Скорпион [Авина Сент-Грейвс] (fb2) читать онлайн

Авина Сент-Грейвс Скорпион

Тропы

• Угрюмая героиня/Жизнерадостный герой.

• Она его телохранитель.

• Характер героев: Чёрная кошка × Золотистый ретривер.

• Главная героиня — бывший военный.

• Он её босс.

• Тайное общество.

• Организованная преступность.

• Тронешь его/её — умрёшь.

• Вынужденная близость.

• Травматичное прошлое.

• Главная героиня — индианка/Главный герой — голландец.

Примечание автора

В школе я завалила физику, кое-как сдала математику, но зато преуспела в исследованиях. Эта книга — результат того самого «да похуй».

Информация о снайперах в этой книге взята из военной пропаганды, противоречивых государственных данных, «Миссии невыполнимой», одного знакомого типа и кучи чуваков на Reddit, которые любят спорить ради спора.

Смело цитируйте факты из этой книги на вечеринках. Единственные, кто сможет вас опровергнуть, либо нарушат государственную тайну, либо просто слишком много времени проводят в даркнете.

Важное уточнение: этот роман — часть взаимосвязанной серии, в центре которой событие, известное как «Расплата». Так что некоторые персонажи и сцены могут появляться и в других книгах цикла.

Если вы ищете книгу с глубокими персонажами, продуманным миром и сложным сюжетом — это не оно. Чтобы было понятно: по объёму это что-то между повестью и полноценным романом. «Скорпион» слишком длинный для повести, но едва дотягивает до романа.

От автора

P.S. Если вы не тот человек, с которым мы делим дом, кровать и нескольких животных, дальше можно не читать.

Моему партнёру: я чуть не убила персонажа, созданного по твоему образу. Рада сообщить, что ты пережил ещё одну книгу.

Но не воспринимай это как приглашение испытывать моё терпение. Я могу взять и отредактировать книгу. Тебе не стоит сомневаться в уровне моей злопамятности.

Триггеры

Секс, сомнительное использование огнестрельного оружия (да, будет сцена с этим самым), игра с ножом (непроникающая), крайне неправильное обращение с оружием, употребление алкоголя, смерть друзей и семьи, а также множества других людей, травма, ПТСР, ненормативная лексика, проблемы с психическим здоровьем, попытка суицида (на странице), самоповреждение, использование острых предметов, насилие со стороны родителей, финансовое насилие и манипуляции, графическое насилие, детская травма, кровь, жестокость и убийства.

Для тех, кто хочет пропустить особо пикантные сцены,

или для тех, кто хочет сразу перейти к ним.

Как вам будет угодно.

Здесь свободная зона от судей...

♡ Глава 9.

♡ Глава 11.

Девушкам, которые видят в оружии потенциальные секс-игрушки — зачем останавливаться на достигнутом?

Самое время заняться сексом с помощью винтовки.

Пролог

Залак

Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя счастливой, мне звонит мама.

Пока что звонка не было, но я знаю — он неизбежен. Моя свобода никогда не ощущается по-настоящему свободной, потому что она въелась в мой мозг, как опухоль.

Голос Матиса трещит в наушниках, пока он орет песню нашей любимой группы, барабаня по циклическому управлению. Несмотря на весь его энтузиазм, он всё же умудряется держать ноги на педалях, но от этого не становится менее страшно — кажется, мы вот-вот рухнем с неба.

Смерть в вертолёте — не самый желанный пункт в моём списке.

Сжимая телефон, я бросаю взгляд на приборную панель, проверяя, не сбились ли настройки после его концерта. Его отец бы точно не остался в стороне, узнай он, как Матис ведёт себя во время полётов. Наверное, поэтому папа Матиса научил летать и меня.

Внизу особняки, которые вблизи кажутся огромными, теперь — просто бугорки на земле, мелкие и незначительные. Впереди наш дом и пустое пространство асфальта перед ним, которое Матис посчитал идеальной посадочной площадкой.

У меня чуть не случился инфаркт, когда сегодня утром он прилетел за мной, чтобы отвезти на виноградник его семьи в Паонии. Большинство парней забирают своих девушек на машинах или мотоциклах. Чёрт, я до сих пор помню, как он ждал, пока я выскользну из дома, пока родителей не было, а потом я сидела на руле его мотоцикла и закатывала глаза каждый раз, когда он звонил в этот дурацкий звонок.

Но Матис Халенбек теперь выше такого. Он забирает свою девушку на вертолёте за четверть миллиона долларов.

Его рука опускается мне на колено, и я шлёпаю по ней.

— Сосредоточься, — огрызаюсь я.

Он усмехается и, несмотря на протесты, кладёт ладонь мне на бедро.

— Хватит переживать. — Его слова сопровождаются самоуверенной ухмылкой. — Твои родители не должны вернуться из Мумбаи ещё три дня. К тому же сейчас выходные, и весь персонал, который мог бы настучать, не работает. Твоя мама никогда не узнает.

— Я знаю. Но я не знаю, насколько далеко зайдёт её безумие. Меня не удивит, если она установила скрытые камеры вокруг дома. Вдруг у меня в комнате вообще записывающее устройство, чтобы подслушивать, не обсуждаем ли мы с Гаей её за глаза. — Мы с сестрой уже настолько параноим, что решаемся говорить о семье только в школе — и даже тогда не уверены, что мама не подбросила нам какую-нибудь жучок.

К тому же становится всё очевиднее, что наш брат — гребаный стукач. У Гаи синдром младшей дочери, и она явно папина любимица, а у мамы недиагностированное пограничное расстройство личности, и она воплощение «мамы сыночка». А мне достаётся проклятие «синдрома среднего ребёнка».

— Если она узнает, что я с тобой, она убьёт меня — и это не преувеличение. — Я провожу рукой по лицу и морщусь от запаха конского навоза, виноградной лозы и пороха — у мамы был бы инфаркт, знай она, что я целый день стреляла по мишеням и каталась на лошади с парнем. — Помнишь, как она спрятала металлическую ложку в еде, а потом обвинила меня, когда микроволновка взорвалась, потому что я «должна была проверить»? Типа, я должна была догадаться, что в карри спрятан столовый прибор. — Я в отчаянии развожу руками. — Эта женщина пытается меня убить, Матис.

Мой дом приближается, как и неизбежный контакт с женщиной, которая меня родила.

— Твоя мать не убьёт тебя, — он поглаживает моё бедро, слегка корректируя управление. — Она может запереть тебя в клетке, но не убьёт.

Я бью его по груди.

— Не помогает. — Проверяю время и качаю головой. — Уже почти пять, так что душа мамы сейчас выползает из ада и возвращается в её тело. Я не слышала о ней двадцать шесть часов. Двадцать шесть. — Показываю телефон. Возможно, это её новый рекорд. — Так и хочется проверить, не сломан ли он. Это единственное логичное объяснение.

— Может быть, просто может быть, она наконец отстанет от тебя.

Я смотрю на него секунду, а затем разражаюсь смехом.

— Эта женщина сидит у меня на шее с момента, как я вылезла из утробы, и все поняли, что сканеры солгали, и я очень даже девочка.

Женщина в западном обществе означает нечто совершенно иное. Неважно, что я родилась на американской земле — для мамы мы всё ещё в Индии, а мои жизненные мечты — личное оскорбление в её адрес.

В наушниках раздаётся треск, пока Матис передаёт информацию диспетчеру, пока мы приближаемся к дому.

— Знаешь… — Губы Матиса растягиваются в ухмылке, пока он плавно снижается. — Я всегда могу сделать предложение. Тогда они не смогут от меня избавиться, Зал.

— Ты всё равно не того цвета кожи для вкусов моих родителей.

Он и сам это знает.

Платиновые волосы, зелёные глаза и бледная кожа? Ни на одной планете мои родители не сочтут это подходящей партией для их дочери. То, что его семья могла позволить себе подарить сыну на шестнадцатилетие подарок за четверть миллиона, для них тоже ничего не значит.

Если бы они знали, чем на самом деле занимается его семья… Я не удивлюсь, если они отправят меня и Гаю в Индию.

— Ты же знаешь, я не хочу ничего из этого, пока не закончу колледж. Получить степень и мужчину — будет самым большим «пошла нахуй» в её адрес.

Варианты мамы для нас: врач, юрист, инженер или домохозяйка. Её предпочтение — последнее. Мой брат, Гадин, однако, может быть кем угодно. Он может заявить, что хочет быть принцессой, и мама сломает спину, шью ему идеальное платье.

Рука Матиса убирается с моего колена, и я мгновенно скучаю по его прикосновению. Чувство вины грызёт меня изнутри, когда я смотрю на него, гадая, смогу ли я разглядеть в нём разочарование. Он ненавидит, что нам приходится скрывать наши отношения, чтобы мои родители не узнали и не отправили меня в школу-интернат.

— Ты могла бы просто сказать «пошла нахуй» и съехать сейчас, — говорит он, как будто это самое простое решение. Каким бы понимающим и поддерживающим он ни был в вопросах моей семьи, он никогда по-настоящему не поймёт, потому что любит своих родителей, а они любят его. — Ты же знаешь, моя мама будет плакать от счастья, если ты поживёшь с нами перед колледжем.

Он также не понимает проблем своего предложения. Переезд будет означать прощание с родителями и их банковским счётом. Я недостаточно умна для стипендии, и я не работала. Моих сбережений едва хватит.

Матис мог бы покрыть мою плату за обучение четыре раза, и это даже не оставило бы вмятины в его счёте. Но какая-то часть меня хочет доказать матери, что мне не нужен мужчина, чтобы выжить.

Мои родители — всё ещё мой «билет на пропитание», и у них есть связи, которые мне понадобятся, если я хочу добиться успеха в карьере. Если бы они мне ничего не давали, я бы не скрывала свои отношения с Матисом с четырнадцати лет.

— Они когда-нибудь смирятся, — вздыхаю я, снова проверяя телефон.

Я вздрагиваю, когда шасси касаются земли, едва не задев позолоченный фонтан перед нашим домом в стиле середины века.

Сердце бешено колотится, пока мы приземляемся, и я замечаю, что в доме горит свет. Гайя снова закатила вечеринку? В прошлый раз, когда она это сделала, мама ударила её шлёпанцем так сильно, что след от обуви оставался на её коже несколько дней.

Как и на моей — за то, что не остановила Гаю.

— Чья это машина? — Матис кивает в сторону «Maserati», припаркованного у дома, выключая двигатели и ротор.

Вряд ли у кого-то из друзей Гаи есть такая тачка. Большинство из них ещё даже не могут водить. Может, у кого-то есть парень постарше?

Матис качает головой, когда шторы колышутся.

— Твоя сестра просто умоляет, чтобы её наказали.

Я неопределённо мычу, открываю дверь и спрыгиваю на землю. Матис мгновенно оказывается рядом, закрывает за мной дверь и переплетает наши пальцы. Он сжимает их, пытаясь успокоить, но мои нервы всё равно на пределе.

— Я могу остаться сегодня и помочь с беспорядком, который устроили Гайя и её друзья, — предлагает он, затем подмигивает, толкая меня в бок. — Я буду твоим телохранителем, детка. Защищу тебя от пьяных девушек-подростков.

Я киваю, но что-то в этой ситуации кажется неправильным. Никакой музыки, никакого визга. Слишком тихо.

Телефон вибрирует от нового сообщения, и я читаю текст от Гаи.

Гая:

Приготовься. Скажи своему парню, чтобы бежал, пока может.

Воздух застревает в горле, когда приходит следующее сообщение.

Гая:

Они вернулись.

Кровь отливает от лица.

Я резко разворачиваюсь к Матису, вырываю руку и молюсь всем богам, чтобы мои родители как-то пропустили момент приземления вертолёта у их дома.

— Тебе нужно уйти, — шипя, говорю я.

Его лицо меркнет, он напрягается, оглядывается, затем опускает взгляд на дистанцию, которую я создала между нами.

— Что случилось?

Я отступаю, горло сжимается. Если сестра права, я должна как-то исправить ситуацию. Может, мама не видела, как мы держались за руки. Может, она только приехала и была в душе, поэтому не слышала шума.

— Гая сказала, что они...

— Залак.

Я замираю.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Костяшки белеют, когда я поворачиваюсь на её голос.

Мама стоит у входной двери, смертельно неподвижная, впитывая каждый сантиметр меня, прожигая дыры в любой броне, которая, как мне казалось, у меня есть. Её презрение ко мне очевидно, пока она разглядывает мои испачканные грязью джинсы и мех на рваной рубашке. Матис выглядит так же.

Ядовитый взгляд, который она бросает на него, мог бы убить слабого человека. Но он не отступает. Нет. Он делает обратное. Он стоит прямо рядом со мной, слишком близко, чтобы нас можно было принять за просто друзей.

Папа появляется в дверях, держа телефон у уха и что-то говоря, чего я не могу разобрать. Он машет в сторону вертолёта, качая головой.

— Пожалуйста, уходи, — шепчу я, надеясь, что Матис слышит моё отчаяние.

— Заходи внутрь. Сейчас же, — сквозь зубы говорит мама.

Я делаю шаг вперёд, но мой парень останавливает меня, хватая за руку.

— Уходи, Матис. — Он не даёт мне вырваться, и я пытаюсь снова, нервно оглядываясь на родителей. — Ты делаешь только хуже.

Он игнорирует мои мольбы, смотрит на меня с тем же отчаянием, что и у меня.

— Зал...

— Убирайся отсюда.

— Я не позволю тебе разбираться с этим одной. Мы скажем ей вместе. — Он пытается снова переплести наши пальцы, но я вырываюсь. Если я заставлю его уйти, может, мама не так сильно разозлится. Может, я смогу всё исправить.

— Это моя проблема.

Но когда мой взгляд сталкивается с маминым, я понимаю — исправлять уже нечего. Она воспитала меня лучше, чем надеяться, что она может измениться. Единственная правда, в которую она верит, — та, что она сама себе рассказала.

Матис ругается в телефон.

— Чёрт, это мой отец. — Он сбрасывает звонок и поворачивается ко мне, пытаясь сократить дистанцию, в то время как я могу только отступать. — Я никуда не уйду. Я обещал, что тебе никогда не придётся делать что-то одной. Это тоже входит в моё обещание.

— Залак, — предупреждающе говорит отец, заставляя меня вздрогнуть.

Матис сужает глаза при моей реакции.

— Зал...

— Нет, Матис. — Паника поднимается по горлу. Что, если мама лишит меня доступа к моему счёту? Я всегда полагалась на родителей, и они могут всё отнять. Что, если она запрёт меня в комнате или выместит злость на Гае? Что, если она доберётся до моего ноутбука и отзовёт моё заявление в колледж?

Я должна что-то сделать. Что угодно.

Я продолжу встречаться с Матисом тайно. Скажу маме всё, что она захочет услышать. Я должна всё исправить.

Я чувствую присутствие родителей за спиной, они ждут у двери, с каждой секундой становясь всё нетерпеливее.

— Просто уйди! — рычу я. Слёзы жгут глаза, а лёгкие кричат громче бешеного пульса. Чем больше он говорит, тем хуже будет для меня. — Пожалуйста.

Его телефон снова загорается — очередной звонок от отца, который он игнорирует, а затем он хватает меня за руку.

— Только если пообещаешь позвонить мне после.

— Посмотрим.

Мой желудок сжимается от боли, которая мелькает в его глазах.

— Зал...

— Уходи.

Я едва могу разглядеть его лицо сквозь застилающие глаза слёзы. Я быстро моргаю, потому что мама воспользуется любой слабостью, используя её как оружие, чтобы перечислить все способы, которыми я разочаровала семью.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Матис отпускает меня. Почему-то кажется, будто часть моего разбитого сердца отрывается и рассыпается в прах. Открытая рана, в которую мама воткнёт палец. Он не уходит. Вместо этого смотрит, как я ухожу. Спиной к нему. Шаги тяжёлые, душа ноет. Это похоже на прощание.

