Предназначенная невеста (ЛП) [Мэгги Коул] (fb2) читать онлайн

Мэгги Коул Предназначенная невеста

ПРОЛОГ

Шон О'Мэлли-младший

Во времена моего отца войны между кланами мафии велись по всему миру. Преступные семьи заключали союзы для защиты от врагов. Мосты либо возводились, либо сжигались на тайных встречах.

В одно мгновение могли вспыхнуть войны. Одни организации процветали, другие исчезали бесследно, и весь мир был свидетелем их взлетов и падений.

Детали могли оставаться в тени, но разрушения и доказательства победы или поражения сияли так ярко, что ослепляли каждого, кто осмеливался смотреть.

Сегодня все иначе.

Союзы существуют, но доверять им, всегда риск. Неважно, кто это, кровный родственник, лучший друг или возлюбленный. Тот, кто ближе всего, может оказаться врагом в любой момент.

И сделки в Даркнете заключаются в самых глубоких расщелинах Ада. Кровавая бойня остаётся в тени, видимая лишь для тех, кто страдает или упивается её безумной славой.

До тех пор, пока лично не переступишь врата ада, никогда не узнаешь своего истинного врага. Так что дни войн между кланами прошли. Теперь есть только одно место, которое определяет, кто выживет, а кто умрет.

Вся сила сосредоточена в более сложной, быстро развивающейся и пугающей вселенной.

Дисциплина, месть и преданность: фундамент тайного общества, куда вход открыт лишь избранным. Но помни, ты всегда будешь стремиться подняться на следующий уровень, зная, что могущество находится в пределах досягаемости, но заполучить его почти невозможно. Так что выбирай жену с умом. Ты не сможешь двигаться дальше без нее. У нее должны быть те же амбиции, что и у тебя, ведь как только вы будете посвящены и произнесете свои клятвы, пути назад не будет, даже после смерти.

Только те, кто отмечен священным черепом, знают, кому можно доверять. И называют они этот мир, одним словом.

Преисподняя.

ГЛАВА 1

Шон О'Мэлли-младший

— С днем рождения, дорогая Шэннон, с днем рождения тебя! — Поют все в пабе, а затем раздаются бурные овации, от чего я невольно морщусь.

Моя кузина Шэннон сияет, ее лицо светится от двадцати восьми мерцающих свечей, украшающих роскошный шоколадный торт.

— Загадай желание, — щебечет тётя Нора, ее радостная улыбка становится шире, а на глазах наворачиваются слезы.

Дядя Борис притягивает тётю Нору ближе к себе, выглядя таким же гордым, как и его жена.

Шэннон делает глубокий вдох задувая свечи.

По пабу снова раздаются оглушительные аплодисменты и возгласы, и Зара поднимается на цыпочки, наклоняется ко мне и говорит:

— Пора ещё по одной.

Волоски на моей шее встают дыбом, и знакомое ощущение в животе снова дает о себе знать. Оно появилось в тот самый момент, когда она вошла в паб в коротком мини-платье и на шпильках. Её тёмные волосы ниспадают длинными локонами, а голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, сверкают. Пухлые губы, накрашенные красной помадой, не дают покоя моему разуму, вызывая в нем совсем непристойные мысли.

Я стараюсь не обращать на это внимания. Зара — лучшая подруга моей сестры, и мы знакомы с ней с детства. Если бы я сделал хоть шаг в её сторону, Фиона вынесла бы мне весь мозг. И неважно, что мне 36, а Заре 30. Тот факт, что мы повзрослели, не мешает моей сестре постоянно повторять, чтобы мы не переходили черту. К тому же Лука, отец Зары, убьёт меня, если я попытаюсь что-то с ней сделать.

Но я не спорю и не останавливаю себя от того, чтобы пойти за ней в бар.

— Еще пинту и...

Я бросаю взгляд на пустой бокал мартини Зары и поддразниваю:

— Что у нас сегодня за модный коктейль?

Она хлопает ресницами, в её взгляде кружится озорство и что-то ещё... что-то притягательное и запретное.

Я напоминаю себе, что это всего лишь моё воображение.

Она ухмыляется, уменьшая пространство в моих штанах до такой степени, что становится больно.

Господи, мне нужно взять себя в руки.

Это же Зара.

— Это мартини с шартрезом, Шон, — щебечет она.

— Я даже не собираюсь спрашивать, что это, как это пишется или где ты его откопала, — вздыхаю, делая вид, что раздражен.

— Прекрасно. В любом случае я не могу тебе этого сказать.

Я вскидываю брови и наклоняюсь к ней ближе.

— Это ещё почему?

Она некоторое время изучает мое лицо, поджимая свои красные пухлые губы, затем облизывает их, наклоняя голову набок.

Кровь кипит еще сильнее, и боль пронзает меня ниже пояса.

— Это было в секретном месте, — отвечает она.

— Ну, теперь ты должна мне рассказать, — заявляю я.

— Значит, пинту и мартини с шартрезом? — раздраженно вмешивается Молли.

Я резко переключаю внимание на неё.

— Извини, да.

Хмурясь, она берёт пинту и подставляет её под кран, потянув рычаг.

— Что это с ней? — шепчет мне на ухо Зара.

Я стискиваю челюсти, желая, чтобы мой член успокоился.

Не думай об этом.

Я бросаю взгляд на Молли, барменшу, которая работала в пабе «O'Malley» столько, сколько я себя помню. Она всегда либо в хорошем, либо в плохом настроении. Никогда не знаешь, какую Молли сегодня встретишь, но я к этому привык. Поэтому я пожимаю плечами и отвечаю:

— Кто его знает.

Молли с глухим стуком ставит передо мной пинту и берётся за металлический шейкер.

Фиона встает между нами.

— Давай два, Молли. Пожалуйста, и спасибо.

Молли даже не смотрит на неё, лишь бормочет:

— Конечно.

— Что случилось? — спрашивает Фиона.

Оставлю своей сестре возможность разворошить это осиное гнездо и влезть в чужие разборки.

— Это мой сигнал выйти наружу, — объявляю я, хватая свою пинту и быстро направляясь к выходу. Облегчение наполняет меня по мере того, как я отдаляюсь от Зары. Убеждаю себя, что всему виной алкоголь.

Добраться до задней части паба непросто. Здесь полно О'Мэлли, О'Конноров, Ивановых и Марино. Я знаю здесь каждого, и меня несколько раз останавливают на разговор К тому времени, как я наконец выхожу наружу, мой член успокаивается, но моя проблема преследует меня.

Несмотря на то что на улице холодно, Зара сидит в кресле, скрестив длинные ноги и покрываясь мурашками. Она постукивает бледно-розовыми ногтями по столу, погруженная в то, что читает на своём телефоне. И выглядит она явно не радостной: её брови нахмурены, в выражении: тревога или даже... расстройство.

Против воли я пробираюсь сквозь толпу людей, снимаю пиджак и накидываю ей на плечи.

Она удивленно поднимает взгляд.

Я отодвигаю стул рядом с ней и плюхаюсь. Ухмыляюсь, склоняюсь ближе к её лицу и спрашиваю:

— Твой мир трещит по швам?

Она отрывает взгляд от меня, снова смотрит на экран, затем бросает телефон в сумочку. Она улыбается, но это уже не так оживленно, как раньше.

— Обычные мелочи, — отвечает она.

— Почему-то я тебе не верю? — спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.

Она молчит.

Моя улыбка гаснет, сердце начинает биться быстрее.

— Зара, что происходит?

— Ничего.

Я изучаю ее внимательнее.

— Правда, — настаивает она.

— Что-то происходит. Я знаю тебя целую вечность, — напоминаю я ей.

Она колеблется, открывает рот, но тут же закрывает. Глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

Громкая музыка наполняет воздух, и я оглядываюсь назад. Немногочисленные люди, что были снаружи, заходят в паб, и когда дверь закрывается, гул приглушается.

Я снова смотрю на Зару.

— Здесь только мы, и я умею хранить секреты. Почему у тебя встревоженный вид?

Напряжение между нами растет, она по-прежнему молчит.

Я терпеливо жду, зная, что чаще всего могу добиться от неё ответа, но не в этот раз.

— Это из-за твоего последнего парня?

— Нет. У меня сейчас никого нет. — фыркает она.

Надежда наполняет меня, и я тут же корю себя за это.

— С каких пор? — спрашиваю я.

— Уже как несколько дней, — она пожимает плечами.

— Что случилось? Я думал, ты и Зак снова вместе навсегда, — поддразниваю я, но втайне радуясь. Зак хороший парень, но я никогда не считал его достаточно надёжным для неё. Они встречались несколько лет в колледже, и я был удивлён, когда узнал, что они возобновили отношения.

— Нет! Надо было понять ещё тогда, если всё кончено, значит, кончено, — спокойно заявляет она, явно не особо расстроенная этим.

— Так что же тебя тревожит, если это не Зак? — продолжаю я.

Она барабанит пальцами по столу, глядя на меня.

— Ну же. Ты можешь мне сказать. Обещаю, это останется между нами.

Она отводит взгляд.

Я молчу, пытаясь понять, что же её так взволновало.

Наконец, она поворачивается и говорит.

— Если я задам тебе вопрос, ты ответишь честно и пообещаешь не лезть дальше?

У меня замерло сердце. Я знал, что тут что-то не так. Я киваю и клянусь:

— Обещаю.

Она делает глоток своего напитка и ставит бокал на стол. Ёе глаза темнеют.

Проходит несколько секунд, прежде чем я нарушаю тишину.

— Что бы это ни было, ты можешь спросить меня.

— Если бы ты мог узнать о своём отце всё, что только пожелаешь, ты бы это сделал? — вдруг выпаливает она.

Холодок пробегает по моей спине. Гнев, печаль и утрата, которые всегда вспыхивают при мысли об отце, накрывают меня с новой силой.

— Да, — не колеблясь, отвечаю я.

Она глубоко вздыхает и кивает.

Я снова оглядываюсь, убеждаясь, что мы всё ещё одни. Затем наклоняюсь ближе, сбитый с толку, но не в силах сдержаться.

— Как ты вообще можешь что-то знать о нём?

Она делает едва заметный жест в мою сторону, словно ставит точку в разговоре.

— Я сказала, больше никаких вопросов. Но, к твоему сведению, это вообще не о твоём отце, а о моём.

Смесь разочарования и облегчения наполняет меня. Если у Зары действительно есть информация о моём отце, которой я не обладаю, то наверняка означало бы, что она вляпалась в историю с теми, с кем лучше не связываться.

— Твой отец внутри. Он в твоей жизни. Я что-то упускаю? — отмечаю я.

Она качает головой и смотрит на небо, бормоча:

— Ты же знаешь, он не станет говорить мне правду.

В моей груди всё сжимается. Зару всегда мучил вопрос, почему её отец появился в её жизни только когда ей было пятнадцать. Родители говорили Заре, будто это было сделано, дабы оградить её от Абруццо, что было правдой, но в то же время она не глупа. Она знает, что каждая семья на этой вечеринке связана с преступным миром, что в каждой истории есть подводные камни, хотя сама Зара остаётся в стороне от наших семейных дел.

Я тщательно подбираю слова, понимая, что мне не стоит судить, ведь я сам мало знаю о том, что случилось с моим отцом. И всё же я ни за что не хотел бы, чтобы Зара, моя сестра или кто-либо из моих кузин оказались вовлечены в семейный бизнес.

Моя тётя Элейна, имела с этим дело, но она родилась в этом клане и покинула его, чтобы выйти замуж за моего дядю Броуди. Она невероятно крута, но это не то, о чём мечтает большинство женщин. Зара и близко не может сравниться с Элейной по способности управлять кланом. Для этого требуется определённый уровень расчетливой жестокости, а у Зары её нет.

— Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, но в твоей жизни есть отец. Это больше чем то, что есть у нас с Фионой. Иногда мы должны быть благодарны за то, что у нас есть.

Её глаза сузились.

Я вскидываю руки в воздух.

— Что? Ты спросила, и я сказал тебе, что думаю.

Она сжимает челюсти.

— Ладно. — Она допивает напиток, ставит его на стол, затем отодвигает стул, вставая.

Я хватаю ее за руку и встаю.

— Не убегай, как маленькая засранка.

Она ухмыляется.

— Я не убегаю. Я просто прогуливаюсь.

Я пронзаю ее более строгим взглядом.

Она смотрит на мою руку.

— Теперь можешь меня отпустить.

Я не делаю этого. Я подхожу еще ближе. Вопрос, который она мне задала, таит в себе слишком много тревожных сигналов, самый большой из которых заключается в том, что она может быть в опасности. Если кто-то пытается выведать у нее подробности об отце, он явно не на нашей стороне. А это значит, что они наши враги. Поэтому я требовательно спрашиваю:

— Скажи, кто сообщил тебе, что у них есть информация о Луке?

— Никто, — лжет она.

Я недовольно рычу.

— Ты думаешь я глупый?

— Брось, Шон.

— Зара, некоторые вещи не должны выходить наружу. Если твой отец думает, что его прошлое должно быть...

— Но ты бы стал разбираться в прошлом своего отца, — обвиняет она.

Я молчу, мое сердце колотится сильнее.

Она хмыкает.

— Ты не понимаешь, насколько это лицемерно?

— Это другое.

— Нет, это не так, — выпаливает она.

Я стою на своем.

— Это не одно и то же.

— То, что твой отец умер, не означает, что это меняет мою ситуацию, — заявляет она.

Между нами нарастает напряжение.

Мое беспокойство перерастает в страх. Я предупреждаю.

— Не вступай в мир, не предназначенный для тебя, Зара.

— Что это значит? — бросает она в ответ.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сохранять спокойствие, но от мысли о том, что Зара будет взаимодействовать с нашими врагами, мне становится дурно.

— В мире твоего отца ничто не дается даром. Если кто-то что-то знает, за эту информацию приходится платить. Сомневаюсь, что ты захочешь это делать.

— Почему? Потому что я женщина? — негодует она.

— Да.

Она смотрит на меня.

— Ты шовинист.

— Подай на меня в суд.

Она вырывается из моей хватки и скрещивает руки на груди, заявляя.

— Элейна может обвести вокруг пальца любого мужчину из всех этих семей. Если ты хочешь, чтобы я это продемонстрировала, я зайду и создам ситуацию, а потом позволю ей проявить свои способности.

Я усмехаюсь.

— Тебе не обязательно это делать. Я не спорю с тобой.

— Ха! Вот видишь! Доказал, что ты ошибаешься!

Я сокращаю расстояние между нами, хватаю её за затылок и наклоняюсь к её лицу.

— Нет. Ты не Элейна. Если уж на то пошло, никто не может быть ею. Так что перестань вести себя так, будто ты та, кем не являешься, потому что всё, что ты сделаешь, это попадёшь в ситуацию, в которой не должна быть.

Она задыхается, её глаза горят огнём, её фирменный аромат, который она создает из нескольких духов, каким-то образом становится все более интенсивным между нами. Она опускает свои голубые глаза на мои губы, поджимая свои.

Пульс бешено отдается в ушах. Ее горячее дыхание смешивается с моим. Ветер кружит вокруг нас, и я обхватываю ее второй рукой, чтобы защитить от него, прижимая ближе к себе.

— Перестань быть маленькой язвой, — шепчу я, несмотря на то, что своим поведением она просто издевается над моим членом.

Она тяжело сглатывает, прижав взгляд к моему рту, и говорит:

— Я сказала больше, чем следовало. Давай забудем об этом разговоре.

Моя эрекция упирается в ее живот, вены горят от желания, которого у меня не должно быть. По крайней мере, не в отношении нее. Но я не в силах сдержаться. Я предлагаю:

— Может, мне нужно посадить тебя к себе на колени и шлепать по заднице, пока ты не расскажешь мне, в чем дело.

Она смотрит на меня с открытым ртом, ее щеки горят, а грудь все быстрее поднимается и опускается напротив моей.

Музыка выводит нас из состояния транса. Фиона выходит на террасу с Шэннон и ещё несколькими друзьями.

Моя сестра неодобрительно смотрит на меня. Это не первый раз, когда она застает нас в момент, когда наши руки оказываются друг на друге, хотя между нами никогда ничего не было. Она стремительно направляется к нам, вмешиваясь:

— Что здесь происходит?

Я отпускаю Зару.

— Ничего.

— Это не похоже на «ничего», — утверждает Фиона, переводя взгляд с нас на нее.

— Он прав. Ничего особенного, — соглашается Зара, затем берет сумочку со стола, проходит мимо нас и добавляет: — Мне нужно еще выпить.

Фиона смотрит ей вслед, а затем поворачивается ко мне.

— Что это было?

— Не твое дело. Успокойся. — Я притягиваю Шэннон к себе и целую ее в щеку. — С днем рождения! Я не мог добраться до тебя, потому что внутри было уйма народу.

От неё исходит счастье. Она обнимает меня в ответ.

— Спасибо, что пришел.

— Как будто я мог это пропустить.

— Ну, я знаю, что ты занят своими бесконечными боями, мистер Чемпион, — поддразнивает она.

Я тяжело вздыхаю.

— И ты тоже.

— Не морочь ему голову, — добавляет Фиона.

Гордость наполняет черты лица Шэннон, напоминая мне о том, как Борис смотрел на нее раньше.

— Мне нужна твоя услуга, — говорит она.

— Все что угодно для моей любимой кузины, — отвечаю я.

Ее лицо светлеет еще больше.

— В таком случае мне не должно быть стыдно попросить о четырех местах в первом ряду на твой следующий бой? — спрашивает она.

Я усмехаюсь.

— Нет. Я всё устрою.

— Ура! Спасибо, Шон! Ты лучший! — хлопает она.

— С днем рождения! — Я снова обнимаю ее.

— Спасибо!

Я прохожу мимо них и возвращаюсь обратно, осматривая паб в поисках Зары. Прежде чем я успеваю ее найти, я натыкаюсь на Максима Иванова.

Его сильный русский акцент наполняет воздух.

— Шон, хороший был поединок прошлой ночью.

— Спасибо.

Дядя Киллиан подходит к нему. Он обнимает меня за плечи, хвастаясь:

— Парень всему научился у великого. У меня.

— Это спорно, — фыркает Максим.

— Ты нанес джеб так, как я тебя учил! — заявляет Киллиан

— Ты имеешь в виду, как его учил я, — говорит мой отчим Данте, присоединяясь к нам. Затем он добавляет: — Твоя мама искала тебя всю ночь.

— Где она? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, но замираю, когда вижу, как Зара разговаривает с незнакомым темноволосым парнем.

— Она сидит в большой передней кабинке с другими женщинами, — сообщает Данте.

— Спасибо, что сообщил. Увидимся позже. — Я пробираюсь сквозь толпу, но останавливаюсь, когда приближаюсь к Заре.

— Я еще не приняла решения, — заявляет она.

Волосы на моих руках встают дыбом.

— Время идет, — предупреждает парень.

— Время для чего? — вмешиваюсь я.

Зара замирает, затем медленно встречается со мной взглядом.

— Не лезь не в свое дело, Шон.

Я снова сосредотачиваюсь на мужчине. Я протягиваю руку.

— Шон О'Мэлли. Кажется, мы не знакомы. Как тебя зовут?

Он поднимает подбородок, расправляет плечи и пожимает мне руку. Он уверенно объявляет:

— Джон Смит.

— Джон Смит? — повторяю я.

— Ага.

Я вскидываю брови, глядя на Зару.

— Что? — спрашивает она.

— Джон Смит?

— Что не так с его именем?

— Получается, что у него совершенно случайно одно из самых распространенных имен на земле? — хмыкаю я.

— Ничего не могу поделать, чувак. В любом случае, я опаздываю на другое мероприятие. Поговорим позже, Зара, — вмешивается он.

Черта с два.

— Позволь мне проводить тебя, — предлагаю я, но это не выбор. Я кладу руку ему на спину, чтобы направить его к двери.

— Шон, — резко говорит Зара.

Я поворачиваю голову и самым строгим голосом предупреждаю:

— Оставайся здесь.

Она открывает рот, но тут же закрывает его, пристально глядя на меня.

Я веду этого парня, кем бы он ни был, через дверь паба на улицу. Как только мы выходим наружу, я требую:

— Кто ты? И не говори мне, что Джон Смит.

Он никак не реагирует, и что-то мне подсказывает, что его не так-то легко напугать. От этого мне еще больше хочется держать его подальше от Зары.

— Ничего не могу поделать, учитывая, что меня зовут Джон Смит, — отвечает он.

— Чушь собачья.

— Докажи, что я неправ, — бросает он вызов, скрещивая руки на груди и демонстрируя метку возле большого и указательного пальцев.

Мой живот сжимается, будто меня ударили со всей силы. Я пристальнее смотрю на его руку. Это не татуировка, а метка в виде черепа. Вокруг него цветы и перья, или, может быть, листья. Нос в виде перевернутого сердца. С подбородка черепа что-то капает, похожее на кровь, но без цвета, просто омертвевшая кожа от раскаленного металла.

По какой-то причине он кажется одновременно женственным и мужественным. Я всматриваюсь внимательнее, зная, что уже видел его раньше. Я ломаю голову, пытаясь понять, где именно, но не могу вспомнить. Он слишком далеко в моих воспоминаниях, но чувство дежавю слишком сильно, чтобы отрицать, что я вижу его не в первый раз.

Еще один холодок пробегает по моей спине, когда он понижает голос и говорит:

— Ты увидел что-то, что тебе понравилось, Шон?

Я отвожу взгляд от цели, угрожая:

— Я спрошу еще раз. Кто ты?

— Я же сказал. Я Джон Смит, — отвечает он с самоуверенной ухмылкой.

Редко когда я испытываю страх за себя, но тут он вспыхивает во мне, смешиваясь с гневом. И непреодолимая мысль, что этот парень ничего хорошего собой не представляет и должен держаться подальше от Зары, поглощает меня. Кем бы он ни был, от него исходит зло. Я не знаю, как и почему она с ним связана, но я должен это выяснить.

Ярость берет верх.

— Что тебе нужно от Зары?

— Это касается только ее, меня и Преисподнии, — утверждает он.

— Что значит Преисподняя?

Он указывает пальцев на меня.

— Тебе бы хотелось знать, не так ли?

Если бы кто-то другой ответил на мои вопросы таким образом, я бы превратил их в мясо, прежде чем они успели бы сделать следующий вдох. Что-то мне подсказывает, что сейчас не время для этого. Поэтому я использую все свое самообладание, чтобы держать кулаки по бокам.

Я подхожу ближе и резко произношу:

— Слушай меня внимательно. Тебе здесь не рады. Тебе не рады рядом с Зарой. Если ты приблизишься к ней, к пабу, наших единомышленникам или кого-либо еще из моей семьи, я позабочусь, чтобы это был твой последний раз. Всё ясно?

Он не дрогнул. Моя угроза только придает ему силы. Его выражение лица наполнено весельем.

— Тебе еще многому предстоит научиться, Шон О'Мэлли-младший. Обещаю, в следующий раз, когда ты вздумаешь угрожать мне, ты подумай дважды.

Откуда он знает, что я назван тем же именем что и мой отец?

— Да? И почему же? — спрашиваю я.

Его губы дергаются.

— Я думал, ты такой же, как он.

Я замираю, мое сердце готово вырваться из грудной клетки, и тут же спрашиваю:

— Как кто?

Он открывает рот, но его прерывает женский визгливый голос.

— Шон О'Мэлли! Ты здесь!

Я отвожу от него взгляд как раз в тот момент, когда подруга Шэннон, Мелани, обнимает меня.

— У меня дела, — говорю я ей, но чувствую запах текилы от нее. Она слишком неуверенно стоит на ногах, чтобы я мог легко сбросить ее с плеч, не дав ей упасть.

— Ты так хорошо выступил прошлой ночью! — кричит она мне в ухо.

Я съеживаюсь и осторожно отталкиваю ее.

— Спасибо. Иди внутрь, поговорим через несколько минут. — Я открываю дверь и жестом прошу ее пройти мимо меня.

Она кладет руку мне на щеку, проходя через дверь, покачивая бедрами.

Я поворачиваюсь, чтобы закончить разговор, и замираю.

Я стою совершенно один на тротуаре.

Джон Смит исчез, словно призрак, унеся с собой все ответы на мои вопросы.

ГЛАВА 2

Зара Лучиана Марино

Я не могу оставаться в пабе. Понятия не имею, зачем Джон пришел сюда или откуда он вообще узнал, что я здесь. И всё же это не должно меня удивлять, он всегда появляется неожиданно.

Он объявился полгода назад. Я выходила с занятия по спиннингу около шести утра. В кромешной тьме царил ледяной холод. Пот покрывал мою кожу, но я была рада такой резкой прохладе.

Я все еще тяжело дышала, спеша из спортзала домой, чтобы принять душ перед работой. Моего водителя, Калоджеро, нигде не было видно, что было необычно.

Мой чрезмерно заботливый отец дал ему строгие указания всегда приходить пораньше и никогда не заставлять меня ждать. И это было не так, как у некоторых девушек, чьи отцы их баловали и приучали требовать от тех, кто у них на службе. Мой же раздавал приказания исключительно из «соображений безопасности». Поэтому каждое утро, когда я выходила после тренировки, Калоджеро уже ждал меня у обочины.

Я полезла в сумку, чтобы достать телефон, и тут же услышала:

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему ты не видела своего отца, пока тебе не исполнилось пятнадцать?

Моя кровь застыла, и все тепло, оставшееся после тренировки испарилось. Я развернулась, понимая, что единственные люди, которые знали эти подробности, были те, с кем я уже была связана. Но этого темноволосого парня лет сорока я не видела раньше.

Он поднял руки и заявил:

— Тебе не стоит меня бояться.

— Нет? — спросила я, сожалея что мой газовый баллончик или карманный нож, который отец настаивал носить со мной всегда, были так трудно доступны. Я всегда хранила их в застегнутом отделении сумки, думая, что мне никогда не придется их использовать, ведь Калоджеро всегда ждал меня.

Незнакомец подошел ближе, и я не смогла пошевелиться, хотя мне следовало бы отступить. Затем он задал единственный вопрос, на который мой отец отказывался отвечать, как бы я его ни умоляла. Это была наша больная тема, и как бы я ни старалась забыть об этом, всё же она не дает мне покоя. По сей день это терзает меня снова и снова, каждый день.

Джон кивнул и добавил:

— Все ждали тебя.

Сердце забилось, во рту пересохло.

— Все? — еле выдавила я.

Его губы дернулись в ответ на мое замешательство, и выражение лица стало более дружелюбным.

— Тебя, Зара, ждет целый мир, в который немногим дозволено войти. Как только ты войдешь, все ответы, которые ты когда-либо искала, будут в твоих руках.

Мурашки побежали по моей коже, но ящик Пандоры уже был открыт. Любопытство вспыхнуло в моих клетках, пригвоздив меня к асфальту, не давая пошевелиться.

Джон продолжал смотреть на меня так же, как будто знал, что загнал меня в угол и, что я не смогу устоять перед любым его предложением.

Я постаралась казаться бесстрашной и уверенной в себе, приподняв подбородок, расправив плечи и не моргнув глазом под его пристальным взглядом, когда я заявила:

— Если ты собираешься говорить загадками, боюсь, я не смогу тебе помочь.

Из его рта вырвался хриплый смешок. Как будто он не смеялся годами и не знал, что с этим делать.

— Что смешного? — огрызнулась я, снова задаваясь вопросом, что с моим водителем.

Собравшись с духом, он глубоко вздохнул, окинул меня более пристальным взглядом и ответил:

— Скоро все прояснится. Ты поклянешься служить, и взамен все, чего ты желала, будет твоим.

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу, — выпалила я, затем оглянулась. Моя тревога росла, зная, что мой водитель никогда не опаздывает ни по какой причине. Мой отец убьет его.

Где же он?

На лице Джона появилась кривая улыбка. Он подошел ближе, наклонился к моему уху и прошептал:

— Тебе нужны ответы. Богатство. Власть.

— Я уже богата, — пролепетала я.

И тут мои щеки запылали. Богатство моего отца не было чем-то, чем я хвасталась, и я не понимала, почему считаю необходимым спорить с этим человеком, которого до сих пор никогда не видела.

— Ты и представить не можешь, что такое истинное богатство. Но безграничные знания дают тебе силу. А сила дает тебе контроль. И все, чего ты когда-либо хотела, находится внутри, — усмехнулся он.

Я сделала несколько прерывистых вдохов.

— Ты заслуживаешь знать правду о том, почему никогда не знала своего отца. И Преисподняя раскроет её тебе.

Мне следовало сбежать. Но я не смогла удержаться. Я осталась, соблазнённая этой манящей приманкой, возможностью, наконец, получить ответы на вопросы, которые сжирали меня всю сознательную жизнь.

— Преисподняя? — спросила я.

Он отступил назад и приложил палец к своим изогнутым губам резко произнеся:

— Тсс!

Меня охватило еще большее замешательство.

— О Преисподней нельзя говорить никому, кроме нас. Если ты расскажешь хоть кому-то о наших разговорах, неважно, сейчас или в будущем, ты никогда не получишь к ней доступ. Истина, которую ты ищешь, останется скрытой. Богатства, предназначенные для тебя, так и останутся погребёнными. А вся власть и контроль, о которых ты даже не догадываешься, что хочешь их, достанутся кому-то другому. Тебе ясно?

Я уставилась на него, чувствуя, как меня захлестнула волна смешанных эмоций.

— Других предупреждений не будет. Эти правила не подлежат обсуждению. Я больше никогда не буду говорить с тобой о них, и прежде, чем ты дашь обет, ты пройдешь испытание. Единственный раз, когда ты услышишь их снова, будет в ночь посвящения.

Мой голос дрожал, когда меня спросили:

— Что такое ночь посвящения?

— Увидишь, — ответил он, затем взглянул на часы и снова на меня. — Я подозреваю, что твой водитель будет здесь в течение следующей минуты. У него, кажется, спустило колесо. Возможно, тебе стоит проверить сообщения.

Я не могла дышать. Я смотрела, как он отвернулся и пошел по улице. В момент, когда он исчез из виду, мой водитель подъехал.

Калоджеро выскочил из внедорожника и, выражая неодобрение, проговорил с итальянским акцентом:

— Мисс Марино, что вы делаете снаружи в темноте? Вы не получили мои сообщения?

Все еще находясь под впечатлением от встречи с Джоном, я покачала головой и ничего не сказал.

Калоджеро положил мне руку на спину и повел к машине, добавив:

— Я написал вам, чтобы вы оставались внутри. Ваш отец не одобрил бы, что вы стояли здесь одна. — Он открыл дверь.

— Извини, я не заметила, — ответила я и проскользнула внутрь.

Он закрыл дверь, сел на водительское сиденье, затем поехал вперед. Он взглянул на меня через зеркало заднего вида. Несколько минут он читал мне лекцию о мерах предосторожности и о том, как мне следует просматривать свои сообщения, если по какой-то причине его не будет рядом.

Я едва слышала его, изредка кивая и извиняясь, одновременно заверяя его, что со мной все в порядке.

Весь оставшийся день прошёл словно в тумане, выполняя привычные дела, но мысли кружились вокруг одного, что это за Преисподняя, о которой говорил Джон, и действительно ли он знал правду о моем отце.

Как бы я ни старалась понять, откуда он мог знать мои самые сокровенные мысли, ответов не было. Искушение поговорить с Фионой о том, что произошло, росло, но что-то в предупреждении Джона остановило меня от того, чтобы довериться ей.

Прошло несколько месяцев, Джон так и не появлялся. Я начала задумываться, не был ли это плодом моей фантазии. Хотела ли я узнать правду о прошлом своего отца настолько, что выдумала эту встречу?

И тут, будто из ниоткуда, я столкнулась с ним. Или, правильнее сказать, он столкнулся со мной.

Вечером мы с Фионой и большой компанией девчонок отправились в новый клуб, который недавно открылся в городе. Мы все танцевали на танцполе, и в какой-то момент я развернулась прямо в его объятия.

Он наклонился к моему уху, требовательно произнес:

— Ты хорошо сохранила нашу тайну. Иди по коридору мимо туалетов к знаку выхода. Иди и жди меня там. И улыбнись, чтобы твои подруги ничего не заподозрили.

Затем он развернул меня в танце, отпустил, шагнул к Фионе и закружил её.

Я не колебалась. Протиснувшись сквозь толпу потных тел, я направилась к туалету и нашла нужный коридор. Джон появился через десять минут. Как только он пришел, он молча вывел меня через черный ход в переулок.

Разговор длился недолго.

— Омни думают, что ты близко, — сообщил он.

Я вопросительно изогнула брови, не имея ни малейшего понятия о том, что означает «Омни».

Его строгий голос вызвал у меня озноб.

— Клятвы не могут быть отменены. Они необратимы и не подлежат пересмотру. Ты это понимаешь?

Я молчала, желая узнать всё о клятвах, о которых он говорил, но часть меня хотела бежать.

— Мне нужно знать, что ты понимаешь, — потребовал он.

— Да, — едва выдавила я.

— Хорошо. Как только ты решишь войти в Преисподнюю, ты посвятишь свою жизнь ей. Каждое порученное задание ведет тебя к истине. Каждый сделанный тобою шаг приближает тебя к твоей судьбе.

— Какова моя судьба? — выпалила я.

Выражение лица Джона стало ещё мрачнее, и он криво улыбнулся. Он провел костяшками пальцев по моей щеке и поднес кулак к моему лицу. Затем он повернул его, показав метку.

Мягкое свечение в переулке заставило меня присмотреться. Сначала я подумала, что это выцветшая татуировка, но потом поняла, что это клеймо, что ужаснуло меня, но вместе с тем разожгло во мне любопытство.

Что-то в черепе, украшенном цветами, поразило меня, прекрасная женственность, смешанная с кровожадной мужественностью, с намеком на любовь. При взгляде на него у меня зашевелилось что-то глубоко внутри, что-то, что я не могла объяснить. Я не могла отвести взгляд. Она вводила меня в транс, заставляя задаваться вопросом, что она означает и как он ее заполучил.

Голос Джона стал тише, когда он сказал:

— Оу, значит понимаешь. — Затем он убрал руку.

Я медленно встретила его взгляд, тяжело сглотнув.

Он продолжил:

— Есть только один способ попасть внутрь. Ты отдаешь свою жизнь Преисподнии, и пути назад нет. Ты готова, Зара?

Во мне бурлил адреналин и предвкушение, а громкий внутренний голос кричал мне совсем иное.

Джон снова поднял кулак, соблазняя меня черепом до такой степени, что я почти согласилась.

Но затем он отстранился и заявил:

— Ты не готова. Я вернусь, и тогда ты будешь готова поклясться в верности и вступить навстречу своей судьбе.

— Я... я не понимаю ничего, — призналась я.

— Но ты этого хочешь, — настаивал он.

Я открыла рот, всё моё нутро дрожало, но ничего не вышло.

Выражение его лица стало нейтральным. Он похлопал меня по плечу и исчез, оставив меня в переулке.

Это было три месяца назад. Я не видела его до сегодняшнего вечера, и он удивил меня, появившись как гром среди ясного неба.

— Еще бокал? — спрашивает Молли, вырывая меня из раздумий.

Я отвожу взгляд от входной двери, окидываю взглядом паб, свою семью и друзей, и понимаю, что мне нужно уйти. Кто знает, что произошло между Джоном и Шоном? Зная Шона, он потребует, чтобы я объяснила, кто такой Джон, а я не готова отвечать на его вопросы.

— Нет, спасибо, Молли, — говорю я и проталкиваюсь сквозь толпу к отцу.

Он останавливается на полуслове, когда я приближаюсь, затем он ухмыляется и притягивает меня к себе. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, а его итальянский акцент сильнее, чем обычно, что бывает, когда он выпивает. Он хвастается:

— Вот и моя прекрасная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»). Давно пора было наведаться к нам с мамой.

Мама смеется.

— Лука, ну нельзя же ожидать, что она проведёт весь вечер в компании стариков.

Он притягивает нас к себе и говорит:

— Ах, ты права насчёт меня, но не насчет себя, моя stellina. (прим. пер. с итал. «звездочка»)

Мама сияет еще ярче.

Папа снова переключает внимание на меня.

— Тебе весело?

— Да, но мне завтра рано вставать. Я пришла попрощаться, — лгу я.

Выражение его лица меняется.

— Завтра суббота.

Я киваю. Краем глаза я замечаю густые светло-русые волосы и высокую фигуру Шона, шагающего через парадную дверь. Он оглядывается и выглядит недовольным. У меня всё переворачивается внутри, но я продолжаю углубляться в ложь:

— Да, в это время года у нас очень много работы. Если задержусь дольше, завтра буду мучиться.

Папа смотрит на часы.

— Сейчас же только девять часов вечера.

— Лука, она ведет себя ответственно. Никто не хочет, чтобы их адвокат работал над их делом с похмелья, — вмешивается мама.

Гордость наполняет лицо моего отца. Он целует меня в макушку.

— Ладно, умница. Будь ответственной. Но напиши мне, когда будешь находиться в своей квартире в полной сохранности.

Я раздраженно вздыхаю.

— Мой водитель и так это делает.

Он ухмыляется еще шире.

— Подай на меня в суд за то, что я хотел, чтобы моя figlia (прим. пер. с итал. «дочь») писала мне. Особенно когда она настояла на переезде в Чикаго, подальше от мамы и меня.

— Папа, — стону я.

Он усмехается и поворачивается к маме.

— Я вернусь. — Он снова фокусируется на мне. — Позволь мне проводить тебя до машины.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же закрываю его. Шон проталкивается сквозь толпу, от него исходит решимость. Я быстро взвешиваю свои варианты и решаю, что безопаснее пойти с отцом. Я на девяносто девять процентов уверен, что Шон не будет допрашивать меня перед ним.

Папа ведет меня к двери, и на полпути мы сталкиваемся с Шоном.

— Зара. Я как раз искал тебя, — заявляет Шон, подходя ближе, его светло-русые волосы завиваются около бровей, а его высокая фигура нависает надо мной.

— Моя прекрасная figlia настаивает на том, чтобы уйти. Она утверждает, что завтра ей нужны ее мозги в первоклассной форме, — поддразнивает папа.

Шон пристально смотрит на меня своими зелеными глазами, затем кивает папе.

— Я как раз собирался уходить. У меня есть несколько юридических вопросов к Заре. Почему бы мне не подвезти её по дороге к себе, мой водитель как раз свободен? — Он улыбается, и на его щеках появляется ямочка.

Вот дерьмо!

Отец напрягается, его глаза сужаются. Голос становится низким и холодным:

— Ты уверен, что это подходящий вариант для Зары?

Выражение лица Шона становится таким же серьезным, как у моего отца. Он заявляет:

— Конечно. Все законно. Мне просто нужен совет. К тому же, ты же знаешь, я никогда не перейду черту.

Меня охватывает раздражение. Я выпалила:

— Потому что я женщина, да?

Папа и Шон бросают на меня тот же раздраженный взгляд, который они всегда делают, когда я спрашиваю, почему я не могу чего-то знать или быть главным адвокатом семей.

Папа снова целует меня в голову, утверждая:

— Я твой отец. Безопасность тебя и твоей матери мой приоритет. — Он поворачивается к Шону. — Ты проводишь ее до квартиры и убедишься, что она в безопасности внутри, верно?

— Конечно, — отвечает он.

Я стону.

— Я могу дойти до своей квартиры сама.

— Но тогда я бы волновался. А ты ведь этого не хочешь, верно? — говорит папа, сверкая своей пьяной улыбкой.

Я вздыхаю, саркастически соглашаясь:

— Нет! Мне бы этого никогда не хотелось.

— Увидимся позже, Лука. Пойдем, Зара, — говорит Шон, обхватывая меня за талию и направляя к выходу из паба. Часть меня хочет вырваться и убежать, зная, что как только мы останемся наедине, он начнёт допрашивать меня. Но я не могу. Я просто прижимаюсь к нему, вдыхая аромат его парфюма: тёплые нотки ириски и бурбонской ванили, и стараюсь игнорировать неодобрительный взгляд Фионы из другого конца бара.

За эти годы она не раз высказывала свое мнение, намекая на то, что мы с Шоном флиртуем друг с другом. Мы всегда отрицаем это, но она не дура.

Между нами что-то есть, но мы никогда не решались переходить черту. Мы друзья, и так оно и останется. Было бы глупо рисковать нашей дружбой, особенно когда ни один из нас, похоже, не может оставаться с кем-то долго.

Однажды пьяной ночью мы даже признались, что нам слишком быстро становится скучно с людьми, с которыми мы встречаемся. Поэтому мы поклялись мизинцами никогда не переходить черту, и как только мы протрезвели, мы больше никогда не обсуждали наше обещание.

Мы выходим наружу, и его внедорожник подъезжает к обочине. Он не дожидается водителя, сам открывает заднюю дверь и жестом приглашает меня сесть.

— У меня есть водитель, — возражаю я, пытаясь уйти от разговора, который, как я знаю, уже на подходе.

— Не спорь со мной, Зара. А теперь садись, — командует он, сверля меня своими зелеными глазами.

Я сдаюсь, не имея сил бороться с ним. Он обычно получает все, что хочет, в любом случае.

Он проскальзывает следом за мной, а затем закрывает дверь, отдавая быстро приказ водителю:

— К Заре. — Он нажимает кнопку, и окно между передними и задними сиденьями закрывается.

Внедорожник выезжает на дорогу, и в машине повисает напряженная тишина.

Я жду, надеясь, что сегодня мне повезет, и Шон отпустит меня на свободу.

Но всё это бессмысленно. Он наклоняется к моему уху. Его горячее дыхание щекочет мою кожу, и звон пронзает мое нутро.

Я сильнее скрещиваю ноги и ерзаю на сиденье.

— Расскажи мне, откуда ты знаешь Джона, — требует он.

Я на мгновение закрываю глаза, затем медленно поворачиваюсь к нему, в дюйме от его лица. Мой пульс учащается.

Он смотрит на мои губы, а затем пристально смотрит на меня.

Мои соски напрягаются. Это всегда случается, когда мы с Шоном оказываемся в подобных ситуациях. Я ненавижу это. Не хочу так реагировать на него, но не могу ничего с этим поделать. Всё это лишь напоминание о желаниях, которым я никогда не позволю взять верх. Это не стоит того. По крайней мере, не с Шоном.

— Не заставляй меня спрашивать заново, Зара, — предупреждает он, но его тон лишь разжигает во мне огонь. Что-то в том, как он считает себя главным и может мной командовать, будоражит.

Еще один дюйм, и его губы коснуться моих.

Не переходить черту, напоминаю я себе.

— Зара! — рычит он.

— Я ничего не могу тебе сказать, — настаиваю я.

— Чушь!

— Я не могу!

— Почему?

Я смотрю на него, мои губы дрожат, я боюсь заговорить и рискую потерять шанс получить доступ ко всему, что я когда-либо хотела узнать.

Мой страх борется с моей неуверенностью. Я не могла сказать Джону, что готова дать любую пожизненную клятву, о которой он говорил. Слишком много неизвестных деталей, и моя интуиция подсказывает мне, что мой отец никогда этого не одобрит, и не только потому, что я узнаю правду о его прошлом.

Но я все еще ничего не понимаю в этой Преисподнии, о которой Джон постоянно упоминает.

— Чем он тебе угрожал? — спрашивает Шон.

— Он мне не угрожал.

— Тогда зачем он пришёл в паб?

Я открываю рот и тут же его закрываю. Что бы Шон ни спрашивал, я не могу ему ничего сказать. Слишком многое находится под ударом.

Он проводит рукой по моим волосам и кладет ладонь мне на затылок, как он делал это раньше.

Я задыхаюсь, бабочки в моем животе яростно порхают.

Он наклоняется ко мне, кипя от злости:

— Я видел это. Теперь расскажи мне.

— Что видел? — шепчу я, и моя грудь поднимается и опускается быстрее.

Он изучает меня какое-то время, и я думаю, чтоон собирается меня поцеловать, но он этого не делает.

Он делает несколько глубоких вдохов, его выдохи, как огонь на моих губах, добавляют дров в пламя, обжигающее меня изнутри. Он стискивает зубы:

— Я видел это, Зара.

— Шон, я... я не понимаю, о чем ты говоришь, — настаиваю я.

Мир смятения взрывается над его острыми чертами. Внедорожник останавливается, но он не отрывает от меня взгляда.

— Не лги мне, Зара, — умоляет он.

Я все еще не понимаю, что он имеет в виду, поэтому просто спрашиваю:

— Шон?

Никто из нас не двигается, но осознание медленно доходит до меня. Мурашки покрывают каждый дюйм моего тела. Я все еще слишком боюсь, что ли о говорить, но что-то в моем выражении лица выдает меня.

— Расскажи мне все, — настаивает он.

Что он об этом знает?

Я пытаюсь вдохнуть, но мне будто не хватает воздуха.

— Что ты видел? — шепчу я.

Проходит еще мгновение, прежде чем он наконец отвечает:

— Я видел череп.

ГЛАВА 3

Шон

Лицо Зары заметно бледнеет, её дыхание сбивается. Я не сомневаюсь, она тоже видела этот череп.

Хотел бы я вспомнить, где я уже видел этот знак. Как будто он прямо у меня в голове, дразнит меня, но я не могу понять, где именно.

— Расскажи мне, что ты об этом знаешь, — требую я.

Зара качает головой.

— Мне нечего тебе сказать. Я видела это на руке Джона. Я вообще впервые это вижу.

— Ты лжешь, — заявляю я.

— Я не лгу, и не называйте меня лгуньей.

— Но ты поняла, что я имел в виду, когда упомянул череп.

— Ты только что разговаривал с Джоном снаружи. Да, я знаю, что у него есть татуировка в виде черепа. Совершенно очевидно, о чем ты говоришь, — утверждает она.

— Это не татуировка. Это метка, — сообщаю я ей.

Она пожимает плечами.

— Что бы это ни было, я знаю не больше, чем ты.

Я начинаю закипать:

— Скажи мне, кто такой Джон Смит, Зара.

— Я рассказала тебе все, что знаю.

— Перестань мне врать, — рычу я.

Она пристально смотрит на меня, а затем толкает меня в грудь и говорит:

— Перестань обвинять меня в чем-то. Я говорю тебе правду.

— Но ты ведь мне не всё рассказываешь, так ведь?

Она закрывает рот и поворачивается к окну.

Я изучаю ее несколько вдохов, затем смягчаю тон и спрашиваю:

— Что ты скрываешь от меня?

Она разворачивается ко мне лицом.

— Я рассказала тебе все, что могла. Но что сказал тебе Джон? Почему бы тебе не поделиться этой информацией со мной?

— Ничего, — отвечаю я.

Она наклоняет голову, глядя на меня.

— То есть я должна верить тебе, когда ты утверждаешь, что он ничего тебе не сказал, но ты не веришь мне, что я ничего не знаю о черепе или о Джоне?

Я скрещиваю руки и откидываюсь назад.

— Да. Это ты у нас сама секретность. Между тобой и Джоном происходит что-то серьезное. Так что, что бы это ни было, выкладывай. Этот человекне тот, с кем тебе следует общаться.

Она усмехается.

— Откуда ты знаешь? Что он тебе сделал, раз ты заявляешь такое?

— Мне достаточно было просто посмотреть на него с другого конца паба, — выпалил я.

Она ухмыляется.

— Так это ревность?

— Не надо этих игр со мной, Зара. Не когда дело касается его!

— Но с другими парнями ты, значит, можешь меня допрашивать?

— Не переворачивай всё с ног на голову, — резко отвечаю я.

— Слушай, Шон, я ничего не знаю. — Она указывает на дверь. — Ты собираешься открыть ее и выпустить меня, или мне придется выйти со своей стороны?

Я смотрю на нее мгновение.

— Ладно. Думаю, я выйду с этой стороны, — заявляет она, протягивая руку к двери.

— Не смей!

Она замирает, а затем медленно переводит взгляд на меня, надув губы и бросая на меня вызывающий взгляд.

— Ты же знаешь, что не стоит выходить с этой стороны машины. Это не самый безопасный вариант. Твой отец будет в ярости, — проговариваю я

— Ну, я сообщу отцу, что ты не оставил мне иного выбора, когда ты или твой водитель сдали меня, — резко говорит она.

— Я бы тебя не выдал.

— А ты бы не стал?

— Я когда-либо поступал так?

Её голубые глаза сверкают злостью.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь. Я выхожу, а затем снова тянусь к ней, но она игнорирует меня, выходит одна и протискивается мимо меня в дом.

Я следую за ней.

Мы проходим мимо швейцара, и она щебечет:

— Спасибо, что привез меня домой. Теперь можешь идти.

— Я сказал твоему отцу, что провожу тебя до квартиры.

Она саркастически фыркает.

— Да, конечно, я не разберусь без тебя. Я в безопасном месте. Пока! — говорит она, машет рукой и нажимает кнопку лифта.

— Перестань вести себя как маленькая засранка.

— Перестань быть диктатором.

Я подхожу к ней ближе и крепко обхватываю ее за талию.

Она наклоняет голову, глядя на меня с раздражением.

— Серьезно, Шон? Всё нормально, ты можешь идти.

— Ты этого хочешь? — говорю я.

Лифт открывается. В нем никого нет. Зара заходит и отвечает:

— Да, хотелось бы.

— Нет, не хотелось бы, — заявляю я, вставая рядом с ней и нажимая кнопку восьмого этажа.

Двери лифта закрываются, и мы поднимаемся в тишине, но напряжение между нами растет.

Зара упряма, но мне все равно. Я узнаю, что она скрывает от меня насчёт этого Джона Смита.

Лифт останавливается, и двери открываются. Она выходит из лифта, и я следую за ней. Дойдя до двери своей квартиры, она достает ключ. Она быстро смотрит на меня, снова машет рукой.

— Пока! Тебе пора идти.

Я остаюсь на месте.

Она открывает дверь в свою квартиру и пытается закрыть её, пока я не успел войти, но я толкаю дверь шире и захожу за ней.

— Я не приглашала тебя, Шон, — заявляет она.

Я закрыл дверь, заявив:

— Я не уйду, пока ты не скажешь мне, что ты скрываешь.

— Еще раз говорю, я ничего не скрываю, — говорит она, бросая ключи и сумочку на стол, а затем неторопливо направляется в свою спальню.

— Скрываешь, — настаиваю я.

— Нет, это не так. А теперь убирайся из моей квартиры.

— Нет.

Она разворачивается ко мне.

— Это уже перебор. Я сказала тебе уйти, и я это серьёзно. Я не собираюсь терпеть, чтобы ты сидел здесь и всю ночь меня допрашивал у меня же дома. Мой отец поручил тебе проводить меня до двери, и ты это сделал. Спасибо большое. А теперь можешь идти. — Она скрещивает руки и сверлит меня взглядом.

Я не двигаюсь.

— Ты ничего не добьёшься этим разговором, Шон. Пожалуйста, уходи, — говорит она более мягким тоном.

— Зара, почему этот мужчина был в пабе?

Она качает головой.

— Я не знаю. — Она поворачивается и идет в свою спальню.

Я следую за ней.

Она расстегивает молнию на платье, и оно соскальзывает с ее тела, обнажая фиолетовый бюстгальтер и стринги.

Я замираю. Мой член твердеет до боли. Мой голос срывается:

— Чёрт возьми. Что ты делаешь?

Она оглядывается и бросает на меня многозначительный взгляд.

— Я собираюсь спать. А ты что делаешь?

У меня пересыхает во рту.

Её взгляд становится твёрже. Она продолжает:

— О, ты всё ещё у меня в квартире, хотя я уже дважды сказала тебе уйти. Прости, если ты не понял намёка. Позволь мне повторить ещё раз. Не забудь закрыть дверь с той стороны, когда ты будешь уходить. — Она идет через комнату, снимая серьги и кладя их в шкатулку для драгоценностей.

Я смотрю на ее задницу, тяжело сглатываю и невольно бормочу:

— Господи Иисусе.

Я видел Зару в бикини раньше, но никогда в таком виде. Я никогда раньше не оказывался в её спальне один, да ещё и злой, сгорая от необходимости выпустить пар, пока она почти голая.

Она заводит руки за спину, расстегивает бюстгальтер, скользит из него, а затем скрещивает руки на груди. Поворачивается ко мне лицом и выгибает брови.

— Ты не против? Это моя спальня, в конце концов.

Мой член болезненно давит в молнию. Я бормочу:

— Какая же ты стерва.

— Ты, случайно, не собираешься нарушить наши границы? — спрашивает она с самодовольной ухмылкой.

Я молчу. Внезапно у меня пересыхает в горле, а взгляд прикован к её руке, готовой опуститься, чтобы лифчик упал на пол.

— Глаза выше, Шон, — практически поет она, вырывая меня из транса.

— Просто расскажи мне то, что ты знаешь, — хрипло говорю я, пытаясь вспомнить, зачем я вообще пришел.

— Нет. А теперь на выход.

Я понимаю, что имею дело с предельно упрямой Зарой. И это дерьмово. Когда она упирается, я ничего не могу заставить ее сделать. Если она уже встала на своё, то с места её не сдвинешь. Такое случалось всего пару раз в жизни, но сегодня ночью она не отступит.

— Я вернусь завтра, и мы поговорим об этом, — ворчу я.

Она проводит большим пальцем над ложбинкой груди и весело щебечет:

— Хорошо. Я заранее предупрежу охрану, чтобы тебя не пускали.

Мой взгляд блуждает, и я фыркаю.

— Ну да, конечно.

— Испытай меня, Шон, — бросает она вызов.

Мой взгляд скользит по её телу и снова встречается с её глазами.

Её щёки слегка розовеют, но она по-прежнему уверенная, как ни одна другая женщина, что мне встречалась. Кровь в жилах закипает.

Ее вызывающий взгляд становится еще более напряженным, как и ее ухмылка.

Я не могу сдержаться. Сердце грохочет в ушах.

— Ты ведешь себя как плохая девочка, Зара, — предупреждаю я.

— Оу? — насмехается она, снова выгибая бровь.

Я понижаю голос, предостерегая:

— Да. Не нарывайся. Или я перекину тебя через колено и отшлёпаю так, что мой след останется на твоей коже на несколько дней.

Её губы тронула хитрая улыбка.

— Боже, не искушай меня, Шон. Нечестно так дразнить девушку.

Внутри я рычу, пытаясь не застонать вслух.

Она указывает на дверь. Голос её становится жёстче:

— Вон.

Я решаю, что лучше уйти, прежде чем я сделаю что-то, что станет концом. Когда я выхожу из ее спальни, я качаю головой и напоминаю ей:

— Убедись, что ты запрешь дверь, когда я уйду.

— Не беспокойся, папочка, я так и сделаю, — саркастически отвечает она, следуя за мной к двери.

Когда я открываю дверь, то оглядываюсь через плечо, снова борясь с желанием остаться. Узнать хоть что-то, помимо того, какие звуки она издает, когда моя рука касается ее ягодицы или когда она кончает.

Она смотрит на меня так, словно тоже не хочет, чтобы я уходил, чтобы все эти грязные мысли стали реальностью. Но я решаю, что это останется лишь в моих фантазиях.

— Я приду завтра, — предупреждаю я, затем выхожу из её квартиры и закрываю за собой дверь. Спускаюсь на лифте в лобби, покидаю здание и возвращаюсь в свой внедорожник.

Я опускаю стеклянную перегородку между собой и водителем, Конаном, и приказываю:

— Езжай.

Он не задает вопросов. Когда мне нужно что-то выяснить, он едет, а я думаю.

Я снова поднимаю перегородку, откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно, пытаясь забыть о Заре и о том, где я видел этот череп с метки раньше.

Это ясно как день, и я вижу это на руке мужчины, но это не рука Джона. Это на том же самом месте, но я не могу вспомнить, чья это рука, хотя она кажется знакомой.

Городские огни проносятся мимо, пока мы едем, и проходит несколько часов, прежде чем все складывается. Я смотрю на свою руку, сжимаю кулак и поворачиваю ее.

У меня сжимается желудок. Эта рука кажется мне знакомой, потому что она похожа на мою собственную. Только у одного мужчины были руки, как у меня.

Мой отец.

Меня накрывает череда воспоминаний, из-за которых мне становится дурно.

Мне семь, может восемь, и я спаррингую с отцом. Он стискивает зубы каждый раз, когда я бью по защитной подушке на его левой руке. Я не обращаю на это особого внимания, потому что я слишком мал. Но как только мы выходим с ринга, он снимает подушку, и я вижу окровавленный белый бинт, обмотанный вокруг его ладони.

— Оставайся здесь, Шон, — говорит он мне, затем заходит в раздевалку и возвращается с чистой повязкой.

К тому времени, как мы приходим домой, красное пятно снова проступает сквозь ткань.

Мама пытается обработать рану, остановить кровь.

— Эта корка отвратительна. Почему ты решил выжечь метку, вместо того чтобы сделать татуировку, как нормальный человек? — говорит она.

Папа не отвечает.

Рука моего отца теперь зажила. Череп с цветами выделяется на его коже, но он бесцветный.

Я становлюсь старше на год. Метка стала более детальной. Цветы приобрели нежный розовый оттенок.

На следующий год я возвращаюсь из школы, и мама спрашивает его:

— Когда ты добавил оттенки серого и черного?

— Пришло время. — отвечает он.

Я стою позади него и смотрю на него через его плечо, не в силах оторвать взгляд, пока он не понимает, что я в комнате. Он встает, целует меня в голову и говорит:

— Я буду дома позже сегодня вечером.

Я крепко зажмуриваюсь, ругая себя.

Как я мог не вспомнить?

Это еще одна вещь, которую я заблокировал.

Это повторяющаяся проблема. После смерти отца я заблокировал воспоминания о нем. Это гложет меня, но я даже не знаю, что именно забыл, пока это не всплывает снова.

Почему я не хотел запоминать его метку с черепом?

Тревога, страх и нарастающее беспокойство заставляют меня действовать. Я резко опускаю перегородку и рявкаю:

— Обратно на вечеринку. Сейчас же.

Конан совершает запрещенный разворот через разделительную полосу и возвращается в город.

Почему у этого парня такая же метка, как у моего отца?

Возможно, это совпадение.

Нет, это не так.

Чем же был связан отец?

Конан лавирует в потоке машин, съезжает с автострады, и спустя считаные минуты мы уже подруливаем к тротуару перед пабом O'Malley'.

Я выскакиваю из машины и торопливо вбегаю внутрь, оглядываясь по сторонам.

Толпа в баре практически не уменьшилась, что меня не удивляет.

Я, наконец, замечаю маму, сидящую с Данте, тетей Бренной и дядей Финном. Они смеются, а стол полон напитков.

Я игнорирую людей, пытающихся заговорить со мной, проталкиваясь сквозь толпу.

Мама увидела меня первой, и ее лицо озарилось.

— Шон, ты вернулся.

— Мне нужно с тобой поговорить, — заявляю я.

Ее лицо вытянулось.

— Что случилось?

— Не здесь. Наедине.

— Всё в порядке? — спрашивает Данте.

Я не смотрю на него.

— Сейчас, мам.

— Хорошо, — говорит она и встает.

— Шон, что происходит? — спрашивает дядя Финн.

Бренна смотрит на меня так же обеспокоено, как и Данте.

Я качаю головой.

— Не сейчас. Мне нужно поговорить с мамой.

— Ладно, дорогой. — На ее лице появляется беспокойство. — Что происходит?

— Нам надо поговорить, — повторяю я, обнимая ее за талию и ведя ее вглубь, по коридору, в кабинет Норы. Я закрываю дверь.

Мама беспокоится:

— Шон, пожалуйста, скажи мне, что происходит. Я переживаю.

— Почему у папы была метка в виде черепа? — выпалил я.

Мама слегка откидывает голову назад и замирает.

— Я не знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Зачем это было сделано, мам? — требую я, на этот раз резче, мои внутренности трясутся. Я на грани чего-то, но не знаю чего.

Она сводит брови вместе.

— Шон, я не знаю. Он просто сделал это. Он все время рисовал это на бумаге, даже до того, как мы поженились.

— Зачем он это делал?

— Я не знаю. Он рисовал это повсюду. Мне всегда казалось, что это крутой эскиз, но я никогда не задумывалась об этом больше. А потом, однажды, он пришел домой. Тебе было, я не знаю, может, семь или восемь, я не помню, но он пришел домой с этой меткой на руке.

Моя грудь сжимается.

— Почему он сделал клеймо, а не татуировку?

Она пожимает плечами, и на ее лице появляется смущение.

— Честно говоря, Шон, я не знаю. Я никогда не понимала, почему он просто не сделал татуировку.

— Но тогда она была розовым. Я знаю, что я видел на метке розовый цвет. Я был старше, но я видел розовый цвет, — настаиваю я.

Она кивает.

— Да, он добавил немного розового цвета к цветам и... я думаю, к некоторым перьям. Год спустя он пошел и добавил к ним еще серые и черные тени.

— Зачем? — нажимаю я.

— Я не знаю, — утверждает мама.

Я тру лицо.

— Пожалуйста, подумай.

— Зачем тебе это? — спрашивает она.

— Мне просто нужно знать, — отвечаю я.

Она кладет руку на бедро.

— Есть причина, по которой ты спрашиваешь об этом, и я хочу знать, в чем она.

— Я не знаю почему. Мне просто нужно знать, — настаиваю я.

Она делает шаг вперед и кладет руку мне на щеку.

— Шон, если ты ввязываешься в то, во что был вовлечён твой отец, то мне нужно, чтобы ты мне об этом сказал.

Я изучаю ее.

— Если ты ничего не знаешь, почему ты так обеспокоена?

— Я ничего не знаю о том, на что ты ищешь ответы. Если бы я знала, я обещаю, что рассказала бы тебе, но я не знаю. Этот череп был просто тем, что твой отец обычно рисовал на салфетках для бара, чеках и любой бумаге, которая у него была. Я никогда ничего об этом не думала, кроме того, что ему это нравилось. И я не знаю, почему он выжег его на себе, но твой отец был непредсказуем во многих отношениях.

— Мама, если когда-либо и было время, чтобы ты хорошенько задумалась, то это сейчас. Мне нужно знать, что это означало.

На ее лице отразился ужас.

— Шон, я хочу знать, что происходит.

— Я не знаю. Вот почему я тебя спрашиваю.

Ее голос дрожит, когда она говорит:

— Я ничего не знаю, но если ты вмешиваешься в то, в чем был замешан твой отец, в то, что могло стать причиной его убийства, пожалуйста, умоляю тебя, не делай этого.

Я беру ее руку и отстраняю от себя.

— Это похоже на то, как ты никогда не говорила нам, почему ты так долго скрывала от нас нашу семью?

Она зажмуривает глаза.

— Шон, пожалуйста, давай не будем бередить старые раны. Я же говорила тебе, что мне угрожали и у меня не было выбора. Твои дяди подтвердили это. Я думала, что меня простили, и мы это уже прошли.

Меня охватывает чувство вины. Что-то ужасное случилось с моей мамой, когда убили папу. Я так и не узнал правду, но она умоляла меня оставить это, и мои дяди тоже просили об этом. Я знаю, что она чувствует себя виноватой за то, что годами держала вдали мою сестру и меня от О'Мэлли, но она сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить нас. Поэтому я отвечаю:

— Я простил тебя, но теперь мне нужно знать, почему у папы была эта метка, и мне нужно, чтобы ты мне сказала, почему.

— Я не знаю! — кричит она, вскидывая руки в воздух.

Я отступаю.

Она закрывает глаза и смягчает голос. Когда она открывает их, они полны слез.

— Шон, я говорю тебе, я не знаю. Я никогда ничего об этом не думала. Честно говоря. Я просто думала, что это дизайн, который любил твой отец. Но, пожалуйста, скажи мне, почему ты спрашиваешь об этом.

Я понимаю, что она говорит правду, и я не хочу ее пугать, поэтому вздыхаю и лгу.

— Не знаю. По какой-то причине я сегодня об этом подумал. Потом я подумал о том, как он добавлял цвета и тени на протяжении многих лет. Мне это показалось странным, как будто за этим должен быть какой-то смысл.

— Это было просто произведение искусства, которым он был одержим. Ничего больше. — Она моргает, выглядя побежденной.

Чувство вины бьет меня. Я знаю, что она любит Данте всем сердцем, но она всегда будет любить и моего отца. Его потеря всегда будет ранить ее. И сегодня я снова открыл эту рану.

Она с грустью констатирует:

— Иногда нам хочется, чтобы за чем-то стояла некая причина, но ее нет. Мне жаль, что этот череп преследует тебя весь вечер, но уверяю тебя, это просто изображение, которое понравилось твоему отцу, и он решил нанести его на свое тело, так же, как и татуировку, которую ты сделал на рукаве. Правда, ничего больше.

Из уважения к маме и чувствуя угрызения совести из-за того, что я упомянул отца, когда мы были на вечеринке, я подхожу к ней, обнимаю ее и говорю:

— Извини. Мне не следовало беспокоить тебя по этому поводу.

Она поднимает глаза и умоляет:

— Шон, пожалуйста, обещай мне, что если есть другая причина, по которой ты спрашиваешь меня об этом...

— Нет, ее нет, — перебиваю я.

Она смотрит на меня.

Я продолжаю врать.

— Честное слово, мам, я просто вспомнил череп на его руке. Я никогда не вспоминал об этом до сегодняшнего дня. Даже забыл, что он у него был, и это просто... Ты знаешь, каким я бываю, когда блокирую что-то, а потом оно возвращается.

Слеза падает, и она вытирает ее из-под глаза.

— Да, я знаю.

— Извини, что я тревожу тебя этим, особенно сегодня вечером.

— Все в порядке. Все мы переживаем свои моменты.

Я снова обнимаю ее.

— Спасибо. Я позволю тебе вернуться на вечеринку, ладно?

Она кивает.

Я провожу ее обратно к столу и затем завязываю светскую беседу. Данте и Финн бросают на меня вопросительные взгляды, поэтому я ухожу через несколько минут и возвращаюсь в свой внедорожник.

Мой водитель выезжает на дорогу, чтобы отвезти меня домой, и тут звонит мой телефон. Я опускаю глаза и читаю сообщение.

Неизвестный номер: Хочешь получить ответы на свои вопросы? Тогда готовься к бою. Адрес будет позже.

Я перечитываю сообщение и отвечаю.

Я: Кто это?

Неизвестный номер: Омнипотенция вынесла вердикт. Твоя ставка будет определена.

ГЛАВА 4

Зара

Несколько недель спустя

— Поздравляю. Теперь это ваш бизнес, — говорю я своим клиентам.

Эми Эйден, двадцатиоднолетний влиятельный инфлюенсер, обнимает своего мужа-магната, которому скоро исполнится пятьдесят восемь, и щебечет:

— Спасибо большое, что одолжил мне денег, Рой. У меня все будет получится. Обещаю, я верну тебе долг.

— Тебе не нужно мне ничего возвращать. И у тебя все будет отлично, дорогая. — Он чмокает ее в щеку, а затем заключает в объятия.

Она съеживается, затем снова принимает фальшивое выражение лица, прежде чем он отпускает ее.

Рой протягивает руку.

— Зара, было здорово иметь с вами дело.

— Спасибо. Взаимно. И удачи вам, Эми. — Я пожимаю им руки, и мой помощник провожает их из конференц-зала.

Проведя ещё несколько минут за подписанием документов, я передаю стопку контрактов своему помощнику юриста. Я возвращаюсь в свой офис и теряюсь в проблемах другого клиента.

Мой телефон вибрирует. Я поднимаю его и мельком смотрю на сообщение.

Фиона: Ты избегаешь меня

Я: Хаха. Нет, просто работы навалом

Фиона: Расскажи мне об этом. Как насчет раннего ужина? Я безумно хочу суши

Я: Звучит прекрасно

Фиона: Встречаемся через 30 минут в Forty-Five Degrees? Новый су-шеф там просто загляденье

Я: А как же Маркус?

Фиона: Ну, ему необязательно знать...

Я смеюсь.

Я: Ты сумасшедшая. Скоро увидимся

Фиона: Пока

Я заканчиваю последние дела и собираюсь домой. Пишу Калоджеро, что я готова, и направляюсь к выходу из здания. Как только я выхожу на улицу, он открывает заднюю дверь внедорожника. Я быстро сажусь и говорю:

— В Forty-Five Degrees пожалуйста.

— Похоже, ваше новое любимое место, — поддразнивает он.

— Оно просто потрясающее! Никогда не разочаровывает, — восклицаю я.

Он закрывает дверь, садится за руль, затем вливается в поток машин. Пять минут спустя я выхожу перед рестораном, когда водитель Фионы подъезжает к обочине.

Она выходит из машины, и мы обнимаемся. Её глаза вспыхивают весельем.

— Ну наконец-то ты мне ответила.

Я вздыхаю.

— Прости. Ты же знаешь, как я погружаюсь в работу.

Она грозит мне пальцем.

— Нет, нет, нет. Ты не можешь постоянно использовать эту отговорку.

— Я знаю. Мне жаль. Может, мне стоило принести тебе цветы, — поддразниваю я.

— Было бы мило. Включи это в список на следующий раз, — подмигивает она.

Я делаю вид, что обижаюсь.

— Так много веры в то, что будет следующий раз?

— Да. Я тебя хорошо знаю. — Она берет меня под руку и добавляет: — Пойдем внутрь. Я умираю с голоду.

Мой живот урчит.

— Я тоже. Я не ела весь день.

Мы заходим внутрь, и Фиона указывает на су-шефа.

— Видишь, о чем я говорила?

Я окидываю взглядом крепкого, темноволосого парня лет двадцати с чем-то.

— Неплохо.

Она игриво приподнимает брови:

— Хочешь сесть в баре?

Я ухмыляюсь.

— Веди.

Мы пересекаем ресторан, садимся, и к нам подходит официантка. Она заправляет свои рыжие волосы за ухо.

— Здравствуйте дамы, что будете пить?

— Я буду просекко, — заявляю я.

— Я тоже, — говорит Фиона.

— Отлично. — Она ставит перед нами два стакана воды, берёт меню, кладёт их на стойку и говорит: — Сейчас принесу ваши напитки.

— Спасибо, — отвечаем в унисон

Фиона поворачивается ко мне.

— Значит, на работе всё совсем плохо, да?

— Ты даже не представляешь. Клянусь, если я не получу это повышение, то просто снесу себе голову.

Она усмехается.

— Ну да, а Скайлер сейчас просто в ярости.

Я наклоняю голову и хмурю брови.

— Почему? Обычно у тебя с ней нет проблем.

— Не со мной, глупышка, — говорит Фиона, хлопая меня по руке.

Меня охватывает облегчение.

— Оу. ну тогда в чем дело?

— Сейчас сезон стажеров, — раздраженно отвечает она.

— Понятно, тебе опять хорошие попались, да?

Она качает головой.

— Нет! Ни одного! Я не знаю, зачем Скайлер продолжает брать этих стажеров. Все, что они делают, это портят наши вещи, год за годом, а потом мне приходится это исправлять перед неделей моды.

— Ей повезло, что у нее есть ты.

Фиона пожимает плечами.

— Не буду жаловаться. У меня лучшая работа в мире, и Скайлер вообще-то отличный босс.

— Да, наверное, в каждой работе есть свои плюсы и минусы. Ну, а как у тебя дела с Маркусом?

Официантка ставит перед нами бокалы.

— Дамы, вы уже выбрали?

— Как обычно? — уточняет у меня Фиона.

— Определенно, — соглашаюсь я.

Фиона заказывает несколько роллов и ассорти сашими, и официантка уходит. Я поднимаю бокал и, опираясь на свои французские корни, бодро произношу:

— Santé! (прим. пер. с франц. «Твое здоровье»)

— Sláinte, (прим. пер. с ирл. «Твое здоровье») — отвечает Фиона, используя свой традиционный ирландский тост.

Я добавляю свои итальянские корни, напевая:

— Salute! (прим. пер. с итал. «Твое здоровье»)

Мы чокаемся, делаем глоток и ставим бокалы на стол.

— Ну, не томи. Что там у тебя с Маркусом?

— Да ничего особенного. Все по-старому, все, как всегда, — отвечает Фиона, закатывая глаза и делая большой глоток вина.

— Прям так захватывающе, да? — поддразниваю я.

Она вздыхает.

— Знаешь, теоретически Маркус — идеальный мужчина

— Да ну? — скептически переспрашиваю я, морщась.

— Что? Он тебе не нравится? — спрашивает Фиона.

— Я этого не говорила.

— Тогда почему такая гримаса?

Я пожимаю плечами.

— Он партнер в фирме своего отца и глава аудиторского отдела. Ты поймала хорошего парня. Что в нём может не нравиться? — подшучиваю я, но в глубине души знаю, что сама бы с ним встречаться не смогла. Маркус такой ванильный. Но Фиона всегда выбирала парней, которые «идеальные с виду».

Она вздыхает.

— Может, в этом-то и проблема.

— С каких это пор тебе не нравятся парни типа генеральных директоров? — спрашиваю я.

— Они мне нравятся, но...

— Я думала, у тебя с Маркусом всё отлично. И вообще, ты же знаешь, я просто шучу про его работу. Хорошо, что он умный и успешный. Ты же это в нём ценишь. Так в чем проблема? — спрашиваю я и делаю глоток вина.

Фиона оглядывается, затем наклоняется ближе ко мне.

— Разве нельзя, чтобы девушку немного придушили в постели или хотя бы шлёпнули пару раз?

Я едва не выплёвываю вино и начинаю закашливаться...

Она гладит меня по спине.

— Прости.

Я делаю глоток воды, жду, пока пройдет кашель, потом смотрю ей в глаза.

— Он настолько скучный?

— Ну... — Она морщится, затем залпом выпивает несколько глотков просекко.

— То есть, если добавить немного остроты, всё наладится? — предполагаю я.

Ее глаза наполняются озорством.

— Я серьезно, Зара. Если он не придушит и не отшлепает меня в ближайшее время, клянусь Богом, мне придется просто отрезать ему член и оставить его истекать кровью.

— Господи. Это уже чересчур, — говорю я, но не могу не улыбнуться. Фиона всегда меня смешит.

— Ну ты же понимаешь, о чём я. Не говори, что тебе самой не нравится, когда на твою задницу кладут крепкую ладонь, — добавляет она.

— Твой брат любит шлёпать, — выпалила я, прежде чем успела об этом подумать.

Фиона замолкает, ее глаза превращаются в щелочки.

— О боже, да я просто шучу! Не смотри на меня так, — говорю я.

— Из всех мужчин в этом городе ты решила упомянуть моего брата? И откуда ты знаешь, что он этим увлекается?

— Я не знаю. Это просто шутка, — лгу я.

— Это не похоже на шутку. Скорее, на то, что ты знаешь больше, чем должна, — обвиняет она меня.

— Ох, Фиона, да брось. Я просто пошутила.

Она смягчает тон.

— Серьёзно, между тобой и Шоном что-то есть? Если да, ты мне скажешь? Я не хочу, чтобы ты меня обманывала.

Я вздыхаю.

— Клянусь. Между мной и Шоном ничего нет. Ты же знаешь, что мы бы так не поступили.

Она смотрит на меня так, словно не верит мне.

— Честно. Я даже ни разу не целовалась с твоим братом, так что не волнуйся. В ближайшее время он меня не отшлепает, — продолжаю я.

Она передёргивается.

— Фу. Даже думать об этом противно.

— Правда? — спрашиваю я, и снова понимаю, что мне не стоило открывать рот.

Она в шоке.

— О, Господи! Только не говори, что вы всё-таки спите вместе!

— Нет, глупая, — повторяю я, поднимая руки в защитном жесте.

Она делает глоток вина, а затем предупреждает:

— Это ужасная идея. Вы оба слишком быстро теряете интерес. Это полный провал!

— Я знаю, знаю. Ни Шон, ни я не способны долго поддерживать отношения. Поверь мне. Мы никогда не пересечем эту черту, — заявляю я.

— Ты довольно долго встречалась с Заком, — замечает она. — Я думала, может, в этот раз всё будет серьёзно.

Я фыркаю.

— Мне было восемнадцать, когда мы начали встречаться в первый раз. Я точно не должна была входить в эту реку дважды. Есть причина, по которой люди расстаются. Так что моя долговечность с Заком в юности не в счёт.

Она кивает.

— Ладно. Оставим Зака. Но ты и мой брат никого не задерживаетесь надолго. Если бы у вас что-то случилось, это был бы просто мимолётный роман, потом вам бы стало скучно, и вы бы перестали общаться. А я оказалась бы между двух огней и потеряла бы свою лучшую подругу. Это было бы ужасно!

Я наклоняюсь ближе, поддразнивая:

— Или же мы могли бы прожить долгую, счастливую жизнь, и я стала бы твоей невесткой. — Я невинно хлопаю ресницами.

Ее лицо вытянулось.

— Вы спите вместе, да?

— Нет, глупышка. — Я шлепаю ее по ноге, а затем добавляю: — Хватит спрашивать меня про твоего брата! Я не встречаюсь с ним.

— Ладно, просто если бы вы перестали дружить, это было бы не очень... Ты ведь понимаешь? — беспокоится она.

— Да, Фиона. Я прекрасно осознаю последствия обнажённой борьбы с твоим братом.

— Фу, — корчит гримасу она.

Я смеюсь.

— Перестань переживать о том, чего никогда не будет, и лучше расскажи, что там с Маркусом. Он так плох в постели?

Она закрывает лицо руками, потом раздвигает пальцы, чтобы взглянуть на меня.

— Он не плох... Просто...

Я предполагаю:

— Маленький?

