прежнему был густым. Редкие артиллерийские разрывы — теперь уже не выстрелы, а разрывы — слышались справа. Но они тоже были отдаленными. Как видно, колонна двигалась по рокаде, вдоль фронта.

Но что было дальше? Там, на степной дороге...

— А ты догонишь меня?

Он выждал, чтобы Оля отъехала подальше, и ринулся вниз так стремительно, что в ушах засвистел ветер. Поравнялись на мосту. Она заговорила первой:

— Толя, а знаешь...

И совсем неожиданно:

— Сколько сейчас времени?

Он глянул на часы:

— Без двадцати одиннадцать.

— Поехали.

— Но мы и так едем.

— Надо скорее.

И снова глаза заискрились в улыбке: «Я знаю что-то такое, чего никто не знает...»

Ну и знай! Знай! Спрашивать не стану. Нет, Анатолий этого не сказал. Отвернулся и с подчеркнутым вниманием стал разглядывать свои часы. Они у него большие, во всю ширину руки, как компас. Новенькие, совсем новенькие. Кировские. Их купили старшие братья — Федор и Михаил. В складчину, еще зимой. А подарили недавно. Преподносили Михаил и жена Федора — Серафима. Сам Федор еще в апреле ушел на летние военные сборы. Дарили по случаю — Анатолию исполнилось семнадцать. Это была традиция. Ее завел еще отец, матери тогда уже не было. Старшему сыну подарил свою именную шашку, принесенную с гражданской войны. Сам и повесил над Федоровой кроватью. Михаилу отвез в город готовальню — он учился тогда в техникуме. А вот Анатолия не дождался. Умер в тридцать девятом...

Отец часто говорил: «Человек силен правдой. Никогда не криви душой, Анатолий». Но он и не кривит. Сказал Оле напрямик. А если она молчит... Это ее дело. И не надо спрашивать. Но может быть, она не услышала? Тогда он должен сказать...

Он поднял голову --">

Пожертвовать