Дорога к входной двери кажется бесконечной. Полумесяцы, оставленные от ногтей, которые я вдавила в ладони, не помогают мне оставаться на земле. Как будто я иду на заклание.

Ни один из родителей ничего не говорит, пока я вхожу внутрь, и мои ботинки гулко стучат по плитке. Дрожа, я пытаюсь снять обувь под тяжестью их горящего взгляда. Молчание всегда хуже всего. Оно означает, что она злится. Оно означает, что она придумывает способ заставить меня страдать за попытку жить вне её контроля.

— Выпрямись, — шепчет мама на хинди, тыкая меня в спину. — Поздоровайся, потом скажешь, что вернёшься через минуту.

— С кем? — мой голос хриплый. Безупречно белые стены смыкаются.

Она не отвечает, позволяя папе провести меня через прихожую в гостиную. Я иду за ним оцепеневшая, мама — по пятам, её длинные ногти царапают мои рёбра сквозь тонкую ткань рубашки.

Папа натянуто улыбается, поворачиваясь к гостиной, и протягивает руку в мою сторону.

— Прошу прощения. Это наша дочь, Залак.

Я колеблюсь, прежде чем принять её, и мама воспринимает это как знак толкнуть меня вперёд. Я чуть не спотыкаюсь, подходя к папе, и вижу, что три человека встали рядом с моим братом.

Мне физически больно растягивать губы в улыбке, но я делаю это, потому что мамино наказание станет только хуже, если я не буду притворяться, что всё прекрасно. Мужчина, который выглядит примерно как мой отец, делает шаг вперёд, протягивая руку для приветствия.

— Мадхав, — представляется он. Когда я пожимаю его руку, он замечает: — Крепкое рукопожатие.

Я сладко улыбаюсь в ответ на снисходительный комплимент и пожимаю руку следующему. Он моложе первого. Они выглядят как один и тот же человек, только на двадцать лет младше.

— Ватса, — говорит он.

Женщина, которая, как я предполагаю, его мать, складывает руки и кивает. Я отвечаю тем же.

Молодой человек без стеснения осматривает меня с головы до ног, затем наклоняет голову, будто ещё не решил, одобряет или нет.

Я быстро указываю на свою одежду, желая прекратить семейную оценку.

— Простите за это. Я была в саду, — лгу я. — Я просто пойду приведу себя в порядок.

Я бросаюсь прочь из комнаты, задерживая дыхание, чтобы понять, пойдёт ли мама за мной или оставит расправу на потом, когда гости уйдут. Звук шагов за спиной вызывает новую волну тревоги. Мне просто не везёт.

— Кухня, — голос мамы эхом разносится по коридору.

Нет смысла спорить. Чем быстрее я сделаю, как она говорит, тем быстрее всё закончится. Я не могу остановить, как кожа становится холодной и липкой, а щёки горят, готовые к слезам, которые прольются, когда я останусь одна в комнате.

Наши шаги отдаются эхом по плиточному полу, и холодный пот выступает на коже. Я стою за кухонным островом, чтобы мама не видела, как я ломаю руки.

Она открывает ближайший ящик, достаёт письмо и кладёт его на столешницу между нами. Я наклоняюсь, чтобы прочитать, и всё внутри меня леденеет.

— Где ты это нашла? — Лёгкие сжимаются, когда я вижу письмо о зачислении в колледж, о котором ей не говорила. — Ты лазила в моей комнате?

Блять.

Пиздец.

— Тебя не было дома, — говорит мама.

Конечно, лазила.

Конечно, чёрт возьми, лазила. Почему я не удивлена? Я расслабилась. Прошёл год с тех пор, как она последний раз проверяла мой телефон; не знаю, почему я решила, что она может уважать моё пространство и приватность.

Я больше не могу жить на иголках.

Она не должна была узнать так — и так плохо, что я планировала переехать в другой штат на учёбу. То, что я собираюсь изучать политологию… Я собиралась сказать ей на следующей неделе, когда узнала бы, получила ли стипендию.

— Это не значит, что ты можела лазить в моей комнате!

Мама хлопает рукой по столу, затем указывает на меня.

— Не смей повышать на меня голос. Тебе повезло, что я не избавилась от тебя в детстве. — Я сдерживаю рыдание. Она говорила это не первый раз, и, скорее всего, не последний. От этого не становится менее больно. — Лучше бы я это сделала, раз ты позоришь нашу семью, ведя себя как шлюха.

— Я не...

— Ты смеешь перечить мне? — Она повышает голос на грани крика. — Ты только и делаешь, что причиняешь мне боль. Я вырастила тебя, кормила, дала крышу над головой. Ты думаешь, я обязана была это делать? Ты думаешь, я должна жить с неблагодарной дочерью, которая лжёт так же часто, как дышит?

— Мама, пожалуйста, — умоляю я. Хотела бы я, чтобы она была хоть немного разумной, чтобы выслушать меня. — Я хотела рассказать тебе о Матисе, но ты так неадекватна.

— А это? — Мама хватает со стола бумагу и трясёт ею, мну. — Политология?

— Я хочу быть журналисткой, — робко говорю я.

— Никто не любит женщин с мнением. — Она фыркает, как будто моё существование оскорбительнее моего ответа. — Как ты собираешься найти хорошего мужа?

— Матис был рядом со мной годами. Он хочет, чтобы я делала то, что сделает меня счастливой...

— Такой, как он, никогда не захочет тебя по-настоящему.

— Он любит меня, — настаиваю я. Её слова ранят так, как она и планировала. Он действительно любит меня, но как долго эта любовь продержится, пока он не устанет ждать, пока я найду себя? Освобожусь от власти родителей.

— Он повзрослеет. Мальчики в его возрасте молоды и глупы; они не знают, чего хотят и что для них хорошо. Когда он образумится, поймёт, что это не ты. — Она качает головой. — Я никогда тебе не доверяла, потому что ты не умеешь говорить «нет». Мои опасения оправдались. Он плохо на тебя влияет. Ты убегаешь. Врёшь. Позоришь наше имя. И это?

Она рвёт письмо пополам. Затем снова и снова, пока от него не остаются лишь клочки, которые она бросает на пол. Каждый падающий кусочек кажется ещё одной частью моего будущего, оторванной от меня.

Колледж.

Карьера, которую я выбрала.

Матис.

Свобода.

— Я делаю тебе одолжение, — мама усмехается над разорванным письмом. — Ты всё равно не преуспела бы.

Я изо всех сил стараюсь не упасть на колени и не собрать его обратно.

— Почему ты так меня ненавидишь?

— Beti, — предупреждающе говорит папа. Дочь.

Я резко поворачиваюсь к нему, не понимая, когда он вошёл на кухню. Иногда его присутствие вселяет надежду, что у меня есть кто-то в моём углу. Но один взгляд на него говорит мне, что я совсем одна.

— Ты под моей крышей и смеешь оскорблять меня так? — шипит мама.

Гайя появляется в дверях, её широкие глаза мечутся между мамой и мной. Она выглядит свежей, как будто мама только что сказала ей о гостях. Я напрягаюсь, когда за ней появляется её девушка, Эми, хватает её за локоть, как будто у неё есть шанс остановить Гаю, если та начнёт.

Мама не замечает их появления, продолжая свою тираду.

— Если бы я ненавидела тебя, я бы отправила тебя в Мумбаи, где мне не пришлось бы видеть твоё лицо. Я пожертвовала своим счастьем ради тебя. Я потратила годы, чтобы найти тебе достойную партию, а всё, что ты сделала, — это оскорбила нашу семью и его.

Я моргаю.

— Его?

Кто...

— Мужчину в гостиной.

Нет. Нет.

— Наши семьи согласились, что это подходящая партия, — говорит папа, и я хватаюсь за край столешницы, чтобы не упасть.

Нет, нет, нет. Я ничего о нём не знаю. Что, если он не даст мне учиться? Что, если его мать такая же, как моя? Всю жизнь она готовила меня быть правильным человеком для кого-то другого. Я просто хочу быть собой. Сама принимать решения. Идти по пути, который выбрала сама.

— Нет, ты не можешь заставить её выйти за кого угодно, — спорит Гайя. Я бросаю на неё взгляд, чтобы она заткнулась, но она игнорирует его, подняв голову выше. Это моя работа — защищать её, а не наоборот.

— Но ты, возможно, уже всё испортила, — хмурится мама.

— Ты ведёшь себя нелепо.

— Гайя, — предупреждаю я, но знаю, что это бесполезно. Обычно папа на её стороне, поэтому ей сходит почти всё… кроме того, что ей нравятся только девушки.

— Ему сколько? Лет тридцать пять? — продолжает она, приближаясь к маме, будто это поможет донести мысль. — У него уже седина. Ты с ума сошла?

Я прикрываю рот рукой, когда раздаётся шлепок. Тело Гаи отворачивается от силы маминого удара, затем она поворачивается ко мне, прежде чем я успеваю встать рядом с сестрой, поднимая руку как молчаливую угрозу, что ударит и меня, если я вмешаюсь.

— Ты поднимешься наверх, примешь душ, оденешься прилично и больше никогда не увидишь этого мальчика. Ты поприветствуешь своего будущего мужа, и когда он уйдёт, ты отзовёшь все свои заявления в колледжи, и будешь хорошей женой.

Слёзы катятся по щекам.

— А если я не сделаю ничего из этого?

— Тогда у тебя больше не будет семьи.

Глава 1

Залак

Десять лет спустя

Сегодня я, возможно, убью человека.

Я уже падала на ринге. Ломала кости, оставляла свою кровь на бетонном полу, но ещё ни разу не делала последний вдох на глазах у толпы, ставящей на мою смерть.

Гул толпы пробивается сквозь стены, заставляя дрожать металлические шкафчики. Неразборчивые выкрики, редкие одобрительные крики и коллективные вздохи наполняют прогнившее помещение. За этими запачканными стенами кипит жизнь. Но здесь, с пожелтевшей штукатуркой и треснувшей раковиной, это место кажется таким, куда приходят умирать.

Каждый раз, сидя на скамейке и обматывая руки бинтами и пластырем, я представляю, как останавливаю чьё-то сердце одним ударом. Я воображаю, как толпа взорвётся от восторга при виде смерти и последующей наживы. Я думала, что гнев матери и разочарование отца — худшее, что мне довелось пережить. Я ошибалась.

Это? Нет слов, чтобы описать седьмой круг ада, в котором я оказалась. Я не падала с высоты — меня вырвали оттуда. Два с половиной года назад мои крылья были оборваны, а доспехи превратились в пыль. Всё за три дня.

Сжимая кулаки, я сосредотачиваюсь на деревянной двери. Сейчас раздастся стук. В любой момент моё сердце вспомнит, что оно не умерло, а мозг почувствует нечто большее, чем пустоту.

Я провожу пальцем по татуировке скорпиона, скрытой под бинтами на руке, где клешня тянется к большому и указательному пальцам. Части рисунка всё ещё выпуклые, несмотря на месяцы, прошедшие с момента нанесения. У моей сестры была точно такая же на рёбрах.

Была.

От неё остался лишь пепел в Атлантическом океане. Вместе с обломками разбившегося самолёта. Гая наконец обрела свободу, которой так хотела.

Я говорила ей, что эта грубая татуировка будет выглядеть нелепо среди тонких, изящных линий, покрывающих её тело с тех пор, как я увела её от родителей. Но она послала меня подальше, назвала идиоткой за то, что не оценила отсылку, и всё равно сделала её.

Хор криков и выкриков проносится через ангар, отражаясь от бетонных стен. По спине пробегает дрожь предвкушения, когда я разминаю плечи, пытаясь снять напряжение, сковывающее мышцы.

Три резких стука сотрясают дверь.

— Мы готовы.

Два слова — и кровь вскипает. Два слова — и я снова чувствую себя живой. Адреналин бурлит в венах, оглушая рёвом в ушах. Кожа покрывается мурашками в предвкушении удара о чью-то плоть. Каждый находит свой способ получать кайф.

Меня больше не прельщает прыжки из вертолётов. Нет пути назад к той жизни, что была до того, как я подвела сестру и свою команду.

Дешёвый адреналин и окровавленные деньги — вот моё покаяние.

Снимая цепочку, я прижимаю золотой кулон к губам, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видела его на Гае, но картина в памяти уже размыта и тускла. С каждым днём я теряю её всё больше.

Прячу цепочку в карман штанов, проверяю, на месте ли мои жетоны. Деревянная скамья скрипит, когда я встаю. Приходится поправлять спортивный бюстгальтер — после стольких использований резинка растянулась, а ткань стала слишком тонкой.

Останавливаюсь в конце коридора, наблюдая за толпой, столпившейся вокруг центра. Возбуждение в воздухе почти осязаемо.

Здесь пахнет сигаретами, мочой, пивом и застоявшимся потом — как в любом другом подпольном клубе за последние два года. Как бы тошнотворно это ни было, этот смрад помогает сосредоточиться, пока я отмечаю каждую деталь вокруг: тяжесть кожаных ботинок, шпильки, удерживающие косу, женщину в сером, обчищающую карманы ничего не подозревающих мужчин. Пять выходов: тот, откуда я пришла, два роллетных, один на одиннадцать часов, последний — на три.

Здесь собрались мужчины и женщины со всех слоёв общества: типы с Уолл-стрит, бандиты, мафиози и ничем не примечательные соседи.

Другой город. Другой подпольный бойцовский клуб. Ещё один шанс умереть солдатской смертью. Сплошные кишки — и ни капли славы.

— Дамы и господа, следующая на ринге — фаворитка публики! — голос комментатора гремит в мегафон, едва перекрывая шум толпы. Он поворачивается на табурете, охватывая взглядом зал. — Рост пять семь, шесть нокаутов подряд, новое имя в Колорадо!

(Эти шесть нокаутов были месяцы назад, а достойной победы у меня не было уже семь недель. И если сегодня в руках у меня не окажется пачка денег, завтра я останусь без квартиры.)

— Она ядовита, она бьёт на поражение, и она жаждет крови! Встречайте — Смертельный Скорпион!

Зал взрывается рёвом. Я бросаю взгляд на татуировку на руке. Скорпион Leiurus quinquestriatus.

Сержант 75-го полка рейнджеров. 11 Bravo ¹. Спецназ.

Позывной: Скорпион.

Звук бьёт в уши, когда я распахиваю дверь и иду к центру ангара. Люди расступаются, как море, открывая путь к импровизированному рингу. Раньше эта власть над толпой кружила голову, но уже давно внимание публики лишь усиливает тревогу от того, что я — центр всеобщего внимания.

Пачки зелёных купюр переходят из рук в руки в обмен на фишки, которые тут же исчезают в карманах. Мужик с маркером проверяет каждую банкноту на подлинность, прежде чем перейти к следующему клиенту. Сегодня я сделаю кого-то богатым.

Некоторые мужчины пялятся, другие уже предвкушают, как потолстеют их кошельки. Но есть и те, кто смотрит так, будто не может дождаться моей смерти. Этот взгляд я узнала сразу, как только мама родила дочь вместо второго сына.

Когда я приближаюсь к пустому кругу в центре зала, шум тонет в грохоте собственного пульса. Красные и коричневые пятна украшают серый бетонный пол, въедаясь в каждую трещину и пору, оставляя почти вечный след другого бойца.

Выйдя в центр, я складываю руки за спиной, уставившись прямо на комментатора. Я никогда не спрашиваю, кто будет моим противником. Мне важно лишь знать, сколько я получу, если отправлю этого человека на пол. Или под него.

Комментатор что-то вещает о моём оппоненте, но его слова теряют смысл, когда его тёмно-карие глаза встречаются с моими на долю секунды дольше, чем нужно. Лёгкие сжимаются, в ушах звенит отзвук фантомного взрыва. Я снова там. Кожа покрывается мурашками от воображаемого ощущения осколков, разрывающих плоть, пока я смотрю, как глаза моего лучшего друга холодеют и пустеют, а его кровь растекается по асфальту.