Она понижает голос, признавая:

— Он мог бы быть и побольше, но дело не в этом. Парень может иметь средние размеры и всё равно сводить тебя с ума.

— Может?

Она шлепает меня.

— Да, Зара.

— Приятно знать, — я допиваю остатки вина и делаю знак бармену принести еще.

Фиона продолжает:

— Он не ужасен, но и не впечатляет. Понимаешь, о чем я?

— К сожалению, да.

— Ты ведь знаешь, когда парень реально умеет и знает, что с тобой делать?

— Знаю.

— Так вот, Маркус этого не умеет.

Мои глаза расширяются.

— Это плохо.

— Я знаю.

— Хотя, признаюсь, мужчины с настоящими талантами большая редкость.

— Вот именно. В теории он идеален, так что я решила, что просто нужно дать ему время и, может, намекнуть на кое-какие вещи. Например, я попросила его держать меня за горло, а он перепугался.

Я подавляю смешок рукой, как раз когда бармен наполняет наши бокалы.

— Это не смешно, — фыркает она.

— Прости. Так что ты собираешься делать? Пора расставаться? — спрашиваю я.

Она вздыхает.

— Не знаю. Всё так сложно. Моей маме он нравится. Чёрт, даже Данте его любит, а это вообще редкость.

— Но действительно ли он им нравится, или они просто терпят его?

— А зачем им врать? Если бы ты не знала о нашей сексуальной жизни, ты бы сказала, что мы идеально подходим друг другу, верно? — спрашивает она.

— Ну, не уверена. Он ведь не вписывается в семейную атмосферу, да?

— Да, но мы не часть этого мира, — напоминает она мне.

В памяти быстро всплывают мои разговоры с Джоном Смитом.

— Это что за взгляд? — спрашивает она.

— Какой взгляд? Никакого взгляда...

— Ты уверена? Мне кажется, у тебя что-то на уме.

Я колеблюсь, а потом отвечаю:

— Нет. Просто на работе завал.

Она внимательно смотрит на меня.

Последнее, что мне нужно, это еще одна ситуация с Шоном. Поэтому я заявляю:

— Не пытайся читать по моему лицу, Фиона. Просто работа, и ничего больше.

К счастью, она меняет тему.

— Ладно. Ну что, ты уже с кем-то встречаешься?

— Нет, я беру перерыв. Зак меня измотал.

— Везёт тебе, — говорит она, подталкивая меня.

— Хотела бы я так думать.

— Он тоже был не очень? — спрашивает Фиона.

— Нет, я бы не сказала, что он плох. Он... Ну, знаешь, немного похож на Маркуса, но, судя по тому, что ты рассказываешь, с немного большим опытом.

— Он держал тебя за горло?

— Нет, не держал, — отвечаю я, а затем спрашиваю: — Ты правда хочешь, чтобы тебя душили?

Она наклоняет голову, пристально смотрит на меня и потрясенным голосом спрашивает:

— Зара Марино, ты что, никогда не пробовала?

— Нет.

Ее глаза расширяются.

— Ты многое упускаешь.

— Правда?

— Да.

— Так какой из твоих любовничков познакомил тебя с этим твоим маленьким пристрастием?

— О, это было давно. Может, лет пять назад. Боже, как его звали? — Она морщит лоб.

Я прыскаю со смеху.

— Что?

— Ты только что призналась, что спала с кем-то и даже не помнишь его имени.

Она усмехается.

— Только не говори мне, что ты помнишь каждого человека, с которым спала?

— Помню, — заявляю я.

— Серьёзно? С кем ты переспала в двадцать шесть?

— Это было два года назад.

Она кивает.

— В марте.

Я наклоняю голову.

— Ты хочешь, чтобы я вспомнила, с кем спала более двадцати четырёх месяцев назад?

— Ага.

— Я могу не помнить даты, но имена знаю точно, — заявляю я.

Она помешивает вино в бокале, бросая вызов:

— Докажи. А как насчёт того парня из клуба, когда нам было по двадцать три, на отдыхе в Испании?

Я съеживаюсь, признавая:

— Он был иностранцем. У него было странное имя.

Она смеется.

— Совсем нет. Его звали Хавьер.

Я закрыла лицо руками.

— О, нет. Это плохо, да?

Она смеется и делает еще глоток вина.

Официант приносит поднос сашими и ставит соевый соус.

— Ваши роллы скоро будут готовы. Желаете что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

— Все хорошо, спасибо, — говорит Фиона.

Мы наливаем в соусницы соевый соус и васаби, я беру кусочек лосося и отправляю в рот. Он мгновенно тает, и я застонала от удовольствия.

— Это просто божественно.

— Да, суши здесь самые лучшие. В последнее время я ненавижу ходить куда-либо еще, — заявляет Фиона.

— Полностью согласна. — Я делаю глоток воды, затем спрашиваю: — Так ты всё-таки расстаёшься с Маркусом?

Она жует рыбу и пожимает плечами.

— Понятия не имею.

— Может, со временем станет лучше, — предполагаю я.

Она морщится.

— Да. Я так и думала первые двенадцать раз, когда мы занимались сексом. Но, кажется, проблема в нём. — Она закрывает глаза и качает головой. — Господи, почему так сложно найти человека, с которым совместим на всех уровнях?

— Я не знаю. Ты спрашиваешь не у того человека, — отвечаю я.

— Может быть, нам стоит начать встречаться друг с другом, — говорит она, наклоняясь ближе.

— Теперь ты увлекаешься женщинами? — спрашиваю я, удивленно.

— Нет, но могли бы попробовать. Тогда нам не пришлось бы мучиться с этими мужчинами.

— Думаю, это не совсем так работает, — возражаю я.

Она снова вздыхает.

— Ты права. Но мне нужно придумать, как превратить Маркуса в зверя в постели, а не в щенка.

— Гав! Гав! — дразнюсь я.

— Прекрати! — смеясь, приказывает она.

— Да, ситуация, конечно, так себе.

— Ага.

Мы заканчиваем ужин и обсуждаем семейные дела, а затем я отправляюсь на занятия по йоге.

После класса я чувствую себя довольно умиротворённой, когда мой водитель высаживает меня у дома. Я говорю ему в миллионный раз:

— Тебе не обязательно провожать меня до моей квартиры.

— Приказ вашего отца, — напоминает мне Калоджеро.

Я закатываю глаза. Мой отец чрезмерно заботлив, но я уже смирилась с этим, потому что любые споры только создают мне стресс.

— Да-да, знаю. Ладно, хорошего дня, — вздыхаю я.

Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Потом принимаю душ, надеваю пижаму и иду на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

И замираю.

Я слышу тихую музыку. Она едва различима, но я понимаю, что звук доносится из гостиной.

У меня внутри всё сжимается, по коже бегут мурашки. Я хватаю нож из деревянного блока.

— Тебе не нужно бояться, — заявляет женский голос с греческим акцентом.

Я осторожно выглядываю из-за угла, сжимая нож над головой.

В моем кресле сидит миниатюрная женщина лет сорока или пятидесяти. У неё чёрные волосы с седыми прядями, аккуратно уложенные в французский пучок. Макияж безупречен: тёмно-красные губы, длинные подкрученные ресницы обрамляют золотисто-карие глаза. Она одета в тёмно-синий костюм с юбкой и консервативные туфли на каблуке.

— Кто вы? — спрашиваю я, оставаясь полускрытой за кухонной стеной.

Она указывает на диван.

— Меня зовут Сильвия Стивенс. Садись, поговорим.

— Сильвия Стивенс, — повторяю я, понимая, что её фамилия так же распространена, как Смит, и тут же думаю о Шоне.

— Да, Сильвия Стивенс. Думаю, ты знакома с моим коллегой, Джоном? — Она выгибает брови.

— Да, — отвечаю я.

— Тогда ты понимаешь, что я не собираюсь причинять тебе вред. Садись, — снова приказывает она, указывая на диван.

Я кладу нож и присоединяюсь к ней в гостиной. Я выбираю кресло прямо напротив нее и скрещиваю ноги. Я постукиваю пальцами по бедру и смотрю на нее.

— Как вы сюда попали?

— Глупый вопрос, — отвечает она.

— Почему глупый? Это мой дом. Мне бы не помешало знать, как вы сюда пробрались, чтобы устранить проблему с безопасностью и никто больше не мог вторгнуться.

Она усмехается и машет рукой перед лицом.

— Никто, кроме меня, не пройдёт мимо людей твоего отца. Ну, разве что я или кто-то из моих коллег. — Она самодовольно улыбается.

По моему телу пробегает холод.

— Перестаньте бояться, — велит она.

— Я не боюсь, — заявляю я.

Она наклоняется ко мне, пристально меня разглядывая, и с вызовом говорит:

— Правда? А вот с моего места ты выглядишь немного напуганной.

Раздраженная и немного напуганная, я спрашиваю:

— Зачем вы здесь?

— Ах, не волнуйся. Я принесла хорошие новости от Омни.

— Омни? Джон использовал это слово, но я не знаю, что оно означает, — выпаливаю я.

— Омни — сокращение от Омнипотенция.

Я скрещиваю руки на груди.

— И с чего вдруг ты заговорила о всемогуществе?

— Ну, Омнипотенция, или просто Омни, наши лидеры. Их власть превосходит любую другую в Преисподнии. Они всемогущие, у них нет ограничений. Им мы подчиняемся. Это те, от кого мы получаем разрешение. Это те, к кому мы обращаемся, когда нам нужно найти истину.

Я молчу, переваривая услышанное.

— Ты все еще хочешь узнать правду, да? О своем отце? — спрашивает она.

Я тревожно выдыхаю.

— Да, конечно.

— Отлично. Что ж, Омни решили одобрить твою заявку на посвящение.

— Мою заявку? Я не понимаю, о чем вы говорите, — заявляю я.

— Да, твою заявку на вступление. Уверена, Джон уже рассказывал тебе про посвящение, верно?

— Не совсем, — говорю я, еще больше сбитая с толку.

— Ну, если ты собираешься присоединиться к Преисподней, тебе предстоит пройти обряд посвящения. И, как я уже сказала, у меня хорошие новости, Омни одобрили твою заявку.

— Я не подавала никакую заявку. И даже не знала, как это сделать. Я вообще не уверена, что хочу быть частью этой... организации, — заявляю я.

На её лице появляется самодовольная улыбка.

— Ты уже всё решила. Просто пока не готова признаться в этом.

— Это неправда, — выпаливаю я.

— А, но разве это не так? — отвечает она, бросая на меня многозначительный взгляд.

У меня сжимается живот, сердце бьётся чаще.

— Ты уже доказала, что достойна пройти инициацию. Это хорошая новость, — продолжает она.

— Похоже на загородный клуб для снобов, — отвечаю я.

— Никогда. Слышишь, никогда, не проявляй неуважение к Преисподней. Ты меня поняла? — резко говорит она.

Я вскидываю руки в примирительном жесте.

— Извините.

Между нами повисает напряженная тишина, и по моей коже пробегают мурашки.

Наконец она снова заговорила.

— Я думала, ты хочешь получить ответы, Зара.

Я тщательно подбираю слова.

— Я действительно хочу, но я ничего не понимаю в этой вашей Преисподней. Я не собираюсь ввязываться во что-то, о чём мне неизвестны все детали.

— Ты ведь никому не рассказывала о своих встречах с Джоном, верно, — заявляет она.

— Нет.

— Это потому, что ты хочешь присоединиться.

— Это неправда, — настаиваю я, но мне интересно, права ли она.

Она внимательно меня изучает, пока мне не становится не по себе, но я не отвожу взгляд.

— Разве ты не хочешь лучшего для своих будущих детей? — спрашивает она.

Я резко откидываю голову назад.

— Моих детей? У меня нет детей. Я даже не знаю, выйду ли вообще когда-нибудь замуж.

Она поджимает губы, а затем предупреждает:

— Не говори таких глупостей.

— Я просто честна. К тому же, сейчас женщины не обязаны выходить замуж. У меня есть карьера. Могу подумать об этом позже. И кто сказал, что мне вообще нужны дети?

Она сохраняет то же выражение лица, и я понимаю, что говорю не то. Она возвращается к своей дружелюбной улыбке.

— Зара, я пришла с подарками. Ты должна этому радоваться.

Я оглядываюсь.

— Не вижу никаких подарков.

— Ха-ха. Да, у тебя есть чувство юмора, — говорит она.

Я постукиваю пальцами по бедру.

— Если вы не против перейти к сути, мне рано утром на работу, — мне не терпится остаться одной, я все еще напуганная тем, что эта женщина оказалась в моей квартире, учитывая, что мой отец окружил меня первоклассной охраной.

— Ладно. — Она приподнимает подбородок и на мгновение пристально смотрит на меня, а затем говорит: — Я пришла показать тебе, с кем тебя сведут, если ты докажешь свою ценность и пройдёшь посвящение.

— Сведут? Ценность? Я снова ничего не понимаю, — раздражённо признаюсь я.

Она пристально смотрит на меня.

Волосы на руках встают дыбом. Я замолкаю, боясь снова сказать что-то не то.

— Это важное решение, — продолжает она. Затем берёт со стола увесистую папку, которую я раньше не замечала, и протягивает мне. — Это для тебя.

— Что там? — осторожно спрашиваю я.

— Фотографии мужчин, — отвечает она.

Мое сердце забилось быстрее.

— И зачем мне смотреть фотографии мужчин?

Она встает.

— Если тебе повезёт, один из них получит право выбрать тебя. Ты можешь ответить взаимностью и продолжить путь. Или упустить этот шанс. А потом... — Ее голос затихает. Она отводит взгляд и тяжело сглатывает.

Дрожь пробирает по моему телу.

— Упущенный шанс, и что потом? — строго спрашиваю я.

Она делает выверенный вдох, снова смотрит мне в глаза, и её губы сжимаются в тонкую линию.

Я напрягаюсь от ее взгляда.

— Скоро узнаешь. И поверь, тебе не захочется оказаться среди неприкаянных.

ГЛАВА 5

Шон

С каждым днем я все больше начинаю нервничать. Мне снится отец. Я вижу его лицо и его руку с черепом. Он никогда ничего не говорит, и я всегда просыпаюсь в холодном поту.

Я почти не разговаривал с Зарой, да и вообще с кем-либо после вечеринки Шэннон.

Я игнорировал сообщения от дядей, кузенов и друзей. Отвечал только на рабочие вопросы, и особенно избегал дяди Финна. Он хочет поговорить о том, что случилось между мной и матерью на той вечеринке.

Данте тоже не отстает от меня. Продолжает слать сообщения и оставлять голосовые. Но он с мамой сейчас в Нью-Йорке, так что больше всего меня беспокоит дядя Финн.

Я не уверен, но внутреннее чутьё подсказывает мне, что история с черепом должна оставаться между мной и Зарой. Мне не стоило впутывать в это мать, но я отчаянно искал ответы.

И всё ещё ищу.

С каждым новым сообщением тревога растёт.

Почему они больше не выходили на связь?

Где и когда этот бой? С кем мне предстоит драться?

Кто эти люди и что за всемогущая Омнипотенция?

О чём вообще идёт речь, когда говорят про ставку на меня?

Я ищу ответы снова и снова, но нигде ничего не нахожу. И того сообщения, о котором меня предупреждали, так и не получаю.

Я тренируюсь каждое утро в спортзале своего дома, избегая семейного зала, где обычно занимаюсь боксом. Днём выполняю работу, которую запрашивают у меня дядя Нолан и Деклан в O'Malley Cybersecurity. Всё остальное время: копаюсь в Даркнете. Ищу хоть что-то про Преисподнюю или метках в виде черепов. Перелопачиваю фотографии, обсуждения, любую информацию про Омнипотенцию.

Я даже искал Джона Смита, хотя знаю, что это пустая трата времени. Таких в сети тысячи.

Сегодня я пошёл дальше, хотя и не стоило. Я искала свое имя, имя Зары и остальных членов нашей семьи. Ничего, кроме типичной болтовни о нашей криминальной семейной деятельности. Это тупик, и это сводит меня с ума.

Сейчас пятничный вечер, и я должен был бы куда-то пойти. Но я одержим поиском чего-нибудь, так что независимо от дня недели, я настроен решительно.

Я встаю, чтобы сделать чашку кофе. Вставляю капсулу, нажимаю кнопку, и в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Я раздражённо вздыхаю.

Лишь немногие могут подняться ко мне без уведомления охраны. Думаю прикинуться, что меня нет дома, но мои родственники всё равно найдут способ проникнуть. Так что я открываю дверь.

Мой лучший друг Брэкс говорит:

— Чувак, где, нахрен, ты пропадал?

— Оу, это ты.

— Ого, спасибо за тёплый приём, — поддразнивает он.

— Ладно, заходи, — приглашаю я, открывая дверь шире.

Он заходит внутрь и хмурит брови.

— А кого ты ожидал?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Кого-то из семьи.

— С учётом того, что ты спрятался, и мы уже собирались печатать твои фото для объявлений о пропаже? — предлагает он.

— Я не пропадал.

— Да ну? Ты как будто испарился. Почему не появляешься в зале? Мне неинтересно боксировать со старыми чудаками, знаешь ли, — ворчит он.

Я фыркаю.

Дни, когда мои дяди управляли спортзалом O'Mэлли, прошли. Теперь они больше наставники и помогают тренироваться мне и моим кузенам.

Дядя Лиам, Финн, Киллиан, Нолан и Деклан все еще тренируются. Уже не так жёстко, как раньше, но спокойно могут уложить любого парня на двадцать лет младше. Так что я впитываю от них всё, что можно, в плане боёв.

Но я понимаю, почему Брэкс раздражен, поэтому говорю:

— Извини, я был занят.

Он изучает меня.

— Чем?

— Ничем, — вру я.

— Раз ты засел в квартире, значит, что-то происходит. И, Господи, — он морщится, втягивая носом воздух, — здесь воняет. Почему бы тебе не проветрить помещение и не убраться немного?

Я окидываю взглядом свой дом. На столе пустая коробка из-под пиццы, но это все. Я заявляю:

— Тут не так уж и грязно.

— Будет, если ты продолжишь сидеть взаперти и дрочить целыми днями. А теперь иди переоденься.

— Нет, я сегодня никуда не пойду, — говорю я, взглянув на его наряд: спортивные штаны, толстовка, кроссовки. И добавляю: — И ты, судя по всему, тоже не на охоту за девушками собрался.

Он скрещивает руки на груди.

— Прости, но сегодня не по этой части. Во всяком случае, пока. Нас вызвали

— Вызвали? — Я напрягаюсь.

Выражение его лица становится серьезным.

— Да. Лиам велел лично сопроводить тебя в зал. Так что переодевайся, иначе опоздаем.

Я стону и тру лицо руками.

— Да ладно. Не втягивай меня в неприятности, мужик. Ты же знаешь, что бывает, когда мы заставляем Лиама ждать. Я не хочу снова всю неделю торчать на кладбище, — добавляет Брэкс.

Я усмехаюсь, но спорить бессмысленно. Поэтому ухожу в спальню, надеваю спортивную форму и хватаю ключи.

Когда выхожу, Брэкс кивает на них.

— Убери. Я же сказал, Лиам велел мне тебя сопровождать.

Я снова стону.

— Иногда моя семья просто невыносима.

— Ну, по крайней мере, она у тебя есть.

На мгновение мне становится неловко. Брэкс сирота. Я напоминаю ему:

— Ты, О'Мэлли до мозга костей. Ты это знаешь.

У него сильная связь с Финном и тетей Бренной. Может быть, это потому, что у них никогда не было детей, и Брэксу нужны были родители. Он даже жил у них какое-то время.

В его глазах что-то мелькает, но тут же исчезает.

— Да, черт возьми. Вам, ребята, повезло, что я у вас есть.

Я усмехаюсь и хлопаю его по спине.

— Ага. Давай покончим с этим.

Мы выходим из моего дома и садимся в его восстановленный Мустанг 1982 года.

Финн и Брэкс постоянно скупают старые машины и реставрируют их. А потом Брэкс разъезжает на них даже в паршивую чикагскую погоду. Будто проверяя, выдержит ли машина ужасные погодные условия.

Падает снег, и я сажусь в Мустанг, предлагаю:

— Может, пора уже пересесть на внедорожник? Хотя бы на зиму.

Он фыркает.

— Не думаю, чувак.

— Как знаешь.

Он заводит двигатель, и на полной громкости начинает греметь Led Zeppelin. Это еще одна вещь, которую он перенял у Финна. Они слушают одну и ту же музыку. Иногда мне кажется, что Финн его родной отец, хотя я знаю, что это невозможно.

Я убавляю громкость и спрашиваю:

— Лиам сказал, зачем собирает встречу в пятницу вечером?

Брэкс быстро взглянул на меня, прежде чем снова обратить внимание на дорогу, и ответил:

— А он вообще когда-нибудь объясняет?

— Ну да. Хороший вопрос, — говорю я и откидываюсь на спинку сиденья, глядя в окно на освещенные здания.

— Я думал, снег уже растает, — бормочу я.

— Я тоже. Мне он уже осточертел. Нам нужно собрать несколько девушек и слетать на Карибы на неделю. Мы давно это заслужили, как думаешь? — предлагает Брэкс.

Я киваю.

— Море, песок и секс. Мне нравится.

Брэкс протягивает кулак, и я стукаюсь о него своим. Мы поворачиваем за угол, и он подъезжает к обочине.

— Давай покончим с этим. А потом домой, в душ, ты наряжаешься, и мы идем охотиться.

Я качаю головой.

— У меня есть дела, мужик.

— Господи. Шон, что бы там ни происходило, тебе нужно мне сказать.

— Все в порядке, — лгу я.

Он фыркает.

— Чушь собачья. С каких это пор ты отказываешься от девчонок?

— Я просто занят, — отмахиваюсь я и вылезаю из машины.

Он следует за мной, и, когда я тянусь к двери спортзала, он упирается в нее рукой, не давая мне открыть.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Его глаза превращаются в щелки. Он смотрит на меня сверху вниз. Мало кто из мужчин выше меня, и Брэкс один из них.

— Ты что-то скрываешь, Шон. Я знаю это. И они это знают. Чем дольше ты избегал всех, тем больше старики перешептывались, как сплетницы на рынке. Даже Финн спрашивал у меня, что я знаю, — утверждает он.

— Совсем размякли, да? — поддразниваю я.

Он усмехается, но затем его выражение лица становится серьезным.

— Они делают это только если очень обеспокоены, так что почему бы тебе не прекратить нести чушь и не рассказать мне, что происходит?

Я стискиваю челюсти.

Он понижает голос.

— Это как-то связано со стукачами?

— Да чтоб меня, нет! Ты же знаешь, я не крыса, — выпалил я.

Облегчение наполняет его лицо.

— Ладно. Тогда что?

— Я не могу сейчас это обсуждать, Брэкс.

В его глазах вспыхивает гнев.

— Я единственный человек, которому, как ты говоришь, ты доверяешь.

— Я доверяю тебе, но я не могу сказать тебе этого прямо сейчас. Я скажу тебе позже. Обещаю. Просто... не сейчас. Ладно? — Я смотрю на него, умоляя глазами дать мне передышку.

— Ты не говоришь из-за того, что Финн задает вопросы? Ты же знаешь, что я не проболтаюсь, — заявляет он.

— Нет. Дело не в Финне, и я знаю, что ты не предатель, — уверяю я его.

Наконец, он вздыхает и рывком распахивает дверь.

— Ладно. Давай покончим с этим. Но сегодня вечером ты идешь со мной. Мне нужен мой напарник. Отмазки не принимаются.

Я понимаю, что мне нужно отдохнуть от компьютера, поэтому соглашаюсь.

— Ладно, я в деле.

Он поднимает взгляд и складывает руки вместе, словно в молитве, говоря:

— Спасибо, боги разврата!

Я усмехаюсь.

Мы заходим в спортзал, и я замираю.

— Что вы здесь делаете?

Братья моей матери: Броуди, Эйден, Девин и Тайнан, стоят в ряд вместе с моими дядями из семьи О'Мэлли

Броуди поворачивает голову к остальным.

— Вот как нас встречают.

Мы с Брэксом подходим к ним.

— Нет, но вы же были в городе пару недель назад. Почему вы все четверо здесь? Такого не бывает без серьезной причины.

Глаза Броуди темнеют.

— Пора тренироваться, Шон. Брэкс, выходи на ринг. Выпусти пар. О делах поговорим позже.

У меня сжимается грудь. Хотя я в любое время готов к хорошей тренировке, ненавижу, когда чувствую, что что-то надвигается, но не знаю, что именно.

Дядя Эйден достает из кармана зажигалку и начинает ею чиркать. Он делает так всегда, и обычно меня завораживает, как он умудряется держать пламя почти на пальцах. Но сегодня это почему-то раздражает.

Я спрашиваю:

— Можешь перестать?

— А тебе-то что? — говорит Эйден, щелкая быстрее.

— Может, он боится, что тут все сгорит к чертям, — предполагает Тайнан.

— Заткнись, — осаживает его Эйден.

Я выхожу на ринг.

— Давайте парни, — говорит Лиам, кивая на ринг. — Сделайте бой зрелищным.

— Да, а то последние недели скукотища, — подбадривает Нолан.

Финн подходит к Брэксу и помогает ему зашнуровать перчатки, а Киллиан помогает мне с моими. Оба дают нам советы, тренерские указания. Затем Деклан звонит в колокол.

Следующий час мы с Брэксом тренируемся на ринге, нанося друг другу удары, пока покрываемся потом, не проливаем немного крови и не начинаем задыхаться.

— Достаточно, — кричит Лиам.

Дядя Киллиан подходит и помогает мне снять перчатки. Я разжимаю руку, и тут же перед глазами всплывает воспоминание: рука моего отца сгибается точно так же, как моя сейчас. Я хватаюсь за верхний канат ринга и закрываю глаза, чувствуя легкое головокружение.

— Что с тобой, парень? Все в порядке? — спрашивает Киллиан.

Я выпрямляюсь.

— Да. Просто почти ничего не ел сегодня.

Киллиан говорит:

— Девин, принеси ему протеиновый батончик и электролиты.

Девин быстро подходит и протягивает мне еду.

Я залпом выпиваю напиток, потом разрываю упаковку батончика и съедаю его в два укуса, осознавая, что умираю с голоду.

Деклан вскакивает и, сложив руки рупором у рта, орет:

— Все, нахрен, вон отсюда!

Спортзал наполняется недовольным ворчанием, но все подчиняются. Таков закон: если О'Мэлли говорит, не задавай вопросов, просто делай

— Ты тоже, Брэкс, — приказывает Финн.

Его лицо вытянулось.

— Серьезно?

— Да. На выход, — продолжает Деклан.

Брэкс бросает на Финна еще один умоляющий взгляд.

Финн качает головой.

— Буду в машине, — фыркает Брэкс, выходя.

Когда спортзал пустеет, я чувствую себя загнанным в угол. Остались только мои дяди, и все девять мужчин смотрят на меня.

Лиам начинает:

— Чем ты занимался в последнее время, Шон?

Я пожимаю плечами.

Его глаза сужаются.

— Почему ты не приезжал?

— Я просто был занят, — повторяю ту же отговорку, что и Брэксу.

— Хорошая отмазка, — говорит Нолан.

— Что это значит? — огрызаюсь я.

— Похоже, ты копаешь там, где не стоит, и бываешь в местах, куда тебе не следует соваться — заявляет он.

Я вспыхиваю от злости

— Вы взломали мой компьютер?!

Нолан усмехается.

— Нет, это был не я.

Я разворачиваюсь.

— Иди на хуй, Деклан.

Он усмехается. Затем невинно спрашивает:

— А я-то тут причем?

Я указываю между на него и Нолана.

— Вы двое, единственные, кто знает, как взломать мою систему.

— Может, это сделала Симона, — предполагает Броуди.

Я бросаю на него убийственный взгляд.

— Не втягивай в это Симону, — предупреждает Деклан с неожиданной резкостью.

— Ну, она ведь умнее вас обоих, — вставляет Киллиан.

— Хватит, — говорит Лиам строгим голосом. Он глава семьи О'Мэлли, так же как Броуди глава О'Конноров. Когда кто-то из них говорит, чтобы мы прекратили, мы все подчиняемся.

— Следите за языком, или я вам его оторву. Чтобы я больше не повторялся.

Я стою, затаив дыхание, надеясь, что они не знают, что происходит. И все еще не понимаю, почему мне приходится это скрывать. Но если Зара скрывает, значит, и мне тоже нужно.

И я не знаю, почему у моего отца был этот череп на руке. Может, я молчу из какой-то странной преданности ему. Что бы это ни было, я держу свои дела при себе.

Финн делает шаг вперед.

— Почему ты спрашивал свою мать о татуировке отца?

— Это была не татуировка. Это была метка, — срывается с моего языка, и я тут же напоминаю себе, что в этом разговоре надо быть осторожным.

Глаза Финна темнеют. Он кивает.

— Да, так и есть. И он последовательно добавлял чернила. И ты это знаешь. Так почему ты спрашивал об этом свою маму?

Я чувствую, что хочу узнать правду сильнее, чем когда-либо, но в то же время не хочу никому раскрывать своих карт.

— Какая разница? Мама сказала, что ничего о нем не знала, что это просто какой-то рисунок, который отец набросал. Так почему ты меня допрашиваешь? Может, это ты хочешь мне что-то рассказать? — бросаю я ему в ответ.

Нолан замечает:

— Твой отец был мечтателем. У него были нереалистичные идеи о мире, где мы могли бы сосуществовать с врагами, где для вас, детей, наступит мирное будущее. Но мы все знаем, что врагам нельзя доверять. Никакой утопии нет.

Я на мгновение задумался над всем, что он сказал, а затем резко спросил:

— Значит, у этого черепа был смысл, и ты знаешь об этом?

— Смысл отличается от реальности, — утверждает Деклан.

Я выпрямляюсь и требую:

— Я хочу знать, во что был вовлечен мой отец.

Броуди предупреждает:

— Он ни в чем не участвовал. Прекрати копать, Шон, или это разрушит твою жизнь.

— Если там ничего нет, то почему это должно разрушить мою жизнь? — парирую я.

Лиам подходит и указывает на меня.

— Посмотри на себя. Мы не видели тебя несколько недель, а потом узнаем, что ты искал фотографии черепов и имена всех людей по всему Даркнету. Это безрассудно, и ты это знаешь.

Я молчу. Да, это рискованно, и я не могу этого отрицать.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — спрашивает Лиам.

Перед тем как ответить, я обдумываю свои слова. Затем я медленно говорю:

— Вы правы. Мне не стоило искать чьи-то имена. Но я пытаюсь докопаться до правды, так что, пожалуйста, расскажите мне все, что знаете о моем отце и этой метке. Я больше не ребенок. Я не тот, кого нужно прятать, отрывать от семьи или держать в неведении о том, что случилось с его отцом.

Киллиан тяжело вздыхает.

— Мы уже проходили через это. Ты знаешь, что произошло и почему твоей матери пришлось держать тебя подальше от О'Мэлли несколько лет.

— Нет, не знаю. Я думал, вы тоже не знаете всей правды. Но у меня такое чувство, что вы знаете, а это значит, что вы мне солгали. Речь идет о моем отце. Так что я имею право знать, — заявляю я.

Эйден усмехается.

— Никто тебе не лжет. Перестань себя жалеть.

— Жалеть себя? Твой отец все еще жив. Ты не ищешь ответов. И почему это значит, что я себя жалею? Только потому, что мой отец мертв и я хочу знать правду? Это делает меня каким-то нытиком? — усмехаюсь я.

Броуди выходит вперед рядом с Лиамом.

— Слушай, Шон, и слушай внимательно. Не смей лазить по Даркнету в поисках метки своего отца. Это была всего лишь идея. И когда он умер, умерла и его воображаемая утопия. Она похоронена. Оставь ее в покое. Искать то, чего-то несуществующего, значит создавать проблемы для всех в семье. И не только для нас, но и для Марино, а также для Ивановых.

Я молчу.

— Ты сведешь себя с ума, гоняясь за миражами. Не подвергай семьи риску. И это приказ, — добавляет Лам.

— А что, если он действительно существует? — выпалил я.

Взгляд Лиама горит.

— Не существует.

— А если все-таки да?

— Ты знаешь что-то, о чем нам не говоришь? — вмешивается Финн.

Я вздыхаю.

— Я просто спрашиваю, а что, если бы мир, который хотел создать мой отец, существовал? Что тогда?

Киллиан качает головой.

— Тогда он будет совсем не таким, каким его задумывал твой отец. Ни за что на свете О'Мэлли и О'Конноры не смогут мирно сосуществовать с Бейли или О'Лири.

— Элайна — О'Лири, — напоминаю я.

Броуди скрещивает руки на груди и рявкает:

— Больше нет. Она О'Коннор. Она отреклась от них.

— Я скажу это в последний раз, Шон. Оставь это, — грозно предупреждает Лиам. — Как бы мы ни любили твоего отца, все мы согласны в одном.

— И в чем же? — выплескиваю я.

— Мы никогда не пойдем на сделку с нашими врагами. Он был глуп, если думал, что это возможно, — с яростью заявляет Лиам.

ГЛАВА 6

Зара

Несколько дней спустя

Двенадцать мужчин всех форм, размеров и рас смотрят на меня с фотографий. Воскресный вечер, и все выходные я провела, зациклившись на этих снимках, до такой степени, что запомнила вещи, на которые другие, возможно, никогда бы не обратили внимания.

У каждого мужчины есть набор из семи фотографий, скрепленных вместе спиралью. Первая, крупный план лица. Вторая и третья, фотографии обнаженных тел, как спереди, так и сзади. Четвертая, два расположенных рядом изображения ушей. Пятая, подошвы ног. Шестая, внутренняя часть рта. На седьмой фотографии, их возбуждённые тела, с напряжёнными членами, твёрдыми, как камень.

У каждого мужчины свои черты, но в глазах каждого один и тот же зловещий блеск. Он манит меня, вызывая мурашки по коже.

Сколько бы раз я ни говорила себе закрыть папку и выбросить ее в мусор, я не могу. Я изучаю каждого мужчину, пока не запомню каждую родинку, татуировку, шрам и изъян. Если бы я ослепла, то смогла бы на ощупь определить их острые или закругленные черты лица в темноте и узнать, кто есть кто.

Ну, по крайней мере, я бы знала их номера.

На фотографиях нет имен, только номера от одного до двенадцати. Половина из них привлекла бы меня, если бы я увидела их на улице. Другие, ни за что.

Я все еще не понимаю, что имела в виду Сильвия, когда сказала, что один из них выберет меня, а я выберу его. Но факт, что эти мужчины запечатлены обнаженными, а один из них демонстрирует свою эрекцию, наводит меня на мысль, что подразумевается нечто большее.

Этого не будет.

Номер шесть, мужчина ближневосточной внешности, один из самых одаренных в своем роду, смотрит на меня светящимися карими глазами, с уверенным выражением лица и тонким шрамом, тянущимся от глаза к подбородку.

Я несколько минут изучаю фотографию, а затем бормочу:

— Попался!

Конец его шрама расширяется, новая деталь, которую я раньше не замечала. Я изучаю ее еще мгновение и добавляю в свой мысленный список о номере шесть.

Мое сердце колотится быстрее, и я перехожу к следующему мужчине, не понимая, зачем я пытаюсь запомнить все об этих мужчинах.

Я уже решила, что не собираюсь участвовать в этом аукционе или ритуале посвящения. Как бы меня это ни интриговало, все это похоже на культ. Да и нет никаких доказательств, что они действительно знают что-то о моем отце.

Откуда им вообще известно, что я ищу ответы, которых не могу получить от него?

Это вопрос, который не дает мне покоя. И именно он раз за разом заставляет меня возвращаться к этим фотографиям.

Номер семь — азиат. В его глазах: темная тайна. Зло заигрывает с его выражением, но оно граничит с мягкостью, как будто он плохой мальчик, но может быть настоящим другом.

Не обманывай себя, — одергиваю я себя.

Я всматриваюсь в его торс, затем беру ручку. Осторожно вырисовываю родимое пятно, извивающееся по его прессе. Несколько раз пытаюсь добиться точного сходства, потом, наконец, перехожу к следующему.

Восемь заставляет меня задержать дыхание. Он всегда так действует. Все в нем напоминает мне Шона. У него такие же светло-русые волосы, чуть прикрывающие глаз. Я почти вижу, как он закидывает прядь вбок, как это делает Шон. Его кривой нос явно свидетельствует, что он был сломан, возможно, не раз. Каждый раз, когда я вижу это, я невольно улыбаюсь. За эти годы я стала свидетелем нескольких драк Шона, где его носу доставалось. Это риск бойца, и шрамы на костяшках восьмого подсказывают мне, что он тоже не раз наносил удары.

Я задерживаюсь на нем дольше, чем следовало бы, пока не начинаю ощущать бабочек в животе. Чтобы окончательно добить себя, я беру телефон. Я прокручиваю до имени Шона и нажимаю на его фотографию.

Мой взгляд метается с восьмого на Шона, снова и снова. Я мысленно отмечаю различия между ними, то, что я вижу на фотографиях и то, что я знаю о Шоне, без всяких снимков.

У Восьмого на груди шрам, проходящий через сосок и заканчивающийся в дюйме от пупка.

Я видел Шона без рубашки достаточно часто, чтобы знать, что у него на плече сзади есть шрам в форме полумесяца.

У Восьмого есть родинка возле губы.

У Шона на верхней части стопы.

Рукав Восьмого находится на правой руке.

У Шона он слева.

У Восьмого на пояснице татуировка в виде змеи.

У Шона на спине нарисован семейный крест О'Мэлли.

Восьмой кажется высоким, но ниже Шона.

У Шона ноги и руки больше, и я предполагаю, что его член тоже. Не из-за стереотипа о больших руках и ногах, а потому, что его эрекции слишком часто упирались мне в живот, чтобы я могла это игнорировать. А у Восьмого в этом плане ничего выдающегося.

Мои глаза начинают слезиться от напряженного изучения папки, но я не могу остановиться. Я переворачиваю страницу на номер девять.

Звонок в дверь вырывает меня из оцепенения. Я поворачиваюсь и смотрю на него, застыв, не уверенная, стоит ли впускать кого-то.

Это они?

Нет, они бы просто вошли сами.

Значит, это кто-то из семьи или друзей, у кого есть доступ без предупреждения.

Раздается громкий стук. С другой стороны раздается голос Шона.

— Зара, впусти меня.

Мой пульс резко учащается.

Что он здесь делает?

— Зара! — приказывает он, снова стуча.

Я захлопываю папку, открываю ящик и прячу ее внутрь. Затем подхожу к зеркалу.

Морщусь, глядя на свое отражение. Утром я мыла голову, и волосы высохли сами, теперь они пушатся. На лице ни грамма макияжа.

Какая разница?

— Зара! — кричит Шон.

— Придержи коней, — отвечаю я, проводя пальцами по волосам, прежде чем шагнуть к двери. Я распахиваю ее. — Что за срочность?

Он заходит, захлопывает дверь и запирает замок.

Волосы на моей шее встают дыбом.

Шон хватает меня за руку и ведет к дивану.

— Сядь.

Я подчиняюсь, не понимая, что происходит.

— Здесь кто-то есть? — спрашивает он.

— Нет. А что?

— Оставайся здесь. — Он встает и обыскивает мою спальню, затем возвращается.

— Зачем ты осматриваешь мой дом? — спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает.

— Тебе что-то дарили?

В голове мелькает папка, но я лгу.

— Подарки? Нет.

Он стискивает челюсти и подходит к окну, глядя на улицу.

— Шон, ты ведешь себя как параноик. Что случилось?

Он поворачивается ко мне лицом.

— Должно быть, Джон был в моей квартире.

У меня внутри все дрожит.

— Почему ты так думаешь? — спрашиваю я.

— На моей кровати была коробка с бантом. В ней было это. — Он подходит, достает из кармана листок бумаги, разворачивает его и протягивает мне.

На нем изображен череп, как тот, что был выжжен на руке у Джона, но украшенный цветами и перьями, с плавными серыми и черными тенями. В углу стоят инициалы Ш.О.

У меня пересыхает во рту. Я поднимаю взгляд, не понимая, что это значит.

— Этот рисунок сделал мой отец, — выпаливает Шон.

— Откуда ты знаешь?

Он указывает на угол.

— Ш. О. — Шон О'Мэлли.

— Это может быть кто угодно, — заявляю я.

Он качает головой.

— Нет. Это он. Мама и дяди подтвердили, что отец рисовал это повсюду. У него было клеймо на руке, в том же месте, что и у Джона. Только перед смертью он его закрасил цветом, как на этом рисунке.

Мой желудок сжимается в комок. Я пытаюсь все осмыслить.

— Мой отец рисовал это везде, куда бы он ни шел. Моя мама и дяди не стали бы лгать об этом, — продолжает Шон.

Почему у его отца было это же клеймо, как у Джона?

Шон падает рядом со мной на диван.

— Когда ты в последний раз разговаривала с Джоном?

— Зачем тебе это?

— Не задавай вопросов. Просто ответь на мой, пожалуйста, — умоляет он.

— Я не общалась с ним после вечеринки Шэннон.

Он пристально смотрит на меня.

— Шон, что происходит?

— Что он тебе обещал?

Моя грудь сжимается. Я открываю рот, и Шон кладет два пальца на мои губы. Он приказывает:

— Не лги мне, Зара. Пожалуйста. Просто не лги. — Он медленно убирает руку.

Мое сердце бьется сильнее. Я сглатываю и отвечаю тихим голосом:

— Шон, я не могу обсуждать с тобой наш разговор с Джоном.

— Ты можешь мне сказать, — настаивает он.

Я борюсь с тем, что хочет сделать мое сердце, но мой страх побеждает.

— Прости, но я не могу, — настаиваю я.

— Ты должна!

— Нет, не должна. Я хочу, но не могу.

— Зара...

— Расскажи мне все, что знаешь, и тогда, может, я тоже тебе расскажу. Но пока ты не заговоришь первым, я не двинусь с места, — утверждаю я.

Он стискивает зубы.

Я показываю на него.

— Вот видишь. Ты тоже не будешь говорить, да?

Он глубоко дышит, не сводя с меня напряженного взгляда.

Воздух становится плотным. В голове кружится от его запаха: нотки ириски и ванильного бурбона.

Я отвожу взгляд, наклоняюсь ближе и хватаю его за руку.

Он опускает взгляд.

Я придвигаюсь ближе, смягчая голос.

— Скажи мне, какое отношение к этому имеет твой отец.

Его глаза скользят по моим губам, затем он резко вдыхает.

На лице, полное равнодушие.

Я положила руку ему на щеку.

— Шон, ты можешь мне доверять. Я никому ничего не скажу. Обещаю.

Он фыркает.

— Забавно слышать это от женщины, которая сама отказывается говорить.

— Шон...

Он хватает меня за запястье и прижимает его к спинке дивана, затем резко наклоняется вперед.

Я падаю на спину, упираясь в его пылающий взгляд.

Его лицо остановилось в дюйме от моего. Его горячее дыхание переплетается с моим, дразня меня. Его ноги обхватывают мою талию.

Он рывком хватает меня за волосы.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу вдохнуть, и адреналин вспыхивает по всему телу.

— Не веди себя как капризная девчонка, Зара. Мне нужно, чтобы ты рассказала все, — рычит он.

Я молчу, не в силах пошевелиться. Только бабочки в животе снова оживают и мучают меня.

— Что мне сделать, чтобы ты заговорила, Зара, м? — шепчет он мне на ухо, его губы касаются моей мочки, и разряд пробегает по позвоночнику.

Я содрогаюсь под ним, моя грудь поднимается и опускается быстрее.

— Расскажи мне все, и я дам тебе все, что ты хочешь, — добавляет он.

Я никогда не чувствовала такого искушения в своей жизни. Боль в моем теле растет до такой степени, что я чувствую головокружение. Его запах каким-то образом усиливается, вспыхивая в моей душе.

Я открываю рот, но откуда ни возьмись доносится голос Джона:

«О Преисподней нельзя говорить за ее пределами. Ты никогда не получишь туда доступ, если расскажешь кому-то о наших разговорах — ни сейчас, ни в будущем. Истина, которую ты ищешь, останется сокрытой. Богатства, предназначенные для тебя, так и останутся в земле. И вся власть и контроль, которых ты даже не знаешь, что хочешь, достанутся кому-то другому.»

Язык Шона ласкает мою мочку, а затем он соблазнительно заявляет:

— Не будь маленькой засранкой. Я сделаю много вещей, если ты захочешь. Все, что ты захочешь. Просто расскажи мне.

— Я не могу, — выдавливаю я из себя.

Шон напрягается, снова приближает свое лицо к моему, и он смотрит на меня с яростью, которую я видела у него только на ринге.

Мне становится страшно. Я вытягиваю свободную руку и упираюсь в его грудь.

— Слезь с меня.

Он на мгновение колеблется, затем отпускает меня и садится.

Я встаю и иду на кухню, мне нужно немного пространство. Я наполняю бокал Мерло и делаю большой глоток.

Затем достаю из холодильника пиво, открываю и протягиваю ему:

— Выпей, расслабься хоть на минутку.

Он смотрит на бутылку, потом на меня и встает. Его голос звучит преданно и одновременно обиженно:

— Я думал, мы друзья.

— Мы друзья. Всегда были и всегда будем.

Он качает головой.

— Нет. Если ты не можешь сказать мне то, что мне нужно знать, то мы не друзья, Зара.

У меня внутри все дрожит.

— Не говори так, это ужасно.

— Тогда не скрывай от меня ничего! То, что мне нужно знать, не только для себя, но и для тебя! — кричит он.

Я редко слышу, как Шон повышает голос, и на мгновение я опешила. Я нахожу в себе силы спросить:

— О чем ты вообще говоришь?

Он делает шаг вперед, а я делаю несколько шагов назад, пока не упираюсь в стену. Он прижимается своим телом к моему и смотрит на меня сверху вниз, но беспокойство искажает его выражение. Его голос становится тихим, и он спрашивает:

— Как ты думаешь, чего они хотят от тебя, Зара? Хм?

Я открываю рот, но не нахожу слов. Это то, о чем я никогда не спрашивала себя. Я внезапно чувствую себя глупо, что не подумала об этом.

— Так значит ты можешь думать только о том, что они тебе обещали, — заявляет он.

Я качаю головой.

— Нет. Я... я... — Я тревожно вздыхаю.

Его голос становится суровым.

— Что они тебе обещали?

Я прикусываю губу, чтобы не позволить словам вырваться наружу.

Он проводит костяшками пальцев по моей руке, и я вздрагиваю.

— Думаешь, они бы взяли такую, как ты, и не имели бы на тебя никаких планов? — бормочет он.

Мне на ум приходит папка в ящике стола, и я бросаю на неё взгляд.

Шон замирает.

Мой пульс зашкаливает.

— Почему ты туда посмотрела? — спрашивает он.

— Просто так, — лгу я, но звучит это как-то неубедительно.

Он продолжает прижиматься ко мне, а затем медленно поворачивает голову, осматривая комнату.

Мое сердце колотится так быстро, что я боюсь потерять сознание.

Он отпускает меня и бежит к ящику.

— Шон! — вскрикиваю я.

Он не останавливается. Рывком открывает ящик, а затем замирает.

Я бросаюсь за ним, роняя пиво на ковер, но реагирую слишком медленно.

Он хватает папку, листает ее, и его лицо бледнеет, затем становится ярко-красным. Он пролистывает несколько страниц и затем откладывает ее. Ужас заполняет его выражение.

Мой голос срывается.

— Это не то, чем кажется.

Шон напряженно отвечает:

— Я не знаю, что это, но ничего хорошего тут точно нет.

Я хватаюсь за столешницу, пытаясь удержаться на ногах, и опускаю взгляд на каменный узор, не в силах встретиться с Шоном глазами. Меня переполняет стыд, и я не знаю почему. Я ведь ничего не сделала. Но его разочарованный взгляд заставляет меня чувствовать, будто сделала.

Он смягчает голос, но в нем звучит приказ:

— Расскажи мне все, Зара.

Но обещание того, чего я даже не уверена, что существует, не дает мне сделать этого.

Кварц под моими пальцами размывается, и я прошептала:

— Прости. Я не могу.

Между нами повисает тишина, и она разбивает мне сердце. Я по-прежнему не поднимаю взгляда.

Наконец он предупреждает:

— Последний шанс. Расскажи мне, и я позабочусь, чтобы с тобой все было в порядке.

Почему-то я смеюсь. Смех выходит нервным, срывающимся на слезы.

— Тебе смешно? — резко спрашивает он.

Я замолкаю и заставляю себя посмотреть ему в глаза. Качаю головой и твёрдо заявляю:

— Тебе трудно обещать, что ты сможешь меня защитить, когда ты даже не знаешь, во что был впутан твой отец.

Его выражение лица наполнено болью. Его глаза сужаются, он смотрит так, что мне хочется провалиться сквозь землю.

Затем он поворачивается и идет к двери. Берется за ручку.

— Прости. Я не хотела тебя ранить, — выпаливаю я.

Он фыркает.

— Конечно, хотела. Но не переживай. С этого момента ты сама по себе.

ГЛАВА 7

Шон

Две недели спустя

С нашей последней встречи, что состоялась несколько недели назад, Лиам не дает мне сосредоточиться ни на чем, кроме работы Я могу думать о «Преисподней» или участии моего отца, только когда лежу в постели. Но и там Лиам не оставляет мне много времени.

Все О'Мэлли проходят специальную подготовку, поэтому я привык работать без сна. Важно, чтобы мы могли функционировать без него в любое время. Поэтому, хоть меня и раздражает, что Лиам держит меня на коротком поводке, недостаток сна на мне не сказывается.

В первые дни его поручения мне до смерти надоели. Брэкс был недоволен тем, что его выбрали моим помощником, Он считал несправедливым, что его наказали, а я не сказал ему, о чем была встреча. Но я стоял на своем, сохраняя молчание.

К середине недели Брэкс поймал одного из наших врагов, пытавшегося взломать нашу игорную систему. Он пытался выяснить, кто это был, но так и не смог понять, кто же осмелился покуситься на наш бизнес. Поэтому мы вывели большую часть денег, оставив всего пару миллионов.

Деклан поручил Брэксу установить «жучок» на оставшиеся активы. Затем он снизил уровень безопасности, облегчив хакеру доступ к нашему аккаунту.

Как только хакер проник внутрь, этот жучок отследил деньги до счета, принадлежащего Бейли. Как только произошел первый перевод, O'Malley Cybersecurity мобилизовалась.

Мне понадобилось два дня, чтобы взломать этот счет и выяснить, кто стоял за этой жалкой атакой. Честно говоря, мне даже стало жаль парня. Только любитель перевел бы деньги прямо на реальный счет, а не через десятки фиктивных.

Единственным спасением Пэдди Бейли было то, что он хорошо спрятался. Хотя не так уж и хорошо. Это дало ему всего десять лишних дней свободы.

Вчера утром мы с Брэксом его выловили. Его клоповник в убогом доме на южной стороне Чикаго ясно показывал, насколько низко он стоит в иерархии Бейли.

Мы отвезли тощего компьютерного гика в штаб-квартиру. Десятилетия назад отец Лиама, Дарраг, превратил пустое складское помещение в комбинированное хранилище и камеру пыток. У нас достаточно боеприпасов и огнестрельного оружия, чтобы при необходимости уничтожить весь штат Иллинойс, а также парки транспортных средств и другие полезные вещи. В отдельном секторе можно найти любой инструмент, чтобы заставить кого-то страдать. А огромная комната, полная экранов, позволяет нам взламывать любую камеру безопасности или общедоступные записи по мере необходимости.

Первое, что мы сделали, это привязали веревку к запястьям и лодыжкам Пэдди, хорошенько всё затянув. Последние двадцать часов он висел в воздухе, вытянувшись в форме буквы X.

Как только он был закреплен, я убедился, что на деньгах нет отслежки. Когда я убедился, перевел наши деньги обратно на наш счет, вместе с еще четырьмя миллионами активов Бейли. Брэкс стер их счет и все цифровые следы сразу же, как только деньги ушли.

По приказу Лиама мы настроили термостат на смену температуры каждые два часа, от 4 градусов тепла до 43. Включили запись с криками мужчин с наших прошлых допросов, выключили весь свет и ушли.

Сегодня, около полудня, нас с Брэксом вызвали на склад. Теперь пришло время Пэдди заплатить за свои грехи.

Когда мы приходим, Лиам сидит на металлическом стуле, одетый в толстое зимнее пальто. Он сжимает ладони в перчатках, его губы поджаты, а глаза сверкают на Пэдди.

— П-пожалуйста, — кричит Пэдди, весь в поту, но трясясь от холода, изо рта идет пар. Кристаллизованный иней покрывает его соски. Его нос, губы, пальцы рук и ног темно-фиолетовые.

— Здесь чертовски холодно, какая температура? — спрашивает Брэкс.

Лиам ухмыляется. Он небрежно смотрит на нас.

— Один градус выше нуля. Идите накиньте что-нибудь на себя.

Мы с Брэксом не спорим. Лишняя самоуверенность нам не нужна, мы не собираемся мерзнуть. Берем куртки и перчатки из шкафа и надеваем их.

Лиам встает и достает свой карманный нож. Он подходит к Пэдди, приставляет лезвие к его горлу и рычит:

— Ты думал, что можешь забрать чужое?

— П-пожалуйста, я н-не... это б-был не я... — мямлит Пэдди.

Ложь. Мы знаем, что это ложь. Что бы он ни говорил, это не изменит его судьбу.

Лиам медленно проводит ножом по горлу. Появляется тонкая полоска крови, и Пэдди всхлипывает. Лиам тихо говорит:

— Хотя я бы с удовольствием оказал почести, но я позволяю тем, кто проделал работу, получить удовольствие. — Он поворачивается к нам с Брэксом и кивает в сторону Пэдди.

— Заканчивайте с ним, парни. Мне нужно в школу к Хейли. Сегодня день чествования учителей. Я несу кексы.

— Ты мог бы принести и нам немного, — бурчит Брэкс.

— Пришли мне парочку видео следующих нескольких часов, и я отправлю несколько тебе домой. Они из Sullivan's, — отвечает Лиам с огоньком в глазах.

— Ты взял клубничные с шампанским? — спрашиваю я.

— Конечно, — подтверждает Лиам.

Брэкстон добавляет:

— Брось в мою коробку еще парочку с арахисовым маслом.

— Если кадры будут скучные, получите только ванильные, — предупреждает Лиам.

— Не волнуйся. Проверяй свой защищенный канал, — говорю я.

Лиам одобрительно смотрит на нас, выходит, и за ним захлопывается дверь.

Я смотрю как Пэдди дрожит весь и спрашиваю:

— Достать горелку или огнетушитель?

По щеке Пэдди катится слеза.

Брэкс усмехается. Он подходит к столу, берет горелку и огнетушитель:

— Давай оба. Но я хочу быть тем, кто жжет. — Он протягивает мне огнетушитель.

Я усмехаюсь.

Брэкс встает перед Пэдди и включает пламя, поднося его к нижней части тела.

— П-пожалуйста, не надо, — скулит Пэдди.

Брэкс хмурится.

— Ты думал, что сможешь взломать нашу систему и забрать то, что принадлежит нам? Это так не работает, нет, и тебе стоило это понимать. Есть последствия, и теперь настал час платить по счетам.

— Только подпали, не убивай пока, — напоминаю я Брэксу.

Пэдди начинает рыдать, умоляя:

— Пожалуйста. У меня д-дети.

— Надо было думать об этом, когда крал наши деньги, — заявляет Брэкс, поднося пламя достаточно близко, чтобы его лобковые волосы превратились в черный пепел.

Воздух наполняется визгом Пэдди.

— Он только начал, — дразнюсь я, и встаю рядом с Брэксом. Беру два гвоздя и провожу ими по его щеке так же легко, как Лиам вел ножом по горлу.

Пэдди издает слабый всхлип, по лицу стекает кровь.

— Давай, давай. Это ничто по сравнению с тем, что будет дальше, — сообщаю я ему, азатем вонзаю гвоздь глубже в то же самое место.

Он воет от боли, кровь стекает по его лицу и капает на пол.

— Может быть, нам следует собрать его кровь? Говорят, в банке крови нехватка, а тут будет из чего пополнить запасы, — предлагает Брэкс.

Я бросаю на Пэдди ледяной взгляд.

— Нет. Никто не хочет зараженных доноров.

— П-пожалуйста, это был не я, — всхлипывает Пэдди.

— Твои соски выглядят замерзшими, — замечает Брэкс, а затем подносит горелку к его груди.

В комнате раздается визг.

В глазах Брэкса вспыхивает тот же огонь, что и в его руке.

— Бейли должны были лучше объяснить тебе, что бывает, когда связываешься с О'Мэлли.

Пэдди набирается смелости и выплевывает:

— Откуда тебе знать? Ты не О'Мэлли. Ты всего лишь жалкая пародия.

Выражение лица Брэкса становится сердитым, но я кладу руку ему на грудь.

— Спокойно, брат. Думаю, я сам этим займусь. — Я беру огнетушитель и встаю за Пэдди.

— Нагни его, — приказываю я.

Брэкс усмехается. Мы столько раз делали это вместе, что уже без слов понимаем друг друга.

Он нажимает кнопку на панели, и верёвки ослабевают, позволяя Пэдди повиснуть вперед. Еще одно нажатие, и его ноги разводит шире, обнажая зад.

Я беру огнетушитель и направляю струю прямо ему между ног.

Пронзительный визг разносится по комнате.

Любого нормального человека такой звук мог бы испугать. Но не нас. Нас он только развлекает.

Я обхожу его тело и тяну его голову вверх. Я наклоняюсь к его уху и спрашиваю:

— Ты хочешь еще что-нибудь сказать о моем брате?

Он истерически рыдает.

Мы пытаем его несколько часов, пока его тело не сдается. Когда он, обугленный, изрезанный и замерзший, безжизненно повисает, мы решаем, что на сегодня хватит.

Брэкс указывает на камеры.

— Не забудь про видео, чтобы мы получили свои кексы.

— Хорошая мысль. — Я снимаю перчатки и сажусь перед компьютером.

Брэкс садится рядом со мной, и мы проводим еще час, склеивая и редактируя отснятый материал. Мы отправляем видео Лиаму через наше защищенное приложение, в ответ он кидает фото кексов.

Брэкс ухмыляется и протягивает кулак, и мы стукаем ими.

— Вызываем уборщиков.

Хорошо иметь так много младших кузенов, которым еще нужно доказать свою состоятельность в клане. Мы с Брэксом потратили годы на уборку.

Он добавляет:

— Кому из них выпадет такая радость?

Я отвечаю:

— Я видел Михаила и Эл-Джея; уверен, их отцы одобрят.

Его ухмылка становится шире. Михаил — сын Дмитрия и Анны Ивановых. Сын Лиама, Эл-Джей, сокращенно от Лиам-младший, они неразлучные друзья. Им по двадцать шесть, и они такие же самоуверенные, как мы с Брэксом в их возрасте. Но им еще многому предстоит научиться, особенно Эл-Джею, который по праву рождения должен когда-нибудь возглавить клан. Лиам не делает ему поблажек.

Брэкс нажимает кнопку на динамике и приказывает:

— Эл-Джей, Михаил. Тащите свои задницы в третью камеру.

Меньше, чем через минуту дверь открывается, и они входят.

— В чем дело? — спрашивает Эл-Джей.

— Похоже, у вас двоих был веселый день, — бормочет Михаил, глядя на труп.

Эл-Джей бросает взгляд на Пэдди, затем обходит его, оценивая нашу работу. Он подтверждает:

— Ага. Спасибо, что без нас.

— А вот и нет, — заявляет Брэкс.

— Он мертв, — замечает Михаил, будто мы тупые.

Я бью его по голове.

— Ой! — кричит он, отпрыгивая назад.

— Очевидно, что мертв. Убирайте, — приказываю я.

— Но я же убирал в прошлый раз, — жалуется Эл-Джей.

— И?

— И почему бы тебе не позвать кого-нибудь другого? На складе полно О'Мэлли.

— Я вообще-то Иванов. Почему я должен это делать? — возмущается Михаил.

Брэкс грозит им пальцем.

— Тс-тс-тс. Вы же знаете правила.

Они тут же замирают.

— Я пошутил, — выдает Михаил.

— Я тоже, — быстро добавляет Эл-Джей.

— Вы уверены? — спрашиваю я, скрещивая руки.

Они кивают и направляются к шкафу, зная, что правила нарушать нельзя. Ты подчиняешься тому, у кого статус выше, чем у тебя. Сейчас это мы с Брэксом. Что касается Михаила, если ты заходишь на территорию О'Мэлли, ты играешь по их правилам. То же самое происходит, если мы входим в гараж Иванова, который является их версией нашего склада.

Брэкс качает головой.

— Молодежь... Наивные. Думают, что им не надо вкалывать...

— Согласен. Я в душ. Вы двое знаете, что делать, — говорю я и выхожу из комнаты под их недовольное ворчание.

Брэкс идет следом, и мы направляемся в раздевалку. Сбрасываем одежду в мусоросжигатель, принимаем душ и берем чистую одежду с полки.

Когда я просовываю голову в футболку, мой телефон жужжит. Я быстро натягиваю ее на пресс и хватаю телефон.

Мурашки бегут по коже.

На экране: адрес на восточной окраине Гэри, штат Индиана. Это городок примерно в сорока пяти минутах от Чикаго, известный своими заброшенными фабриками и высоким уровнем преступности.

Сразу после этого приходит еще одно сообщение.

Неизвестный: Будь здесь через час. Без опозданий

Я смотрю на время на телефоне и чертыхаюсь. У меня не так много времени.

Могу не ехать. Кто они такие, чтобы диктовать мне условия?

Но если я не приеду, то не узнаю правду о своем отце.

Мой телефон снова завибрировал.

Неизвестный: Приходи один

Брэкс прерывает мои мысли.

— В какой клуб сегодня?

В груди сжимается. Я смотрю на него.

— Прости, но я не могу.

— О чем ты говоришь? Мы всегда идем праздновать после удачного дела.

— Прости, но я не могу. У меня есть дела.

— Какие? Куда ты? — спрашивает он.

— Это личное, — отвечаю я и направляюсь в другую сторону склада.

Брэкс следует за мной по пятам.

— Шон, не гони. Что с тобой?

— Ничего. Просто есть кое-что, что я должен сделать, — я запрыгиваю в один из стареньких джипов начала 2000-х.

Лиам хранит в складе разные тачки. Одни шикарные, вроде «Рейндж Роверов». Другие — старые, потрепанные, но с движками, которые обгонят спорткары. Для Гэри лучше выбрать что-то неброское.

Я открываю дверь гаража и выезжаю. Я смотрю в зеркало заднего вида. Брэкс стоит снаружи, скрестив руки и хмурясь.

Мне плохо. Мне не нравится скрывать от него правду, но я и сам не знаю, во что ввязываюсь.

Солнце клонится к закату. Следую указаниям навигатора и вскоре подъезжаю к складу. Окна без стекол. Других машин нет.

Сердце быстро колотится. Я втянул себя в неизвестность.

Я отвечаю на сообщение.

Я: Я здесь

Неизвестный: Заходи

Я должен настоять, чтобы они рассказали мне, в чем дело, но я знаю, что они этого не сделают. Предполагаю, что всё связано с той дракой, о которой шла речь в сообщении несколько недель назад. Поэтому я хватаю пистолет из бардачка как раз в тот момент, когда приходит еще одно сообщение.

Неизвестный: Не приноси с собой никакого оружия. Если принесешь, я его конфискую. И это будет наказанием для тебя

Я обдумываю варианты. Можно спрятать нож в ботинок, но, пожалуй, лучше этого не делать. Телефон снова вибрирует

Неизвестный: Ты ничего не можешь скрыть, Шон. Мы ждем, и у тебя есть две минуты, чтобы войти, иначе ты опоздаешь. Окно возможностей закрывается

— Чёрт! — Я захлопываю бардачок, а затем выхожу из машины, оглядываясь по сторонам и бормоча: — Ебанное днище.

Я подхожу к единственной двери в здании, поворачиваю ручку и толкаю тяжелую металлическую дверь. Она открывается со скрипом.

Единственное, что передо мной — это лестница, ведущая вниз. Я захожу внутрь и включаю фонарик на телефоне.

За спиной хлопает дверь, раздаётся щелчок, замок с электроприводом. Я замираю. Очередной раз задаюсь вопросом, во что же я ввязался.

Сейчас или никогда.

Я спускаюсь по лестнице, затем поворачиваюсь и спускаюсь по другой. Четыре этажа вниз, появляется еще одна дверь.

С другой стороны доносятся приглушённые звуки. Я глубоко вдыхаю, толкаю дверь, и в лицо ударяет спертый воздух. Оглушительные крики заполняют пространство.

Я вхожу и замираю в шоке. Комната тускло освещена. С потолка свисают лампочки, пол земляной. Толпа заполняет помещение от стены до стены.

Женщины, мужчины и даже несколько детей. Они выкрикивают оскорбления и ликуют от радости. Людей так много, что я не вижу, на что они смотрят, из-за чего так кричат.

Из тени выходит Джон. Он хлопает меня по спине и говорит с ирландским акцентом:

— Пришёл за десять секунд до дедлайна. Молодец.

Толпа ревёт ещё громче. Всё точно так же, как во время моих боёв, но я не вижу бойцов, слишком много людей.

— Как они сюда попали? Здесь же нет ни одной машины, — спрашиваю я.

Джон постукивает пальцем по виску.

— Это тебе знать не обязательно.

Я перевожу взгляд с него на толпу.

— Что это за место?

Губы Джона кривятся.

— Это то, что тебе понравится.

— Да ну? И почему же? — с сомнением спрашиваю я.

— Потому что твой отец придумал его, спроектировал и обожал, — сообщает он мне.

По телу разливается адреналин. Ненавижу, что так происходит. Я не хочу, чтобы Джон угадывал мои мысли и чувства. Но он прав.

И это одна из причин, почему я его не выношу. Я возненавидел его с той минуты, как увидел, как он разговаривает с Зарой. Бесит его загадочность, то, как он выдаёт мне крупицы информации. Раздражает, что на его руке такая же метка, как у моего отца, хотя я даже не понимаю, что она означает. И я презираю то, что он, похоже, держит ключи от мира, в котором участвовал мой отец, и что остальная часть моей семьи не знает об этом, или знает и хочет держать меня в неведении.

Он встаёт рядом, обхватывает меня за плечи, наклоняется к уху и говорит:

— Пора проверить, суждено ли тебе пойти по стопам отца.

У меня внутри все переворачивается.

— О чем ты говоришь?

Он указывает на комнату.

— Никто не мог его победить.

— Мой отец был потрясающим бойцом. Его ничто не пугало, — выпалил я.

— Да, это так. И ты прав, он был храбрее большинства.

— Почему у тебя сегодня ирландский акцент? Раньше его не было.

Губы Джона дергаются.

— У меня много акцентов, сынок.

— Я тебе не сынок.

— Верно. Но это твоя судьба. Но сначала ты должен доказать, что ты так же достоин, как и твой отец. Кровь сама по себе не даёт тебе автоматического права на трон, — утверждает он.

Мой пульс учащается, а во рту все пересыхает. Я не понимаю, о каком троне идет речь. Но догадываюсь, зачем он меня позвал, но всё равно спрашиваю:

— Доказать чем?

Джон улыбается.

Это жутко, и у меня мурашки по коже.

— Когда тот человек в ринге умрёт, ты выйдешь вперёд. Тот, кто останется в живых к концу ночи, получит право на ставку.

— Ты всё говоришь про эту ставку, но я до сих пор не понимаю, о чём идёт речь, — напоминаю я ему.

— Поймёшь, когда придёт время. Но поверь, тебе нужно её выиграть. Особенно сегодня, потому что, если не выиграешь — умрёшь. — Он ухмыляется еще шире.

Я отрываю от него взгляд, уставившись на толпу, одетую в повседневную одежду. Они выглядят как обычные люди, но я все еще не знаю, как они здесь оказались.

Толпа взрывается ещё более громкими криками, и через несколько секунд я вздрагиваю от пронзительных воплей.

Холодок пробегает по моей спине, когда я замечаю множество мужчин с таким же клеймом, как у моего отца. У одних оно бесцветное, у других слабо-розовое. Есть те, у кого оно переливается всеми цветами радуги, с тенями или без.

— Ага. Твой выход. — Джон кивает и направляется к толпе. Потом останавливается и оборачивается. — Ты идёшь?

Мои ноги двигаются сами по себе, без всяких раздумий, будто что-то овладевает моим телом, и я не в силах этому сопротивляться.

Джон проталкивается сквозь массу людей, пока мы не оказываемся в самом центре. На земле валяется истерзанное тело, лицо не узнать, сплошное месиво. Человек, стоявший над ним, едва держится на ногах, но всё равно поднимает руку в знак победы.

В круг впрыгивает лысый коренастый мужчина с тремя кольцами в носу и татуировками, покрывающими всё лицо. Он скрещивает руки над головой, складывая их в X.

Двое мужчин хватают труп за ноги и руки, поднимают и уносят его прочь. Толпа расступается, давая им дорогу, и вскоре они исчезают.

Выжившего бойца усаживают на металлический стул. Женщина подносит к его губам бутылку с водой, словно это обычный бой в ринге.

Но это не ринг.

В ринге есть правила, есть структура, есть судья, который следит, чтобы в конце схватки боец хотя бы дышал, пусть даже с трудом. Здесь всё иначе.

— Снимай штаны, — приказывает Джон.

— Что?

— Снимай штаны, — повторяет он жёстким голосом.

Я смотрю на сидящего бойца. Он в красных шелковых боксерских шортах. Я делаю, как сказано, и снимаю джинсы.

Ко мне подходит девушка с длинными светлыми волосами. Она хлопает ресницами и протягивает мне пару зелёных шёлковых шорт.

Я беру их и надеваю.

Толпа скандирует:

— Бой! Бой! Бой!

По венам ударяет адреналин, инстинкты бойца включаются мгновенно.

— Снимай рубашку. И ботинки тоже, — командует Джон.

Я подчиняюсь.

Он указывает на стул, который кто-то подтащил ближе к кругу. Я делаю два шага и сажусь.

Передо мной встаёт мужчина с рыжевато-оранжевыми волосами. Он старше, примерно ровесник моего отца. Его взгляд пристально изучает мое лицо, и я замечаю, как его накрывает какая-то волна эмоций:

— Да, ты его точная копия, — говорит он.

И я понимаю — это ностальгия.

Во мне поднимается ком в горле, но у меня нет времени думать о прошлом, о том, что я потерял, когда моего отца убили. Я нахожусь в ситуации, где либо ты, либо тебя. Я не глупый. Я понимаю, какой должна быть эта борьба.

Мужчина заявляет:

— Я Бёрн. — Он подносит к моему рту бутылку с водой. — Выпей. Тебе пригодится.

Я не задаю ему вопросов и осушаю бутылку до дна.

В центре круга визжит женщина в неоново-голубом белье:

— Делайте ставки! Ставки! У вас одна минута!

Толпа становится еще более хаотичной.

Затем звенит гонг.

— Вставай, — командует Бёрн.

Я поднимаюсь.

Он подходит ближе, берёт меня за щеки и наклоняет мою голову, пристально заглядывая в глаза.

— Ступай на линию. И запомни, дружище: забудь про правила. Здесь их нет. Либо ты, либо тебя. Понял? — строго приказывает он.

Я киваю и выхожу на линию.

Человек, только что убивший предыдущего бойца, делает шаг вперёд. Его лицо распухло, залито кровью. Один глаз полностью заплыл. Он тяжело дышит, но его единственный прищуренный глаз говорит мне сразу две вещи.

Он хочет убить меня и сделает для этого всё, что потребуется.

ГЛАВА 8

Зара

Работа занимала меня последние несколько недель. Я сдерживалась, чтобы не написать или позвонить Шону. Я хочу наладить наши отношения, но не знаю как. Он хочет ответов, которых я не могу ему дать, и он не отступит.

Сегодня утром мои родители прислали мне сообщение о том, что они прилетают и хотят встретиться. Это было долгожданное приглашение, и я с нетерпением жду встречи с ними. Они купили квартиру в Чикаго, когда я устроилась здесь на работу, и никогда не уезжают надолго, не навестив меня.

Моя последняя встреча затянулась, поэтому я спешу собраться. Мама готовит телячье оссобуко, мое любимое блюдо. Я беру фен, и в этот момент звонит телефон. Определитель номера показывает, что это стойка регистрации.

Я отвечаю:

— Алло?

— Вам доставили посылку, мисс Марино. Поднять наверх? — говорит администратор.

— Да, спасибо.

Я снимаю полотенце, надеваю халат, завязываю пояс и иду к входной двери.

Ричард прибывает вскоре после звонка, и, как только раздаётся звонок в дверь, я открываю.

Он протягивает желтый конверт.

— Это вам.

— Спасибо, Ричард, — беру конверт.

— Пожалуйста, мисс Марино.

Я закрываю дверь и смотрю на конверт. На нем написано только мое имя.

Мой пульс учащается. Я раздумываю, открывать ли его, пока возвращаюсь в ванную. Кладу конверт на столешницу, включаю фен. Но проходит меньше минуты, прежде чем любопытство берёт верх. Я выключаю фен, беру конверт, разрываю его и достаю пачку фотографий.

Желудок сжимается так резко, что меня начинает тошнить. Я хватаюсь за столешницу, чтобы удержаться на ногах, затем облокачиваюсь на неё спиной.

На каждой фотографии мой отец в молодости. Он с мужчинами и женщинами, которых я не узнаю. На большинстве из них он выглядит счастливым. Он смеется, курит сигары, пьет, как я предполагаю, скотч, и всегда одет в свой костюм.

Я пролистываю стопку несколько раз, разглядывая их и понимая, что фотографии были сделаны в течение пятнадцати-двадцати лет, судя по тому, как выглядит мой отец на фотографиях. Я переворачиваю их и обнаруживаю надписи на оборотах.

На нижнем углу каждого фото аккуратно выведены имена и даты. Среди имён: Якопо Абруццо, Бьяджо Абруццо, Лео Абруццо, Уберто Абруццо. И от этого мне становится только хуже.

Я никогда не встречала и не слышала об этих людях, но их фамилия, единственное, что мне нужно увидеть.

Они враги Марино.

Почему мой отец был с ними и выглядел таким счастливым?

Я перелистываю фотографии, в замешательстве разглядывая их и изучая каждую так же, как я оценивала папку с фотографиями мужчин.

Одна из них заставляет мой живот уйти в пятки. На фото изображена красивая женщина. У неё длинные тёмные волосы, завораживающие глаза, высокие скулы и потрясающая фигура. Она держит младенца на руках и смотрит на моего отца так, словно боготворит его. Или, возможно, она влюблена в него? А он в это время касается головы ребёнка.

Мои руки дрожат, когда я переворачиваю фотографию, чтобы прочитать ее обратную сторону. «Финция и Аврора». Никакой фамилии или даты, как у остальных.

Кто они?

Это ребёнок моего отца?

Эта женщина была его женой до того, как он женился на моей матери?

Или она до сих пор его жена?

У меня есть сестра?

Вопросы крутятся в моей голове, сбивая меня с толку. Я пробегаюсь взглядом по датам на других фотографиях и замечаю, что они были сделаны в период с того момента, когда моя мама была беременна мной, до того, как мне исполнилось пятнадцать, то есть ещё до того, как отец появился в моей жизни

Я не досушиваю волосы. Захожу в гардеробную, надеваю спортивные штаны и натягиваю через голову свитер. Засовываю ноги в кроссовки и возвращаюсь в ванную. Запихиваю стопку фотографий обратно в конверт, затем набираю сообщение Калоджеро.

Я: Подгони машину, пожалуйста. Я спущусь через минуту.

Калоджеро: Жду.

Я беру конверт и кладу его в свою большую сумку, затем надеваю пальто. Я прохожу через свое здание и выхожу на улицу.

Калоджеро уже ждет у обочины. Он стоит рядом с задней дверью внедорожника и открывает ее, кивая.

— Мисс Марино.

— Мне нужно, чтобы ты отвез меня к моим родителям, пожалуйста. Быстро, — выпалила я.

Его лицо выражает обеспокоенность.

— Да, мэм. Все в порядке?

— Да. Просто поторопись, пожалуйста. — Я сажусь на заднее сиденье, и он закрывает дверь.

Он быстро садится за руль и выруливает в поток машин.

Я поднимаю перегородку, не желая разговаривать. Внутри меня все дрожит. Миллион мыслей проносится в голове, но ясности нет.

Калоджеро подъезжает к дому родителей и выходит из машины. Но, прежде чем он успевает обойти её и открыть мне дверь, я уже выхожу.

— Мисс Марино, — ворчит он, следуя за мной.

— Тебе не нужно меня провожать, — бросаю через плечо, но он, как всегда, не слушает.

Это правило моего отца, и я это знаю. Калоджеро всегда будет сопровождать меня, куда бы я ни пошла, если только со мной не будет моего отца или кого-то вроде Шона.

Подъём в лифте кажется бесконечным. Проходит целая вечность, прежде чем мы добираемся до пентхауса, и лифт открывается.

— Спасибо, — говорю я Калоджеро, выходя. Быстро нажимаю кнопку, чтобы двери закрылись, прежде чем он успевает выйти следом.

В квартире витает восхитительный аромат. Насыщенный, глубокий аромат телячьего оссобуко от мамы витает в воздухе.

Обычно я бы радовалась визиту к родителям. Я люблю проводить с ними время. Но сейчас эмоции переполняют меня, и я не знаю, что думать.