«Ти-Джею нужна помощь. Надо вызвать подмогу. Но я не могу пошевелиться, что-то давит на меня. Я должна помочь…»

Я резко вдыхаю и поднимаю голову, когда комментатор произносит два слога, от которых кровь стынет в жилах:

— … встречайте, Эйч-Брон²!

Блять.

Пиздец.

Зал взрывается рёвом, разрывая барабанные перепонки, когда через толпу пробивается настоящая стена из мышц, сметая всех на своём пути.

Дыхание сбивается, пока я его оцениваю. Все триста фунтов. Лысый, с безумным взглядом. Брон оскаливается, обнажая зубы.

Я в жопе.

Я побеждала и таких, как он, но моё тело выбирает именно этот момент, чтобы послать жгучую волну боли через стопу. Мне нужно лечение, которое я не могу себе позволить, и с каждым разом, когда мозг решает, что я снова там, становится только хуже. Звук ставок в его пользу заставляет пот выступить между лопаток, приклеивая рваный топ к спине.

Дышать становится всё труднее. Если я сдамся, меня больше никогда не пустят на ринг, а удары кулаков о плоть — единственное, что ещё держит меня на плаву. Костяшки белеют, когда я бросаю вызов Эйч-Брону взглядом.

Напряжение сковывает мышцы, когда Брон приближается. Я пытаюсь вычислить его слабые места: горло, небольшая задержка в левой ноге, скорость, яйца размером с изюм — грязные приёмы всё равно оплатят аренду.

Он смотрит мне прямо в глаза, разминая шею и хрустя костяшками.

— Надеюсь, ты попрощалась, принцесса.

Губа дёргается. Нет, не успела. Они умерли раньше, чем у меня был шанс.

Как варвар, он поднимает руки и ревёт. Толпа сходит с ума, отвечая дикими криками, пока он бьёт себя в грудь. А я всё это время стою неподвижно, ноги на ширине плеч, руки за спиной.

— Делайте ваши ставки — я ставлю на Эйч-Брона! — комментатор хихикает в мегафон.

Я даже не удостаиваю его взглядом, делая вид, что мышцы стопы не сводит под моим же весом. Прошло два с половиной года, а от травм последней миссии не сбежать.

— Кто готов? — Новый взрыв криков, и Брон разминает плечи, поднимая руки в боевую стойку. — Три, два, один… бой.

Последнее слово ещё не успело прозвучать, как он бросается на меня. В последний момент я опускаюсь на колено и выбрасываю ногу вперёд. Его живот встречается с моим ботинком, и агония ударяет по ноге, посылая волны боли вдоль позвоночника, будто я снова истекаю кровью в двух шагах от горящего броневика.

Он крякает от удара, слегка сгибаясь, и тянется к моей ноге, которую я почти не чувствую из-за повреждённого нерва. Мне удаётся вырваться и слабо ударить каблуком по внутренней стороне его ноги, чуть выше колена. Он пошатывается, и я подпрыгиваю на здоровой ноге, чтобы ударить ребром ладони по его носу.

Толпа беснуется, когда его голова запрокидывается, а кровь брызгает из сломанного носа. Но торжество длится недолго — его кулаки отбрасывают мои руки в сторону и бьют в челюсть.

Ноги подкашиваются, грозя отправить меня на пол. Несмотря на боль, я удерживаюсь. По щеке растекается жар. Язык ощущает вкус крови.

Соврала бы, если б сказала, что нет ничего прекраснее внешней боли. Она освобождает и разрушает. Приземляет и сбрасывает в пропасть.

Я не успеваю заметить второй удар, пока воздух не вырывается из лёгких, и я не складываюсь пополам.

Вот что бывает, когда я не вытаскиваю свою задницу из постели: слабею. Хуже того — становлюсь медленной. Те, с кем я служила, пришли бы в ужас, увидев, во что я превратилась.

Я бью кулаками по его уху, едва уклоняясь от следующей атаки, уворачиваясь снова и снова, пока не вгоняю локоть в его рёбра. Удар Брона приходится прямо в рот. Кровь брызгает из разбитой губы, я сдерживаю крик, разворачиваясь на больной ноге и нанося ещё один жалкий удар в бок.

Мы обмениваемся ударами несколько минут, я больше уклоняюсь, чем атакую. Но каждое моё действие злит его всё сильнее, а его удары причиняют всё больше вреда. Кровь смешивается с потом, стекая по его лбу и торсу розовыми ручьями. Если бы не нога, я бы запрыгнула на него и повалила на пол, а потом вывихнула плечо или сломала локоть.

На долю секунды мне кажется, что я встречаюсь взглядом с парой ярко-зелёных глаз. Матис. Но видение исчезает, когда Брон бьёт меня в рёбра.

Боже, не надо было возвращаться в этот город. Я знала, что он ударит по психике, но всё равно приехала. Я не хочу быть здесь, среди призраков прошлого, но и не могла оставаться в Калифорнии, видя Гаю в каждом углу.

Сокращая дистанцию, я поднимаю колено, чтобы вогнать его ему в живот, но он обхватывает меня, поднимает и швыряет на бетон. Боль пронзает каждую кость, а в черепе раздаётся тошнотворный хруст от удара.

Удар в щёку рассыпает белые точки перед глазами, размывая его злобное лицо, когда следующий удар приходится в бровь. Толстые пальцы сжимают горло, перекрывая кислород. Белые точки сменяются чёрными, лёгкие горят, будто я лежу на дне океана. Я пытаюсь разжать его хватку, выкручиваю запястья, царапаю кожу, сбрасываю его вес. Ничего не работает.

На этот раз звон в ушах — не тот, что я слышала, когда лежала беспомощная и смотрела, как умирают друзья. Потому что теперь он звучит, как мелодия. Зов из потустороннего, манящий шагнуть за край и погрузиться во тьму.

Говорят, время лечит все раны. Что с каждым днём боль от потери любимых будет слабеть. Но я не хочу времени. Я отказываюсь ждать, когда станет чуть менее больно, когда слёзы будут жечь чуть слабее. Я хочу выбить из себя все эмоции, пока не перестану чувствовать, и снова стану той, кем сестра могла бы гордиться.

Кто-то назовёт мою зависимость от ринга «болью, которую я могу контролировать».

Я называю это «превращением смерти в оружие».

Я давно заключила мир с жнецом. Он может забрать меня, когда захочет. Если сегодня мой день — я встречу его холодные объятия с распростёртыми руками. Хотя бы умру на ринге, почувствовав себя живой в последний раз.

Так что когда всё становится чёрным — я не сопротивляюсь.

Глава 2

Залак

Воздух врывается в лёгкие резко и болезненно. Я сгибаюсь пополам, задыхаясь, каждый вдох обжигает ушибленное горло. Перекатываюсь на локти, пытаясь унять дрожь в руках и сосредоточиться на дыхании, но даже эта простая задача даётся с трудом. Плюю кровью на пол, уже испачканный свежими алыми каплями, и протираю глаза, чтобы хоть немного прояснить зрение.

Размытый силуэт Эйч-Брона расхаживает по рингу, подняв руки в победном жесте.

Нет. Нет. Блять.

Сдерживая стон, поднимаюсь на ноги и стараюсь не хромать на этом позорном пути к раздевалке. Но все видят. Видят, как я едва могу опереться на стопу, почти волоча её по полу. Я чувствую на себе их взгляды — разочарование, злорадство. Но это ничто по сравнению с тем, что ждёт меня в следующие двенадцать часов, если я не раздобуду денег.

Перед глазами красная пелена — то ли от крови, то ли от ярости. Избитое тело кричит, требуя остановиться. Я распахиваю дверь раздевалки и вваливаюсь внутрь.

— Блять! — рычу я, шлёпая ладонью по стене. Звук эхом разносится по комнате, а затем я бью кулаком по металлическим шкафчикам.

Нет денег. Нет страховки. Нет чёртового жилья после завтра.

Жалкое зрелище. Прямо как всегда считали мои родители.

Мне плевать, буду ли я ночевать на улице или питаться объедками. Я не поползу к брату за подачкой — он всегда был на их стороне. Теперь Гаи нет, потому что они уговорили её навестить родственников в Индии, и её тело гниёт где-то в Атлантике — вместе с родителями, которым на нас было наплевать, и ещё двумя сотнями пассажиров.

У меня почти ничего нет — большую часть вещей сестры оставила её жена Эми, — так что можно арендовать каморку под хлам и поставить палатку в лесу, пока не придумаю план. Да и жить с кем-то я всё равно не смогу, особенно в таком состоянии. Эми продержится, если я пару недель не буду присылать ей денег.

Я просто чертовски устала. Устала переезжать. Устала так жить.

Срываю полотенце со скамьи, ковыляю к раковине, чтобы намочить его, и пытаюсь стереть кровь с лица. Порезы на лбу и губе не заживают, сочась алым.

Стиснув зубы, прижимаю полотенце ко лбу, ощущая металлический привкус на языке, и роюсь в поисках аптечки. Пластырь, который я налепляю на лоб, моментально пропитывается красным. Нужны швы, но мне не по карману врач.

С разбитой губой дела не лучше. Она пропитывает кусок ткани, который я зажала в зубах. Каждая клетка тела кричит от боли, пока я опускаюсь на скамью, разматываю окровавленные бинты с рук и, шипя, натягиваю худи, кожаную куртку и рюкзак. Пристёгиваю шлем и, бросив последний взгляд на раздевалку, выхожу в коридор, выбирая чёрный ход, чтобы избежать толпы.

Мне бы искать промоутера, чтобы записаться на новый бой, но я не в состоянии выйти на ринг ещё несколько недель. Чёрт, я не в форме уже месяцы — с тех пор как пьяная свалилась с лестницы. И нога с тех пор мстит мне вдвойне.

Едва ощущаю свежий ночной воздух, ковыляя к мотоциклу. Чудо, если я доберусь до квартиры в одном куске. Каждый вдох причиняет боль, и придётся полагаться только на правую ногу. Лучше рискнуть аварией, чем вызывать такси — если бы я вообще могла его оплатить.

Стиснув полотенце зубами, перекидываю ногу через мотоцикл и обмякаю на сиденье, пытаясь отдохнуть от мурашек и боли, сводящей левую стопу.

Двигатель рычит подо мной, и я вздрагиваю, отгоняя вид горящего броневика. Руки дрожат, сжимая руль. Я не позволяя себе думать об изнеможении, выезжаю с парковки и направляюсь к дому. Возможно, в последний раз.

Не помню, как добралась, но вот я здесь — на автопилоте поднимаюсь по лестнице, зажав шлем под мышкой и вцепившись в перила.

Приваливаюсь к стене, уставившись в грязный линолеум, и неестественно высоко поднимаю колено, чтобы не волочить ногу. Зрение расплывается, в голове туман. Кровь сочится из-под пластыря на виске и из разбитой губы.

Когда я в последний раз нормально ела? Хотя бы обезболивающее для ноги осталось?

Чёрт. Мне стоило умереть в том взрыве.

— Сержант Бхатия.

Я резко выпрямляюсь, будто получив удар током. Так меня не называли два с половиной года, и я уверена, что в клубе никто не знает о моём прошлом в армии.

Взгляд фокусируется на мужчине, прислонившемся к двери моей квартиры, и меня накрывает волна эмоций.

Нет. Он не должен был знать, что я вернулась. Тем более — где я живу.

Я всегда думала, что в следующий раз увижу того мальчика, которого бросила, только стоя у его гроба. Но вот он — Матис Халенбек. Ещё красивее, чем в моих воспоминаниях. Время пошло ему на пользу — исчезли детская пухлость и мягкость черт. В зелёных глазах, которые раньше светились любопытством, теперь пустота. Скулы резче, платиновые волосы на пару тонов светлее, чем я помню.

Пустой. Преследуемый.

Как призрак.

Но даже в тусклом свете коридора он прекрасен. Он здесь чужой — в этом дырявом доме, в идеально сидящем костюме тройке и шерстяном пальто.

Один его вид причиняет боль. Я потеряла его и родителей за одну ночь. Затем — сестру и лучшего друга за неделю. Единственный, кто выжил за эти десять лет — он. Хотя, судя по всему, и он с каждым днём теряет хватку.

— Я больше не сержант, — бормочу я сквозь ткань, опуская голову, чтобы он не видел моего избитого лица.

Пытаюсь пройти мимо, но он преграждает путь. Раздражение вспыхивает, и я сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него за то, в чём он не виноват. Я потеряла всё, а его присутствие лишь напоминает, что я подвела каждого, кто мне дорог.

Вытаскиваю тряпку изо рта:

— Что ты здесь делаешь, Матис?

Он долго смотрит на меня, изучая порезы на лице, растрёпанную косу, то, как я берегу ногу. Он впитывает каждую деталь, будто ждал этого момента всю жизнь и теперь не намерен торопиться.

От этого простого жеста сжимается грудь — я чувствую себя увиденной так, как не чувствовала почти десять лет. Не так, как когда я была новобранцем или выходила на ринг. Те взгляды жаждали что-то отнять. Взгляд Матиса — оценивающий, но с оттенком чего-то тёплого. Тяжёлого.

Почти как тоска.

Впервые с того дня, как я села в автобус в учебку, мне интересно — какой он меня видит? Грязной, окровавленной, осунувшейся после дней, проведённых в постели среди пустых бутылок. Так и хочется пригладить выбившиеся пряди.

Видит ли он Залак — девушку, которую любил, или Залак — ту, что его подвела?

Когда оннарушает тишину, часть меня разрывается — я и не думала, что мечта может стать реальностью.

— Сержант Залак Бхатия, 75-й полк. Тридцать три подтверждённых убийства. — Он скрещивает руки и ноги, прислонившись к стене. В его голосе нет мягкости, под которую я засыпала в детстве. Он звучит холодно, монотонно. Можно подумать, ему всё равно, если бы не вспышка гордости в глазах. — К двадцати пяти ты установила рекорд как женщина с наибольшим числом убийств вне военного времени. Получила награду за подтверждённый выстрел на тринадцать сотен метров на Ближнем Востоке — ещё один рекорд.

— Это засекречено. — Никто не знает этого. Меня комиссовали из-за травм и ПТСР, а всё, что касается моей команды, засекречено.

— Ты провела спецоперацию в Сенегале перед увольнением.

Резко вдыхаю. Если бы я не поменялась местами с Ти-Джеем по пути на базу, он был бы жив, а я — была бы под землёй, рядом с сестрой. Это была обычная разведмиссия. Никто не должен был погибнуть. Но я не заметила засаду на скалах. Никто не заметил.

— Ты переехала сюда полгода назад и ищешь работу, — продолжает Матис.

— Убирайся из моего дома. — Боже, это звучит точь-в-точь как последние слова, которые я ему сказала.

Брови Матиса дёргаются — он тоже это заметил.

— Перефразирую. Мне нужна охрана — телохранитель, если угодно — а тебе работа. — Он бросает взгляд на дверь с повесткой о выселении. — И крыша над головой. — Глаза скользят от пропитанного кровью пластыря на лбу к моей ноге. — И медицинская помощь.

— Я в порядке.

Он опускает плечо, складывая руки за спиной, с лёгкой ухмылкой, будто знает, что сегодня получит нужный ответ.

— Я предлагаю сотрудникам 401(k)³, медстраховку и бесплатное жильё. Скажи, сколько ты получаешь за бой?

— Достаточно.

Недостаточно даже чтобы выжить. Особенно если отправлять деньги Эми на учёбу — теперь, когда Гаи нет, чтобы её поддерживать. Да и сбережений у меня нет.

Ненавижу, что он видит, как я отчаянна. Что знает, в каком я состоянии, когда я о нём не знаю ничего — кроме того, что он тоже потерял семью.

Я не хочу жить в палатке. Не хочу, чтобы вещи Эми пылились на складе. Не хочу терпеть боль в ноге только потому, что не могу позволить себе лечение. Да, после травмы мне сделали операцию. Но с тех пор её никто не проверял. Этой стране наплевать на своих ветеранов.

— До травмы ты обезвреживала противников вдвое крупнее тебя за сорок восемь секунд. Закончила обучение первой в группе. Попадала чаще, чем промахивалась. Хочешь, чтобы я перечислил все успешные операции?

— Всё равно не интересно. — Если уж и работать в охране, то не у бывшего.

Обхожу его, цепляясь за дверную ручку, и роюсь в кармане в поисках ключа.

— Начальная зарплата для специалиста твоего уровня — девяносто тысяч.

Я заинтересована.

— Ладно.

Ответ вырывается быстрее, чем я планировала. Такие деньги покроют кредит Эми на учёбу и часть её медсчетов.

По ошибке поднимаю на него взгляд — и вижу, как его губы растягиваются в полуулыбке. Всё такой же зазнайка.

— Можешь переехать завтра и начать через две недели. Пришлю адрес.

— У меня есть квартира.

Он кивает:

— До завтра, полагаю.

Сужаю глаза. В повестке на двери этого не указано.

— Как ты вообще всё это узнал?

Зачем спрашиваю? Хедж-фонд его семьи — лишь прикрытие, настоящие деньги идут из теневого бизнеса города. Отец Матиса пришёл бы в ярость, узнай он, что сын рассказал своей пятнадцатилетней девушке, что их семья состоит в подпольном обществе.

— Мы с тобой уже не те дети, что были. В нашей работе чем лучше ты что-то делаешь, тем больше у тебя врагов. — Он делает шаг вперёд, будто хочет прикоснуться. — Залак… — Я отворачиваюсь, зная, что он скажет дальше. — Мне жаль о твоей сестре и твоей команде. Я… я здесь, если тебе нужна по...

— Мне не нужны твои подачки, — огрызаюсь я, когда нога пронзает болью. Чёрт, мне нужно сесть.

Не лучший тон для разговора с новым боссом или человеком, который пытается помочь. Мне нужно сесть и выпить. А значит — ему уйти.

— Можешь говорить что угодно, но не смей унижать меня таким тоном. Я не ищу смерти, Залак. Если бы я хотел благотворительности, у меня достаточно возможностей.

— Когда ты стал таким засранцем? — Я всегда была одной. Матис, которого я помню, был королём мягких формулировок.

— Когда потерял единственное, что имело значение. — Его взгляд прожигает меня насквозь, вытаскивая наружу всё, что я скрывала. — Прими мои соболезнования или нет — они для тебя в любом случае.

Киваю, проглатывая ком в горле.

— Спасибо. И мне… мне жаль твоих родителей. — Глубоко вдыхаю, расправляя плечи. — Я была на задании и узнала о случившемся только через две недели после похорон. Хотела бы быть там. Они… они были семьёй, которой у меня никогда не было.

Он печально улыбается:

— А ты была дочерью, о которой они всегда мечтали.

Глаза наполняются слезами, и я отворачиваюсь, поворачивая ключ в замке, чтобы он не видел, как низко я пала. Дверь щёлкает, и я приоткрываю её, давая понять, что разговор окончен.

Но вместо того чтобы остаться на месте, как воспитанный человек, этот мелкий ублюдок протискивается мимо меня и входит в квартиру, включая свет, будто здесь хозяин.

— Я не приглашала тебя. — Я скриплю зубами, ненавидя, что он видит этот жалкий студия: убитый диван, стол, покрытый кругами от стаканов, и одеяло, которое давно пора выбросить. Кроме одной фоторамки с Гаей, Ти-Джеем и мной у телевизора — ничего, что напоминало бы дом.

Несмотря на нищету и мой вид, он даже бровью не ведёт, облокачиваясь на кухонную стойку со скрещёнными руками, будто это я вторглась в его пространство.

— Тогда скажи мне уйти.

Я скорее задохнусь, чем снова скажу ему эти слова.

Ковыляю внутрь, бросаю шлем и рюкзак на стойку, достаю из холода два пива. Он отказывается, и я прижимаю одну бутылку к распухшему глазу. Конденсат смешивается с кровью, стекающей со лба на шею, но я делаю вид, что ещё не сошла с ума и не потеряю сознание. Прислоняюсь к холодильнику, молясь, чтобы и вторая нога не подкосилась.

Замечаю красную сумку на столе не сразу.

Аптечка.

Не моя.

Он знал, что я сегодня дерусь?

Матис кивает на единственный стул:

— Садись.

— Сама справлюсь. — Не впервые приходится зашивать себе раны без врача, антибиотиков и хороших обезболивающих.

— Тебе нужны швы. — Он оглядывается, открывает ящик и достаёт швейный набор. Он уже был здесь? — Если только ты не хочешь, чтобы тебе зашили рану обычными нитками.

Сужаю глаза.

Да чёрт с ним. Соглашусь только потому, что не могу позволить себе новые простыни.

Стул скрипит под моим весом, и грустно, что приходится сдерживать вздох облегчения.

— Есть сильные обезболивающие? — спрашивает Матис, следуя за мной с аптечкой.

Я открываю пиво краем стола и поднимаю бутылку в ответ.

Его скула дёргается, но он молчит, пока я залпом выпиваю две трети. На вкус — как ароматизированная грязь, а металлический привкус крови не улучшает ситуацию.

Матис методично раскладывает инструменты, даже протирает стол антисептиком перед тем, как постелить салфетку. В аптечке есть всё: от парацетамола, который он заставляет меня запить водой, до бинтов и инструментов для швов.

Не могу доказать, но уверена — он ожидал, что я выйду из боя избитой. Иначе зачем таскать с собой аптечку?

Надев медицинские перчатки, он поворачивается ко мне с антисептиком и ватой.

— Будет больно.

Пожимаю плечом:

— Привыкла.

Его челюсть снова напрягается. Я сдерживаю реакцию на жжение во лбу, кроме лёгкого вздоха. Эта боль почти приятна.

Контролируемая. Лучший вид.

Допиваю первое пиво и открываю второе, пока он берёт иглу с нитью и пинцет. Вцепляюсь в сиденье и кряхчу, когда остриё прокалывает кожу. Он не реагирует, зелёные глаза сосредоточены на ране, руки работают быстро и уверенно.

На мгновение мне кажется, что вижу, как он оживлялся, ухаживая за животными. Если бы его семья была другой, он носил бы халат ветеринара, а не костюм, зашивая раны после подпольных боёв.

Шиплю, когда игла снова входит в плоть.

— Ты умеешь шить. — Не вопрос, а попытка разрядить обстановку.

— Сегодня ты была медленнее обычного.

Я поднимаю на него глаза:

— Чем обычно?

Матис не отвечает.

Он видел мои бои? Сколько раз?

Неужели я настолько оторвалась от реальности, что перестала сканировать толпу? В чём смысл знать выходы, если я не вижу угрозу?

Часть меня хочет спросить, почему он не подошёл раньше. Годами я знала, что не готова встретиться с ним. Может, он тоже это понимал.

Вздрагиваю от неожиданного укола, резко вдыхаю, уставившись в пол.

— Ты не спросил, почему я ушла.

— У меня много вопросов, Lieverd, — говорит он тихо. Дорогая. У меня перехватывает дыхание. — Но этот не мешает мне спать по ночам.

Мешает. Не мешает.

Ком в горле растёт и не исчезает, когда я сглатываю.

Почему ты ушла без меня? Почему не пришла ко мне первой? Почему не связалась за все эти годы? Почему не попрощалась?

На этот раз я молчу. Не чувствую последний шов, не замечаю, как он затягивает узел. Прикосновение спиртовой салфетки кажется далёким, а его прощальные слова и звук шагов почти не доходят до сознания.

Когда дверь закрывается за ним, я просто сижу — на потрёпанном стуле, в пустой развалюхе, которую скоро потеряю, — и принимаю то, кем стала. Кем была всегда. Я сбежала из дома и спряталась от мира, когда стало тяжело. И продолжала бежать и гнить с тех пор, как моя жизнь рухнула.

Я знаю ответ на вопросы, которые он так и не задал.

Я трусливая дрянь.

Глава 3

Матис

Ранее в тот же день

Прошло 3728 дней с тех пор, как Залак ушла.

И вот она здесь. В моем городе. Прямо передо мной.

Залак Бхатия. Моя маленькая Lieverd. Девушка, в которую я влюбился еще до того, как услышал ее голос. Девушка, которую я потерял, не успев попрощаться. Ни последнего поцелуя. Ни последнего прикосновения. Только тишина.

А теперь я наблюдаю, как ее избивают до полусмерти.

Золотисто-коричневая кожа в крови и синяках, черные волосы разлетаются в стороны с каждым движением. Я вздрагиваю, когда кулак громилы обрушивается на ее челюсть. Тяжело смотреть, но я остаюсь, сдерживая гримасу при каждом ударе.

Это не первый раз, когда я вижу ее в бою, и вряд ли последний. Но если от меня что-то зависит, она больше не будет драться — пока ее нога не заживет и никто не сможет разглядеть ее слабость.

— Хорошая форма, но слабая работа ног, — оценивает Сергей рядом со мной.

Я киваю. Я бы не стал нанимать ее, если бы мой правый человек и глава безопасности считал, что этим подвергну ее опасности. Ее показатели с винтовкой говорят сами за себя. Ему нужно решить, смогу ли я спать спокойно или буду переживать, что она не сможет постоять за себя вне ринга.

— Она уже лучше большинства наших людей.

Ни за миллион лет я не думал, что моя Залак сможет победить моих же солдат в кулачном бою. Но вот она — устраивает ад человеку вдвое крупнее себя. Мне просто нужно убедить ее, что ей не нужно выживать, проводя ночи в подпольных боях.

Сергей изучает ее, прислонившись к стене, которая испачкала бы мое пальто — чего мне совсем не хочется.

— Быстрая. Неплохой хук. Восстанавливается средне. Думаю, ей понадобится минимум тренировок, как только починит ногу.

Похоже на одобрение.

Залак нуждается в лечении, но она не получит его, даже если упадет куча денег и кто-то скажет, что оно необходимо.

Я пытался ее найти, но она переезжала из города в город, никогда не задерживаясь надолго и всегда платя наличными. Я думал, она от кого-то бежит. Оказалось, она просто бежит от себя.

Как ни ужасно это признавать, я предпочел бы, чтобы она служила в армии. По крайней мере, тогда я мог проверять, где она находится, на какие задания ее отправляют, и судить о ее состоянии по отчетам. Последние два года признаки жизни были редки. Видео с ее боями — единственное доказательство, что она еще жива. Хотя и в этом я не был уверен.

Глаза Залак все те же темно-карие, но теперь они пусты. И это убивает меня — она стала призраком. Я помню ее фото до атаки на ее команду. Раньше она была мускулистой и излучала силу. Теперь — кожа да кости.

Это должно измениться.

Как только я узнал, что она вернулась, ничто не удержало бы меня. Я слишком долго продумывал, как заманить ее и сделать так, чтобы она не возненавидела меня за помощь. Она была моей, и пришло время вернуть ее — потому что я всегда был ее. С самого первого дня.

Все, что потребовалось — смерть моего телохранителя, и идея сама упала мне в руки.

Залак упряма и неуступчива. Она ненавидела, когда ее опекали, и я могу только представить, как чуждо для нее — чтобы о ней заботились. Меня убивает мысль, как долго она была одна. Страдала в тишине, потому что думала — никто не услышит. Я был бы рядом, даже если бы пришлось ползти.

Я тоже пережил потерю родителей, но разница в том, что у меня были люди, которые помогли мне пройти через это. Если бы не Сергей, который поддерживал работу и направлял меня, вряд ли я бы справился.

У меня была цель и поддержка. Я хочу этого и для нее. Она заслуживала весь мир, когда думала, что родители отняли его у нее. И заслужила его, когда потеряла тех, кого любила.

— Черт возьми, — бормочу я, отворачиваясь, когда Эйч-Брон сбивает ее с ног.

Я слежу за почти безжизненной фигурой Залак, пока толпа беснуется. Чудовище на ногах ревет, подняв руки в победе. Закатываю глаза. Победители всегда такие нелепые. Когда Залак побеждала, она просто разминала шею и уходила с ринга, будто это обычный четверг.

Только сейчас она едва может подняться. Ее больная нога дрожит под весом, пока она ковыляет. Моя кровь закипает от насмешек и похабных взглядов в ее сторону. Мне хочется подбежать и помочь, но я знаю — это худшее, что я могу сделать.

Мы задерживаемся, пока толпа готовится к новому кровопролитию. Кто-то передает Сергею пачку денег, и я бросаю на него взгляд.

Он пожимает плечами, пряча выигрыш во внутренний карман.

— Ставки были не в ее пользу.

Я фыркаю, качая головой, и направляюсь к выходу. Я поставил десять тысяч на ее победу.

— Пора вести мою девушку домой.

Глава 4

Залак

Четыре года назад

— Пообещай мне кое-что, — шепчу я достаточно громко, чтобы Ти-Джей — Тито Хименес — услышал, но не выдал нашу позицию.

Пустынный зной прожигает кожу, а песок подо мной угрожает превратить нас обоих в стейки. Что бы я отдала за ледяную ванну прямо сейчас. И нормальную еду. И хорошую кровать.

Бетонное здание смотрит на меня пустыми окнами, словно насмехаясь. Отсутствие тепловых сигнатур — как пинок под дых после всех часов, проведенных здесь.

— Не переживай. Если тебя снова ужалит скорпион, я назову шестого ребенка в твою честь, — усмехается он рядом.

Опять это.

Я показываю ему средний палец, не сдвигая винтовку.

— Сначала найди хоть одну дуру, которая согласится зачать твое потомство.

— Девушки находят меня невероятно обаятельным, — фальшиво обижается он.

— Твоя мама не в счет.

— Зато бабушка — да.

Я фыркаю.

— Как только вернемся на базу, прими, блять, душ. Если не услышат, то учуют за версту.

— Это называются феромоны.

Работа с наводчиком — сплошное веселье, пока ты не валяешься в пустынной жаре на слежке. Из всего, через что заставляет пройти эта работа, наблюдение — худшее. Единственное отвлечение — мысль о том, как смыть с себя вонь.

Час такого — весело.

Три — расслабляюще.

Шесть — скучно.

Восемь — изматывающе.

Двенадцать? Я готова убить Ти-Джея, только бы выбраться отсюда.

Я качаю головой и снова осматриваю периметр. Как всегда, в заброшенном комплексе ни души. Здесь якобы скрывается полевой командир. Кто бы ни дал нам эту информацию, пусть подавится, если это ложный след.

Наш приказ — доложить, если цель обнаружена, затем держать позицию до подкрепления, чтобы взять его живым или мертвым. Но за пять часов — ноль движения. Единственное живое существо, которое мы видели — собака.

Мы с Ти-Джеем считаем разведданные полной лажей. Пока не доказано обратное, наши двенадцать часов растянутся до шестнадцати, пока кто-то не сменит нас.

Ветер усиливается, и последнее, чего я хочу — застрять в пустыне с тающими запасами. А если будет песчаная буря? Лично сопровожу нас обоих к вратам ада, лишь бы выбраться из этой дыры.

— Есть что-то? — выхожу в эфир ко второй точке, где якобы скрывается жена цели.

— Только что появился ребенок, — бормочет Маркс. — Больше ничего.

Стискиваю зубы, как раз когда в наушниках раздается голос капитана:

— Держитесь еще два часа.

Ти-Джей вздыхает:

— Мне надо по-маленькому.

Чудесно.

Он шевелится рядом, и я бросаю на него взгляд, когда его маскировочный костюм бьет меня по лицу. Вскоре он возвращается, и после часа тишины говорит:

— Сыграем в «Вижу-вижу»?

Да какая разница. Почему бы и нет?

Капитан был бы в ужасе, узнав, чем мы занимаемся следующий час. За годы игры на дежурствах мы научились мастерски доводить друг друга ответами.

Вижу что-то на букву С.

Песок?

Нет. Стратосфера.

Видно ли это? Нет. Дает ли повод для споров, чтобы убить время? Да.

У меня были другие наводчики, но только с Ти-Джеем мы сошлись. Теперь не избавиться друг от друга, даже если захотим.