Я прохожу через пентхаус и вхожу на кухню. Мама и папа стоят рядом, режут овощи для салата. На заднем плане играет медленная музыка, а перед ними стоят бокалы с красным вином.

Мама видит меня первой, и ее светятся радостью.

— Ах, Зара, ты здесь!

Она подходит, чтобы обнять меня.

Я крепко обнимаю ее, но затем отстраняюсь. Она наклоняет голову, спрашивая:

— Зара, все в порядке?

— Мне нужно поговорить с папой наедине, — говорю я.

Она хмурится.

— Почему?

— Просто нужно. Пожалуйста, мам, — я часто моргаю, и мои глаза наполняются слезами.

— Зара, что случилось? — повторяет она.

— Мам, пожалуйста, просто позволь мне поговорить с ним, — умоляю я.

— Моя драгоценная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»), что происходит? — встревоженно спрашивает отец, подходя к нам.

— Пожалуйста, уходи, мам, — прошу я.

Она смотрит на папу.

— Зара, что бы ты ни хотела сказать, ты можешь сказать это при маме. У нас нет секретов друг от друга. Ты знаешь это, — твёрдо заявляет отец и кладёт руку мне на спину.

Я отстраняюсь.

Он вскидывает руки в воздух.

— Ого. Что происходит?

Мамино лицо становится всё более встревоженным.

— Зара, пожалуйста. Поговори с нами.

Я понимаю, что мне не удастся остаться с отцом наедине. Мне больно осознавать, что причиню маме боль, но я поднимаю подбородок, встречаюсь с отцом взглядом, отступаю назад, создавая между нами дистанцию, и обвиняю:

— Что ты наделал? Кто ты?

На его лице отразились шок и боль. Он пристально смотрит на меня, спрашивая:

— О чем ты говоришь?

Я достаю конверт из сумочки и снова поворачиваюсь к маме.

— Мам, пожалуйста, уйди.

Она переводит взгляд с отца на меня.

Он подходит к ней и обнимает ее.

— Нет, ты остаёшься. У нас нет секретов.

— Но они у тебя есть. Я знаю, что есть, — говорю я дрожащим голосом.

— Зара, что происходит? — снова спрашивает мама.

Отец вырывает у меня конверт. Открывает его, достаёт стопку фотографий и напрягается.

Мама смотрит на них, и ее лицо бледнеет.

— Почему ты с Абруццо? — выпаливаю я.

Взгляд папы, темный и пронзительный, встречается с моим, и он строго говорит:

— Эти фотографии, не должны были попасть к тебе. Кто тебе их дал?

Я фыркнула.

— Это имеет значение?

— Да, конечно, имеет. Где ты их взяла?

— Это неважно. Почему ты с врагами нашей семьи?

— Я хочу знать прямо сейчас, моя прекрасная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»), кто дал тебе это? — спрашивает он властным тоном.

— Что ты скрываешь от мамы и меня? — кричу я.

Мама делает шаг вперед и обнимает меня.

— Зара, я знаю все о прошлом твоего отца. Я не знаю, откуда ты это взяла, но это не твое дело.

— Эти фотографии опасны для тебя. Я хочу знать, кто тебе их дал, — вмешивается отец.

Я кричу:

— Я хочу знать, почему ты с Абруццо! — Слеза течет по моей щеке.

Я так устала от того, что мой отец не может сказать мне правду о том, где он был в течение пятнадцати лет моей жизни. И я не могу смириться с тем, что мама считает это нормальным. Мне недостаточно слышать, что он делал это ради нашей защиты.

Он отвечает тем же, что и всегда.

— Мы уже много раз это обсуждали. Твоя мать скрывала от меня свою беременность и тебя, потому что она не считала это безопасным. Я согласен с ее решением. Поэтому меня не было рядом, а ты была под защитой.

— Это правда, — настаивает мама.

Я качаю головой.

— Это не полный ответ. Я хочу знать всю правду!

— Зара, — предупреждает мама.

— Поэтому меня не было рядом, а ты была под защитой, — кричу я папе.

Мой отец кипит от злости:

— У тебя не должно быть этих снимков. Тот, кто дал их тебе, опасен. Я не собираюсь повторять, Зара. Это не просьба. Кто дал их тебе?

— Их подбросили к моей двери.

Кровь отливает от его лица.

— Кто-то знает, где ты живешь.

— Это не имеет значения, — заявляю я.

— Конечно, это важно! — восклицает отец.

Мама кладет мне руку на плечо.

— Пожалуйста, ответь своему отцу, — просит она мягким тоном.

Я качаю головой. Я знаю, откуда они взялись. Джон, Сильвия или кто-то из их окружения оставили эти фотографии на стойке регистрации. Но я ничего не скажу им.

— Подумай, моя драгоценная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»), — настаивает папа.

Я не отвечаю. Вместо этого мой голос срывается, когда я спрашиваю:

— Кто эта женщина и ребёнок?

— Не твое дело, — отвечает он.

Мама выглядит удивленной.

— Какая женщина и ребёнок? — выпаливает она.

Отец ещё не дошёл до этой фотографии, но даже не вздрогнул, когда я заговорила об этом.

У меня скручивает живот. Я кладу на него руку, чувствуя себя плохо.

— У меня есть сестра? Ты женат?

Его глаза сужаются.

— Я не буду отвечать на вопросы о своём прошлом. Это не твоё дело, и тебе небезопасно это знать.

— Лука, какая женщина и ребёнок? — повторяет мама.

— Покажи ей, — требую я.

Отец смотрит на меня исподлобья.

Я тянусь за фотографиями.

Он засовывает их обратно в желтый конверт, требуя:

— Я хочу знать, кто дал их тебе.

— Лука, — говорит мама, и в ее голосе появляется еще больше эмоций.

— Скажи нам. Мы имеем право знать, — приказываю я.

Лицо папы краснеет от гнева. Он поднимает палец в воздух, указывая на меня.

— Ты ни на что не имеешь права. Это не твое дело.

— Это мое дело! Я хочу знать, почему ты выглядишь так, будто ты лучший друг Абруццо, и есть ли у тебя другая семья! — истерично кричу я.

В воздухе повисла гнетущая тишина.

Губы мамы дрожат. Она переводит взгляд с отца на меня.

Я смотрю на отца, кипя от злости.

— Расскажи. Мне.

Он отказывается. Он подходит к камину и бросает фотографии в огонь.

— Что ты делаешь?! — кричу я, когда края загибаются, а фотографии вспыхивают пламенем.

Он резко поворачивается ко мне, его лицо пылает гневом, глаза сверкают.

— Это не твое дело. Нет смысла ворошить прошлое. Тот, кто решил это сделать, явно не желает нам добра. Поэтому ты сейчас же скажешь мне, кто принёс тебе эти фотографии.

Я снова лгу.

— Я же сказал, не знаю.

Он подходит ближе к маме и берёт её лицо в ладони.

— Мы поговорим об этом позже.

Она пристально смотрит на него, часто моргая.

— Я клянусь, что мы поговорим об этом позже.

Она с трудом сглатывает.

Отец снова смотрит на меня.

— Зара, всё, что я делаю, для твоей безопасности. Если ты связалась с людьми, с которыми не должна...

— Как твои приятели, Абруццо? — бросаю я.

— Зара! — осекает меня мама.

Я поворачиваюсь к ней.

— Как ты можешь просто стоять и молчать, когда он не даёт ответов?

Она молчит.

Мои глаза наполняются слезами.

Отец целует маму в лоб и твёрдо заявляет:

— Мы больше не будем об этом говорить. Я выясню у службы безопасности, кто принёс эти фотографии.

— Да пожалуйста, — язвительно отвечаю я.

Он указывает на меня.

— Мы закончили этот разговор, Зара. Шанель, мы поговорим об этом позже. А теперь давайте ввернемся к приготовлению ужина. — Он подходит к бару, наливает вино в бокал, затем возвращается, протягивает его мне. — Выпей, Зара. Расскажи, чем ты занималась с тех пор, как мы в последний раз были в Чикаго.

Внутри меня всё содрогается. Я смотрю то на него, то на маму.

Как она может просто стоять и не задавать вопросов?

Как она может верить, что он скажет ей правду обо всём этом, о том, что он сделал и кто может быть с нами связан?

Он был с той семьёй вместо нас? Как она может мириться с этой тайной?

— Зара, держи, — Он кивает мне, приглашая взять бокал вина.

Я мельком взглянул на него, а затем на бокал.

— Нет, я не останусь на ужин.

— Зара, не уходи, — умоляет мама.

Я снова смотрю на неё.

— Прости, я не могу остаться. — Я обхожу её и направляюсь к лифту.

Они следуют за мной.

— Зара! — зовёт отец.

— Пожалуйста, не уходи, — умоляет мама.

Но я не могу остаться. Я не могу продолжать жить, не зная правды о том, почему я провела первые пятнадцать лет жизни без отца, почему мама говорила, что не знает, кто он, когда всё это время знала.

Я устала от лжи, обмана и вопросов, на которые никогда не получаю ответов. А теперь их стало ещё больше.

Отец кладет мне руку на плечо.

— Зара...

Я резко отшатываюсь.

— Не трогай меня. Не прикасайся ко мне и не разговаривай со мной, пока не будешь готов сказать правду.

Я нажимаю кнопку вызова лифта.

— Зара, ты должна мне доверять, — утверждает он.

Я качаю головой.

— Ты знаешь, как я устала слышать это? Что я должна тебе доверять? Знаешь что, папа? Я больше не хочу.

— Зара — резко говорит мама.

— Нет! Вы оба разрушили первые пятнадцать лет моей жизни! Теперь я получаю новую информацию, а он отказывается объяснять. А ты его поддерживаешь? Прости, но мне тридцать лет. Я не ребёнок, — твёрдо заявляю я,

Папа заявляет:

— Нет, ты не ребёнок, но ты все еще моя драгоценная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»). Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, поэтому ты должна мне доверять.

— Папа, пожалуйста. Хватит этих оправданий про защиту. — Слёзы катятся по моему лицу, и я смахиваю их.

— Это не оправдания, — настаивает он.

— Извините, я не могу остаться. — Двери лифта открываются, и я вхожу внутрь. Я нажимаю кнопку, не глядя на родителей.

Дверь закрывается, и я принимаю решение.

Если у меня появится возможность, я пройду посвящение. Пройду, чего бы это ни стоило. Потому что мне нужна правда, та правда, которую я никогда не услышу от своих родителей.

ГЛАВА 9

Шон

Хладнокровное убийство мне не в новинку, но закончить чью-то жизнь в драке, это не часть спорта, которому я посвятил всю жизнь.

Я чемпион по боксу. Я уважаю правила и структуру. Я преуспеваю в них.

Здесь всего этого нет.

Измождённый, окровавленный мужчина, который готов меня убить, стоит по другую сторону ринга. Он на несколько дюймов ниже, чуть более мускулистый, а его грудь покрывают татуировки змей.

Он измотан и тяжело дышит, но сомнений нет, он сделает всё возможное, чтобы именно он остался стоять в конце нашей схватки.

Резкий свист пронзает воздух, и прежде, чем я успеваю понять, что это значит, его кулак врезается мне в челюсть. Второй, в живот, вышибая воздух из лёгких.

Я отшатываюсь и почти теряю равновесие. Собравшись, вижу, как он бросается вперёд, но в последний момент ухожу из-под удара.

Голос отца звучит у меня в голове:

— Забудь про правила.

Зверь внутри меня пробуждается. Это не боксёрский поединок. Это бой. Единственный способ победить, пролить как можно больше крови противника.

Я приседаю, оценивая его, пытаясь предугадать его следующий шаг. Он рычит, бросаясь на меня.

Я наношу мощный удар в челюсть. Его голова резко дёргается в сторону, кровь разлетается по полу. Следующий удар приходится в живот, и он сгибается пополам.

Он ахает и наклоняется.

Я хватаю его голову обеими руками и врезаю коленом в лицо. Раздаётся хруст, его нос ломается.

Толпа ревёт, подпитывая мой адреналин. Я больше не думаю ни о чём, кроме выживания. Вдавливаю пальцы ему в глаза, вырывая из него крик боли.

— Убей его! Убей его! Убей его! — скандирует толпа.

Он падает на колени, и я со всей силы бью его ногой в висок.

Его тело обмякло, глухо падая на землю. В воздух взлетает пыль.

Толпа гудит ещё громче.

— Вставай! — приказываю я, готовый снова наброситься на него, но он не двигается. Я остаюсь в режиме борьбы, пока не осознаю, что комнату заполняет новый скандирующий звук.

— Раз! Раз! Раз!

Бёрн выскакивает ко мне и хватает за руку.

Я отталкиваю его, не в силах позволить кому-либо прикоснуться ко мне. Сейчас все вокруг враги.

— Сядь! — орёт он, указывая на металлический стул.

Я прихожу в себя и повинуясь, сажусь, благодарный за передышку.

Та же женщина, что дала мне шорты, подносит бутылку воды к моим губам.

— Пей! — приказывает Бёрн.

Я не спорю, и жидкость стекает мне в горло.

— Один позади. Не сбавляй темп, Шон. Что бы ни случилось, не сбавляй темп, — кричит мне в ухо Бёрн.

Воздух такой густой, что я едва могу дышать. Моя рука начала опухать, но я не могу сейчас об этом беспокоиться.

— Второй готов, дружище, — кричит Бёрн.

Я бросаю взгляд на своего нового противника и стараюсь не паниковать. Больше трёхсот пятидесяти фунтов чистых мышц (прим. ~ 159 кг). Он выглядит так, будто завтракает детьми.

Господи. Он похож на Голиафа.

Он скидывает штаны, и женщина передаёт ему золотые шорты. Надев их, он срывает с себя рубашку и разувается.

Его лицо и грудь покрыты шрамами от ожогов, а по ногам тянутся зажившие рваные шрамы, будто от когтей. Он рычит и колотит себя в грудь, приковывая меня своим хмурым взглядом.

Толпа сходит с ума, скандируя:

— Бой! Бой! Бой!

Раздается звонок.

Бёрн хлопает меня по щекам.

— Соберись, дружище. Не дай ему запугать тебя.

Я вскакиваю, хрущу шеей и подхожу к линии.

Пронзительный свист взрывается в воздухе. Мой враг бросается на меня, но я быстрее.

Я уклоняюсь и бью его ногой по голени, заставая его врасплох.

Он падает на землю лицом вниз, и облако пыли поднимается в воздух на высоту трех футов.

Зрители кричат громче и хлопают.

Я перепрыгиваю через зверя, хватаю его за хвост волос как можно крепче. Бью его головой о грязь, просовываю руку под его подбородок и резко дергаю.

Раздаётся хруст, его глаза закатываются. Тяжелая голова безжизненно повисает в моей руке.

Я отпускаю её и подпрыгиваю, сжимая кулак в воздухе.

— Два! Два! Два! — скандирует толпа.

Бёрн тянет меня к стулу, пока шесть мужчин убирают гигантское тело. Когда они наконец поднимают его, толпа расступается, а затем все они исчезают.

Женщина снова подносит ко мне бутылку.

Бёрн массирует мои плечи и кричит мне в ухо:

— Два очка! Осталось одиннадцать!

Я отодвигаю рот от бутылки.

— Одиннадцать? — Вода капает по подбородку.

— Пей, — приказывает он, указывая пальцем.

— Одиннадцать? — повторяю я.

— Да. Твой номер тринадцать. У нас никогда не бывает тринадцатых. Никто не выживает. Но ты выживешь, дружище. Теперь пей, — требует он.

Женщина снова подносит бутылку к моим губам.

Мою грудь сдавливает, но я пью.

Толпа ревёт:

— Бой! Бой! Бой!

Я пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов, одновременно бросая взгляд на свою следующую жертву.

Он ниже меня ростом, и я подозреваю, что быстрее. Он симпатичный мальчик со светлыми волосами и голубыми глазами. Мускулистый, но его мышцы: результат тренировок в спортзале. Наверняка проводит дни в загородном клубе.

Снова свист.

Мы выходим на линию.

Боя не случается. Один удар и он падает на колени. Через секунды я забираю его жизнь.

Я снова и снова убиваю каждого из своих противников, пока Бёрн, наконец, не заявляет:

— Двенадцать. Остался один, дружище.

Я с трудом дышу, тело опухло, силы на исходе. Я делаю глоток воды и смотрю на последнего мужчину, стоящего между мной и жизнью.

Кровь и пот капают с меня. Костяшки разбиты, а нога дрожит от ударов, нанесённых без обуви.

Мой противник стоит ко мне спиной. Он снимает штаны, надевает чёрные шорты, скидывает рубашку и обувь, затем поворачивается.

Наши взгляды встречаются, и пульс взлетает.

Дизель Конвей, боксер, с которым я дрался слишком много раз, чтобы сосчитать, сжимает челюсть, узнавая меня. Его тёмные глаза горят тем же убийственным огнем, что, уверен, полыхает и в моих.

Годами мы обменивались победами и поражениями. Наши навыки равны, но всегда были ограничены правилами и рамками бокса.

Теперь это не имеет значения. Дизель хочет быть тем, кто останется в живых. И он свеж, а я вымотан после двенадцати убийств.

Звонок, и мы выходим на линию. Никто из нас не отрывает взгляда от другого.

Как только раздается свисток, мы падаем в привычный ритм.

Мы оба наносим несколько ударов, но затем снова слышу голос отца.

— Это не боксерский поединок, Шон. Время играть грязно.

Бросаюсь на Дизеля и сжимаю его горло изо всех сил.

Он пытается разжать мои руки от себя, но я бью его коленом в пах. Он давится, но я не ослабляю хватку. Затем наношу удар лбом в висок.

Его тело обмякает, но я не отпускаю. Нельзя рисковать. Его вес тянет меня вниз, и мы падаем, но я продолжаю держать его, пока Бёрн пытается меня оттащить.

— Нет! — кричу я, глядя в широко раскрытые мертвые глаза Дизеля.

— Все кончено, парень! Он мертв! — настаивает Бёрн.

К нам подходит еще один мужчина, и вдвоем они с Бёрном разжимают мои пальцы.

Толпа снова взрывается криками:

— Тринадцать! Тринадцать! Тринадцать!

Бёрн поднимает меня на ноги и держит мою руку. Только когда они убирают Дизеля из круга и приносят мне стул, я понимаю, что убил тринадцать человек.

Пот и кровь скапливаются у моих ног. Я не знаю, сколько часов я здесь. Женщина держит воду, чтобы я мог попить, пока Бёрн массирует мои плечи. Истощение и воспаление охватывают меня за считаные минуты.

Облегчение смешивается с тревогой. Я выжил, но что дальше?? С Преисподней все кажется непростым.

Бёрн протягивает мне еще одну бутылку воды, и у меня звенит в ушах. Крики толпы усиливаются, и никто не уходит. Воздух наполнен таким же электричеством, как во время боя.

На лице Бёрна гордость. Он похлопывает меня по спине.

— Твой отец гордился бы тобой, дружище.

Срабатывает сигнализация. Четыре быстрых сигнала. Толпа замолкает.

Из микрофона раздается голос, объявляющий:

— Ставка принята.

Толпа взрывается ликованием.

Меня снова накрывает адреналин, но я все еще не понимаю, что значит эта ставка. Я не мертв, и испытание окончено.

Вокруг меня витает запах крови, пота и пива, из-за чего тяжело дышать.

Я предполагаю, что пора уходить, но тут раздается еще один сигнал.

В зале раздаются три длинных гудка, и толпа снова затихает.

Мой пот остывает на коже, по телу пробегает дрожь. Волосы на моих руках встают дыбом, и я вопросительно смотрю на Бёрна.

Его лоб морщится от беспокойства.

Толпа расступается.

Четверо мужчин вытаскивают Брэкса на ринг. Он сопротивляется, но этим только усугубляет ситуацию.

Один вытаскивает нож и подносит его к горлу, и он тут же замирает. Мы встречаемся взглядами, и у меня сжимается живот.

Какого черта он здесь делает?

Он смотрит на меня с выражением лица на котором можно прочесть «прости», и я проклинаю себя. Я ни разу не убедился, что он или кто-то другой, если на то пошло, не следит за мной. И я знаю, что это плохо. Меня предупредили прийти одному.

Джон делает шаг вперед. Тишина в комнате становится оглушительной, пока он не нарушает ее, говоря со своим ирландским акцентом:

— Тебе сказали никого сюда не приводить.

— Я его не приводил, — осторожно заявляю я.

— Тогда как он сюда попал?

Я ничего не говорю.

— Ты был неосторожен, — обвиняет Джон.

Я продолжаю молчать.

Он достает из джинсов карманный нож и открывает его. Он подходит ко мне и держит его перед моим лицом.

— Ты оказываешь мне честь.

— Честь чего? — спрашиваю я, хотя в глубине души понимаю, чего он от меня хочет.

— Если ты его не приводил и не хочешь, чтобы он был здесь, избавься от него. Перережь ему горло, — приказывает Джон.

Мои внутренности дрожат. Я не смотрю на Брэкса.

Несмотря на то, что мое тело избито, я расправляю плечи и поднимаю подбородок, выпрямляясь как можно выше. Я подхожу ближе к Джону. Громким голосом я заявляю:

— Нет. Я ручаюсь за этого человека.

Толпа ахнула.

— Ты за него ручаешься? — усмехается Джон.

— Да. Я за него ручаюсь, — повторяю я.

Между нами повисает напряженная тишина.

Бёрн вмешивается строгим, но уважительным голосом:

— Он уложил тринадцать. Он выиграл ставку.

Джон резко поворачивает голову в его сторону.

— Он не выполнил указания.

— Я выполнил, — стою на своем я.

Джон толкает меня в грудь.

— Ты был неосторожен.

— Он все равно набрал тринадцать очков, — утверждает Бёрн.

Толпа начинает скандировать

— Тринадцать! Тринадцать! Тринадцать! — так громко, что я не могу осмыслить, что происходит.

Звучит еще один сигнал. На этот раз он длится целых пять секунд.

В толпе снова наступает тишина, и другая ее часть расступается.

Высокая женщина с длинными вьющимися темными волосами и рубиново-красной маской на глазах и носу выходит вперед. На ней коктейльное платье без бретелек и туфли на шпильках. Она уверенно приближается к нам, и, остановившись передо мной, берет меня за подбородок, заставляя поднять взгляд.

Я молча смотрю в ее карие глаза, не понимая, кто она, но осознавая, что у нее есть власть. И я не богобоязненный человек, но я молюсь, чтобы она дала мне немного милосердия. Я ни за что не убью Брэкса, но я не уверен, как мы выберемся отсюда живыми, если я этого не сделаю.

Она наклоняет голову, изучая меня. Затем она говорит с итальянским акцентом:

— Ты его точная копия.

Сердце колотится быстрее. Все это кажется сюрреалистичным, находиться в мире, где так много людей знали моего отца.

У меня такое чувство, будто я его едва знаю. Раньше я так не думал, но теперь я начинаю сомневаться во всем, что я знал.

— Вы были с ним знакомы? — спрашиваю я.

Она качает головой и отвечает:

— Нет. Это было до нас. Но мои родители знали его, и я видела фотографии.

— Кто ваши родители? — спрашиваю я.

Ее губы слегка изгибаются.

— Это не тот вопрос, который ты должен задавать.

— Какой вопрос мне следует задать? — парирую я.

Проходит еще мгновение, прежде чем она отвечает:

— Говорят, у тебя чувство юмора, как у отца.Похоже, это правда.

Я не понимаю, что именно я сказал смешного, но отвечаю:

— Некоторые так говорят.

Она кивает.

— Полагаю, так и есть.

Наступает тишина, и моя грудь сжимается.

Она делает шаг ближе и подзывает меня пальцем. Я наклоняюсь ближе, и она шепчет мне на ухо:

— Ты думаешь, что положение твоего отца освобождает тебя от правил?

Я отстраняюсь, чтобы встретиться с ней взглядом:

— Нет, не думаю. Я признаю, что был неосторожен, когда пришел сюда. Я спешил, чтобы успеть вовремя, и прошу прощения. Это не повторится. Но я уверен, что могу поручиться за этого человека.

Она наклоняет голову и спрашивает:

— Почему ты так ему предан?

— Я за него ручаюсь, — строго повторяю я.

Она отступает назад и смотрит на Брэкса. Ее взгляд скользит от его макушки к ногам и обратно. Она ухмыляется.

— Конечно, он сексуален в грубом смысле, но и другие тоже. Почему ты за него ручаешься?

— Я знаю, кто он, — говорю я без колебаний.

Она приподнимает бровь.

— Ты знаешь, кто он?

— Да.

— Ах, какой же ты глупый.

— Почему это?

Она снова смотрит на Брэкса, затем снова переводит взгляд на меня.

— Ты думаешь, что знаешь людей, но я могу тебя заверить, это не так.

У меня пересыхает во рту. До того, как на сцене появился Джон, я бы сказал, что знаю всех, кто рядом со мной, но теперь, похоже, есть секреты, возможно, ложь, и я не знаю, что и думать.

Ее глаза вспыхивают, но в голосе звучит печаль.

— Ах, понятно. Я сказала правду, и тебе нечем ее опровергнуть.

Я выпрямляюсь и утверждаю:

— Я ручаюсь за этого человека и не убью его. Если нужно, возьмите мою голову, но отпустите его.

— Ты предпочел бы умереть, чем убить его? — уточняет она.

Мое сердце бьется быстрее, в ушах пульсирует кровь. Я киваю, подтверждая:

— Я предпочел бы, чтобы вы попытались убить меня.

Ее губы дергаются.

— Попытались?

— Вы думаете, я уйду без боя?

Она долго разглядывала меня, а толпа окружила нас в гробовой тишине.

Наконец, она улыбается, а затем предупреждает:

— Те, кто ручается за незваных гостей, выбирают другой путь.

Это еще одна загадка, полная путаницы. Признаюсь, я не понимаю, что это значит.

Она снова смотрит на Брэкса, затем снова переключает внимание на меня, бросая вызов:

— Ты уверен, что хочешь пойти по другому пути, Шон О'Мэлли-младший?

Я не знаю, что означает другой путь. Все, что я знаю, это то, что я ни за что не убью Брэкса. Поэтому я киваю и громким голосом кричу:

— Я ручаюсь за этого человека.

Толпа ахнула.

В ее взгляде мелькает одобрение, но еще кое-что. И тут до меня доходит. Может, из-за маски я сразу не заметил. Но теперь знаю. Это чистое садистское зло. Я видел его раньше у мужчин и нескольких женщин, но у неё оно точно есть.

Она щелкает пальцами в сторону Брэкса.

Мужчины отпускают его и толкают ко мне. Он спотыкается, находит опору, затем встает рядом со мной.

Она еще раз окидывает его взглядом и хвалит:

— По крайней мере, ты поручился за человека, у которого есть... — Она наклоняет голову, снова оглядывая его, и продолжает: — Как бы сказать... кое-какие преимущества для дам?

Я стараюсь не улыбаться. Часть меня хочет смеяться, так как я нахожу ее комментарии странными для данной ситуации. Но вместо этого я просто повторяю:

— Я ручаюсь за него.

Она отступает еще дальше.

— Тогда он, твоя ответственность. Ступай домой, Шон О'Мэлли-младший. Восстанавливайся. Твой выигрыш закреплен. Но помни, ты выбрал другой путь.

Она поворачивается к толпе и кричит:

— Теперь он будет сражаться за посвящение в кольцах.

Толпа взрывается, снова оглушая меня снова.

На этот раз холод пробирает меня до самых костей, глубже, чем когда-либо прежде.

ГЛАВА 10

Зара

Два месяца спустя

Комната гудит от волнения. Здесь собрались все Ивановы, Марино, О'Мэлли и О'Конноры, включая членов семей, которые живут в Ирландии.

Я пробираюсь сквозь толпу, ведя светские беседы, пока не встаю в очередь из людей, желающих поздравить Кинсли и Кайли Ивановых. Это похожие друг на друга как две капли воды двадцатиоднолетние близняшки Сергея и Коры. Сегодня их выпускной из колледжа, и обе решили пойти по стопам матери. Они выбрали престижный университет в Нью-Йорке и осенью поступят на юридический факультет.

— Поздравляю. Я буду скучать по вам, когда вы уедете в Нью-Йорк, — говорю я им, когда Оберт и Селена Ивановы отходят в сторону, позволяя мне обнять девочек.

— Спасибо. Я с нетерпением жду возможности выбраться отсюда, — говорит Кинсли, откидывая длинные тёмные волосы за плечо и бросая взгляд через комнату на Киана, старшего сына Киллиана.

Кайли толкает ее локтем.

— Что? — восклицает Кинсли.

— Не будь такой очевидной, — упрекает Кайли.

Я наклоняюсь к Кинсли и поддразниваю:

— Я думала, ты вернула кольцо Киану.

Она ухмыляется.

— Вернула. Он ведь тогда плакал, помнишь?

Я смеюсь, вспоминая, как в пятилетнем возрасте они сделали кольца из проволок, а в десять лет поссорились из-за какой-то ерунды, и Кинсли драматично вернула свое кольцо прямо на рождественской вечеринке.

С тех пор между они то спорят, то заигрывают, любовь и ненависть в чистом виде.

— Вам стоит попробовать быть добрыми друг к другу постоянно, а не только время от времени, — предлагаю я.

Кайли усмехается.

— Она и так слишком добра к нему в последнее время.

Щеки Кинсли заливает румянец. Она бормочет:

— Заткнись.

Я наклоняюсь ближе.

— Что я пропустила?

Кинсли закатывает глаза, заявляет:

— Ничего, — и бросает на Кайли предостерегающий взгляд.

Кайли просто ухмыляется.

Кинсли меняет тему, с игривыми нотками в голосе предлагая:

— Может, устроим подмену и посмотрим, сколько времени ему понадобится, чтобы нас различить? Его это бесит.

Я выгибаю бровь.

— Вы до сих пор так людей разыгрываете?

— Иногда, — признается Кинсли.

Кайли пожимает плечами.

— Здесь больше нечем заняться. Скукотища.

Я откидываю голову назад.

— Мы в Чикаго. Как это может быть скучно?

Кинсли говорит:

— В Нью-Йорке будет намного веселее. Там гораздо больше возможностей.

— Не знаю. Я выросла там, но предпочитаю Чикаго, — замечаю я.

— Кайли! Кинсли! Сюда! — раздается голос Ромео, старшего сына Джанни Марино. Он стоит рядом с Кианом, и оба выглядят так, словно замышляют что-то недоброе.

Девочки переглядываются, потом смотрят на меня.

— Ну, не стойте тут из-за меня. Идите, — велю я.

— Еще раз спасибо, что пришла. Поговорим позже, — говорит Кинсли, обнимая меня.

Кайли следует за ней, и я наблюдаю, как они исчезают в толпе тел.

В Aspen, новом ресторане Максима Иванова, который он назвал в честь своей жены, настоящий аншлаг. Максим не пожалел средств и работал над проектом вместе с Анной, женой Дмитрия. Она превратила это место в один из самых роскошных ресторанов Чикаго, и каждый раз, когда я здесь, меня поражают сложные детали и вещи, которые я раньше не замечал.

Я оглядываюсь в поисках собеседника и вдруг сталкиваюсь с Аспен.

— Ой! Прости! — ахаю я.

Она сияет.

— Я тоже рада тебя видеть.

— Я бы не пропустила это событие, — отвечаю я, и мы обнимаемся.

— Твои мама и папа уже здесь? — спрашивает она.

У меня сжимается живот. В последние месяцы я почти не разговаривала с родителями. Мой план на вечер, избегать их любой ценой.

— Еще нет. Я как раз любовалась рестораном. Он всегда поражает меня.

С горящими глазами она говорит:

— Спасибо. Максим всегда перебарщивает со своими подарками, ты же знаешь. — Она улыбается, и ее улыбка полна любви и признательности к мужу.

— Зара, — раздается голос отца позади меня, и у меня учащается пульс.

Аспен переводит взгляд с меня на него и радостно восклицает:

— Шанель! Лука! Рада вас видеть.

Они обнимаются, а я лихорадочно обдумываю, как сбежать, не слишком выдавая себя, но вариантов у меня нет.

Придется разбираться с этим прямо сейчас.

Напряжение, которое я чувствую при каждом разговоре с родителями, нарастает. На следующий день после того, как я ушла из их квартиры, мама позвонила мне. Она утверждала, что мой отец рассказал ей все, что ей нужно было знать, и что у них нет никаких секретов. Но что именно он сказал, она так и не объяснила.

Я спросила, есть ли у отца другая семья и есть ли у меня сестра где-то там.

Она ответила, что я его единственный ребенок.

Тогда я потребовала объяснений насчет той женщины с младенцем.

Она заявила, что это не мое дело и отказалась обсуждать это дальше.

Я разозлилась, а она настаивала, чтобы я сказала, кто дал мне те фотографии. Как и отец, она беспокоилась о моей безопасности.

Я снова солгала, что не знаю. После этого наш разговор зашел в тупик.

Я по-прежнему в неведении. Каждый раз, когда они выходят на связь, я требую правды.

И каждый раз получаю один и тот же ответ.

Они отказываются мне что-либо говорить, и я продолжаю злиться.

Впервые в жизни я не знаю, верю ли я своей матери. Действительно ли отец рассказал ей все? Или он солгал? Если женщина и ребенок на той фотографии, не его другая семья, то кто они и почему он не может сказать мне? И почему он выглядел так, словно дружил с Абруццо, людьми, от которых меня всю жизнь велели держаться подальше?

Эти тайны разрушают наши отношения. И чем дольше они заставляют меня вариться в собственных мыслях, тем сильнее я убеждаюсь, что совершенно не знаю своего отца. А моя мать? Она вообще его знает? Или она просто наивная женщина, которую он обманывал все эти годы?

Эта мысль причиняет боль, гораздо сильнее, чем я ожидала.

Отец притягивает меня в объятия, но я не отвечаю ему взаимностью. Он шепчет мне на ухо:

— Зара, пора отпустить это.

Я молчу. Мы уже не раз обсуждали это, и я устала от споров, но это не значит, что я прощаю его. Пятнадцать лет я хотела знать, кто и где мой отец и почему его не было в моей жизни. Когда он, наконец, появился, я полюбила его безоговорочно. Я простила его и верила, что он будет держаться подальше ради моей безопасности. Я дала шанс истории, которую рассказывали мне родители. Но после того, как увидела те фотографии, я поняла, что не смогу вернуться к прежнему доверию без объяснений.

Лицо отца мрачнеет, когда он понимает, что я не уступлю.

— Обними свою маму. Ей больно от того, как ты с ней обращаешься, — велит он.

— Она не жертва. И ты тоже, — отмечаю я.

— Ты отдаляешься от нас, — обвиняет он.

— Лука, не сейчас, — вмешивается моя мама, подходя ближе.

Я действую механически.

Она обнимает меня, и я едва касаюсь ее в ответ.

В каком-то смысле я злюсь на нее даже больше, чем на отца.

— Как ты, дорогая? — спрашивает она.

— Нормально. Много работаю.

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Извините, я вижу кое-кого, с кем мне нужно поговорить, — лгу я, вырываясь из разговора и ругая себя за то, что вообще пришла.

Я думала остаться дома, но не хотела проявлять неуважение к Кинсли, Кайли или кому-либо из Ивановых.

Кора сыграла важную роль в моей карьере. Она была моим наставником и дала мне работу в своей юридической фирме. Я стала лучшим адвокатом благодаря ее советам.

Кроме того, я нянчилась с девочками и их младшим братом Дионом, когда Кора и Сергей уезжали на свои каникулы. Пропустить их выпускной было бы неправильно. И я горжусь ими. Но прямо сейчас сожалею, что пришла.

Я приближаюсь к бару, и передо мной появляется официант с подносом шампанского. Я беру два бокала, один залпом выпиваю и тут же ставлю его обратно на поднос.

Официант, которому, вероятно, столько же лет, сколько и девушкам, усмехается. Он игриво поднимает брови и спрашивает:

— Плохой день? — при этом его взгляд скользит вниз, явно оценивая мою грудь.

— Нет, — отвечаю я, затем пробираюсь сквозь толпу, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

— Вот ты где, — щебечет Фиона, появляясь рядом с полуполным бокалом голубого мартини.

— Слава богу, я тебя нашла. Мои родители здесь, — говорю я.

— Вы все еще в ссоре? — спрашивает она.

— Да.

— И ты говорила, что это связано с... — она многозначительно улыбается, приподнимая брови.

Я делаю большой глоток шампанского, злясь на себя. Фиона ничего не знает о Преисподней. Я не рассказывала ей ничего, кроме того, что у меня проблемы с родителями. Однажды, напившись, я призналась, что избегаю их, но я промолчала, когда она спросила подробности.

Выражение ее лица становится обеспокоенным. Она подходит ближе и понижает голос.

— Все настолько плохо?

Я бормочу:

— Ты даже не представляешь, — и допиваю шампанское до дна.

— Может, удерем отсюда попозже? — предлагает она.

— Пожалуйста, — говорю я.

Она ухмыляется.

— В городе открылся новый клуб. Давай сходим.

— Звучит неплохо, — отвечаю я, и в этот момент в помещение входит Шон.

Наши взгляды встречаются, и он хмурится, обжигая меня своим презрением с другого конца зала.

У меня внутри все переворачивается. Он не хочет со мной разговаривать. Он вычеркнул меня из своей жизни, и все мои попытки вернуть его расположение провалились. Всякий раз, когда я пыталась, он напоминал мне, что мы больше не друзья, если я не расскажу ему то, что знаю. Я отказывалась, и он велел мне прекратить с ним общаться.

Он считает меня лицемеркой, ведь я сама хочу узнать правду о своем отце.

И он прав. Я действительно лицемерка, и ненавижу себя за это. Но я не могу ослушаться приказов Джона. Я не могу рисковать тем, что ждет меня впереди. Преисподняя хранит все ответы, которые я хочу, и является ключом на все мои вопросы.

— Шон здесь. Давай спросим, не хочет ли он пойти с нами, — говорит Фиона.

Это отличный повод поговорить с ним. Мы пробираемся сквозь толпу, застревая в нескольких коротких беседах. Когда, наконец, добираемся до него, он стоит с Брэксом и Эл-Джеем.

— Ребят, хотите пойти сегодня вечером в новый клуб? — спрашивает Фиона.

Шон бросает на меня взгляд и отвечает:

— Нет.

— Почему бы и нет? Мы там еще не были, — спрашивает Брэкс.

— Будет скучно, — уверенно заявляет Шон.

— Кто сказал? Это место просто кипит, — вмешивается Эл-Джей.

Шон медленно поворачивает голову и смотрит ему прямо в глаза.

— А тебя кто-то спрашивал?

— Почему ты ведешь себя как придурок? — спрашивает Эл-Джей.

— Без причины, — говорит Шон и уходит.

— Извините, — говорит Брэкс и следует за ним.

У меня внутри все трясется. Я не знаю, как вернуть нас к тому, какими мы были. Я бы сделала что угодно, кроме того, что он требует. Потому что, я не могу.

— Что, черт возьми, у него за проблемы? — спрашивает Эл-Джей.

— Не выражайся, — ругается Фиона.

Эл-Джей фыркает.

— Как скажешь. Но серьезно, что с ним?

Она пожимает плечами.

— С чего бы мне знать? Я не его нянька.

— Он твой брат, — заявляет Эл-Джей.

— И что? Это не значит, что я за него отвечаю, — парирует Фиона.

— Мне нужно в туалет, — вру я и выхожу из разговора.

В комнате внезапно становится слишком жарко. Воздух в легких застаивается. В этом зале слишком много людей, с которыми я сейчас в ссоре. Обычно каждый здесь, мой друг или семья. Но сегодня я не чувствую их любви. Вместо этого внутри гудят тревога и злость.

Я пробираюсь через толпу, выхожу в коридор и запираюсь в ванной. Я опускаю крышку и сажусь на унитаз, прячась. Упираюсь локтями в колени, закрываю лицо руками и зажмуриваюсь, ругая себя за то, что пришла. Надо было остаться дома. Сказать, что заболела, и просто отправить близнецам подарки. Я могла бы сводить их на ужин в другой день.

Мой телефон внезапно разрывает знакомая французская мелодия. Ее часто напевал мой дед — отец мамы. В детстве я была близка с бабушкой и дедушкой. В каком-то смысле они помогали маме растить меня. Когда умер мой дедушка, я поставила эту песню в качестве оповещений.

Я открываю сумочку и достаю телефон.

Неизвестный: Выйди в переулок.

Грудь сжимается, сердце колотится. Я покидаю кабинку, мою руки и смотрю на свое отражение. Несколько раз глубоко вдыхаю.

Может, мне не стоит идти?

Но я должна.

Мой телефон снова завибрировал.

Неизвестный: Приходи одна.

Сейчас или никогда.

Я выхожу из ванной, направляюсь к выходу, проверяю, чтобы за мной никто не следил, и распахиваю дверь.

На мотоцикле сидит мужчина. Он весь в коже, лицо скрыто под шлемом. Он протягивает мне второй шлем.

— Надень.

— Я в платье, — замечаю я, опуская взгляд на свое черное мини и шпильки.

Он фыркает.

— Выбирай. Хочешь ответы или нет?

Я смотрю на него.

— Время не ждет, солнышко. Три, два...

Я хватаю шлем, надеваю его и поднимаю ногу над седлом мотоцикла. Платье сбивается в складки на талии, но нет времени беспокоиться об этом.

Как только я обхватываю его руками, он срывается с места.

Я вжимаюсь в его спину и зажмуриваюсь. Я ненавижу мотоциклы. Отец всегда говорил держаться от них подальше, утверждая, что они слишком опасны. Пина и Тристано Марино попали в аварию на одном из них, и она на некоторое время потеряла память. Это случилось до того, как папа вошел в мою жизнь, но ему не пришлось долго меня уговаривать держаться подальше от байков.

К счастью, мы проезжаем всего несколько кварталов. Он заезжает в парковочный гараж, и я облегченно выдыхаю. Но тут замечаю рядом затемненный внедорожник.

Дверь открывается.

Другой мужчина приказывает:

— Садись.

Моя тревога вспыхивает с новой силой. Но я не задаю вопросов. Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь.

Окно между водителем и пассажирским отсеком закрыто. Машина резко стартует, и я поворачиваюсь к незнакомцу.

У него тёмные волосы, а солнцезащитные очки закрывают его глаза. Он источает опасность. От него веет угрозой, отчего меня передергивает. Под очками к уху тянется свежий шрам.

Он хмурится, глядя на меня.

Я выпаливаю:

— Кто ты?

— Мэтт Джонсон.

— Еще одно распространенное имя, а значит, оно не настоящее, — бормочу я.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

Я смотрю в окно, когда мы выезжаем с парковки. Внедорожник увеличивает скорость, и мы мчимся по переулкам быстрее, чем следовало бы.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, и мое сердце колотится в груди.

— Сейчас узнаешь, — утверждает Мэтт.

— Пожалуйста, скажи мне, — умоляю я.

Он откидывается на спинку сиденья, складывает руки на коленях и больше ничего не говорит.

Я решаю больше не задавать вопросов. Какой в этом смысл? Очевидно, что он не собирается отвечать ни на один из них.

Мы так и продолжаем поездку, пока не подъезжаем к частному аэропорту. На взлетно-посадочной полосе стоит самолет.

Машина останавливается. Проходит мгновение, и водитель открывает дверь. Он указывает на трап самолета.

Я не задаю вопросов. Молча выхожу, затем осторожно поднимаюсь по ступенькам, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Легкое облегчение накрывает меня, когда я переступаю порог, заворачиваю за угол и вижу Сильвию, сидящую в роскошном кожаном кресле. Она сладким голосом произносит:

— Зара, как приятно снова тебя видеть.

— И тебя тоже, — отвечаю я.

Она похлопывает по мягкой коже сиденья рядом с собой.

— Садись, дорогая.

Я не возражаю. Просто сажусь и жду, когда она заговорит.

Долго ждать не приходится. Дверь самолета закрывается, и мы поднимаемся в воздух. Тревога пробегает по венам, с каждой минутой становится все сильнее, пока она молчит. Наконец, я не выдерживаю:

— Куда мы летим?

Сильвия кладет руку мне на бедро и отвечает:

— Я не могу тебе сказать, но не волнуйся. Ты будешь в безопасности.

— Почему ты мне не можешь сказать?

Ее выражение лица наполняется весельем.

— Ты кажешься такой наивной, Зара. Но я-то знаю, что это не так.

— Не так?

Она качает головой.

— Нет. И пришло время тебе сделать выбор, который останется с тобой навсегда.

Страх охватывает меня. Слово «навсегда» пугает по множеству причин.

— Я не понимаю, — признаюсь я.

Она ухмыляется.

— Ненавижу, когда ты говоришь загадками, — добавляю я.

— Скоро все обретет смысл.

Она протягивает мне папку, ту самую, что была в моем доме.

Я ошарашенно смотрю на нее:

— Как ты это достала?

Она высокомерно поднимает бровь.

— Ладно, забудь, глупый вопрос.

Она мягко смеется.

— Ах, наконец, ты начинаешь понимать, как все устроено. — Она указывает на папку. — Какой вариант тебе больше нравится? Я все гадала об этом с нашей последней встречи. Знаю, ты их изучала.

Мое лицо заливает жар. Я ненавижу тот факт, что она, похоже, знает обо мне все. Я обыскал всю свою квартиру в поисках камер или микрофонов, но не нашла ничего. И все же и она, и Джон, кажется, знают каждый мой шаг. Мне это не нравится. Я не понимаю, как это возможно. Это не имеет смысла, сколько бы я ни ломала над этим голову.

Когда я не отвечаю ей, она добавляет:

— Не волнуйся, Зара. Неважно, кого ты выберешь, так что перестань мучить себя этим. Кем бы ни оказался твой выбор, он будет правильным.

У меня по коже пробегает холодок.

— Почему?

Она медленно пролистывает папку, так, чтобы я увидела каждого мужчину, а затем захлопывает ее и пронзает меня испытующим взглядом.

— Они должны сначала выбрать тебя, прежде чем ты выберешь их. Так что тот, кому ты скажешь «да», будет правильным.

Сказать «да».

Мой желудок сжимается

— Выбрать меня для чего, — требую я ответа, но боюсь его. Этот вопрос не дает мне покоя по ночам. Я могу придумать слишком много ужасных вариантов того, что означает их выбор.

Она не отвечает.

— Пожалуйста, скажи мне. Ответь на мой вопрос.

Сильвия наклоняется ближе, ее губы дергаются в полуулыбке.

Напряжение между нами растет, сердце бешено колотится.

Ее самодовольное выражение становится еще более вызывающим.

— Говори, — требую я.

Уверенным тоном она произносит:

— Ты выйдешь замуж за одного из них.

Я начинаю смеяться. Это нервный смех. Затем я заявляю:

— Нет, я не выйду.

Ее лицо становится жестким, голос тоже.

— Выйдешь. Выбор останется за тобой, но свадьба состоится.

— И почему же? — спрашиваю я, злясь и не желая ничего подобного.

— Ты хочешь знать правду, — утверждает она.

Я упираюсь и повторяю:

— Я не выйду замуж ни за одного из них.

Сильвия ухмыляется.

— Ты сделаешь это. Правда перед тобой, и когда придет время, я на сто процентов уверена, что ты скажешь «дa». И знай клятвы в Преисподней это не то же самое, что в обычной жизни.

У меня пересыхает во рту. Я резко спрашиваю:

— Что ты имеешь в виду?

Ее улыбка становится холодной. В глазах вспыхивает нечто, что пугает меня еще сильнее.

Меня накрывает волна тошноты, и я с трудом сглатываю.

Она отвечает:

— Разводов не существует. Отмена невозможна. Это твоя кровь, их кровь и пожизненный союз, который нельзя разорвать.

ГЛАВА 11

Шон

Мои лёгкие с трудом расширяются, хватая застоявшийся воздух. Это случилось, как только я заметил Зару в ресторане. А потом она подошла ко мне, заполнив всё вокруг своим цветочным парфюмом и умоляющим взглядом.

Но я не поддамся. У неё есть информация, которая мне нужна. И если она её не раскроет, она ничем не лучше моего врага.

Я проталкиваюсь сквозь толпу и выхожу на крышу террасы, но даже тёплый, ранний летний воздух кажется удушающим. Здесь всего несколько человек, но я их игнорирую, беру пиво у бармена и ухожу в угол. Я смотрю на мерцающие огни города, желая, чтобы мой отец был жив и мог ответить на все мои вопросы.

Я чувствую присутствие Брэкса рядом с собой, но не смотрю на него.

— Когда ты мне расскажешь, почему зол на Зару? — спрашивает он.

— Я не зол, — заявляю я и делаю большой глоток пива.

— Зол, — настаивает он.

— Нет, — повторяю я, отворачиваясь от него.

Его голос становится раздражённым.

— Шон, мне уже надоело оставаться в неведении.

Я снова смотрю на него и сквозь зубы произношу:

— Если уж кто-то должен быть зол, так это я, на тебя.

Он стискивает челюсти. Всё пошло наперекосяк после того, как он появился на том бое. Он пытался защитить меня, но в итоге втянул нас обоих в ситуацию, где я даже не знаю, кто все эти люди и какие у нас есть варианты.

Но кое-что я знаю точно. Опасные люди держат все козыри. Мы не знаем их правил. И, к тому же, Брэкс чуть не угробил нас обоих.

— Это был не просто подпольный бой, Шон, и ты это знаешь, — добавляет он.

Кровь пульсирует у меня в ушах. Все что он говорит, правда. Мне потребовался месяц, чтобы восстановиться после того, как я убил всех тех мужчин. Иногда я просыпаюсь в холодном поту, слыша, как ломаются их кости.

Я допиваю бутылку пива и ставлю ее на стол. Киваю бармену, чтобы принёс ещё.

Тот быстро открывает две и протягивает одну Брэксу, другую мне.

— Спасибо, — говорю я.

Он кивает и уходит.

— Ну, не молчи. Скажи хоть что-то, — требует Брэкс.

Я выпиваю треть бутылки, потом отступаю назад, опираясь на перила. Я бы хотел рассказать Брэксу хотя бы немногое, что знаю о Преисподней, но не могу.

Прежде чем я покинул то здание, женщина в маске шепнула мне на ухо:

— Ты ничего ему не расскажешь.

— Ладно, хорошо. Тогда скажи хоть это: если ты не злишься на Зару, почему избегаешь её? Каждый раз, когда она рядом, видно, что ты бесишься. Вы двое, наконец-то, потрахались или что-то в этом роде?

— Перестань говорить о вещах, в которых ты ничего не смыслишь, — резко обрываю я и делаю ещё один большой глоток.

Он пристально смотрит на меня.

Я качаю головой. Я злюсь на многое. Но больше всего меня бесит, что из-за моего отказа убить Брэкса нас обоих могли прикончить. Мы не должны были оказаться в таком положении. Нас учили не лезть в не просчитанные риски. Но, справедливости ради, я никогда не попадал в нечто подобное.

Выражение лица Брэкса становится кислым. Он скрещивает руки на груди, хмурится, его гнев соответствует моему.

— Когда ты вспомнишь, что я твой лучший друг, и ты можешь мне доверять? — спрашивает он.

Я молчу.

— Я хочу знать, во что мы вляпались, — продолжает он.

— Я же сказал тебе, это просто подпольный бой. Перестань раздувать из мухи слона. И напомню, ты сам в это влез, не имея на это никакого права! — огрызаюсь я.

Его глаза темнеют, и он рычит:

— Что она имела в виду, когда сказала «посвящение кольцами»?

Мои внутренности сжимаются, но я небрежно пожимаю плечами. Этот вопрос преследует меня с той ночи. Я не знаю, что он означает. Чем больше Брэкс меня допрашивает, тем сильнее накатывает тревога.

— Расскажи мне, что ты знаешь, — настаивает Брэкс.

Я не выдерживаю. Хватаю его за рубашку и дёргаю на себя, застигнув врасплох.

Его глаза расширяются.

— Забудь об этом, — кипя от злости шиплю я.

Выражение его лица становится жестче, и он толкает меня в грудь.

Я отпускаю его.

— Я не могу, мужик. Ты в чем-то замешан, и я это знаю, — кипит он.

— Да? Ну, похоже, ты теперь тоже, — выпалил я.

— Что это значит? Думаю, я имею право знать, — рявкает он.

Я ворчу.

— В этом мире нет никаких «прав», и ты это знаешь не хуже меня. Это всего лишь подпольный бой. Вот и всё. Забудь и двигайся дальше.

Он игнорирует меня.

— Они сказали, что ты выиграл ставку. Что это значит?

Я тру лицо руками и стону.

— Отвали, Брэкс.

— Не могу. Мы оба в это влезли, и ты это знаешь.

— Да, и чья это вина? — срываюсь я, чуть громче, чем следовало.

Остальные на крыше поворачиваются к нам.

Я раздражённо выдыхаю, и мой телефон вибрирует. Отхожу в угол и вытаскиваю его.

Я читаю текст, и мой пульс ускоряется.

Неизвестный: Езжай в спортзал Ивановых. Без водителя.

Мое горло пересыхает. Я сглатываю, и чувствую боль. Я смотрю на город и раздумываю: а что если просто остаться и забыть, что я когда-либо видел этот череп или слышал о Преисподней.

— Что там? — спрашивает Брэкс.

Я убираю телефон в карман, соврав:

— Ничего. Мне пора идти.

— Куда? — настаивает он.

Я поворачиваюсь к нему и твёрдо заявляю:

— Никуда. Развлекайся, Брэкс.

Я ухожу, проталкиваюсь сквозь толпу, спускаюсь по улице и нахожу свой припаркованный внедорожник.

Конан выходит, волнуясь:

— Я не получил от тебя сообщение. Я его пропустил?

— Нет. Иди внутрь и выпей чего-нибудь. Возьми выходной, — говорю я.

Он хмурит брови.

— С чего вдруг?

— Просто расслабься, отдохни, — повторяю я тоном, не склонным к спорам.

Наконец, он сдается.

— Ладно. Спасибо.

— Увидимся.

Я уже собираюсь сесть в машину, но телефон снова вибрирует.

Неизвестный: Без Брэкса. Если он пойдёт за тобой, он мёртв.

У меня сводит живот. Я ругаю себя за то, что не проверил, идет ли он за мной. Конечно же, он идет прямо к внедорожнику.

Я выхожу к нему на встречу и толкаю в грудь, приказываю:

— Не смей за мной идти. Возвращайся на вечеринку. Это приказ.

Его глаза вспыхивают азартом.

— Приказ? Ты мне не командир.

— Сегодня командир, — заявляю я.

— Нет, — настаивает он.

Меня переполняет еще больше злости. Последнее, что мне сейчас нужно, ещё одна дерьмовая ситуация. И я не хочу, чтобы мой лучший друг умер. Мои внутренние инстинкты кричат о, что эти люди более чем способны убить нас обоих.

— Когда же ты меня уже поймешь? Я за тебя поручился. Так что с этого момента я главный. Тащи свою задницу обратно на вечеринку и развлекайся. Забудь обо мне сегодня вечером. Понял?

Он стискивает челюсти и не двигается.

Я подхожу ближе, понижая голос.

— Я серьезно, Брэкс. Мы оба мертвы, если ты пойдешь за мной, поэтому мне нужно, чтобы ты сделал то, что я говорю. Ты можешь мне доверять?

Он замирает.

Я уже думаю, что он не сдастся, но в конце концов он это делает.

Он поднимает руки вверх.

— Ладно. Но во что ты ввязываешься, Шон?

На мгновение я ослабляю бдительность. Признаюсь:

— Я не знаю. Но мне нужно быть уверенным, что ты в безопасности. Я не могу беспокоиться и о тебе, и обо всём этом одновременно.

— О чём именно идёт речь?

— Я не знаю. Честно.

Наступает ещё один напряжённый момент.

— Кто они? — снова спрашивает он.

Я качаю головой, умоляя:

— Пожалуйста. Я не могу говорить об этом сейчас. Мне нужно, чтобы ты зашёл внутрь и остался там.

Что-то в моем голосе убеждает его. Он наконец кивает.

— Ладно, но Шон...

— Что?

— Не заставляй меня пожалеть о том, что я не пошел с тобой или не ослушался и не последовал следом, — предупреждает он.

— Не заставлю, — твердо отвечаю я, выпрямляя спину.

Он медлит, затем хлопает меня по плечу, разворачивается и исчезает в ресторане.

Я сажусь обратно во внедорожник и пересекаю город. Дорога до зала Ивановых занимает минут двадцать.

Район там так себе. За последние годы несколько кварталов вокруг привели в порядок, но преступности все еще хватает.

Раньше мне никогда не было страшно туда ездить. Но сегодня вечером мне не по себе.

Как только я поворачиваю на нужную улицу, приходит сообщение.

Неизвестный: Припаркуйся за три квартала.

Я бурчу себе под нос:

— Отлично. Еще одна экскурсия по этому гребанному городу. — Я проезжаю несколько кварталов и паркуюсь. Еще одно сообщение.

Неизвестный: Заходи через переулок.

— Конечно. Темные, воняющие мусором закоулки, — проворчал я, но подчиняюсь.

Я держусь в тени, быстро пересекаю улицу и сворачиваю в переулок. Когда я дохожу до задней части спортзала Ивановых, дверь открывается.

Света почти нет, но я замечаю огненно-рыжие волосы Бёрна из-под его потертой коричневой кепки. Его зеленые глаза поблескивают в темноте. Он ничего не говорит, просто машет мне рукой, чтобы я вошел.

Я захожу, и мы остаемся в узком коридоре.

— Почему я здесь? — спрашиваю я

— Прежде чем ты сделаешь выбор сегодня ночью, тебе нужно кое-что знать, — отвечает он.

— Выбор? — уточняю я.

Он кивает.

— Да, дружище. Твой выбор.

В Бёрне есть что-то, что меня успокаивает. И в то же время я понятия не имею, кто он такой, поэтому спрашиваю:

— Кем ты был для моего отца?

Мягкий взгляд ностальгии омывает его.

— Мы были лучшими друзьями, — отвечает он.

Сердце пропускает удар.

— Лучшими друзьями? Почему я никогда о тебе не слышал?

— Позволь уточнить. Мы были лучшими друзьями в Преисподней.

— Вы не были друзьями в реальном мире?

Его губы дергаются в легкой усмешке.

— Преисподняя — это и есть реальный мир. Скоро ты поймешь.

Я смотрю на него.

Он усмехается.

— Есть еще вопросы, сынок?

В голове проносится миллион вопросов. Но я задаю только один:

— А что насчет моей матери?

Удивленный, он спрашивает:

— А что с ней?

— Я расспрашивал ее о клейме с черепом, но она, похоже, ничего не знала о Преисподней. Хотя... не в первый раз она лжет мне.

Его удивление сменяется неодобрением.

— Все ответы откроются, когда ты примешь свое наследие, — утверждает он.

— Ну конечно, еще одна загадка вместо ответа, — бросаю я раздраженно.

Он вздыхает и хлопает меня по плечу.

— Шон, я знаю, что это тебя гложет.

— Да неужели? — саркастически спрашиваю я.

Он громко рассмеялся.

Я прищуриваюсь.

— Что смешного?

Слезы появляются у него в глазах, он смахивает их. Потом, наконец, говорит:

— Ты вылитый отец.

Горе наполняет мою грудь, сжимая ее. Это чувство всегда накатывает, когда я думаю о нем. Но сейчас не время, поэтому я заставляю себя сделать глубокий вдох.

— Ты был там, когда те головорезы убили его?

Бёрн мрачнеет.

— Нет. Я бы никогда не позволил этому случиться.

— Зачем они это сделали? — спрашиваю я.

Бёрн закрывает глаза, словно от боли, затем открывает их. Он выдыхает, полный стресса.

— Как я уже сказал, дружище, ответы появятся, когда ты вступишь в свою унаследованную роль.

— Я даже не понимаю, что это значит, — признаюсь я.

— Тебе придется посвятить себя Преисподней. Принять свою ставку. Пройти посвящение.

— Ну и ну, звучит просто.

— Не дерзи, парень. Я всего лишь посланник. И твой друг. Запомни это, — предупреждает он.

Что-то в его голосе заставляет меня немного сбавить обороты. Поэтому я признаюсь:

— Постоянно слышу про посвящение, но понятия не имею, что это такое и что это значит.

Он кивает.

— Так и должно быть. Но скоро все встанет на свои места.

— Конечно, так и будет, — ворчу я, раздраженный всеми его ответами, которые, похоже, ни к чему не ведут.

Его лицо озаряется. Он поднимает палец.

— Давай не забывать, зачем я здесь, дружище.

Я вопросительно приподнял брови.

— Сегодня ночь посвящения. Это конец одной эпохи и начало новой. Все, что тебе нужно сделать, это принять это. — Его голос становится ниже: — Но если не примешь, другого посвящения не будет.

Мурашки покрывают мои руки.

— Конец какой эпохи? — спрашиваю я.

— Я не могу сказать.

— Ну конечно, не можешь, — усмехаюсь я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

Он внимательно меня изучает, затем объявляет:

— Выбранный тобой путь — посвящение колец.

Саркастическим тоном я усмехаюсь:

— Мне что, придется прыгать через горящие обручи?

Его губы дергаются.

— Или, может быть, сыграть несколько раундов в метание колец?

Он игнорирует мои насмешки и сообщает мне:

— У каждого свое посвящение.

— И?

Он строго смотрит на меня.

— Твое — это кольца. Двенадцать женщин встанут перед тобой. Одна из них будет твоей.

Желудок сжимается в комок.

— Я не насилую женщин, — рычу я.

Он держит руки в воздухе.

— Эй, эй, эй! Никто и не говорил о насилии.

Я показываю на него и говорю:

— Ты только что сказал, что есть двенадцать женщин, и одна будет моей.

— Да. Ты выберешь ее.

— Выбрать ее для чего? Неужто каравай водить будем? — спрашиваю я, и мой желудок сжимается еще сильнее.

— Чтобы она стала твоей. Навсегда, — резко говорит он.

— Конечно. — Я усмехаюсь.

Сердитым тоном он продолжает объяснять:

— Ты женишься на ней. Вы скрепите клятву кровью. Пути назад не будет.

— Ты шутишь.

— Нет. И тебе не советую, — предупреждает он.

Я сжимаю кулаки по бокам, и меня переполняет новый приступ ярости.

— Я не женюсь ни на ком. Тем более на женщине, которую даже не знаю, — настаиваю я.

— О, еще как женишься. Ты узнаешь ее, когда встанешь перед ней. Но будь осторожен.

— Осторожен с чем?

Он оглядывается через плечо, хотя вокруг никого нет.

— Ты сможешь закрепить ее за собой, только если у тебя будет причина, по которой она примет твою заявку. Потому что один из мужчин останется ни с чем. А ты, сын, не захочешь быть этим мужчиной, — продолжает он.

По спине пробегает холодок. Я пытаюсь осмыслить его слова. Но чем больше думаю, тем сильнее злюсь.

— Мне так надоели эти «ответы», которые ничего не объясняют! Они только порождают новые вопросы, — бросаю я.

Он подносит палец к моему лицу и резко приказывает:

— Послушай меня, парень. Ты унаследовал право занять трон, но твоё место за столом не высечено в камне. Оно должно принадлежать тебе, но ты сам должен его забрать.

У меня голова гудит от слишком большого количества вопросов.

В голосе Бёрна проскальзывает тревога:

— Шон, это место принадлежало твоему отцу, а теперь оно предназначено тебе. Но здесь всегда идет борьба, и ты не можешь позволить кому-то другому одержать победу. Я ясно излагаю.

— Нет. Я вообще ничего не понимаю. Я не знаю, во что был вовлечен мой отец. И я не собираюсь сегодня жениться на какой-то незнакомке, кем бы она ни была, — заявляю я.

Он тычет в меня пальцем, настаивая:

— Ты женишься. Когда придет время, ты это сделаешь. Если нет, твое место займет другой, и тогда у нас будут проблемы.

— Какого рода проблемы?

— Тех, которых твой отец не хотел бы, — отвечает он.

В горле встает ком. Я пытаюсь его проглотить, но это кажется невозможным.

Его голос становится мягче, но в нем чувствуется отчаяние.

— Шон, у твоего отца отняли все. Я пережил это и ждал десятилетиями этого момента. Ты должен занять его место.

Когда я пытаюсь что-то сказать, голос предательски дрожит. Я прочищаю горло и пробую снова.

— Что будет, если я откажусь?

— Как я уже сказал, его место займет кто-то другой, а мы этого допустить не можем.

— Почему? Что произойдет?

Он закрывает глаза и качает головой. Морщины вокруг его глаз углубляются.

— Мы не можем этого допустить, Шон.

Кровь в моих жилах холодеет. Все это кажется бессмысленным, но есть одна вещь, которая не дает мне отвернуться от происходящего.

Мой отец.

— Выбирай свою невесту с умом, — добавляет Бёрн.

Я фыркаю.

— Ты несешь какой-то бред.

— Никакого бреда. У тебя будет двенадцать кандидаток. Среди них есть рыжая. Ее-то тебе и нужно выбрать, — инструктирует он.

— Просто зайти туда и сказать ей, что мы женимся? Да, конечно, — усмехаюсь я.

Бёрн резко бьет меня по щеке.

Жжение на коже заставляет меня сжать кулаки, но что-то в его взгляде останавливает меня от удара в ответ.

— Не смей относиться к этому легкомысленно! — рявкает он. — Всего тринадцать мужчин. Сделай все, что потребуется, но убедись, что рыжая примет твою ставку. Один из вас останется ни с чем. Если ты хоть что-то запомнишь из моего сегодняшнего наставления, пусть это будет этот момент. Ты не хочешь быть тем, кто уйдет без невесты. Понял?

— Понял, — сквозь зубы отвечаю я, все еще злой за пощечину.

Его голос становится угрожающим:

— Ты думаешь, это смешно, Шон?

Я сжимаю кулаки еще сильнее. Мне нравится Бёрн, но стоит ли ему доверять? Был ли он действительно лучшим другом моего отца? Или это еще одна ложь?

— Время вышло. Наш транспорт ждет, — объявляет он, открывая дверь.

В переулке вспыхивают фары. Я прикрываю глаза рукой от яркого света.

Бёрн открывает заднюю дверь машины и жестом приглашает меня сесть внутрь.

Я колеблюсь.

— Все ответы, которые ты ищешь, ждут впереди, — бросает он, как приманку.

Это последний толчок, который мне нужен. Как бы он ни убеждал меня, сегодня я не собираюсь ни на ком жениться. Но я узнаю больше о Преисподней и о том, во что был вовлечен мой отец. Как-нибудь я придумаю, как изменить свое посвящение на что-то другое. Если, и только если, я решу, что действительно хочу войти в этот тайный мир.

ГЛАВА 12

Зара

Такое ощущение, что мы в воздухе целую вечность. Сильвия сказала мне поспать, но я не могу отключить голову. Она сидит рядом, с маской на глазах, и уже несколько часов спокойно спит.

Шторки на окнах закрыты, так что я даже не могу понять, ночь сейчас или день.

Стюардесса по имени Дестини подходит с улыбкой. Она мягко трясёт Сильвию за плечо и ласково напевает:

— Пора просыпаться. — Будто они старые подруги, и она привыкла будить её каждое утро.

Сильвия пошевелилась, стянула маску и несколько раз моргнула.

— Мы скоро приземлимся, — звонко сообщает Дестини.

— Спасибо, — отвечает Сильвия и поднимает спинку кресла.

Дестини скрывается за занавеской.

Шасси с лёгким скрипом выдвигается, и самолёт идёт на посадку.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Я уже говорила, что это секретная информация, — строго отвечает Сильвия.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к окну, но тут же раздражаюсь ещё больше, я же всё равно ничего не вижу.

Колёса ударяются о землю, багажные полки слегка дребезжат. Пилот нажимает на тормоза, и мы постепенно замедляемся, пока полностью не останавливаемся.

Сильвия потягивается, поднимая руки над головой, и зевает.

Дверь самолёта открывается, Дестини отодвигает занавеску.

— Все в порядке, можно выходить.

Сильвия встаёт, делает шаг назад и жестомпредлагает мне идти первой.

У меня неприятно сжимается живот. Я прохожу по проходу, обхожу Дестини и выхожу в трап.

Здесь тоже нет окон. Воздух тёплый, влажность почти граничит с духотой. Возможно, мы в тропиках, но я не уверен.

Мягкий свет мерцает от свечей в кованых бра. Вокруг тёмный паркет и стены, выкрашенные в чёрный цвет.

Сильвия ведёт меня дальше, удерживая руку на моей спине. Открывается дверь, но за ней всё то же самое. Мы проходим ещё несколько коридоров, прежде чем, наконец, попадаем в роскошную раздевалку.

Она напоминает спа-салон: интимный, уединённый, но при этом невероятно дорогой. По периметру расставлены кремовые диваны и кресла. В центре стоит массажный стол, над которым висит инфракрасная лампа.

С одной стороны комнаты: мраморный стол с напитками и закусками. В стеклянных графинах вода с лимоном, лаймом, апельсином и базиликом. В мисках горкой лежат орехи, сухофрукты и тёмный шоколад.

Подобно коридорам, комната освещена свечами в бра. Аромат роз наполняет воздух, смешиваясь с каким-то землистым маслом, которое, как я предполагаю, является сандаловым деревом.

Сильвия указывает на угол комнаты. Там отдельная туалетная кабинка, а остальное пространство занимает огромный открытый душ. Напротив зоны с напитками стоит внушительный туалетный столик, заваленный косметикой, инструментами для волос, расчёсками и прочими средствами для ухода.

— Ренцо и Мила сделают тебе массаж, а потом помогут принять душ, — сообщает Сильвия. — Они же займутся твоим макияжем, волосами и ногтями и проследят, чтобы ты была идеально гладкой.

Ренцо и Мила?

Массаж?

Помогут мне принять душ?

Идеально гладкой?

У меня перехватывает дыхание, сердце колотится. Я оглядываюсь вокруг.

В комнату входит высокий мужчина с итальянской внешностью, за ним — красивая женщина с ближневосточными чертами. Ее длинные тёмные волосы напоминают мне шелк. У обоих тёплые карие глаза и идеальная кожа. Ее макияж безупречен, а улыбка кажется доброжелательной.

Я застываю. Мой взгляд мечется между ними и Сильвией, все еще не понимая, что происходит.

Она проводит рукой по моим волосам и ухмыляется.

— Ах да, я знаю, ты хочешь сбежать. Но это не самый умный ход.

— Я не понимаю, почему я здесь, — честно признаюсь я.

Сильвия удивлённо поднимает брови, словно я сказала нечто глупое и у меня нет никаких причин для сомнений.

— Дорогая, тебя готовят к посвящению. Разве не этого ты хотела? Найти все ответы?

Я закусываю губу. Сердце стучит всё громче, я действительно хочу ответов, но понятия не имею, во что ввязываюсь.

— Ты сделаешь всё, что скажут Мила и Ренцо, чтобы быть полностью готовой. Ты меня поняла, Зара? — приказывает Сильвия.

Я снова смотрю на Милу и Ренцо. Они кажутся достаточно безобидными, но я не привыкла доверять незнакомцам.

— Если ты будешь сопротивляться, откажешься мыться, делать эпиляцию воском...

— Что ты имеешь в виду? — перебиваю её, осознавая смысл сказанного. — Мне не нужно принимать душ. И я делала эпиляцию воском на прошлой неделе. Впрочем, не думаю, что это твоё дело.

Голос Сильвии наполняется гневом и безапелляционной властью:

— Ты будешь делать все, что они скажут, без возражений и споров. Если ты создашь какие-либо проблемы, забудь об участии в посвящении. Выбор за тобой. Я ясно выражаюсь, Зара?

Сердце колотится всё сильнее. Я окидываю взглядом комнату. В любой другой деньги это было бы мечтой для любой девушки, расслабляющий уход, ароматные свечи. Но в этом всём есть что-то не так. К тому же я не собираюсь выходить замуж. Сильвия может настаивать сколько угодно, но я не свяжу себя узами брака с кем-то из этого злополучного списка.

Сильвия наклоняет голову, приподнимает брови и смягчает голос.

— Разве ты не обещала себе, что сделаешь все возможное, чтобы узнать правду?

Меня пробирает до дрожи. Я снова в шоке. Как она это делает? Как будто читает мои мысли. Это клятва, которую я не говорила вслух.

Она подходит ближе, её голос обволакивает, дразня:

— Разве не ты стояла сегодня в ресторане и клялась, что узнаешь, что скрывают твои родители?

Мой пульс ускоряется ещё сильнее. Дрожь нарастает, от неё меня начинает мутить.

Сильвия нежно кладёт ладонь мне на щёку, почти по-матерински.

— Ты ведь заслуживаешь знать правду, не так ли?

— Да, — отвечаю я без колебаний.

— Тогда посвящение, единственный путь. Но выбирать должна ты, — повторяет она.

Всё вокруг становится резче, словно обостряются все чувства. Запах роз, приглушённый свет и незнакомцы, разглядывающие меня с неприкрытым интересом... Вся моя сущность кричит, что нужно бежать.

Голос Сильвии становится жёстче.

— Либо да, либо нет. Ты либо позволишь Ренцо и Миле подготовить тебя, либо нет.

Я молчу, не в силах заставить себя отказаться от возможности узнать правду.

— Когда всё будет готово, они помогут тебе одеться и представят тебя участникам аукциона, — добавляет Сильвия.

По моим костям пробегает холод. Голос предательски дрожит, когда я произношу:

— П-представят меня?

Её дерзкая ухмылка возвращается.

— Да. Начнётся посвящение. Ты продолжишь закреплять своё место за столом.

С каждой секундой я понимаю всё меньше.

— Мое место за столом?

Она смеётся, словно снова читает мои мысли.

— Дорогая, место за столом даст тебе все ответы. Это ведь то, чего ты хочешь, верно? Больше никаких тайн о твоей семье?

Я облизываю пересохшие губы и киваю, не в силах сдержаться.

Она выглядит удовлетворенной моим ответом.

— Хорошо. В следующий раз, когда увидимся, ты уже будешь замужней женщиной.

Меня охватывает новая волна страха. Этого никогда не случится. Я не выйду замуж за кого-то из тех, кто был в папке.

— Я ни за кого не выйду замуж, — выпаливаю я.

Она усмехается.

— Конечно, же выйдешь. Это единственный способ пройти выбранную тобой церемонию посвящения.

— Выбранную?

— Да. Омнипотенция выбрала это в качестве твоего посвящения.

— Значит, у всех разные задачи?

Она пожимает плечами.

— Разумеется. Мы же не хотим, чтобы всё стало скучным.

Меня переполняет облегчение.

— Отлично. Дай мне другое задание.

Ее глаза превращаются в щелочки.

— Тебе не дано выбирать свое посвящение.

— Почему нет?

В её взгляде появляется высокомерие.

— Ох, наивная девочка. Пока ты не за столом, у тебя нет власти. Нет контроля. Если ты хочешь их заполучить, ты должна быть смелой и занять свое место. Стол не для слабых духом, верно, Мила?

Мила опускает взгляд и качает головой.

— Сколько у тебя было шансов? — спрашивает ее Сильвия.

Не поднимая головы, Мила тихо отвечает:

— Один.

Разочарование в её голосе заставляет меня почувствовать к ней жалость.

— Больше не будет никаких неуважения к твоему посвящению или браку. Я ясно выразилась, Зара? — холодно спрашивает Сильвия.

Мурашки бегут по моей коже.

Она пристально смотрит на меня.

Я поднимаю голову выше и выпрямляю плечи, не позволяя ей запугать меня.

Она улыбается, голос снова становится мягче.

— Сейчас самое время сделать выбор. Либо ты входишь в мир знаний и получаешь всё, о чём мечтала, либо нет. Но у тебя есть две минуты. Останешься или уйдёшь.

Она указывает на дверь.

Всё вокруг замирает. Это мучительно. Я говорю себе уйти, но ноги не слушаются.

Самодовольная ухмылка снова появляется на её лице.

— Отлично. — Она наклоняется вперед и шепчет мне на ухо: — Советую перестать сопротивляться и насладиться каждым моментом сегодняшней ночи. В нашей жизни бывают моменты, когда все зависит только от нас.

Кровь стынет в жилах. Я раскрываю рот, но не могу вымолвить ни слова.

— Теперь Ренцо и Мила берут на себя ответственность. Ты позволишь им выполнять свою работу и не будешь сопротивляться. Если будешь бороться, Омни отменит твое посвящение. Ты поняла?

Пусть отменяют. Мне нужно уйти, повторяю я себе, но снова не могу пошевелиться.

— Я приму это за «да». А теперь, раздевайся, — приказывает она.

Моя голова дергается назад.

— Раздеться? То есть раздеться полностью?

— Да. Раздевайся, — повторяет она и указывает на массажный стол.

— Вы можете выйти из комнаты? — спрашиваю я.

Саркастичный смех разносится по комнате, сопровождаясь приглушенным смешком. Я резко оборачиваюсь к Ренцо и Миле. Она прикрывает рот рукой.

— Тебе стоит привыкнуть к тому, что другие будут видеть твое тело. А теперь ложись на стол, — рассуждает Сильвия.

Я смотрю на него и говорю себе: Это всего напросто массаж.

Я медленно раздеваюсь, чувствуя себя неловко, хотя обычно этого нет, когда я голая. В прочем, обычно я не раздеваюсь перед незнакомцами.

— Ложись лицом вниз, — приказывает Сильвия, когда я снимаю трусики.

Я подчиняюсь, понимая, что никакого укрытия нет, но подогреваемая поверхность стола и красные огни создают мгновенное ощущение тепла.