— Встречаемся в точке сбора в двадцать сот, — наконец говорит капитан три часа спустя.

Смотрю на часы. Слава богу. Жара спала, но душ зовет меня по имени.

— Принято, — отвечает за меня Ти-Джей.

Обматываюсь полотенцем, выжимаю воду из длинных волос и надеваю чистую форму — на случай, если капитан решит снова выгнать нас.

Ти-Джей выходит из душа одновременно со мной. Увидев меня, он оскаливается и глубоко вдыхает, подняв руку:

— Пахнет розами.

Меня чуть не рвет.

— Отвратительно.

— Помылся специально для тебя, соседка.

Я кривлюсь, пока мы идем в отведенную нам комнату — как будто пятнадцати часов вместе недостаточно для сближения. Я люблю его, но иногда хочется побыть одной.

Это одна из мелких баз в стране, и наша команда должна пробыть здесь пару дней. Поскольку я единственная женщина в радиусе десяти миль, для меня нет отдельного помещения, поэтому меня запихнули к Ти-Джею и лунатику.

Мои жетоны позвякивают, пока мы идем по коридору. Большинство солдат уже спят, поэтому мы пробираемся в комнату тихо. Медленно открываю дверь — третий сосед отсутствует. Видимо, все еще на задании.

Не всем везет.

Включаем лампу у дальней стены.

— Я в дерьме. Если начнешь храпеть, закрою тебе лицо подушкой, — ворчит Ти-Джей, плюхаясь на койку.

— Взаимно. — Я повторяю его действия, но с большим изяществом.

Снимаю ботинки, ставлю их у кровати и ложусь на жесткую поверхность. Достаю из кармана фото, которое всегда ношу с собой. Многие здесь оставили дома жен и детей. Или родителей, ждущих их возвращения.

Потрепанный снимок хрупок в руках, но все, что мне нужно, еще видно. Фото сделано, когда мне было семнадцать, а родителей не было в городе. Мы с Гаей, Эми и Матисом сбежали поиграть в пейнтбол. У всех волосы встали дыбом. Из четверых меньше всего краски на мне — зато у Матиса зеленая брызга на щеке, а у Гаи большое красное пятно на груди.

Матис обнимает меня, направляя маркер в сторону камеры, а Гая держит Эми на руках. Все мы улыбаемся во весь рот, будто весь мир у наших ног и ничто не может нас сломить. Мы смеемся, хотя другая команда уничтожила нас.

Так я представляла счастливую семью.

Возвращаясь из командировок, я всегда чувствую, что чего-то не хватает. Даже живя в комнате сестры, я не чувствую себя дома. Но здесь? Спать на случайной койке посреди глуши? С риском быть атакованной во сне? Это больше похоже на дом.

Мы все здесь — как рыбы, выброшенные на берег. Боремся за выживание, прикрывая спины друг другу. Это дает больное чувство принадлежности и товарищества. Будто мы равны с общими целями.

— Позвонишь своему мальчику, когда вернешься?

Резко поворачиваю голову к Ти-Джею, сдерживая гримасу. Не люблю, когда вспоминают Матиса. Миллион раз думала связаться с ним. Проверить, как он, не ограничиваясь интернетом. Он не из тех, кто держит зло, но я не смогу смотреть ему в глаза после того, как исчезла с лица земли.

Но, боже, как я по нему скучаю.

— А ты перезвонишь Кендалл?

Он морщится:

— Она сказала, что хочет замуж.

— Боже упаси девушке захотеть такого, — фыркаю я.

— Мы виделись всего три раза.

— И переписывались три года. Возьми себя в руки.

С тех пор как я поступила на службу, ни дня не жалела о решении уйти из дома. Вру — было множество моментов, когда я мечтала о своей кровати вместо изнурительных тренировок.

Останься я дома, чем бы занималась? Угождала бы мужу, которого выбрали родители? Рожала бы детей, чтобы заполнить дни? Может, продолжи я первоначальный план, стала бы нищим журналистом, в которого стреляют по другим причинам.

Здесь я могу доказать свою ценность. Изменить что-то так, как никогда не смогла бы дома. За каждую жизнь, которую не спасла, есть та, которую спасла. Кто-то, кто сможет еще раз пожелать детям спокойной ночи или поужинать с семьей.

Такая встреча не ждет меня в Америке. Но здесь, перед лицом смерти, ничто не становится ценнее жизни.

Я здесь не ради благородной цели, а ради чего-то более эгоистичного. Мать может не гордиться мной. Какие бы оскорбления она ни бросала, я знаю, какой след оставила. Я здесь не для защиты страны — я здесь, чтобы защищать людей. А что сделала моя мать, кроме как травмировала их?

Я создала свою семью без нее и сделаю все, чтобы ее защитить.

Глава 5

Залак

Я всегда считала, что «путешествие по переулку памяти» — просто идиома, не имеющая физической формы. Но поместье Халенбеков не изменилось ни на йоту с тех пор, как я видела его в последний раз.

Правда, рассмотреть его как следует мешает распухший синяк вокруг глаза. Массивные дубовые балки по-прежнему контрастируют с серыми каменными стенами особняка. Фонтаны ослепительно белы. Живые изгороди подстрижены с хирургической точностью. Сады, в которых мать Матиса проводила дни, полыхают красками — даже оранжерея всё так же буйствует жизнью.

Единственные перемены — усиленная охрана и количество животных. Я чуть не сбила курицу на подъездной дорожке, а в гараже (еще одно новшество) на меня зашипел кот. Похоже, Матис пристрастился к скоростным автомобилям.

Прижимая шлем к боку, я вытираю потные ладони о джинсы, пока осматриваю камеры по периметру. Охранник у ворот сказал, что мне выделили гостевой домик у бассейна, хотя я точно знаю — для охраны есть отдельные комнаты в главном доме. При этих словах мышцы невольно расслабились. Нет ничего хуже, чем снова делить жилье с кучей незнакомых мужчин и вторгаться в личное пространство Матиса.

Я морщусь от боли и обхожу главное здание, направляясь к бассейну. Что за запах? Подходя к крылу охраны, замечаю еще одно изменение — новый сарай пристроен к дому, и в воздухе витает легкий аромат сена и навоза.

Поднявшись на крыльцо, вхожу в гостевой дом — называть его «домиком у бассейна» даже язык не поворачивается. Это полноценный гостевой дом в десяти ярдах от воды.

Мои немногочисленные коробки аккуратно составлены у стены рядом с мини-кухней. Сегодня днем на пороге появился какой-то тип и остолбенел, увидев мое лицо. Оказывается, Матис вчера сказал, что пришлет грузовик за моими вещами. Честно? Для меня это новость.

Онемение в ноге притупляет боль, но и сил тоже не прибавляет.

Быстро осматриваю спальню и ванную. Возвращаюсь в гостиную, ставлю первую коробку на стол. В ней — вся моя еда. Затем замираю, открыв холодильник. Полностью забитый холодильник. Хлопаю дверцей и проверяю все шкафы. Все забиты продуктами под завязку.

Я на это не соглашалась.

В ванной — шампуни, кондиционеры, мыло. В ящике — гигиенические принадлежности.

Он всё спланировал? Терпеливо ждал, пока я достигну дна, чтобы спасти?

Ну и хуй с ним. Мне не нужен герой. Я и сама справлялась.

Врываюсь в спальню, распахиваю гардероб и...О боже.

Я медленно протягиваю руку к голубой футболке. Провожу пальцами по вышивке. Слезы щиплют глаза, когда воспоминания подкатывают к горлу. У нас с Гаей, Эми и Матисом были одинаковые футболки с поездки в Скалистые горы.

Я и не надеялась увидеть ее снова.

Вешаю футболку обратно, затем нащупываю кожаную куртку Ferrari, которую Матис привез мне из Монако. Платье с выпускного. Худи, которое мы с Гаей пытались покрасить. Блузку, купленную в Париже во время семейной поездки.

Одно за другим воспоминания накрывают меня, пока я перебираю вещи.

Я не мечтала снова их увидеть. Гая говорила, что через неделю после моего побега мать заставила горничную собрать все мои вещи для пожертвований.

Пока я шла дальше, он жил в доме умерших родителей, управлял бизнесом отца...и хранил мои вещи. Через десять лет после того, как я бросила его и всё, что у меня было, они вернулись.

Я зажмуриваюсь, наслаждаясь болью. Резкий укол в ногу заставляет меня отступить на кровать. Мягкость пухового одеяла на мгновение вырывает меня из пучины отчаяния. Я и забыла, каково это — дорогое постельное белье. От богатства — к нищете — и снова к богатству. Не тот круг жизни, который я себе представляла.

Раскладываю свои скудные пожитки, затем встречаюсь с Сергеем, главой охраны, для ознакомления с территорией. Вернувшись в гостевой дом, плюхаюсь на диван перед телевизором, прижимая к глазу пакет с замороженными овощами.

Время идет, солнце садится, окрашивая небо в индиго. Несмотря на урчание в животе, не могу заставить себя встать, кроме как чтобы налить еще выпить. Кроме пачки рамена, вся еда здесь принадлежит Матису — а его подачки мне не нужны.

Я ничего не сделала, чтобы заслужить это. Не стоило соглашаться переезжать раньше. Две недели в палатке я бы выдержала.

Собираюсь пойти найти Сергея — пусть передаст Матису: «Спасибо, но я ухожу. Увидимся через две недели».

Только тянусь к обуви, как стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Инстинктивно хватаю пистолет из верхнего ящика у входа. Снимаю с предохранителя, прячусь за дверью — и только потом осознаю свои действия.

Сердце колотится, когда я моргаю, возвращаясь из мира, где нападение может произойти в любой момент.

Что за хрень? Угрозы нет.

Тревога бы сработала. Кто, по-моему, за мной придет? Охрана? Горничная? Господи, мне нужно взять себя в руки.

Засовываю пистолет в пояс спортивных штанов, прикрываю свитером. Смотрю в глазок, приоткрываю дверь.

Легок на помине.

Грудь сжимается при виде него. Я видела Матиса в костюме бесчисленное количество раз, но сейчас он выглядит особенно эффектно — дорогая ткань облегает мышцы. Платиновые волосы безупречно уложены, на пиджаке ни пылинки.

— Добрый вечер, Lieverd.

Он не может называть меня «дорогая».

— Говорили, тебя не будет неделю, — говорю я.

Сергей был идеальным посредником — Матис не смог бы уговорить меня остаться. А теперь он здесь, чтобы разрушить мою решимость.

— Разве не опасно придерживаться графика? — Уголок его губ приподнимается, на мгновение обнажая того мальчика, которого я знала.

— Это проверка?

— Нет, но могу устроить. — Он без церемоний вторгается в мое пространство, заставляя отступить. Прислоняется к косяку, засовывает руки в карманы. Поза небрежная, но она лишь подчеркивает, каким мужчиной он стал. — Помню, как ты любила ненавязчиво упомянуть свои оценки.

— Люди меняются, — кусаю щеку, не зная, как вести этот разговор.

— Меняются, — вздыхает он. — Но боюсь, некоторые черты моего характера остались неизлечимой чумой для окружающих.

— Дай угадаю. Все такой же невыносимый победитель и плохой проигравший.

— Все такой же гений, Зал. — Его улыбка бьет прямо в сердце.

Зал.

Ти-Джей называл меня «Зи-Би». Последний, кто звал меня «Зал», была Гая.

Этот слог впивается в сердце, угрожая разорвать его. Сжимаю пальцы в кулаки, словно это отгонит воспоминания о потерянных людях.

— Пропустишь меня или войду сам? — На его лице игривая ухмылка. Если он замечает мое смятение, то не подает вида. Не дожидаясь ответа, поднимает бумажный пакет с пола и проходит внутрь, игнорируя мое фырканье.

Его плечо касается моего, и по спине пробегает дрожь. Столько раз мы обнимались. Боже, как же я скучала по простым прикосновениям.

Он ставит пакет на стул, начинает рыться в шкафах.

Я скрещиваю руки, стараясь не замечать, как костюм облегает его тело. Ткань растягивается на плечах, а когда он снимает пиджак, ослабляет галстук и закатывает рукава, вся видимость формальности исчезает.

Я завороженно слежу за игрой сухожилий на его руке. Это сводит меня с ума.

— Что ты делаешь? — Я прочищаю горло.

— Предполагаю, ты не ужинала, и исправляю ситуацию.

— Матис, хватит.

Он останавливается, успев достать столовые приборы и выложить жареную лапшу на тарелку.

— Матис!

Он поднимает руки в капитуляции, поставив соевый соус рядом.

— Я не могу принять это. Всё это.

Я размахиваю рукой.

— Конкретнее, Дорогая.

Мерзавец. Он прекрасно понимает.

— Гостевой дом. Работу. Еду. Одежду. — Я указываю на спальню. — Всё, Матис. Это слишком. Я заберу свои вещи и вернусь через две недели, как договаривались. Я заслужу отдельное жилье. — Провожу рукой по волосам, забыв, что они заплетены. — Спасибо, но я не могу принять это.

Тишина повисает густая, как патока, пока он смотрит на меня с интенсивностью хищника. Его глаза темнеют, когда он изучает меня. Свет подчеркивает резкие черты лица, отбрасывая жесткие тени. Слышно, как стрекочут насекомые, гудит холодильник, стучит мое сердце.

Может, он разочарован. Может, ждет, чтобы я попросила его уйти. Может...

— Армия обеспечивала тебе жилье?

— Да.

— Еду?

Киваю.

— Одежду?

— Это другое.

— Чем? — Он отталкивается от стола, медленно приближаясь, одна рука в кармане. — Ты нанята в мою личную охрану, и ты прекрасно знаешь, что твоя работа — не защищать меня от карманников или переводить через дорогу. — Наклоняет голову, складывает губы бантиком. — Ты могла не знать всех деталей работы моих родителей, но в школе ты догадалась, что отца подстрелили, а не покалечило в аварии.

Я сглатываю. Я как раз проходила через холл, когда его отец, истекая кровью, ввалился в дом. Мать кричала вызвать врача, а они с жалостью смотрели, когда я сказала, что ему нужна больница.

Выстрел был не первым признаком, что семья Матиса занимается не только финансами. Их охрана всегда носила настоящее оружие — не электрошокеры. Пуленепробиваемые окна. Матис не знает, но я видела ящики с деньгами на их ранчо. Виноградники охранялись куда серьезнее, чем требовалось. Все признаки были налицо.

Может, я заглотила больше, чем смогу прожевать, согласившись на эту работу.

Хотя это просто отговорки. Опасность никогда меня не останавливала. Я бывала в зонах боевых действий, перестрелках, проникала в охраняемые объекты, убивала голыми руками, дралась в подпольных клубах. Работа «мускулом» у улыбающегося мафиози — пожалуй, самое безопасное, что я делала.

Самое сложное здесь — находиться рядом с Матисом, не проваливаясь в черную дыру воспоминаний. Потому что каждый раз, глядя на него, я буду видеть то, что уже не изменить.

— Тогда в чем именно будет заключаться моя работа?

Он пожимает плечами:

— Обычная охрана. Сопровождение, наблюдение, рейды.

— Рейды?

— О да. Очень весело. Бандиты, мафия, торговцы оружием. Что угодно.

— Не то слово.

Он обходит меня, и в его хриплом голосе звучит легкая насмешка:

— Дорогая, ты попала в страну хаоса. Разве не поняла этого, принимая предложение?

— Мне тогда проломили голову о бетон. Возможно, было сотрясение. Кровь со лба. Обезвоживание. Стресс. Истощение. Вряд ли я мыслила трезво. Рейды — это незаконно.

— Не говори, что теперь ты законопослушная гражданка. Это было бы скучно.

— Я зарабатывала в подпольных боях. Страх перед законом давно исчез.

— Отлично. Ты всегда была слишком правильной. Завтра в десять утра придет физиотерапевт, — продолжает он. — Она обеспечит тебя лекарствами и назначит лечение.

Мой пыл гаснет при мысли, что я стала для него благотворительным проектом.

— Ты говорил о страховке. Я не соглашалась на физиотерапию.