Сильвия наклоняется, ласково гладит мои волосы и нежно говорит:

— Наслаждайся тем, что тебя балуют. Если не позволишь себе этого, пожалеешь. Увидимся, когда ты станешь замужней женщиной.

Страх вновь расцветает во мне. Кто-то прикасается ко мне, и я вздрагиваю.

Ренцо заявляет с итальянским акцентом:

— Спокойнее. Мы просто собираемся сделать тебе массаж.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

Четыре руки скользят по моей коже, разминая мышцы. Сначала это приятно, словно в элитном спа-салоне. Через несколько минут я расслабляюсь, наслаждаясь этим, как обычным массажем.

Затем события принимают другой оборот. Чьи-то руки, приближаются к моей груди, в то время как другие две проникают между моих бедер, раздвигая их.

Я резко втягиваю воздух.

Голос Милы шепчет у меня над головой:

— Не напрягайся. Это всего лишь массаж.

Я снова пытаюсь расслабиться, но вскоре становится ясно, что это далеко не обычный массаж.

Чьи-то руки, по-моему, Ренцо, скользят вверх, останавливаясь в дюйме от моей киски, дразня кожу, пока моя кровь не становится горячей.

Другая пара рук скользит по моей груди, скользя между простыней и кожей, приближаясь к моим соскам.

Я пытаюсь сжать ноги вместе, но не могу. Руки Ренцо держат их врозь, в то время как его большой палец кружит прямо рядом с моей растущей влажностью.

Я открываю глаза, смотрю в пол, мое дыхание сбилось.

Горячее дыхание касается моей киски, и я поднимаю голову с подушки, но кто-то прижимает ее обратно.

— Расслабься, — приказывает Ренцо властным тоном.

— Я не могу, — признаюсь я.

Чьи-то руки начинают растирать мой затылок за ушами.

По моему позвоночнику пробегают холодок.

Еще один поток воздуха дразнит мои самые интимные места, но ничто не касается их.

— У неё горячая киска. Ее муж одобрит, — заявляет Ренцо.

Паника охватывает меня. Я пытаюсь приподнять голову, но чья-то ладонь быстро прижимает её обратно, не давая двигаться.

Горячее дыхание Милы щекочет мне ухо. Ее рука скользит по моему позвоночнику, и она шепчет:

— Расслабься, котенок. Никому не нужна сухая невеста.

Чем больше я сопротивляюсь, тем настойчивее звучат их предупреждения.

— У нас есть крайний срок. Чем дольше мы тут, тем очевиднее становится твое сопротивление. Советую тебе расслабиться и дать нам выполнить свою работу, — говорит Ренцо.

Я, наконец, сдаюсь, и я ненавижу себя за это. Мои соки стекают на стол, хотя никто не трогает те части, которые обычно делают их мокрыми.

Ренцо опускает голову и вдыхает воздух возле моей попки, потирая верхнюю часть бедер, почти сексуально, но не касаясь моей киски.

По моему телу разливается тепло, и я чувствую легкое головокружение.

— Время для депиляции, — мягко произносит Мила, и я ощущаю, как что-то горячее капает на заднюю поверхность моих бедер и ягодицы. Затем мне прикладывают полоску.

Кто-то резко срывает её, и я вскрикиваю, не будучи готовой.

Через минуту всё заканчивается.

— Встань на четвереньки, — приказывает Ренцо.

Ужас наполняет меня. Я уже делала бразильскую депиляцию, но это всегда делал кто-то из знакомых, и это всегда были женщины.

— Не заставляй меня повторять. Они следят, — угрожает он.

— Они? — спрашиваю я, приподнимая голову из подголовника.

— Они знают всё, — отвечает Мила, будто это не имеет никакого значения. — А теперь встань на четвереньки.

Я решила, что лучше повиноваться. Я встаю на четвереньки, и они заканчивают обработку моей задней части воском.

— Перевернись и соедини пятки, — резко говорит Ренцо.

Сердце колотится. Я переворачиваюсь, и вскоре на моем теле не остается нигде волос, кроме локонов на голове.

Лицо Милы приобретает странное выражение. Она окидывает взглядом мое голое тело и встречается со мной взглядом.

— Пора в душ.

Адреналин снова зашкаливает во мне.

Ренцо протягивает руку.

— Давай, il fiore (прим. пер. с итал. «цветочек»). Пойдем.

Через несколько мгновений я оказываюсь под горячим струями воды.

— Не спорь ни о чем. Сильвия сдержит свое слово и отстранит тебя от посвящения. Так что веди себя прилично. Положи руки на поручень, — предупреждает Ренцо.

Я колеблюсь, глядя на золотой поручень передо мной.

— Ты хочешь узнать правду или оставаться в неведении? Потому что это единственный вариант, — напоминает мне Мила.

Я делаю глубокий вдох и берусь за перечень.

Ренцо надевает на меня холодную маску. Это что-то вроде солнцезащитных очков, которые крепятся за ушами.

— Отёк спадёт к тому моменту, как мы закончим твои процедуры. Они потрясающие, поверь мне, — утверждает Мила.

Я молчу, ничего не видя. Меня настораживает, как буднично она ведёт себя, словно это обычный сеанс красоты. Отсутствие зрения лишь усиливает мои ощущения.

Они намыливают всё моё тело, моют мои волосы шампунем и наносят кондиционер. После ополаскивания они добавляют маску для волос и выключают воду. Затем оборачивают мою голову полотенцем.

Они продолжают массировать меня до тех пор, пока каждая частичка моего тела не заноет от потребности, желая сделать то, чего я обычно не хочу делать с кем-то из них. И я не понимаю, что происходит. Будто бы меня опоили, потому что я чувствую себя расслабленной, хотя знаю, что это не так.

— Пора смывать, — щебечет Мила и снова включает воду. Они осторожно смывают маску с моих волос, а затем снова надевают полотенце на мою голову.

Ренцо старательно вытирает мое тело другим полотенцем.

Они ведут меня к туалетному столику, причесывая меня, пока я сижу голая. Как ни странно, мне не холодно. Еще один красный свет согревает мою кожу.

Роскошно густой лосьон втирается в мою кожу, оставляя легкое сияние. Мои ногти, макияж и волосы получают пятизвездочное обслуживание.

Все это время Ренцо и Мила восхищаются каждой частью моего тела, называя его идеальным и божественным. От этого мне сначала неловко, но со временем я почти привыкаю. Их постоянные прикосновения и массаж держат меня в напряжении, и вскоре я уже чувствую, как влажность пропитывает кресло.

Ренцо опускается на колени, кладет руки мне на бедра и наклоняется ко мне.

— Что ты делаешь? — нервно спрашиваю я.

Он делает глубокий вдох, а затем смотрит на Милу и заявляет:

— Она готова.

Мой пульс учащается, а по позвоночнику пробегает холодок.

Он исчезает, пока Мила заканчивает завивать мои волосы.

Он возвращается, держа в руках мини-платье из белого кружева с корсетом, и объявляет:

— Время идет.

В животе вспыхивает буря бабочек, и мне становится не по себе, почти тошнит. Я кладу ладонь на живот.

Мила надувает губки.

— Ой, ну не надо так. Это же твой большой день!

— День, о котором мечтает каждая девушка всю свою жизнь! — подхватывает Ренцо.

Мое сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвется.

Они сумасшедшие.

Вся эта ситуация — полный пиздец.

Я ни за что не выйду замуж.

Мила ухмыляется и щебечет:

— Правда уже рядом.

Убирайся отсюда, приказываю я себе, но в который раз не могу сдвинуться с места.

Я позволяю им помочь мне надеть корсет. Его плотные косточки подчеркивают грудь и утягивают талию. Спина остается такой же открытой, как и передняя часть, а нижний край платья еле закрывает ягодицы.

Ренцо и Мила хлопочут вокруг меня, затем она прикрепляет к бокам талии элегантный шлейф, который спадает на несколько футов позади. Ренцо бережно расправляет его.

Они подводят меня к зеркалу во весь рост.

Ренцо присвистывает.

Мила хлопает в ладоши.

— Идеальная невеста!

— Почти. Не забудь про фату, — напоминает Ренцо.

— Ой, точно, — Мила хватает тиару с кружевной вуалью и аккуратно закрепляет ее на затылке.

Я смотрю на свое отражение. Макияж безупречен. Я выгляжу роскошнее, чем когда-либо. На мне наряд, который можно носить только в спальне, но у него есть шлейф, словно это настоящее свадебное платье.

Сначала мои щеки пылают от смущения, но потом происходит что-то странное.

Чем дольше я смотрю, тем спокойнее становлюсь. И я не понимаю почему.

— Ах, вот оно, — мурлычет Ренцо, указывая на мое отражение.

— Что? — спрашиваю я.

Мила обнимает меня за плечи и шепчет.

— Ты приняла это. Ты действительно готова.

Я ошарашенно смотрю то на них, то на себя.

Я правда смирилась с этим?

Меня пронзает новая волна паники, и я резко качаю головой.

Мила наклоняет голову прямо к моей.

— Не делай этого. Ты так близко к правде.

Я замираю.

Ренцо элегантно протягивает мне руку, улыбаясь почти по-отечески:

— Пора занять место за столом. Пошли, il fiore (прим. пер. с итал. «цветочек»).

ГЛАВА 13

Шон

Часы проходят, а я до сих пор не понимаю, куда мы летим. Бёрн забрал мой телефон и запер его в шкафчике. С тех пор он то и дело дремлет, громко посапывая.

Все, что я могу делать, это мерить шагами салон самолета, ломая голову над тем, как попасть в Преисподнюю без того, чтобы жениться.

Я ни за что не женюсь.

Стюардесса отодвигает занавеску.

— Мы начинаем посадку. Займите свое место, пожалуйста.

Пульс ускоряется. Я на шаг ближе к разгадке тайны Преисподней и ответам о моем отце.

Я сажусь на место напротив Бёрна и приказываю:

— Просыпайся.

Он моргает несколько раз, затем смотрит на меня, пока шасси опускаются:

— О, отлично. Мы почти на месте.

— Где именно мы находимся? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня так же, как всегда, когда я задаю вопросы.

— Я не могу тебе этого сказать, дружище.

— Конечно, не можешь, — фыркаю я, мрачно откидываясь в кресле: — Это надоедает, не знать, что делать.

— Не переживай. Скоро ты узнаешь всё.

— Ты говорил, что мой отец создал Преисподнюю?

— Так и есть, — отвечает Бёрн и его лицо озаряет гордость.

— Тогда я должен знать обо всем, — заявляю я.

Он усмехается.

— Твой отец не был сторонником привилегий. Уверен, ты это уже понял.

У меня сводит живот. Я тоже не жду особого отношения, но эта тайна меня раздражает.

— Как только ты выберешь невесту, все начнет проясняться, — говорит Бёрн.

Я усмехаюсь.

Он наклоняет голову.

— Что смешного?

— Да просто... не верю, что мой отец придумал что-то подобное. Чем безумнее все это становится, тем больше я убеждаюсь, что он не имел никакого отношения к этой Преисподней. Что бы это ни было.

Глаза Бёрна превращаются в щелочки.

— Не смей неуважительно говорить о своем отце. У него были причины создать Преисподнюю именно такой, какая она есть.

Я фыркаю.

— Да брось. Он бы никогда не заставил меня войти в комнату и жениться на незнакомке. Я...

— Он сделал бы именно так. И он всё продумал. На годы вперед. Как ты думаешь, почему я говорю тебе выбрать рыжую?

Мое сердце бешено колотится.

— Что ты имеешь в виду? И выражайся яснее. Без своих загадок, — предупреждаю я.

Шасси самолета касаются земли, и пилот включает тормоза. Мы скользим по взлетно-посадочной полосе.

— Ответь на мой вопрос, — требую я.

Когда самолет останавливается, стюардесса поднимается и снова раздвигает занавеску.

Бёрн отмахивается от нее.

Она послушно закрывает ее обратно и исчезает.

Он медленно поднимается и строго смотрит на меня сверху вниз.

— Это часть твоего наследия, жениться на рыжей. И да, твой отец всё это знал. Он сам всё устроил. Так что не облажайся сегодня, — угрожает он, после чего отходит к занавеске и распахивает её.

Кровь стучит в висках.

Это правда?

Неужели мой отец выбрал эту рыжую девушку, чтобы я женился?

Но зачем?

В криминальном мире нередко устраивают браки по расчету, но всегда есть причина. Я хочу знать, какая.

Бёрн поворачивается.

— Ну что, парень, идешь? Или будешь тут сидеть весь день?

Я поднимаюсь и выхожу за ним.

Всё погружено во мрак. Я не могу понять, ночь сейчас или день. Единственный источник света, мерцающие на стенах свечи.

Когда стюардесса остается далеко позади, я спрашиваю:

— Почему мой отец устроил для меня этот брак с рыжей?

Он останавливается и скрещивает руки на груди.

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— А разве не должен?

Он ухмыляется мне.

— Я хочу знать, — настаиваю я.

— Союзы были заключены для того, чтобы все могли жить в гармонии.

Я фыркнул.

— Господи. Опять загадки.

— Это всё, что ты от меня получишь, — добавляет он и продолжает идти по коридору.

Раздражённый, я следую за ним, не видя другого выбора.

Наконец, Бёрн открывает дверь, и когда я захожу внутрь, я замираю.

Это роскошная раздевалка. Внутри есть душ, ванная, туалетный столик с туалетными принадлежностями и несколько мягких кресел.

— Зачем я здесь? — спрашиваю я.

— У тебя тридцать минут. Прими душ, побрейся и надень одежду в шкафу. Встретимся здесь, — отвечает он.

Я не двигаюсь.

— Не трать время, — добавляет он и выходит.

Я ещё раз осматриваю комнату. По какой-то причине делаю так, как он сказал. Раздеваюсь, вхожу в душ. Бреюсь. Пользуюсь туалетными принадлежностями, чищу зубы, расчесываю волосы. Затем беру тот же бренд одеколона, которым обычно пользуюсь, и распыляю его на себя.

Подхожу к шкафу, открываю его и у меня по коже пробегает холодок. Единственный наряд внутри: черный смокинг. Белая рубашка, черный галстук-бабочка, пояс-куммербунд, нижнее белье, носки и лакированные кожаные туфли.

Внутренний спор разгорается во мне. Надеть ли это? Всё это безумие. Лучше не давать никому повода думать, что я собираюсь жениться.

Я поворачиваюсь, чтобы найти свою одежду, но понимаю, что её нет. Кто-то зашел и забрал её, пока я был в душе.

— Блять, — выдыхаю я и понимаю, что у меня нет выбора. Мне придется надеть смокинг. Я одеваюсь и меряю шагами комнату, размышляя о том, что будет дальше.

Бёрн входит с большим деревянным ящиком. На крышке выжжено изображение черепа, и я замечаю, что у него есть клеймо с тем же розовым оттенком, что и у моего отца. Оно на том же месте, что и у моего отца и Джона.

Он широко улыбается.

— Ай, погляди-ка на себя, парень. Твой отец бы тобой гордился.

— Перестань так говорить о моем отце, — заявляю я, не желая ощущать эту тяжесть в животе. Я не думаю, что когда-либо женюсь. Как говорила Зара, женщины быстро мне надоедают. Но мысль о том, что мой отец не увидит мою свадьбу, если она всё же случится, до сих пор больно отзывается во мне.

Бёрн хмурится.

— Тебе стоит сменить настрой перед тем, как ты войдешь туда.

Я закатываю глаза и тяжело выдыхаю.

— Садись, парень, — указывает он, опускаясь на диван.

Я следую за ним, решая пока подыграть, и плюхаюсь на другой конец дивана.

— Это важное решение. Это навсегда, — начинает он.

Моя грудь сжимается.

Он открывает ящик, и передо мной предстает дюжина великолепных колец разных форм. Бриллианты огранки «груша», «принцесса», «изумруд», «маркиза», «ашер», «радиант», «сердце», «круглые», «овальные» и «кушон» сияют в тусклом свете. В нижнем ряду расположены различные простые металлические ободки из белого золота, желтого золота, розового золота и платины.

Я ёрзаю на месте.

Он и в правду серьезен.

Он думает, что я женюсь сегодня.

— Что всё это значит? — спрашиваю я, но в этом нет необходимости.

— Тебе нужно выбрать кольцо, сынок. Какое будешь брать?

Я уставился на кольца.

Он берёт одно с грушевидным бриллиантом.

— Могу ли я предложить это? Рыженькая любит грушевидные бриллианты.

— Нет, — отвечаю я.

Он морщит лоб.

— Почему? Что с ним не так?

Я качаю головой.

— Не знаю. Просто не нравится.

— Почему?

— Не знаю я, просто не нравится.

— Счастливая жена — счастливая жизнь. Я настоятельно рекомендую тебе выбрать грушевидное, — настаивает он.

— Нет. Я не собираюсь всю жизнь на него смотреть, — заявляю я, а потом задаюсь вопросом, что, черт возьми, я несу.

Я ведь не собираюсь жениться.

Бёрн тяжело вздыхает.

— Ну, выбирать всё равно придётся, сынок. Лучше уж взять такое, которое ей понравится.

Я ворчу, затем беру кольцо с бриллиантом огранки «радиант». Это не квадрат, а скорее вытянутый прямоугольник, и весит он, наверное, не меньше четырёх карат.

Он присвистывает.

— Это большое кольцо. У неё миниатюрные руки. Я не думаю, что оно будет хорошо на ней смотреться. На её тоненьком пальце оно будет смотреться громоздко.

Я пожимаю плечами.

— Ну и что?

Он заглядывает в коробку и достаёт вариант поменьше с огранкой «ашер».

— Этот может быть лучше, так как он больше похож на квадрат, но он все равно похож на радиант.

Я качаю головой и встаю.

— Нет. Я беру радиант. — Я собираюсь засунуть кольцо в карман.

— Подожди.

Я бросаю на него взгляд. Он протягивает руку.

— Дай мне бриллиант.

— Я думал, мне нужно взять его с собой, — говорю, оправдывая своё участие в этом фарсе.

— Нет. Мы принесём кольцо её размера, когда придёт время произносить клятвы.

Клятвы.

У меня переворачивается живот.

— Давай быстрее. У меня не так уж много времени, — говорит он, нетерпеливо сгибая пальцы.

Я отдаю ему кольцо. Он кладёт его обратно в коробку и захлопывает крышку.

Я уставился на коробку.

— У тебя серьезно просто лежит куча колец для всех двенадцати женщин?

Он кивает с серьёзным лицом.

— Да, мы знаем все их размеры. Всё должно быть готово к сегодняшней ночи. Это особенный день, и он совпадает с полнолунием, так что это вдвойне особый момент.

— Причём тут полнолуние? — спрашиваю я.

Ностальгия озаряет его лицо.

— Твой отец любил полнолуние.

Это странное чувство в животе снова терзает меня. Я сжимаю челюсти.

Бёрн смотрит на часы. В его глазах вспыхивает азарт, голос становится возбуждённым.

— Время пришло. Когда войдёшь в комнату, сразу ищи рыжую. Убедись, что она выберет тебя.

— А что, если я хочу выбрать другую? — спрашиваю, хотя не собираюсь участвовать в этом безумном спектакле.

Глаза Бёрна сужаются.

— Ты не можешь выбрать другую. Рыжая — твоя.

— А что, если мое внимание привлечет кто-то другой?

Его тон становится суровым.

— Не понравится. Это должна быть рыжая. Твой отец уже пообещал её тебе. Это твоя судьба.

— Пообещал кому?

— Её родителям. А они пообещали твоему отцу, что она будет твоей.

— А как же моя мать? — спрашиваю я.

В ответ — молчание.

Я хмурюсь.

— Я не буду вечно молчать, сынок, — произносит он.

Если бы кто-то другой назвал меня «сыном», я бы тут же осадил его. Не знаю, почему позволяю это ему, но оставляю без комментариев.

Он хлопает меня по плечу.

— Пошли. Время пришло.

Часть меня хочет развернуться, уйти и не вляпываться в этот фарс, но я по-прежнему хочу попасть в Преисподнюю. Если это был секретный мир моего отца, значит, я должен быть его частью. Я уверен в этом.

И я хочу узнать всё, что он задумал. Я знаю, что на это есть причина. Он не смог довести дело до конца, но, если это его замысел, разве я не должен сделать это за него?

Но жениться? Особенно на этой рыжеволосой, кем бы она ни была? Мне плевать на её родителей.

Бёрн ведёт меня дальше по тёмным коридорам, и, когда мы заходим за последний поворот, я слышу музыку с глубокими раскатами барабанов. В ней есть что-то жуткое. Она настолько мощная, что у меня пробегает дрожь по спине.

Он подходит к двери, кладёт руку на ручку и, посмотрев на меня, предупреждает:

— Обязательно выбирай рыжую.

Я не отвечаю.

Он открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Я делаю три шага и замираю.

Мы находимся под открытым небом. Здесь тепло, и мы в огромной арене. Небо чистое, усеянное звёздами и полной луной, но оно выглядит так, будто до него можно дотянуться рукой.

Как и на подпольном бое, людей повсюду. Но в этот раз нет хаоса. Мужчины одеты в смокинги и маски в виде черепов. Их дизайн тот же что и у клейма.

Женщины облачены в розовое с головы до ног. Их усыпанные драгоценными камнями маски похожи на ту, что носила та женщина на бое. Их вечерние платья без бретелек имеют глубокие вырезы спереди, открытые спины и разрезы до самых бёдер. Их шпильки украшены бриллиантами.

Толпа стоит плечом к плечу, как на распроданном мероприятии. Женщины держат свечи. Мужчины: длинные деревянные факелы, огонь которых устремляется в небо. Розовая ковровая дорожка тянется по всем проходам, ведущая к огромной сцене.

Двенадцать женщин стоят в ряд, отвернувшись от толпы. Они облачены в белое кружевное бельё. К их «платью» прикреплены длинные шлейфы, а лица скрыты фатой.

— Пора, сынок. Что бы ты ни делал, не оставайся без невесты, — предупреждает Бёрн, указывая на сцену.

Моё сердце колотится всё быстрее, в такт барабанному ритму. Я двигаюсь вперёд и замечаю, что другие мужчины тоже идут по проходам к сцене.

Я насчитываю двенадцать человек, и предупреждение Бёрна кричит в моей голове. До меня доходит, что для одного из нас это плохо кончится. Я не знаю, что именно его ждёт, но выяснять не хочу.

Я не собираюсь жениться ни на одной из этих женщин.

Но я не хочу оказаться последним и узнать, что случится с тем, кто останется без невесты.

Господи. Как мне выбраться из этого дерьма?

Я выберу невесту и найду способ не жениться.

Будет ли это вообще настоящая свадьба?

Я уверен, что нет.

А если да?

Мой проход заканчивается. Тринадцать розовых крестиков отмечают землю у края сцены, лицом к толпе. Мужчина указывает мне на тринадцатый, и я встаю на свое место, спиной к женщинам.

Когда все тринадцать мужчин стоят плечом к плечу, музыка затихает. Вперед выходит женщина в таком же платье, как у остальных, но ее маска украшена бриллиантами вместо розовых камней. Я понимаю, что это та самая женщина с подпольного боя.

Толпа скандирует:

— Валентина! Валентина! Валентина!

Она вскидывает руку в воздух, и арена погружается в тишину. Затем рычит:

— Сегодня у нас тринадцать мужчин. Один останется без невесты.

Толпа взрывается оглушительными криками. От этого зрелища кровь в моих жилах стынет. Их возбуждение напоминает мне ту самую подпольную битву, когда они так же ревели, когда мужчины умирали.

Предупреждение Бёрна снова и снова вертится у меня в голове.

Валентина заставляет толпу замолчать и объясняет:

— Вот как это будет работать. — Она проходит вдоль ряда мужчин, внимательно оглядывая нас сверху вниз. Когда доходит до меня, задерживается дольше, чем на остальных.

Я удерживаю ее взгляд, гадая, о чем она думает.

Она протягивает руку и кладет ее мне на щеку.

Волна холода пробегает по моей челюсти, спускается по шее и вонзается в сердце. Я сжимаю зубы.

Ее губы дергаются в ухмылке.

— Ах, ты пришел занять свое законное место. Но за стол нельзя сесть просто так. Твой отец не одобрял тех, кто не заслужил свое место.

Когти сомнений царапают мне внутренности. Хотел бы я, чтобы все перестали говорить об отце. Ненавижу, что они знают о нем больше, чем я.

Но он, причина, по которой я здесь. Я могу не понимать этот мир, но твердо намерен докопаться до сути.

Валентина ухмыляется.

— Полагаю, тебе уже сказали, кого ты должен выбрать?

Если я заговорю, то пошлю ее нахрен с этим браком. Но я думаю, что сейчас явно не подходящий момент для этого.

Она смеется.

— Ах, ясно. Ну что ж, да начнутся игры. — Она еще несколько раз проходит мимо нас, внимательно изучая каждого, затем снова останавливается передо мной и поворачивается к толпе. Вскинув руки вверх, она выкрикивает: — Кто готов к началу церемонии?

Толпа топает в унисон, пока не становится так громко, что у меня в ушах звенит от ритма. Темная музыка снова начинает звучать.

Валентина поворачивается к нам и заставляет толпу замолчать. Она сообщает:

— У вас есть две минуты, чтобы убедить невесту выбрать вас. Если она этого не сделает — вы выбываете. Если останется несколько незанятых мужчин, они тоже выбывают. Если невеста не выберет жениха, то сможет избежать свадьбы, но только до следующего раза. Тогда мы выберем ей супруга сами.

Меня охватывает ужас. Я не понимаю, как мой отец мог когда-либо это одобрить.

— Мне жаль тех из вас, кто не сможет завоевать свою невесту, — громко заявляет Валентина.

Раздается звук рога, и наступает момент, когда все замирает.

Она смотрит на часы.

— Время пошло, мальчики.

И вдруг все понимают, что делать. Начинается хаос: мужчины бросаются к женщинам, многие начинают говорить одновременно. Кто-то хватает невест и ведет их вперед.

Я нахожу рыжеволосую. Она потрясающе красива: сияющие волосы до середины спины, фарфоровая кожа, пухлые губы, ярко-зеленые глаза. Я почти делаю шаг к ней, но вдруг застываю.

Что она здесь делает?

Сердце бешено колотится, в ушах пульсирует кровь, горло пересыхает.

Этого не может быть.

Но реальность не изменить.

Другой мужчина пытается убедить Зару выйти за него. Я делаю шаг в ее сторону, но рыжеволосая хватает меня за запястье.

Я смотрю на неё.

С сильным ирландским акцентом она обеспокоенно спрашивает:

— Что ты делаешь?

— Прости. Я не могу, — отвечаю, стряхиваю ее руку и бросаюсь к Заре.

— Что ты здесь делаешь? — рявкаю я.

Она отрывает взгляд от мужчины, и ее лицо озаряется шоком.

— Шон?

Мне следовало ожидать, что она окажется здесь, учитывая ее связь с Преисподней, даже если она не хотела рассказывать мне детали.

Но она бы никогда не согласилась на такое.

Отдалась бы она незнакомцу на таких условиях?

Мужчина рядом с ней говорит:

— Я не знаю, кто этот парень, но я выбираю тебя. Я прошу тебя выбрать меня в ответ.

Она поворачивается к нему, приоткрывает рот, но не издает ни звука.

— Вали отсюда, — рявкаю я ему.

Он злобно смотрит на меня, и у меня возникает жуткое ощущение. В нем есть что-то знакомое.г

— Она моя избранная, — заявляет он, а затем смотрит на нее. — Я тот, кого ты изучала больше всего, разве не так?

Черт. Он был в ее папке.

— Я сказал, иди нахрен, — требую я.

— Я твой избранник, и ты это знаешь. Теперь возьми мою руку, — приказывает он, протягивая ей свою.

Зара смотрит на его руку, затем на меня.

Раздается звон колокола. Я оглядываюсь и понимаю, что все остальные уже образовали пары. Только мы трое остаемся одни.

Оглушительные крики толпы становятся еще громче, пока Валентина не выходит вперед и не поднимает руку. Арена погружается в тишину.

Она свирепо смотрит на меня и рычит:

— Ты не выбирал рыжую.

— Нет. Я выбираю Зару, — объявляю я.

Она огрызается:

— Такого варианта у тебя нет. Я даю тебе последний шанс. Выбирай мудро.

ГЛАВА 14

Зара

Мне приходится собрать всю свою силу, чтобы устоять на ногах. Внутри меня все дрожит, пока Валентина сверлит Шона своим огненным взглядом.

Он берет меня за руку, поднимает подбородок и уверенно объявляет:

— Я выбираю Зару.

Облегчение и страх обрушиваются на меня одновременно. Я не хочу выходить замуж за незнакомца, который стоит рядом со мной, даже если он и напоминал мне Шона на фотографиях.

Он ничуть не похож на Шона.

Я сжимаю руку Шона, когда гнев отражается на лице Валентины.

Напряжение растет, и вся арена сидит как на иголках, ожидая ее реакции.

Она подходит ближе и шепчет ему на ухо:

— Я разберусь с тобой позже. — Разворачивается и грациозно направляется к лысому мужчине.

Я бросаю взгляд на Шона, и он притягивает меня ближе.

Валентина встает рядом с рыжеволосой. Она спрашивает лысого мужчину:

— Почему ты выбрал ее? Разве тебе не было сказано выбрать Зару?

Он выглядит нервным. Мне кажется, что обычно он человек, который без колебаний заходит в темный переулок и выходит оттуда живым. Однако сейчас он выглядит напуганным до смерти.

— За нее уже боролись двое, — отвечает он.

Валентина выгибает бровь.

— И что? Ты трус?

Он сглатывает и молчит. Она делает шаг вперед, поднимает руку и мягко подталкивает его подбородок вверх кончиком пальца, чтобы он смотрел в небо.

— Видишь луну? — мурлычет она.

— Да, — отвечает он.

— Хорошо. — Она отпускает его, и он снова смотрит на нее. Затем она заявляет: — Это последний раз, когда ты ее видишь.

Замешательство застывает на его лице. Он выпаливает:

— Что ты имеешь в виду?

Она указывает на мужчину сбоку от сцены. Как и все остальные мужчины в толпе, он в смокинге и носит ту же маску в виде черепа. Он выходит на сцену, подходит к Валентине и достает из кармана пистолет.

Толпа снова начинает топать ногами, скандируя:

— Убей его! Убей его! Убей его!

Лысый мужчина качает головой. Он протягивает руки вперед в мольбе:

— Валентина, пожалуйста.

— Тебе дали прямой приказ. Ты должен был выбрать Зару, а не женщину, обещанную другому мужчине. Вместо этого ты ослушался и попытался разрушить клятвы, данные нашими семьями. А теперь посмотри, какой беспорядок ты устроил, — резко говорит она, указывая на рыжеволосую, а затем на меня.

Мои внутренности сжимаются еще сильнее.

Шон отпускает мою руку и обнимает меня. Он шепчет:

— Все будет хорошо.

Я встречаюсь с ним взглядом.

Он сжимает меня крепче и снова фокусируется на Валентине.

Лысый мужчина заявляет:

— За нее уже боролись двое.

Валентина парирует:

— Как я уже сказала, это делает тебя трусом.

Она протягивает руку, и мужчина в смокинге отдает ей пистолет.

— Прошу, Валентина. Не надо, — продолжает умолять он.

Ее губы искривляются в усмешке. Она пристально изучает его несколько секунд, а затем объявляет:

— Не волнуйся, я тебя не убью.

Он с облегчением выдыхает.

— Спасибо.

Валентина протягивает пистолет перед рыжеволосой и заявляет:

— Ты разрушил ее обещанное будущее. Так что именно она тебя и убьет.

У меня переворачивается желудок.

Лысый мужчина умоляет:

— Нет, пожалуйста.

Глаза рыжей расширяются. Она качает головой.

— Нет. Я... я не могу.

Шон сильнее сжимает меня за талию, а другой мужчина, который хотел, чтобы я выбрала его, отходит от нас на несколько шагов.

Валентина продолжает держать оружие, спрашивая рыжеволосую:

— Ты тоже не можешь выполнять приказы?

Она переводит взгляд с пистолета на лысого мужчину и, заикаясь, говорит, побледнев:

— Я-я-я...

— Убей его! Убей его! Убей его! — толпа кричит все громче, топая ногами.

— Давай, — подгоняет ее Валентина.

Рыжая медленно берет глок. Ее рука так сильно дрожит, что ствол мечется из стороны в сторону. Она вытягивает его перед собой, но затем зажмуривается, опускает руку и шепчет.

— Я не могу. Мне жаль. Я просто не могу.

Валентина кивает мужчине рядом с ней.

Он берет пистолет, стреляет в грудь рыжеволосой, а затем разворачивается и выпускает еще одну пулю в лысого мужчину.

Раздаются два громких удара, когда их тела падают на землю.

Толпа впадает в безумие, пока кровь растекается по полу, соединяя два трупа, образуя алое кольцо вокруг Валентины. Только крошечный участок вокруг ее туфель остается чистым.

Двое мужчин выходят вперед и протягивают ей руки. Она берет их, и они подхватывают ее подмышки, аккуратно перенося через кровавую лужу.

Как только она оказывается в чистом месте, мужчины бесследно исчезают за сценой, вместе с тем, кто держал пистолет.

Она поднимает руку вверх, чтобы успокоить толпу, а затем пристально смотрит на меня.

Из меня вырывается слабый всхлип. Колени подкашиваются, но Шон крепко держит меня, не позволяя упасть.

Тот самый незнакомец, который хотел, чтобы я выбрала его, снова делает шаг назад.

Валентина уверенно шагает по сцене, останавливается перед нами и сосредотачивается на Шоне.

— Тебе было сказано выбрать рыжую.

Он выпрямляется, мрачно глядя на нее, и отвечает:

— Если тебе говорят, что делать, и ты это выполняешь, это не выбор, правда?

Толпа ахает.

Валентина даже не моргает, сверля Шона ледяным взглядом, пока на ее губах не появляется хитрая усмешка.

— Как всегда, умничаешь, да? — говорит она.

— Я лишь говорю правду, — парирует Шон.

Она переводит взгляд на того другого мужчину и объявляет:

— Похоже, она выбрала не тебя.

— Она еще никого не выбрала, — быстро вставляет он.

Валентина выгибает бровь и подзывает меня пальцем:

— Зара, отойди от него.

Я не двигаюсь.

Шон мягко хлопает меня по попе, подбадривая:

— Давай. Я здесь.

Я смотрю на него.

Он кивает.

Я делаю шаг к ней.

Валентина спрашивает:

— Ты решила подчиняться этому мужчине или выбрала его? — Она указывает на незнакомца, который отодвинулся еще на три фута.

Мое сердце бьется так быстро, что я боюсь, что могу потерятьсознание. Я хмурю брови, открываю рот, но не могу вымолвить ни слова.

Валентина делает шаг ко мне.

Дрожь в моем теле усиливается.

Шон притягивает меня обратно к себе и заявляет:

— Она выбрала меня.

Валентина не смотрит на него. Она сосредоточивает внимание на мне, спрашивая:

— Ты выбираешь Шона или Антонио?

Я прикусываю язык, опасаясь, что из-за меня убьют Антонио, Шона... или нас всех.

Хватка Шона усиливается.

— Говори. Я знаю, что ты не немая, — резко бросает Валентина.

— Я... я... — я метаюсь взглядом между двумя мужчинами, затем встречаюсь с глазами Валентины и признаюсь: — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умер.

Валентина поджимает губы и смотрит на толпу.

— Убить! Убить! Убить! — снова начинают скандировать они.

Шон резко встает передо мной и рычит:

— Не трогайте ее.

Валентина поднимает руку, и толпа мгновенно затихает. Она сквозь зубы предупреждает:

— Отойди от нее и больше не пытайся закрывать ее собой.

Шон не двигается.

— Ты смеешь ослушаться меня прямо сейчас? — рявкает Валентина.

Его кулак сжимается, затем он медленно делает шаг влево, но все равно удерживает меня рядом.

Она спрашивает:

— Тебе ведь было велено выбрать рыжую? Или мне нужно пойти и найти Бёрна и заставить его заплатить за то, что он не передал тебе послание?

— Нет, он мне сказал, — подтверждает Шон.

Валентина наклоняет голову набок, изучая его, затем продолжает:

— Значит, ты знаешь, что твой отец заключил договор, и ты должен был выбрать рыжую? И все же ты не сделал этого?

Он крепче обхватывает мою талию и заявляет:

— Договор моего отца не был заключен на крови.

Она поднимает брови.

— Как ты можешь быть в этом уверен?

Шон гладит меня большим пальцем по талии и заявляет:

— Он не был. Я знаю это.

Валентина сохраняет пугающее спокойствие, спрашивая:

— Значит, ты считаешь, что это дает тебе право не выбирать рыжую?

— Мне говорили, что клятвы основаны на крови. Разве это не так? — отвечает Шон.

— Да. Конечно, так, — подтверждает она.

— Значит, кровь сильнее слов? — уточняет Шон.

Она переводит взгляд с нас на меня.

— Разумеется, но к чему этот вопрос?

Шон самодовольно ухмыляется. Он наклоняется, берет меня за подбородок и целомудренно целует меня в губы.

Я резко вдыхаю.

Он отрывает от меня взгляд, выпрямляется и встречается взглядом с Валентиной. Затем заявляет:

— Зара и я уже дали друг другу кровную клятву.

Толпа ахает.

Голова Валентины дергается назад на долю секунды. Она быстро берет себя в руки и с яростью бросает:

— Ты осмеливаешься стоять на этой сцене и лгать!

— Это не ложь, — спокойно отвечает он.

— Конечно, это ложь!

— Нет, — выпаливаю я.

Она резко поворачивает голову ко мне.

— Ты тоже лжешь? Прямо мне в лицо?!

Шон вмешивается:

— У нас есть контракт. Мы подписали его кровью.

Она презрительно фыркает и указывает на нас пальцем.

— Вы двое... Вы просто пытаетесь прикрыть друг друга. Может, вам действительно стоит пожениться.

— Мы не лжем, — говорю я, наконец, набираясь смелости.

— Мне следует убить тебя прямо сейчас, — шипит она.

Шон снова встает передо мной и предупреждает:

— Ты больше никогда не будешь угрожать Заре. Она станет моей женой, и ты будешь уважать ее всегда. — Он обходит Валентину взглядом и громко заявляет: — Во имя моего отца, Шона О'Мэлли, вы все будете подчиняться моим правилам в отношении моей невесты, моей жены! Это понятно?

На арене царит молчаливое напряжение.

Валентина подходит так близко, что я чувствую ее аромат. Она яростно шепчет:

— Если ты мне лжешь, наказание — смерть. Ложь всегда карается смертью. Не только сегодня. И мне неважно, кто твой отец или жена.

— Мы не лжем! Ты хочешь, чтобы я выбрала кого-то, ну так я уже выбрала его! И он тоже выбрал меня. Это случилось в мой двадцать первый день рождения! — выпаливаю я.

— Я бы знала об этом, — утверждает она.

— Видимо, твои шпионы не так хороши, как ты думаешь. Тебе стоит проверить это, — насмешливо бросает Шон.

Злоба вспыхивает в ее глазах.

— Вы лжете. Вы оба.

— Нет! Я могу это доказать, — настаиваю я.

Она указывает на небо и приказывает:

— Посмотри вверх.

Я, повинуясь, поднимаю голову.

— Может быть, это будет твое последнее полнолуние, — угрожает она.

— Я больше не буду тебя предупреждать об угрозах Заре, — рычит Шон.

Двое мужчин мчатся по сцене и подходят к Валентине. Один из них злобно бросает:

— Ты осмеливаешься угрожать нашей Верховной Императрице?

— У меня есть доказательства, нашей правды! — повторяю я.

Валентина облизывает губы и спрашивает:

— Какое?

— Контракт. Мы подписали контракт.

Она смеется.

— Контракт? Я бы знала о контракте.

— Он есть у меня. В моей шкатулке для украшений, под крышкой, в секретном отсеке. Я могу принести его и показать.

По толпе прокатывается новая волна вздохов.

— Как я могла не знать об этом? — спрашивает Валентина.

Я продолжаю:

— Не знаю. Но мне было двадцать один. Мы возвращались из клуба. Фиона вырубилась в машине, а Шон помог мне подняться наверх. Мне стало плохо. Я только что рассталась с парнем и напилась. Я плакала и сказала Шону, что, наверное, никогда не выйду замуж. Он ответил, что тоже не собирается. Тогда мы поклялись, что, когда станем старше, поженимся.

Лицо Валентины бледнеет. Весь зал погружается в тишину.

— Я написал контракт. Зара сказала, что нам нужно подписать его кровью, чтобы он стал действующим. Поэтому я уколол ее палец своим перочинным ножом, а затем и свой собственный, — вмешивается Шон.

— Хватит врать! Я бы об этом знала! — шипит Валентина.

У меня перехватывает дыхание. Я кричу:

— Он в моей квартире! В шкатулке для драгоценностей! Его подпись кровью поверх моей! Я клянусь!

Мертвая тишина.

Луна светит ярче, а мое сердце колотится все сильнее.

Я тянусь к руке Шона и сжимаю ее так крепко, как только могу. Он обнимает меня другой рукой, а я кладу руку ему на бедро, чтобы удержать равновесие.

Валентина резко поворачивается и щелкает пальцами.

На сцену выходит еще один мужчина. Он протягивает ей телефон.

Она нажимает несколько кнопок и подносит телефон к уху.

Спустя несколько секунд она приказывает:

— Иди в квартиру Зары. Там должна быть шкатулка для украшений. Мне сказали, что там контракт. Перезвони мне. — Она сбрасывает звонок и снова обращает взгляд на нас. — Если этот контракт настоящий, мы должны были о нем знать.

— То, что у тебя проблемы с разведкой, не наша вина, верно? — усмехается Шон.

Ее глаза превращаются в щелочки.

— Сейчас не время строить из себя умника, мистер О'Мэлли.

Он выпрямился.

— Ну, мне кажется, у вас есть некоторые проблемы со шпионами, не так ли?

Она открывает рот чтобы что-то ответить, но телефон начинает звонит в ее руке. Она прикладывает телефон к уху, глядя на Шона так, словно хочет его убить, и страх пронизывает меня.

— Ты нашел? Это правда? — спрашивает она.

Время, кажется, остановилось, когда кровь отхлынула от ее лица.

— Пришли мне фото.

Она отводит телефон от уха и вглядывается в экран. Несколько минут проходит, пока последние проблески цвета не исчезают с ее лица.

Она резко отвечает:

— Я разберусь с тобой позже. — Она возвращает телефон мужчине, который ей его дал.

Он поспешно уходит со сцены.

Она смотрит на толпу.

— Похоже, у нас есть контракт, о котором мы не знали.

Толпа снова замирает в изумлении, раздаются новые вздохи.

Она кивает в сторону сцены, и к ней подходит еще один мужчина.

Он протягивает ей нож.

Она подходит ко мне и протягивает его.

— Бери.

Моя рука дрожит, но я, повинуясь, беру нож.

Валентина указывает на другого мужчину, того самого, который выглядит, как Шон. Того, на которого я смотрела бесконечные часы, изучая его черты.

— Перережь ему горло, — приказывает она.

Мои колени почти подкашиваются, но Шон крепко держит меня.

— Дай мне нож, я сделаю это, — говорит он.

— Нет. Не тебе платить за ее грехи. Ты не заплатишь за долг, который она нам должна, — огрызается Валентина.

— Её долг? Она вам ничего не должна, — утверждает Шон.

Моя рука продолжает дрожать.

— Это долг. Вы оба заключили контракт, который не имели права заключать, — заявляет она.

Шон усмехается.

— Откуда мы вообще могли об этом знать?

— Ты должен был жениться на рыжей, — кипит она.

Он притягивает меня ближе.

— Нет. Я должен жениться на Заре, — твердо заявляет он, а потом поворачивается ко мне. — Дай мне нож.

— Если ты убьешь этого человека, Шон, Зара будет следующей, — предупреждает Валентина. Она медленно встречается со мной взглядом. — Решай. Выбирай своего мужчину. Если хочешь, чтобы контракт крови был расторгнут, тогда перережь горло Шону. У тебя только два выбора.

Внутри меня все сжимается в комок. Ледяной холод пробегает по венам. Мои ноги словно приросли к полу.

— Позволь мне сделать это, — умоляет Шон, его голос звучит уверенно.

Но Валентина не собирается уступать. Она не отводит от меня взгляда.

— Я больше не буду повторять. Ты должна сделать выбор. Кто это будет?

Я медленно отталкиваюсь от Шона.

— Зара, — шепчет он.

Я не смотрю на него. Я иду прямо к мужчине, чью фотографию я изучала и к которому испытывала столько чувств, потому что он напоминал мне Шона. Слеза скатывается по моей щеке.

— Мне жаль, — шепчу я.

Он смотрит на меня в ужасе и умоляет:

— Выбери меня вместо него. Я подарю тебе лучшую жизнь.

Но я не могу.

Не знаю, откуда во мне это берется, но в один быстрый, точный рывок я полосую ножом его горло.

Глаза его расширяются от удивления. Он хватается за шею, а кровь мгновенно окрашивает его руки.

— А теперь вонзи нож в его сердце, — приказывает Валентина.

Я отключаю свой разум. Я вонзаю лезвие ему в грудь и отпускаю, не имея больше сил ни на что.

Я отшатываюсь, слезы потоком льются по моему лицу. Я смотрю, как он падает на колени.

Шон подходит ко мне сзади, обнимает меня за талию и притягивает к себе. Он разворачивается так, что мы оказываемся лицом к Валентине.

— Ты получила то, что хотела. Долг уплачен.

Она выгибает бровь.

— Ты думаешь, что проблема, которую ты создал, нарушив обещание своего отца, так просто исчезнет?

Воздух застывает.

Она указывает на Шона.

— Ты даже не представляешь, что натворил.

Его челюсть напрягается.

Она впивается в меня ледяным взглядом и словно проклиная говорит:

— Ошибка вашей кровной клятвы будет преследовать вас и ваших детей.

Я вздрагиваю, не понимая до конца, что она имеет в виду.

Мой взгляд падает на лужу крови, растекающуюся по сцене. Кровь, пролитая моими руками. Еще больше слез стекает по моему лицу.

Шон сильнее прижимает меня к себе и прижимает мою голову к своей груди.

Я плачу, не понимая, как я могла убить человека, и осознание того, что я сделала, постепенно накрывает меня.

— Остальные церемонии отменяются! Сегодня вечером у нас будут произнесены только клятвы. И это будет сделано при полном обнажении! — кричит Валентина.

Толпа взрывается ликующими криками, от которых дрожит все мое тело, наполняя меня еще большим страхом.

Валентина заставляет толпу замолчать. Она злобно кричит:

— Невесты не плачут! Те, кто плачут, выбирают смерть!

По арене прокатывается громкий, хаотичный гул.

Шон наклоняется к моему уху и кричит, чтобы я услышала его сквозь шум толпы:

— Тебе нужно перестать плакать. Мы поговорим об этом позже.

Я поднимаю на него взгляд.

Он стирает мои слезы и целует меня в губы. Держа мое лицо в ладонях, он приказывает:

— Больше никаких слез, Зара. Прямо сейчас ты должна стать моей женой.

ГЛАВА 15

Шон

Страх Зары ощущается почти физически. Она с трудом сглатывает.

Мои губы касаются ее уха, когда я кричу сквозь шум толпы:

— Это единственный способ покинуть это место живыми. — Я приближаю свое лицо к ее лицу.

Наши взгляды встречаются. Страх исчезает, уступая место решимости.

Я кладу руку на ее щеку, хваля:

— Вот моя девочка.

Толпа замолкает, и по моему позвоночнику пробегает новый холодок.

Я поворачиваюсь, удерживая Зару рядом, решив во что бы то ни стало сделать так, чтобы мы выбрались отсюда живыми.

Валентина встает перед нами и указывает на меня.

— Союзы, над которыми твой отец трудился годами, теперь под угрозой. Баланс нарушен. А значит, нам придется начинать заново. Без равновесия его замысел не осуществится.

Тело Зары напрягается.

Я провожу большим пальцем по ее талии, еще крепче сжимая ее. Слова Валентины не имеют для меня смысла, но я не отвожу от нее взгляда и заявляю.

— Я не знаю всех деталей того, чего хотел мой отец. Но если баланс нарушен, мы восстановим его, и я сделаю все, чтобы его замысел воплотился в жизнь.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд становится жестче.

Кровь пульсирует в моих жилах. Я не понимаю, что именно пытался построить мой отец и почему сам решил стать частью этого, но теперь пути назад нет.

Я либо вхожу в Преисподняя, либо не покину эту арену.

И Зара тоже.

Что она здесь забыла?

Я откладываю вопросы на другой раз. Сейчас не время и не место.

Валентина медленно поднимает руку и заявляет:

— Значит, ты определил свою судьбу, Шон О'Мэлли-младший.

Рука Зары вцепляется в переднюю часть моего бедра.

Внутри меня всё леденеет.

Валентина делает круговые движения пальцами в воздухе.

На сцену выходят десять мужчин в масках в виде черепа. Они выстраиваются перед остальными парами.

Ужас охватывает мужчин и женщин. Несколько мужчин инстинктивно прижимают своих невест к себе.

Толпа топает ногами, поднимая деревянные факелы в воздух. Луна сияет еще ярче.

Валентина вскидывает руки и кричит:

— Очистим преисподнюю!

Люди в масках вытаскивают пистолеты и направляют их на пары.

Несколько женщин плачут.

Один из мужчин выкрикивает:

— Это и наша судьба тоже!

Раздается два залпа. Все десять пар падают на пол. Лоб каждого пронзен пулей, вокруг растекается кровь.

Ноги Зары подкашиваются.

Я обхватываю ее, прижимая к себе, пряча ее лицо в своей груди, пытаясь уберечь от алых луж вокруг нас.

Пылающий взгляд Валентины вонзается в меня. Она указывает на нас и приказывает:

— Займите свое место на алтаре.

Я бросаю взгляд за спину. Поднимается еще одна сцена с небольшой лестницей. Высокий, мускулистый мужчина в черном одеянии и той же маске-черепе ждет в середине сцены. В его руке горит факел, но, в отличие от факелов в толпе, этот золотой.

Справа от него выстроились двадцать мужчин в масках. Их смокинги украшены розовыми деталями: бутоньерки, галстуки-бабочки и пояса.

Слева от него стоит двадцать женщин. Они одеты так же, как женщины в толпе: в маски и платья, но каждая держит букет роз. Ближайшая к нему женщина держит два букета, один больше остальных.

— О Боже, — ахает Зара, затем поднимает на меня широко раскрытые глаза.

Мой желудок сжимается. Я делаю последнюю попытку выбраться из этого, обращаясь к Валентине.

— Ты ждешь, что моя невеста произнесет клятвы, окруженная смертью?

Мужчина в мантии заговорил. Его голос звучит с сильным русским акцентом:

— Теперь вы будете говорить со мной.

Я резко поворачиваюсь к нему, крепче прижимая Зару, ненавидя, что наши спины теперь обращены к толпе и Валентине:

— Кто ты?

— Я Кирилл, Король Преисподней. Пока ты не занял свое место за столом, ты не имеешь права что-либо требовать. Твоя кровь привела к их крови. Так что теперь тебе предстоит сделать выбор.

— Какой? — спрашиваю я.

Он указывает на Зару.

— Ты клянешься посвятить свою жизни Преисподней и своей невесты. Или...

Мое дыхание перехватывает. Вопросов больше не остается, если мы не пойдем дальше, мы окажемся на полу рядом с остальными.

— Готова ли ты шагнуть на встречу к истине?

Она молчит, ее брови хмурятся, она не может ни заговорить, ни отвести от него взгляд.

— Когда Омни задает тебе вопрос, ты отвечаешь. Иначе будут последствия, мисс Марино. Я спрашиваю в последний раз. Готова ли ты шагнуть на встречу к истине? — предупреждает он.

— Ответь ему, — прошипел я.

Она быстро бросает на меня взгляд, затем кивает Кириллу. Ее голос надламывается.

— Д-да.

— Ты готова посвятить свою жизнь Преисподней и своему мужу? — продолжает он.

Ее грудь быстро вздымается и опускается. Она облизывает губы.

Я сжимаю ее талию.

— Да. Я готова.

Одобрение загорается в глазах Кирилла. Он приказывает:

— Тогда подойдите.

Толпа топает ногами и поднимает факелы, издавая протяженный гул, пока вся арена не начинает вибрировать.

Мое сердце колотится, но я беру Зару за руку и веду вперед, пока мы не оказываемся перед Кириллом, окруженные остальными.

Он поднимает руку, и топот стихает. Гул становится тише. Он объявляет:

— Ваши поступки дали вам право на Церемонию Разоблачения. Она состоит из трех этапов. Клятва. Представление. Посвящение.

— Что они из себя представляют? — спрашивает Зара.

— Вы узнаете по мере прохождения каждого этапа, — отвечает Кирилл.

Голос Валентины раздается с края сцены:

— Подготовьте помещение.

Гул прекращается. На сцену выходит бригада уборщиков, похожая на ту, что была после подпольного боя. Они хватают тела за руки и ноги, стаскивая их со сцены. Другие начинают мыть пол, размазывая кровь, пока весь пол не окрашивается в темно-бордовый цвет.

Раздается жужжащий звук, который становится все громче и громче, пока атмосфера не становится наэлектризованной.

— Преисподняя принимает ваши заявки на посвящение. Сделайте шаг вперед и поклянитесь в верности друг другу, а также своим новым братьям и сестрам, — выкрикивает Кирилл.

Зара с тревогой смотрит на меня. Я наклоняюсь к ее уху, шепча:

— Мы заключили этот договор много лет назад, так что, возможно, это было предначертано, да?

Ее взгляд опускается к моим губам, и мой член твердеет. Ее голубые глаза снова встречаются с моими, и даже сквозь кружевную фату я замечаю румянец, пробирающийся по ее щекам.

— Скажи ему, что выбираешь его, — приказывает Кирилл.

Зара резко оборачивается к нему.

— Скажи, — настаивает он.

Она снова смотрит на меня, поднимает подбородок и распрямляет плечи, громко и уверенно заявляет:

— Я выбираю Шона.

Адреналин хлещет по моим венам, пульс учащается. Воздух вокруг становится плотнее, и я снова задумываюсь, стоит ли мне идти до конца.

Но это было желание моего отца, напоминаю я себе, пытаясь заглушить сомнения.

В моей семье брак — это навсегда. В семье Зары — тоже.

Черт. Ее отец убьет меня, когда узнает.

Моя мама тоже будет расстроена, из-за того, что я сделал это без нее.

Что она вообще знает обо всем этом?

Почему Зара здесь?

— Начнем, — объявляет Кирилл, отбрасывая мои тревоги и вопросы.

Гул толпы сменяется тихими, тягучими Омами (прим. в индуистской и ведийской традиции — сакральный звук), создавая интимную, почти гипнотическую атмосферу. Ночь достигла своего пика, и свет вокруг арены мерцает, словно соревнуясь с луной.

— Возьмитесь за руки, — направляет Кирилл.

Мы повинуемся.

Зара делает дрожащий вдох.

Я опускаю взгляд на ее грудь. Ее дыхание участилось, и ее соблазнительный изгиб вздымается и опадает, заставляя напряжение во мне расти. Я провожу большими пальцами по ее костяшкам. Она дарит мне едва заметную, мягкую улыбку.

— Клятвы, которые вы произнесете сегодня, нерушимы, — утверждает Кирилл.

Только вот я не верю в «навсегда».

В семье О'Мэлли разводов не бывает.

Сколько времени пройдет, прежде чем мы с Зарой заскучаем?

— Эти клятвы превосходят любые прошлые обязательства и переживут любые будущие испытания. Они не умирают даже со смертью. И единственное, что сильнее вашего союза, это ваша клятва Преисподнии, — продолжает он.

Я резко наклоняю голову назад, прежде чем успеваю осознать, что делаю.

Это пиздец.

Лоб Зары хмурится.

— Ах, ты думал, что ваши клятвы друг другу будут самыми важными? — насмешливо спрашивает Кирилл.

Во рту пересыхает.

В выражении Зары нарастает тревога.

Я сильнее сжимаю ее руки.

— Преисподняя на первом месте. Всегда. Ваш союз, на втором. Ясно? — утверждает Кирилл.

Да хрен там.

— Отвечайте мне! — кричит Кирилл

— Понял. И Зара тоже, верно? — вру я.

Она облизывает губы и кивает.

— Да.

Кирилл смотрит на нас еще пристальнее, словно не верит в наш ответ, но в конце концов, отворачивается к мужчине рядом со мной и приказывает:

— Кольца.

Тот лезет в карман пиджака и передает одно кольцо Заре и два мне.

Она смотрит на черный металлический ободок и нервно улыбается:

— Выглядит мило. Надеюсь, тебе понравится.

Ощущение трепета пронзает мой живот. Я раскрываю ладонь и вглядываюсь в кольцо, которое выбрал, и в его парное украшение.

Пусть ей понравится мой выбор.

Я никогда не задумывался о том, что подумает женщина, когда подбирал камень, но тогда я еще не знал, что его будет носить Зара.

Она пытается подглядывать, но я сжимаю кулак и поддразниваю:

— Не подглядывай.

— Я и не пыталась, — утверждает она.

— Не ври, хитренькая. Пыталась, — бормочу я, а затем думаю о том, сколько раз мне хотелось перекинуть ее через колено и отшлепать по ее сочной заднице.

Она ухмыляется.

Я женюсь на Заре Марино.

Господи Боже, помоги мне.

Кирилл отдает указание:

— Зара, повторяй за мной. Я, Зара Марино, беру тебя, Шон О'Мэлли-младший, в мужья на вечность, в Преисподней и во всех остальных обществах.

Она прочищает горло.

— Я, Зара Марино, беру тебя, Шон О'Мэлли-младший, в мужья на вечность в Преисподней и во всех остальных обществах.

Кирилл продолжает:

— Я буду повиноваться своему мужу и посвящаю свою жизнь Преисподней.

Она повторяет.

Он приказывает:

— Теперь ты можешь надеть ему кольцо.

Она сияет, поднимая кольцо, и игриво замечает:

— Оно лучше, чем проволоки, которыми обменялись Кинсли и Киан, верно?

— С чего ты это вспомнила? — фыркаю я.

Она пожимает плечами и надевает кольцо мне на палец.

Сердце стучит в висках. Я смотрю на кольцо, сомневаясь, не бред ли это все.

Неужели я действительно стою здесь и женюсь на Заре?

— Шон, мне повторить клятвы? — спрашивает Кирилл.

Я выпрямляюсь и качаю головой.

— Нет.

Зара прикусывает губу, и ее длинные ресницы несколько раз дрогнули.

Жар внутри разгорается все сильнее. Я скольжу взглядом по почти прозрачному кружеву внизу ее платья. Я делаю глубокий вдох, снова ловлю взгляд ее голубых глаз и произношу:

— Я, Шон О'Мэлли-младший, беру тебя, Зара Марино, в жены на вечность в Преисподней и во всех остальных обществах.

Я смотрю на Кирилла, ожидая следующего шага.

— Ты должен мне повиноваться, Шон, — шепчет Зара.

Я выгибаю бровь.

— Ни за что. О'Мэлли никому не подчиняются. Мой отец бы никогда не вписал это в клятву мужчины.

Она усмехается.

— Не будь сексистом.

— Какая у меня следующая реплика, Кирилл? — спрашиваю я.

— Я буду убеждать, обеспечивать и защищать свою жену, посвящая свою жизнь Преисподней, — отвечает он.

— Убеждать? — спрашивает Зара.

Кирилл кивает мне.

Я повторяю:

— Я буду убеждать, обеспечивать и защищать свою жену, посвящая свою жизнь Преисподней.

В ее глазах вспыхивает гнев. Она поворачивается к Кириллу.

— Серьезно?

— Не ставь под сомнение свои клятвы. Никогда. Ни сейчас, ни в будущем. Поняла? — предупреждает он.

— Не разговаривай с моей невестой в таком тоне, — огрызаюсь я.

Он смотрит на меня с угрожающим взглядом:

— Тогда держи свою жену в узде. Сейчас и в будущем.

— Это не Средневековье, — фыркает Зара, но я кладу ладонь поверх ее покрытого фатой рта.

Она сверкает на меня глазами.

— Тише, — прошу я.

Она закрывает глаза.

— Спасибо, — говорю я и убираю руку, но, когда она открывает глаза, злость в них не исчезает.

Кирилл указывает на меня, предостерегая:

— Твои клятвы — это не просто слова. Они должны направлять тебя навечно. В случае сомнений есть только три решения. Убеждай. Обеспечивай. Защищай. Больше ничего нет.

Убеждай. Обеспечивай. Защищай.

Он не сводит с меня взгляда.

Я киваю.

— Понял.

Он указывает на мою руку.

— Можешь надеть ей кольца.

Грудь сжимается. Я медленно надеваю сначала обручальное кольцо, затем кольцо с бриллиантом.

Она смотрит на него, и я не могу понять, что у нее на уме.

Черт. Я что, облажался?

— Надеюсь, тебе нравится, — тихо говорю я.

Кирилл вмешивается.

— Властью, дарованной мне Высочайшей Омнипотенцией, я объявляю вас, в Подземном мире и во всех обществах, навечно связанными, мистер и миссис О'Мэлли.

Омы (прим. в индуистской и ведийской традиции — сакральный звук), прекращаются. Толпа топает ногами, поднимая и опуская факелы.

Кирилл произносит громко:

— Ты можешь поцеловать свою невесту!

Торнадо тревоги прорывается сквозь мои внутренности. Я делаю глубокий вдох и поднимаю фату Зары.

Румянец снова вспыхивает на ее щеках, и мой член напрягается еще сильнее. Я обхватываю ее талию и притягиваю к себе. Затем запускаю руку в ее волосы, наклоняю голову и шепчу ей на ухо.

Она ахает.

— Теперь мы с тобой навсегда, моя маленькая вредина, — шепчу я.

Она дрожит в моих руках.

Я целую ее мочку, а затем шею.

Ее горячее дыхание обжигает мне щеку, и адреналин захлестывает меня.

Топот толпы становится громче и быстрее, синхронизируясь с моим бешено стучащим сердцем.

Я крепче сжимаю кулак в ее волосах и осыпаю поцелуями ее челюсть, пока не могу больше сдерживаться.

Годы, что я запрещал себе прикасаться к ней, закончились. Мир кружится, а мое тело фонит от энергии арены.

Я прикасаюсь к ее губам лишь на мгновение, затем отстраняюсь, изучая ее.

Она слишком часто смотрела на меня с желанием в глазах. Но этой ночью оно сияет в тысячу раз сильнее, переплетается с тем, что теперь мое, и тем, что еще впереди.

Я дразню ее языком, не отводя взгляда, не в силах перестать наблюдать за ней.

Она смотрит в ответ, всматриваясь в меня с той же жадностью, и глубже погружается в мой рот.

Плотина рушится. Наши губы соединяются во вспышке огня и льда, соблазняя нас переступить ту грань, над которой мы всегда балансировали, но никогда не осмеливались пересечь.

Все исчезает. Есть только Зара, я и дьявол, дающий нам зеленый свет.

До меня, наконец, доходит, что топот прекратился. Толпа скандирует:

— Представление! Представление! Представление!

Я отстраняюсь, тяжело дыша, так же, как и она, жаждущий продолжения.

Когда мы, наконец, сможем отсюда свалить и остаться наедине?

Тьма начинает блекнуть, рассвет пробирается сквозь нее. Толпа затихает.

— Вторая фаза начинается сейчас! — выкрикивает Валентина.

Я разворачиваюсь с Зарой — и застываю.

Двадцать три тела провалившихся посвящаемых висят на флагштоках по периметру арены. В самом центре сцены, прямо над свежими кровавыми пятнами, стоит кровать с белоснежной шелковой простыней. Вокруг нее свечи сложены в форме сердца, а поверх них разбросаны розовые лепестки роз, резко контрастируя с темно-багровыми досками, пропитанными кровью.

Зара резко вздыхает.

Я прижимаю ее к себе и оборачиваюсь к Кириллу, требуя:

— Что это такое?

Он отвечает самодовольным, мрачным тоном:

— Фаза представления. Пришло время скрепить ваш брак.

У меня пересыхает в горле.

— Шон, — шепчет Зара дрожащим голосом.

Я выпрямляюсь.

— Этого не будет. Не здесь.

— Либо это происходит, либо ваше посвящение заканчивается. А никто не проходит частичное посвящение и не уходит, — предупреждает он.

Зара оглядывается по сторонам, сжимая мою руку.

Я открываю рот, но он тут же перебивает.

— Любое дальнейшее сопротивление выполнению вашему посвящению будет считаться отказом.

Зара закрывает глаза.

Толпа снова начинает топать.

Кирилл подходит ближе и добавляет:

— У тебя всегда есть только два выбора. Всегда. Третьего не бывает.

У меня еще больше сжимаются внутренности.

Зара поворачивается ко мне.

— Шон?

Я кладу руку ей на щеку.

— Мне жаль. Это единственный выбор.

Она закрывает глаза и кивает.

— Уберите тела, — требую я.

Валентина выходит вперед, заявляя:

— Их кровь на ваших руках. Они остаются. А теперь веди свою жену к постели или сдавайся перед Преисподней.

Вопреки всему, в комнате становится громче, энергия накаляется до предела.

Зара сильнее дрожит в моих руках, и я крепче ее обнимаю.

Валентина бросает вызов:

— Ты сдаешься, Шон?

Воздух в легких становится тяжелым. Я сжимаю кулак. Последнее, чего я хочу, чтобы Зара, моя жена, подверглась этому. Моя роль — защищать ее, а не бросать в пекло этого садистского общества.

Но я знаю, что случится, если мы откажемся.

Я уже собираюсь ответить, когда Зара поднимает голову, выпрямляет плечи и заявляет:

— О'Мэлли не сдаются. — Она поворачивается ко мне, тяжело глотает и приказывает:

— Идём.

ГЛАВА 16

Зара

Хоть её лицо частично и скрыто алмазной маской, я вижу шок в глазах Валентины.

Другого пути нет. Сегодня ночью погибло достаточно людей, одного из которых убила я.

От этой мысли внутри всё сжимается в панике.

Я убила человека. Невиновный мужчина умолял сохранить ему жизнь, но я перерезала ему горло, а затем вонзила нож в сердце.

Что же я за чудовище?

Валентина приходит в себя, поджимает губы и пристально меня изучает.

Шон впивается пальцами мне в талию, но я не могу оторвать от неё взгляда.

В ней есть что-то знакомое. Я не могу понять, что именно, уверена, мы не встречались раньше, но в её взгляде есть что-то почти... утешающее. Это нелогично, и всё же я не могу это выбросить из головы.

Уверена, без маски она была бы потрясающей. Думаю, ей под тридцать, может, чуть за, и в её резких чертах есть что-то от подиумных моделей.

Такой, что могут тебя запросто проглотить, если я перейду ей дорогу.

По какой-то странной причине я уважаю эту черту в ней. В ней есть что-то очень личное.

Каким-то образом мне удается собрать всю свою храбрость воедино и не дрогнуть под ее пристальным взглядом.

Её выражение меняется — теперь в нём читается одобрение, и она уверено произносит:

— Тогда не заставляй нас ждать. Посвящение состоит из трёх этапов, а ты прошла только первый. Когда взойдёт солнце, ты будешь либо частью Преисподней, либо... — Она замолкает, поджимает губы, смотрит на Шона, затем снова на меня. — Нет.

У меня сводит живот. Сейчас моя единственная цель — выбраться отсюда живой. Вместе с Шоном.

Валентина поворачивается к толпе и поднимает руку в воздух. Все замирают, и она громко выкрикивает, указывая за свою спину:

— Да начнется Испытание «Представления»!

Факелы поднимаются в унисон, и толпа, начинает скандировать:

— Ох... ах! Ох... ах! Ох... ах!

Ноги топают в такт, ритм разносится эхом.

Вены наполняются жужжащим напряжением, когда я замечаю покрытую белым шелком кровать, стоящую прямо на огромном кровавом пятне. Вокруг — разбросанные лепестки роз и мягкое мерцание свечей.

— Зара, — шепчет Шон мне на ухо.

Я пытаюсь обернуться к нему, но висящие на шестах тела и тысячи наблюдающих за нами людей парализуют меня. Сердце колотится так сильно, что, кажется, взорвётся, дыхание сбивается.

Шон встает передо мной, обнимает меня одной рукой, другой запускает пальцы в мои волосы и прижимает мою голову к своей груди:

— Я не хотел, чтобы всё было именно так, — тихо говорит он. — Но у нас нет выбора. Прости меня, прежде чем мы это сделаем.

Он отстраняется и смотрит своими зелеными, полными противоречия и раскаяния глазами в мои.

Я кладу ладонь ему на грудь. Его сердце бешено колотится, как и моё. Я киваю:

— Я прощаю.

В его лице появляется лёгкое облегчение, но оно быстро исчезает.

Обняв меня за талию, он ведет к краю кровати и затем касается моих щек. Он прижимается губами к моим, медленно скользя языком в мой рот и лениво целуя меня, и вскоре я цепляюсь за лацканы его пиджака, жаждая всего, от чего раньше бежала, чтобы спасти нашу дружбу.

Скандирование утихает до едва слышного шепота, но становится ещё более наэлектризованным, удивляя меня и вырывая наружу самую суть моего желания.

Шон отстраняется, его грудь тяжело вздымается. Он всё ещё смотрит только на меня. Он снимает пиджак, расстёгивает галстук-бабочку и бросает всё на пол.

Скандирование переходит в стоны женщин: — Ох. — Мужчины продолжают стонать: — Ах. — Топот ног продолжается.

Во мне просыпается желание, настолько сильное, что ноги подкашиваются. Я никогда не чувствовала ничего подобного и не знала, что такая сила может захватить меня полностью.

Шон снимает рубашку, продолжая наблюдать за мной.

Мои глаза скользят по его грудным мышцам, бицепсам, V-образному силуэту торса. Потом он расстёгивает брюки и расстегивает молнию, и бабочки наполняют меня до такой степени, что я едва могу дышать.

Брюки соскальзывают с его подтянутых бедер, обнажая полустоячий член.

Время замирает. Кажется, воздух вибрирует, пронизывая меня до самых костей.

Шон выводит меня из транса, подходит ближе и разворачивает лицом к остальной части арены.

Я замираю, уставившись на огромную толпу в масках, этих таинственных людей, к миру которых я так стремилась... но совсем его не знала.

Губы Шона касаются изгиба моей шеи, и по спине прокатывается ударная волна мурашек, отдающая прямо в пульсающую боль между бёдер. Он медленно расшнуровывает корсет на моей спине, целуя плечи, а затем шепчет мне на ухо:

— Ты всегда была чертовски прекрасна, ты это знала?

Я глубоко вдыхаю и поворачиваю голову, глядя ему в глаза.

Он целомудренно целует меня, после чего стягивает моё почти несуществующее платье. Его взгляд скользит по моему оголённому телу, пока прохладный ночной воздух касается кожи, а его тёплое тело греет меня сзади.

Мои соски твердеют. Ноги подкашиваются. Я жадно сглатываю, глядя на его губы.

Он подходит ближе, обхватывает меня за талию, и его член прижимается к моей спине. Затем он берёт меня за подбородок, прижимая большим пальцем пульс на моей шее. Он наклоняет мою голову, удерживая ее так, что я не могу пошевелиться, вынужденная смотреть на толпу.

Жар заливает мои вены. Я резко вдыхаю, задерживая дыхание, мой пульс поднимается все выше и выше.

Горячее дыхание Шона щекочет моё ухо. Его язык дразнит мочку. Он говорит:

— Все эти люди хотят тебя, моя маленькая вредина. Но теперь ты моя, и эти незнакомцы смотрят на идеальное, соблазнительное тело моей жены. Так что, когда мы придем домой, я отшлепаю твою безупречную, гребаную задницу за то, что ты вляпалась в эту историю.

Адреналин разливается по всему моему тело. Мои бедра трясутся, но он прижимает меня к себе предплечьем.

Он приподнимает мой подбородок, чтобы я снова сосредоточилась на нем, и добавляет:

— Ни один из них не получит даже части того, что принадлежит мне, душа моя. Ты теперь моя жена. Только я имею на тебя право.

Каждое ощущение будто заострено до предела. Губы подрагивают.

Он назвал меня своей душой.

Я замужем за Шоном О'Мэлли.

Навечно.

Его глаза темнеют. Словно читая мои мысли, он добавляет:

— Навечно.

Я смотрю на него, не в силах пошевелиться или заговорить.

Затем его рот и язык снова захватывают меня, разжигая внутри пожар, сжигая моё естество дотла.

Он разворачивает меня лицом к себе, углубляя поцелуй, одна рука сжимает мою ягодицу, другая — мои волосы. Его жажда и власть над моим телом толкают меня к безумию. Мое тело начинает болеть, а возбуждение скользит по бедрам.

Стоны толпы усиливаются. Воздух между нами становится горячее.

Шон отступает, тяжело дышит, его губы приоткрыты. Он делает шаг назад, разглядывая меня — взгляд скользит от лица до пальцев ног, а затем снова поднимается вверх, и его зелёные глаза загораются тем выражением, которое я ловила прежде... но теперь он показывает его полностью.

Он — плохой парень, смесь монстра и принца, размышляющий о своем следующем шаге перед битвой.

Скандирование затихает, но топот становится всё громче, и стоны раздаются одновременно.

Глаза Шона темнеют от желания. Он приближается, задняя часть моих коленей упираются в край матраса, и я падаю на кровать. Он нависает надо мной, его большая фигура отбрасывает тень вокруг нас, а его предплечья обхватывают мои щеки.

— Ох! Ох! Ох! — томно вскрикивают женщины, подпевая грубым мужским стонам.

Я извиваюсь под Шоном, приподнимая подбородок, сливаясь с его дыханием.

Он проводит большим пальцем по моему соску.

— Ох! — вырывается у меня, в унисон с толпой.

Он опускает пальцы к теплу между моих бедер, слегка дразня его.

— Возьми меня! — кричат женщины с отчаянием.

Я резко поворачиваю голову к зрителям. Моё мужество исчезает, остаётся только паника.

Шон мягко разворачивает мою голову обратно.

— Это только ты и я, Зара. Забудь о них. Смотри на меня.

Я смотрю на него с открытым ртом.

Выражение его лица смягчается. Он быстро целует меня и повторяет:

— Я и ты. Всегда будем я и ты. Это все, что имеет значение.

Мои глаза наполняются слезами. Я усиленно моргаю, ненавидя нахлынувшие эмоции, но не в силах их остановить. Миллион мыслей о том, что я собираюсь сделать на глазах у тысяч незнакомцев, вечная клятва, которую я только что дала после убийства человека, и беспокойство о том, что моя дружба с Шоном будет разрушена, атакуют меня.

Он смахивает первую упавшую слезу, а затем наклоняется к моему уху, шепча:

— Поплачешь потом, моя прекрасная женушка. Не показывай им слабость. Сосредоточься на мне. Только я и ты, и все, чего мы оба всегда хотели.

Я шмыгаю носом, глубоко вздыхаю и встречаюсь с ним взглядом. Я задаю вопрос, на который я уже знаю ответ, но по какой-то причине мне хочется уверенности.

— Ты всегда этого хотел?

Он дарит мне еще один целомудренный поцелуй и уверенно отвечает:

— Ты знаешь, как сильно я тебя хотел, моя душа.

Моя тревога утихает. Я никогда не слышала, чтобы Шон называл кого-либо из своих девушек ласково, но что-то в том, что он называет меня своей душой, кажется мне слаще, чем все остальное. И я понимаю, что мне это нравится так же, как нравится, когда он называет меня своей маленькой врединой.

Шон требует:

— А теперь скажи мне, что ты всегда хотела, чтобы я поглотил тебя, Зара. Довёл до точки невозврата. Захватил тебя целиком. До тех пор, пока ты не выйдешь из-под контроля со мной внутри тебя.

Я не колеблюсь.

— Я всегда хотела тебя, Шон.

В его взгляде появляется одобрение.

— Хорошо. Значит, только ты и я. Прими всё, что происходит.

Я киваю, в последний раз всхлипывая.

— Ты и я.

Он наклоняется к изгибу моей шеи и целует ее, а затем шепчет:

— Покажи всем, чего они никогда не получат. Потому что, ты моя.

Я запускаю руку ему в волосы, цепляясь за них, одновременно скользя каблуком по шёлковым простыням и поднимая колени.

Его эрекция прижимается к моему тазу.

Я тяну его за волосы, притягивая его лицо к себе, находя свою смелость и приказывая:

— Дай мне то, чего я жажду, Шон.

Его зеленые глаза вспыхивают. Его губы изгибаются, прежде чем встретиться с моими, и плотина прорывается. Годы запретов и очарования того, какими мы были бы, если бы поддались нашим желаниям, подход к концу. Его рот овладевает моим со взрывом энтузиазма, перекрученного жадной потребностью.

Я упираюсь пятками в матрас, приподнимаю бёдра, страстно желая почувствовать, как наши тела соединяются.

Он прижимает мое бедро к кровати и усмехается:

— Шоу веду я, моя маленькая вредина. Не ты.

Я открываю рот, скандирование снова меняется.

По арене разносятся нескончаемые стоны. Они хаотичны, наползают друг на друга, создавая пульсирующий гул внутри меня, усиливая боль, от которой я не могу избавиться.