— Ты бы занялась лечением или просто заглушала боль, чтобы функционировать?

Чтоб тебя.

— Считай это условием трудоустройства.

— Я могу принять работу, жилье и льготы. Но остальное — слишком. Не знаю, делаешь ли ты это из чувства вины или у тебя свои планы. — Добавляю, чтобы доказать что-то: — Это я проливала кровь, попадая в спецназ. Это я убивала, чтобы установить рекорды.

Я.

Не мать, заставлявшая меня. Не деньги отца или другого мужчины. Матис научил меня стрелять и не бояться испачкать руки. Но остальное — моя заслуга.

— Ты обращаешься со мной, как с благотворительным случаем.

Воздух становится густым. Вся игривость слетает с его лица, сменяясь деловой маской.

— Если ты не хочешь принимать то, что я предлагаю от чистого сердца, это твое право. Не каждый поступок — сделка. Хочешь, оформлю как контракт, чтобы ты могла оправдать себя. — Выпрямляется, становясь прямо напротив. — Объясню иначе: люди хотят меня мертвым. Мне нужно, чтобы ты была в форме. Значит, тебе нужно лечение. Чтобы ты не падала в обморок от голода. Чтобы голова была ясной, без мыслей об аренде или починке света. Чтобы ты могла бежать по команде.

Я напрягаюсь с каждым его словом. Всё логично и безупречно. Жизнь в палатке и ожидание приема у врача означают, что я не смогу работать. А если я не смогу работать, люди умрут.

И...

Черт.

О чем я вообще думала? Я не гожусь для этой работы. Нога повреждена. Мозг перегружен. Не могу заставить себя сесть в машину. Паникую при звуке скрежета металла. Навыки наблюдения на нуле. Как я буду его защищать?

— Если тебе нужен солдат, это не я. Я была... — ищу слова, кроме «гнила последние два года и сломана окончательно». — Два года не служила, реакции притупились.

— Сколько охранников ты насчитала от ворот до дома?

— Восемь. Семь на посту. Один заканчивает смену. Два садовника и горничная.

— Сколько женщин?

— Ни одной.

— Кто может затеряться в толпе?

— Никто.

— У меня пятьдесят девять человек в охране. Большинство — бывшие военные: морпехи, спецназ, рейнджеры. Все мужчины. Все заметные, как неон. Если кого-то убьют первым, это будут они. А потом — ты. — Его губы растягиваются. — Ты можешь быть у меня на руке в платье за двадцать тысяч, и никто не догадается, что ты убьешь их за секунды. Красивая. Жестокая. Смертоносная.

Я не заслуживаю называться красивой. Давно уже не чувствую себя такой. С Гаей и Эми мы наряжались, когда я приезжала. Но утром снова одевалась так, чтобы мать пришла в ужас.

Последние два года я избегала зеркал — не хочу видеть призрак, смотрящий назад. Будь то Гая, Ти-Джей или я сама.

Матис приближается, пока между нами не остается фут, и мне приходится запрокидывать голову. В его голосе слишком много благоговения. От этого становится слабо.

Я хочу прижаться к его груди, вдохнуть запах, поверить его словам, почувствовать себя менее одинокой.

— Мне нужен не солдат. Нужна ты. Любой может взять оружие. Ты? Ты и сама оружие. — Его губы растягиваются. — Хотя с винтовкой ты, говорят, исключительна. — Подмигивает. — Это, конечно, моя заслуга.

Дыхание перехватывает, когда он убирает прядь волос за мое ухо. На мгновение закрываю глаза, наслаждаясь прикосновением. По телу пробегает ток, гаснущий в тенях моей души.

Его взгляд...будто он видит меня насквозь, и я действительно такая — красивая. С разбитой губой, распухшим глазом и разбитой душой.

— Моя маленькая Lieverd. Лучшая женщина-снайпер в мире.

Его близость обостряет ощущение кожи. Напоминает, что прикосновения могут быть без боли.

Отвожу взгляд.

— Не лучшая. Она умерла.

Его смешок пробегает по спине, согревая тело теплом, о котором я забыла.

— Значит, решено. Ты остаешься.

— Я не...

— Физиотерапевт придет в десять. Приятного аппетита, Зал. — Он закрывает дверь, не дав договорить.

Мерзавец.

Глава 6

Матис

Существует множество способов определить поддельную банкноту.

Вес. Защитная нить. Цвет. Фактура бумаги. Краска. Водяные знаки.

У этого конкретного Франклина всё на высшем уровне, включая микропечать — крошечные символы, которые можно разглядеть только под лупой.

Я подношу купюру к флуоресцентному свету.

Искусство. Это единственное слово, которым можно описать этот шедевр. Он прекрасен. По-настоящему.

Оборудование, необходимое для такого уровня подделки, должно было стоить целое состояние и несколько вооружённых ограблений.

— Предлагаю начать петь, мистер Офсоски, — говорю я.

Довольно разочаровывающе — отрываться от созерцания купюры, чтобы перевести взгляд на этого вырядившегося в образ лесоруба увальня, привязанного к стулу посреди звукоизолированной комнаты. Алые капли стекают по его бороде на голую грудь, а синяки покрывают татуированный торс, словно акварельные разводы. Субъективно говоря, он — дрянное произведение искусства.

Я бросаю последний взгляд на купюру, прежде чем положить её на стол — между пилой и молотком.

Он резко поворачивает голову и плюёт на ботинки моего личного мясника. Лёгкий звяк о ножку стола заставляет меня наклонить голову.

Зуб. Как мило.

А я-то думал, мы уже вырвали все.

Вздохнув, я складываю руки перед собой, но останавливаюсь, прежде чем облокотиться о стол. Мысленно закатив глаза, делаю шаг к громиле, передумав пачкать одежду. Возможно, мой кашемировый пиджак был не самым практичным выбором на сегодня. Было бы жаль испачкать его кровью отброса.

Кивнув Грегу, я даю мяснику сигнал действовать. Тот делает с руками Офсоски что-то, и тот орёт, дёргается и матерится.

Кстати, это напомнило. Я так и не поблагодарил его жену, Линду, за бегонии, которые она оставила мне на прошлой неделе. Прелестная женщина. Просто я не доверяю её кулинарии. Ничего личного, но мне сложно наслаждаться фаршем, зная Мясника. Не понимаю, как остальные мои люди могут спокойно ходить к нему на барбекю.

Я разглядываю плоскогубцы в руке Грега, когда тот отходит. А, он снял ногти Офсоски. Неудивительно, что тот обмяк, будто его посетил сам Сатана.

Иногда ничто не сравнится с классикой.

Я до сих пор помню, как впервые освободил кого-то от ногтей. С короткими ногтями — это особая техника. Лично мне это не особо нравится. Слишком грязно.

— Моё терпение на исходе, — бросаю я, сверяясь с часами. Если хочу успеть к ужину, пора закругляться. — Скажи, где вы печатаете фальшивки, и я отпущу тебя.

— Пошёл ты, — хрипит Офсоски, кровь сочится из дёсен.

— Ну-ну, не надо играть в крутого. — Я ухмыляюсь. — Я просто хочу поговорить с твоим боссом.

И захватить бизнес Голдчайлда.

Заставить его пожалеть, что он не покончил с собой, когда у него был шанс.

Всё это иронично, учитывая, что он пытается убить меня и отобрать моё дело с тех пор, как мой отец прикончил одного из его сыновей. Око за око и всё такое. Хотя я даже не помню имя его отпрыска.

Уже век моя семья контролирует фальшивые деньги, которые ходят в нашем штате — своего рода казначейство. Именно так мы заслужили место в «Исходе» — тайном обществе, в котором я живу и дышу с самого рождения.

После смерти родителей эта обязанность легла на мои плечи. Хотя общество, скорее всего, скажет, что я справляюсь из рук вон плохо, ведь Голдчайлд — заноза в моей заднице с самого моего назначения. Этот человек — будто помесь таракана и пиявки.

Я бы предпочёл, чтобы Голдчайлд перенёс свою деятельность на Восточное побережье и досаждал тамошнему тайному обществу. Или ещё лучше — скончался от инфаркта и прихватил с собой свою операцию. Конечно же, оставив фабрику мне. Не хотелось бы, чтобы такое оборудование пропало зря.

Это вернуло бы Халенбиков в милость «Исхода». И я бы очень хотел, чтобы это случилось до Дня Расплаты. Было бы досадно тратить такую развратную ночь на политику.

— Пошёл ты. Я нихрена не скажу, — он плюёт.

Опять.

Нынешние мужчины просто отвратительны.

— Ты же понимал, что это неизбежно? — Я стреляю ему в коленную чашечку, и он кричит. — Ты и твоя весёлая компания идиотов приходите на мою территорию. — Второй выстрел. Ещё крик. — Лезете в мой бизнес. — Лодыжка. — Убиваете моих людей. — Правая. — И ты думал, что я просто позволю это?

Он воет. Они всегда воют. Звук, честно говоря, уже приелся. Иногда их крики бьют по ушам неприятным диссонансом. Лучше бы заткнуть их скотчем.

— Все фальшивки печатаются и утверждаются мной, и любой, кто хочет попробовать себя в этом деле, сначала спрашивает моего разрешения, а потом отдаёт мне долю. Всё просто. — Я прикладываю руку к груди. — Я считаю себя вполне доступным человеком. Представь, как я обиделся, когда твой босс начал работать без консультации.

Офсоски смотрит на меня, тяжело дыша, ненависть сочится из каждой поры. Сломать мышцы всегда сложнее.

— Похоже, мой вопрос слишком сложен. Тогда ответь на этот: готовит ли Голдчайлд что-то к нашей завтрашней встрече? — Я делаю невинное лицо. — Обещаю, твоя смерть будет быстрой.

Тишина.

— Ничего? — Приподнимаю бровь. — Жаль. А я думал, мы нашли общий язык. — Вздохнув, я поправляю пальто и перчатки, проверяя, нет ли на серой ткани крови.

Резким движением я хватаю пистолет и стреляю ему в плечо. Брызги крови — и оглушительный вопль — оставляют каплю на рукаве моего кашемирового пальто.

Хотя он, наверное, слишком занят болью, чтобы обращать на меня внимание, я указываю на рукав, чтобы он увидел, что натворил.

— Я только отдавал его в химчистку. И это лимитированная коллекция. — Покачав головой, поворачиваюсь к Грегу. — Продержи его в живых неделю, ладно?

Грег ухмыляется.

— Без проблем, сэр.

Мне даже не нужно смотреть на Офсоски, чтобы знать, что он побелел на десять оттенков. У него впереди семь увлекательных дней.

— Хороший малый. — Хлопаю Грега по плечу.

Хор стонов и криков Офсоски провожает меня к выходу, пока Мясник развлекается с ним. Обычно я не затягиваю неизбежное, но сегодня я… раздражён.

Это слово даже близко не передаёт, что я чувствую ко всем своим людям, погибшим за последний год.

Однако дома меня ждёт моё произведение искусства. Она бесценна и не нуждается вулучшениях. И сегодня у меня будет вечер, где всё вокруг не летит в тартарары.

Втягивать Залак в эту войну — не лучшая идея, но я бы солгал, если бы сказал, что не рад тому, что она будет уделять мне восемь часов в день.

Я не мог просто взять и привести её в свой круг без причины. Я устал ждать подходящего момента, чтобы заявить на неё права. Ей нужна работа, а у меня было вакантное место. Правда, Роберт — пусть земля ему будет пухом — стрелял как ребёнок. Залак же — идеальный кандидат.

Я смотрю на часы, и напряжение в плечах слегка спадает — у меня ещё достаточно времени, чтобы подготовиться.

Дорога домой кажется длиннее обычного, а ответы на письма — утомительнее. С каждой секундой пульс бьётся всё сильнее. Волнение растекается по венам, зажигая каждую клетку, пока я ёрзаю на сиденье и поглядываю в окно, не приближаемся ли мы. В последний раз я чувствовал такое, когда в детстве ждал, найдёт ли Санта подарки под ёлкой.

Я переехал из родительского дома, чтобы поступить в колледж. Я хотел сам проложить свой путь и ждать, пока корона не перейдёт ко мне. Думал, у меня впереди ещё лет двадцать свободы.

Я и не планировал жить в этом доме. Мечтал о своём, поближе к городу, терпеливо выстраивая имя.

Потом отца тяжело ранили, и я вернулся, чтобы помочь матери ухаживать за ним и снять с него часть нагрузки. Потом он умер, и, не успев опомниться, мать сломало горем. А потом я остался один. Без семьи. Без друзей. Без Залак.

Семейные ужины по четвергам исчезли. Воскресные бранчи с матерью прекратились. Остались только я, Сергей и огромный пустой дом.

Я сделал всё возможное, чтобы каменные стены снова стали домом: завёл животных, увеличил число растений, нанял больше слуг и даже разрешил некоторым поселиться здесь с детьми.

Но что бы я ни делал, сколько бы денег ни вкладывал, ничто не заставляет меня хотеть возвращаться. Усадьба Халенбик — всего лишь дорогой дом с привидениями, где я ночую.

Но теперь всё изменилось.

То самое знакомое чувство в груди — вот чего мне не хватало с тех пор, как я потерял родителей. Прошло двенадцать дней с моего отъезда, и я никогда не думал, что буду так рад вернуться.

Домой.

К Залак.

Когда поместье показывается вдали, по спине пробегает холодный пот. Волнение сменяется тревожным ожиданием. Всё должно быть идеально.

Киваю прислуге, проходя мимо, и игнорирую звонок советника. На кухне никого нет, а всё необходимое уже разложено. Зря я сказал шеф-повару, что собираюсь готовить. Хотя она считает мои навыки приемлемыми, она, как всегда, подготовила ингредиенты и утварь.

Но это блюдо я отточил до совершенства. Могу приготовить его с закрытыми глазами. Я практиковался годами, и в этом деле неудача — не из моего словаря.

Через час еда упакована в контейнеры. Как и две недели назад, когда я приходил к гостевому дому, мне приходится вытирать потные ладони о брюки, поднимаясь по ступенькам.

Дышать стало тяжелее, а коктейль из нервов и предвкушения кружит голову. Из-за штор мелькает свет телевизора.

Десять лет — и она вернулась.

Наконец-то.

С детства я мечтал о дне, когда мы будем жить вместе. Хотя сейчас всё иначе, чем я представлял, но я согласен на любые условия. Лишь бы знать, что она в безопасности, жива и дома — в нескольких шагах от меня.

Глубоко вдыхаю, стучу в дверь и отступаю, на мгновение теряясь — куда деть руки? Не успеваю решить, то ли достать телефон, то ли беззаботно уставиться вдаль, как дверь приоткрывается, показывая половину фигуры Залак.

Каждый раз, когда я вижу её, она обезоруживает меня. Слово захватывающе создано для неё.

Её волосы растрёпаны в французских косах, торчат в разные стороны. Этот беспорядок идеально сочетается с потрёпанной футболкой и спортивными штанами. Синяки ещё не сошли с её глаза, расползаясь по скуле и лбу, но каждый раз, глядя на неё, я думаю: она не может быть ещё прекраснее.

Будь она на ринге, вырубая кого-то, или ковыляя после поражения — она всё равно неземная.

Мне хочется наклониться и поцеловать её. Кажется, это исправит всё плохое, что случилось за последние десять лет.

— Матис, — моё имя срывается с её губ, тех самых губ, по которым я скучал с тех пор, как понял, чего хочу. — Ты вернулся.

Домой.

Хочу сказать ей, что главное здание — не мой дом. Мой дом — где она. Если она захочет жить в сарае с животными, я возьму сумку, и мы устроим вечный ночлег там.

Выражение Залак меняется, когда она замечает пакет с едой в моей руке.

— Матис…

— Хочешь, выброшу?

Её глаза расширяются, будто я совершил страшное кощунство, и это только растягивает мою улыбку.

Это тот же трюк, который я использовал, чтобы заставить её есть, когда мы встречались в юности. Если есть что-то, что она ненавидит, — это выбрасывать еду. Пожалуй, единственное хорошее качество, доставшееся ей от матери.