Я поворачиваю голову, глядя на мерцающие факелы и зрителей в масках. Жар заливает мои щеки.

Шон покусывает мою грудь.

Я ахаю, снова возвращая взгляд к нему.

Он возвращается к моим губам, шепча:

— Сначала я получаю то, что хочу, я, моя вредина.

— Пожалуйста, — умоляю я, пытаясь толкнуть бедра, чтобы он скользнул внутрь меня.

Дьявольская усмешка расплывается на его губах. Он прижимает мою щеку к шелковым простыням.

Пламя свечей танцует вокруг меня, делая толпу размытой.

Шон хрипло говорит:

— Это единственный раз, когда они увидят тебя такой. Покажи им, какая ты, когда я даю тебе всё, чего ты жаждешь. Преследуй их в снах, разжигай их желания на века, моя маленькая вредина. Мы будем видеть этих людей до конца наших дней. И я хочу, чтобы они почувствовали вкус того, чего у них никогда не будет, потому что это мое.

Мой адреналин зашкаливает. Никто никогда не видел меня в таком положении. Ни один мужчина никогда не говорил мне, чтобы я позволяла другим смотреть, чтобы они завидовали. Но, как ни странно... мысль не отталкивает. Она разжигает во мне огонь.

Он добавляет:

— Представь, что ты — злодейка в их фантазиях. Всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки... но они никогда не смогут прикоснуться к тому, чего жаждут. Они будут жаждать вас способами, которые никто не может себе представить.

Я смотрю на толпу, искажение в глазах исчезает, а маскированная конгрегацияусиливает свои «оммм».

— Не сдерживайся, моя душа. Пусть их зависть станет твоим наслаждением.

Его слова пробуждают во мне новое, извращённое желание. Безумная картина боли и страданий, сплетенная с завистливыми эмоциями, превращает мои сомнения в вызов. Я принимаю все, что есть этот момент — во всем его дикости и силе.

Он проводит большим пальцем по моей шее, дразня:

— Не отводи от них взгляда, моя душа. Напугай их этой красотой. Навеки.

Звуки «ом» становятся громче.

— А теперь, будь хорошей маленькой врединой и покажи мне, как ты прекрасна в экстазе, сексуальнее, чем я мечтал все эти годы. — Он опускает лицо к моей груди, вновь охватывая губами сосок, затем медленно спускается ниже.

— Ох! — протяжно стонут женщины, в то время как мужчины срываются в гортанные рыки.

Ладони Шона прижимаются к задней части моих бедер, а его рот касается моей пульсирующей киски.

Я изгибаюсь и судорожно вдыхаю, едва не отворачиваясь от зрителей, но останавливаю себя.

Пусть запомнят. Пусть мечтают.

Я принадлежу только Шону.

Его язык скользит по моему клитору, а большой палец нежно дразнит внешнюю сторону моего входа.

У меня перехватывает дыхание. Он действует быстрее, и из груди вырывается стон. Всё тело горит, и подо мной уже влажно от желания.

Шум толпы становится громче, и все глаза обращены на меня, как будто они могут заглянуть мне в душу.

Он продолжает дразнить меня, посасывая, толкаясь внутрь меня, но при этом держа меня на грани.

Я хватаюсь за его волосы, притягивая его ближе, и, глядя в толпу, шепчу:

— Пожалуйста...

Он не даёт мне кончить. Терзает до предела, пока тело не поддаётся новой, незнакомой волне.

Адреналин накрывает меня, снова и снова, пока я почти не теряю сознание. Я кончаю на него, окуная его рот и подбородок в свой оргазм, крича:

— Шон!

Мужчины хором стонут «Блять» так громко, что мне интересно, действительно ли я это слышала или выдумала.

Женщины вторят им, сливаясь в звуках.

Шон слизывает каждую каплю, его собственный стон отдается вибрацией в моей киске.

Эйфория не прекращается, и я больше не вижу толпу. Только белый свет с размытыми пятнами мерцающего пламени, разгорающегося все ярче, и чувственными звуками, становящимися громче.

Он сосет меня сильнее, мои бедра извиваются.

Последний оргазм обрушивается на меня, и я слабо всхлипываю, едва держась, выброс адреналина замедляется. Мое сердце бьется быстрее, чем когда-либо прежде. Я ерзаю и, наконец, признаю:

— Я больше не могу... — выдыхаю я.

Шон поднимается, накрывая меня своим телом. Он поворачивает мою голову обратно к себе и скользит губами по моим, поглощая меня вкусом моего удовольствия на своем языке. Затем он прижимается своим лбом к моему. Слегла задыхаясь он проговаривает:

— Теперь ты готова для меня. И есть только ты и я, моя маленькая очаровательная душа.

— Д-да, — я едва могу выговорить это слово.

Он вводит в меня свой член одним мощным толчком.

— Шон! — вскрикиваю я, обвивая его руками.

Он отвечает поцелуями, двигаясь медленно, доводя мое желание до грани безумия. Его зеленые глаза пристально изучают меня, ловят каждую мою реакцию.

— Слава богу, я не знал этого раньше, — шепчет он.

— Ч-что? — спрашиваю я, задыхаясь, пока он ускоряется.

Он сжимает челюсть, проводит большим пальцем по моей скуле, его дыхание обжигает.

— О, боже! — вырывается из меня, и новая волна адреналина, другая, но столь же сладостная, как и прежде, заполняет каждую клетку.

— Вот она, моя маленькая вредина. Подразни мой член еще немного, — хрипит он.

— Я... Ох, черт! — вскрикиваю я, закрывая глаза. Белизна заглушает все. Все, что я могу сделать, это извиваться под Шоном, сжимая его крепче.

Шон не останавливается. Тела сливаются в ритме, который подхватывают крики толпы.

— Господи Иисусе, Зара, — прорычал он, прижимая мою ногу к груди и толкаясь ещё сильнее.

— Шон!

— Маленькая вредина, — выдыхает он, и его член становится тверже, а затем наполняет меня своей теплотой.

Во мне взрывается еще одна вспышка оргазма. Я едва остаюсь в сознаний, слишком измученная натиском всего, чего я всегда хотела, но никогда не думала, что смогу получить.

Он падает на меня. Его прерывистое дыхание щекочет мне ухо. Его грудь прижимается к моей.

Постепенно реальность возвращается, когда ночь переходит в ранний рассвет.

Пение превращается в низкий гул.

Шон поднимает голову, смотрит на меня.

Я улыбаюсь ему.

Он улыбается в ответ, целует нежно и сладко. Когда он отстраняется, не сводя с меня взгляда, заявляет:

— Моя.

— Твоя, — шепчу я.

Удовлетворение наполняет его выражение. Он снова целует меня, и я теряюсь в этом мужчине по имени Шон О'Мэлли.

Резкий шум аплодисментов возвращает нас в момент. Шон поворачивает голову. Я тоже.

Толпа взрывается восторгом. Кровать окружает овация. Мы вздрагиваем от резкости этого звука.

Валентина подходит к кровати. Выражение ее лица совпадает с одобрительными овациями толпы. Она протягивает два халата: розовый и чёрный. Она объявляет:

— Браво. Испытание «Представление» пройдено. Но справитесь ли вы с «Персонализацией»?

У меня пересыхает во рту. По коже бегут мурашки.

Шон вскакивает, хватает розовый халат и накидывает его мне на плечи.

Я просовываю руки в рукава.

Он помогает завязать пояс и целует меня нежно. Затем надевает свой халат, чёрный. Обнимает меня за талию.

Валентина указывает на нечто позади нас.

Мы бросаем взгляд в том направлении, и у меня в животе всё сжимается.

Шон прижимает меня крепче, и мы смотрим на Кирилла.

Он стоит у огня, в руке: раскалённый металлический стержень с чем-то на конце, но мы слишком далеко, чтобы четко разобрать, что это. Рядом, трое мужчин, у каждого в руках разный предмет.

Кирилл опускает стержень в огонь, и у меня все внутри переворачивается. Через несколько минут достаёт его, он светится, как само пламя. Его взгляд пронзает нас, и он говорит:

— Пришло время произнести ваши последние клятвы.

ГЛАВА 17

Шон

— Не волнуйся, это предстоит только мне, — шепчу я на ухо Заре.

Она с ужасом поднимает на меня глаза, брови сдвинуты к переносице.

— Все в порядке, — уверяю я её и веду к Кириллу.

Я знал, что этот день настанет. Я мельком увидел череп, выжженный на всех мужчинах, наблюдавших за подпольным боем. Я предположил, что это был обряд посвящения в Преисподнюю.

Меня не удивляет, что это происходит сегодня. Боли я, конечно, не сильно уж рад, но... я хочу этот знак. Этот череп — проект моего отца. Его идея. Его символ. Это часть его мира. Даже, если я до конца ещё не понимаю, во что именно вписываюсь

Это кратковременная боль — напоминаю себе, стараясь держать лицо и не показывать ни страха, ни сомнений.

Это будет пиздец как больно.

Но всего лишь на мгновение, не ссы, тряпка.

Мы встаем перед Кириллом, и становится ясно, что за предметы держат его люди. У того, что ближе всего к нему — деревянный брусок. Наверное, чтобы сжать зубы. У второго — банка с мазью и пленка. У третьего — золотая кадильница для благовоний и зажигалка.

Я присматриваюсь к курильнице и понимаю, что на ней изображен тот же череп, что и на клейме.

Это невъебенно.

Меня переполняет гордость. Мой отец создал произведение искусства, которое представляет собой нечто важное. Насколько я понимаю, это символ перемен и верности. Видеть его в золоте, видеть его на руках незнакомцев, я чувствую, что он жив, а не просто умер ужасной смертью.

Однако это произошло.

Как бы всё ни случилось... я узнаю правду. Кто убил его. Почему. Всё

Теперь, когда я вступаю в Преисподнюю, это станет возможным.

Арена замирает в зловещем молчании.

Кирилл кивает мужчине с кадильником. Тот поджигает благовония. Дым поднимается из прорезей в розах. Он медленно обходит нас по кругу, громко дыша, словно дракон.

Зара бросает на меня странный взгляд. Я смотрю строго, мысленно посылая ей:

— Не говори ни слова, моя маленькая вредина, — и надеюсь, что она поймёт намёк. Я могу только представить, что бы она сейчас выдала...

Когда воздух вокруг нас пропитывается густым ароматом, мужчина ставит кадильник между нами с Кириллом. Дым продолжает подниматься, окутывая всё.

Кирилл поворачивается к Заре и спрашивает:

— Ты готова полностью посвятить себя Преисподней?

Краска отхлынула от ее щек. Она смотрит на раскалённое клеймо, затем на меня.

У меня по коже бегут мурашки. Я чуть отодвигаю её за спину и заявляю:

— Клеймо черепа только для мужчин.

На лице Кирилла появляется тень усмешки.

— С чего ты это взял?

Я сжимаю челюсть, прикрывая Зарy ещё сильнее.

Кирилл оглядывается через меня и зовёт Валентину.

Я поворачиваюсь, увожу Зару в сторону, чтобы мы не стояли прямо за ним, не доверяю Кириллу настолько, чтобы не опасаться, что он схватит её и прижжёт.

Валентина выходит вперед.

— Повернись, — приказывает ей Кирилл.

Она повинуется.

— Подними волосы, — требует он.

Она поднимает свои длинные тёмные локоны, скручивая их в пучок над шеей.

Я резко вдыхаю.

Зара громко ахнула.

Я крепче прижимаю её к себе, вглядываясь в шею Валентины. На ней, то же клеймо, что у мужчин. Но розы вокруг черепа окрашены в алый, не розовый.

— Женщины, такая же часть Преисподней, как и мужчины. Значимость их роли порой перевешивает нашу. Или ты думал иначе? — спрашивает Кирилл.

Валентина опускает волосы.

Я отхожу с Зарой, чтобы мы могли видеть всех.

— Я не говорил, что они не важны, — отвечаю спокойно.

Глаза Кирилла сужаются.

— И все же ты решил, что они не достойны носить череп?

У меня всё сжимается в груди.

— Отвечай мне, — жёстко говорит Кирилл.

— Не то чтобы они недостойны, — выпаливаю я. — Просто... они женщины.

— И?

— Я не хочу, чтобы моя жена подвергалась такой боли, — признаюсь я.

Валентина поворачивается к Заре. Кладёт руку ей на щёку, и голос у неё становится мягче.

— Я ошиблась в тебе? Ты недостаточно смела, чтобы пройти инициацию?

Я инстинктивно тяну Зару назад, не доверяя никому здесь. Ни Валентине, ни Кириллу. Я твёрдо говорю:

— Конечно, она смелая.

Валентина бросает на меня сердитый взгляд.

— Почему же тогда ты считаешь её недостойной носить череп?

Я молчу, не в силах найти хоть какое-то внятное объяснение. Только крепче прижимаю жену к себе.

Зара поворачивается ко мне.

— Шон.

Я покрываюсь холодным потом, встречаясь с её взглядом.

— Все в порядке, — настаивает она.

— Зара...

Она прикладывает пальцы к моим губам.

Мои внутренности скручивает. Я выдыхаю через нос, сдерживая себя.

Она улыбается, и, убедившись, что я больше не вмешаюсь, убирает руку и поворачивается к Валентине. Поднимает подбородок, расправляет плечи и заявляет:

— Я готова.

Мой желудок переворачивается так быстро, что я с трудом сглатываю подступившую желчь.

Валентина сияет и хвалит её:

— Хороший выбор.

Я прикусываю язык, напоминая себе, что выхода нет. Мы всё ещё в ситуации «жить или умереть».

Зара не выдержит этой боли.

— Я пойду первой, — говорит она.

— Нет. Ты — последняя, — резко вставляет Кирилл.

Я рычу:

— Чтобы она увидела, как это больно, и испугалась, прежде чем ты это сделаешь?

В глазах Кирилла вспыхивает тёмное, хищное самодовольство.

Валентина отвечает вместо него:

— Женщины сильнее мужчин. Мы рожаем ваших детей. Мы поддерживаем вас, когда вы слабы. И поднимаемся сквозь ужас, вытаскивая вас за собой на ту сторону.

Я стискиваю зубы так, что боль отдаёт в виски.

Зара усмехается, а в её глазах пляшет насмешка.

Я покосился на неё и сделал пометку, что нужно добавить еще один сеанс, где моя маленькая вредина получит крепкую порку.

— Сделай шаг вперед или отойди в сторону, Шон О'Мэлли-младший, — предупреждает Кирилл.

Я еще раз смотрю на Зару.

Она кивает в сторону Кирилла:

— Иди.

Со стиснутыми зубами я подхожу ближе. Я по-прежнему не хочу этого. Очень скоро эти люди оставят шрам на безупречной коже моей жены. И я ничего не смогу с этим сделать... если только не хочу, чтобы нас убили.

Почему мой отец позволял женщинам проходить через это? — спрашиваю я себя, становясь перед Кириллом.

В воздухе зазвучали зловещие шипения, и снова раздается топот ног.

Мое сердце бьется всё сильнее.

Мужчина берет кадильницу в виде черепа и снова окуривает нас еще большим количеством дыма.

Кирилл возвышается над всеми и громко произносит:

— Ты, Шон О'Мэлли-младший, клянёшься отдать своё сердце и душу, верность и честь Преисподней?

Я не колеблясь ответил:

— Клянусь.

— И клянёшься ли ты ставить Преисподнюю на первое место? — спрашивает Кирилл.

Нет. Моя жена — превыше всего, ублюдок.

— Клянусь, — отвечаю вслух.

— Когда ты столкнёшься с пятнами несправедливости, ты поклянешься сокрушить их законами Преисподней? — спрашивает Кирилл.

Я вообще не знаю, какие тут законы, но отвечаю:

— Клянусь.

Кирилл выглядит удовлетворённым. Он поворачивается и снова окунает металлический стержень в огонь.

Блять, это будет адски больно.

Соберись, не будь тряпкой!

Один мужчина подносит деревянный брусок к моим губам.

Я вгрызаюсь в неё и смотрю на синие языки пламени. Холодный пот выступает на моей коже.

Зара подходит ко мне и хватает меня за руку.

Я смотрю на неё.

Она приподнимается на носочки, целует меня в щёку и улыбается с такой отвагой, что у меня кровь в жилах начинает бурлить сильнее.

Кирилл вытаскивает раскалённый металл из пламени. Он говрит, вокруг клубится дым.

Валентина встает рядом с небольшим столиком и приказывает:

— Встань на колени. Затем сожми кулак и положите его на стол.

Я подчиняюсь, и мужчина, который дал мне брусок, прижимает мое предплечье к столу.

Зара опускается рядом и обнимает меня за талию. Шепчет:

— Ты справишься, милый.

Милый?

Это так странно, что мы перешли невидимую черту. Мы же не должны были заходить так далеко. А теперь она называет меня «милый».

Она — моя жена.

Как, блять, мы до этого дошли?

Я смотрю прямо перед собой, стиснув зубы и впиваясь ими в деревянный брусок.

Мужчина с благовониями снова кружит вокруг меня. Шипение сменяется пением, перемешанным с вдохами и ахами. Моё сердце бьётся так громко, что я всерьёз думаю, что у меня может случиться сердечный приступ.

Кирилл встаёт передо мной и торжественно произносит:

— Шон О'Мэлли-младший, ты доказал, что достоин черепа — знака, символизирующего нашу вечную преданность. Она стоит выше всех законов и порядка, коих ты знал. Во имя Омнипотенции и с полным доверием Преисподней, теперь ты можешь воспользоваться правом, которое ты заслужил и которое должен сохранить.

Женщины в толпе взвизгивают, мужчины ревут.

Это меня пугает. Я вздрагиваю, но другой мужчина держит мое предплечье справа, когда Кирилл прижимает раскалённый череп к моей руке.

Я вгрызаюсь в деревяшку и рычу вместе с толпой, пытаясь вырвать руку, пока моя кожа шипит и плавится. Запах жжёного мяса смешивается с ладаном. Я смотрю на свою руку, и всё, чего мне хочется, это блевать.

— Дыши, Шон, — резко приказывает Зара.

Я поворачиваюсь к ней.

Она хватает меня за щеки и требует:

— Дыши!

И сейчас до меня доходит, я вообще не дышу. Поэтому я начинаю хватать воздух короткими вдохами через нос, всё ещё сжимая зубы о деревяшку.

Она кивает, улыбаясь.

— Вот так. Продолжай дышать.

Что-то холодное касается моей руки, и сразу приносит облегчение. Я снова сосредотачиваюсь на обожженном месте. Второй мужчина обильно смазывает ожог бальзамом и оборачивает его плёнкой.

Мужчина, который дал деревянный брусок, говорит:

— Теперь можешь расслабиться. Ты выглядишь так, будто сломаешь себе зубы щас. — Он отпускает мое предплечье.

Я сплёвываю дерево рядом с собой.

— Молодец, — хвалит Зара.

Я смотрю на неё, чувствуя себя обезумевшим. Как, чёрт возьми, она может быть такой спокойной, зная, что ей собираются сделать это на шее. Я поворачиваюсь к Кириллу.

— Сделайте клеймо на моей шее вместо неё.

Он оборачивается назад.

Воздух наполняется веселым смехом Валентины.

— Что смешного? — рычу я

— Ты не можешь забрать клеймо другого участника, — отвечает она.

— Почему бы и нет? Она моя жена, — напоминаю я ей.

Она пожимает плечами.

— И что? Это не отменяет её долг перед Преисподней и не освобождает от обязанности пройти инициацию. И уж точно не даёт тебе права украсть её заслуженный череп.

— А если я принимаю боль за неё? — настаиваю я.

Кирилл предупреждает:

— Продолжай в том же духе, Шон. Мы заклеймим и твою шею. Но Зара всё равно получит своё.

— Послушай...

— Замолчи, Шон, — резко перебивает Зара.

Я резко поворачиваюсь к ней.

Ее глаза сужаются.

— Ни слова больше.

Я открываю рот, и она снова кладёт руку мне на губы, приглушённо грозя:

— Хватит.

Твоя задница, моя рука, маленькая дерзкая сучка.

Она встает.

— Я готова.

Валентина обнимает Зару за плечи.

— Пойдем со мной, дорогая.

— Теперь она для тебя «дорогая»? — бормочу я.

Валентина оборачивается и говорит:

— У нас с Зарой нет обид друг к другу, не так ли?

— Нет, — спокойно отвечает Зара, вскидывая подбородок и сверля меня вызывающим взглядом.

Я полностью сбит с толку.

Валентина смеется.

— Все в порядке. Мужчины часто не понимают силу сестринства. Пошли, милая. Боль будет недолгой.

Она ведет Зару обратно к кровати.

Я бросаюсь за ними, остальные мужчины следуют за мной.

— Зара...

— Мне нужно, чтобы ты лег на меня сверху, Шон, — говорит она.

Я замираю.

— Серьёзно. Наваливайся на меня всем своим весом и держи мою голову на месте, — приказывает она.

Арена снова наполняется зловещими шипениями.

Воздух становится густым, как в бане.

Зара усмехается, развязывает свой халат, даёт ему упасть на пол и кладёт руку на бедро.

Она дразнится:

— Ты на меня ляжешь голый или в халате?

У меня перехватывает дыхание. Глаза падают на её грудь, мой член снова оживает. Я бормочу:

— Дерзкая сучка.

Она хлопает ресницами и указывает на меня, требуя:

— Сними халат. Мне будет лучше, если ты будешь голым.

Я приподнимаю брови.

Она закатывает глаза, разворачивается и идет к кровати и медленно, на четвереньках, ползёт по кровати. Зара опускается лицом вниз, оставляя попку задранной кверху. Смотрит на меня через плечо, медленно скользя вниз.

— Почему ты всё ещё в халате?

— Дерзкая. Сучка. — повторяю громче. Скидываю халат, подхожу, хватаю её за ногу и прижимаю к кровати.

Она ахает и приподнимается.

Я наваливаюсь всем телом, шепчу ей в ухо:

— Этот череп ничто по сравнению с тем, что моя рука сделает с твоей задницей.

— Не дразни, — хрипло отвечает она.

Мой член упирается в её попку, пульсируя. Я сдавленно рычу.

Ее ухмылка становится шире.

Кирилл, держа в руках раскаленное клеймо, становится на колени перед Зарой, чтобы встретиться с ней взглядом, и спрашивает:

— Ты обещаешь соблюдать обеты, которые твой муж только что дал Преисподней?

Ее голос дрожит, когда она отвечает:

— Да.

Он касается ее затылка.

— Череп — это святое.

— Я знаю, — перебивает она.

— Ты клянешься защищать Преисподнюю и быть верной ей до конца??

— Клянусь, — говорит Зара.

Он целует её в лоб и поднимается.

— Больше так не делай, — предупреждаю я.

В его лице — надменная самодовольная ухмылка.

— Невинный поцелуй от Омни — это привилегия. Это дар прекрасного будущего.

— Мне плевать. Никогда больше не целуй мою жену. Ни ты, ни кто-либо другой, — угрожаю я.

Он фыркает, но отступает назад. Он кивает мужчине с деревянным бруском.

Тот подносит её к Заре.

Она вгрызается.

Я глажу ее по щеке, напоминая:

— Обязательно дыши.

Она дарит мне удивительно спокойный взгляд.

Почему она не боится?

Валентина скручивает волосы Зары в тугой пучок, следя за тем, чтобы не осталось ни одной выбившейся пряди. Она добавляет:

— Проще простого, милая.

Толпа не повторяет то де скандирование, что при моём клеймении. Они возобновляют свои эротические охи и ахи.

Мой член твердеет еще больше.

Мужик с кадилом запрыгивает на кровать, окуривая наши тела. Когда становится настолько плотным, что почти нечем дышать, Кирилл делает шаг вперед. Он кивает мне.

Я наваливаюсь на Зару всем телом, прижимаю ладонями её голову. Наклоняюсь, целую место на шее, которое скоро обожгут, и шепчу ей в ухо:

— Просто дыши, моя дуща.

Стоило мне слегка отстраниться как клеймо прижимают к её коже.

Я вздрагиваю, глядя, как её плоть шипит под клеймом.

Зара слабо всхлипывает, её тело пытается вырваться, но тяжесть моего тела не позволяет ей этого.

Я приказываю:

— Сейчас же намажьте ее бальзамом!

Но мужчина уже держит приготовленную порцию и сразу же наносит на ее ожог.

Тело Зары расслабляется.

Я нежно глажу её волосы, стараясь не задеть обожжённое место, пока другой мужчина оборачивает её шею плёнкой.

Когда всё закреплено, я медленно встаю, стаскиваю ее с кровати и тяну ее в свои объятия. Я целую ее в макушку, хваля:

— Ты молодец.

Она поднимает взгляд. Несколько слезинок стекают по ее щекам. Она утверждает:

— Все было не так уж плохо.

— Нет? — спрашиваю я в шоке.

Она качает головой.

Я признаюсь:

— А мне показалось, что это пиздец, как больно.

Она хихикает.

Я дарю ей лёгкий поцелуй:

— Ты была очень храброй.

— Спасибо, — улыбается она.

Толпа взрывается бурными аплодисментами.

Я разворачиваю нас лицом к ним и замираю.

Все маски сняты. Солнце взошло, и факелы больше не горят.

Валентина протягивает нам наши халаты.

Мы берем их и надеваем.

Она тоже снимает маску, сияя не меньше Зары.

— Я знала, что ты великолепна, — выпаливает Зара.

Валентина смотрит на неё взглядом, который дарят только лучшим подругам. Она утверждает:

— У нас хорошие гены.

— У нас? — уточняет Зара.

Что-то промелькнуло в выражении лица Валентины. Оно быстро исчезло, и она улыбнулась ярче.

— Да. У нас, итальянок.

— Ах, точно! — говорит Зара.

Валентина обнимает сначала её, потом меня. После отходит и обращается к толпе.

Аплодисменты стихают.

Она поднимает руки вверх и торжественно провозглашает:

— Я объявляю перед Преисподней: мистера и миссис О'Мэлли!

Аплодисменты вспыхивают с новой силой. В арену въезжает чёрный внедорожник. Он останавливается рядом со сценой.

Кирилл всё ещё в маске. Он открывает заднюю дверь и кивает внутрь, заявляя:

— Пора ехать. Мы дадим вам немного времени наедине, но приказы скоро поступят.

— Приказы? — переспрашиваю я.

Его лицо мрачнеет.

— Да. У каждого члена Преисподней они есть. Мы все служим видению твоего отца..

— И когда мне расскажут, в чём именно это видение? — спрашиваю я.

— Скоро. А пока, идите и наслаждайтесь друг другом, — говорит он тоном, не допускающим споров.

— Шон, пойдем, — зовёт Зара, потянув меня за руку.

Я смотрю на неё.

— Пожалуйста, — умоляет она.

Я оглядываюсь на арену. Солнце поднимается всё выше. Маски снова на лицах зрителей. Они начинают топать и поднимать факелы в небо.

— Шон. Пожалуйста, — повторяет Зара мягким тоном.

Я сдаюсь, хватаю её за руку и веду к внедорожнику. Внутри бушует один вопрос: во что мы только что вписались? Но я знаю, всё скоро все прояснится.

И теперь я возвращаюсь домой с женой, но не просто с какой-то женой.

Зара Марино, теперь моя жена.

И за то, что мы сделали этой ночью, внешний мир ответит.

Я ещё не знаю как. Но нутром чую, скоро всё выяснится.

ГЛАВА 18

Зара

Ни Шон, ни я не произносим ни слова во время поездки во внедорожнике. Проходит совсем немного времени, и мы подъезжаем к частному аэропорту.

Солнце светит ярче, и водитель опускает разделительное стекло, сообщая:

— В дверцах по бокам лежат солнечные очки для вас обоих.

Я опускаю взгляд и вижу дизайнерский кейс. Шон берет свой.

Водитель добавляет:

— Лучше наденьте. Здесь становится довольно светло, если не использовать тонированные стекла.

Мы не спорим. Надеваем очки, и внедорожник останавливается возле самолета. На другой стороне взлетно-посадочной полосы находится огромное пространство сверкающей бирюзовой воды.

Шон не открывает дверь. Как только водитель выходит, он спрашивает:

— Ты знаешь, где мы?

Я качаю головой.

— Понятия не имею. А ты?

— Нет, — признается он с беспокойством.

— Нужно ли нам беспокоиться?

Он берет мою руку и целует ее.

— Нет. По крайней мере, я так не думаю.

Меня охватывает тревога.

Водитель открывает дверь и жестом указывает на самолет, добавляя:

— Хорошего полёта домой.

— Спасибо, — отвечает Шон. Он выходит и протягивает мне руку.

Я беру её, и он ведёт меня по трапу в частный самолет.

Та самая стюардесса, которая привезла меня сюда, сияет и щебечет:

— Добро пожаловать обратно, мистер и миссис О'Мэлли. Полагаю, у вас был чудесный вечер?

Шон хмурит брови.

Я едва сдерживаю улыбку и отвечаю:

— Это один из способов описать его.

Ее губы дергаются, затем она отступает назад и добавляет:

— Говорят, вы устроили настоящее шоу.

Щёки вспыхивают.

Шон рычит:

— Не говори ничего, что может смутить мою жену.

Глаза стюардессы округляются. Она поднимает руки вверх.

— Я не хотела смутить. Я слышала, что она управляла моментом.

Взгляд Шона темнеет. Он смотрит на неё сверху вниз.

— Всё нормально, — говорю я ей и тяну Шона к задней части самолёта:

— Пошли.

Он бормочет:

— Ей лучше следить за своим языком.

— Садись, — требую я, указывая на сиденье рядом со мной.

Он фыркает и падает на кресло.

Я добавляю:

— Ты сам сказал, что всё должно быть эффектным. Почему ты злишься?

— Потому что, ты моя жена, — огрызается он.

— И? — говорю я, и у меня сжимается живот, когда я понимаю, что мы возвращаемся в реальность, и теперь я замужем.

Он молчит, глядя на меня.

Я наклоняюсь к его уху:

— Или ты не хотел, чтобы я сделала то, что ты велел?

Он вздыхает и закрывает глаза.

— Нет, ты была восхитительна, на самом деле. — Он открывает глаза и смотрит мне прямо в душу.

Бабочки внутри меня начинают трепетать.

— Правда?

Он осматривает моё тело, затем снова поднимает взгляд. Хотя мы все еще в халатах, он заявляет:

— Да. И чертовски сексуальна, как сейчас.

Я кладу руку ему на бедро, пальцами скользя близко к яйцам, но не касаясь. Я шепчу:

— Можем повторить... чисто ради практики.

Он обхватывает мою шею рукой, поднимая подбородок. Его хватка не жёсткая, но властная.

Я задыхаюсь, когда мое желание нарастает.

Он склоняется ближе, его горячее дыхание сливается с моим, дразня мои губы. Он строго заявляет:

— Никто и никогда больше не увидит тебя в таком положении.

— Я не это имела в виду, — говорю я.

— Нет?

Я усмехаюсь и закатываю глаза.

— Нет. Я имела в виду нас с тобой. Дома, в моей постели.

На его лице появляется смесь облегчения и самодовольства.

— Ну, тогда я принимаю предложение. — Он подмигивает и откидывается назад.

Я выдыхаю, ерзаю, гадая, как теперь будет выглядеть наша новая норма. Пытаюсь поднять шторку на иллюминаторе, но она заблокирована.

Я бормочу:

— Что за бзик с этой тайной? Я думала, что мы теперь часть Преисподней. Почему нас всё ещё держат в неведении?

— Кто знает? — говорит он и откидывается на спинку сиденья. — Но я устал. А ты?

Я зеваю, подтверждая:

— Да. Еще как.

Он берёт меня за руку.

— Ладно, Давай поспим. Если мне не изменяет память, это место далеко от дома.

Я не спорю. Проходит совсем немного времени, прежде чем мы засыпаем. Когда я просыпаюсь, он все еще спит и держит меня за руку.

Стюардесса пристально смотрит на нас.

Я сажусь прямо.

— Тебе что-то нужно?

Она улыбается.

— Я просто хочу сообщить, что в заднем шкафу для вас приготовлена одежда. Мы приземлимся через полчаса. Возможно вам захочется переодеться, хотя халаты вам тоже идут, — говорит она с насмешливым выражением лица.

Я ухмыляюсь.

— Нет, я думаю, мы все таки переоденемся. Спасибо.

— Конечно. Хотите что-нибудь выпить или поесть?

Я качаю головой.

— Нет, спасибо.

Она смотрит на меня ещё мгновение.

Мое сердцебиение учащается. Я спрашиваю:

— Что-то ещё?

Она колеблется, затем спрашивает:

— Вы и ваш муж будете участвовать в Треугольнике Душ?

Меня охватывает замешательство и я говорю:

— Я не знаю, что это, но звучит интригующе.

Она облизывает губы, оглядывается на Шона, затем сообщает:

— Жена выбирает Третий глаз.

Я спрашиваю:

— В смысле, метафора из индуизма?

Она снова облизывает губы.

— Да. Чтобы вы достигли истинного просветления.

Я не понимаю, что она имеет в виду. Чувствую, будто пропускаю суть.

Она собирается что-то сказать, но передумывает.

— Я не понимаю. Можешь объяснить, что ты имеешь в виду?

Она нервно кидает взгляд на Шона, затем становится на колени в кресле напротив и шепчет. Она понижает голос, заявляя:

— Вы выбираете того, кто приведёт вас и мужа к полному просветлению. Я бы с радостью стала вашей избранной.

Избранной?

Я выпаливаю:

— Ты хочешь переспать с нами?

Она хмурит брови.

— Треугольник Душ сблизит вас. Вы оба достигнете полного просветления после нашей совместной церемонии.

То есть она реально хочет секса втроём.

— Это обязательно для членов? — спрашиваю я.

— Нет. Конечно, нет. Это подарок, который вы дарите друг другу.

Я сдерживаю смех и пытаюсь сохранить серьезное выражение лица.

— Спасибо, что рассказала. Не знаю, будем ли мы участвовать, но если да, ты первая в списке.

— Правда? — выдыхает она.

Я кивнула, скрывая смех. Никакого секса с этой дамочкой не будет. Ни под каким «третьим глазом». Но я просто хочу выйти из ситуации:

— Да.

— Спасибо! — взвизгивает она.

— Конечно, — отвечаю я.

Она встает и указывает на Шона.

— Вы разбудите его или это сделать мне?

— Лучше я.

Она тихо смеется.

— Хорошо. И да, я правда хотела сделать комплимент.

Меня переполняет смесь гордости и неловкости.

— Спасибо.

— Вы совершенно очаровательны, — восклицает она, затем разворачивается и исчезает за занавеской.

Меня охватывает странное чувство. Думаю, лучше не рассказывать Шону об этом разговоре.

Я глажу его по голове.

— Милый, тебе пора вставать.

Он шевелится.

— Солнце, — говорю я чуть громче.

Он моргает несколько раз и пристально смотрит на меня.

— Дорогой, тебе пора вставать. Нам нужно переодеться. Мы приземляемся через полчаса.

Он ничего не говорит минуту, словно пытаясь вспомнить, где он находится и что произошло, а потом его озаряет. Он таращится на меня и выпаливает:

— Мы женаты.

Мое сердце забилось быстрее.

— Да.

— Я тебе надоем, — поддразнивает он.

— Может, ты раньше устанешь от меня?

Он пожимает плечами.

— Посмотрим. — Встаёт и уходит переодеваться.

И тут накатывает новый страх.

Что мы будем делать, когда нам станет скучно друг от друга?

Пожалуйста, пусть он устанет от меня первым.

Я встаю и иду к нему в хвостовую часть самолёта.

Для меня приготовлено летнее платье, бюстгальтер и сандалии. Для него шорты цвета хаки, поло и лоферы.

Мы быстро одеваемся и возвращаемся на свои места.

Пилот объявляет:

— Мы начинаем посадку. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности.

Мы выполняем инструкцию, и прежде чем я успеваю опомниться, мы уже приземляемся. Нас ждёт внедорожник, и после выхода из самолёта мы садимся в машину. Я смотрю в окно, наблюдая за пролетающими зданиями и горизонтом Чикаго, гадая, что будет дальше.

Водитель подъезжает к дому Шона.

Я поворачиваюсь к нему.

— Думаю, я увижу тебя позже.

Его глаза сужаются.

— О чем ты говоришь?

— Водитель высаживает тебя первым, — указываю я

— Зара, мы женаты.

— Ладно. Ну, тогда поехали ко мне, — говорю я.

Водитель опускает перегородку между салоном и передним сидением, будто всё это время нас подслушивал, и вставляет:

— Вы оба поднимаетесь к Шону.

— Я устала. Хочу домой, отдохнуть, — возражаю я.

Он смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида и строго заявляет:

— Как я уже сказал, вы оба поднимаетесь в квартиру Шона.

Шон говорит:

— Зара, пойдём, — говорит Шон, выходит из машины, тянет ко мне руку, и я не сопротивляюсь. Беру его за руку, и он ведёт меня в здание, в лифт, по коридору до своей двери.

Когда мы входим в его квартиру, мы замираем.

На столике у двери зажжённая свеча, розовые лепестки, рассыпанные по дереву, и наш брачный кровавый пакт лежит рядом.

Шон берет его, читает и шепчет:

— Не могу поверить, что ты хранила его все эти годы.

— Слава богу, иначе мне пришлось бы выйти замуж за того парня, — заявляю я.

— Это тот, которого ты выбрала из папки?

Моя грудь сжимается. Я вру:

— Нет, я никого не выбирала.

— Ты уверена?

— Мы что, сейчас будем ссориться из-за этого?

Он вздыхает и откладывает договор обратно.

— Нет смысла. Пошли.

Мы заходим в гостиную, где я снова замираю.

Повсюду коробки.

Я спрашиваю:

— Почему у тебя повсюду коробки?

— Откуда я знаю? — Он идет на кухню, хватает нож со стойки, возвращается и вскрывает коробку. Он достает один из моих свитеров.

— Похоже, это всё твоё.

— Что? Как, чёрт возьми, они смогли всё это перевезти?

Он встречается со мной взглядом.

— Как они всё это делают, Зара?

Хороший вопрос. Я не знаю, как ответить. Но я люблю свою квартиру. Я не собираюсь переезжать в мужскую берлогу Шона.

Я подхожу к другой коробке и протягиваю руку.

— Дай мне нож.

Он отдает.

Я открываю коробку, и сердце уходит в пятки. В ней еще больше моей одежды. Я закрываю коробку, кладу нож и поворачиваюсь.

— Я не переезжаю сюда, — заявляю я.

— Переезжаешь. Мы женаты, — бурчит он.

— И что? Это ничего не значит. Моя квартира гораздо лучше. Я вложила в неё кучу сил и она шикарная.

Он заявляет:

— Я не собираюсь жить под надзором твоего отца.

— Не будь смешным.

— Ты же прекрасно понимаешь, что это не шутки. Теперь, когда ты замужем за мной, твой отец не будет следить за тобой круглосуточно. К тому же, они не очень-то хороши, не так ли?

Я упираю руки в бока.

— О, да? А твоё наблюдение лучше? Как все эти коробки оказались здесь незаметно?

Он скрещивает руки на груди.

— Омни хотят, чтобы мы жили здесь. Иначе бы не стали перевозить твои вещи. Я не собираюсь им перечить.

— Это нечестно. Я столько сил вложила в обустройство своей квартиры, — жалуюсь я.

— Что не так с моей?

Я окидываю взглядом квартиру. Коричневые кожаные диваны, консоль с видеоиграми, почти голые бежевые стены.

Я показываю вокруг и говорю:

— Тут скучно! Ни одна женщина не хочет здесь жить.

— Это потрясающее место, — заявляет он.

— Ты не серьёзно.

— Серьёзно. И мы остаёмся, — говорит он, проходя мимо меня, снимая рубашку и направляясь в спальню.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, следуя за ним.

— Я устал. Приму душ и пойду что-нибудь поем.

— Шон, разговор не закончен. Я серьёзно. Я не хочу жить здесь.

Он резко поворачивается, и я врезаюсь в него. Он запускает пальцы в мои волосы, откидывает мою голову назад и нависает надо мной.

Я резко вдыхаю, задерживая дыхание и сжимая бедра.

Он шипит:

— Знаешь, что я делаю с маленькими строптивыми девчонками?

Я молчу. Внутри меня бушует буря.

Он продолжает:

— Думаю, самое время показать моей жене, что бывает, когда она меня провоцирует.

— Ну пожалуйста! Думаешь, ты тут один главный? А вот и нет! — выкрикиваю я!

— Всё, — он отпускает мои волосы, подхватывает меня и перекидывает через плечо.

— Отпусти меня, Шон!

Он фыркает, неся меня на кровать. Садится, укладывает меня себе на колени и задирает мне платье.

— Что ты делаешь? — хватаюсь за покрывало, сжимаю бёдра, но не сопротивляюсь. Моё тело жаждет чего-то нового.

Он гладит мои ягодицы, и мое дыхание становится прерывистым.

— Я показываю своей жене, кто здесь главный. И напоминаю ей о клятвах повиноваться мужу.

— Это дерьмовая часть клятвы, — бурчу я.

Он поднимает руку и шлепает меня по ягодице.

— Ох чёрт! — вскрикиваю я. Внутри меня вспыхивает огонь.

Другую руку он просовывает между моих бедер, погружает пальцы, и начинает двигать ими.

Стон срывается с моих губ.

— Шон, что ты...

Раздаётся ещё один звонкий шлепок, и жжение пронизывает меня.

— Маленькие вредины получают отпечатки моей ладони на своей попке, — рычит он и снова шлепает меня.

Я резко вдыхаю, меня накрывает волной желания.

Он шлепает меня снова и снова, пока я не становлюсь настолько мокрой, что, наверное, испачкаю постель.

Я крепче сжимаю одеяло и скулю.

— Всё ещё не хочешь жить здесь? — спрашивает он

— Мы всё равно не будем жить здесь, — упрямо отвечаю я.

Он скользит пальцем внутри и снова хлопает.

— О Боже!

— Блять. Ты уже такая мокрая, моя маленькая вредина. Почему же ты мокрая? — издевается он.

— Я не мокрая! — выпалила я.

— Не ври мужу! — снова хлопает. Моё тело взрывается от удовольствия и боли.

И по какой-то причине я хочу чтобы его ладонь отпечаталась на моей заднице. Не знаю почему. Точно так же как и с черепом. Просто знала, что он будет на мне.

Он двигает пальцем внутри меня и снова шлепает, пока волна эндорфинов проходит по мне, толкая меня к краю.

— О, черт! — кричу я, закатывая глаза и выгибая спину.

— Моя маленькая вредина. Кончи для меня снова. — Его ладонь снова жалит меня, и оргазм переходит в более интенсивную пульсацию.

— Шон, — кричу я.

Он вводит пальцы и шлепает меня еще раз, и у меня кружится голова, перед глазами всё плывет. Он делает это снова и снова, пока я не достигаю еще одного оргазма. Затем он тянет меня вверх, так что я оказываюсь на коленях. Обнимает меня за талию и прижимает мою голову к матрасу. Он говорит:

— Хочешь ещё, маленькая негодяйка?

— Нет. Да. Нет! — задыхаюсь, в блаженном безумии.

— Так что же? — спрашивает он, слегка вталкивая свой член в меня.

— Да! — кричу я.

Он входит в меня одним толчком, и я стону.

— Ты хочешь быть негодяйкой? Тогда мне придется тебя укротить. — Он начинает медленно двигаться.

Но я уже на грани обморока от блаженства. Моё тело уже не принадлежит мне.

Удовольствие настолько сильное, что меня почти тошнит.

Он вздыхает.

— Блять. Все эти годы, ты хотела узнать, что будет, если всё-таки поддашься, маленькая негодяйка? Ну что ж, теперь узнаешь, каково это — быть моей.

Я хнычу, мое тело содрогается и я не могу остановиться.

Он добавляет:

— Они все смотрели на тебя... Хотели тебя... Жаждали. И я тоже. Но я, единственный, кто тебя получит. Ты моя. Поняла? Моя, — рычит он, входя ещё глубже.

Я снова достигаю пика, и его гортанный стон наполняет воздух.

— Чертова маленькая негодяйка, — хрипит он, его тепло наполняет меня. Он продолжает входить в меня, пока его сперма не стекает по моим ногам.

Когда все заканчивается, он падает на меня сверху, затем просовывает руку под меня и перекатывается на спину, увлекая меня за собой.

Мы оба пытаемся отдышаться и замедлить сердцебиение.

Я поднимаю на него взгляд и тихим голосом говорю:

— Шон, я серьезно. Я хочу жить в своей квартире. Ты же знаешь, сколько времени и усилий я вложила в его обустройство.

Он вздыхает.

— Зара, мне все равно, где мы живем, но я не собираюсь делать ни хрена, не поговорив сначала с Омни.

Я фыркнула.

— Так они теперь всем правят?

Что-то меняется в выражении его лица.

Меня охватывает страх.

— Шон, только не говори, что они контролируют каждое наше движение.

Он вздыхает и качает головой.

— Нет. Не думаю, что каждое, но они перевезли сюда все твои вещи значит, у них на это были причины. Пока не обсудим с ними всё, остаёмся здесь.

Я отстраняюсь, сажусь и раздражённо осматриваю на спальню.

Он притягивает меня обратно к себе.

— Неужели у меня так плохо?

Я смотрю на голые стены и признаюсь:

— Нет, но можно я хоть что-то повешу? А то тут скука смертная.

Он улыбается.

— Да мне всё равно. Делай что хочешь.

— Правда?

— Правда. Если тебе от этого станет легче — пожалуйста.

— Ура, — говорю я, хлопая в ладоши, а затем наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

Все должно было произойти быстро, но он переворачивает меня на спину и целует меня так страстно, что его член снова становится твердым.

Его зеленые глаза загорелись. Он переворачивается, тянет меня на себя так, что я оказываюсь сверху, и заявляет:

— Я думаю, тебя нужно еще немного наказать.

ГЛАВА 19

Шон

Мы с Зарой почти не покидали спальню, вылезая из объятий друг друга только чтобы заказать еду и забрать её у двери. Сейчас она мирно спит у меня на руках, закинув ногу на меня, совсем вымотанная.

Я смотрю в потолок, снова задаваясь вопросом, как мы вообще до такого дошли. В каждом сантиметре моего тела нет ни капли сожаления о том, что я женат на Заре. Просто... иронично.

Мы столько лет боролись, чтобы не пересечь черту, а теперь перепрыгнулиеё так далеко, что пути назад нет. И я всегда знал, что между нами всё будет хорошо, но это даже лучше, чем я мог себе представить.

Я снова смотрю на неё, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по моему лицу.

Её губы чуть приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на кожу, а щёки всё ещё остаются розовыми.

Я бормочу:

— Чёрт, я влип по уши, — и тут же замираю, одёргивая себя, когда осознаю, что сказал это вслух.

Она не шевелится.

Я осторожно убираю ее ногу с себя. Она тихонько всхлипывает, но не просыпается. Затем я выскальзываю из-под неё, натягиваю спортивные штаны, хватаю поднос с остатками еды и иду на кухню. Счищаю еду с тарелок, выкидываю остатки в мусор и загружаю посудомойку.

Раздается звонок в дверь, и я замираю.

Кто бы это мог быть?

Быстро глянув в сторону спальни, я иду к двери и открываю её.

На пороге стоит Брэкс стоит в спортивной одежде и выглядит чертовски злым.

Он тут же набрасывается:

— Что, блядь, случилось той ночью? Где ты вообще был?

— Я не могу об этом говорить, и ты это знаешь, — отрезаю я.

Он хмурится.

— Правда? Мы снова будем играть в эту игру?

Из квартиры напротив выходит соседка.

Я жестом приглашаю его войти.

Он заходит, захлопывает за собой дверь и гаркнул:

— Мне нужны ответы. Ты не можешь просто исчезнуть и молчать.

Я шикаю на него.

— Говори тише.

Он замирает, глаза сужаются в щёлки, потом косится на дверь в гостиную.

— Почему? Кто там?

У меня бешено колотится сердце. Я не знаю, что ему сказать. Я не готов к этому разговору.

Он резко кивает назад.

— Ты вообще собираешься мне сказать, кто там? Почему скрываешь?

Я вздыхаю, провожу руками по лицу.

— Всё равно рано или поздно узнаешь.

— Узнаю что? — спрашивает он.

Я скрещиваю руки на груди, откидываюсь на стену.

— Зара спит в моей спальне.

Его шок, абсолютно предсказуем. Он взрывается:

— Ты трахаешься с Зарой?!

Я подхожу ближе и предупреждаю:

— Не говори о ней в таком ключе.

На смену шоку приходит замешательство.

— А как мне это называть?

— Всё сложнее, чем ты думаешь, — говорю я.

Он несколько секунд молча изучает меня, потом его взгляд падает на мою левую руку. Лицо искажается от ужаса, потом он снова смотрит мне в глаза.

— Почему на тебе кольцо?

Я прячу руку в карман.

— Не надо, Брэкс. Мне нужно хорошенько потренироваться. Пойдем в спортзал, а потом поговорим об этом.

— Нет, Шон. Рассказывай прямо сейчас, что, черт возьми, происходит. Хватит юлить, — рычит он.

У меня сжимается грудь. Я делаю несколько глубоких вдохов и, наконец, признаюсь:

— Мы с Зарой поженились.

Его глаза расширяются. Он смотрит на меня в полном шоке, потом уголки его губ дёргаются.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет.

Его лицо вытянулось.

— Ты серьезно? Женился?

— Да.

— Нахрена? Вы же даже не встречались! Или вы всё это время тайно крутили роман за нашими спинами? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Нет. Всё получилось само собой.

Он хмурится.

— Само собой? Тебя куда-то вызвали по секретному делу, ты вернулся — и ты женат? И это просто так?

У меня неприятно скручивает живот.

— Да.

— Как вообще можно попасть в такую ситуацию? — спрашивает он, повышая голос.

— Тихо, — одёргиваю я его.

Он косится на мою спрятанную руку и ругается:

— Чувак, я не знаю, во что ты вляпался, но это безумие. Ты должен мне всё рассказать. Кто эти люди? Чего они хотят?

Я игнорирую его и заявляю:

— Я переоденусь. Вернусь через минуту, и мы сможем пойти в спортзал.

— Почему твоя рука забинтована? — спрашивает он.

Я закрываю глаза. Я не хочу лгать Брэксу. Мы никогда не лгали друг другу. С того момента, как мы встретились, мы всегда были честны и поддерживали друг друга, но я не знаю, что именно мне разрешено рассказывать.

— Не тяни резину, — давит он.

Все равно скоро все увидят, напоминаю себе я. Я разворачиваю плёнку, показываю ему свою руку.

— Охренеть! Блять, это же адски больно.

Я усмехнулся, признавая:

— Ты бы видел Зару. Она перенесла всё как мужчина, а я, как девчонка.

Он выгибает брови.

— У Зары тоже есть такая на руке?

Заткнись, говорю я себе, но все равно отвечаю:

— Нет, на шее.

— Ауч! — Брэкс морщится.

Я киваю.

— Да, но она была... — Воспоминание о том, как я лежал на ней, пока она почти не жаловалась, по сравнению со мной, вспыхивает в голове. Я ухмыляюсь.

— Братишка, да ты уже поплыл, да? — насмехается он, вытаскивая меня из воспоминаний.

— Пойду переоденусь. Жди и сиди тихо.

— Да, сэр. Прислуживаю тебе, подклаблучник — поддразнивает он.

Я стону, иду в спальню, захожу в гардеробную. Натягиваю футболку, носки, кроссовки.

Быстро выглядываю и бросаю взгляд на Зару. Она все еще спит, поэтому я тихо выхожу из спальни и встречаю Брэкса у входной двери.

Он тычет пальцем в мою руку.

— Выглядит паршиво.

— Блять. Жди тут. — Я бегу в ванную и открываю банку с мазью, которая чудесным образом оказалась на моем столе вместе с рулоном пленки. Я наношу мазь на череп, обматываю его и возвращаюсь в гардероб.

Достаю перчатки для тренажёрного зала, натягиваю одну на больную руку, морщусь. Но это необходимость, не хочу, чтобы мои дяди увидели метку. Я знаю, что они это увидят в конце концов, но точно не сегодня.

Мы с Брэксом выходим из квартиры и садимся в его машину. Он выезжает на дорогу и бросает на меня взгляд.

— А Лука знает, что ты женился на его дочери?

У меня сжимается всё внутри.

— Нет.

Брэкс присвистывает.

— Он тебя прикончит, дружище.

Я фыркаю, но Брэкс прав. Я откидываю сиденье и закрываю глаза, не желая отвечать на еще какие-то вопросы.

— Разбудишь, когда доедем.

Через какое-то время он заявляет:

— Приехали. Время платить по счетам.

— Держи язык за зубами, — предупреждаю я.

Он усмехается.

— Я не крыса.

— Я в курсе.

— Тогда не намекай на это, — угрожает он и выходит из машины.

Я вылезаю следом, и мы заходим в спортзал. Как я и ожидал, все мои дяди уже там.

Киллиан громогласно встречает меня:

— Шон, где тебя носило?

— Были дела, — бросаю я.

— Ты сбежал с вечеринки и исчез на целый день, — обвиняет Деклан.

— Как я и сказал, у меня были дела с которыми нужно было разобраться. — Я прохожу мимо них и иду к жиму лежа, бросая: — Страхуй меня, Брэкс.

Он не спорит и подходит ко мне. Мы с головой уходим в тренировку, и я с облегчением отмечаю, что вопросов о моём исчезновении больше не задают.

Киллиан машет перчатками.

— Хочешь выйти на раунд?

— Да, конечно, — отвечаю, ставлю штангу на место и иду к нему. Снимаю перчатку для тяжёлой атлетики и морщусь, позабыв про клеймо.

Киллиан замечает мою руку.

— Почему твоя рука обмотана в пленкой и вся в крови?

Я смотрю вниз. сбилась, еле прикрывая окровавленный череп. Это кровавая, отвратительная на вид рана.

Киллиан хватает меня за руку, морщит нос и ругается:

— Господи. Это отвратительно. Какого хрена ты сделал... — Выражение его лица замирает, и краска отливает от него. Он пронзает меня сердитым взглядом, рыча: — Что ты натворил, Шон?

Я вырываю руку.

— Не твое дело.

Он хватает меня за футболку и подтягивает к себе.

— Я спросил, что ты сделал.

— Ого, что, черт возьми, здесь происходит? — рявкнул Финн.

— Ничего, — отрезаю я.

— Шон сделал нечто глупое, — выдаёт Киллиан.

Финн поворачивается ко мне.

— Что ты сделал?

— Я ничего не делал. Отстаньте, — заявляю я, но знаю, что веду проигрышную битву.

— Нам пора идти, иначе опоздаем, — вмешивается Брэкс, пытаясь вытащить меня из этой передряги.

Финн резко его останавливает:

— Не вмешивайся, Брэкс. Я серьезно.

Брэкс сжимает челюсти и бросает на меня взгляд в стиле «я пытался, прости».

Киллиан рычит:

— Я спрашиваю в последний раз. Какого хрена ты натворил?

Выхода нет, поэтому я отвечаю:

— Я поставил клеймо отца. В чем проблема?

Киллиан и Финн переглядываются встревоженно.

Киллиан негодует:

— Зачем ты это сделал?

Меня переполняет гнев.

— Я же сказал, придумал мой отец, и он носил его на своей руке. Нет причин, по которым я не могу носить его на своей.

Киллиан закрывает глаза, качает головой, стискивая зубы.

Финн добавляет:

— Ты не понимаешь, во что вляпался, Шон.

— Ну, почему бы тебе не просветить меня? — спрашиваю я, и мое сердце колотится быстрее. Я добавляю: — Хватит уже этих тайн. Если есть причина, по которой я не должен был этого делать, то будь мужиком и скажи мне.

Нолан присоединяется к нам.

— Твой отец носил это клеймо, но потом его дизайн украл кое-кто... Ну, точнее, это был кто-то из Росси. У многих из них это есть на руках. И у Бейли тоже. Тебе не следовало ставить на себе клеймо, тем более в одном и том же месте.

Я фыркаю.

— Откуда мне было знать? Ты мог бы мне это сказать, когда мы говорили об этом.

Все трое обмениваются еще одним взглядом.

— Хватит переглядываться. Говорите! — требую я.

Молчание.

— Чёрт побери вас всех! Хватит! Если вы что-то знаете о моём отце или о значении этого знака — выкладывайте.

Киллиан рявкает:

— Мы же сказали! Росси и Бейли носят его. Черт, мы даже видели несколько Петровых с ним. Все, что мы знаем, это то, что они, должно быть, украли его у твоего отца. Но ты не должен был клеймить себя. Кто знает, что он означает для этих гребаных ублюдков.

Финн утверждает:

— Тебе нужно будет это перекрыть. Сделать что-то другое.

— Ни за что, — выпалил я.

— Придётся. Иначе наши враги могут всё понять неправильно, — настаивает Нолан.

— Неправильно понять что?

Киллиан кипит:

— Что ты один из этих ублюдков, Росси к примеру.

— Или Бейли, — добавляет Нолан.

Финн рычит:

— Или, блять, Петров.

Я выпрямляюсь.

— Я не собираюсь прикрывать череп моего отца. Он его создал. Он его носил. Я тоже имею право его носить.

— Не будь глупцом, — добавляет Финн.

— Они украли. Это их проблема, не моя. И на этом разговор закончен, — отрезаю я.

Киллиан приказывает:

— Никуда ты не пойдёшь. Разговор не закончен.

— Пошёл ты! — кричу я и выхожу из спортзала, Брэкс следует за мной по пятам.

Мы садимся в его машину. Он бормочет:

— Ну, все прошло хорошо.

Все еще злясь, я выпалил:

— Заткнись, Брэкс. Я не хочу это обсуждать.

Он заводит двигатель и выезжает со стоянки.

— Ладно, Но ты влип по уши. И я тоже.

Я поворачиваюсь к нему.

— Что значит «и я тоже»?

Он стискивает губы, не отрывая глаз от дороги.

У меня мурашки по коже. Я спрашиваю:

— Что ты скрываешь от меня?

— Ничего, — отвечает он.

Я откинулся назад и изучаю его.

Он не моргает, просто молча ведёт машину.

У меня сжимается желудок.

— Понятно. Значит, теперь так, да? Мы оба будем частью Преисподней, но никогда не расскажем друг другу, что происходит?

На его лице промелькнуло чувство вины, но затем выражение стало жестче. Он взглянул на меня.

— Ты сам говорил, что не можешь делиться информацией. Вот и я тоже.

Я открываю рот, но тут же его закрываю. Отворачиваюсь к окну, удивляясь, как мы так глубоко вляпались в эту неразбериху.

Мой телефон вибрирует.

Я смотрю на экран и стону.

Данте: Что ты наделал, Шон?

Мой мобильный снова завибрировал.

Лиам: Срочно приезжай ко мне.

Данте: Нам нужно поговорить. Мы с твоей мамой все еще в городе. Это не просьба.

Лиам: Ты совершил большую ошибку. Нам нужно ее исправить.

Данте звонит. Я скидываю его. Лиам звонит. Тоже в игнор.

Брэкс отмечает:

— Они не отстанут.

Я закрываю глаза и откидываюсь на сиденье, понимая, что настоящая буря только начинается.

Брэкс высаживает меня у дома и спрашивает:

— Хочешь, чтобы я поднялся?

— Нет, не сейчас. — Я тянусь к двери, но мой телефон снова гудит. Я смотрю на него, и мой желудок падает.

Фиона: Ты женился на Заре?

На экране крупным планом изображены Зара и я, целующиеся после произнесения клятв, моя рука лежит на ее щеке, а обручальное кольцо полностью видно.

— Блять, — бормочу я.

Приходит еще одно сообщение.

Лука: Ты ходячий труп, Шон.

— Блять! Блять! Блять! — рычу я сквозь зубы.

— Что теперь? — спрашивает Брэкс.

Я показываю ему свой телефон.

— Дерьмо.

— Да. Самое настоящее дерьмо.

Тон Брэкса меняется на серьезный.

— Я бы не хотел оказаться в черном списке Луки.

— Ого, спасибо за поддержку.

— Извини.

— Пофиг. Всё равно он бы узнал, — говорю я, начиная открывать дверь, затем останавливаюсь. Я поворачиваюсь к Брэксу, утверждая: — Нам всё равно придётся как-то научиться делиться информацией. Иначе нас сожрут. Ты же понимаешь это, да?

Он кивает.

— Поверь мне, дружище. Мне это тоже не нравится.

Мы стукаемся кулаками, я выхожу из машины, поднимаюсь в свою квартиру.

Зара все еще спит. Я открываю жалюзи и хлопаю в ладоши, проговаривая:

— Пора вставать.

Она хлопает глазами.

— Что происходит?

— Вставай, — повторяю я и стягиваю с неё одеяло.

— Господи! Что за чрезвычайная ситуация! — Она садится на постели и смотрит на часы. — Шон, сейчас семь часов утра, воскресенье.

Я встаю перед ней и скрещиваю руки, глядя вниз.

— Да. И всё летит в тартарары.

Ее глаза расширяются, а лицо бледнеет.

— Мы что-то сделали не так для Омни?

— Нет. Всё хуже.

— Хуже? — беспокоится она.

— Да. Наш тайный брак больше не тайный. Наши родители все еще в городе и, вероятно, скоро приедут.

— Вот дерьмо!

— Да, это мягко сказано. Так что вставай, моя душа.

— Когда они приедут? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, в ближайшие пятнадцать-двадцать минут.

Она стонет.

Я добавляю:

— О, и мои дяди видели моё клеймо.

Она смотрит на мою руку, а затем хватает ее в ужасе.

— Шон, это выглядит отвратительно. У тебя начнётся заражение!

— Все в порядке, — успокаиваю я.

— Нет, не в порядке, — она вскакивает с кровати, тащит меня в ванную.

Я смотрю на ее задницу.

Моя жена, та еще горячая штучка.

Она наклоняется и роется в моем шкафу.

Я подхожу к ней, кладу руку ей на бедро и предлагаю:

— Можешь остаться в этой позе, если хочешь.

Она смеётся, выпрямляется с бутылочкой перекиси водорода, произнося:

— Сейчас не до этого.

— Кто сказал?

— Я. А теперь дай мне свою руку.

— Будет больно, — признаюсь я.

Она выгибает брови и заявляет:

— Я Не думала, что страшный и ужасный Шон окажется такой неженкой.

Я усмехаюсь.

— Посмотрим, как ты запоёшь, если я плесну перекись на твоё клеймо.

Она ничего не говорит, но губы ее дергаются. Она хватает мою руку, держит ее над раковиной и выливает на неё содержимое бутылочки.

Я вздрагиваю.

Она сдерживает смех.

Моя рана начинает пузыриться пеной.

Зара берет пачку туалетной бумаги, промокает ее насухо, затем аккуратно покрывает ее мазью. Она плотно оборачивает ее новой пленкой. Затем она хватает мою руку и целует мои костяшки пальцев.

— Вот так. Гораздо лучше.

Тепло наполняет мою грудь. Я смотрю на неё.

Она нервно спрашивает:

— Почему ты смотришь на меня так, будто я сделала что-то не так?

Я вдруг выпаливаю:

— Твой отец убьёт меня за то, что я не спросил его разрешения жениться на тебе.

Она кивает.

— Да. И твоя мама будет в ярости, что её не пригласили.

— Точно, — соглашаюсь я.

— Ну что ж, остаётся одно, — она включает душ.

— Что это? — спрашиваю я.

— Душ. — Она ухмыляется и входит внутрь. Она начинает закрывать дверь, но затем останавливается. Она высовывает голову. — Ты зайдешь или останешься там?

Я усмехаюсь, чувствуя как мой член твердеет.

К черту. Пара минут у нас точно есть.

— Почему бы и нет? — говорю я и захожу внутрь, прижимая ее к кафельной стене, пока она смеётся.

ГЛАВА 20

Зара

Мы выходим из душа и вытираемся. Как только я захожу в спальню, мой телефон звенит.

— Добро пожаловать в мой мир, — бормочет Шон.

Я бросаю взгляд на экран и тяжело вздыхаю. Приходит новое сообщение.

Папа: Моя прекрасная figlia (прим. пер. с итал. «дочь»). Скажи мне, что это фотошоп.

На экране появляется скриншот, на котором мы с Шоном целуемся после произнесения клятв, а его обручальное кольцо отчетливо видно.

Мое сердце уходит в пятки. Я могу только представить себе разочарование и боль, которые должны чувствовать мои родители из-за того, что мы с Шоном сделали за их спинами.

Я оставляю телефон возле кровати и возвращаюсь в ванную. Я роюсь в шкафу Шона и кричу:

— У тебя есть фен?

— Нет. Но ты ищешь это? — Он появляется, держа в руках мой фен для укладки волос с высокомерным выражением лица.

— Спасибо! — Я поднимаюсь на цыпочки и чмокаю его в губы.

Он похлопывает меня по попе.

— Собирайся быстрее. Я уверен, они скоро будут здесь.

Я закатываю глаза, но внутри всё сжимается.

— О, будет весело.

— Ага, — усмехается он и выходит из ванной.

Я подключаю фен и включаю его. Проходит всего несколько минут, как в ванную заходит Фиона.

Её зеленые глаза сверкают племенем от ярости.

Я вздрагиваю и тихо говорю:

— Привет...

— Даже не вздумай говорить мне «привет»! Как ты могла мне лгать? — обвиняет она.

Я качаю головой.

— Я не лгала. Всё не так, как ты думаешь.

— Не так? — она показывает мне экран своего телефона с той же самой фотографией, что прислал мой отец.

— Фиона, я не хотела...

— Ты не хотела что? Спать с моим братом за моей спиной и многократно врать мне? В тайне выйти за него замуж, без присутствия ни одной из наших семей? — бросает она. Слезы наполняют ее глаза. Она усиленно моргает.

Я кладу руку ей на плечо.

— Фиона...

Она отдергивает плечо назад.

— Не трогай меня сейчас, Зара.

Чувство вины съедает меня.

— Послушай, это просто...

Она наклонила голову и посмотрела на меня в замешательстве.

— Что? — нервно спрашиваю я.

Она указывает на меня.

— Почему у тебя плёнка на шее?

Вот дерьмо.

Она смотрит в зеркало, и выражение ее лица сменяется на ужас.

— Это что, кровь?

Я отхожу от зеркала.

— Послушай...

— Что это такое? — она визжит, пытаясь развернуть меня, но я отступаю назад.

— Зара, что ты с собой сделала? — в ужасе спрашивает она, сменяя гнев на беспокойство.

Шон заходит в ванную комнату.

— Я же сказал тебе прекратить врываться в мою квартиру, иначе я закрою тебе доступ. Ты должна звонить в звонок и ждать, пока я открою.

Фиона вскипает, поворачиваясь к нему и бьет его в грудь.

— Ты сейчас не имеешь права мне это говорить.

— Не приходи в мой дом и не веди себя здесь, как хозяйка, — говорит он.

Она кипит от злости.

— Не смей делать вид, что то, что вы сделали, нормально.

— Что именно мы сделали? — спрашивает он.

— Шон, не надо, — предупреждаю я, зная, что я никогда не могла вмешиваться в их ссоры.

Они уставились друг на друга с вызовом. Фиона качает головой.

— Ты отвратителен.

— Почему это?

— Ты женился на Заре.

— О, значит, Зара отвратительна? — с вызывающей ухмылкой спрашивает он, скрестив руки. — Позволю себе не согласиться. На самом деле, я нахожу Зару весьма аппетитной.

— Ты отвратителен, — сквозь зубы произносит она.

— Перестаньте, — одёргиваю их я.

Фиона замечает его руку, хватает её.

Он морщится.

— Ай!

Ее голос снова повышается.

— Что, черт возьми, это такое, Шон? Почему у тебя тоже пленка и кровь, как у Заре?

Он отдергивает руку.

— Это не твое дело.

— Нет?

— Нет, — говорит он, сжимая челюсти и глядя на неё сверху вниз.

Я пробую снова, смягчая тон.

— Фиона, давай пойдем в другую комнату, сядем и спокойно поговорим.

Она поворачивается ко мне, полная ярости.

— Ты не думаешь, что это нужно было сделать ДО того, как ты тайком вышла замуж за моего брата? И лгала всем снова и снова, включая меня?

Меня пробирает дрожь. Я ненавижу, что солгала ей, даже если это была не совсем ложь. Между Шоном и мной всегда что-то было, и она это знала. Сколько бы я ни пыталась убежать от этого, всё случилось. Так что теперь нам придется с этим разобраться.

— Пожалуйста, давай поговорим, — предлагаю я.

Шон фыркает:

— Да, и убирайся из нашей ванной.

Она разворачивается к Шону.

— Ты нарываешься.

Он с самодовольной улыбкой отвечает.

— И что ты сделаешь, Фиона? То, что мы с Зарой сделали, уже сделано. Это не твое дело.

— Не мое дело?

Он ухмыляется.

— Ага. Не твоё дело, кто в моей постели и в моём доме.

— Она не просто в твоей постели, Шон. Теперь она твоя жена. Ты хоть понимаешь, что это значит? — кричит Фиона.

Шон замолкает и молча смотрит на неё.

Она права. То, что мы сделали, имеет последствия. Они глубже, чем то, что мы с Шоном едва успели осознать.

Шон выходит из комнаты как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь. Он поворачивается обратно, язвительно бросает:

— Спасибо, что отправила эту фотографию семье Зары, сестренка.

Фиона в изумлении раскрывает глаза.

— Я не отправляла никаких фотографий семье Зары. Я бы никогда не принесла боль её родителям.

— Правда? А выглядишь ты сейчас довольно неадекватно. Ты уверена, что не отправила хоть одно малюсенькое сообщение? — насмехается он.

— Нет, не отправляла, — настаивает она. — Так что тот, кто послал мне это, должен был отправить это им. Кто вообще мне это послал? — спрашивает она.

Шон ничего не говорит.

Она снова смотрит на меня с новой болью в голосе.

— Ну, кто там был? Кто получил приглашение, если меня не было?

— Фиона, пожалуйста. Давай поговорим об этом спокойно.

Громкий стук наполняет воздух. Голос моего отца гремит:

— Открой эту дверь сейчас же, Шон О'Мэлли! — За этим следует еще больше стука.

— Шон, открой дверь, — прошу я.

Мой отец предупреждает:

— Выходи, ублюдок, пока я не вышиб дверь.

— Шон! — Я толкаю его в грудь.

Он тяжело вздыхает и бормочет:

— Да начнутся игры.

— Это не игры! — резко отвечает Фиона.

Шон игнорирует её и идёт в другую комнату. Мы следуем за ним.

Через секунду папа врывается в фойе. Его кулак сжимает рубашку Шона, в то время как тот пятится назад, хотя я уверена, что если бы дело дошло до драки, Шон мог бы ему навредить. Может, когда мой отец был в расцвете сил, всё было бы иначе, но сейчас он уже не так молод.

Я кричу:

— Папа, не надо!

— Не надо? — плюется он, глядя на меня. — Не надо убивать человека, который украл невинность моей дочери?

Я стону.

— Папа, остановись. Ты перегибаешь.

— Перегибаю? Он взял мою прекрасную figlia (прим. пер. с итал. «дочь») и женился на ней за моей спиной. Даже не спросив моего разрешения!

— Папа...

— Лука, отпусти его, — приказывает мама, но её глаза полны боли и злости. Я их не виню.

Гнев в глазах папы усиливается. Он рычит:

— Я не отпущу его, stellina (прим. пер. с итал. «звездочка»). Я поступлю с ним так, как поступают все отцы с мальчиками, которые не могут стать мужчинами и соответствовать традициям. Как ты посмел нарушить правила, прежде чем просить мою дочь выйти за тебя замуж!

— Папа, остановись, — говорю я, в тот момент как Данте и Бриджит заходят.

— Как ты мог, Шон? — выкрикивает Бриджит, полная боли, как и моя мама.

— Потому что он гребаный идиот, — отвечает Фиона.

— Тебя никто не спрашивал — резко отвечает Шон.

Папа крепче сжимает рубашку Шона, поднимая его на цыпочки, и я знаю, что Шон может дать отпор. Я не знаю, почему он этого не делает. Думаю, это из уважения к моему отцу, что я ценю, но я также хочу, чтобы папа отпустил его.

Поэтому я подбегаю и проталкиваюсь между ними. Я требую:

— Папа, прекрати.

Он смотрит на меня сверху вниз, затем медленно отпускает Шона. Он моргает, и боль наполняет его голос.

— Моя прекрасная figlia. Как ты могла так поступить? Неужели мы с твоей матерью не заслужили быть на твоей свадьбе? Неужели я настолько ужасен, что не заслужил сам выдать тебя замуж? — Он поворачивается и рычит на Шона: — Или разрешить этому ублюдку вообще просить твоей руки?

— Папа, пожалуйста, — умоляю я.

— Лука, успокойся. Сегодня не время для сердечных приступов, — обеспокоенно говорит мама.

Он бросает на неё взгляд, полный разочарования.

— Это неправильно, Шанель.

Её глаза наполняются печалью. Она подтверждает:

— Никто и не говорит, что это правильно. В особенности я.

Данте вмешивается глухим голосом.

— У тебя тоже есть клеймо в виде черепа, Зара?

У меня по коже бегут мурашки.

Папа бледнеет, глаза его расширяются. Он опустошенным голосом качает головой и ахает:

— Зара. Нет.

Я смотрю на Шона, не зная, что ответить.

— Почему у тебя плёнка на шее? — снова спрашивает Фиона, а затем приказывает: — Сними ее.

— Нет, — отвечаю я и подхожу ближе к Шону.

Он обнимает меня за талию.

— Что ты с собой сделала? — спрашивает мама, затем подходит ко мне сзади, дергает за плёнку и вскрикивает: — Боже мой, твоя прекрасная кожа!

Я вздрагиваю от резкой боли в шее.

— С Зарой всё в порядке, — настаивает Шон, притягивая меня ближе. — Всё хорошо. Вам всем нужно успокоиться.

— Во что ты втянул мою дочь? — сквозь зубы спрашивает папа, глаза его налиты гневом.

У меня бешено стучит сердце.

Шон утверждает:

— Мы просто нанесли на себя рисунок, который придумал мой отец. Ничего особенного.

— Ничего особенного? — рычит Данте.

Бриджит хватает Шона за руку, плача.

— Зачем ты это сделал? Я же просила тебя не делать этого!

— Ты никогда не говорила мне, чтобы я этого не делал, — возражает Шон.

Ее лицо краснеет от ярости.

Фиона спрашивает:

— Почему вы говорите о моем отце?

Шон игнорирует ее вопрос и задает свой собственный.

— А почему тогда вы все так паникуете? Если это клеймо ничего не значит, то почему тогда вы так себя ведёте?

— Согласна, — добавляю я, размышляя о том, что мой отец и Данте знают о черепе.

В комнате воцарилась тишина.

Никто ничего не говорит.

Наконец Фиона нарушает молчание:

— Мама? Мне нужны ответы.

У Бриджит в глазах наворачиваются слёзы. Она качает головой.

Данте притягивает ее к себе, утверждая:

— Твой брат и Зара совершили глупость. Вот и все.

— Какое отношение это имеет к папе? — спрашивает она.

Шон говорит:

— Фиона, ты помнишь череп на руке папы?

Она хмурит брови.

— Может быть... Я не знаю. Я... — Стыд заполняет ее лицо, и она опускает глаза.

Шон тихо заканчивает за неё.

— Ты многое уже не помнишь, да?

Из ее глаз текут слезы. Она вытирает их и виновато смотрит на Шона.

Он смотрит на неё с сочувствием и говорит:

— Я понимаю.

Она шмыгает носом.

— Почему это имеет значение?

Шон поднимает руку.

— Этот череп был выжжен у отца на руке. У меня такой же, и у Зары тоже, но у неё он на шее.

Мама резко говорит:

— Ты клеймила себя? Что заставило тебя пойти на это?

Меня мучает ещё большее чувство вины. Я ненавижу, что не могу объяснить им всё. Но меня также беспокоит, что они явно знают больше о том, чем занимался отец Шона.

Бриджит строгим голосом повторяет:

— Я же говорила тебе не делать этого.

— Нет, не говорила. Я никогда не обещал, что не сделаю это, — утверждает Шон.

— Ты прекрасно понимал, что я имела в виду, — добавляет Бриджит.

Данте предупреждает:

— Перестань играть в игры со своей матерью, Шон.

Лицо Шона становится жёстким. Он притягивает меня ближе.

— Что сделано, то сделано. Зара и я теперь женаты. Мы выжгли на себе метку моего отца как дань уважения ему. Вот и все. Это личный момент между Зарой и мной, и в этом нет ничего страшного. Если, конечно, вы все не скрываете от нас что-то ещё?

Фиона, Шон и я уставились на родителей.

Мой пульс резко учащается.

Чем дольше они молчат, тем больше я убеждаюсь: они что-то знают.

— Вы совершили огромную ошибку, — заявляет Данте.

Шон высокомерно отвечает:

— Да? Почему же? Ты знаешь что-то о моем отце и хочешь мне рассказать?

Данте бросает на Шона вызывающий взгляд, а затем добавляет:

— Если твоя мать не хотела, чтобы ты носил это на себе, то тебе следовало уважать ее волю.

Шон выпаливает:

— Тебе легко говорить. Твой отец не умер, когда ты был ребенком. Он все еще жив, и ему уже за девяносто.

Данте стискивает челюсти.

Мой отец спрашивает:

— Во что ты втянул мою дочь?

— Он ни во что меня не втянул, папа. Мы приняли решение вместе.