Фыркнув, Зал нехотя протягивает руки, и моя грудь распирает от триумфа. Я делаю вид, что передаю пакет, но дёргаю его назад, прежде чем она успевает схватить.

— Не против, если я присоединюсь к ужину?

— Ты спрашиваешь или заявляешь? — сухо отвечает она.

— В любом случае результат один: я ужинаю с тобой.

Выбор — всего лишь иллюзия. Или как там говорят. С помощью заблуждений и безрассудной уверенности я могу получить всё, что захочу.

Всё, кроме родителей. И, последние десять лет, девушки, которая сбежала от меня.

Та Залак закатила бы глаза или съязвила насчёт моей наглости. Потом отвернулась бы, скрывая румянец.

Раньше она всегда улыбалась. Смеялась, и мой мир замирал, чтобы услышать этот звук. Она всегда улыбалась мне, и я напоминал себе: ничто не важно, кроме неё. Сохранить эту улыбку. Заставить её смеяться. Помочь ей стать женщиной, которой она будет гордиться.

И я потерял всё это.

Годами я мучился вопросом: сделал ли я достаточно? Может, это моя вина, что она не знала — я готов на всё ради неё. Может, я плохо это объяснил. Может, стоило сильнее убеждать её остаться. Может, не стоило уходить, когда она сказала.

Потому что теперь она — тень, цепляющаяся за плоть, и я не переживу её потери во второй раз.

Без слов она отступает, пропуская меня внутрь. Я оставляю ботинки на полке у входа и помогаю себе с её посудой.

Она почти не тронула продукты, которые я купил, но я сдерживаюсь и не комментирую. Мы оба делали то, что нужно, чтобы выжить, и то, что приближало нас к могиле.

Залак включает свет, и мини-люстра над столом озаряет комнату. Мы накрываем на круглый обеденный стол посередине. Она замирает, когда я достаю из пакета дал тадку, и я делаю вид, что не заметил боли в её взгляде.

Она двигается не так скованно, как обычно, и почти не сутулится. Три сеанса у физиотерапевта в неделю явно дают результат.

А ещё говорят, деньги не могут купить всё.

Я чувствую её пронзительный взгляд, когда раскладываю еду, кладя ей порцию больше, чем она сможет съесть, и с трудом сдерживаю ухмылку.

Ну а что мне остаётся?

Зал бормочет что-то, звучащее подозрительно похоже на «чёртов придурок», и я подавляю смешок. Ставлю тарелку перед ней, а себе накладываю чуть больше, чтобы у неё не было повода жаловаться или пытаться переложить еду мне.

— Спасибо, — говорит она без тени благодарности.

Всегда такая сложная.

Я отламываю кусок наана и делаю вид, что не наблюдаю, как она ест дал. Сердце, кажется, останавливается, пока она жуёт, и я снова чувствую себя ребёнком, бегущим домой, чтобы показать маме бусы из макарон, сделанные в школе.

Залак не выдаёт, что думает о блюде, которое раньше было её любимым. Когда мы были вместе, она ненавидела готовить. Она обожала дал тадку, но её мать отказывалась его готовить, потому что брат терпеть не мог эту еду. Когда я впервые попробовал приготовить его, мы оба решили, что лучше выбросить и заказать доставку.

Я облизываю губы и набираюсь смелости спросить:

— Тебе нравится?

Она поднимает глаза, будто забыла, что я здесь, и я клянусь — уголки её губ дрогнули, словно она тайно хочет улыбнуться.

— Лучшее, что я ела за годы. Где взял?

— Зашёл в одно место по дороге.

С трудом сдерживаю торжествующую ухмылку. Сердце растёт в размерах, и я заставляю себя есть как можно медленнее, чтобы продлить время в её компании. Но по мере того, как тянется тишина, то же беспокойство, что было по дороге сюда, медленно возвращается.

Я привык к тишине. Она — всё, что я знал с тех пор, как шесть лет назад умерли родители. Единственные, кто разделял со мной ужин, — деловые партнёры или случайные люди в ресторанах.

А сейчас…

Мы будто чужие.

Раньше мы знали друг друга как свои пять пальцев. А теперь, глядя, как она ест, будто сам процесс для неё в новинку, я чувствую, будто снова погружаюсь в мир поверхностных отношений и пустых разговоров.

Я хочу знать всё о ней.

Зелёный — всё ещё её любимый цвет? Она по-прежнему слушает грустную музыку в душе? Пьёт кофе с молоком, или жизнь заставила перейти на чёрный? Она всё ещё хочет стать журналисткой? Всё ещё поджаривает хлеб в тостере, предварительно намазав маслом?

Я делаю глоток воды, чтобы прогнать ком в горле.

— Почему ты решила пойти в армию?

Залак замирает, наан на полпути ко рту тоже. Мой взгляд падает на татуировку скорпиона на её руке, и мне вдруг страшно хочется рассмотреть её поближе.

Медленно она кладёт лепёшку на стол и откидывается на стуле, хмуря брови, будто прошло так много времени, что она забыла ответ.

— После той ночи… — она откашливается и выпрямляется, наконец глядя на меня, — учиться на журналистику, политологию или что-то ещё казалось бессмысленным. Денег хватило на пару месяцев, а потом — ничего. Я не могла устроиться на постоянную работу, поэтому какое-то время работала в рознице. Офис — просто кошмар. А потом я увидела рекламу о наборе в армию. Еда, жильё, зарплата и место, совершенно не похожее на мою прежнюю жизнь — это было именно то, что мне нужно.

Я стараюсь не моргнуть. Она всегда пыталась доказать что-то матери, и лишь позже я понял: она сбежала, чтобы доказать себе, что чего-то стоит.

— И ты выбрала снайпера? Почему-то мне кажется, наши стрельбы по мишеням на винограднике вдохновили тебя на карьеру.

— Не льсти себе. Мы стреляли из обычных фермерских винтовок.

— Слишком поздно. Я беру на себя полную заслугу за твоё знакомство с оружием. — Ухмыляюсь, затем насвистываю, разглядывая её. — От стрельбы по бутылкам до рекорда по подтверждённому убийству с тысячи трёхсот метров. Для тебя нет предела.

Лёгкий румянец на её щеках только укрепляет мою уверенность: я верну свою девушку.

— Просто условия были идеальными.

— Не принижай свои достижения.

— Это рекорд для женщин, — поправляет она. — У мужчин результаты в два раза лучше. Якобы.

Её ответ заставляет меня улыбнуться. Потому что теперь я могу сыпать статистикой и очаровывать её фактами.

— Женщины составляют восемнадцать процентов армии, и только два процента снайперов — женщины.

Как я и ожидал, её глаза слегка расширяются. Я подготовился, и она это знает. Сегодня вечером очки в мою пользу.

— Рекорд по дальности принадлежит пятидесятивосьмилетнему украинцу. Если посмотреть топ-20 самых дальних выстрелов, там нет ни одной женщины, а все мужчины либо седые, либо с залысинами. Хотя ты была бы в этом списке, если бы данные обнародовали. И, вероятно, самой молодой.

Что-то тяжёлое сжимает грудь, когда она переводит дыхание.

— Полторы тысячи метров.

Я моргаю.

— Что?

— Вот какую цель я поставила, как только специализировалась, — объясняет она, ковыряясь в еде. — В XIX веке один мужчина совершил подтверждённое убийство с тысячи четырёхсот метров. Без прицела, без наводчика, с обычной винтовкой. Если он смог, то и я смогу… По крайней мере, так я себе говорила.

— Ты была близка.

— Двести метров — не близко. — Я ухмыляюсь её возмущению, но тут её голос становится мрачным. — Моя мать умерла, так и не получив второго сына. Но в итоге она его получила.

— Нет, она получила кое-что лучше.

Выжившую.

Мои слова повисают в воздухе, и я жалею, что произнёс их — теперь она замолчит. А мне хочется слышать её голос, напоминающий, что всё это реально.

Я не мечтаю о её возвращении.

Я до сих пор помню её взгляд перед тем, как потерять её. Ту ярость в голосе, когда она приказала мне уйти.

Почему я послушался? Почему не настоял на том, чтобы остаться — на случай, если я ей понадоблюсь? Я мог ждать её у дороги или пробраться через окно в полночь.

Может, если бы я не ушёл, наши семьи были бы живы. Может, она стала бы журналисткой, отец не заболел бы, а мать не последовала бы за ним.

Я цеплялся за надежду, что всё вернётся на круги своя, как только она вернётся. Но это была иллюзия, доступная только наивным детям.

И всё же я хочу верить. Потому что тогда мир не был таким пустым.

Я допиваю воду и киваю на футболку, которую она получила на школьной экскурсии на пляж.

— Помнишь, как ты застряла в туалете на два часа и вернулась к группе в слезах?

Залак напрягается.

Чёрт.

Блять.

С ней я теряю голову. Ничто не работает, когда дело касается её. Лучше бы промолчал. Даже разговор о погоде был бы лучше, чем напоминание, что я — влюблённый щенок, который десять лет только и делал, что ждал её.

Я хранил её вещи в своей комнате, мать твою.

Когда наши взгляды встречаются, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не притянуть её к себе. Потому что, когда она говорит, её голос дрожит, и это чувствуется, будто сотня ножей вонзается мне в грудь.

— Ты сохранил мои вещи.

— Да.

— Десять лет.

— Я хранил бы их всю жизнь.

Её глаза наполняются влагой.

— Ты не знал, вернусь ли я.

— Я знал, что мы встретимся. В этой жизни или следующей.

Она не отвечает. Просто помогает мне помыть посуду и шепчет «спасибо», провожая к двери.

Шаг за шагом я верну её.

Не прежнюю Залак, а ту, что выжила.

Глава 7

Залак

Я чувствую себя старухой.

Шея ноет после неудобного сна, спина болит из-за слишком резкого чиха. А теперь ещё и ортопедические стельки в ботинках. Если тренировки с физиотерапевтом казались унизительными, то рекомендация носить эти проклятые вкладыши как можно чаще и вовсе ударила по моей гордости.

Матис не шутил с моей реабилитацией.

Три раза в неделю ко мне приходит физиотерапевт, плюс курс обезболивающих и упражнения, которые нужно выполнять трижды в день. Честно говоря, ноге никогда не было так хорошо. Но спала я всё равно меньше, чем нужно.

Ботинки хлюпают по мокрой траве, пока я иду к главному дому. Матис подробно объяснил мне мои обязанности, рассказал об «Исходе» и о том, что сейчас творится в мире поддельных денег. Я, конечно, не до конца понимаю, во что ввязываюсь, но мне уже всё равно.

После двух с половиной лет монотонности наконец-то что-то изменится. Больше не придётся жить от драки до драки, лишь бы хоть что-то почувствовать. Теперь каждый день будет другим.

Да, возможно, роль няньки мне быстро осточертеет, но пока это единственная причина, по которой я вообще встаю с постели.

Комок грязи шлёпается на мои штаны, и я ворчу, отряхивая его. Если уж быть совсем честной, часть моего волнения связана с тем, что я не одевалась так… презентабельно уже несколько лет. И где-то глубоко внутри всё ещё теплится глупое желание произвести на него впечатление.

Поздний ветерок пробирает до костей, и я вздрагиваю, застёгивая кожаную куртку до конца. По совету его величества, я оставила пистолет в сейфе — скоро у меня будет собственное, неотслеживаемое оружие.

Телефон вибрирует в кармане. Хмурясь, я читаю сообщение от Эми:

Эми:

Только что получила твой перевод. Тебе правда не нужно продолжать присылать мне деньги, Зал. Прошло уже два года.

Я:

Гая хотела бы, чтобы я о тебе заботилась.

Гая не одобрила бы многое из того, чем я сейчас занимаюсь. Деньги Эми — мой способ загладить вину.

Заблокировав экран, я продолжаю путь к дому.

У подъезда толпятся мужчины в костюмах и с наушниками. Их взгляды буквально прожигают меня, пока я поднимаюсь по ступеням.

Дом выглядит уютнее, чем я помню. Здесь чувствуется жизнь — так, что посторонний мог бы подумать, будто тут живёт целая семья, а не один человек. Ну, по крайней мере, так бы казалось, если бы не вооружённые люди на каждом углу.

Матис появляется в прихожей через секунду после меня. Между его бровей лёгкая морщина, а вокруг витает аура власти, которую я раньше за ним не замечала.

Матис Халенбек. Лидер империи Халенбеков. Старейшина «Исхода». Впервые я вижу его в этой роли, и мне неловко. Но в то же время я чувствую странное утешение, зная, что не одна вынуждена была стать каменной, чтобы выжить.

Охранник выходит через парадную дверь, щёлкнув замком. И в тот же момент маска Матиса спадает. Его горячий взгляд скользит по мне с головы до ног. На губах играет хищная ухмылка, а я застываю, как кролик перед удавом. Чёрт возьми, как вообще реагировать в такой ситуации?

Я здесь как его сотрудница, нанятая для его защиты. А он откровенно меня разглядывает, нарушая все мыслимые нормы профессиональной этики.

— Пойдём со мной.

Я расправляю плечи.

— Это приказ?

— Если тебе так больше нравится. — Он подмигивает. — Помнится, тебе нравилось, когда тебе указывали, что делать.

Щёки мгновенно вспыхивают. Я таращюсь на пустое место, где он только что стоял, мысленно ругаюсь и спешу за ним. Прямо как в старые времена.

Вот только я не ожидала, что работа принесёт такой стресс — краснеть из-за того, что мой бывший, а теперь босс, откровенно флиртует. И напоминает о нашей прошлой интимной жизни.

Мой первый час явно начинается не лучшим образом.

Я прочищаю горло, следуя за ним в кабинет, который почти не изменился. На стене всё так же висит огромная голова оленя с двумя поменьше по бокам. Тот же старинный зелёный ковёр, кожаный диван и массивный стол посреди комнаты.

Он останавливается у длинного стола для переговоров, где раньше стоял бильярд. На столе разложены карты, гроссбухи и пачки денег — хаотично, но с намёком на систему. Я снова замираю, когда его взгляд скользит по моему телу.

— Прости, мне не выдали униформу, — говорю я, кусая внутреннюю сторону щеки. Надо было спросить? Или я наивно полагала, что её просто вручат?

— Правильно. Потому что её у тебя не будет.

А, ну да. Я должна сливаться с толпой… Окидываю взглядом свои армейские ботинки, камуфляжные штаны и кожаную куртку. Да уж, слияние явно не удалось. Выгляжу так, будто только что вышла из постапокалиптической игры.

— Ты прекрасно выглядишь. — Его губы растягиваются в детской ухмылке, а моя кожа горит от его слов. — Хотя, без всего этого ты была бы ещё красивее.

Господи, помоги.

Прямо как эти дурацкие подкаты из старшей школы.

Я скрещиваю руки, внезапно чувствуя себя семнадцатилетней, слушающей каждый ужасный флирт, который он находил в интернете.

— Если продолжишь в том же духе, я подам на тебя за сексуальные домогательства.

— Вот почему ты работаешь по контракту. Тогда ты не сможешь подать на меня в суд. — Он постукивает пальцем у виска, давая понять, что всё продумал. — Было бы очень неприятно, если бы мои наёмные работники создали профсоюз. У отдела кадров «Halenbeek Enterprise» и так полно дел.

Я закатываю глаза, а он почему-то сияет ещё ярче. От этого у меня сжимается грудь. Матис слишком быстро разрушает мою защиту, и это пугает. Я не понимаю, превращаюсь ли я в незнакомку или возвращаюсь к той, кем была всегда.

Прежде чем я успеваю переварить эту мысль, он начинает объяснять план на сегодня:

— Я договорился о встрече с информатором, у которого есть данные о лавке Голдчайлда. — Он указывает на карту. — Это заброшенная фабрика на западе, в промзоне. Мои люди осмотрели место и наметили три точки, где ты можешь занять позицию. — Он отмечает три места вокруг здания. — Ты будешь нашими глазами. Если это ловушка — стреляй на поражение.