— Ты решила разрушить свое тело? Выйти замуж без присутствия матери и меня и обменяться клятвами с мужчиной, у которого не хватило смелости спросить моего благословения? — кипит он.

— Да, возможно, мы сделали это не идеально. Но Шон прав: уже все сделано, — настаиваю я.

Папа рычит:

— И это все? От нас всех ждут, что мы будем вести себя так, будто это нормально? А вы двое... — Он указывает на нас. — Вы разбили сердца своим матерям. Теперь мы должны закрыть на это глаза?

Я вздыхаю.

Шон крепче прижимает меня к себе. Он отвечает:

— К сожалению, именно так и будет. Иначе вы просто потеряете нас.

Я ахаю.

— Шон, не говори так.

— Ты думаешь, что теперь можешь вычеркнуть мою дочь из моей жизни? — рычит отец.

— Нет. Но ты ведешь себя так, будто это предательство. Как будто то, что мы с Зарой поженились, это худшее, что могло случиться. Я имею в виду, что есть парни намного хуже меня, Лука.

Мой отец гремит:

— Не смей говорить со мной о том, достоин ли ты руки моей дочери!

— Папа! Шон! Пожалуйста, — умоляю я.

Фиона вмешивается:

— Зачем Шон поставил тебе это клеймо, Зара? Какова настоящая причина? Он был и моим отцом. Я хочу знать.

— Фиона, это ничего не значит. Просто рисунок, который придумал твой отец. Он его нарисовал и был одержим им. Просто готический рисунок, — настаивает Бриджит.

Фиона разворачивается к матери.

— Если это ничего не значит, почему ты просила Шона этого не делать?

В глазах Бриджит вспыхивает гнев. Она указывает на нас.

— Посмотри, во что они превратили свою кожу. Ты думаешь, я хотела, чтобы моего сына клеймили? И Зара! Твоя прекрасная шея. Как ты вообще выдержала такую болью?

Шон с гордостью заявляет:

— Она справилась с этом очень достойно! Намного лучше, чем я.

Я смотрю на него, и усмехаюсь, выпаливая:

— Ты вел себя как ребенок.

Он подмигивает мне.

Бриджит рычит:

— Вы двое думаете, что это смешно?

Я хмурюсь.

— Нет, но... — Я снова смотрю на Шона. — Ну, был слабаком, в отличии от меня. — Я сдерживаю улыбку.

— Это не смешно! — кричит папа, его лицо багровеет.

Я вздрагиваю.

Шон сжимает мою талию.

— Нет, это не смешно. Но вот что будет: мы с Зарой теперь муж и жена. Вы можете либо принять это, либо нет. Это ваш выбор. Мы бы хотели, чтобы вы порадовались за нас. Мы дружим уже долгое время.

— Ты выбрал не ту дочь, чтобы сделать это, — негодует отец.

— Лука, ты же знаешь, что никто не позаботится о Заре лучше меня. Ни один мужчина не сможет защитить ее лучше от наших врагов. И ты не можешь этого отрицать.

— Это говорит мужчина, нет, мальчишка, который заставил ее изуродовать своё тело! — выпаливает отец.

Шон фыркает.

— Я не мальчишка, и ты это знаешь.

— Я не изуродована! — протестую я.

— Ты намеренно обожгла своё тело! Ради чего?! — кричит мама, слезы текут по ее щекам.

— И он меня не заставлял. Я сама этого хотела, — добавляю я, чувствуя, как вина с новой силой давит на меня.

Шон делает глубокий вдох и говорит:

— Я теперь муж Зары. За ней больше нет слежки, за исключением той, которую я сочту необходимой. С этого момента она моя жена, и я должен о ней заботиться.

— Чёрта с два, — взрывается папа.

— Шон, — тихо предупреждает Данте.

— Ты не имеешь права решать, что делать с безопасностью моей дочери, — негодует отец.

Шон распрямляется:

— Я решаю. Она — моя жена, нравится вам это или нет.

— Она — моя дочь! — рычит папа.

Решительность звучит в голосе Шона.

— Верно. И именно поэтому мы хотим, чтобы вы были частью нашей жизни. Но она моя жена, и я буду защищать ее отныне. Вопросы есть?

Папа делает два шага вперёд, но Данте встаёт между ними, предупреждая:

— Лука, остынь.

— Не смей говорить мне, чтобы я успокоился, когда речь идет о моей дочери, — рявкает папа.

— Сейчас все слишком накалено. Мы всё обсудим позже, — утверждает Данте.

— Мама, я хочу знать то, что ты мне не рассказываешь об этом черепе и папе. Я заслуживаю знать правду, — настаивает Фиона.

Бриджит вздыхает, качая головой.

— Нечего рассказывать. Всё, что я говорила Шону, правда. Это был просто рисунок, которым он был одержим, а затем выжег его на своем теле.

— Ты снова лжешь? — обвиняет Фиона.

Лицо Бриджит вытягивается, наполняясь новой порцией боли.

Данте указывает пальцем на Шона и Фиону.

— Вы должны перестать терзать мать. Вы знаете, почему вашей матери приходилось лгать вам все эти годы, и с тех пор она вам не лгала. Она не заслуживает вашего неуважения.

— Тогда расскажи правду, — настаивает Фиона.

— Я говорю правду, — кричит Бриджит.

Мама вмешивается:

— Я думаю, Данте прав. Все сейчас на взводе. Нам всем нужно остыть, Немного времени чтобы все это осмыслить. Лука, пойдем.

Папа смотрит на неё, не двигаясь.

Она смягчает тон и кладет руку ему на бицепс.

— Пожалуйста, Лука, пойдем.

Он, наконец, сдаётся. Бросает на Шона злой взгляд, на меня печальный, полный разочарования.

Он бормочет:

— Моя прекрасная figlia, — качает головой, и они уходят.

Моё сердце сжимается. Как бы я ни злилась на родителей, я никогда бы не захотела причинить им боль. А теперь именно это и произошло.

Данте говорит:

— Бриджит, пора идти.

Она плача переводит взгляд с Фионы на Шона.

— Всё, что я делала, было ради вас. Хотела бы я, чтобы вы поверили мне.

Шон вздыхает.

— Мы верим тебе, мама. Мы всегда верили тебе после того, как все стало известно.

— Только у нас остались вопросы, — добавляет Фиона.

Боль, страх и ужас отражаются на лице Бриджит.

Я этого не понимаю. Я знаю только то, что мне рассказали Фиона и Шон, немногое. Бриджит утверждала, что прятала их, что ей запрещали возвращаться в Чикаго, а если бы она ослушалась, её бы убили. О'Мелли простили её, когда узнали правду, и убедили Шона и Фиону сделать то же самое.

Однако Шон и Фиона всегда хотели узнать больше подробностей о том, кто эти люди, угрожавшие ей, и что случилось с их отцом. Она никогда не предоставляла им эту информацию, как и никто другой. Поэтому я могу понять их разочарование.

— Бриджит, пошли, — командует Данте, целуя её в лоб, бросает на Шона злой взгляд, мельком смотрит на мою шею, качает головой и уводит её.

Фиона не двигается.

Я подхожу к ней.

— Фиона.

Она резко оборачивается ко мне.

— При чём здесь мой папа?

Я качаю головой, пожимаю плечами и снова вру.

— Это просто рисунок, который Шон вспомнил и предложил нам сделать на себе.

Она смотрит на меня так, словно видит меня насквозь.

— Знаешь, что самое безумное, Зара?

У меня мурашки по коже.

— Что?

— Я доверяла тебе всю свою жизнь. Никогда не считала тебя лгуньёй. Но теперь я вижу, как ошибалась. — Она бросает взгляд на Шона. — А ты? — Слеза скатывается по ее щеке. Она усмехается. — Вы стоите друг друга. Поздравляю.

— Фиона! — в один голос воскликнули мы с Шоном.

Она уходит, а я стою, замерев на месте, осознавая, сколько боли мы причинили своим поступком.

ГЛАВА 21

Шон

На следующий день

По телу пробегает дрожь, и я стону.

— Именно так, душа моя.

Зара ухмыляется, замедляя свои движения.

— А что насчет этого?

— Я сказал не останавливаться, — шлёпаю её по попке, но не сильно.

Она взъерошивает мои волосы, продолжая так же мучительно медленно скользить своей киской по моему члену, проведя языком по моим губам.

Я хватаю ее за затылок и заставляю продолжить поцелуй, пока она не начинает всхлипывать и дрожать вокруг моей эрекции.

Хватаю её за бедро, бормочу:

— Ты маленькая вредина.

Она хихикает.

Я начинаю двигать её быстрее, вгоняя себя глубже.

— Шон, — выдыхает она, ее веки трепещут.

Я шлёпаю её по заднице сильнее, и она стонет, ее тело содрогается на мне.

— Тебе это нравится, — подначиваю её, снова шлёпая, одновременно толкаясь в неё.

— Блять! — выкрикивает она, закатывая глаза.

— Вот что бывает, когда ты ведёшь себя как непослушная маленькая вредина. Я должен напомнить тебе, кто здесь главный, — рычу сквозь зубы, толкаясь так сильно, как только могу, когда наши тела сливаются в поту.

— Ш-Шон! — заикаясь, вскрикивает она, её лицо заливается румянцем.

Я в последний раз с силой опускаю её на свой член, и воздух разрывает её громкий стон. Она падает на меня, дрожа в конвульсиях.

Я прижимаю ее к себе, ускоряя её движения, закрываю глаза, бормочу:

— Сексуальная маленькая вредина.

— Шон, — едва слышно шепчет она, уткнувшись лицом мне в грудь.

И всё просто ахуенно.

Она — совершенство.

Я до сих пор не могу поверить, что Зара моя жена. И я ни секунды не трачу зря.

Адреналин заполняет мои клетки, они вот-вот лопнут от напряжения.

Я снова шлёпаю её, мой пульсирующий член уходит ещё глубже в её киску.

Она стонет, её веки дрожат.

— Вот так, — хвалю я, чувствуя, как твердею внутри неё, заставляя её дрожать сильнее и всхлипывать.

Токи наслаждения разрывают мои нервы, эндорфины молнией проносятся по позвоночнику, а яйца сжимаются.

Раздается звонок в дверь.

Ее глаза распахиваются.

— Пусть уходят, — заявляю я, поднимая и опуская ее бедра.

Снова раздается звонок в дверь, и громкий стук наполняет воздух.

Я кричу:

— Да отъебитесь уже!

Ее глаза расширяются.

— Давай, душа моя. Ещё чуть-чуть. — уговариваю её, толкаясь сильнее и шлёпая по попке.

— Шон, я... Ох, черт! — Ее глаза снова закатываются, а тело содрогается сильнее, чем когда-либо. Ее возбуждение заливает мой таз.

— Ты чертовски непослушная маленькая вредина! — хвалю её.

Из дверного звонка непрерывно доносятся звонки и сильные удары.

— Отвалите! — снова кричу я, и в этот момент мои яйца взрываются. Адреналин вырывается из меня, я стону, продолжая двигаться, пока не отдаю ей всё до последней капли.

Ее дрожь постепенно утихает.

Мы пытаемся отдышаться, в то время как звонок в дверь и стук всё ещё продолжается.

— Господи Иисусе. Да провалитесь вы уже! — снова кричу я.

Все ещё покрасневшая, Зара поднимает голову и морщится.

— Может, всё-таки откроем?

— К черту их, — бурчу я, прижимая её губы к своим.

Она хихикает мне в губы.

Но звонок и удары не прекращаются.

Я отрываюсь от её губ, раздражённо рыча:

— Да чтоб вас!

Она слезает с меня и встаёт.

— Куда ты идешь? — спрашиваю я.

Она хватает халат и накидывает его.

— Пойду посмотрю, кто там.

— Какого чёрта, нет, — говорю я, вскакивая.

Она поднимает брови.

— Почему нет?

— Ты только что залила меня насквозь, — указываю я. — Моя жена не пойдет к двери, пахнущая так, будто ее только что трахнули.

Она ухмыляется.

— Правда? Хочешь поспорить?

— Не испытывай судьбу, — предупреждаю я.

Она начинает вальяжно идти к двери.

Я подхожу к ней сзади и прижимаю к стене.

Зара ахает.

— Ты держишь свою голую, сексуальную задницу, пахнущую соком твоей киски, в этой комнате.

Её губы дрожат от сдерживаемого смеха.

— Ты понимаешь, что теперь твоя кожа пропитана моим запахом?

Я ухмыляюсь.

— Ничего, позже ещё пропитаешь. Но из комнаты ни ногой.

Она хихикает.

— Хорошо, дорогой муженёк. Поторопись, пока кто-то не выломал входную дверь.

Я ворчу, раздраженный тем, кто снаружи. Я хватаю полотенце, обматываю его вокруг бедер и направляюсь к входной двери.

— Господи Иисусе! Прекрати это делать, — рявкаю я, затем резко распахиваю дверь и замираю.

Бёрн выгибает брови, насмехаясь:

— Что-то не так с твоим дверным звонком?

— Нет, с моим дверным звонком все в порядке. У тебя проблемы с пальцем?

— Ты не открывал.

— Я был занят, — отвечаю я.

Он усмехается, глядя на мое полотенце.

— Вижу.

— Что такого важного?

— А ты меня не впустишь?

Я ворчу:

— Ладно, входи. — я отступаю.

Он входит в прихожую, закрывает дверь и машет передо мной книгой, заявляя:

— Я принёс кое-что для тебя и твоей жены.

Моё нутро сжимается. Я не люблю сюрпризы от Преисподней. Может, когда-нибудь привыкну, но сейчас я им не доверяю. Поэтому я осторожно спрашиваю:

— И что же это?

— Это законы, которые написал твой отец.

Моя грудь сжимается, а сердце колотится быстрее. Я ошеломлённо смотрю на книгу.

Он снова трясёт ею, как приманкой, спрашивая:

— Ну, не хочешь узнать, какие законы он для нас установил?

Я смотрю на него, признаваясь:

— Даже не знаю, хочу ли. Похоже на ловушку.

Он щурится.

— Никакой ловушки, сынок.

— Точно? Ты в этом уверен? — спрашиваю я.

— Конечно. Зачем мне тебя обманывать?

— А почему бы и нет?

В его глазах появляется боль.

— Ты правда так обо мне думаешь?

Я молчу.

Он скрещивает руки на груди.

— Разве не я прикрывал твою спину все это время?

— Разве? — спрашиваю я, все еще с подозрением.

Гнев вспыхивает, заменяя боль. Он указывает на меня.

— Да. И твой отец был бы разочарован, увидев, что ты сомневаешься в моей верности, когда мы были так близки.

Явыпалил:

— Это ты говоришь, что были близки.

— Мы были близки, — настаивает он строгим тоном.

Я пристальнее изучаю его и спрашиваю:

— Тогда почему моя мать тебя не знает?

Его глаза расширяются.

— Ты спрашивал её обо мне?

Я качаю головой.

— Нет.

— И правильно. Ей не нужно знать. И тебе не стоит её спрашивать.

— Почему это?

— Потому что не стоит вовлекать маму в дела, в которые ей не следует вмешиваться, — утверждает он.

— То есть в книге ничего такого, о чём знала бы мама? Мой отец никогда даже не заикался обо всем этом? — спрашиваю я, не в силах поверить, и хватаю книгу.

Он колеблется.

Холодок пробегает по моей спине.

— А. Значит, есть что-то, о чем она знает?

Он пожимает плечами.

— Я не знаю, что происходит в браке.

Я усмехаюсь.

— Правда? Странно, почему-то кажется, ты многое знаешь о моём.

Он морщит лоб.

— Нет, не знаю, сынок.

Я молча сверлю его взглядом.

Он сдаётся первым:

— Вот правила. Вам с Зарой нужно выучить их наизусть. Их написал твой отец. У каждого закона есть причина, и будут моменты, когда эти правила вступят в силу. И однажды вы поймёте, зачем они нужны.

— Снова загадки, — огрызаюсь я.

— Я тебя обидел, дружище? — спрашивает он.

Я просто смотрю на него.

Он добавляет:

— Кажется, ты сегодня на меня зол.

Я думаю о его вопросе, затем вспоминаю все свои взаимодействия с ним. У меня нет причин злиться на Бёрна. Поэтому я извиняюсь.

— Мне жаль. Ты просто застал меня в неподходящее время.

— Правда? — Он смотрит на мое полотенце и отступает, ухмыляясь. Он говорит: — Извини. Ладно, сынок, наслаждайся медовым месяцем, пока можешь.

— Пока могу? — переспрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Конечно. В начале все трахаются как кролики. Потом жизнь вмешивается.

Я выпятил грудь, заявляя:

— Мой член не сдастся.

Веселье наполняет его глаза. Он усмехается.

— Надеюсь, ты единственный человек, который может подтвердить это утверждение, сынок. Если у тебя есть какие-то вопросы, дай мне знать. — Он поворачивается и уходит.

Я смотрю на книгу. Обложка чёрная, с тиснением черепа и цветов в золоте.

Открываю её, пролистываю страницы, затем закрываю дверь.

Зара выходит с полотенцем на голове и в шелковом халате, спрашивает:

— Кто это был?

— Бёрн.

Она склоняет голову.

— Кто такой Бёрн?

У меня внутри все оборвалось. Я понимаю, что никогда не говорил с ней о Бёрне. Она, должно быть, не знает, кто он.

Она вздыхает.

— Шон, только не говори, что ты опять собираешься от меня что-то скрывать. Нас обоих посвятили в Преисподнюю. Между нами не должно быть тайн.

Я колеблюсь.

Ее голос становится суровым.

— Шон, мы женаты. Из всех людей на свете только между нами не должно быть секретов.

Она права, решаю я.

— Бёрн, человек из Преисподней. Он утверждает, что был лучшим другом моего отца. Но мама его не знает.

Зара округляет глаза, а затем спросила:

— Ты ее спрашивал?

Я качаю головой.

— Нет. Но он сам сказал, что она не знает, и мне не следует ее спрашивать.

Зара спрашивает:

— А ты уверен, что он говорит правду?

— Нет, — признаюсь я.

Она закусывает губу, затем указывает на книгу.

— Что это?

Я сажусь за стол и отодвигаю стул.

Она садится рядом со мной.

— Он говорит, что это законы Преисподней, созданные моим отцом.

Зара потирает руки и сияет.

— Ооо, это должно быть интересно!

Я усмехаюсь.

— Ты сумасшедшая.

— Почему это?

— Не знаю. Есть вещи, от которых у меня внутри всё переворачивается, а ты превращаешь их в забаву.

— Ну, лучше знать, чем не знать, не так ли? — Она выгибает брови.

— Я не знаю. Так ли это?

— Думаю, да, — отвечает она и открывает обложку. Драматичным тоном зачитывает: — Добро пожаловать в Преисподнюю. Главная цель, занять место за столом. Каждый уровень представляет собой испытание, и только самые смелые и достойные могут занять место, которое им предназначено.

Я делаю глубокий вдох.

Она бросает на меня взгляд и дразняще шевелит бровями:

— Ты самый достойный и смелый?

— Без сомнения, — отвечаю я и быстро целую ее.

Она продолжает читать.

— Всегда будет 666 членов, у которых есть место за столом.

Я откидываю голову назад.

— 666?

— Ага.

— Разве это число не является знаком дьявола?

— И да, и нет. В Откровении это знак зверя, выходящего из моря, с семью головами и десятью рогами. Сказано, что он правит всеми народами и языками.

В моем животе просыпается беспокойство.

Она добавляет:

— Это символическая мировая политическая система.

— А я и не знал, что ты так осведомлена в истории символов, — поддразниваю я.

Она смеется, а затем говорит:

— Это также число ангела, представляющее духовное поощрение к переориентации. Мы часто сосредотачиваемся на тривиальных вещах, зацикливаясь на них до такой степени, что теряем из виду то, что действительно важно. Поэтому говорят, что когда вы видите 666, это ангел подталкивает вас переоценить ситуацию.

Я пристально смотрю на неё.

Она спрашивает:

— Что?

— Откуда ты всё это знаешь?

Она пожимает плечами.

— Мне просто интересно. Но в этом есть смысл, почему твой отец выбрал именно это число.

Я приподнимаю брови.

Она добавляет:

— Он соединяет обе идеологии.

Я в замешательстве спрашиваю:

— Как это?

— Ну, если он действительно хотел объединить враждующие семьи, то ему бы понадобилась новая политическая система, чтобы управлять семьями как единым целым. И, возможно, он думал, что плохие вещи происходят из-за того, что семьи утратили из виду то, что важно, и сосредоточились на тривиальных вещах. Я не знаю. Просто для меня это имеет смысл, — утверждает она.

Я обдумываю ее слова, а затем хвалю:

— Ты действительно очень умная.

Она хлопает глазами, сияя.

Я показываю на книгу.

— Что еще там написано?

Она продолжает:

— Запомните эти законы. Они — правила, которые будут вас направлять. Поначалу они могут показаться бессмысленными, но каждый из них призван защитить вас и ваших близких. Каждый из них гарантирует ваше выживание. Соблюдение их создаст мир во всей Преисподней и, в конечном итоге, за его пределами. Подпись: Шон О'Мэлли, Основатель.

Я касаюсь подписи отца, и по коже бегут мурашки, представляя, как он держал эту книгу и писал в ней. Я отворачиваюсь, когда в горле встает ком.

Зара кладет руку мне на бедро.

— Шон, ты в порядке?

Я делаю глубокий вдох и киваю, признавая:

— Да, но иногда это тяжело. Я так долго пытался похоронить воспоминания об отце. Хотел быть похожим на него, помнить его, но в то же время не хотел... Если это имеет смысл.

На её лице появляется сострадание. Она спрашивает:

— Может, нам стоит сделать перерыв?

Я качаю головой.

— Нет. Продолжай читать.

Она возвращается к книге, переворачивает страницу и объявляет:

— Всегда будет 666 членов, которые имеют место за столом. Откровение 13 относительно 666: Математические результаты «упоминания имени Бога напрасно» и «изменения времен и законов» требуют, чтобы за столом всегда было 666 членов, если только не произойдёт неостановимое нарушение баланса. В таком случае место должно быть заполнено на седьмую луну.

Признаюсь, я в замешательстве:

— Мне это кажется полной бессмыслицей. Математические последствия имени, времён и законов? У меня от этого мозг болит.

Она сдерживает улыбку и пожимает плечами.

— Я знаю. Но это то, что это символизирует, и то, что написал твой отец.

Я провожу рукой по лицу и спрашиваю:

— Ладно, а как насчет седьмой луны? Почему это важно?

Зара отвечает не сразу, а потом щелкает пальцами.

— Семь, тоже важное число, вроде 666.

— Да?

— Да. В Бытии 1 число семь представляет собой полноту и завершённость мира. Так что это имеет смысл.

Я бормочу:

— Или несчастье.

— Или удачу, — предлагает она.

На несколько мгновений между нами воцаряется тишина.

Губы Зары подрагивают.

— Твой отец увлекался колдовством?

— Насколько я знаю, нет, — отвечаю я, но неприятное чувство возвращается.

— Ладно, значит, седьмая луна. — Она переворачивает страницу и продолжает читать все правила.

Большинство из них посвящены верности и доверию братьям и сестрам. Затем мы доходим до поправки. Первоначальное правило гласило, что и мужья, и жены должны сидеть за столом. Мой отец добавил: «если только они не являются потомственными участниками», и написал рядом «поправка № 1».

У меня сводит живот. Я смотрю на Зару, чувствуя нарастающее беспокойство.

Она смягчает голос.

— Ты думаешь, твоя мама ничего не знала или всё-таки врала?

Моя грудь сжимается. Я признаю:

— Я хочу ей верить. Может, она не знала, а может, она не хотела в этом участвовать.

Напряжение наполняет воздух.

— Почему тогда отец вписал себя «по наследству», если считал это общество решением для мира между семьями? Разве он не хотел бы видеть маму рядом с собой?

Зара ничего не говорит, выражение ее лица полно сострадания.

— Она должна знать, — решаю я.

— Шон, ты не знаешь наверняка, — предупреждает она.

Я вскакиваю из-за стола.

— Я еду в Нью-Йорк.

— Сейчас? — удивляется Зара.

— Да, — я иду в спальню и накидываю на себя какую-то одежду.

— Шон, ты действуешь нерационально.

— Почему? Мне нужно поговорить с мамой.

— Шон, я не думаю, что твоя мама что-то знала. Похоже, ей тоже было больно постоянно вспоминать твоего отца и заставлять ее переживать его смерть. Это было нелегкое время для неё, знать, что ее мужа убили, и иметь двух маленьких детей, о которых нужно было заботиться одной.

Мое сердце забилось быстрее, а внутренности сжались.

— Да, я знаю, что ей было тяжело, но мне все равно нужно с ней поговорить.

— А что, если она ничего не знает, а ты заговоришь с ней о том, о чем не следует? Омни все равно узнают!

— Я придумаю, как поговорить с ней аккуратно, — заявляю я.

— Это невозможно.

— Возможно, — заявляю я, целую Зару в лоб и прохожу мимо неё.

— Шон, ты не можешь просто так улететь.

— Могу и я это сделаю, — заявляю я, выходя из квартиры.

Я пишу водителю в лифте. Через несколько минут я уже в машине, направляясь в частный аэропорт. Отправляю сообщение своему экипажу, чтобы он был готов, и когда мы останавливаемся на взлетной полосе, я быстро сажусь в самолет.

До Нью-Йорка лететь пару часов. Прямо с самолёта я еду в поместье семьи Марино.

Доступ на территорию у меня всё ещё есть, так что я быстро прохожу к главному входу. Там сталкиваюсь с отцом Данте — Анджело.

Его лицо светится радостью, когда он видит меня, и он ухмыляется.

— Шон! Что ты здесь делаешь? — Но он всё ещё в здравом уме и очень подвижен благодаря строгой программе тренировок и диете, на которой настаивает его дочь Арианна.

Я обнимаю его и отвечаю:

— Рад тебя видеть, Анджело.

Он обнимает меня в ответ и берёт мои щёки в ладони.

— Я нечасто вижу тебя. Я помню, когда ты был маленьким, а теперь посмотри на себя. Ты совсем вырос. Настоящий мужчина.

— Спасибо. Мама дома?

Он отпускает меня.

— Я думаю, она в гостиной.

Я киваю.

— Спасибо. Я найду тебя позже, хорошо?

— Конечно, — он похлопывает меня по руке.

Я прохожу мимо, направляясь по коридору и вхожу в гостиную.

Мама сидит за своим столом с ноутбуком. Она поднимает взгляд.

— Шон, что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с тобой. — я закрыл дверь.

Она встает. Ее лицо бледнеет.

— Что случилось? Что-то случилось с Фионой?

Я поднимаю руки.

— Нет, с Фионой все в порядке.

Она облегчённо вздыхает. Несмотря на то, что мы взрослые, и Данте всегда уверяет ее в нашей безопасности, она все равно беспокоится о нас.

Я беру её за руку и веду к дивану.

Мы садимся.

Она смягчает тон.

— Шон, я знаю, что все прошло не самым лучшим образом, когда мы были в Чикаго. Я пытаюсь думать о том, как вернуть все на круги своя, чтобы не было обид между нашей семьей и Марино. Я не хочу этого для вас с Зарой.

Мое сердце сжимается. Я признаю:

— Мы поступили неправильно. И мне жаль за это.

Её глаза блестят.

— Почему вы так поступили? Мы ведь любим Зару. Мы были бы счастливы за вас, если бы всё было правильно.

У меня сводит живот.

— Просто так получилось. Ты же знаешь, как это бывает с влюблёнными: тупые поступки.

Она хмурит брови.

— Ну, а когда вы начали встречаться? И почему всё держали в секрете?

Я уклоняюсь.

— Ты же знаешь, какая Фиона.

Мама кивает.

— Да, я знаю.

— Мам, мне нужно, чтобы ты сосредоточилась, хорошо?

— На чем?

— Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что ты знаешь о папе и черепе.

Она строго заявляет:

— Шон, я рассказала тебе всё, что знаю. Почему ты думаешь, что я что-то скрываю? Я не знаю. А если бы знала, то рассказала бы тебе. Но даже Данте говорит, что тебе не стоило наносить этот символ.

— Данте ничего не знает, — выпалил я.

— Перестань. Данте был для тебя вторым отцом. Ты любишь его как родного.

Чувство вины съедает меня. Она права. Я вздыхаю.

— Я знаю, но люди не придают большого значения пустякам. Так в чем же правда?

— Я рассказала тебе все, что знаю, — настаивает она, и в ее голосе и на лице слышится боль.

— Это не так, — обвиняю я.

Она начинает плакать. Слёзы, разочарование, боль и гнев на её лице.

— Мам, прости. Я не хочу тебя расстраивать.

Она шмыгает носом и смотрит в окно.

— Думать о твоём отце и его смерти очень тяжело. И мне никогда не нравился этот череп.

— Почему?

Она поворачивается ко мне.

— Он только приносил боль. Сначала при нанесении, всё воспалилось и было отвратительно. Потом он пошел и сделал татуировку. Мне это казалось самоуничтожением. Я никогда этого не понимала, Шон. А теперь ты тоже это сделал, но ты еще и нанес это на шею Зары. Как ты мог это допустить?

Меня переполняет еще большее раскаяние. Но я знаю, что не имею никакого отношения к этому решению. То, чего я хотел, не произошло. Это было вне моего контроля. Поэтому я добавляю:

— Я не заставлял Зару что-либо делать.

— Ты ее муж. Ты должен ее защищать.

— Я пытался, — говорю я и тут же жалею об этом.

Она пристальнее изучает меня.

— Ты пытался, Шон?

— Отговорить её... Но она сама захотела, — быстро лгу я.

Мама разочарованно качает головой.

Это разрывает мне сердце. Но я умоляю:

— Мне нужно знать всю правду.

— Я так устала от твоих обвинений в том, что я знаю что-то большее. Я была с тобой честна, — настаивает она и встает. Мама кладет руку на бедро и указывает на меня. — Ты никогда не умел оставлять вещи в стороне, Шон. Тебе нужно это делать, потому что я ничего не знаю. Я так устала от обвинений. Я беру на себя всю вину за то, что сделала, когда ты был ребенком, всю вину. Но это? Это не моя вина. — Из ее глаз текут еще слезы, и мне становится просто отвратительно.

Я встаю, решив, что она ничего не знает. Разочарованный, я обнимаю ее, добавляя:

— Извини. Я прекращу.

Она отступает и изучает меня.

— Правда, — лгу я.

— Иногда мне хочется, чтобы ты не был так похож на своего отца.

— В каком смысле?

Она делает несколько глубоких вдохов, а затем заявляет:

— Ты такой же упрямый. И это, как правило, доставляло ему неприятности. Так что будь умнее, Шон. Не копайся в вещах, которые не имеют к тебе никакого отношения, только чтобы навредить тем, кого ты любишь.

Я обдумываю ее слова.

Она добавляет:

— Но он также сделал все, чтобы защитить твою сестру, тебя и меня. Защищай свою жену, чего бы это ни стоило. Будь лучше, чем был.

Меня накрывает очередная волна вины. Я сдаюсь. Я клянусь больше не втягивать в это маму. Она ничего не знает, и по какой-то причине мой отец не хотел, чтобы она это знала.

ГЛАВА 22

Зара

Поздняя ночь. Я всё ещё не слышала ничего от Шона, поэтому пишу ему сообщение.

Я: Когда ты будешь дома?

Шон: Когда приеду.

Я: Серьёзно?

Ответа нет.

Я: Спасибо, что ведёшь себя как придурок, дорогой муженёк.

Я жду ответа, но он так и не приходит. Швыряю телефон в сумочку, потом иду в гардеробную и достаю лёгкий шарф. Аккуратно оборачиваю его вокруг шеи так, чтобы пленку не было видно.

Пишу сообщение своему водителю и выхожу из квартиры Шона. Нашей квартиры? Он подъезжает к тротуару как раз в тот момент, когда я выхожу. Я сажусь в машину, не дожидаясь, пока он откроет мне дверь, и прошу его отвезти меня к Фионе.

Это всего в нескольких кварталах отсюда. Поскольку у меня есть доступ к ее квартире, не проходит много времени, как я оказываюсь у ее двери. Я дважды звоню в звонок.

Наконец, она отвечает, пристально глядя на меня.

— Что тебе нужно, Зара?

Я прохожу мимо неё.

— Нам нужно поговорить.

— Зачем? Чтобы ты снова мне солгала? — обвиняет она.

Я вздыхаю.

— Фиона, всё очень сложно. Я не хотела тебе лгать. Мне жаль.

— Конечно, — она скрещивает руки. — Что-нибудь еще?

— Не будь такой.

Она смотрит на меня несколько секунд, потом говорит:

— Ладно. Но тогда скажи, что на самом деле означают эти черепа.

У меня сжимается живот.

Она добавляет:

— Я видела, как переживали наши родители, так что в этой истории есть еще кое-что. И если мой отец был в этом замешан, я хочу знать. Так что расскажи мне.

Я решаю больше не лгать ей. Ну, почти. Закрываю глаза и признаю:

— Фиона, я хочу рассказать тебе все. Хочу. Но не могу.

— Уходи, Зара.

Я открываю глаза.

— Пожалуйста, выслушай меня...

— Нет, это ты послушай меня. Я устала от лжи. Мне надоела эта секретность. Просто уходи. Сейчас же! — Она указывает на дверь.

— Пожалуйста. Ты же моя лучшая подруга.

— Странный у тебя способ это показывать, — говорит она. — А теперь уходи.

Я решаю, что лучше дать ей немного остыть.

— Ладно. Но я надеюсь, мы скоро сможем поговорить.

— Не надейся, — бросает она.

Я вздыхаю и ухожу. Я сажусь в лифт, но вместо того, чтобы остановиться на первом этаже, он останавливается на третьем. Двери открываются.

Валентина сияет, глядя на меня с другой стороны.

— Сюрприз!

В замешательстве я спрашиваю:

— Что ты здесь делаешь?

Она усмехается.

— Я бы хотела тебе это сказать. Но ты же знаешь, как тут всё устроено. Пойдём. — Она машет рукой, приглашая выйти из лифта.

Я выхожу.

Она ведет меня по коридору в другую часть здания. Там находится служебный лифт. Она достает ключ-карту и сканирует ее.

Двери лифта открываются.

Мы заходим внутрь, и она нажимает кнопку R. Лифт поднимается и затем открывается на крыше.

На площадке припаркован вертолет, его лопасти вращаются.

Она кричит:

— Надеюсь, тебе нравится летать.

— Серьёзно?! — перекрикиваю я ветер.

Она смеется и тянет меня к вертолету.

Ветер развевает мои волосы все стороны. Мы залезаем внутрь, пилот помогает нам устроиться. Он вручает нам наушники, и я надеваю свои. Затем он возвращается на своё место, готовится к взлёту и поднимает вертолёт с крыши.

Мы в воздухе всего несколько минут, прежде чем приземляемся на частном аэродроме. Выходим из вертолёта и заходим в частный самолёт.

Через несколько минут мы снова в воздухе.

Я спрашиваю:

— Куда мы идем?

Валентина вздыхает.

— Зара. Я никогда не знаю. Привыкай.

— Привыкать?

— Да. Ты привыкнешь ко многим вещам, о которых раньше и не думала, что привыкнешь.

— Серьёзно?

— Обещаю.

— Например?

Она пристально смотрит на меня, а затем заявляет:

— Ты научишься принимать неизвестность. Потому что, она всегда ведёт вперёд.

Я выгибаю брови.

— Почему мне никто никогда не дает прямого ответа?

Она смеется, а затем говорит:

— У нас есть немного времени, так что давай поговорим о чём-то другом... о чём-то важном.

Мой пульс учащается.

— У меня проблемы?

Ее губы дергаются.

— Нет, вовсе нет.

Я расслабляюсь, но тут меня охватывает новый страх.

— У Шона проблемы?

— Нет, — она хлопает меня по бедру. — Расслабься. Всё в порядке.

Я выдыхаю с облегчением.

Она внимательно меня разглядывает, и снова приходит то знакомое чувство.

Я выпалила:

— Почему у меня такое чувство, будто я тебя знаю, хотя я знаю, что никогда тебя не видела до той ночи?

Услышав мой вопрос, она выглядит нервной.

— Пожалуйста, скажи мне. И дай без загадок.

— Именно об этом я и хотела поговорить.

— Правда?

— Да. — Она открывает сумочку и достает фотографию. Я беру ее, и волосы на моих руках встают дыбом.

Это фотография женщины, девочки и моего отца. Я смотрю на неё с открытым ртом, затем резко поворачиваю голову к ней.

— Зачем ты снова даёшь мне это фото? Ты же знаешь, что я его уже видела.

— Да, но ты ведь хочешь получить ответы, верно?

Я киваю.

Она колеблется, затем заявляет:

— Моя мама сестра твоего отца.

Мой пульс учащается. Я заявляю:

— У моего отца были только братья. Последний умер в прошлом году.

Она качает головой.

— Нет, это неправда. И твой отец, и моя мать были близки.

— Так мы кузины?

Она улыбается.

— Да.

Я подозрительно спрашиваю:

— Почему я не знаю ни о тебе, ни о твоей матери?

Она делает глубокий вдох, а затем признается:

— Моя мать влюбилась в Марчелло Абруццо.

Мои глаза расширяются. Я бросаю:

— Абруццо — ужасные люди! Мой отец говорил мне, что они не уважают женщин. Что они даже торгуют ими!

Выражение ее лица становится жестче. Она сглатывает и кивает, подтверждая:

— Это верно, но не все из них такие.

Я осторожно произношу:

— Не знаю, могу ли я верить этому утверждению.

Боль наполняет ее глаза. Она утверждает:

— Это правда. И мой отец был совсем не похож на остальных!

Я замираю, и по моей коже пробегают мурашки.

Она пристально смотрит на меня, затем, понизив голос, продолжает:

— Он не был похож на других Абруццо.

Внутри всё сжимается. Война между Марино и Абруццо унесла бесчисленное количество жизней. Именно поэтому мне не давало покоя то фото, где мой отец выглядел счастливым в их окружении. Но в этой истории быть и другая сторона, и, возможно, мне следует дать Валентине кредит доверия.

Она добавляет:

— Я знаю, что это трудно принять.

— Да, трудно... но мой отец на фото действительно выглядел так, будто дружил с ними, — признаю я, все еще сбитый с толку.

— Да, он выглядел так, но на самом деле это не так, — утверждает она.

— Я не понимаю.

Она складывает для меня кусочки мозаики, заявляя:

— Этот ребёнок — я. Я хорошо знала твоего отца, когда была маленькой девочкой. Но он не доверял моему отцу. Он пытался заставить мою мать уйти от него, но она так и не сделала этого. Мой отец был хорошим человеком.

— Тогда почему мой отец хотел, чтобы она ушла от него? — спрашиваю я.

— Он был Абруццо. И твой отец отказывался верить, что кто-то из них может быть хорошим, — говорит она, и в ее голосе слышится боль, затем она плачет и добавляет: — Мы с матерью любили твоего отца. Но мы также любили моего отца. Он любил нас. А твой отец жил двойной жизнью.

Я оборонительно огрызаюсь:

— В каком смысле?

— Он был шпионом, которого внедрили в клан Абруццо, чтобы Марино получили о них информацию.

— Мой отец не предатель, — кипячу я.

— Для Абруццо он был именно таким, — утверждает она.

Мой желудок сжимается. Я смотрю на неё, желая защитить отца, но мне нужно переварить то, что она мне сказала. Чем больше я об этом думаю, тем больше вопросов возникает.

Она добавляет:

— Я не знала правды, пока не присоединилась к Преисподней. Я знала только, что твой отец был в моей жизни, а потом его внезапно не стало. Хотя никто из них не был со мной долго.

Я хмурю брови.

— Что ты имеешь в виду?

Она делает глубокий вдох.

— Как я уже сказала, мой отец не был типичным Абруццо. Он знал, что твой отец был шпионом, но вместо того, чтобы выдать его, он увез мою мать и меня в Италию. Мы скрылись в сельской местности. Он заставил маму поклясться, что она больше никогда не свяжется с твоим отцом. Взамен он стал контактировать только с Преисподней. Больше он не участвовал в делах Абруццо, разве что по приказу Омни.

Я ошеломлённо смотрю на неё.

Она молчит некоторое время, наблюдая за моей реакцией, а затем говорит:

— Мой отец присоединился к Преисподней, потому что верил в видение Шона О'Мэлли-старшего. Он хотел мира между семьями. Он хотел, чтобы я не боялась быть Абруццо или Марино.

— Именно поэтому отец Шона основал Преисподнюю?

— Да. Разве твой муж не рассказал тебе все, что знает? — спрашивает она.

Меня охватывает беспокойство.

— Нет, — признаюсь я, удивляясь, почему.

— Я уверена, что в итоге он бы так и поступил, — добавляет она.

Я отмахиваюсь от гнетущего чувства в животе, а затем предлагаю:

— Может, мы поговорим с моим отцом. Может, он и твоя мама...

— Она мертва. Мой отец тоже, — перебивает Валентина.

Я резко вдыхаю.

Она тяжело сглатывает.

— Все в порядке. Они погибли вместе в авиакатастрофе.

Мне становится жаль её. Я касаюсь ее руки.

— Валентина, мне так жаль.

Она выдавливает улыбку.

— Что есть, то есть. Но мой отец сидел за столом. И моя мать тоже.

— Это были Омни? — спрашиваю я.

— Да. И я всё ближе к тому, чтобы занять своё место. Как и ты, — она сияет от гордости.

Я удивлённо признаю:

— Я думала, ты уже сидишь за столом.

Ее губы дергаются.

— Спасибо за комплимент, но пока нет.

— Пожалуйста.

Я смотрю на закрытую шторку иллюминатора и спрашиваю:

— Так ты действительно не знаешь, куда мы идем?

— Нет. Мне известна только суть ситуации и свои приказы.

Я склоняю голову.

— Что будет, когда мы прибудем?

Она смеется.

— Не могу сказать до тех пор, пока мы не приедем, но за попытку плюсик.

Я ухмыляюсь.

— Заслуженно.

— Это точно. И прости. Я бы всё рассказала тебе, если бы могла, — заявляет она, а затем на мгновение пристально смотрит на меня. Наконец, она добавляет: — Очень приятно было встретиться и всё тебе рассказать.

Я улыбаюсь и беру ее за руку.

— Да, мне тоже. Я единственный ребёнок в семье, так что приятно узнать, что у меня есть родня.

— Так и есть, — тихо соглашается она.

Между нами повисает спокойная тишина.

И тут меня осенило. Я спрашиваю:

— На обратной стороне фотографии были имена: Аврора и Финция. Кто это?

— Аврора — моя мать. Мое настоящее имя Финция Валентина Абруццо. Мои родители стали называть меня Валентиной, когда мы переехали в Италию. Очень важно, чтобы никто не знал, что я Финция. Кроме Омни... ну, и теперь тебя, — объясняет она.

Я улыбаюсь.

— Красивое имя.

Она улыбается в ответ.

— Спасибо. Ты ведь сохранишь мой секрет, правда?

— Конечно.

Мы говорим в течение следующих нескольких часов о многом, но в основном о том, каким было наше детство. Когда мы, наконец, приземляемся, нас выводят из самолета и ведут по коридору, похожему на тот, который вел к моей инициации.

Только теперь нет спа-атмосферы. За дверью в конце коридора тёмная комната, освещённая только несколькими свечами.

Две женщины, очень похожие друг на друга, стоят в кругу из мерцающих огней. Их окружают лепестки черных роз. Они в длинных белых атласных платьях на тонких бретельках и босиком.

С одной стороны, от них небольшой прямоугольный бассейн. С другой стороны комнаты находятся семь обнажённых, подтянутых, хорошо сложенных мужчин.

У меня внутри всё сжимается. Я нервно смотрю на Валентину.

— Не волнуйся, они не для тебя, — шепчет она.

Что вообще происходит? Что я должна сейчас увидеть?

Валентина берет меня за руку и ведет к двум женщинам. Когда мы подходим к ним, она объявляет:

— Это Мария Абруццо, а это Амалия Марино. Они очень похожи, не правда ли?

— Очень.

Валентина утверждает:

— В их венах течёт одна кровь. Они сводные сёстры, у них одна мать.

— Ничего себе. Выглядят как близняшки, — вырывается у меня, но те не отвечают.

Обе девушки имеют оливковую кожу, тёмные волосы и глаза, острые носы и тонкие губы.

Амалия, может быть, на дюйм выше.

Валентина продолжает:

— Зара, предстоит выбрать, кто из них будет принят в Преисподнии.

Сердце колотится. Я смотрю на неё, вспоминая, что было в прошлый раз, когда кто-то не получил посвящения.

Она добавляет:

— Сначала они выберут, какой обряд хотят пройти. А потом ты решишь, кто этого достоин.

Я качаю головой.

— Я не знаю, как выбрать.

Валентина кивает.

— Конечно, ты знаешь.

— Почему мы не можем инициировать обеих? — спрашиваю я, надеясь на чудо.

В её глазах вспыхивает злость. Она кипит:

— Одна из них предательница. Она рассказала посторонним то, что должна была держать в тайне о Преисподней. Другая, нет. Она хранила наши секреты близко к сердцу. Она имеет право на посвящение. Так что ты должна выбрать.

Я смотрю на неё с открытым ртом.

— Ты справишься, — подбадривает она.

— Я не знаю, кто из этих женщин предательница.

Валентина прижимает палец к моим губам. Не имея возможности для переговоров, она утверждает:

— Просто доверься своей интуиции.

Мое беспокойство усиливается.

Она снова сосредотачивается на женщинах.

— Теперь, прежде чем Зара сделает выбор, вы должны сами выбрать ритуал. И это только ваш выбор. Если вы выживете, мы проведём именно тот ритуал, который вы выбрали.

Я кладу руку на живот. Желчь поднимается, и я ее сглатываю.

Пожалуйста, не заставляй меня снова кого-то убивать.

Пожалуйста, не заставляй меня снова кого-то убивать.

Пожалуйста, не заставляй меня снова кого-то убивать.

Я повторяю это снова и снова, но страх во мне растет.

Валентина указывает на бассейн.

Мужчина в белом халате и маске-черепе стоит на коленях у воды. Он что-то тихо и бессвязно скандирует.

Она заявляет:

— Вы можете выбрать Обряд Воды и Пламени. Это крещение в Преисподней. Или... — Она указывает на семерых мужчин.

Все они возбуждённо ласкают свои эрекции, на лицах запечатлены непристойные выражения.

Валентина продолжает:

— Или вы можете выбрать Обряд Связывания Плоти. Тогда эти семеро вобьют в тебя Преисподнюю.

Я смотрю на Валентину с открытым ртом.

— Не на меня смотри. Смотри на них, — приказывает она.

Я снова сосредоточусь на женщинах.

Мария окидывает взглядом каждого из мужчин с ухмылкой на лице.

— Я выбираю Связывание Плоти весь день и всю ночь. Можешь оставить себе Воду и Пламя.

Ее ответ поверг меня в шок.

Валентина одобрительно улыбается.

— Отличный выбор, хотя в Воде и Пламени нет ничего плохого. — Она поворачивается к Амалии. — А ты? Что бы ты выбрала? Нет правильного или неправильного.

Амалия смотрит на мужчин с таким же интересом, как и Мария. Она заявляет:

— Связывание плоти. Без сомнений.

Тон Валентины становится суровым.

— Выбор есть выбор. Это твой выбор. Тебя никто ни к чему не принуждает.

Амалия резко отвечает:

— Да тут и нет выбора. Вода или мужчины? Я всегда буду выбирать мужчин и ту силу, которую они могут привнести в мое тело. Я с нетерпением жду своего посвящения. — Она поднимает подбородок, ее взгляд скользит по семерым мужчинам, затем бросает вызывающий взгляд на Валентину.

— Хорошо сказано, сестра, — похвалила Мария, затем облизнула губы, взглянув на мужчин.

Меня охватывает еще больший шок.

Валентина поворачивается ко мне. Она объявляет:

— Пришло время выбирать, Зара. Кто предатель? Кто достоин носить череп и бороться за место за столом, даже если он никогда туда не попадет?

Меня охватывает тошнота. Я смотрю на Валентину.

— Я не знаю. Я не могу решить. Пожалуйста, сделай это за меня.

— Нет. — Она поднимает подбородок и расправляет плечи. — Ты должна это сделать. Это приказ от Омни, а не от меня. Ты должна научиться полагаться на свою интуицию и доверять ей.

— Валентина...

Она прикладывает палец к моим губам.

— Больше никаких возражений. Теперь выбирай.

Внутри все перевернулось. Я подхожу к Марии, изучая ее, кажется, целую вечность. Она не дрогнула, пригвоздив свой высокомерный взгляд к моему, пронизанному тревогой.

Я встаю перед Амалией, уделяя ей столько же времени, изучая ее. Она смотрит на меня с тем же выражением, но в какой-то момент в ее глазах что-то промелькнуло, и я поняла, что это чувство вины.

Валентина спрашивает:

— Кто?

Я не медлю. Я показываю на Амалию.

— Она. Амалия. Она виновата.

— Это ложь! — протестует она.

Лицо Валентины озаряется удовлетворением и гордостью.

— Хорошая работа. Ты права.

— Правда? — говорю я с облегчением.

— Да, — она поднимает руку и щелкает пальцем в воздухе.

Появляется мужчина с пистолетом Глок и протягивает его ей.

Меня переполняет страх.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Нет!

Она протягивает его.

— А теперь убей ее.

— Почему я? — спрашиваю я.

Она сочувственно смотрит на меня.

— Зара, не я устанавливаю правила. Это приказ Омни.

Амалия отступает на несколько шагов и кричит:

— Я невиновна! Она неправа!

Валентина усмехается.

— Я точно знаю, что ты сделала, и Зара на сто процентов права. — она поворачивается ко мне. — А теперь пристрели ее.

Не раздумывая больше, я направляю Глок, нажимаю на курок и стреляю Амалии прямо в сердце.

Она падает на пол. Ее кровь пачкает ее белое платье, собираясь вокруг неё.

Я смотрю на неё в шоке, чувствуя оцепенение, не понимая, как я могла снова совершить нечто столь ужасное.

Валентина разворачивает меня к мужчинам и шепчет мне на ухо:

— Она была предательницей. Ты молодец. А теперь давай продолжим и насладимся церемонией. Это то, что ты запомнишь, поверь мне.

Я смотрю на неё, едва не теряя равновесие.

Она подводит Марию к мужчинам.

Стена позади них открывается. Самая большая кровать, которую я когда-либо видела, вместе с секс-мебелью, цепями, наручниками и другими инструментами заполняет пространство.

Мария медленно выдыхает воздух изо рта.

Валентина спрашивает:

— Хочешь передумать?

Мария усмехается.

— Не говори таких гадостей.

Валентина улыбается. Она делает знак двум мужчинам.

Они делают шаг вперед и берут Марию за руки. Они ведут ее к кровати, остальные следуют за ними.

Валентина заявляет:

— Следуй за мной.

Я подчиняюсь, и она движется к остальным. Как только мы проходим мимо стены, она за нами задвигается.

Из пола поднимается откидывающееся кресло кинотеатра.

Валентина сияет, указывает на него и приказывает:

— Садись, дорогая кузина. Всё только начинается.

Я делаю, как она говорит, в то время как она идет к двери.

Я кричу:

— Подожди! А ты куда?

Она ухмыляется.

— Это не моя награда, а твоя. Наслаждайся. — она исчезает за дверью, оставляя меня в недоумении и неспособной отвести взгляд от того, что сейчас произойдет передо мной.

ГЛАВА 23

Шон

— Зара, — кричу я, входя в квартиру.

Она не отвечает на мои сообщения, и это начинает раздражать. Я понимаю, что она зла. Не стоило мне писать ей то, что я написал, но теперь она просто ведет себя по-детски.

— Зара, — снова зову я, но в ответ тишина. Сердце бьётся быстрее. Сердце начинает биться чаще. Я набираю её номер, звонок идет долго.

Её голос весело говорит:

— Вы позвонили Заре Марино. Пожалуйста, оставьте свое сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу. Спасибо! — после чего раздается гудок.

— Зара, позвони мне, — говорю я и вешаю трубку. Затем я захожу в сообщения.

Я: Зара, ответь мне. Прости, что повел себя как мудак. Просто дай знать, что с тобой всё в порядке.

Жду с бешено колотящимся сердцем. На мой телефон ничего не приходит.

Я пишу сообщение своей сестре.

Я: Я знаю, что ты на меня злишься, но ты не видела Зару?

Проходит минута, и я получаю ответ.

Фиона: Она была у меня несколько часов назад. Мы поссорились, и она ушла. А что?

Я: Ее нет дома.

Фиона: Может, она тебя бросила. Так тебе и надо.

Я: Если она даст о себе знать, сообщи мне.

Я звоню ее водителю.

— Где Зара?

Калоджеро отвечает:

— Шон, чем могу помочь?

— Где моя жена?

— Ваша жена? — переспрашивает он.

— Где Зара? — спрашиваю я, забывая, что не все знают, но удивляясь, что Лука не сообщил ему новости.

Он отвечает:

— Я высадил ее у Фионы. Она пока не выходила.

— Ты высадил ее несколько часов назад, — рявкаю я, чувствуя, как меня охватывает страх.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Да. Найди, блять, мою жену, — кричу я и вешаю трубку. Я меряю шагами квартиру.

Где она, черт возьми?!

Я звоню Фионе.

— Шон, отвали, — говорит она вместо приветствия.

— Это не смешно. Где Зара?

Она понижает голос.

— Шон, я же сказала тебе, что она ушла несколько часов назад.

— Ее водитель все еще ждет внизу. Она не вышла из здания, так где же она?

Моя сестра волнуется:

— Я не знаю. Она была здесь и ушла. Может, стоит позвонить Луке.

— Нет, не звони ее отцу. Я сам разберусь.

— Но ты даже не знаешь, где она находится, — отмечает Фиона.

— Я выясню. Если она не покидала здание, то далеко уйти не могла. — Я вешаю трубку, распахиваю входную дверь... и замираю.

Бёрн спрашивает:

— Хочешь узнать, где находится твоя жена?

— Где она?! — спрашиваю я в тревоге.

— Я отведу тебя к ней.

— Если кто-то хотя бы пальцем её тронул...

Он поднимает руки.

— Эй-эй-эй. Преисподняя не причиняет вреда своим членам. Ты должен это знать. Или ты не читал правила? — Он выгибает брови.

Моя паника начинает отступать, но не уходит полностью. Я рычу:

— Я серьезно, Бёрн, если кто-то ее тронет...

— Никто не тронет твою жену. А теперь пошли, — он делает несколько шагов по коридору.

Я следую за ним.

Мы заходим в лифт, и он нажимает кнопку крыши.

Я спрашиваю:

— Зачем мы идем на крышу?

— Там наверху вертолет.

— Серьезно?

— Да, — отвечает он.

Через несколько минут мы пролетаем над Чикаго, а затем приземляемся в частном аэродроме. Мы садимся в самолет, и снова иллюминаторы на окнах закрыты, так что я не ничего не видно.

Я спрашиваю его:

— Когда вся эта секретность исчезнет?

— Когда ты сядешь за стол, — отвечает он.

— Но ты ведь знаешь, что происходит, раз у тебя есть место?

— Да, сынок, я знаю. Но у меня нет места за столом, — заявляет он.

Меня охватывает шок. Я смотрю на него с открытым ртом.

Он спрашивает:

— Почему ты так удивлен?

— Ты утверждаешь, что был лучшим другом моего отца. Почему бы тебе не сесть за стол?

— Мне он не нужен.

Я откидываюсь назад.

Он усмехается, а затем заявляет:

— Не все решают занять свое место.

— Почему бы тебе не сесть? — настаиваю я.

— Не все из нас созданы для этого. Мне нравится моя роль. Так лучше. По крайней мере, для меня. Но ты... — Он указывает на меня. — Тебе суждено занять свое место.

Я смотрю на него.

Он садится и снимает свой потрепанный берет. Он проводит руками по своим растрепанным рыжим волосам, затем говорит:

— Если ты не возражаешь, я немного устал и собираюсь немного вздремнуть.

— Да, без проблем, — бормочу я.

Он откидывает сиденье и закрывает глаза. Вскоре он начинает храпеть.

Я смотрю перед собой, постукивая себя по бедру, размышляя о том, во что вовлечена Зара, и клянусь, что если кто-то к ней прикоснется, я его убью.

Наконец, мы приземляемся и выходим из самолета. Это похожий коридор, как и в ночь инициации.

Мы подходим к двери, и Бёрн останавливает меня, когда я начинаю поворачивать ручку.

— Подожди минутку, сынок.

Я смотрю на него, приподняв брови.

Он достает карманный нож и говорит:

— Возможно, тебе это пригодится.

Во мне вспыхивает тревога.

— Зачем? Что они делают с моей женой?

Он качает головой.

— Ничего. Но возьми это. Твой отец дал мне это. Пришло время тебе его получить.

Ком встает в горле. Я провожу пальцами по кельтским узорам и вижу надпись. На нем выгравировано О'Мэлли.

Бёрн говорит:

— Теперь, он твой.

— Спасибо.

— Прежде чем ты туда войдешь, тебе нужно кое-что знать.

— Что? — спрашиваю я.

— Идет церемония.

— Если с моей женой...

— Хватит! — рявкает он, и его щеки вспыхивают бордовым румянцем.

Я замолкаю.

— Церемония не для твоей жены. Она просто наблюдает за ней. Но если зайдёшь, не вмешивайся. Понял?

Я киваю.

— Понял.

— Хорошо, теперь ты можешь свободно перемещаться, но не прерывай Церемонию Связывания Плоти.

— Связывание плоти?

— Да. Скоро поймешь.

— Они там кого-то сжигают? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Не совсем, но там, наверное, будет довольно жарко. — Он подмигивает.

Меня охватывает смятение. Все, что я знаю, это то, что я хочу попасть внутрь и убедиться, что моя жена в безопасности.

Он похлопал меня по плечу.

— Ладно, парень, хорошего вечера. Когда будешь готов уйти, просто возвращайся через эту дверь. Самолет доставит тебя домой.

— Хорошо, спасибо. — Я открываю дверь и захожу в неё.

Бёрн быстро закрывает её. Мне требуется минута, чтобы осознать, что я вижу.

Эротические звуки наполняют воздух. Мужские стоны, женские бессвязные звуки.

Волосы на моей шее встают дыбом.

Господи, это оргия.

Нет, это групповуха.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть... семь, мать его, мужчин.

Женщина выглядит измождённой, но явно не страдающей. Ее раскрасневшееся лицо ярко пылает. Кровать мокрая, и в настоящее время она пристегнутанаручниками к изголовью, ее задница поднята вверх.

Двое мужчин вталкиваются в неё. Один под ней, другой сзади. Третий стоит рядом с ней, придерживая ее голову набок и засовывая свой член ей в рот.

Рядом с ними стоят еще четверо мужчин, лаская себя и ожидая своей очереди.

Я в панике оглядываюсь по сторонам, пока не вижу Зару.

Она сидит в кресле кинотеатра, наклонившись вперед и пристально наблюдая за происходящим. Ее лицо слегка покраснело, а грудь поднимается и опускается короткими рывками.

Я подбегаю к ней, становлюсь на колени возле стула и кладу свою руку на ее руку.

Она медленно отрывает от них взгляд, и ее глаза расширяются, когда она видит, что это я. Она бормочет:

— Шон, что ты здесь делаешь?

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Тсс.

Женщина начинает кричать, и мы с Зарой одновременно поворачиваем головы к происходящему.

Мужчина за ней тянет её за волосы, голова запрокинута так сильно, что она смотрит в потолок. Он всаживает свой член ей в задницу. Другой продолжает вдавливать свой член ей в киску. Третий же кончает ей на щеку.

Моя первая реакция: они причиняют ей боль. Но нет, это не так.

Она вопит:

— Еще! Мне нужно больше!

К ней подходят двое мужчин, по одному с каждой стороны, и начинают дергать ее за соски.

Она кричит:

— Да! Да! О Боже!

Я бросаю взгляд на жену и наклоняюсь к ее уху.

— Тебя это возбуждает?

Она задерживает дыхание, а затем поворачивается ко мне, и я вижу возбуждение в ее глазах.

Я стараюсь говорить ровным голосом, но боюсь, что она ответит:

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы толпа мужчин делала это с тобой?

Она шепчет:

— Нет, но мне нравится на это смотреть. Это странно?

Меня охватывает волна облегчения. Я глажу ее волосы, заправляя их за ухо, и отвечаю:

— Нет.

Она оборачивается.

— Странно, что я возбуждаюсь?

— О да, трахай меня сильнее! — кричит женщина.

Мои губы дергаются.

— Нет.

Зара не дрогнула и приказала:

— Тогда трахни меня сейчас, Шон.

Мой член твердеет.

— Здесь?

Она кивает.

— Да, здесь.

— Ты серьезно? — бормочу я.

Ее дрожат в полуулыбке, и она кивает.

Я встаю, снимаю одежду и жестом прошу ее встать.

Она послушно поднимается.

Я медленно стягиваю с неё рубашку через голову, расстегиваю джинсы и стаскиваю их на пол. Толкаю ее обратно в кресло, а затем медленно стягиваю джинсы с ее ног.

Она затаила дыхание в ожидании.

Я провожу руками от ее лодыжек, по голеням и вверх по внутренней стороне бедер, затем нежно поглаживаю ее промежности.

Она закрывает глаза и стонет.

Я перемещаю свой рот к ее ноге, целуя ее, пока не добираюсь до ее киски.

Вопли мужчин становятся громче.

Женщина кричит:

— Двое! Мне нужны двое из вас в мою задницу!

Ебанный в рот.

Глаза Зары распахиваются. Я скольжу рукой по её груди, играю с её сосками, потом принимаюсь ласкать языком её клитор.

— Ох, — выдыхает она.

Я продолжаю проводить языком по ее клитору, затем обвожу его, лениво слизывая ее возбуждение и вдыхая ее запах, задаваясь вопросом, почему я ждал все эти годы, чтобы взять то, что всегда должно было быть моим.

Она проводит рукой по моей голове, играя с моими волосами, и я ускоряю темп, двигая языком по ней.

— О Боже, — тихо бормочет она.

Женщина кричит:

— Да! О, черт возьми, да!

Я сосу клитор Зары, пока он не набухает, затем вставляю в неё два пальца, и она громко стонет.

Я бормочу ей в киску:

— Такая мокрая без меня, моя маленькая вредина.

— Я была непослушной, — шепчет она.

Мой член пульсирует еще больше. Я не торопясь продолжаю лизать и сосать ее, мучительной скоростью, наслаждаясь каждым моментом. Прежде чем я это осознаю, хотя я и двигаюсь медленно, она кончает, сжимая мои волосы, трясясь на мне.

— О Боже, Шон! О Боже! — кричит она.

Я усмехаюсь, а затем сосу ее сильнее.

Она выгибает спину. Я встаю, поднимаю её ноги к груди и вхожу в неё.

Она стонет.

Я двигаюсь в ней, пока она снова не начинает трястись, и я почти на пределе.

Но тут к нам подходит мужчина, его член практически упирается мне в лицо.

Я резко отстраняюсь.

— Какого хуя ты творишь?

Он ведет себя так, будто ничего не случилось.

— Я пришел присоединиться. Я думал о твоей жене с момента вашей инициации, — заявляет он, как будто это комплимент, который я оценю.

Я размахиваюсь и с размаху бью его так сильно в нос, что ломаю его. Кровь брызжет во все стороны.

— Шон, — кричит Зара.

Я кричу:

— Одевайся.

Она не спорит, подхватывая одежду с пола.

Подходит другой мужчина и спрашивает:

— Что тут происходит?

Я поднимаю джинсы с пола, достаю карманный нож и резко его открываю. Предупреждаю:

— Если хоть один из вас прикоснётся к моей жене, вы отсюда живыми не выйдете. Поняли?

В комнате по-прежнему звучат стоны и крики, трах продолжается.

Второй мужчина поднимает руки вверх.

— Принято.

Тот, у кого был окровавленный нос, встает, держась за лицо.

— Нахрена ты это сделал?

Я направляю на него свой нож, держа лезвие в дюйме от его груди.

— Если ты еще хоть раз тронешь мою жену или приблизишься к ней, я тебя убью нахуй.

— Спокойно, чувак. Я просто поддался моменту, — утверждает он.

— Моменту? Ты должен был участвовать в церемонии, да?

Он оглядывается.

— Да.

— Знаешь что? Пошел ты, — говорю я и режу его по руке.

— Ты совсем ебнутый?! — кричит он, пятясь.

Я подхожу ближе, вытягиваю нож и угрожаю:

— Даже не думай больше о моей жене. Зара, пойдем. — Я разворачиваюсь и хватаю ее за руку, ведя к двери. Я открываю ее, провожаю ее, затем закрываю. Я защелкиваю ручку, а затем разворачиваю ее к стене, волнуясь: — С тобой все в порядке?

Она кивает.

— Да. Но, Шон, я не думаю, что тебе стоило этого делать.

— Я не испортил церемонию. Они испортили, — утверждаю я.

Выражение ее лица становится более тревожным.

— Шон.

— Никто тебя не трогает, Зара. К тебе никто и близко не подойдет, и тем более не подносит свой член к твоему лицу. Им лучше даже не думать об этом. Ты меня поняла?

Она кивает.

Я добавляю:

— Если только ты сама не хочешь?

— Конечно нет. Я же сказала, что хочу тебя. Не их.

Облегчение накатывает на меня.

— Хорошо. — Я отступаю и беру у неё свою рубашку, приказывая: — Надень свою рубашку. Спасибо, что принесла мою одежду. — Я целую ее в губы.

Она отвечает мне взаимностью.

Я отступаю, стягиваю рубашку через голову, затем натягиваю джинсы.

Я веду ее наружу и обратно в самолет. Мы не разговариваем, пока не оказываемся в воздухе, и я немного не успокаиваюсь. Мое сердце, наконец, перестает колотиться, и я притягиваю ее к себе. Я целую ее голову, добавляя:

— Извини, если я тебя напугал.

Она смотрит на меня со слезами на глазах. Она выпаливает:

— Я убила еще кое-кого.

У меня внутри все трепещет.

— О чем ты говоришь?

Она начинает рыдать.

Я притягиваю ее ближе.

— Душа моя, что не так? Расскажи мне, что случилось.

Она причитает, бормоча:

— Я убила её. Мне сказали выбрать, кто из них предатель. И я выбрала её. Я убила её, даже не задумавшись. А Валентина моя кузина. Но я всё равно убила ту женщину. Шон, я чудовище! — Она рыдает, ее слезы заливают мою рубашку.

— Тише, нет, ты не чудовище. Почему ты была с Валентиной?

— Она просто появилась.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что она твоя кузина?

Зара отталкивает, шмыгая носом.

— У моего отца была сестра. Это была ее мама, и она вышла замуж за Абруццо, но... Ну, он, как говорят, был не плохим, и мой отец не поверил в это. Он присоединился к Преисподней. Он верил в видение твоего отца. Он хотел мира.

Я молчу.

Ее лицо вытянулось еще больше.

— Шон, разве ты не рассказал мне все, что знаешь о Преисподней?

Я пожимаю плечами.

— У нас не было времени поговорить о многом. Но почему ты не рассказала мне то, что знаешь?

Она колеблется, потом морщится.

— Я не знаю.

— Ну, теперь, когда мы женаты, я думаю, нам не нужно беспокоиться о секретности.

— Больше никаких секретов, Шон, — заявляет она.

— Ладно. — Я притягиваю ее обратно к себе. — Мне жаль. Правда.

— Почему мне так легко убивать людей? — спрашивает она.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза, обхватываю ее щеки и стираю слезы большими пальцами.

— Это у нас в крови. Это просто есть. Это не делает тебя плохим человеком.

— Как это может не сделать меня плохим человеком? Я отняла жизни двух людей, — утверждает она.

— Ты сказала, что Валентина назвала эту женщину предательницей, верно? И ты увидела это в ней?

Зара прикусывает губу, и снова текут слезы. Она кивает.

— Значит, она была предательницей. А предатели заслуживают смерти. Не мучай себя этим.

Она снова рыдает. Я держу её, желая найти слова, чтобы облегчить её боль. Но не знаю, как. И понимаю, я должен стать лучше.

Я ее муж. Мне нужно защитить ее от этой дряни.

Если кому и убивать, то мне. Не ей.

ГЛАВА 24

Зара

Месяц спустя

— Тук, тук, — раздается голос Эми.

Я поднимаю взгляд от отчета, над которым работала, и улыбаюсь ей.

— Эй, как дела?

Она заходит в мой кабинет с коробкой, обернутой в коричневую упаковочную бумагу. Ставит её на мой стол.

На верхней стороне от руки написано: Зара О'Мэлли. Лично.

У меня внутри всё замирает. Впервые я вижу своё имя с фамилией О'Мэлли.

Меняю ли я фамилию?

Да.

Нет... Я уже сменила её с Мулен на Марино, когда в моей жизни появился отец.

Это не имеет никакого отношения к тому, чтобы взять фамилию моего мужа.

Эми прерывает мои мысли, передавая:

— Это доставил курьер. Сказал, что ему велели лично убедиться, что именно вы откроете коробку. — Она понижает голос, морщась. — Он ждёт прямо за дверью. Очень настойчивый.

Я отклоняюсь в сторону, чтобы заглянуть за её спину, и вижу молодого человека с пирсингом в носу. Он кивает мне.

— Привет, — говорю я.

— Вы не можете открывать это в присутствии посторонних, — выдает он.

Я спрашиваю:

— От кого это?

— Вы поймете, когда откроете. Всего хорошего, миссис О'Мэлли.

Миссис О'Мэлли.

Он поворачивается и исчезает из виду.

Эми стоит по другую сторону стола, ее взгляд прикован к посылке. Она шепчет:

— Как ты думаешь, что там?

Я напоминаю ей:

— На ней написано «лично».

Она кивает.

— Только я должна это увидеть, — добавляю я.

— Ах! Да! Точно! Ладно! — Она поворачивается и идет к двери.

— Спасибо, Эми. Закроешь за собой? — прошу я.

Она оглядывается через плечо, и разочарование мелькает в ее выражении лица и голосе.

— Конечно.

Она надувает губы, а затем бормочет:

— Я никогда не узнаю ничего интересного. — Она выходит из моего кабинета и закрывает дверь.

Я смотрю на коробку, на надпись. Сердце колотится.

Что они прислали мне на этот раз?

Я не уверена, что это от Омни.

Клиенты присылают мне всякие сумасшедшие вещи, но это не всегда то, что я хочу держать у себя. Поэтому я не люблю сюрпризы в своем офисе.

Я делаю несколько глубоких вдохов, тянусь к столу, достаю нож для писем и разрезаю им ленту, удерживающую коробку закрытой. Вытаскиваю внутреннюю коробку и открываю крышку.

Я достаю пачку красной папиросной бумаги и нахожу на дне коробки небольшой жесткий диск.

— Это что еще такое? — бормочу я, решив, что это, должно быть, касается кого-то из моих клиентов.

Мысленно перебираю текущие дела, пытаясь понять, о ком может идти речь. Почти подключаю диск к рабочему компьютеру, но в последний момент останавливаюсь.

Оставляю диск и открываю ящик побольше, где находится ноутбук. Использую его для подозрительных внешних дисков. Называйте это паранойей, но Шон не раз читал нам с Фионой лекции о кибербезопасности.

Включаю ноутбук, жду загрузки, подключаю диск и открываю файл.

Всплывает видео. Изображение, на котором оно приостановлено, гласит «Приятного просмотра» на черном фоне.

Меня охватывает дрожь. Я делаю глубокий вдох, нажимаю «воспроизвести», и у меня в животе всё переворачивается.

На экране появляется мой отец, в более молодом возрасте. Звука нет, но кажется, что он угрожает мужчине, и они спорят друг с другом. Затем мой отец достает нож и наносит ему несколько ударов.

В ужасе я закрываю рот рукой, и на экране высвечивается имя: Юрий Иванов.

Меня мутит.

Появляется еще один мужчина. Мой отец стреляет ему в голову. Затем на экране появляется имя: Дэнни О'Коннор.

Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю, проталкивая ее внутрь, не в силах оторвать взгляд от экрана.

Мой отец убивает еще одного человека, и появляется имя Артур О'Мэлли.

Четвертый мужчина по имени Космо Марино также погибает до окончания видео.

Я откидываюсь на спинку стула, мой взгляд приклеен к ноутбуку, не в силах успокоить свои внутренности. Затем я нажимаю «воспроизвести», пересматриваю его, разум кипит от вопросов, я так же напугана, как и в первый раз, когда увидела его.

Как он мог убить людей с этими фамилиями?

Я сама убила свою кровь, — вспоминаю я.

Сжимаю глаза, пытаясь забыть, как убила женщину-Марино. И того мужчину, которого должна была выбрать на церемонии посвящения.

Что-то внутри меня заставляет пересмотреть видео. Снова и снова я наблюдаю, как мой отец убивает людей, которые не являются врагами.

Я не понимаю этого, и мне нужны ответы. Поэтому я беру телефон и захожу в сообщения.

Я: Ты еще в городе?

Ответ приходит быстро.

Папа: Да.

Я: Мне нужно поговорить с тобой. Могу ли я зайти?

Папа: Конечно.

Я: Я выхожу с работы.

Папа: Жду тебя, моя прекрасная figlia.

Я делаю глубокий вдох, бросаю телефон в сумочку, и затем вытаскиваю диск из компьютера. Застегиваю его во внутреннем отделении сумочки для сохранности, затем выключаю компьютер.

С тех пор как мы виделись в квартире Шона, мы почти не общались. А когда переписывались, то постоянно ссорились.

Сейчас уже не до этого. Образы того, что я сделала, в особенности с женщиной, которая была моей кровной родственницей, не покидают меня. Это смешивается с ужасом того, что сделал мой отец. Вина съедает меня, смешивается с вопросами, которые остались без ответов.

Зачем он это сделал?

Я выхожу из офиса и говорю Эми:

— Мне пора. Не уверена, вернусь ли сегодня.

Она вопросительно выгибает брови.

— Куда идешь?

Я сдерживаю стон. Люблю Эми, но она всегда лезет в чужие дела.

— Просто ухожу, — отвечаю я, протискиваясь мимо неё и быстро заходя в лифт. Пишу водителю.

Лифт останавливается на нескольких этажах. К тому времени, как я выхожу из здания, Калоджеро уже ждет. Он открывает дверь на заднее сиденье.

— Госпожа Марино.

— Калоджеро, мне нужно к моему отцу домой.

— Да, мэм. — я сажусь на заднее сиденье, и он закрывает дверь.

Он обходит машину, садится в неё и вливается в поток.

До пентхауса родителей недалеко, но пробки жуткие. Когда мы, наконец, доезжаем, у меня снова скручивает желудок.

Калоджеро паркуется, подходит, чтобы открыть дверь, и пронзает меня обеспокоенным взглядом.

— Мисс Марино, вы в порядке?

Я делаю глубокий вдох и выхожу из машины.

— Да.

— Уверена? Вы бледная, — заявляет он.

— Все хорошо. Я напишу тебе, когда буду готова уйти, — говорю я.

Он следует за мной в здание.

— Калоджеро, тебе не нужно провожать меня в пентхаус моих родителей.

Он усмехается.

— Вы же знаете, что нужно.

Я вздыхаю и напоминаю себе поговорить с Шоном. Прошел месяц с тех пор, как мы поженились, и он сказал моему отцу, что тот больше не отвечает за мою безопасность. Пожалуй, пришло время напомнить ему об этом, чтобы Калоджеро перестал следить за каждым моим шагом. Надеюсь, Шон не будет вести себя настолько нелепо.

Мы заходим в лифт. Калоджеро набирает код пентхауса моих родителей.

Мы быстро поднимаемся, и двери лифта открываются на верхнем этаже.

Отец уже ждёт меня.

— Моя прекрасная figlia, — говорит он, притягивая меня к себе.

Я обнимаю его в ответ. Было странно не иметь привычных отношений с родителями. Как бы я ни хотела попытаться наладить отношения между нами, у меня не получается. Мне стало проще игнорировать их, пока они здесь.

— Мама дома? — спрашиваю я.

— Она только что вернулась с занятий йогой. Она в душе, — говорит он.

Моя грудь сжимается, и я встречаюсь с ним взглядом.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы она слышала наш разговор.

Его взгляд становится холодным.

— Что происходит, Зара?

— Нам нужно пойти в уединенное место, — заявляю я.

Папа ничего не говорит, пока ведет меня в свой кабинет и закрывает нас внутри. Он указывает на диван.

— Садись.

Я подчиняюсь.

Он садится и поворачивается ко мне и берет меня за руки.

— Расскажи мне, что происходит.

Я открываю рот, но не знаю, с чего начать, поэтому закрываю его.

— Моя figlia, что случилось? Я твой отец. Скажи мне, — призывает он.

— Зачем ты их убил? — срывается у меня?

Краска отхлынула от его лица.

— Убил кого?

У меня пересыхает во рту.

— Иванова, например.

Его взгляд становится жестче.

— Не говори таких вещей.

— Я это видела, — говорю я, чувствуя волнение, и слезы наворачиваются на глаза.

Он изучает меня внимательнее, затаив дыхание.

Я добавляю:

— Я больше не знаю, кто я. Я не знаю, кто ты. И я не знаю, зачем ты убил Иванова.

Его глаза ярко сверкают. Он понижает голос, стараясь, чтобы он звучал ровно.

— Не знаю, что ты там видела, но ты никогда не видела, как я убиваю.

Мой голос дрожит.

— Ты убил Юрия Иванова, Дэнни О'Коннора, Артура О'Мэлли и Космо Марино.

Его глаза расширяются.

— Не ври мне, папа. Я всё видела, — говорю я и сглатываю комок в горле.

— Это невозможно, — шепчет он.

Я качаю головой.

— Возможно. У меня есть видео.

Он смотрит на меня, на мгновение лишившись дара речи, а затем требует:

— Я хочу посмотреть это видео.

Я качаю головой.

— Нет.

Он кипит:

— Что значит «нет»?

— Это неважно. Единственное, что там показано, это то, что ты убил этих людей.

— Кто мог послать тебе такую вещь? — спрашивает он.

— Просто скажи мне, почему ты их убил? — умоляю я.

Он отводит взгляд и убирает свои руки от моих. Он кладет руки себе на бедро, и она дрожит. Я смотрю, как он медленно сжимает ее в кулак.

— Папа?

Он резко поворачивается в мою сторону.

— Кто это делает?

— Что делает?

— Присылают тебе фото и видео из моего прошлого! Вещи, которые тебе не стоит знать и которые тебя не касаются.

Я смягчаю голос, снова кладу руку на его.

— Я не могу развидеть то, что уже видела, папа. Скажи мне, почему ты их убил.

Он рычит:

— Они были врагами.

— Иванов? О'Мэлли? О'Коннор? Твоя собственная плоть и кровь, Марино? Как они могут быть врагами? — восклицаю я. И тут меня снова захлестывает тяжелое раскаяние за людей, которых я убила.

Желчь пытается подняться к моему горлу, и я кладу руку на живот, сглатывая ее.

— Тебе плохо? Тебе нужно в туалет? — спрашивает папа.

Я закрываю глаза на минуту, дышу глубже, потом качаю головой, заявляя:

— Я хочу знать все. И я знаю про Аврору и Финцию.

Лицо моего отца замирает в потрясении.

По моей коже пробегает холодок.

Он молчит несколько мгновений, а затем спрашивает:

— Откуда ты о ней знаешь? Кто рассказывает тебе то, что должно оставаться в прошлом?

Я кричу:

— Почему Финция должна быть в прошлом? С ней всё в порядке.

Он предупреждает:

— Ты не знаешь, кто она такая.

— Нет, это ты не знаешь, кто она такая! — настаиваю я.

Он поднимает палец в воздух.

— Послушай меня внимательно, моя figlia. Ты должна держаться от неё подальше.

Мой голос повышается.

— Я не буду держаться от неё подальше. Она моя семья. Наша семья.

— Что здесь происходит? — вмешивается мама.

Я смотрю на дверь.

У неё мокрые волосы и розовый халат. Её взгляд мечется между мной и отцом.

Папа выпаливает:

— Кто-то отравляет разум Зары.

— Мой разум не отравлен.

— Мёртвых нельзя возвращать. Это твой муж на это тебя наталкивает? Я его убью! — рычит он.

— Нет! Шон не имеет к этому никакого отношения! — заявляю я.

— Тогда кто же это? — требует он.

— Я не знаю.

— Не ври мне!

Мои глаза наполняются слезами.

— Я не вру! И Финция, твоя плоть и кровь. Ты вообще знаешь, что твоя сестра мертва?

— Зара! — ахнула мама, прикрывая рот рукой.

С лица отца сходит краска. Он открывает рот, медленно качает головой.

— О чем ты говоришь?

— Ты ведь не знал, да? — настаиваю я.

— Зара, откуда ты узнала эту информацию? — спрашивает мама.

Я удивлённо спрашиваю:

— Ты знала про Финцию и Аврору?

— Я же говорил тебе, что у меня нет секретов от твоей матери. Конечно, она о них знает, — говорит он.

— Тогда мы должны принять её в нашу семью. У неё никого больше нет. Её родители умерли.

На лице отца на миг появляется боль, но потом он рычит:

— Хорошо. На одного Абруццо меньше.

У меня внутри все дрожит.

— Это нечестно. Он не был одним из них.

— Был.

— Чем ты лучше, если ты убил друзей нашей семьи? — бросаю я.

— Зара! — ругает мама дрожащим голосом.

Глаза отца сверкают.

— Лучше держись подальше от моих дел! Лучше держись подальше от моих дел.

— Тогда объясни мне, — требую я.

Его лицо краснеёт. Он кипит:

— Они были врагами. Предателями.

— Как и ты? — обвиняю я.

Его голова откидывается назад, на лице отражается смесь недоверия и предательства.

— Зара! — снова одёргивает мама, бросаясь к папе и кладя руку ему на плечо.

Он смотрит на неё.

— Просто скажите мне правду. Я уже не ребёнок.

Мои родители смотрят друг на друга.

— Давайте хотя бы раз в жизни будем честны, — умоляю я.

Мама качает головой. Она тихо говорит моему отцу:

— Всё выходит из-под контроля, Лука. Может, правда стоит.

— Она моя прекрасная figlia, — говорит он с грустью.

Она проводит рукой по его волосам.

— Да, но каким-то образом она узнает куски правды. Она должна услышать это от тебя, а не от кого-то другого.

Он пристально смотрит на меня.

Мой пульс учащается.

Наконец он говорит:

— Финция. Наверное, она и отравляет тебе разум.

— Нет, это не так!

Папа цедит сквозь зубы:

— Её отец был мерзким Абруццо. Он отнял жизнь у моей сестры.

— Как он это сделал? Ты даже не знал, что она мертва до этого! — возмущаюсь я.

Еще одна вспышка боли вспыхивает на его острых чертах, прежде чем гнев возвращается. Он рычит:

— Он её обрюхатил. Заставил ее влюбиться в себя. Он сделал ее частью этой семьи — семьи, где ей приходилось скрывать свою родную кровь, текущей в ее жилах!

Слеза течет по моей щеке. Я качаю головой, утверждая:

— Не все враги.

— Ты не знаешь, кто враги, — резко говорит он.

— А ты всегда знаешь? — спрашиваю я.

Он указывает на меня.

— Ты не была частью моего прошлого или того мира. И я не хочу, чтобы ты имела к этому какое-либо отношение! Кто бы ни пытался втянуть тебя в это, мне нужно знать.

Я встаю и поднимаю подбородок.

— Никто меня ни во что не втягивает.

Он поворачивается к маме.

— Это должен быть Шон.

Меня переполняет ярость. Я взрываюсь:

— Это неправда! Шон только и делает, что защищает меня, и если ты думаешь иначе... тебе должно быть стыдно.

— Зара, не говори с отцом в таком тоне, — ругает ее мама.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты не лучше. Ты покрываешь его секреты. Ты позволяешь ему играть роль предателя, а потом убиваешь тех, кто делает то же, что и он.

— Зара! — восклицает мама.

Папа рычит:

— Ты не знаешь, что делают предатели.

— А что делаем мы? — спрашиваю я.

— Мы? — спрашивает он, пристально глядя на меня своими темными глазами.

Я замираю.

— Моя прекрасная figlia, что ты наделала? — в его голосе слышится страх.

Грудь сжимается. Я качаю головой и вру:

— Ничего.

Что-то в его глазах говорит мне: он знает.

Он знает, что я убивал людей.

— Зара, — он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее.

— Мне пора идти, — я вскакиваю и направляюсь к двери.

Он следует за мной, мама следует за ним, требуя:

— Зара, я хочу знать, что ты имела в виду.

Я поворачиваюсь к ним лицом.

— Я имела в виду, что мы с ним одинаково не умеем прощать и отпускать. Но я учусь. И ты ошибаешься насчёт Финции, папа.

— Нет, — настаивает он.

— Да. Но знаешь, что хуже?

Он выгибает бровь.

— Она скучает по тебе.

Он вздрагивает, затем выражение его лица становится каменным.

Слеза скатывается по моей щеке, и я добавляю:

— Она помнит тебя.

Он сжимает челюсть и отводит взгляд, тяжело моргая.

— Она совсем одна, — добавляю я.

Папа ничего не говорит и не смотрит на меня.

Я вытираю лицо, заявляя:

— Мне пора. — Я нажимаю кнопку лифта.

— Зара...

— Я не могу остаться, мам, — прерываю ее, входя в лифт.

Я забываю написать сообщение Калоджеро и выхожу из здания.

Он подъезжает, и я проскальзываю на заднее сиденье, прежде чем он успевает выйти из внедорожника. Он волнуется:

— Мисс Марина, вы должны писать мне.

— Я забыла. Пожалуйста, отвези меня домой.

Он вздыхает, затем едет ко мне домой, читая мне лекцию о безопасности.

Я смотрю в окно и стону.

— Не ко мне. К Шону.

— Да, мэм. — Он разворачивается и везет меня в квартиру Шона. Он провожает меня, и я не спорю, слишком измученная, чтобы вести еще одну проигранную битву.

Когда я захожу внутрь, открываю бутылку вина. Я устала, выжата морально и эмоционально растеряна. Я ненавижу то, что у меня больше нет прежней связи с родителями.

Меня разрывает оттого, что папа даже не может представить, что Валентина, хороший человек, только из-за фамилии её отца.

Я наливаю себе вино, потом несу его на диван. Сворачиваюсь, делаю глоток и ставлю его на стол. Сползаю вниз, сжимая подушку.

В какой-то момент я засыпаю.

— Эй, душа моя, — голос Шона тихий.

Я усиленно моргаю.

Уже темно, свет города льётся сквозь окна.

— Привет, — отвечаю я.

Его пальцы гладят мою щеку.

— Пора в кровать.

Я сажусь.

— Который час?

— Уже поздно. Пошли, — он подхватывает меня на руки и поднимает с дивана.

Я зарываюсь головой ему в шею, вдыхая его запах.

— Ты в порядке? — спрашивает он, заходя в спальню. Он откидывает одеяло и укладывает меня.

— Не знаю, — признаюсь я.

На его лице появляется беспокойство.

— Что случилось? — Он садится рядом со мной и расстегивает мою блузку.

Я шмыгаю носом.

— Я не хочу в это вдаваться. Не сейчас, пожалуйста.

Он изучает меня минуту.

— Хорошо.

Он помогает мне раздеться, а затем приказывает:

— Ложись.

Я забираюсь под одеяло.

Он снимает одежду, ложится рядом, прижимает меня к себе и целует в затылок.

Вскоре я засыпаю, но всю ночь меня мучают сны о том, как мы с отцом убиваем людей.

Каждый раз, когда я кричу во сне, Шон рядом, пытается выяснить, что не так. Но я не могу рассказать. Мне слишком стыдно и я слишком запуталась.

Он не давит, успокаивает, пока я снова не засыпаю, а затем прижимает меня крепче, когда я в следующий раз просыпаюсь с криком.

Когда наступает утро, мы почти не спали. Шон хочет понять, но я ничего ему не говорю, не желая говорить о своих грехах или грехах моего отца.

ГЛАВА 25

Шон

Два месяца спустя

— Ты можешь сегодня чуть позже пойти на работу? — спрашиваю я у Зары.

Она откладывает помаду.

— Думаю, да. Что-то случилось?

Меня переполняют волнение и немного тревоги. Я наклоняюсь ближе и заявляю:

— Я не могу тебе сказать.

Её губы поджимаются в лёгкой улыбке. Она склоняет голову и прищуривается.

— Что ты задумал, Шон О'Мэлли?

Я усмехаюсь.

— Скоро узнаешь. Давай, заканчивай собираться.

Она бросает взгляд в зеркало, встряхивает кудрями и бодро говорит:

— Я готова.

Я хлопаю её по заднице.

— Отлично. Я потом завезу тебя на работу. — Я хватаю ее за руку и веду в другую комнату.

Она смеётся.

— Куда мы идем?

— Это сюрприз, миссис О'Мэлли, — я игриво поднимаю брови.

— Неопределенность убивает меня, — признаётся она и берёт сумку со стола.

Я вывожу ее из квартиры, провожу через здание и сажусь во внедорожник.

Как только мы садимся в машину, она снова спрашивает:

— Расскажи мне еще раз, куда мы идем?

Я помахал пальцем перед ней.

— А-а-а, и не пытайся.

Она вздыхает.

— Ох. Ну хоть маленькую подсказку?

Я усмехаюсь и добавляю:

— Думаю, тебе понравится.

Она надула губки.

— Это даже не намёк.

— Прости. Больше ничего не скажу, — заявляю я, а затем целую ее руку.

Мой водитель проезжает несколько кварталов и останавливается у здания, в котором кипит жизнь. На первом этаже есть кофейня, несколько бутиков и ресторан.

Она поддразнивает:

— О, ты ведешь меня в мою любимую кофейню, а потом по магазинам? Как мило с твоей стороны!

— Нет, — качаю я головой с улыбкой и выхожу из машины. Протягиваю ей руку, помогая выйти, дразня: — Попробуй еще, моя маленькая вредина.

Она шепчет с притворным жаром:

— Не возбуждай меня перед работой, — шепчет Зара с притворным жаром.

Я сдавленно хмыкаю, пространство около моей молнии становится все теснее. Я веду ее мимо кофейни в жилой вестибюль.

Она спрашивает:

— Что мы здесь делаем?

Я киваю охране. Кейси жестом приглашает нас пройти мимо него, приветствуя:

— Доброе утро, мистер О'Мэлли.

— Доброе утро, Кейси.

— Это миссис О'Мэлли?

— Она самая, — отвечаю я, выпячивая грудь. Гордость за то, что она моя жена, с каждым днём всё сильнее.

Кейси говорит:

— Приятно познакомиться, миссис О'Мэлли.

— Взаимно, — отвечает она, бросая на меня вопросительный взгляд.

Я нажимаю кнопку лифта, затем наклоняюсь к ней поближе.

— Когда ты планируешь официально сменить фамилию?

Она удивленно приподнимает брови.

Я никогда ничего ей об этом не говорил. Я ждал, что она это сделает, но теперь я начинаю терять терпение. Пришло время ей взять свое законное имя — мое.

Лифт звенит, двери открываются. Люди выходят.

Я веду ее внутрь, нажимаю на кнопку, и двери закрываются. Я добавляю:

— Ты же не думала, что я позволю тебе оставить девичью фамилию, не так ли?

Она фыркает.

— Позволишь?

— Да.

— У тебя нет таких полномочий, — возражает она.

— Как бы не так.

— Чёрта с два ты это сделаешь, — возражает она.

Лифт останавливается, и двери открываются.

Я веду её в ярко освещённый холл с дорогим декором. На стенах висят дорогие произведения искусства ярких цветов. В искусно вырезанном золотом горшке стоит светло-розовое вишневое дерево.

Она указывает на него и спрашивает:

— Как они вообще держат её живой?

— На потолке установлены внутренние лампы для растений, и они обеспечивают надлежащий дренаж почвы, — говорю я ей.

— Серьёзно? — Она изумлённо смотрит вверх.

— Да. Но почему ты не хочешь сменить фамилию? — настаиваю, открывая дверь в основное помещение.

Она входит и останавливается прямо в дверном проеме.

Моя тревога нарастает. Я подхожу к ней и спрашиваю:

— Что случилось?

— Этот вид на озеро Мичиган просто безумен! — восторженно восклицает она, затем спешит через идеально украшенную семейную комнату. Она стоит перед окном, наблюдая, как волны разбиваются о берег.

Я с облегчением выдыхаю.

— Да, это довольно круто. Что ты думаешь о том, как организовано пространство?

Она поворачивается и идет на кухню шеф-повара, проводит рукой по кварцевой столешнице, заявляя:

— Они великолепны! Мне нравится, как синий цвет напоминает волны на фоне ярко-белого. — Она проходит между огромным островом и задней стойкой, окидывая все взглядом, а затем добавляет: — Вид на город огонь!

Я киваю, затем беру ее за руку и веду в сторону коридора.

— Пойдём, покажу остальное.

— Чья это квартира? — спрашивает она.

— Скоро узнаешь.

Она понижает голос и говорит:

— Рано утром ходить в гости, не очень-то вежливо. Они вообще знают, что мы пришли?

Я усмехаюсь, качая головой.

— Не беспокойся об этом. Как тебе спальни? — Я открываю дверь.

Она заходит в комнату и восторгается:

— Как красиво!

— Согласен. Есть еще три таких же. А что насчет офисов? — Я веду ее в другую комнату.

Она бросает взгляд на современный белый стол с серебряными ножками, дизайнерский диван и более дорогие произведения искусства.

— Я бы тут с радостью работала.

Я мысленно даю себе пять. Затем я перевожу ее через зал. Коричневый стол и кожаный диван того же цвета заполняют пространство.

Она склоняет голову и выпаливает:

— Если бы мы жили здесь, это был бы твой кабинет. А я бы взяла тот.

Мои губы дергаются в ухмылке. Я спрашиваю:

— А как же спортзал?

— Где он?

Я выхожу в коридор и указываю на другую дверь.

Она проходит мимо меня и говорит:

— Это просто офигенно!

Свободные веса, кардио и силовые тренажеры, зона с подвесной грушей для ударов ногами — все это расположено на деревянном полу. Зеркала покрывают две стены.

Я вытаскиваю ее из спортзала.

— Пойдем. Я хочу показать тебе все остальное. — Я веду ее в другую часть квартиры и открываю еще одну дверь.

Главная спальня так же потрясающая, как и остальная часть дома, с таким же видом на озеро Мичиган, как и из главной комнаты.

— Это невероятное место. Но кто тут живёт? Хватит загадок, — говорит она.

Я выпятил грудь, затем подошел к двери шкафа. Я открыл ее и жестом пригласил ее войти.

Она заходит внутрь и ошарашенно озирается.

— Это безумие.

Я прикупил дизайнерской одежды и обуви, но полки полупустые. Еще много места для наших вещей, которые тайно упаковываются, пока мы болтаем.

Я приказываю:

— Открой верхний ящик.

Она выгибает брови.

— Мне можно быть любопытной?

Я смеюсь.

— Конечно. Открывай.

Она прикусывает губу и подчиняется.

— Давай, вытаскивай, — подсказываю я.

Она вытаскивает чёрное бельё, хмыкает.

— Ну, занятненько.

— Представляю, как это будет на тебе смотреться, — говорю я.

Ее щеки краснеют, а мой член твердеет. Она осторожно спрашивает:

— Шон, ты купил эту квартиру?

Гордость переполняет меня.

— Да. Так и есть.

Ее глаза светятся от волнения, но она чуть медлит, прежде чем спросить:

— Для нас?

Я хмыкаю.

— Для чего еще мне ее покупать?

Она хлопает в ладоши и подпрыгивает.

— Ура! Серьёзно? Ты купил это для нас?

Счастье переполняет меня. Дочка Дмитрия и Анны Ивановых, Мария, помогли мне.

— Да. Я попросил Марию заняться оформлением. Анна сказала, что она готова начать заниматься своими собственными проектами. И Мария сказала, что это в твоём стиле.

Она бросается ко мне, тараторя:

— О Боже мой, и в правду! Она попала прям в точку! Спасибо большое! Серьёзно? Это наше?

Я провожу рукой по ее заднице.

— Конечно.

— Правда? — спрашивает она, заливаясь слезами.

— Угу. — говорю я, беру её за щеки и целую так долго, что у нас обоих перехватывает дыхание. Я отступаю и говорю: — Пошли. Есть кое-что, что я должен сделать.

— Что именно?

Не отвечая, я веду ее обратно на кухню. Затем я объявляю:

— Знаешь, что стало решающим фактором для меня?

— И что же? — спрашивает она.

Я подвожу её к краю острова, разворачиваю спиной к себе, затем обнимаю и расстегиваю ее пиджак.

Она поворачивает голову и улыбается, как бы говоря:

— Не томи.

Я скидываю пиджак и отбрасываю его на несколько футов. Мои руки скользят к её бёдрам, я задираю юбку до талии.

Она чуть отодвигается, прижимаясь ягодицами к моему паху.

Я приближаю свое лицо к ее и киваю в сторону окна, говоря:

— Посмотри на здание прямо напротив нас.

Она пристально смотрит на него.

— Этажом ниже пентхауса, — подсказываю.

Она переводит взгляд и ахает.

Двое мужчин стоят возле окна, между ними зажата женщина; они все голые.

— Эта женщина каждое утро встречается с двумя или больше мужчинами в одно и то же время. Всегда у окна. — говорю я.

— Да ну, — выдыхает она, не в силах оторвать глаз от троицы.

Я провожу пальцами по тонкой ткани ее стрингов.

Она прикусывает губу, ее глаза вспыхивают.

Один из мужчин садится в кресло, женщина оседлает его, второй наклоняется и целует её в шею.

— Охренеть, — шепчет она.

Я проникаю пальцами внутрь неё, целуя в шею.

На её лице появляется тот же взгляд, что и на Связывании Плоти. Она шепчет:

— Шон.

Мои губы касаются ее уха. Я прошептываю:

— Я помню, как ты любишь наблюдать.

Ее щеки краснеют.

Я провожу языком по ее мочке и расправляю руку по ее позвоночнику, толкая ее на холодный кварц. Я спускаю штаны, и звук моего ремня, ударяющегося об пол, рикошетом разносится в воздухе.

Она резко вздыхает и оглядывается на меня.

— Не на меня смотри. Смотри на них, моя маленькая вредина, — настаиваю я. Ногой раздвигаю ей ноги шире.

Она переводит взгляд на троицу. Оба мужчины теперь внутри женщины.

— Это так заводит, — выдыхает Зара.

Я вхожу в неё одним толчком.

— О Боже, — вскрикивает она, её мышцы сжимаются вокруг меня.

Я не сдерживаюсь, двигаясь в том же ритме, что и мужчины за окном.

Я кричу:

— Скажи мне, как тебе это нравится, моя маленькая вредина.

— Жёстче, — выдыхает она.

Женщина, напротив, закрывает глаза, ее рот складывается в букву «О», тело дрожит в оргазме.

Я держу ладонь на спине Зары, второй рукой сжимаю плечо. Мой член скользит в ней, посылая бесконечный поток покалывания по моему позвоночнику.

— Шон. О Боже! — задыхается она.

Лицо женщины краснеет еще сильнее. Мужчины вбиваются в неё сильнее, тот, что сзади, тянет её за волосы, заставляя её голову запрокинуться к потолку.

Адреналин переполняет мои клетки.

— Шон, я сейчас...

Я шлепаю ее по заднице, и она вскрикивает, ее киска пульсирует вокруг моего члена.

Я скольжу рукой по ее волосам, потянув их так, чтобы ее подбородок оказался прижатым к кварцу. Я вбиваюсь в неё сильнее, рыча:

— Тебе нравится то, что ты там видишь?

— Да. О Боже, да, — признается она.

Я задаю вопрос, который не давал мне спать по ночам; тот, на который у меня не хватило смелости задать.

— Этого ты хочешь, Зара? Меня и ещё одного мужчину?

Ни секунды раздумий:

— Нет. Только тебя. Мне просто нравится смотреть.

— Ты уверена? — уточняю я.

— Да!

Облегчение накатывает на меня. Я говорю ей на ухо:

— Вот и отлично, моя душа. Никто тебя не понимает, кроме меня.

— Да! Только ты! О Боже! Ох, черт, Шон, — кричит она, ее тело содрогается сильнее между мной и прохладным кварцем.

Я кричу:

— Вот так, моя вредина. Сжимай своей тугой киской мой член и кончай на меня!

— Да. Трахни меня жестче! — кричит она в бреду, не сводя глаз с троицы.

— Тебе нравится, когда я говорю грязные вещи, не так ли, женушка?

— Да! Шон! О Боже, — выдыхает она, хватаясь за край столешницы.

Меня накрывает волна адреналина. Я выпаливаю:

— Иисус, мать его, Христос. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, ты, чёртова маленькая вредина?! — Я рычу, затем кончаю внутри, проталкиваясь сквозь неё.

— Да! Я тоже люблю это, — заявляет она, дрожа так сильно, что едва дышит.

Я сжимаю ее волосы сильнее.

— Я не имею в виду секс, Зара. Я, черт возьми, люблю тебя! Всегда любил, — выкрикиваю я, моя эрекция набухает до максимальной точки удовольствия.

Она скулит, ее колени подгибаются, а я опираюсь на неё, тяжело дыша и целуя ее в затылок.

Я сказал ей, что люблю ее.

Она ничего не ответила.

Она часто моргает, затем отрывает взгляд от сцены напротив и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

Я медленно выхожу из неё, беру полотенце, вытираю ее, поправляю ей бельё и юбку. Поднимаю её, разворачиваю лицом ко мне, усаживая на столешницу.

Тяжело дыша, она встречается со мной взглядом.

Вот дерьмо… Кажется, она в шоке.

Я опираюсь руками по бокам от неё, склоняюсь ближе. Чувство уязвимости накрывает меня. Хриплым голосом я говорю.

— Я серьёзно, Зара. Я люблю тебя. Всегда любил.

Счастье наполняет ее лицо. Она берёт меня за щёки и моргает, сдерживая слёзы.

— Я тоже тебя люблю.

— Правда? — удивлено спрашиваю я.

Она улыбается.

— Да. Конечно, люблю.

Уголки моих губ поднимаются.

— Это потому что я купил тебе этот пентхаус?

Она смеется, поддразнивая:

— Нет. Но поскольку счастливая жена делает жизнь счастливой, это был отличный ход с твоей стороны. — Она подмигивает.

Я хохочу и снова целую ее, прижимая к себе крепче.

Она обвивает меня руками, пальцы зарываются в мои волосы, и целует с такой же нежностью, как я её.

Я отстраняюсь.

— Пожалуй, пора везти тебя на работу?

Она надувает губки.

— Ты хочешь сказать, что мне придется покинуть этот рай?

Я пожимаю плечами.

— Извини. Но вечером ты сможешь вернуться. К тому времени я уже перевезу все наши вещи.

— Ты сделаешь это? — спрашивает она, сияя.

— Конечно, моя маленькая вредина.

Она хлопает в ладоши, а затем снова обнимает меня.

— Спасибо. Ты самый лучший муж на свете.

— Вот именно этого я и ждал, — признаюсь я.

Она смеется, затем ее лицо становится серьезным. На нее глазах наворачиваются слезы.

— Спасибо тебе. Это место... — Она оглядывается вокруг. — Оно потрясающее.Правда. Даже лучше, чем я могла мечтать..

Гордость снова наполняет меня. Я целую ее в губы, затем отвечаю:

— Отлично. Когда ты вернёшься сегодня вечером, я собираюсь использовать ещё несколько комнат по назначению.

Она хихикает.

— Договорились.

ГЛАВА 26

Зара

Месяц спустя

В дверь звонят, и я отстраняюсь от Шона.

— Ты кого-то ждешь?

— Нет. — Он притягивает меня к себе и снова скользит языком в мой рот. Его ладонь ложится на мою задницу, сжимая её.

Всё тело горит от желания, сгорает от всех безумных вещей, которые он шептал мне на ухо весь вечер.

Звонок раздаётся снова, за ним — громкий стук в дверь.

Я провожу руками по его влажной груди и отталкиваюсь.

— Поскольку ты без одежды, я сама разберусь с тем, кто бы это ни был.

Он усмехается.

— Вообще-то на мне было полотенце, пока ты сама его не сорвала, помнишь?

Я оглядываю его свежевымытое тело и усмехаюсь.

— Что поделать, девушке надо брать инициативу в свои руки.

Он тихо смеётся.

Звонок переходит в непрекращающуюся какофонию звуков.

Я стону, выходя из спальни. Подхожу к двери и распахиваю ее, выпаливая:

— Что ты здесь делаешь?

Брэкс ухмыляется.

— Забираю Шона на мальчишник.

Я выгибаю бровь.

— Мальчишник?

Фиона проталкивается мимо него.

— Ага. А ты идёшь на девичник.

— Эм, о чем ты? — спрашиваю я. Я почти не разговаривала с Фионой. Мы встречались за кофе несколько раз, но между нами все еще чувствуется напряжение.

Она отвечает:

— Скоро праздники, надо наладить отношения. Проведём весёлый вечер. Я же не могу вечно злиться. Тем более, ты теперь моя невестка.

— Ты серьезно? Ты ведёшь меня на девичник?

— Ага, — щебечет она.

— Но я уже замужем, — замечаю я.

Она усмехается.

— Да, мы в курсе. Вы двое поженились за нашими спинами, но мы все равно можем немного повеселиться. Иди, одевайся. Надень что-нибудь горяченькое.

— Что происходит? — вмешивается Шон, выходя в прихожую, его полотенце крепко обмотано вокруг талии.

Я поднимаю на него взгляд.

— Эм, они здесь, чтобы отвезти нас на девичник и мальчишник.

— Девичник? О чем вы говорите? Она уже замужем за мной, — заявляет он.

— Господи, вы двое и правда женаты. Всё, одевайтесь. Мы сегодня отлично проведем время без них, — утверждает Брэкс, и выражение его лица становится лукавым.

Фиона закатывает глаза.

— Пожалуйста, мы только рады побыть без вас. Пошли, Зара. — Она хватает меня за руку, таща через пентхаус в спальню. Она добавляет: — Кстати, у вас тут офигенно.

Мое сердце замирает от ее похвалы.

— Да. Шон проделал потрясающую работу, правда?

— Да. Я не думала, что он на такое способен. Это место намного круче, чем его старая берлога, — заявляет она и тянет меня в гардероб. Она пробегается по вешалкам с платьями, затем вытаскивает маленькое черное платье. — Надень это.

— Хорошо.

Она бросает взгляд на мою полку с обувью и выбирает пару шпилек.

— Вот эти. Пошли, сделаем тебе прическу и макияж.

Я смеюсь.

— Ты серьезно?

— Да. Все девчонки ждут. Пойдем.

— Девочки?

— Наши кузины. Ну, ты чего? Давай быстрее, не хочется опаздывать.

Мы заходим в ванную, и она выдвигает сиденье из-под туалетного столика, и я сажусь.

Она берет мою плойку и включает ее.

Я осторожно спрашиваю:

— Значит, ты больше не злишься на меня?

— Я всегда буду на тебя злиться. Ты и мой брат — идиоты, — заявляет она, а затем ухмыляется.

Я смеюсь.

— Но ты всё равно должна мне всё рассказывать, — добавляет она, пристально глядя на мое отражение.

Тревога закрадывается внутрь.

— Фиона, ты же не собираешься весь вечер это мусолить?

Она вздыхает.

— Нет. Мне не стоило поднимать эту тему. Не сегодня. Пошли. Пора готовиться.

Разговор переходит на лёгкие темы, всё начинает напоминать прежние времена, и часть меня испытывает облегчение. Хоть напряжение между нами ещё есть, приятно ощущать, что всё возвращается в норму.

Полчаса уходит на укладку, пока я крашусь. Потом я надеваю платье, шпильки, и тут в комнату заходит Шон.

— Он заставляет меня уйти, — говорит он.

— Не делай вид, будто расстроен, — отчитывает его Брэкс.

Шон притягивает меня к себе и целует, предупреждая:

— Веди себя хорошо сегодня вечером.

— Не думаю, что мне нужно об этом напоминать. — я фыркнула, внезапно почувствовав, что это не такая уж и хорошая идея. Я знаю, на что способны Брэкс и Шон, когда они разгуливают по городу. Поэтому я бросила на Брэкса угрожающий взгляд: — Вы двое, лучше ведите себя прилично. Помни, он уже женат.

— Да, да, да, — говорит Брэкс, махая рукой.

— Я серьезно.

— Не волнуйся. Со мной все будет хорошо, — заявляет Шон.

— Пошли, водитель уже внизу, — говорит Фиона, хватая мою сумку и протягивая ее мне.

Я оглядываюсь на Шона.

— Хорошего вечера.

— Веди себя хорошо, — повторяет он.

Я смеюсь.

— Это ты себя веди хорошо.

— Уже пообещал.

— Ага, конечно. Я знаю, что творится на мальчишниках, — говорю я.

— Перестань беспокоиться, — приказывает он.

— Ладно, — я встаю на цыпочки и целую его.

Мы расходимся, и вскоре я оказываюсь во внедорожнике Фионы. Через пятнадцать минут мы подъезжаем к одному из новых клубов.

— О, я слышала, это место шикарное, — восхищаюсь я.

— Да. «Wave» сейчас в топе. Кинсли и Кайли, конечно же, уже были здесь, — добавляет она с ухмылкой.

— Ну конечно. Где они?

— Все уже внутри, — отвечает она.

Мы выходим из машины и подходим к очереди. Фиона ведёт меня прямиком к входу.

— Привет, Джейсон, — мурлычет она

Вышибала осматривает нас. Его бицепсы выпирают из-под обтягивающей футболки. Его черные брюки идеально его облегают. Он окидывает меня взглядом и спрашивает:

— Фиона, кто эта сексуальная женщина с тобой?

Она обнимает меня.

— Это моя невестка, Зара.

Он съеживается.

— Эх, замужняя женщина.

— Да. Прости, она не для тебя, — напевает она.

Я смеюсь.

Он отводит красную ленту.

— Хорошего вечера, дамы. Только не делайте ничего, чего бы не сделал я.

Фиона ухмыляется.

— Не волнуйся.

Мы заходим в клуб. Музыка гремит так, что я чувствую, как она вибрирует во всем моем теле. Мы осматриваем помещение, и она указывает.

— О, вот они, — Фиона ведет меня в VIP-зону.

Шэннон, Кинсли, Кайли, Мария и еще дюжина женщин Ивановых и О'Мэлли уже там. Часть меня радуется, что она пригласила только молодёжь. Не то чтобы я не любила своих тетушек и маму, но между нами всё ещё не всё гладко.

Все встают, и я обнимаю их, целуя в щёки. Кинсли протягивает мне бокал шампанского.

Фиона поднимает бокал в тосте.

— За мою невестку! Но давайте сегодня притворимся, что она не замужем. — Её глаза лукаво сверкают.

Я стону.

— Фиона.

Она закатывает глаза, смеясь.

— Шучу. Но, правда, повеселимся. За Зару!

— За Зару! — хором отвечают все, чокаясь.

Я делаю глоток, и освежающие пузырьки приятно скатываются по горлу. Мы немного болтаем, а потом Кайли встаёт.

— Не знаю, как вы, дамы, но я готова танцевать.

— Я тоже, — соглашается Шэннон.

Симпатичный рыжеволосый мужчина лет тридцати протягивает руку и хватает ее за руку.

Она оборачивается.

— Ты что... — Но осекается, когда она замирает.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает он.

Ее щеки краснеют.

— Ладно.

Я шевелю бровями и смотрю на Фиону.

Та качает головой, улыбаясь.

Шэннон обычно первая, к кому подходят. Мы подшучиваем, что всё дело в её рыжих волосах, но правда в том, что она просто потрясающе красивая. У неё есть все лучшие черты О'Мэлли и Ивановых, которые в совокупности делают ее достойной статуса модели с обложки. И как бы часто ее ни добивались, она всегда выглядит удивленной. Но так же, она легко падает в обморок от своих поклонников и имеет тенденцию немного увлекаться мужчинами раньше, чем следовало бы.

Дамы расходятся, и мы следуем за ними на танцпол. Мы проводим там несколько часов, двигаясь в ритме музыки, и это приятно. Будто бы мы с Фионой снова стали прежними.

Несколько мужчин пытаются пригласить меня на танец, но я не позволяю. Чувствую себя странно, когда ко мне подкатывают — особенно парни, которые раньше бы меня заинтересовали, ведь я замужем за Шоном. Но ни одна часть моего тела не хочет иметь с ними дело.

Почему мне всё ещё не скучно?

Когда Шону начнёт надоедать всё это?

Я продолжаю танцевать, радуясь, что у нас всё так хорошо. Но в голове всё равно крутится вопрос — когда это закончится? Кто из нас первым захочет, чтобы это закончилось?

И когда это случится, мы ничего не сможем с этим поделать.

Мы женаты навсегда.

Ужасное предчувствие охватывает меня.

Фиона вырывает меня из мыслей, крича:

— Мне нужно в туалет!

— Я с тобой! — перекрикиваю я музыку, нуждаясь в передышке.

Мы пробираемся сквозь толпу и заходим в дамскую комнату. Закончив свои дела, встречаемся у зеркала.

Фиона достаёт помаду из сумочки.

Я делаю то же самое.

Она спрашивает:

— Ну что, ты уже устала от моего брата? Можешь признаться. — проводя алым цветом по губам.

— Нет, совсем нет.

Она выгибает брови и складывает пальцы в замок.

— Совсем-совсем?

Я думаю над ее вопросом, а затем качаю головой.

— Нет. Всё здорово на самом деле.

Она морщит нос.

— Не знаю, как это возможно с Шоном.

Я смеюсь.

— Это потому, что он твой брат.

— Ну, я рада, что вы оба счастливы.

— Правда? — удивленно спрашиваю я.

Она кивает.

— Конечно. Если уж вы решили сделать такую глупость, хоть бы счастливы были.

Я обнимаю ее.

— Спасибо за сегодняшний вечер. И спасибо за то, что ты, — я изучаю ее мгновение, — вроде как простила меня.

Её губы складываются в сдержанную улыбку.

— Признай, ты меня прощаешь, — настаиваю я.

Ее лицо вытянулось.

— Я уже на полпути. Но я все еще не понимаю, как ты могла выйти замуж без меня.

— Прости, — говорю я, кажется, уже в сотый раз.

Она хватает меня за руку.

— По крайней мере, Шон не облажался с кольцом. Мой брат на удивление выбрал хороший вариант.

— Да, — соглашаюсь я, чувствуя прилив гордости, глядя на самый красивый бриллиант, который я когда-либо видела. А в семье, из которой я родом, я видела много удивительных безделушек за все эти годы.

Фиона кладет помаду в сумочку.

— Пойдём. — Она направляется к выходу и буквально врезается в мужчину.

— Ой, прости, — извиняется он со знакомым русским акцентом. Он удерживает её, чтобы она не упала, и прижимает к себе.

По моему телу пробегает дрожь. Я замираю, не в силах удержаться от того, чтобы не пялиться на него.

Шрам шириной в четверть дюйма пересекает его лицо: начинается у правого виска, идёт по веку, через нос и щёку и заканчивается у левой стороны челюсти. Он выглядит как настоящий bad boy и был бы привлекательным, не будь этого шрама. На нём дизайнерский чёрный пиджак, тёмная футболка с V-образным вырезом и тёмные джинсы.

— Прости, — повторяет он, устремляя на неё свой темный взгляд. — Я тебя не поранил?

Я узнаю этот голос.

Мое сердце колотится сильнее, а волосы на руках встают дыбом.

Фиона качает головой и, затаив дыхание, заявляет:

— Нет, совсем нет.

Он не отпускает ее, пристально вглядываясь в неё, и говорит:

— Если уж я должен был на кого-то налететь, то лучше и не придумаешь. Ты прекрасна.

— Спасибо. Ты тоже вроде ничего, — отвечает Фиона, и ее щеки краснеют.

Что вообще здесь происходит?

Фиона никогда бы не сказала ничего подобного незнакомцу. Она бы держалась спокойно и заставила бы его потрудиться усерднее ради комплимента. И уж тем более не взглянула бы на мужчину со шрамами. Она бы прошла мимо него и направилась к самому красивому парню в комнате, достойному обложки GQ.

Он спрашивает:

— Могу ли я угостить тебя напитком? Чтобы загладить свою вину.

— Конечно.

И тут до меня доходит, кто он. Паника охватывает меня. На церемонии он был в маске, но я узнаю его голос, его рост и телосложение.

Кирилл.

Что он здесь делает?

Мои внутренности сжимаются.

— Фиона, — говорю я, хватая ее за руку.

Мужчина поворачивается ко мне, и его глаза расширяются, будто он замечает меня впервые.

Мы смотрим друг на друга. Я дрожу ещё сильнее.

— Эм, вы знакомы или что-то в этом роде? — спрашивает Фиона.

Я колеблюсь, а затем лгу:

— Нет.

— У меня такое впечатление, что да, — настаивает Фиона, бросая на меня взгляд.

Кирилл заявляет:

— Я определенно никогда не встречал вашу подругу.

Я спохватываюсь.

— Да, я его впервые вижу. К тому же я бы запомнила кого-то с... — Я осекаюсь, понимая, что не стоит указывать на его шрам, и мои щеки горят.

Выражение его лица становится жестче.

— Все в порядке. Можешь это сказать. С таким шрамом, как у меня.

Фиона бросает на меня осуждающий взгляд и поворачивается к нему. Она поднимает руку и проводит пальцем по его щеке.

— Я думаю, это довольно сексуально.

Он смотрит на неё, челюсть напряжена, глаза горят чем-то, чего я не видела в ночь посвящения. Я понимаю, что это уязвимость, но она быстро исчезает, и его лицо снова становится каменным.

— Фиона, пойдём, — приказываю я, беря её под руку и увлекая прочь.

— Зара, что ты делаешь?! — возмущённо кричит она.

— Приятно было познакомиться, — произносит он вслед.

— Что ты творишь? — повторяет она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

Почему он выглядел так, будто не знал, что я здесь?

Он явно следит за мной. Не может быть иначе.

Я тащу ее по коридору и поворачиваю за угол.

— Зара! — ругается Фиона.

— Почему ты к нему прикасалась? — спрашиваю я, и мой пульс все еще учащается.

Она фыркает.

— Он чертовски сексуальный. Он передает образ плохого парня лучше, чем любой плохой парень, которого я когда-либо видела.

Я морщу нос, зная, что это Кирилл.

— Серьезно? Ему под сорок с лишним.

— Ну и что? Пусть будет папочкой, он может поехать со мной домой, — говорит она, подмигивая.

— Фу, мерзость.

— Почему это? Он горячий, — утверждает она.

— Нет, не горячий, — упрямо говорю я.

— Ну-ну, — отмахивается она, снова оглядываясь, но мы уже на полпути через клуб, и между нами и тем местом, где мы оставили Кирилла, толпа людей. Она хнычет: — Теперь я даже не знаю, куда он делся. Спасибо тебе, Зара.

— Все в порядке. Ты ничего не упускаешь. Посмотри, сколько тут красавчиков. И нашего возраста, кстати, — добавляю я.

Она стонет.

— Боже, Зара, не будь такой ванильной.

Я усмехаюсь.

— Я не ванильная.

— Ты ведёшь себя именно так, — говорит она.

— Нет, не веду.

Мы возвращаемся в VIP-зал и садимся. Я беру бутылку шампанского, но она пуста. Оглядываюсь, официантов нигде нет.

— Не могу поверить, что ты это сделала, — упрекает его Фиона.

Я показываю на парня на танцполе, он в её вкусе: высокий, тёмные волосы и выглядит так, будто мог бы быть президентом загородного клуба. Я заявляю:

— Этот парень пялился на тебя всю ночь.

Она стонет.

— Да, я знаю.

— Тогда почему бы тебе не пойти с ним потанцевать?

Она морщит нос.

— Пожалуйста. Он просто еще один бывший парень из братства. Наверняка такой же, как Маркус.

Я наклоняюсь ближе.

— Тебе пора вернуться в седло. Я знаю, вы расстались, но пришло время. — Я снова показываю на парня. — Он отличный вариант.

— Да, я уверена, что он потрясающий, особенно в постели. Но, нет, спасибо. Мне нужно что-то другое. Надоели эти «идеальные на бумаге» скучища смертная. Мне нужно страсти, а тот мужчина... — Она осматривает зал, и её лицо омрачается.

— Фиона...

— Он был чертовски горяч. Я уверена, он знает, как обращаться с женщиной. А теперь кто знает, где он. Больше никогда его не увижу, — грустно говорит она.

Облегчение накатывает на меня. Кирилл не должен больше приближаться к Фионе. Я машу рукой в сторону танцпола.

— В этой комнате полно подходящих женихов. Оглянись вокруг.

Входит официантка с ведром, из которого торчит новая бутылка шампанского. Она ставит ее на стол.

— «Кристал», от одного господина. Он сказал, что передает свои извинения.

Фиона взволнованно оглядывается.

— Где он?

Официант указывает на балкон напротив.

Мы поднимаем взгляд, и у меня сжимается живот.

Кирилл пристально смотрит на Фиону. Он мельком смотрит на меня, а затем снова переводит взгляд на Фиону.

Официант наполняет два стакана и вручает по одному каждому из нас. Фиона отрывает взгляд от Кирилла, но лишь на краткую секунду. Затем она поднимает стакан в воздух и кивает ему.

Кирилл кивает в ответ, и я вздрагиваю.

Фиона делает глоток и улыбается.

Он разворачивается и уходит.

— Может, он спускается сюда, — восторженно говорит она.

— Фиона, он не похож на того, с кем тебе стоит связываться.

— О, да ладно. Никто не говорил про «связываться». Просто хочу развлечься сегодня вечером. — Ее лицо светлеет.

Я стону и приказываю:

— Найди кого-нибудь другого. Посмотрите, какой огромный выбор.

— Перестань. Я не заинтересована, — настаивает она, затем делает еще один глоток, высматривая в толпе Кирилла.

Он так и не появляется.

Я провожу весь вечер с тревогой в животе, ожидая, что он вот-вот появится.

Фиона тоже ждёт. Но с каждой минутой становится всё более расстроенной. Через час мы возвращаемся на танцпол. Я заставляю её танцевать с другими парнями. Мы хорошо проводим время, но я вижу, она всё ещё думает о нём.

Моя единственная надежда, чтобы она больше никогда его не увидела.

ГЛАВА 27

Шон

Внедорожник подъезжает к стрип-клубу. Розовая неоновая вывеска мигает: LEGS.

Я стону.

— Серьезно?

Озорная ухмылка расползается по лицу Брэкса.

— Ты же не думал, что мы поедем в какое-то унылое место?

У меня внутри всё переворачивается. Я никогда особо не любил стриптиз-клубы. Не то, чтобы я туда не ходил вообще, просто я бы гораздо охотнее смотрел, как моя женщина двигается на мне, чем какая-то незнакомка, которая танцует для любого, кто размахивает перед ней парой купюр. Но Брэкс обожает их. Так что у нас было много сумасшедших ночей в клубах.

Но теперь я женат. И это, скажем так, не лучшая ситуация. Я предлагаю:

— Может, сходим куда-нибудь в другое место?

Он фыркает.

— Ни за что. Это твой мальчишник, а не ужин с беременной женой.

Я дергаю головой назад.

— Зара не беременна.

— Это я так, к примеру. Вещи, которые тебя ждут, — заявляет он.

Желудок скручивает. Я хмуро смотрю на вывеску.

Брэкс открывает дверь.

— Пошли. Время не ждёт. Парни уже внутри.

Я неохотно вылезаю из машины.

Мы входим в это сомнительное заведение, и в лицо мне ударяет густой воздух. Запах, который будто прописан в уставе всех стрип-клубов, бьёт в ноздри.

Музыка гремит, и Брэкс бросает наличку на стойку за вход. Он толкает меня внутрь.

Тут восемь сцен, и на каждой едва прикрытые женщины, кружащиеся у шеста.

— А, вот они, — заявляет Бракс, указывая на толпу моих кузенов и друзей. Их облепили женщины, все борются за их деньги.

Я бормочу:

— Это будет дерьмовое шоу.

— Лучшее из лучшего, — хвастается Брэкс, бросая на меня взгляд, от которого у меня внутри все сжимается. Раньше я любил это выражение. Теперь, когда я женат, ничего хорошего не случится, если я буду вмешиваться в то, что творится у него в голове.

ЭлДжей, Михаил, Киан и Ромео уже устроились поудобнее, на коленях у них по женщине. Мы подходим, а они лыбятся как идиоты.

Я поддразниваю:

— Только не кончите в штаны, парни.

ЭлДжей бросает взгляд на меня и отвечает:

— Наконец-то ты приперся.

Официантка улыбается нам.

— Могу ли я предложить вам выпить?

— Джеймсон, — заявляю я.

— Принеси бутылку, — добавляет Брэкс.

Я сажусь рядом с ним, и на нас тут же начинают слетаться женщины. Блондинки, брюнетки, рыжие, белые, черные, латиноамериканки, азиатки и девушки с Ближнего Востока, все вьются вокруг нас, как стервятники, охотясь за вниманием и деньгами.

Брэкс швыряет на стол внушительную пачку купюр и становится ещё хуже.

Я стону.

— Иисусе.

— Расслабься, Шон, это же твой мальчишник, — отвечает он.

Официантка приносит бутылку и наполняет два стакана.

Я беру одну.

Брэкс протягивает мне свой.

— За супружескую жизнь.

Мы чокаемся, и я тут же осушаю половину своего бокала, морщась от того, как виски обжигает горло и опускается в живот.

Женщин становится всё больше, и воздух становится ещё тяжелее от их резких духов.

Брэкс пытается заказать мне несколько танцев на коленях.

Я отказываюсь от всех. Мне это не интересно. Единственная, кого я хочу видеть у себя на коленях, это Зара. Хотя, признаюсь, отмечаю про себя пару нарядов, которые выглядели бы куда горячее на моей жене. Надо будет заехать в магазин нижнего белья.

Проходит несколько часов. Я вежлив с девушками, но всякий раз отказываю.

Брэкс развлекается вовсю, как и мои кузены. Рыжая трется об него, а блондинка мнет ему плечи.

Внезапно я слышу голос Бёрна рядом со мной:

— Смотрю, ты проходишь испытание, парень.

Волосы на моих руках встают дыбом, и я поднимаю взгляд.

Он опускается на сиденье рядом со мной и поднимает бокал:

— Похоже, твои ребята празднуют по полной.

Брэкс кивает.

— Да. Только Шон не веселится.

— Я уже женат, — напоминаю я ему, бросая взгляд на других своих кузенов.

Они даже не замечают Бёрна. Они слишком поглощены девицами на своих коленях.

Я снова сосредотачиваюсь на Бёрне и спрашиваю:

— Что за испытание?

Он делает большой глоток виски и наклоняется ближе.

— Верность жене.

Я смотрю ему в глаза и резко говорю:

— Я всегда был ей предан. И всегда буду.

Он одобрительно кивает.

— Вот и хорошо. Значит, ты прошёл.

Я бросаю обвиняющий взгляд на Брэкса:

— Ты всё подстроил.

Он поднимает руки вверх, говоря:

— Извини, приятель. Он заставил меня.

— Брэкс, иди на приватный танец, — приказывает Бёрн.

— Прямо сейчас? — спрашивает он.

— Да, сейчас.

— Простите, дамы. Надо делиться любовью, — говорит Брэкс, помогая им слезть с себя, а затем поднимается на ноги.

Они хнычут.

Он берет немного налички и подзывает пальцем двух другим женщинам. Те радостно вскакивают и исчезают с ним и другими парнями в приватной комнате.

Я поворачиваюсь к Бёрну.

Он наклоняется ближе.

— Пора идти, сынок.

— Куда?

— Выйди через чёрный ход, чтоб никто не видел, что ты уходишь. Там дверь в конце коридора, мимо туалета. Я пойду первым. Ты, через пять минут.

Грудь сжимается, сердце колотится сильнее. Я говорю:

— Я не люблю сюрпризы.

Бёрн пожимает плечами.

— Прости. Так устроено. — Он подмигивает, допивает напиток и встает. — Поздравляю со свадьбой. Надеюсь, вы с женой будете счастливы.

— Спасибо.

Бёрн исчезает.

ЭлДжей бросает на меня взгляд и спрашивает:

— Кто это был?

— Так... Знакомый. Пару раз виделись. Пустяки. Мне нужно в туалет, — говорю я, но он уже не слушает. Его больше интересует девушка, что трётся своей киской рядом с его членом.

Я прохожу мимо туалета и нахожу нужную дверь. Оглядываюсь, никто не смотрит. Беру за ручку и выскальзываю наружу.

Бёрн уже ждет в черном Мустанге. Я сажусь рядом, и он трогается по аллее.

Я спрашиваю:

— Куда едем?

— В аэропорт.

Я фыркнул.

— Конечно, мы едем в аэропорт. Позволь мне перефразировать свой вопрос. Когда мы сядем в самолёт, куда мы полетим?

— Увидишь, — говорит он, и его губы дергаются.

— Ты вообще привыкаешь к такому? Эта секретность раздражает, — ворчу я.

Он пожимает плечами.

— Меня не напрягает.

Раздраженный, я откидываюсь на спинку сиденья и качаю головой.

Он смотрит на меня и приказывает:

— Успокойся, сынок. Ничего плохого не случится.

Я в ярости:

— Ты сказал это в прошлый раз, а потом какой-то мужик попытался провести своим членом по лицу моей жены.

Он кивает.

— Да. Но ты с этим справился, верно?

Я замираю.

— Ты знал, что так будет?

— Нет. Но ты справился. Ты не сорвал церемонию и не убил его. Но поставил на место. Это было правильно. Если бы убил, ну, это имело бы ужасные последствия. — Он снова сосредотачивается на дороге.

Холодок пробегает по моим костям. Признаюсь:

— Я мог его убить. Было очень трудно себя сдержать.

— Но ты проявил сдержанность, — добавляет Бёрн, въезжая в частный аэропорт и паркуясь рядом с самолетом.

Я открываю дверь, ступаю на асфальт и закрываю дверь.

Он опускает стекло и кричит:

— Повеселись.

Я оборачиваюсь.

— Ты не идешь?

— Неа.

У меня неприятное предчувствие.

— Почему?

— Не моё дело. Скоро увидимся. — Он нажимает на газ и уезжает.

Я делаю глубокий вдох, поднимаюсь по трапу и захожу в самолёт, гадая, что меня ждёт. Вхожу в салон и замираю.

Губы Зары дрожат от сдерживаемой улыбки, когда она видит меня.

Я расплываюсь в ухмылке.

— А ты что тут делаешь?

— Понятия не имею. Думаю, ты знаешь ровно столько же, сколько и я, то есть ничего, — весело отвечает она.

Я усмехаюсь и сажусь рядом. Наклоняюсь, чтобы поцеловать её.

Она отступает, ее глаза превращаются в щелочки.

— Почему от тебя пахнет духами?

Я стону.

— Брэкс потащил меня в стрип-клуб.

Щёки у неё заливаются румянцем. Она насмешливо скалится:

— Ну, это было мило с его стороны.

Я хмыкаю.

— Не волнуйся, я просто отбивался от женщин всю ночь.

Она бормочет:

— Конечно-конечно.

Я запускаю руку в её волосы и тяну голову назад.

Она ахает от неожиданности.

Я наклоняюсь к ее лицу.

— Не волнуйся, моя маленькая вредина. Единственная киска, которую я хочу чувствовать у себя на члене — твоя.

Она прикусывает губу, стараясь сдержать улыбку.

Я целую её в лоб, потом в нос, потом в губы. Провожу языком по её губам, пока внутри не просыпается знакомое томление.

Пилот говорит по громкой связи:

— Пожалуйста, пристегните ремни. Летим недалеко, но сегодня немного трясёт.

Я отстраняюсь, беру её ремень безопасности, застегиваю его, затем делаю то же самое со своим. Беру её руку и целую тыльную сторону:

— Итак, куда ты ходила?

Она отвечает:

— В тот новый клуб под названием Wave.

— И сколько парней к тебе клеилось?

Она ухмыляется.

— Много. Но сомневаюсь, что они переплюнули толпу голых женщин, которые пытались обтереться о тебя.

— Но никто этого не сделал, — заявляю я.

Она смотрит прямо в глаза.

— У тебя не было никаких танцев на коленях?

Признаюсь:

— Ни одного. Я ненавижу такие места.

— Конечно ненавидишь, — фыркает она.

Я вглядываюсь в неё и самым серьёзным голосом произношу:

— Я правда их ненавижу. Спроси у Брэкса.

Она фыркает.

— Ладно. Я уверена, что Брэкс скажет мне правду, — саркастически говорит она. — У вас двоих сначала бро, а потом шлюхи.

— Я не вру, Зара. Единственная женщина, которую я хочу, чтобы она терлась об меня, это ты.

Она некоторое время изучает меня, и, видимо, видит в глазах правду, потому что улыбается.

— Ну что ж, хорошо.

Я снова целую тыльную сторону ее руки.

— Да. Как думаешь, что всё это значит?

— Могу только гадать.

Самолёт поднимается в воздух, но не слишком высоко. Начинается турбулентность, нас сильно трясёт. Через пятнадцать минут пилот сообщает:

— Через пару минут мы будем на земле.

Шасси опускаются, и вскоре мы приземляемся.

— Ух ты, быстро, — бормочет Зара и глубоко вдыхает.

Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, заявляя:

— Все будет хорошо.

Она поворачивается, улыбается и тихо говорит:

— Знаю. Но я рада, что ты со мной.

— И я, — признаюсь я, чувствуя, как сердце забилось сильнее.

Как только самолёт полностью останавливается, мы расстёгиваем ремни и встаём. Я веду её по тёмному коридору, такие мы уже проходили не раз. У самого конца я кладу руку на ручку двери и останавливаюсь. Я предлагаю:

— Может сбежим обратно на самолёт?

Ее глаза расширяются.

— Я думаю, у нас будут проблемы, если мы это сделаем.

— Как думаешь, кто-нибудь когда-нибудь пробовал? — спрашиваю я.

Она смеется.

— Сомневаюсь. Но не думаю, что нам стоит быть первыми.

— Полагаю, ты права. Ты готова, душа моя?

Она кивает.

Я снова целую ее руку и открываю дверь.

Воздух наполняет приглушённый барабанный ритм. Повсюду мерцают свечи. В комнате стоит массажный стол и кресло с прикреплённым столом.

Семь пар выстроились друг напротив друга. Женщины стоят рядом с массажным столом в маленьких черных платьях и нежно-розовых шпильках. Их волосы заплетены в небрежные пучки, а спины обращены к нам. На всех — клейма в виде розовых роз и теней, как у моего отца.

Мужчины — в чёрных костюмах с галстуками в тон женским туфлям. Они стоят лицом к креслу и прижимают кулак к груди. Их клейма тоже выполнены в тех же цветах.

Валентина стоит между столом и стулом. Она сияет при виде нас.

Волоски на моих руках встают дыбом. Я притягиваю Зару ближе, всё ещё не доверяя Валентине, несмотря на то, что она кузина моей жены. Зара может и не видеть в ней угрозу, но я расслабляться не собираюсь.

Барабаны смолкают.

Валентина щебечет:

— Добро пожаловать на Ритуал Цвета и Теней.

Зара кладёт руку мне на бедро, будто хочет удержать равновесие.

Я спрашиваю:

— Что это значит?

Выражение лица Валентины озаряется. Она объявляет:

— Это значит, что вы заслужили право перейти на следующий уровень, но мы не будем растягивать ваши этапы. За столом есть два места, которые хотят занять другие участники. Вакансии должны быть закрыты на седьмую луну, которая уже не за горами.

У меня пересыхает во рту. Я читал устав Преисподней больше раз, чем могу сосчитать. Да, мест 666 мест, но редко когда одно из них оказывается доступным, не говоря уже о двух.

Зара сильнее сжимает мою руку и смотрит прямо в глаза.

Валентина продолжает:

— Омни приняли решение о том, что вы получите сегодня розовый цвет и тени. Это редкая честь — пройти Ритуал Цвета и Теней. Обычно допускается только один ритуал за раз, так что Омни особенно довольны вами и вашими решениями.

Зара светится от гордости.

Валентина указывает на массажный стол.

— Зара, ложись на живот. Шон, садись в кресло и положи руку на стол.

Мы ничего не говорим, молча выполняя указания. Но я всё равно хватаю её за руку.

Она ухмыляется и говорит:

— Не бойся, Шон. Можешь сжимать мою руку так сильно, как потребуется.

Я усмехаюсь.

— Думаю, это ты будешь сжимать мою.

— Это мы еще посмотрим, — бросает она вызов.

Я смеюсь, радуясь, что теперь моё клеймо будет как у отца, и ликую от того, что мы поднимаемся на новый уровень. Мы ещё на шаг ближе к местам за Столом. И я не могу быть более гордым, что моя жена идёт рядом со мной.

ГЛАВА 28

Зара

— Turn me out, turn me in, — напеваю я, натягивая халат и пританцовывая под свою новую любимую песню. Завязываю пояс на талии, поднимаю корзину с бельём и выхожу из гардероба.

Я продолжаю петь, идя в прачечную, ставлю корзину на столешницу. Разделяю белое и цветное бельё, начинаю откладывать вещи для химчистки.

Включается новая песня, и я подпеваю. Проверяю карманы у белых вещей, чтобы ничего не осталось, затем загружаю их в стиральную машину. Выливаю моющее средство и включаю стирку.

Не зная всех слов, начинаю напевать мелодию, повторяя процесс с цветными вещами.

Как обычно, в карманах Шона — куча всего. Наличные, мелочь, клочки бумаги с записями, написанными его корявым почерком. Закатываю глаза с улыбкой, проверяю шорты, затем перехожу к одежде, которую нужно отправить в химчистку.

Поднимаю его чёрные брюки, лезу в карман. Я достаю тюбик помады, и перед глазами все плывет. Сердце бешено колотится, живот скручивается в узел. Я хватаюсь за столешницу, уставившись на дешёвый розовый пластиковый тюбик.

Это не моя помада.

Когда он носил эти брюки?

В пятницу. Он был в них, когда мы пошли на благотворительное мероприятие.

Ему пришлось уйти пораньше, заявив, что он нужен Лиаму по какой-то срочной работе.

Моя рука дрожит, но я заставляю себя открыть тюбик. Медленно прокручиваю его — появляется наполовину израсходованный стик ярко-розовой кремовой помады.

Чьи губы касались этого??

Когда он вернулся домой, на его теле не было следов от губ.

Хотя откуда мне знать? Он залез в постель около трёх утра и трахнул меня, шепча извинения за то, что пришлось бросить меня на мероприятии.

Прежде чем лечь спать, он успел принять душ.

Шон не стал бы мне изменять.

Тогда почему у него в штанах дешевая женская помада?

Чем больше я вспоминаю тот вечер, тем хуже мне становится.

Злость и боль переплетаются, бурлят внутри меня, пока не заполняют всё. Я вцепляюсь в столешницу, побелевшими костяшками пальцев сжимая её.

Ладонь Шона скользит по моему телу, проскальзывая под мой халат. Его аромат ириски и бурбона, ванили, вспыхивает вокруг меня, пока его пальцы терзают меня, мягко скользя по моей киске. Его горячее дыхание щекочет мою шею, посылая дрожь по позвоночнику. Он стягивает полотенце с моей головы, скользит другой рукой по моим мокрым волосам и тянет мою голову назад. Его губы касаются моей мочки, когда он бормочет:

— Как йога?

Моё сердце колотится ещё быстрее. Грудь тяжело поднимается и опускается. Эмоции внутри меня противоречат друг другу.

Он дразнит:

— Хочешь показать мне какие-нибудь новенькие движения?

Я закрываю глаза, дышу через нос, пытаясь не разрыдаться и не выплескивать свой гнев.

Должно быть объяснение.

Да, он мне изменил.

Он опускает руку, вводит в меня два пальца и медленно двигается.

Я резко вдыхаю. Ненавижу, что он всё ещё вызывает во мне отклик, даже когда я думаю, что должна его ненавидеть.

Он бы не стал трогать другую женщину.

Ему со мной скучно.

Я сильнее стискиваю веки, пытаясь остановить хаос в голове и судорожное биение в животе.

Этому должно быть объяснение.

Каждая женщина так говорит, пока не поймает своего мужчину на измене.

Он этого не мог сделать!

А что если мог?

Он целует мою шею, упирается своим возбужденным членом мне в спину и бормочет:

— Не могу сосредоточиться. Всё думаю, что хочу с тобой сделать.

— Ты и с ней так делал? — выпалила я, голос мой дрогнул, а на глаза навернулись слезы.

Он замирает.

Я резко отворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

На его лице появляется смятение.

— О чем ты говоришь?

Я подношу помаду к его лицу и спрашиваю:

— Кто она?

Он смотрит на помаду, а затем хмурится, глядя на меня.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Только не ври мне, Шон!

— Ты правда думаешь, что я бы изменил тебе?

— Это было в твоём кармане! — кричу я, и слеза скатывается по моей щеке.

Он вытирает её большим пальцем и прижимает ладонь к моей щеке. Тихим голосом он заявляет:

— Зара, я бы никогда не изменил тебе. Ты моя жена.

Мои губы дрожат. Я кипю:

— Это было в брюках, которые ты носил в ту ночь, когда оставил меня на благотворительном вечере одну.

— Это не доказывает, что я тебе изменил. Ты же знаешь, Лиам позвонил мне с экстренной ситуацией, — утверждает он.

Я усмехаюсь.

— Не оскорбляй меня, Шон! Кто она? По крайней мере, будь любезен не лгать мне. Ты легко устаёшь от одного и того же, мы оба это знаем.

Он щурит глаза.

— Это я устаю? А как насчёт тебя?

Я фыркнула.

— Я? Ты собираешься переложить это на меня?

Он повышает голос.

— Не делай вид, что это не так! Каждый день я просыпаюсь с мыслью, а не бросишь ли ты меня сегодня ради кого-то новенького.

Я отшатываюсь, потрясенно уставившись на него.

— Не притворяйся, будто тебе не становится скучно быстрее, чем мне, — добавляет он.

Я втыкаю помаду ему в грудь.

— Не смей перекладывать всё на меня! Я была тебе преданной женой! Это ты бросил меня одну на рабочем мероприятии и вернулся домой с помадой какой-то дешёвой шлюхи в кармане! Это твоя вина, Шон! А не моя!

Он смотрит на тюбик, а затем встречается со мной взглядом, его зеленые глаза вспыхивают пламенем. Он заявляет:

— Я работал, Зара. Я никогда раньше не видел этой помады, так что перестань обвинять меня в том, чего я никогда бы не сделал.

— Чёрта с два!

Он вырывает помаду, бросает её в мусорное ведро, подходит ближе и прижимает меня к стиральной машине.

Я откидываюсь назад.

Он заключает меня в клетку, прижимая свою эрекцию к моему животу. Он наклоняется, пока его губы не оказываются в дюйме от моих.

— Я не изменщик, моя маленькая вредина.

У меня всё внутри сжимается. Каждый раз, когда он называет меня своей врединой и бросает на меня этот тревожный взгляд. Я ненавижу себя за это прямо сейчас, поэтому я ругаю себя и рычу:

— Тогда как это попало к тебе в карман? Это не мое.

— Я не знаю. Но это ничего не доказывает.

— Не газлайти меня.

— Не оскорбляй меня больше, — предупреждает он, прижимаясь грудью к моей, его взгляд устремляется к моим губам.

Моя киска пульсирует. Я бросаю вызов:

— Или что, Шон?

Между нами повисает напряженная тишина, а воздух становится все горячее.

Его рука опускается мне на талию. Он развязывает пояс моего халата, а затем стягивает атлас с моего плеча, насмехаясь:

— Придется показать моей маленькой вредине, что бывает, когда она обвиняет меня в вещах, которые я бы никогда не сделал.

— Это было в твоём кармане, — шепчу я, ненавидя, как слабо это звучит.

Его губы ласкают мою ключицу, и я стону, закрыв глаза. Я упираюсь руками ему в грудь, но в них нет силы.

Он запускает руки мне в волосы и снова оттягивает мою голову назад.

Мои соски твердеют, и я сжимаю бедра.

На его лице отражается боль, и он требует:

— Будь честна, Зара. Ты же знаешь, что я никогда не смогу тебе изменить, верно?

Я хочу ему верить, но и не хочу быть доверчивой.

— Скажи мне, — рычит он сквозь стиснутые зубы.

Я шепчу:

— Это не моя помада.

— Моя, блять, маленькая вредина, — шепчет он. Разочарование отражается на его резких чертах.

Мое сердце ноет, но я не сдамся. Я добавляю:

— Скажи мне, как это там оказалось, если это не то, что я думаю?

— Я не знаю. Кто-то скорее всего подложил ее туда. Я никогда раньше не видел эту помаду. Но я бы определенно не был настолько глуп, чтобы оставить улики, если бы я был изменщиком, — утверждает он.

Его комментарий снова разжигает мою ярость.

— Приятно знать, что мне нужно искать улики!

— Тебе не нужно ничего искать! Я бы никогда тебе не изменил! Я люблю тебя!

— Конечно, любишь! — бросаю я, когда стиральная машина начинает вращаться с большей скоростью.

Его хмурый взгляд усиливается. Он предупреждает:

— Последний шанс. Скажи, что ты веришь мне, и что в тебе говорят эмоции.

Меня переполняет безумная ярость. Я огрызаюсь:

— Пошел ты, изменщик!

Он замирает. Изучает мои губы, а потом медленно встречается со мной взглядом.

Моя боль усиливается.

Он утверждает:

— Я не спал ни с кем, кроме тебя, с тех пор, как мы поженились.

— Докажи, — бросаю я вызов.

Его глаза расширяются, пылая темным огнем.

— Вот теперь ты попала! — Быстрым движением он разворачивает меня и толкает над стиральной машиной, кипя от злости: — Позволь мне напомнить тебе, кому я принадлежу, моя маленькая вредина.

— Надо было думать об этом, прежде чем трахать другую, — бросаю я.

Он хватает край моего халата и откидывает его в сторону — он повисает на моей руке. Холодный металл машины касается моей кожи, а его тёплая ладонь распластывается у меня на спине.

— Шон...

Громкий шлепок рикошетом проносится по воздуху. Взрыв боли охватывает мою ягодицу и отзывается в пульсирующей точке желания.

Он рычит:

— Позволь мне прояснить ситуацию, моя маленькая вредина.

Шлёп!

— О Боже! — шепчу я, моргая, мои руки судорожно ищут, за что бы ухватиться, но ничего нет, только гладкая поверхность машины. Вибрация от цикла стирки разносится через мои соски, вызывая новые волны дрожи по всему телу.

— Я люблю тебя и только тебя. Всегда любил и всегда буду любить, — заявляет он, снова шлепая меня.

Меня охватывает спазм, и мой голос срывается.

— Б-блять!

— Скажи мне остановиться, моя маленькая вредина, и я остановлюсь, — утверждает он, при этом предупреждая.

Он знает, что я не смогу. Когда он прикасается ко мне, я теряю волю. Он как магнит, и оторваться от него невозможно. С того момента, как мы перешли эту грань, пути назад не было. Он знает это. И я тоже.

Он наклоняет свое лицо к моему, шепча мне на ухо:

— Никогда больше не обвиняй меня в том, чего я не делал, моя маленькая вредина. Ты моя душа, и ты это знаешь. Если ты когда-нибудь сделаешь со мной то, в чём сейчас обвиняешь, клянусь Богом... — Он вонзает в меня тёмный, испепеляющий взгляд.

Я затаиваю дыхание, и машина переходит в цикл отжима.

Он снова шлепает меня.

Я вскрикиваю, и пульсирующая волна эндорфинов накрывает меня.

Он скользит рукой по моей спине и обхватывает мои волосы. Он целует меня в щеку, а затем скользит в меня.

— Шон! — выдыхаю шёпотом, уже ощущая головокружение от сенсорной перегрузки.

Его толстый член толкается в такт стиральному барабану, и он поднимает мою голову выше, поворачивая ее к своему лицу. Его губы касаются моих, но он не скользит языком в мой рот. Онцелует меня, а затем изучает, повторяя это несколько раз.

Я пытаюсь сопротивляться, но не могу. Через несколько секунд мой язык касается его, и все вокруг меня взрывается. Адреналин бьет через меня, и его эрекция проталкивается глубже.

— Вот так, моя маленькая вредина, — воркует он мне в губы.

Моя киска сжимается вокруг его члена. Голова кружится всё сильнее, пока я не начинаю трястись так же сильно, как стиральная машина, и не вижу белый свет.

— Ты моя жена, Зара! Моя жена! Ты единственная, кто меня понимает, — рычит он, ускоряя темп.

Из меня вырываются бессвязные звуки. Я пытаюсь сосредоточиться, но глаза закатываются.

Эндорфины усиливают мои спазмы.

— Моя маленькая... Бляяяяя, — стонет он, его тело напрягается, и меня накрывает новая волна оргазма.

Меня накрывает еще больший оргазм, и я кончаю на него. Струя течет по моим ногам и собирается в лужицы вокруг моих ступней.

— Хорошая маленькая вредина, — сквозь зубы говорит он, продолжая толкаться в меня до конца своей кульминации.

Мой адреналин стихает, фокус возвращается, как будто в замедленной съёмке. Остаются только потная кожа Шона, наше тяжёлое дыхание и вибрация холодной стиральной машины под нами.

Он медленно отрывает от меня свое тело, поднимает меня на ноги и разворачивает лицом к себе. Прижимает к стиральной машине, обхватив затылок рукой.

— Я серьезно, Зара. Я не знаю, откуда взялась эта помада, но кто-то ее туда подложил. Они должны были это сделать. Я не был ни с кем, кроме тебя, с момента наших клятв. И больше никогда не буду.

Я смотрю на него. Боль и злость возвращаются. Мне так хочется поверить ему, но я не хочу быть той, которая остается, а потом спустя годы понимает, что отдала свою жизнь мужчине, который ее не заслуживает.

Это Шон. Он меня заслуживает.

Я всё равно не могу уйти. Мы связаны навсегда.

Меня охватывает новая волна паники.

Он целует меня.

— Рад, что мы с этим разобрались. — Он отступает назад и наклоняется за своими шортами на полу.

Осознание, что я в ловушке и Шон сможет изменять мне до конца жизни, разъедает изнутри. Я дрожу от страха.

— Этого недостаточно, чтобы я тебе поверила, — рычу, проходя мимо и выходя из прачечной.

Он идет следом.

— Это чушь! Повзрослей, Зара!

Я разворачиваюсь к Нему, тыча ему в грудь.

— Не смей говорить мне, чтобы я повзрослела! Это не я носила чужую помаду в кармане!

Какое-то незнакомое выражение появляется у него на лице. Оно пронзает меня, но тревога не уходит. Он рычит:

— Я не знаю, откуда взялась эта помада. Но я никого не трахал.

— Докажи, — затем вбегаю в спальню и захлопываю дверь. Я запираю ее, прячусь под одеялом, не в силах сдержать слёзы, которые заливают мою подушку.

ГЛАВА 29

Шон

Два дня спустя

— Куда ты их положила, Зара? — кричу я.

— Там же, где и всегда, — огрызается она из шкафа.

— Их там нет, — рявкаю я, открывая очередной ящик в ванной.

Последние два дня между нами были напряженные отношения. Она не может забыть о губной помаде, которую нашла в моём кармане. Единственное объяснение, что приходит в голову, кто-то из Преисподней подбросил ее туда. Но моя жена не верит мне на слово. И я не могу сказать, что виню ее, хотя она должна знать, что я никогда ей не изменю.

Она добавляет:

— Значит, ты не положил их на место.

— Угх, — бурчу я, распахивая ящик в ванной, где Зара свои средства по уходу за лицом, и замираю.

Внутри лежит чёрная кожаная сумка с золотым тиснением в виде черепа. Под черепом написано Зара Марино. Ниже Зара O'Мэлли.

Какого чёрта?

Когда она собирается сменить фамилию?

Пульс учащается, сердце колотится от злости, боли и любопытства. Я беру сумку. Она тяжёлая. Расшнуровываю её и заглядываю внутрь.

Засунув руку внутрь, я обнаружил, что там куча золотых монет с тем же узором черепа и цветами, выгравированными на них. Я достаю одну и изучаю ее, понимая, что это не подделка. Они настоящие и стоят кучу денег.

Зачем они ей?

И почему она прячет их от меня?

Мне становится трудно дышать. Если я что-то и усвоил, так это то, что Преисподняя ничего не даёт просто так.

Что сделала моя жена, чтобы их получить?

В голове проносятся воспоминания о ритуале Связывания плоти. Желудок скручивается, а сердце колотится так сильно, будто вот-вот разорвёт грудь. Я сжимаю монету в кулаке и смотрю на свое отражение в зеркале. Пытаюсь успокоиться, но бесполезно. Я выхожу в спальню.

Зара выходит из гардероба, выглядя как всегда прекрасно, в фиолетовой юбке-карандаш, подходящем к ней пиджак и дизайнерской кремовой блузке.

Я поднимаю монету перед ней.

— Хочешь мне что-то сказать?

Она смотрит на мою руку и хмурит брови.

— Что это?

— Это ты мне скажи, — произношу я.

Огонь вспыхивает в её глазах, и она сквозь зубы бросает:

— Не смей обвинять меня в чем-то. Лучше скажи, в чём смысл этого твоего спектакля, потому что в твои игры я не играю, Шон. — Она подходит к кровати, садится, затем надевает туфли на каблуках.

Я пересекаю комнату, высыпаю монеты на кровать и бросаю пустую сумку рядом с ними. Показываю на ее имена, обвиняя:

— И ты хочешь сказать мне, что понятия не имеешь, откуда это взялось?

Она разинула рот, уставившись на все эти монеты, и подняла одну.

— Это настоящее золото?

— Не играй со мной, Зара. Я хочу знать, как ты их получила!

Её взгляд становится острым, как лезвие.

— Я впервые в жизни их вижу.

— Она лежала в том же ящике, что и твоя уходовая косметика, — кричу я.

Она снова смотрит на монеты, качает головой и, мягче, говорит:

— Шон, я никогда их раньше не видела.

Я скрещиваю руки на груди.

— Удобно как-то выходит.

— Что это значит?

— На сумке твоё имя! И даже фамилия до замужества! Хотя должна быть только О'Мэлли! — добавляю я.

Она закатывает глаза, потом пожимает плечами.

— И что? Кто-то, очевидно, подложил это. Это же не первый раз, когда Преисподняя что-то оставляет в наших домах.

— Да, как и помада!

Та же боль, что наполняла ее выражение лица последние два дня, снова появляется. Ее губы дрожат, и она выпаливает:

— Как же удобно, да?

Я сжимаю руки в кулаки от свежей волны гнева.

— Серьёзно? Ты всё ещё не можешь понять, что кто-то мог захотеть рассорить нас?

— Зачем им это?

— Кто знает? Но ты же прекрасно знаешь, что я бы не предал тебя! — рычу я.

— Правда?

Я мрачно смотрю на неё.

Она добавляет:

— Наш брак уже давно испортился.

— Что, чёрт побери, ты несёшь?

— Это значит, что единственный, кто был в отношениях дольше, чем мы женаты, это я. И только один раз. Так что вполне логично, что ты устал. Было очень мило оставить меня одну на мероприятии, чтобы заняться чёрт знает чем, с чёрт знает кем, — рычит она.

— Я же говорил, что работал! Спроси у Лиама!

— Конечно, работал.

— Работал, чёрт побери!

Она встаёт, упирается руками в бёдра.

— И что же было настолько важным, что ты оставил меня одну в девять вечера?

— Ты же знаешь, я не могу обсуждать дела О'Мэлли.

Она фыркает.

— Удобно опять-таки.

Я подхожу ближе, кладу ладонь ей на щеку и мягко говорю:

— Зара, спроси у Лиама. Он подтвердит. И ты перестанешь думать про эти нелепые мысли.

Ее голос дрожит.

— У тебя в кармане была помада!

— А у тебя в ящике золотые монеты, о которых ты якобы не знала до этого момента, — замечаю я.

Она молча смотрит на меня, часто моргая.

Я смягчаю голос.

— Зара, ты знаешь, что я бы тебя не предал.

— Тебе становится скучно, Шон.

— Тебе тоже.

— Но это не я хожу с помадой в кармане, — утверждает она.

Меня охватывает разочарование. Я огрызаюсь:

— Тогда скажи, что ты сделала, чтобы получить эти монеты. Если ты так уверена, что никто не подбросил мне эту помаду, тогда скажи мне, что ты такого сделала, чтобы получить этот мешок золота.

— Не смей...

— Скажи мне, — перебиваю я.

Она проходит мимо меня.

— Мне нужно на работу.

— Я имею право знать, что они заставили тебя сделать, — требую я.

Она разворачивается, тычет пальцем мне в грудь, заявляя:

— У тебя нет права меня в чём-либо обвинять.

— Да неужели? А у тебя, выходит, есть.

— Я не собираюсь это обсуждать, Шон, — она выходит из спальни.

Я иду за ней по пятам.

— Ты не можешь просто взять и уйти.

— Я иду на работу. У меня сегодня утром совещание. Это важнее, чем обсуждать твои абсурдные обвинения, — заявляет она.

Я усмехаюсь.

— Да ну?

— Да. Повзрослей, Шон.

— Нет, это ты повзрослей!

Она берёт сумочку в прихожей и открывает дверь в фойе.

Я следую за ней.

Она нажимает кнопку лифта, и двери открываются сразу. Она заходит внутрь.

Я кладу руку на дверь и произношу:

— Зара, когда вернёшься домой, ты расскажешь мне все, что ты сделала.

Она усмехается.

— Тут нечего обсуждать. Я никогда раньше не видела эту сумку.

Я хмурюсь еще сильнее.

Она нажимает кнопку и говорит с усмешкой.

— Давай заключим сделку. Ты рассказываешь, откуда взялась помада, а я рассказываю, откуда взялись монеты. Ой, подожди, этого ведь никогда не случится, да?

— Значит, ты всё-таки что-то сделала?

— Нет, не делала, придурок. А теперь убери руку с двери. Я не могу опоздать на работу!

Вены пылают от злости.

Низким голосом она предупреждает:

— Убери руку. Сейчас же.

Я медленно подчиняюсь, затем указываю на неё и заявляю:

— Сегодня вечером мне нужны ответы.

Она фыркает.

— И мне тоже.

Я стону и со злостью бью по ним кулаком.

Почему она мне не верит?

Моё прошлое, конечно, не делает меня святым.

Я никогда никому не изменял.

Да, просто не всегда говорил, что у нас что-то серьёзное.

Но и она не ангел. Ей тоже быстро всё надоедает.

К черту это. Мне нужно потренироваться.

Я надеваю кроссовки, зашнуровываю их и затем беру ключи. Захожу в лифт и нажимаю кнопку первого этажа.

Лифт спускается и останавливается на шестом этаже. Двери открываются, и там стоит Бёрн, ухмыляясь.

— Иисусе, что еще? — бормочу я.

Он заходит внутрь и нажимает кнопку подвала.

— Дружище, нам нужно поговорить.

Я не спорю, зная, что смысла нет. Лифт везет нас на нижний уровень, и он выходит.

Я следую за ним через несколько коридоров. Запах сырости становится сильнее.

Он ведёт меня мимо складских помещений, а затем открывает дверь. Он вытаскивает из кармана маленький фонарик и проводит меня ещё дальше, пока не останавливается. Закрывает за нами дверь, тянет за верёвку.

Единственная лампочка создает мягкое свечение в крошечной комнате.

— Зачем мы здесь? — спрашиваю я, глядя на бетонные стены и два металлических стула.

Он указывает на один из них.

— Садись.

У меня сжимается грудь. Я обычно не нервничаю. Но не позволю себе расслабиться, пока не получу место за столом Омни и не узнаю, что происходит.

— Это что, камера пыток или что-то в этом роде?

Он усмехается.

— Нет. Но они нас здесь не слышат.

Я выгибаю брови.

— Кто?

— Омни. А ты как думаешь? — заявляет он.

— А, — понимаю я.

Он снова указывает на стул.

— Садись.

Я подчиняюсь.

Он садится напротив, скрещивает руки на груди, откидывается назад и внимательно меня изучает.

— Мне нужно в спортзал, — говорю я ему.

— Пришло время узнать, что случилось с твоим отцом.

Меня обдает холодным потом, грудь сжимается. Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова.

Он наклоняется ближе, оглядывается через плечо и понижает голос.

— Ты ведь хочешь знать правду?

Я выпалил:

— Мне казалось, ты сказал, что нас никто не слышит. Почему тогда оглядываешься?

Он пожимает плечами.

— Привычка. Но они и правда не слышат.

— А они разозлятся, если узнают, что ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я.

— Об этом? Нет. Не сейчас. Ты достиг уровня, необходимого для знания основ. Однако я скажу тебе больше, чем мне позволено. А я не делаю глупостей и не рискую зря.

В животе вспыхивает тревога. Я спрашиваю:

— Зачем ты рискуешь своей безопасностью?

Он снова оглядывается, меняет позу, снимает поношенный берет.

— Ты должен узнать то, что я скажу, прежде чем решишь, садиться ли тебе за стол.

Воздух вокруг как будто становится плотнее. Я глубоко вдыхаю, заявляя:

— Я хочу знать все.

Зелёные глаза Бёрна мерцают в полумраке. Его лицо мрачнеет, в выражении появляется боль и злость.

— Твой отец мечтал об утопии. Он создал видение, где все могли бы жить мирно. Ты, твоя сестра и все будущие поколения во всех семьях.

— Да, я это уже слышал, — бурчу я, всё ещё раздражённый из-за ссоры с Зарой, которая думает, что я мог ей изменить.

Бёрн пристально смотрит на меня, потом вдруг говорит:

— Отца предали мужья его сестёр.

— Что? Борис никогда бы так с Норой не поступил! — утверждаю я.

Бёрн качает головой.

— Не муж Норы. Мужья близнецов Шеймус и Найл.

Мои глаза расширяются. Я всё время забываю о тётках-близнецах. Они редко бывают с семьёй, не особо весёлые, как будто и не часть всего этого. Но всё равно шок, узнать, что мои дяди могли быть замешаны в смерти отца.

Бёрн продолжает:

— У О'Мэлли были большие враги, как и у всех. Росси, Бейли, Абруццо, Петровы... Ваша семья всегда воевала... всегда сражалась с ними. Когда ты родился, твой отец встретился с мужчинами из вражеских кланов. Все, у кого была власть менять ход событий, были там. Он сделал это за спиной твоего дяди Даррага.

Волосы на моих руках встают дыбом. Мой дядя Дарраг был отцом Лиама. Он любил меня и мою сестру. Его все боялись, но уважали. Мысль о том, что мой отец действует за его спиной, шокирует меня.

Бёрн продолжает:

— Так вот, твой отец, Шеймус и Найл встретились с Лоренцо и Энтони Россини, Тэдгом Бейли, Сальваторе Абруццо и Даниилом Петровым, который только приехал из России, но свободно говорил по-итальянски. Никто со стороны О'Мэлли с ним не встречался. После смерти твоего отца он внедрился в ряды Марино в качестве шпиона. Когда они узнали, что он Петров убили его. Ты тогда был в старших классах или только поступил в колледж. Не могу вспомнить точное время.

Я закрываю глаза, мое сердце бьется быстрее. Качаю головой:

— Почему он доверял этим парням? Я слышал о них всех. Они были ужасными людьми.

— Да. Но твой отец верил в свою мечту, а они делали вид, что тоже. Они все потеряли близких им людей. Братья твоего отца всегда говорили ему, что он сумасшедший, но они не знали, что он создавал Преисподнюю за их спинами. Он хотел доказать им, что это возможно.

У меня переворачивается внутренности. Признаюсь:

— Мои дяди будто знают, что нечто подобное существует.

Бёрн отвечает не сразу, а затем говорит:

— Они знают, что твой отец пытался что-то начать, но они не знают масштабов этого. Они видели только своих врагов с клеймом в виде черепа. И они не могут выкинуть из головы все кровопролитие и месть, чтобы увидеть, возможности.

— Возможности? Ты не имеешь в виду то, что есть? Преисподняя существует, — замечаю я.

Бёрн ёрзает на стуле.

— Преисподняя — это восемьдесят процентов того, чего хотел твой отец. На улицах меньше войны. Меньше смертей.

Я фыркаю.

Он хмурится:

— К чему этот негатив, сынок?

— Кажется совсем наоборот. Всякий раз, когда я участвую в делах Преисподняя, кто-то умирает.

— Да, но это необходимо, чтобы отсеять плохих.

— Разве не этим занимались мои дяди? — спрашиваю я.

— И да, и нет. Люди из семей ваших врагов потеряли тех, кого им не следовало терять. Так же и ваша сторона. Люди, которые не совершили самых ужасных поступков, и которых не следовало убивать, но были убиты только из-за своих фамилий.

Я скрещиваю руки на груди.

— Значит, те, кто убил моего отца, просто притворялись, что разделяют его мечту, чтобы потом предать? Зачем? Забавы ради?

Бёрн скрежещет зубами, а затем негодует:

— Они хотели захватить лидерство с помощью Омни.

Глубокий холодок пробегает по моим венам.

— Но они мертвы. Значит, не добились своего?

Он делает несколько глубоких вдохов, его лицо мрачнеет.

— Кто убил твоего отца своими руками — да. Но осталась ещё одна вещь, которую ты должен знать, особенно если хочешь сесть за стол.

— Что?

Он снова оглядывается, затем говорит:

— Сальваторе Абруццо спланировал убийство твоего отца. Он должен был быть там той ночью, но застрял в Италии. Он единственный, кто остался жив, и у него есть место за столом.

Я крепко сжимаю кулаки по бокам, кипя от злости:

— Этот ублюдок выжил, и теперь управляет Преисподней?

Бёрн кивает.

— Да. Не доверяй ему и тем из Омни, кто рядом с ним. Однако будет трудно сказать, кто враги, а кто соответствует видению твоего отца. Они не будут выделяться, как больной палец. Но Сальваторе и его дружки ведут дела в неправильном направлении.

— Что именно они делают?

— Как ты сам сказал, слишком много смертей.

— Ты только что сказал мне, что смерти были оправданы.

Он кивает.

— В некоторых случаях, но не во всех. Как в ночь твоего посвящения; эти люди не заслуживали смерти. Они заслужили свои места, как и вы с Зарой. Омни должен был создать для них другую церемонию посвящения, а не убивать их.

Я рычу:

— Это вина Валентины.

— Нет. Она выполняла приказ сверху. Она в такой же опасности, как и все остальные, — заявляет Бёрн.

— Она ведёт себя так, будто контролирует всё, — заявляю я.

— Это не так. И она — кузина твоей жены.

— Да, я слышал.

— У Валентины доброе сердце. Она хочет того же, чего хотел твой отец. Она верит в его видение и является твоим союзником, — настаивает он.

Я ворчу.

— Разве?

— Да, это так. И она работала дольше и усерднее всех, чтобы получить свое место за столом. Вы получите свое раньше неё, и это несправедливо, но так устроена Преисподняя, — утверждает Бёрн.

Я стискиваю челюсти, пытаясь осмыслить то, что он говорит.

Он указывает на меня и добавляет:

— Твой отец был непреклонен в том, что его поколение может быть лучше, чтобы его дети были в большей безопасности. Он не хотел, чтобы ваше будущее было таким же кровавым, как его. Он хотел, чтобы у твоей сестры было столько же власти, сколько у тебя, и чтобы женщины перестали страдать от этих мужчин.

— Фиона к этому не приспособлена, — выпалил я.

Бёрн хмыкает.

— Серьезно, — утверждаю я.

— Ты когда-нибудь думал, что Зара будет готова? — спрашивает он.

Я обдумываю его вопрос.

Он говорит уверенно:

— Твоя сестра будет иметь шанс сидеть рядом с тобой. Преисподняя нуждается в ней так же, как в тебе и Заре. Если вы трое этого хотите.

Я делаю глубокий вдох.

— Почему ты говоришь «если захотим»? Ничто не помешает мне занять свое место.

— Вернёмся к этому позже. Я предупреждал твоего отца не доверять этим людям. Я говорил ему, что он должен действовать по-другому, но он не хотел прислушиваться к моим предупреждениям.

— Значит, мой отец был глупым? — рычу я.

— Нет, не глупым, просто временами слишком верил в лучшее, — говорит Бёрн.

Я сжимаю челюсть, глядя на стену и пытаясь подавить все эмоции, нарастающие в груди.

Бёрн добавляет:

— Я умолял его выбрать других. Но Шеймус и Найл были членами семьи. Когда он привел их, они поручились за остальных.

— Ты знал, что мои дяди плохие?

Бёрн качает головой, в движении явно чувствуется сожаление.

— Нет. Но знал, что остальные, да. Жаль, что не знал всё...

Мой пульс учащается. Я спрашиваю:

— Ты тоже О'Мэлли?

Лицо Бёрна мрачнеет.

— Нет, парень. Я О'Лири.

— Что?.. — Кровь отливает от лица к пальцам ног. Я вскакиваю и сжимаю кулаки по бокам.

Он кивает.

— Да. Моя кровь идет из семьи твоей тети Алайны. Я был тем О'Лири, которому твой отец доверил свои тайны Преисподней.

Я наклоняюсь ближе, хмурясь на него.

— Но ты не участвовал в убийстве?

Он качает головой.

— Нет, сынок. Твой отец сам выбрал меня. Когда Шеймус и Найл привели остальных, я предупреждал его, но он не послушал.

Я меряю шагами крошечную комнату, впитывая все, что сказал Бёрн, а затем обвиняю:

— Но ты не остановил их!

Гнев вспыхивает в его глазах. Он лает:

— Ты думаешь, я бы не сделал все, что в моих силах, чтобы помешать им убить его, если бы знал?

Мои внутренности трясутся сильнее. Я шагаю быстрее, пытаясь дышать.

— Послушай меня, дружище, — приказывает Бёрн.

Я поворачиваюсь к нему лицом и пронзаю его ухмылкой.

Он предупреждает:

— Ты должен быть осторожен, если хочешь сидеть за столом. Им всем доверять нельзя.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Я убью Сальваторе и всех остальных.

— Ты не можешь убить Омни. Остальные убьют тебя в ответ, — предупреждает Бёрн.

— Их нужно устранить, — настаиваю я.

Бёрн кивает.

— Да, нужно. Но ты не можешь просто так пойти и устроить месиво. По крайней мере, не так открыто.

— Они должны заплатить за свои грехи, — кипя от злости я.

Бёрн кивает с выражением поражения на лице.

— Почему ты не занял свое место? Если мой отец выбрал тебя представлять семью О'Лири, почему ты этого не сделал?

Его лицо каменеет. Он настаивает:

— Я могу сделать больше снаружи.

— Тогда зачем мне занимать свое место?

— Ты можешь сделать больше изнутри.

— Слабо верится, — возражаю я.

— Нет. Это правда, и ты поймёшь со временем.

Я пытаюсь осмыслить все, что узнал.

Он добавляет:

— Ты должен быть осторожен, когда вы займете свои места. И вам предстоит пройти ещё одну церемонию, чтобы закрепить своё положение.

— Что нужно будет сделать?

Он на мгновение закрывает глаза, затем встречается со мной взглядом и отвечает:

— То, чего вы с Зарой не захотите делать. Но как только вы окажетесь перед Омни, вы либо согласитесь, либо они убьют вас. Так что, если вы хотите занять место, вы идете вперед без всяких сомнений, неважно, что это повлечет за собой.

Вокруг нас нарастает тишина, пока мы оба смотрим друг на друга. И тут мне нужен еще один ответ. Я спрашиваю:

— А как же моя мать? Почему она на самом деле держала нас подальше от О'Мэлли?

Выражение его лица выдает его грусть и дискомфорт от необходимости обсуждать эту тему.

— Расскажи мне, — требую я.

Он колеблется, а затем говорит:

— Только если пообещаешь никогда не говорить ей, что знаешь. Это сломает её, если бы она узнала, что ты знаешь о том, что случилось с твоим отцом.

Я молча смотрю на него.

— Обещай, — приказывает он.

— Хорошо. Обещаю.

— Ты даёшь слово, как твой отец? Мне не нужно беспокоиться об этом?

Я оскорбленно отвечаю:

— Конечно, тебе не стоит переживать.

Он тревожно вздыхает.

— Ладно. Твоя мать была свидетелем смерти твоего отца. Она была там той ночью, когда это произошло, и они угрожали ей, как она тебе и говорила.

— Она сделала всё ради тебя и твоей сестры. И не думай ни на секунду, что она забыла про этот кошмар. Она переживает его снова и снова. Так что не смей добавлять ей больше боли.

Холод сковывает меня. Мысль о том, что моя мать видела своими глазами смерть моего отца, невообразима. Я едва выдавливаю из себя:

— Скажи мне, что ты врешь.

Печаль Бёрна ощутима.

— Прости, сынок. Это правда.

— Еще один вопрос. Почему мой отец не посвятил её в дела о Преисподней? — спрашиваю я.

Бёрн вздыхает.

— Не хотел, чтобы она волновалась. Хотел довести всё до совершенства, прежде чем вовлекать её. Он принял это решение, чтобы защитить ее. Он любил ее и вас, детей, больше всего на свете.

У меня сдавливает грудь. Теперь все части пазла сложились. Я обдумываю все, что он мне сказал.

Мои мысли прерывает громкий звон будильника на его часах.

Я вопросительно изогнула брови.

Он объявляет:

— Седьмая луна уже почти наступила. Парень, ты точно уверен, что хочешь сесть за стол?

Решительно, как никогда, я поднимаю подбородок и отвечаю:

— Да.

Он встает и хлопает меня по спине.

— Ладно, сынок. Не колеблясь делай то, что потребует последняя церемония. Каждое место за столом требует жертвы. Если это то, чего ты хочешь, то подношение, на которое ты и твоя жена согласитесь, будет ценой, которую ты заплатишь.

Меня охватывает дрожь от его зловещих слов.

Он открывает дверь.

— Пора на самолёт.

ГЛАВА 30

Зара

Когда я прихожу на работу, меня все еще трясет от нашей ссоры. Кто-то из Преисподней подбросил эти монеты в нашу ванную. Но это не отменяет того факта, что у него в кармане была помада.

Они тоже ее туда подложили.

Я вздыхаю и закрываю глаза, прислонившись к стене лифта. Сердце подсказывает мне, что Шон не стал бы мне изменять. Он не из тех людей, но ему быстро все наскучивает.

Как и мне, но я ему не изменяла и не собираюсь этого делать.

Я глубоко вдыхаю и открываю глаза. Всё между нами лучше, чем я когда-либо могла представить. Но я всё равно постоянно боюсь, что всё рухнет, как это бывало в прошлых отношениях. А тот факт, что у Шона те же проблемы, что и у меня, когда я встречаюсь с кем-то, только усиливает мою тревогу.

Он бы мне не изменил.

Мне нужно научиться доверять нам.

А что, если он действительно встретился с другой женщиной?

Эту помаду подбросил Преисподняя.

Да?

Лифт останавливается на пятом этаже, двери открываются. Люди выходят, и двери уже начинают закрываться, как вдруг чья-то женская рука проскальзывает между ними.

Металл вновь раздвигается, и я замираю.

Сильвия ухмыляется мне и говорит:

— Привет, дорогая. Скучала по мне?

— Что ты здесь делаешь?

— Пойдем прогуляемся.

Я не спорю и пробираюсь мимо мужчины передо мной. Тихо следую за ней по коридору, и она открывает дверь. Мы заходим в пустой офис.

Окна заклеены картоном. Кабинет меньше, чем тот, в котором я работаю, и, похоже, тут идёт ремонт.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я.

— Нам нужно поговорить, — сообщает мне Сильвия.

— О чем? — спрашиваю я и, взглянув на часы, добавляю: — У меня сегодня много работы.

— Твой график свободный, — объявляет она.

Я выгибаю брови.

— Что значит «свободный»?

— Всё улажено. Сегодня в офисе тебя не ждут.

— Ты не можешь вмешиваться в мою работу. Я веду важные дела, — заявляю я.

Она поднимает руку.

— Да, я знаю, но всё будет в порядке. Доверься мне. К тому же, я думала, ты хочешь узнать о прошлом своего отца.

Я сижу в ошеломлённой тишине.

Она выгибает бровь.

— Ну? Ты все еще хочешь знать?

— Да, конечно, хочу.

— Хорошо. Именно поэтому я здесь. Присаживайся, — она указывает на металлический стул.

Я подчиняюсь, и она садится напротив меня.

— Странное место, чтобы ставить металлические стулья, особенно если тут идёт ремонт, — замечаю я.

Она улыбается.

— Я хотела быть готовой.

— За старание пятёрка, — бурчу я, скрещивая руки и ноги.

— У вас с Шоном трудный период? — спрашивает она.

У меня сжимается сердце, но я сохраняю спокойствие и смотрю ей в глаза, не говоря ни слова.

Она наклоняется вперёд и хлопает меня по колену.

— Не переживай, дорогая. Всё будет хорошо. Я верю в вас.

Желудок сжимается. Я прикусываю губу и молча жду.

Она снова мягко смотрит на меня, а потом откидывается назад.

— Твой отец знает о Преисподней.

Я удивлённо поднимаю брови.

— Знает?

Она кивает.

— Да. Но он не знал, что отец Шона был вовлечён. Он услышал об этом от Марчелло Абруццо.

— Муж сестры? Отец Валентины?

Она подтверждает:

— Именно.

— Она рассказывала мне о своих родителях. Её мама моя тётя, так ведь?

— Да, она тебе уже рассказывала.

— Конечно, ты знаешь, — саркастически отвечаю я.

Она смеется.

— Не переживай. Вскоре закончится эпоха, когда все всё о тебе знают.

— Правда?

Она улыбается.

— Да. Если ты решишь занять своё место за столом, весь этот шпионаж и вмешательство в вашу с Шоном жизнь прекратятся.

Я чувствую, как во мне закипает гнев.

— Это ты подбросила ту помаду в штаны Шона? И монеты в мой ящик?

Ее лицо вытянулось, и она покачала головой.

— Я ничего не подбрасывала.

— Разве?

— Я не говорю, что это не мог быть кто-то другой. Но это была не я. Я ничего об этом не знаю, — настаивает она.

— А если бы знала, сказала бы? — выкрикиваю я, устав от вмешательства Преисподней в мою жизнь. Но мне так хочется верить, что Шон не стал бы мне изменять, и что они подбросили это.

Выражение ее лица становится суровым.

— Да, я бы сказала. Ты на финальной стадии.

— Чего? — спрашиваю я.

Её лицо озаряется чем-то похожим на гордость.

— Получения своего места за столом. Если ты всё ещё этого хочешь.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

— Ты ведь все еще этого хочешь, да? — спрашивает она, пристальнее вглядываясь в меня.

— Да, конечно, — говорю я без сомнения.

Она понижает голос.

— Даже если тебе придётся пройти ещё одно последнее испытание?

Холодок пробегает по моей спине.

— Какое?

— Никто не получает места за столом без жертвы. Я не знаю, что выберет Омни, но вы с Шоном должны быть готовы к церемонии. Если вы не выполните обещание, ты знаешь, каковы последствия, — предупреждает она.

— Смерть, — шепчу я, и озноб в костях становится сильнее.

Она сглатывает, впиваясь в меня испуганным взглядом.

— Да.

Я поднимаю подбородок.

— Я займу своё место.

Она изучающие смотрит на меня, затем улыбается.

— Хорошо.

— Расскажи мне больше о моём отце.

Она облизывает губы и продолжает.

— Твой отец не верил, что кто-то из Абруццо может быть хорошим. И его нельзя в этом винить. В то время происходило слишком много убийств. Войны не прекращались. А семья Абруццо творила ужасные вещи с женщинами и детьми.

— Я слышала рассказы, — признаюсь я.

— Ты не знаешь и половины, — заявляет она. — Твой отец был свидетелем многого из этого. Он стал шпионом семьи Марино и внедрился к Абруццо только из-за своей сестры.

Мое сердце забилось быстрее.

— Мама Валентины?

— Да. Она влюбилась в Марчелло. Ни один из них не знал, кто есть кто, когда они встретились. Это просто случилось. Они были как Ромео и Джульетта, никогда не должны были быть вместе. Они какое-то время скрывались.

Мне больно думать о родителях Валентины, влюблённых, но вынужденных скрываться от мира.

Сильвия продолжает:

— Твой отец и остальные члены твоей семьи были против их отношений. Но любовь твоей тёти к Марчелло, как и его любовь к ней, оказалась сильнее. Они сбежали и поженились, и тогда твой отец внедрился к Абруццо.

— Семья Марчелло одобрила их брак? — спрашиваю я.

Голос Сильвии становится резким.

— Нет. Марчелло знал, что никогда не сможет рассказать им, чья кровь течёт в жилах Авроры. Когда твой отец проник в Абруццо, его приняли как ее брата, и никто не узнал об этом.

— Это большой секрет, — вырывается у меня.

Сильвия кивает.

— И очень опасный.

У меня поднимается тошнота.

— Твой отец сделал это, чтобы защитить её. Он пытался уговорить её уйти, но она отказывалась. А Марчелло любил Аврору, настолько сильно, что позволил твоему отцу шпионить за своей семьёй.

Я усиленно моргаю, чувствуя жалость ко всем, кто в этом участвовал, особенно к Валентине.

Сильвия наклоняет голову, наблюдая за моей реакцией, а затем говорит:

— Потом родилась Валентина, и твой отец полюбил её. Я уверена, что он любит ее и по сей день. Но он не смог смириться с тем, что Марчелло — Абруццо.

— Абруццо творили ужасные вещи, — утверждаю я.

— Да, это так. Но Марчелло был не таким, как они. Он не поддерживал торговлю людьми и кровопролитие. Он рассказал твоему отцу о Преисподней. Он хотел лучшего будущего для Валентины. Но твой отец не верил, что Абруццо способны измениться. Он не понял, что Марчелло не такой, как его братья или остальная семья.

Я спрашиваю:

— Он продолжал хранить тайну моего отца?

Сильвия распрямляет и меняет положение ног.

— Да. Он так и не рассказал ничего семье Абруццо. После смерти Шона-старшего Марчелло с Авророй в итоге сбежали в Италию с Валентиной. Они исчезли. Твой отец так и не смог их найти, а потом было уже слишком поздно. Брат Марчелло, Сальваторе, убил их во время ритуала в Преисподней и забрал Валентину, чтобы воспитать ее как свою. Ей тогда было шестнадцать.

У меня внутри все дрожит от боли.

— Она мне этого не говорила.

Гнев проникает в тон Сильвии, когда она говорит:

— Сальваторе сидит за столом. Он один из самых могущественных Омни. Валентина тогда уже понимала, что должна играть по правилам, но она так и не простила его. Она была вынуждена принять его как нового отца, иначе её бы отправили в бордель.

Меня охватывает ужас.

— Твой отец видит в Валентине только то, что она под крылом Сальваторе; что она его протеже. Он не знает, что Сальваторе убил Марчелло и Аврору. Он знает только, что его сестра вышла замуж за врага. Теперь, благодаря тебе, он знает, что она мертва.

Меня охватывает чувство вины за то, что я причиняю боль своему отцу.

Сильвия продолжает:

— Намерения Луки чисты. Он просто хочет защитить тебя.

— Но теперь он знает, что Валентина жива. Мы можем рассказать ему...

— Ты не можешь раскрывать дела Преисподнии посторонним, — резко перебивает Сильвия.

— Но она не заслуживает быть одна! — протестую я.

Выражение лица Сильвии смягчается.

— Ты права. Но Валентина не одна. Теперь у неё есть ты. И я не виню твоего отца за то, что он не может изменить мнение. Но он не должен знать о Преисподней. Поэтому, как бы тебе ни хотелось злиться на него, тебе нужно помириться. Иначе это будет съедать тебя изнутри и повлияет на твои решения за столом.

— Но это несправедливо по отношению к Валентине? — спрашиваю я.

— Да. Но Валентина в порядке. Как я уже сказала, теперь у неё есть ты и Шон. Верно? — Она выгибает брови.

Я усиленно моргаю и киваю.

— Да.

Она скрещивает руки.

— Хорошо. Теперь ты знаешь правду. Но если ты возьмёшь с собой злость на отца за стол, ты допустишь ошибки. Кто-то пострадает. Тебе нужно отпустить ситуацию. Он сделал то, что сделал, чтобы защитить свою сестру и племянницу, но в конечном итоге он считает, что потерпел неудачу.

Я утверждаю:

— Это не его вина, что они влюбились. Но он мог бы дать Марчелло шанс.

Сильвия поднимает руку.

— Не играй в «а что если», Зара. Тогда были другие времена. Как я уже сказала, война между семьями достигла небывалого размаха. Ты не представляешь, через что прошёл твой отец, что он видел. То, что творили Абруццо, было непростительно, даже если Марчелло не принимал в этом участия.

Я закрываю глаза, пытаясь придумать, как убедить отца снова принять Валентину.

Сильвия предупреждает:

— Ты сойдёшь с ума, пытаясь изменить невозможное. Некоторые вещи нужно оставить в покое. И это, одна из них. Если ты не сможешь этого сделать, ты не сможешь занять своё место за столом. Понимаешь?

— Почему я не могу занять место только потому, что хочу воссоединить семью? — восклицаю я.

— Всё сложнее. Преисподняя не для всех, и ты это знаешь, — предостерегает она.

— Но ты же сказала, что мой отец знает о ней.

Она вздыхает.

— Он знает, какая была задумка. Но не знает всей глубины. И он никогда не должен узнать. Он не способен, как и дяди Шона, отпустить прошлое. Но ты не обязана терять отца или мать из-за этого.

Я смотрю на заклеенные окна, чувствуя, как внутри всё дрожит. Я не хочу терять родителей, но и быть несправедливой к Валентине тоже. Мне грустно думать о ней в одиночестве в праздники или во время важных жизненных событий.

Словно читая мои мысли, Сильвия повторяет:

— У неё есть ты. Это больше, чем у неё было с тех пор, как умерли ее родители. Поверь мне. В какой-то момент ты ей понадобишься.

Я встречаюсь взглядом с Сильвией.

Она спрашивает:

— Ты способна разделить эти два вопроса? Мне нужно знать. Иначе ты не сможешь занять место.

Я на мгновение задумался над ее вопросом. Затем я киваю и отвечаю:

— Да. Я смогу разделить.

— Хорошо. А ты готова принести жертву на последнем ритуале? Что бы это ни значило?

У меня пересыхает во рту.

— Мне снова придется кого-то убивать?

Она пожимает плечами.

— Я не знаю, в чём будет заключаться жертва. Но ты должна быть готова. В противном случае не иди на церемонию, потому что ты не выйдешь оттуда.

Меня охватывает озноб. Я не хочу умирать.

Что они заставят меня сделать?

— Зара, тебе не обязательно это делать. Ты можешь остаться на текущем уровне, — предлагает она.

Я поднимаю подбородок и расправляю плечи.

— Нет. Я займу своё место за столом.

Она встает.

— Тогда нам пора. Седьмая луна близко. У нас мало времени.

Меня переполняют нервы.

— Это случится сегодня вечером?

Она кивает.

— Да.

Я следую за ней на крышу, где нас уже ждёт вертолёт. Мы садимся и поднимаемся в воздух.

В голове роится тысяча мыслей, но сильнее всего нарастает тревога. Она всё тяжелее давит на меня с каждой минутой.

Есть только один вопрос, который сейчас действительно важен: чем мне придётся пожертвовать, чтобы получить своё место среди Омни?

ГЛАВА 31

Шон

— Одевайся и иди в эту дверь, — командует Бёрн.

Я бросаю взгляд на черный костюм.

Он предупреждает:

— Помните, не выходи туда, если не готов принести жертву.

Всё моё нутро сжимается. Ненавижу неизвестность, не знать, что меня ждет, но другого выбора нет. Мы с Зарой зашли слишком далеко, чтобы не занять свои места за столом.

Бёрн похлопывает меня по спине и говорит:

— Удачи, парень. — и исчезает за дверью, через которую мы пришли.

Я хватаю костюм с вешалки, надеваю его и становлюсь перед зеркалом. Смотрю на своё отражение, пытаясь унять нервы, бормоча:

— Не будь тряпкой. — Затем я поворачиваюсь, открываю другую дверь, и звук скандирования бьет в мои уши.

— Ом, — гремят мужские голоса.

— Ааааа, — вторят им женщины.

Помещение напоминает два объединённых лекционных зала. Две женщины в золотом белье проводят меня по проходу в центр комнаты. Они исчезают, и я осматриваюсь.

Сотни мужчин и женщин сидят по кругу, устремив взгляды на центральную сцену. Каждый ряд возвышается над предыдущим, чтобы всем было видно. На сцене — огромный стол, за которым уже сидят семь мужчин и семь женщин. Вокруг стола много свободного места, интересно, что ещё могут вынести, когда начнётся церемония.

Женщины в зале одеты в длинные чёрные атласные платья на тонких бретелях. Мужчины, в таких же чёрных костюмах, как у меня. В отличие от инициации, масок нет, и, кажется, представлены все национальности.

Появляется Зара, одетая в то же черное платье, что и другие женщины. Её ведут ко мне двое мужчин, на которых нет ничего, кроме золотых стрингов.

Я сжимаю кулаки по бокам.

Господи Боже мой, блять.

Убью, если кто-то из них коснётся её больше, чем нужно.

Они останавливаются, когда доходят до меня. Она высвобождает свои руки из их рук, и они исчезают за краем сцены.

Я делаю глубокий вдох и обнимаю ее за талию.

Она направляет на меня свой взгляд, полный тревоги и волнения.

Я прижимаю её крепче к себе, не зная, что потребует Омни, и не доверяя никому здесь, кроме неё.

Высокий мужчина поднимается со своего места за столом, и в зале наступает тишина. Лицо его пересекает шрам от правого виска до левой челюсти. Знакомый русский акцент разносится по залу, заявляя:

— Ваши последовательные усилия, чтобы заслужить место за столом, не остались незамеченными. Сегодня вечером будет последнее испытание, чтобы доказать, что вы достойны священной роли.

Это Кирилл.

Откуда у него этот шрам?

Он поворачивается к другому мужчине и говорит:

— Сальваторе Абруццо, тебе выпала честь выбрать церемонию. Что ты решил?

Воздух из моих легких вырывается со свистом. Я чувствую себя так, будто меня ударили в живот.

Он... Он организовал смерть моего отца.

Мой кулак сжимается, я злобно смотрю на убийцу отца.

Сальваторе, низенький итальянец, встаёт. Он окидывает Зару похотливым взглядом.

В воздухе повисла гробовая тишина.

Я сжимаю зубы, крепче сжимая ее талию. Я удерживаюсь от того, чтобы убить его, помня предупреждение Бёрна.

Сальваторе объявляет:

— Сегодня, в седьмую лунную ночь, мы проведём Церемонию Жертвенного Агнца.

Воздух наполняется вздохом.

Голова Кирилла откидывается назад.

— Что это значит? — выпаливаю я.

Сальваторе ухмыляется. Он бросает на Зару еще один похотливый взгляд, затем переключает внимание на меня и заявляет:

— Твоя жена — ягненок.

— Что ты сказал? — вскричал я.

— Что это значит? — шепчет Зара, бросая на меня перепуганный взгляд.

Сальваторе указывает на мужчин, сидящих за столом, и объясняет:

— Мы семеро будем иметь ее, а ты будешь сидеть и смотреть. Кирилл и я войдём в неё и кончим, когда луна достигнет пика.

— Черта с два ты это сделаешь! — протестую я, отталкивая Зару за себя и угрожающие переводя взгляд с него на Кирилла.

Но выражение Кирилла совсем не такое, как у Сальваторе. Он выглядит... неловко.

Поэтому я снова возражаю:

— Ни за что.

Кирилл стискивает челюсти.

Сальваторе встает передо мной, поднимает глаза и устремляет на меня свой надменный взгляд.

— Твоё место за столом зависит от выполнения церемонии. Я выбрал Жертвенного Агнца. Твоя жена наш Агнец. Жертвоприношение твое. Ты тот, кто жертвует. Или смотри, или прощайся с местом.

— Местом, которое тыукрал у моего отца, — выплёвываю я, заслоняя Зарy и сжимая кулаки.

На лице Сальваторе отразился шок. Он рычит:

— Что ты сказал?

— Ты убил моего отца.

— Я не присутствовал, при его смерти.

— Но ты за это в ответе! — обвиняю я.

Его губы дергаются. Он насмехается:

— Твое возражение против нашей церемонии означает, что твоя жертва должна быть удвоена.

Толпа снова ахнула.

— Сальваторе, — предупреждает Кирилл.

Но тот не останавливается. Он заявляет:

— Теперь её возьмут четырнадцать мужчин вместо семи. И я всё равно войду в твою жену этой ночью. — подмигивает он.

И в этот момент вся моя дисциплина нарушается. Я бросаюсь на него, хватаю его за горло и валю на пол.

Его руки бьют, пытаясь оторвать меня от себя, но он слишком слаб для меня. Его глаза расширяются, и он издает задыхающиеся звуки.

Меня охватывает хаотичное чувство. Это то же самое, что было, когда я был на подпольном ринге, сражаясь за свою жизнь. Я прижимаю свое тело к Сальваторе и сжимаю свою хватку сильнее. Его щеки становятся синеют.

— Шон! — кричит Зара, но я почти не слышу её.

Глаза Сальваторе наполняются кровью, движения ослабевают.

— Шон! — снова кричит Зара.

Проходит немного времени, прежде чем я понимаю, что в Сальваторе больше не дышит. Я медленно слезаю с него и смотрю на Зару, пытаясь отдышаться.

Она закрывает рот рукой, а в глазах отражается страх.

Я снова встаю перед ней, оглядывая комнату.

Напряжение растет, создавая еще больше страха внутри меня. Зрители смотрят на нас, бесстрастные и молчаливые.

Меня никто не остановил.

Мужчина за столом встает и заявляет с греческим акцентом:

— Ваши места за столом аннулированы. Вы нарушили священное правило.

— Какое? Не убивать убийц своих отцов? — рычу я.

— Шон, — шепчет Зара, берёт меня за руку.

Я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что рядом с ней никого нет.

Грек отвечает:

— Омни неприкосновенны. Никто из Преисподней не может убить их. Ты будешь принесён в жертву после того, как четырнадцать мужчин овладеют твоей женой. Она увидит твою смерть, а затем последует за тобой.

— Ставки отмены! — гремит Кирилл, подходя к нам.

Толпа разражается громкими вздохами, за которыми следует еще более напряженная тишина.

Мое сердце колотится сильнее в груди.

Зара впивается ногтями в мои бедра, ее колени подрагивают.

Глаза грека сужаются.

— Что это значит? — выпаливаю я.

Кирилл объявляет:

— Это значит, что вы в безопасности и займёте своё место на альтернативной церемонии.

Я смотрю на него в замешательстве, не понимая, почему он нам помогает.

Другой мужчина за столом вмешивается:

— Комитет должен утвердить. Это беспрецедентное, серьезное нарушение.

— Утвердите, — приказывает Кирилл.

Поднимается еще один мужчина. Он лысый, с огромными бицепсами и широкими плечами.

— Я согласен только при условии, что Шон отдаст свой токен. И вы с Кириллом будете нам должны, без обсуждений, — говорит он, возможно, с украинским акцентом.

Я кипю:

— Хорошо. Берите токен. Но не подлежащее обсуждению условие не подразумевает, что моя жена или я занимаемся сексом с кем-то еще. С этого момента секс не обсуждается.

Пожилая чернокожая женщина с темными волосами, пронизанными седыми прядями, встает со стула. Она протягивает Заре тюбик помады. Это тот самый тюбик, который она нашла в кармане моих брюк. Она приказывает с французским акцентом:

— Накрась губы.

В голосе Зары вспыхивает гнев. Она рычит:

— Вы подбросили это в наш дом?

— Я же говорил, что ни с кем не спал, — говорю я ей.

— А я ничего не знаю про монеты! — заявляет она.

Женщина с помадой заявляет:

— Золотые монеты плата за смерть Сальваторе.

Я теряю дар речи. Я прихожу в себя и кипя от злости:

— Вы хотели, чтобы я его убил?

Кирилл обвиняющие рычит:

— Вы хотели, чтобы я использовал свой токен переопределения.

Украинец отвечает:

— Важно то, где мы сейчас. Вы принимаете решение или выбираете смерть?

— Если только больше не будет секса с участием моей жены или меня, можете забрать мой токен, — заявляю я.

Он прищурился.

— Значит, никаких токенов и никаких условий, связанных с сексом. Договорились?

— Да, — заявляю я.

— Кирилл? — спрашивает он.

Кирилл колеблется, потом соглашается.

— Хорошо.

Одобрение наполняет черты лица мужчины. Он оглядывает стол, приказывая:

— Руки вверх для одобрения, руки на стол для возражений. — он поднимает руку.

Все остальные следуют за ним.

— Отлично. — Он встает перед Зарой и мной. — Клянётесь ли вы соблюдать законы Омни, поддерживать цели Преисподней и хранить тайну нашей утопии?

— Клянусь, — подтверждает Зара, сжимая мою руку.

— Клянусь, — заявляю я, сжимая ее руку в ответ.

Он улыбается.

— Силой Омни я дарую вам место за столом. — Он поворачивается к Кириллу. — Когда мы сочтем, что пришло время, ты женишься на избранной.

Кирилл возражает:

— Вы не можете устраивать мою свадьбу, Федор. Я — король Омни. Только я могу решать, на ком мне женится.

— Всем королям нужна королева. Тебе сорок пять, и тебе давно пора жениться. Ты только что согласился на не подлежащее обсуждению условие, так что перестань возражать. Ты знаешь правила, — предупреждает Федор.

Кирилл стачивает коренные зубы.

Федор поворачивается ко мне.

— А ты, Шон, отдашь свою сестру Кириллу.

— Ни за что, — выпаливаю я.

Федор усмехается, указывая на:

— Ты изменил ход своей судьбы и судьбы своей сестры, когда не выбрал рыжую.

Я протестую:

— Я не отдам ему свою сестру.

Федор напоминает мне:

— Ты согласился на не подлежащее обсуждению условие. Нарушение соглашения в рамках Омни карается смертью. Этого ли ты хочешь для себя и своей жены?

— Я воспользуюсь своим токеном отмены, — вмешивается Зара.

Федор усмехается.

Холодок пробегает по моей крови. Я притягиваю Зару к себе.

— Что смешного?

Федор указывает на нас.

— Вам двоим нужно многому научиться. Вы не можете использовать токен переопределения для того, у кого нет места за столом. И вы никогда не сможете использовать его для долга вашего супруга. Долг одного супруга, это также долг другого.

— Это идиотизм, — говорит Зара.

— Это одно из правил, которые установил его отец, — говорит Федор, глядя на меня.

Чёрт тебя подери, папа.

Я заявляю:

— Моя сестра не предназначена для брака по расчёту.

— Ты ошибаешься. Она должна была сидеть за столом. Твой отец этого хотел, — заявляет он.

— Не таким образом, — настаиваю я.

Федор спрашивает:

— Значит, ты возражаешь против того, чтобы она вышла замуж за человека, который заступился за тебя и спас твою жизнь и жизнь твоей жены?

Я открываю рот, но тут же закрываю его.

— Есть кто-то другой, за кого ты хочешь выдать ее? — спрашивает он.

Я смотрю на Кирилла, дышу носом, смотрю на его изуродованное шрамами лицо.

Фиона никогда не почувствует к нему влечения.

Он не может на ней жениться.

— Ну что? Ты возражаешь? Я могу убить тебя, Кирилла и Зару прямо сейчас, если ты хочешь отказаться от своего обещания, — заявляет Федор.

У меня переворачивается живот.

Я даже не знаю этого парня.

Я решу этот вопрос позже.

— Ладно, — отвечаю я, клянусь, что ни за что не подпущу сестру к Кириллу.

Федор спрашивает:

— Кирилл? Ты согласен?

Он ворчит:

— Ладно.

— Отлично! Когда придет время коронации, ты отдашь свою сестру Кириллу, — говорит он мне, а затем щелкает пальцами в воздухе.

Двое мужчин в золотых стрингах выносят на сцену два стула и ставят их в конце стола, рядом с местом Кирилла.

Федор делает им знак.

— Прошу. Садитесь. Займите свои законные места за столом.

Я веду Зару на место между мной и Кириллом, почему-то считая это более безопасным, чем незнакомая женщина рядом со мной.

Федор объявляет:

— Мои почтенные Омни, приветствую за столом Великого Герцога Шона О'Мэлли и нашу Великую Герцогиню Зару О'Мэлли!

ГЛАВА 32

Зара

Месяц спустя

Женщина за стойкой администратора останавливается и окликает:

— Миссис О'Мэлли?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Да, Шейла?

— Почтальон сказал, что вам нужно начать забирать свою почту, иначе ему придется отнести всё на почту. Он больше ничего не доставит, пока вы не заберете накопленное, — передает она.

Я морщусь.

— Извините. Не понимаю, почему мы все время забываем.

Она улыбается.

— Не волнуйся. Он сказал, что у вас есть время до завтра. Хотите воспользоваться этой коробкой? — Она берет одну из-за стола и ставит на стойку.

— Это было бы здорово. Спасибо, — говорю я и беру ее. Подхожу к почтовым ящикам и открываю металлический контейнер.

Он битком набит. Я вытаскиваю несколько конвертов, прежде чем успеваю вытащить больше одного за раз. Всё скидываю в коробку и поднимаюсь в пентхаус.

Зевая, я ставлю коробку на стол, снимаю каблуки и перебираю все, отделяя счета от ненужной почты. Дохожу до последнего конверта и замираю.

На нём написано «Социальное обеспечение США».

Я снова зеваю, удивляясь, почему в последнее время так устаю, открываю конверт и смотрю на свою новую карточку социального страхования.

Зара Лучиана О'Мэлли.

Я улыбаюсь, кладу карточку на стол, мусор выбрасываю, счета откладываю в корзину. Потом смотрю на время.

— Чёрт, — бормочу я и беру трубку.

Я: Ты уже почти дома? Они будут здесь меньше чем через два часа.

Шон: Не волнуйся, моя душа. Я не оставлю тебя с ними наедине.

Я: Какой хороший муж.

Шон: Еду можно забирать через тридцать минут, после этого я приеду.

Я: Прекрасный муж.

Шон: Счастливая жена, счастливая жизнь.

Я: Никогда не забывай об этом.

Шон: Не забуду. Поверь.

Я:

Я иду в спальню, снимаю рабочий костюм и натягиваю свитер на размер больше. Влезаю в джинсы, но едва могу их застегнуть.

Моё тело ведёт себя странно.

Пора начать считать калории.

Я срываю джинсы, надеваю чёрные леггинсы. Тоже впритык, но лучше, чем деним.

Мой живот урчит, и я приказываю:

— Прекрати! — и иду в ванную, приподнимаю свитер, смотрю на живот.

Как я набрала вес и не заметила?

Это просто живот, — успокаиваю себя... и замираю.

Моя грудь выглядит огромной.

Все внутри меня переворачивается, когда я пытаюсь вспомнить, когда у меня в последний раз были месячные.

Меня охватывает паника. Я заказываю тест на беременность онлайн, выбираю быструю доставку, и он приходит через десять минут. Несу его в ванную, открываю упаковку и достаю палочку.

Сердце колотится.

Лучше уж сейчас, чем потом.

Я сажусь на унитаз, писаю на палочку и ставлю ее на раковину. Целых две минуты я смотрю на неё с вспыхивающим беспокойством, которое взрывается, когда появляется знак плюс.

Я поднимаю его и смотрю с удивлением.

Ого!

Я беременна.

Что подумает Шон?

Мы не говорили о детях. Всё было о Преисподней. Теперь, когда мы заняли места, новый вопрос, как расплатиться с долгами Шона, чтобы Фиона не вышла замуж за Кирилла. И поскольку мы не знаем, когда Омни решит, что пора, мы знаем, что часы тикают.

Шон нервничает всякий раз, когда мы это обсуждаем. Обычно разговор заканчивается в постели, он будто пытается превзойти себя каждый раз.

Я не жалуюсь, но в последнее время он стал немного отстранённый. Не знаю, как он отреагирует.

Захожу на кухню, беру свою карточку социального страхования и иду в свой кабинет. Открываю шкаф и достаю ящик с подарочной упаковкой, перебирая разные пакеты, пока не нахожу маленькую черную коробку с золотой лентой.

Я вставляю в него тест на беременность и карточку социального страхования, затем закрепляю ленту.

Через несколько минут Шон приходит с сумками итальянской еды. Он ставит их на стол, целует меня в губы, затем шевелит бровями, спрашивая:

— Готова к родительгеддону?

Я стону.

— Будем надеяться, что все не так плохо.

Он целует меня в лоб и говорит:

— Думаю, мы справимся. — Он достает из пакета поднос с лазаньей.

— Мой отец обещал попытаться простить тебя за то, что ты разрушила все его отцовские мечты о свадьбе, — добавляю я, вспоминая разговор, в котором я помирилась с родителями и сказала ему, что больше не буду копаться в его прошлом. Но я также поставила условие, что ему нужно преодолеть свою враждебность к Шону. Мама согласилась.

Шон съеживается.

— Не могу сказать, что я виню его. Если бы у меня была дочь, я бы убил парня, который женился на ней и не попросил у меня ее руки.

— Ну, ты же представитель старой школы, — поддразниваю я.

Он пожимает плечами.

— Ей лучше выйти замуж за того, кого я одобряю, иначе он окажется на шесть футов под землей.

Мои бабочки взлетают. Я тянусь к коробке и протягиваю ему.

— У меня для тебя подарок.

Его губы дергаются.

— Правда?

— Да. Ну, на самом деле, их два.

— Почему ты выглядишь нервной?

— Вовсе нет, — лгу я.

Он выглядит взволнованным, но осторожным. Он развязывает ленту, открывает коробку... и замирает.

Я начинаю тараторить:

— Я хотела просто показать, что поменяла фамилию, но потом не смогла влезть в джинсы и поняла, что у меня не было месячных. А ты всё время ко мне лезешь, и я как-то забыла купить противозачаточных таблеток, ну... ну, теперь у нас будет ребёнок.

Он медленно поднимает на меня взгляд.

— Ты забыла купить таблетки?

У меня внутри все оборвалось.

— Да... Прости. Всё было так сумбурно. — Я прикусываю губу.

Он смотрит на меня.

Я выпалила:

— Ты на меня злишься?

Он отбрасывает коробку на стол, обхватывает мою голову, вплетает пальцы в волосы и тянет назад.

Я задыхаюсь, сжимая бедра вместе.

Он проводит рукой по моему животу.

— Здесь мой ребёнок?

— Конечно твой. А чей же ещё? Даже не начинай говорить со мной об этом, потому что...

Он просовывает язык мне в рот и целует меня до тех пор, пока я не начинаю постанывать.

— Это мальчик или девочка? — шепчет, улыбаясь, зелёные глаза искрятся.

Я смеюсь.

— Я только что пописала на палочку! Откуда мне знать!

— Когда мы узнаем?

— Может, не будем узнавать? Пусть будет сюрприз, — говорю, хотя умираю от любопытства.

— Ни за что! — заявляет Шон.

— То есть ты не злишься?

Он фыркает.

— Не будь маленьким врединой. — он прижимается к уху и шепчет, сжимая мою ягодицу. — Но не думай, что ты избежишь наказания, поставить тебя на колено и отшлепать.

Я загораюсь еще сильнее, шепча:

— Не дразни меня перед родительгеддоном.

— Я должен...

Раздается звонок в дверь.

Я смотрю на часы.

— Они рано.

— Нет, я попросил их приехать пораньше. Нужно поговорить с твоим отцом о работе, — утверждает он.

Я надулась.

— Никаких разговоров о работе.

— Не волнуйся. Это не займет много времени. Вы пока поболтаете. Но не смей говорить о ребёнке без меня, — добавляет он, направляясь к входной двери.

Я улыбаюсь, радуясь, что он так же радуется ребенку, как и я. Прячу коробку в ящик и иду за ним в другую комнату.

Он открывает дверь Бриджит, Данте, маме и папе.

Мы все обмениваемся объятиями и поцелуями, а затем Шон исчезает вместе с моим отцом.

— Ты не пойдешь с ними? — спрашиваю я Данте.

— Нет надобности, — говорит он и открывает бутылку вина. Он наливает бокал и вручает по бокалу каждой из нас, дам. Он поднимает свой и говорит: — Salute (прим. пер. с итал. «Ваше здоровье»)

— Salute, — отвечают все.

Я делаю вид, что делаю маленький глоток, а затем опускаю его. Мы собираемся вокруг острова и болтаем, пока не появляются Шон и мой отец.

Я улыбаюсь Шону.

— Все хорошо?

Он сияет.

— Да.

Я чувствую облегчение.

— Может, нам поесть?

Он берёт мою руку и становится на колено.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Волнение, смешанное с уверенностью, заполняет его выражение лица. Огонь снова разжигается внутри, когда он говорит:

— Зара, я не сделал тебе предложение как положено. Не устроил свадьбу, не попросил руки у твоего отца. Это моя вина.

Я сдерживаю улыбку, зная правду о том, как мы поженились, и с какими обстоятельствами нам пришлось столкнуться.

Он целует мою руку и продолжает:

— С тех пор, как мы поженились, моя жизнь стала полной. Ты, та часть моей жизни, о которой я даже не подозревал, что она мне нужна. Поэтому я хочу, чтобы ты снова вышла за меня замуж, на глазах у наших семей, как мы и должны были сделать изначально.

Я усиленно моргаю, но слеза всё же скатывается по моей щеке.

Он достает из кармана кольцо. Аметист с граненым триллиантом, изогнутой формы, розовый, размером с мой свадебный бриллиант. Он соответствует цвету нашего клейма.

Я ахаю, прикрываю рот. Помимо моего обручального кольца, это самый потрясающий драгоценный камень, который я когда-либо видела.

Он берет мою правую руку и проводит ею по моему среднему пальцу.

— Что скажешь, душа моя? Согласна снова стать моей женой?

— Да! Конечно, да, — отвечаю я.

Он встаёт, притягивает меня к себе и целует.

Наши родители ликуют.

Он отступает. Озорство оживляет его зеленые волосы, и он дразнится:

— Я не стал покупать новый бриллиант, я и так всё сделал идеально с первого раза.

Я смеюсь.

— И правда! Это столь же прекрасно! Спасибо! — Я целую его снова.

— Пора планировать свадьбу! — поет мама.

— Не забудьте про другое важное событие! — восклицает папа.

Я замираю и смотрю на Шона.

Он стонет.

— Лука!

Я показываю на него.

— Ты рассказал ему?!

Шон пожимает плечами.

— Надо же было как-то убедить его дать благословение.

— Мы чего-то не знаем? — спрашивает Бриджит.

Шон обнимает меня за талию, ухмыляясь. Он смотрит на меня.

— Хочешь сама сказать?

— Сказать что? — переспрашивает мама.

— У нас будет ребёнок, — говорим мы с Шоном одновременно.

— Ребёнок! — одновременно визжат мама и Бриджит.

Данте достает скотч.

— Здесь нужно что-то покрепче вина, как думаешь, Лука?

— Согласен. — Папа притягивает меня к себе. — Моя прекрасная figlia. Я так рад за тебя.

— Спасибо. Ты больше не злишься? — спрашиваю я.

Он делает глубокий вдох.

— Пора двигаться дальше. У нас есть ребенок, которого нужно баловать!

Я смеюсь, чувствуя больше любви и радости, чем когда-либо могла себе представить. Смотрю на мужа, вспоминая ту ночь, когда он сказал мне выбрать его.

Без сомнений — это было лучшее решение в моей жизни.

ЭПИЛОГ

Шон

Три месяца спустя

Глаза у мамы поблескивают. Она поправляет мой галстук-бабочку, отходит на шаг и улыбается.

— Вот. Теперь идеально.

— Спасибо, мам.

Она сияет еще ярче, заявляя:

— Я всегда знала, что между тобой и Зарой есть что-то особенное.

— Правда? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Конечно. Вы двое всегда были неразлучны в детстве. А потом, когда вы стали старше, это магнитное притяжение никуда не делось.

Я выгибаю брови.

— Ты это видела?

— Конечно. Я же твоя мать. К тому же, вы двое никогда не умели скрывать свой флирт.

Я усмехаюсь, затем притягиваю ее к себе, чтобы обнять.

— Мне жаль, что я не сделал это правильно в первый раз.

Она обнимает меня в ответ.

— Я прощаю тебя. — Она отступает и строго говорит: — Но больше никогда не выкидывай таких трюков.

Я снова улыбаюсь.

— Обещаю.

Её лицо озаряется ещё ярче.

— Хорошо. А теперь, когда ты станешь отцом, помни, твой сын будет внимательно следить за каждым твоим шагом.

Меня переполняет радость, хотя где-то в глубине всё равно затаилась тревога. Я жду встречи с сыном с нетерпением, но не скрою, что боюсь, что не стану таким хорошим отцом, каким был мой папа... или Данте. Данте взял на себя роль отца, когда я учился в старшей школе, и он держал планку высоко. Так что мне есть к чему стремиться с моим ребенком.

Раздается стук в дверь, и Данте громко говорит:

— Всё готово.

Мой живот наполняется бабочками, и я пытаюсь успокоиться. Я уже женат. Мы ведь уже женаты. Но сегодняшний день почему-то кажется даже важнее, чем наша первая свадьба.

В тот раз мы выбрали друг друга, но ни один из нас не был по-настоящему готов к браку. Сегодня над нами не висит угроза смерти. Никто не заставляет нас произносить клятвы. Сегодня мы с Зарой осознанно вновь выбираем друг друга перед всеми, кто нам дорог.

Мама спрашивает:

— Ты готов?

Я выпрямляюсь.

— Да.

Мы втроем выходим из комнаты и идем по коридору. Данте открывает дверь, и мы выходим на крышу.

Это новый комплекс здания, который Ивановы только что закончили разрабатывать. Потрясающий вид демонстрирует лучшие виды Чикаго. Озеро Мичиган находится с одной стороны, а оживленный город с другой.

Когда мы с Зарой искали место, Максим сказал нам встретиться с ним здесь на закате. Стоило взглянуть на то, как Зара, восхищённо озирается вокруг, и я понял, что он прав. Это было идеальное место.

Ивановы любезно отложили открытие здания еще на несколько недель и превратили крышу в настоящее волшебство.

Через несколько минут солнце сядет, окрасив город тёплым светом. Яркие звезды будут мерцать над озером Мичиган. Уличные огни уже освещают периметр. Лучший диджей Чикаго будет играть наш с Зарой плейлист, над которым мы корпели вечерами. Будут поданы закуски и ужин из новейшего ресторана Адриана Иванова. Вино и выпивка будут литься рекой всю ночь, и я буду танцевать с единственной женщиной, которую я когда-либо любил.

Я занимаю свое место рядом с Брэксом, и он говорит:

— Если захочешь сбежать, машина уже ждёт внизу.

Я толкаю его локтем.

Он усмехается.

— Шучу.

Начинает играть музыка, и появляется Фиона, одетая в черное мини-платье и несущая букет нежно-розовых роз. Она идет по проходу.

Я подмигиваю ей, и она ухмыляется в ответ, что заставляет меня снова рассмеяться.

Надо придумать, как убедить Омни женить Кирилла на ком-то другом.

Но не сегодня. Единственная женщина, о которой мне позволено думать, это Зара, без всяких там Преисподней.

Моя жена появляется в проёме двери, и я с трудом дышу, отгоняя тревогу.

Как всегда, моя маленькая вредина, ослепительна, сексуальна и сияет. Её округлившийся живот делает её ещё более обожаемой мной.

Некоторые мужчины ищут других женщин, когда их жёны беременны, но не я. Наоборот, мы с Зарой стали ещё более ненасытны во время её беременности. А видеть её в белом атласном платье только усиливает пламя в моих венах.

Лука подаёт ей свой локоть, и она берет его него. Они идут ко мне, и я никогда не видел, чтобы старик выглядел таким гордым. Его улыбка заразительна, и я рад, что мы снова в хороших отношениях. Я знаю, что украл момент, который принадлежит ему, поэтому я счастлив вернуть его.

Зара смотрит на меня своими ярко-синими глазами, и все чувства к ней вихрем поднимаются внутри. Мне приходится моргать несколько раз, меня захлёстывает осознание, что она моя. Сейчас и навсегда.

Они останавливаются передо мной, и Лука приподнимает ее вуаль. Он обнимает ее и целует в щеку, шепчет что-то ей на ухо, затем отпускает ее. Он подходит ко мне ближе и строго обращается ко мне:

— Продолжай в том же духе, сынок. Моя прекрасная figlia счастлива и любит тебя.

— Обещаю, — обещаю я.

Он добавляет:

— И помни, я первый, кто возьмёт на руки внука.

Я смеюсь.

— Тебе придется бороться за эту честь, Лука.

Он усмехается и похлопывает меня по спине, а затем отходит.

Фиона забирает у Зары букет, и я тянусь к ее руке. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

— Ты выглядишь прекрасно, моя маленькая вредина.

Ее губы дергаются, а в глазах вспыхивает жар.

Места в брюках катастрофически не хватает. Я глубоко вздыхаю, отступаю на шаг, держу её за руки, лаская большие пальцы.

Священник прочищает горло.

Мы поворачиваемся к нему.

Он начинает так:

— Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать и отпраздновать союз этого мужчины и этой женщины в присутствии Бога.

Я смотрю на Зару, и она прикусывает губу.

Наши родители настояли, чтобы мы поженились в католической церкви. Мы с Зарой не очень религиозны, но согласились на католическую церемонию, если только она не будет проходить в здании церкви. Зара сказала, что ей некомфортно, так как она уже беременна, и я был только рад провести ее в другом месте.

Сегодня утром, как и все О'Мэлли до меня, мои дяди заставили меня пойти на исповедь. Я ворчал, что не знаю, что сказать.

Киллиан вручил мне копию Десяти заповедей и сказал использовать ее в качестве руководства. Он добавил, что священник не может раскрыть ничего из того, что я ему скажу, и что нужно надеть что-то легкое, например, футболку и шорты.

Деклан заявил, что это неуместно, и велел мне надеть брюки и рубашку на пуговицах.

Киллиан сказал:

— Отвали. Незачем заставлять парня потеть до смерти в этой коробке.

Они спорили, я в итоге всё-таки надел костюм. Когда вышел из исповедальни, Киллиан уже ждал с водой и полотенцем, но мне они не понадобились. Он не понял, почему я даже не вспотел.

После того, как я высказался на исповеди, я поехал к Лиаму со всеми ребятами, выпил несколько шотов и тусовался там большую часть дня. Всё время я думал о Заре. Хотел ей позвонить, но Фиона отобрала у неё телефон и сказала, что по традиции жених не должен общаться с невестой до свадьбы.

Поскольку в первый раз мы всех подвели, я взял на себя ответственность хоть один раз поступить как положено.

Но я так скучал по своей жене. И сейчас, стоя рядом с ней, мне нужно будет найти для нас темный уголок где-нибудь, когда наши клятвы закончатся.

Священник говорит:

— Молодожёны решили написать свои клятвы. Шон, ты готов зачитать свою?

Брэкс подаёт мне кольца.

Сердце бьётся быстрее. Я смотрю на Зару, с трудом подавляя бурю эмоций. Глубоко дышу и клянусь:

— Я, Шон О'Мэлли-младший, беру тебя, Зару Лучиану Марино О'Мэлли, в жены на веки вечные. Я обещаю повиноваться, обеспечивать и защищать тебя всегда. Я предан лишь тебе. И я никогда не устану от тебя.

Глаза Зары расширяются от неожиданности и счастья, она широко улыбается.

Мы долго спорили по поводу слова «повиноваться». Обычно такие разговоры заканчивались тем, что я шлепал ее до тех пор, пока она не кончала, и я всегда говорил ей, что ни за что не добавлю эту фразу к своим клятвам.

Но её счастливая улыбка стоит того, чтобы проглотить гордость. Я надеваю ей обручальное кольцо и кольцо в придачу.

Священник спрашивает:

— Зара, ты готова?

Брэкс протягивает ей мое кольцо.

Она сияет, приподнимая подбородок и сжимая мои руки. Она клянется:

— Я, Зара Лучиана Марино О'Мэлли, беру тебя, Шон О'Мэлли-младший, в мужья на век вечные. Я обещаю убеждать и защищать тебя. Я полностью предана тебе и никогда не устану от тебя.

Я смеюсь.

Она надевает мне кольцо на палец.

Священник громко произносит:

— Властью, данной мне, я объявляю вас мистером и миссис О'Мэлли.

Толпа ликует.

Священник добавляет:

— Можете поцеловать невесту.

Я притягиваю Зару к себе.

Она резко вдыхает, её глаза горят.

Я целую ее со всей своей любовью, зная, что все, что мне когда-либо было нужно, находится передо мной.

Мы никогда не понимали, почему нам было скучно с другими. Теперь я знаю.

Нам было скучно, потому что мы знали, где-то есть тот самый человек. Были лишь намёки, отблески, которые вызывали только голод. Так что Зара всегда должна была быть моей. Я всегда должен был быть ее. Кровавый договор мог бы спасти нас, но мы дали это обещание, потому что даже в нашем пьяном угаре мы не могли бороться с неизбежным.

Наша судьба быть вместе. Здесь или в Преисподней. Неважно где.

Главное: Зара и я. Навсегда.

БОНУС

Зара

Длинный тритоновый член Шона мечется взад-вперед, дразня мою нижнюю часть тела. Он кружит меня все быстрее и быстрее, пока мы не оказываемся в центре циклона, и во мне бурлит столько эндорфинов, что я вот-вот взорвусь...

Я поднимаю руки в воде, но не могу вытянуть их что-то мешает.

Шон продолжает кружить вокруг, с этой своей самодовольной, откровенно развратной ухмылкой.

Сердце бешено колотится. Я ударяюсь обо что-то, резко сажусь в кровати и распахиваю глаза.

Какого черта?

— Что случилось, душа моя? — бормочет Шон, не до конца проснувшись.

Я бросаю взгляд в сторону окна, даже сквозь плотные шторы понятно, что сейчас глубокая ночь.

— Зара? — зовёт он, повернувшись ко мне, но снова закрывает глаза.

Я глубоко выдыхаю, пытаясь успокоиться, но по венам всё ещё плещется горячий адреналин. Ложусь обратно и признаюсь:

— Мне опять это снилось.

Он открывает один глаз. Его губы дергаются.

— Опять тот грязный сон, где ты русалка, а я трахаю тебя в воде своим хвостом?

Я прикусываю губу, сдерживая смех, и закрываю лицо рукой.

— Мм-хм.

Он нежно гладит мой большой беременный живот и поддевает:

— А я заставил тебя кончить своими супер-секси русалочьими чешуйками?

Я стону от стыда. С третьего триместра я хочу его почти постоянно. Несколько раз в неделю мне снится, что мы морские существа, и я клянусь, что это кажется более реальным, чем любой сон, который я когда-либо видела.

Он смеётся.

— Приму это за «да».

— Это гормоны. Плюс, у меня двойная доза, — предлагаю я.

— Все еще используешь наших близнецов как оправдание? — насмехается он.

Он подвигается ближе, накрывает меня своим телом и сжимает мои волосы в кулак. Наклоняется к уху:

— Не переживай. Сейчас я покажу тебе, насколько настоящий мужчина круче морского.

Я смеюсь.

Его язык скользит по моей мочке, и его эрекция оживает. Он проводит пальцем по моей киске и хрипло выдыхает:

— Блять, мокрая насквозь, моя маленькая вредина. Уже готова и без меня.

Я выпалила:

— Но ты же морской человек!

Он вставляет большой палец в меня, зажимает клитор между указательным и средним пальцем, водя ими туда-сюда. Его губы касаются моих, когда он говорит:

— Моя жадная жена: успевает кончить перед сном, потом во сне и ещё раз, как проснётся.

— Ох, — простанываю я.

Он сильнее надавливает на мой клитор, сжимая его и продолжая двигать по нему пальцами. Его большой палец рисует большой круг у моих стенок.

Медленный прилив экстаза затопляет мои клетки. Мое тело разбивается вдребезги, а мои глаза закатываются. Мои бессвязные звуки эхом разносятся вокруг нас.

— Хочешь ещё? — спрашивает мой муж, не сдаваясь.

Мой кайф продолжается. Я отвечаю дрожащими губами:

— Д-да!

— Вот так, душа моя, — хрипло мурлычет он, продолжая ласкать меня, пока судороги не стихают.

Внезапно он засовывает свои пальцы мне в рот, хватает за бедро и входит в меня.

— Ммм, — вырывается у меня приглушенный стон, когда я слизываю свое возбуждение с его пальцев.

Он слизывает мои соки со своего большого пальца, его зеленые глаза соблазнительно смотрят на меня, и он проникает глубже с каждым толчком.

Я сосу сильнее.

Он одобрительно улыбается, затем вынимает руку и снова хватается за мои волосы, откидывая мою голову назад. Его губы и зубы касаются шеи.

— О Боже! — шепчу я, задыхаясь от переполняющих ощущений.

Он опирается предплечьем на моё бедро, другой рукой ласково гладит живот.

У меня замирает сердце. Шон очень рад стать отцом, и он будет потрясающим папой. Это как подсознательная вещь, которую он начал делать после того, как я забеременела. Он делает это всякий раз, когда мы занимаемся сексом.

Он шепчет мне на ухо:

— Боже, я чертовски люблю тебя, — а затем ускоряет темп.

— Я тоже тебя люблю, — едва выдавливаю я из себя, всхлипывая.

Наши губы сливаются, языки жадно переплетаются, знакомо, страстно, с такой любовью, что сердце разрывается.

Он крепче сжимает волосы и резко толкается.

В моем теле нарастает желание.

— О Боже! — кричу я, ощущая на себе сногсшибательный кайф, которого я никогда раньше не испытывала.

— Моя чертовски сексуальная жена, — рычит он, с силой входит в меня.

На мгновение белый цвет сменяется темнотой, и мое дрожащее тело обмякает.

Шон остаётся внутри до самого конца, пока волны удовольствия не стихнут, и мы, мокрые до нитки, лежим в луже.

Я усиленно моргаю, переводя дыхание.

Шон лежит рядом, его грудь вздымается в унисон с моей. Он сладко целует меня.

Я прижимаюсь к нему, отвечая на его поцелуй.

Когда мы отстраняемся, он переворачивается на бок, прижимает меня к себе и гладит по попе. Я устраиваюсь у него на груди, закрывая глаза.

— Зара, у нас весь матрас промок, — заявляет он.

Я открываю глаза, похлопываю по кровати.

— Что... — Я понимаю, что он прав. Меня охватывает сильная судорога, и я скулю. — Ай!

Он садится в постели и включает свет.

— У тебя отошли воды?

Мне нужно мгновение, чтобы сфокусироваться, а затем я смотрю на огромное пятно воды. Меня охватывает паника.

— О, Боже!

Взгляд Шона скользит от кровати ко мне, к кровати, потом снова ко мне. Он наклоняется, кладет руки мне на щеки и целомудренно целует меня. Затем он вскакивает и восклицает:

— Дети на подходе!

Накатывает новая волна беспокойства. Я смотрю на него с открытым ртом.

Он тянется ко мне.

— Вставай, душа моя. Нам нужно в больницу.

— Уже? — растерянно спрашиваю я.

Он усмехается.

— Да, уже.

— Но я думаю, что со мной все в порядке. Я просто... сквиртанула, — отрицаю я.

Он качает головой.

— Нет. У тебя воды отошли. Ты в...

— Ау! — снова вскрикиваю, держась за живот.

Шон протягивает руку, на лице у него обеспокоенное выражение.

— Пошли. Быстро ополоснёмся и едем.

— Мне страшно, — признаюсь я.

Он настаивает:

— Все в порядке. Все хорошо, Зара. Но надо ехать, — он не отпускает мою руку.

Я хватаюсь за неё, медленно встаю, и он ведёт меня в ванную.

Он включает воду, находит резинку для волос и делает мне небрежный пучок. Исчезает в гардеробной и возвращается с одеждой.

Когда вода согревается, мы вместе ополаскиваемся.

Шон вытирает меня, хватает сарафан и надевает мне его через голову.

— А как же мой бюстгальтер и нижнеё белье? — спрашиваю я.

— Кому какое дело? Мы едем в больницу, — говорит он.

— Ах, да.

Он надевает спортивные шорты и футболку и указывает на мои сандалии.

— Надевай. — Он надевает свои.

Я подчиняюсь.

Он хватает мою сумку с вещами и ведет меня через здание к внедорожнику. Как только машина отъезжает от обочины, он проводит пальцем по экрану своего телефона. Он быстро печатает.

— Ты сообщаешь родителям и Фионе? — спрашиваю я.

— Да. — отвечает он и обнимает меня, целуя. Глаза сияют: — У нас будут близнецы!

Я смеюсь.

— Я в курсе.

— Уже совсем скоро!

Я снова смеюсь, но схватка обрывает смех. Я морщусь, держась за живот.

Шон опускает раздельное стекло.

— Гони, Конан!

— Мы почти на месте, — отвечает он.

Меня накрывает жар, пот стекает по коже. Начинается двойная схватка, и я не могу дышать.

— Быстрее! — кричит Шон.

— Аварийный вход в десяти футах отсюда, — сообщает Конан, затем замедляет ход и останавливается.

Шон толкает дверь, выпрыгивает и идет на другую сторону. Мне стало сложнее в последний месяц вставать с сиденья. Он тянется ко мне и помогает мне выбраться.

— Удачи, миссис Марино, — предлагает Конан.

— Спасибо... О Боже! — выпалила я, чувствуя еще большую боль.

Шон бережно ведёт меня внутрь, и следующие несколько минут хаотичны. Я едва понимаю, что говорят вокруг, схватки сливаются в одно бесконечное сжатие.

Нас проводят по коридорам и заводят в палату.

Врач и две медсестры входят следом. Доктор достаёт стремена, я закидываю ноги, и она осматривает меня. Она объявляет:

— Один ребёнок идёт ножками вперёд. Развернуть не успеем, схватки слишком частые. Нужно срочно делать кесарево сечение.

— Что? — паника накатывает новой волной.

Шон гладит мои волосы, целует меня в лоб и уверяет:

— Все будет хорошо, моя душа, — но на его лице отражается беспокойство.

Через несколько минут они готовятся к кесареву сечению, вводят мне еще больше лекарств, а Шон надевает больничную одежду. Доктор что-то говорит, но я ничего не понимаю, из того что она говорит. Шон остается рядом со мной, держа меня за руку и наклоняясь близко к моему лицу.

Простыня натянута так, что я не могу видеть ничего дальше своего живота. Это пугает меня еще больше, поэтому я спрашиваю:

— Что происходит?

— Это не займет много времени, — заявляет Шон, и тут в воздухе раздается крик.

Я смотрю на Шона с открытым ртом.

— Это...

И тут раздаётся второй крик.

— Поздравляю! У вас мальчик и девочка, — объявляет врач.

Мы уже знали пол детей, но когда услышали, как она это сказала, и услышали, как они плачут, это стало реальностью.

Лицо Шона светится от счастья. Он целует меня:

— Ты молодец, душа моя.

— Можно посмотреть на них? — спрашиваю я.

Медсестры приносят свёртки: один в голубом, второй в розовом. Кладут их мне на руки. Глаза заполняются слезами.

Я шепчу:

— Шон, посмотри на наших малышей...

Его глаза блестят, и он целует их в головки.

— Они прекрасны.

— Да, — соглашаюсь я, и у меня текут слезы.

— Похожи на их маму, — добавляет он.

— Похожи на их папу, — настаиваю я.

Он смеётся, снова целует меня и малышей. И ничего в жизни не было слаще этого момента.

КОНЕЦ

Оглавление

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ЭПИЛОГ

БОНУС