Я приоткрываю рот — не из-за задания, а потому что это он говорит мне стрелять. Трудно поверить, что передо мной тот же человек, который строил со мной крепости из подушек и знал рецепт брауни в кружке.

Я глотаю и киваю. Признаюсь, мне не терпится снова почувствовать винтовку в руках.

— «Исход» не даёт мне прохода. Они хотят голову Голдчайлда уже на прошлой неделе. Мне плевать, как это будет сделано, но я хочу видеть его на колу, в стиле Влада Цепеша.

Понятно. Лучшее, что я могу — пристрелить его.

Я снова киваю.

Через мгновение к нам присоединяется Сергей и подробно объясняет план: время, улицы, лучшие и худшие сценарии. Голова идёт кругом от информации, но знакомое ощущение заставляет кровь бежать быстрее. Это странная смесь азарта и тревоги перед лицом смерти.

Когда Сергей уходит, я перевожу взгляд на Матиса, ожидая приказа или хотя бы намёка, что пора выдвигаться. Точнее, что мне можно идти первой на разведку.

Или… Я должна быть его телохранителем, а потом занять позицию на крыше?

— Эм… Я поеду с тобой?

Его глаза загораются.

— Убери «с» — и ответ будет «да».

— Что?

— Ничего.

Я хмурюсь.

Матис достаёт из-под стола рюкзак и бросает мне. Ловлю его на лету.

— Что это?

— Открой.

Он ухмыляется по-хитрому, а я сужаю глаза. Осторожно расстёгиваю молнию и вытаскиваю жёсткий кейс.

— Код четыре-девять-семь-два-шесть.

Поворачиваю циферблаты, защёлка открывается. Бросаю на него взгляд, затем открываю крышку и разбираю содержимое.

О боже, какая же я драматичная. Я была снайпером. Меня наняли как стрелка. Конечно, он дал мне винтовку.

Даже в разобранном виде холодный металл успокаивает. Как по привычке, я быстро собираю винтовку, будто кто-то стоит с секундомером и кричит поторопиться.

Внутренне улыбаюсь, когда последняя деталь встаёт на место.

Всё ещё в форме.

Переворачиваю оружие, осматриваю — и замираю, увидев серийный номер.

— Это собственность армии США.

Он пожимает плечами, выглядя слишком довольным.

— Возможно.

— Как ты это достал?

— Я находчив.

— Тебе нельзя это иметь.

— Дорогая, всё, что я делаю, незаконно. — Он подмигивает. — Уверяю, так веселее.

Качаю головой, разбираю винтовку и убираю в кейс. Честно, чего ещё я ожидала?

— Там есть ещё кое-что.

Я замираю, уже собираясь убирать кейс в рюкзак. Поднимаю вопрошающий взгляд, приоткрываю передний карман.

Вот же сукин сын.

Достаю пачку «Cheetos» и поднимаю бровь.

Он ухмыляется, будто это его лучшая шутка.

— На случай, если проголодаешься.

«Capri Sun» дрожит у меня в руке.

— Мои сотрудники должны оставаться гидратированными.

Чёрт возьми.

— Ты невыносим.

— Я хороший работодатель.

— Мне стоит спросить, что у Сергея в рюкзаке?

— Залак, тебе лучше не спрашивать, что лежит в мужской сумке.

Я фыркаю, убирая всё обратно.

— Обычно там ничего полезного.

— Это просто чтобы чувствовать себя важным.

— Когда ты в последний раз носил рюкзак?

— Мне не нужно чувствовать себя важным. Я уже такой.

Качаю головой, перекидываю рюкзак через плечо и выхожу, не дожидаясь разрешения. В армии за такое мне бы устроили взбучку. А здесь? Что он сделает? Уволит? Сомневаюсь.

Прокручиваю в голове список того, что нужно сделать на месте. По спине бегут мурашки, но впервые за долгое время это приятное волнение.

Без страха люди не возвращаются из зон боевых действий.

Перед домом выстроились внедорожники. Одна дверь открыта для Матиса, и…

Каждая клетка моего тела леденеет.

Я не подумала об этом. Какого чёрта я забыла, что такие задания связаны с этим?

Пот стекает по спине, сердце колотится втрое быстрее. Озираюсь, будто мы вот-вот взорвёмся. Я не садилась в машину больше двух лет. Автобусы — нормально. Поезда — терпимо. Но машина? Особенно громадный внедорожник?

Нет.

Нет.

Я справлюсь.

Меня там больше нет.

Ти-Джей…

Нет. Надо сосредоточиться. Мне нужна эта работа.

Боль пронзает ногу, в ушах звенит скрежет металла. Перед глазами всплывают образы: тело Ти-Джея, огонь, осколки, крики, выстрелы.

Я не могу.

Не могу…

— Залак.

Я хватаю человека за одежду, готовая бросить его на землю и проломить череп.

— Залак, — тихо говорит Матис, с лёгкой улыбкой, будто не замечая моего состояния. Но морщинки у глаз выдают его беспокойство. Он указывает в сторону дома, не пытаясь освободиться, пока я задыхаюсь. — Твой зверь ждёт.

Следую за его взглядом — к чёрному мотоциклу.

Он… он знает.

Сглатываю, быстро отпускаю его и бормочу благодарность. Чёрт, мне нужно взять себя в руки. Нельзя срываться в первый же день. Я здесь, чтобы работать и доказать, что справлюсь. А пока я только показала обратное.

В армии за такую реакцию меня бы отстранили быстрее, чем я успела бы прицелиться.

Сжимаю кулаки, фокусируюсь на окружении: охрана, выходы, чистое небо, отсутствие движения в кустах.

Меня там больше нет.

Повторяю это как мантру, пока не тошнит.

Сегодня слово «безопасность» не для меня.

Избегаю зрительного контакта, как только шлем оказывается на голове. Можно притворяться, что я знаю, что делаю.

Но в этом случае притворство может стоить кому-то жизни.

Без давления.

Мотоцикл рычит подо мной, я газую и выезжаю к месту встречи. Ворота открываются до того, как я к ним подъезжаю, и вот я уже на дороге.

Этот кайф от скорости не сравнить с машиной. Ничто не даёт такой свободы, как отсутствие металлической коробки вокруг.

Выезжаю на шоссе, затем в промзону. Как и ожидалось, в такой поздний час здесь почти никого. Паркуюсь в двух кварталах от места, вставляю наушник и осматриваю территорию, запоминая каждое здание, каждое движение, каждую возможную угрозу.

Пять многоэтажек вокруг места встречи. Худший кошмар снайпера.

Кто, чёрт возьми, выбрал это место?

Слишком много мёртвых зон.

Если Матис ещё раз предложит встретиться здесь, я устрою скандал.

Ржавая лестница скрипит под моим весом. На крыше — пустые бутылки, битое стекло, пара шприцов.

Вертолёт пролетает вдалеке, я вздрагиваю. На мгновение снова там, где песок хрустит под ботинками, а жара обжигает кожу.

Собираю винтовку. Это я умею.

Прицеливаюсь, проверяю здания. Никаких снайперов не видно. Но кто его знает?

— Всё чисто, — докладываю я Сергею.

— Грин не здесь.

— Заходим.

Опускаюсь на колени, винтовка на выступе.

Без Ти-Джея всё кажется неправильным.

Двигатели громче, внедорожники подъезжают.

Матис, как всегда, нарушает протокол и выходит из машины.

Его голова — идеальная мишень в моём прицеле.

— Верните Эдельхерта в машину, — раздражённо говорю я.

Он ухмыляется, будто слышит меня, затем смотрит прямо в мой прицел.

Зелёные глаза обезоруживают.

Он подмигивает.

Охранник что-то шепчет ему, и, к моему удивлению, он слушается.

За винтовкой я чувствую странное спокойствие.

Но без напарника всё не так.

— С юга по Уилсон-авеню движется машина, — звучит в наушнике.

Чёрный седан без номеров.

— Оружие наготове, — говорит Сергей.

Машина останавливается напротив нашей.

Из неё выходит человек, передаёт конверт нашему и уезжает.

Матис разворачивает листок.

Три слова жирным маркером:

ПОШЁЛ НА ХУЙ, МУДАК.

Глава 8

Залак

Матис покидает поместье почти каждый день. Обычно я первой отправляюсь на место, чтобы разведать обстановку: устраиваюсь на крыше или у окна. Иногда нахожусь в паре метров от него, притворяясь случайным прохожим, который наслаждается едой, а не вооруженным человеком, готовым убить. Кафе, рестораны, бары, клубы — за последние три недели я побывала с ним везде.

Дни не кажутся монотонными, но в них есть предсказуемость, которая создает иллюзию нормальной жизни и не дает мне чувствовать, что я теряю контроль. Черт, я даже ни разу не подумала о том, чтобы сбежать и подраться на ринге ради лишних денег. Мне действительно нравится то, чем я занимаюсь.

На днях я притворялась его спутницей на вечеринке на яхте. Было бы унизительно быть просто украшением на его руке, если бы не одно «но»: мы почти не касались друг друга, кроме редких моментов, когда он клал руку мне на поясницу, направляя сквозь толпу. Думаю, в какой-то момент он осознал, что я ужасная «пара», потому что не таяла от его внимания. Эти прикосновения были приятны, но они заставили меня задуматься: не слишком ли это? Не зашли ли мы слишком далеко?

Теперь, после недели в разъездах, приятно снова оказаться в поместье. Я соскучилась по предсказуемости.

Я постукиваю пальцами по руке, стараясь не ерзать, пока жду, когда Матис выйдет из кабинета. Мы должны были отправиться в неизвестное место двадцать минут назад, и это ожидание сводит меня с ума. Сергей понятия не имел, куда мы направляемся, потому что никаких выездов не планировалось, и это только насторожило его — и, осмелюсь сказать, разозлило, — что мы уезжаем без предупреждения.

— Прости за задержку, — говорит Матис, выходя из кабинета. — Ну что, поехали?

Мои губы приоткрываются, когда я его разглядываю. Какого черта на нем надето? Он выглядит так, будто только что сошел со страниц военного каталога: черные камуфляжные штаны, ботинки и армейская куртка. Матис одет с иголочки, готовый к войне, и ни один из его охранников не имеет ни малейшего понятия, во что мы ввязываемся.

Неудивительно, что у Сергея не осталось волос после работы на него.

— Осмелюсь спросить, куда мы направляемся? — Боже правый. Это тактический нож у него на ноге?

Он потирает руки, глаза блестят от возбуждения.

— На приключение.

Мои волосы седеют с каждой секундой.

— Ты кошмар для службы безопасности, — бормочу я, следуя за ним вниз по лестнице.

— Знаю, — бросает он через плечо.

Мы поворачиваем к оружейной, и я сдерживаю стон. Если он задумал очередной рейд или миссию, он должен был поставить в известность своих чертовых советников по безопасности. Я ни за что не соглашусь отправиться в «приключение», когда я единственная, кто может его прикрыть. Это просто глупо, особенно с учетом того, что Голдчайлд становятся все агрессивнее с каждой неделей.

Раздражение и предвкушение заставляют меня скрестить руки и пристально смотреть на него, пока он открывает потайной вход, и книжный шкаф отъезжает в сторону.

— Скажи мне, куда мы идем, чтобы я могла предупредить Сергея.

Он машет рукой.

— Не нужно. Все уже готово. — Я ловлю снайперскую винтовку, которую он бросает мне, и хмурюсь. — Сегодня только ты и я, Lieverd.

— Я звоню Сергею.

— Ты совсем не веселая. — Матис вздыхает, достает огнеупорное покрывало и оптический прицел, складывает их в рюкзак и перекидывает через плечо. Я сверлю его взглядом, когда он хватает меня за плечи и касается моего носа. — Не волнуйся, мой маленький защитник. Мы остаемся на территории.

Матис выхватывает винтовку, прежде чем я успеваю ответить.

Я повторяю: какого черта вообще происходит?

Ошеломленная, я следую за ним в лес, окружающий его владения, не приближаясь к разгадке этого цирка.

— Отдай это. — Я пытаюсь вырвать винтовку, но он крепче сжимает ее. Тогда я просто протягиваю руку. — Я должна защищать тебя, а не наоборот.

Он резко оборачивается.

— Ты безоружна?

— Ответ зависит от того, кто спрашивает. Ты ждешь показа и рассказа?

— А ты предлагаешь? Может, еще и обыщешь меня. — Глаза Матиса блестят. Флиртовать с флиртом — только усложнить ситуацию.

Он победоносно ухмыляется, и мне остается молча следовать за ним. Грязь хлюпает под ногами, ветки цепляются за штаны. Поместье Халенбек занимает десятки акров леса. Когда Сергей впервые сказал мне об этом, я готова была спорить, насколько это ужасная идея. Но теперь, проходя мимо деревьев, камней и упавших бревен, я замечаю скрытые камеры и датчики давления под листьями. Похоже, сигнал тревоги сразу поступает в охрану, если здесь появляется что-то крупнее кошки.

Нога ноет, но не так сильно, как раньше. С тех пор как я начала работать, Матис всегда следит, чтобы у меня не было назначенных выездов в дни физиотерапии. А когда мы уезжали из города, он заставлял меня «посещать» врача по видео.

Матис останавливается на краю поляны с озером и ручьем впереди. Я хмурюсь, когда он достает бинокль и осматривает местность. Мы… на охоте? В детстве он не обидел бы и мухи, но без колебаний надавал бы кому-нибудь по шее.

Бывший-ветеринар-Матис не причиняет вреда животным. По крайней мере, я так думала, пока он не кладет бинокль и не расстилает покрывало за бревном.

— Что мы здесь делаем, Матис? — устало спрашиваю я. Я могу стрелять в людей, но с животными — это уже перебор.

— Тренировка.

Извините?

— Для...тебя?

— Мне больно, что ты думаешь, будто это мне нужно. — Он прикладывает руку к сердцу, затем опускается на колени.

— Ты хочешь сказать, что я плохо стреляю?

— Я бы так не сказал. — Он ложится на живот, кладет винтовку на бревно. Я пытаюсь разглядеть, в кого он целится, но вижу только деревья.

Он отвлекается, достает из рюкзака оптический прицел и протягивает мне. Черт возьми, похоже, мы это делаем. Я опускаюсь рядом с ним и беру прицел.

— Надеюсь, мои инструкции не были перепутаны.

Что?

Он щурится куда-то на север, и я следую его взгляду, пока не замечаю манекена с мишенями.

— Пятнадцатьсот метров, верно? Это расстояние, которое ты хочешь взять.

Я долго смотрю на его профиль.

Он… помогает мне достичь цели? Грудь внезапно согревается и расширяется быстрее, чем я могу осознать. Крыша над головой и зарплата казались благотворительностью. Но это — нечто большее.

В голове крутятся слова: благодарность, отказ, уверения, что ему не нужно тратить время. Но все они застревают в горле.

— Думаю, мне нужны очки, — бормочет он, щурясь в сторону манекена.

Я сглатываю и отворачиваюсь. Тело дрожит от знакомого волнения… от движения к цели.

Я забыла, каково это. Амбиции.

Блять. Такое обыденное понятие, а я уже чувствую себя в десять раз легче.

Поднося прицел к глазу, я делаю глубокий вдох, настраиваю дистанцию.

— Нам нужно приблизиться. Сейчас около восемнадцатисот.

— Черт, — бормочет он. — Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что твои наблюдения со мной делают.

— Что?

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться, милая. — Он ухмыляется.

Я бью его по руке, когда мы встаем.

— Не могу поверить, что ты только что напала на работодателя. — Матис притворно ахает.

— Тогда подавай в суд, — сухо говорю я.

Он смеется, берет рюкзак, а я несу покрывало.

— Многие отцы учат детей выживанию: как развести огонь, проверить масло в машине, ловить рыбу. Мой научил держать юриста на быстром наборе.

— Жду звонка от них. — Закатываю глаза и иду к центру поляны. — Упомяни, что я хочу освоить выстрел на пятнадцатьсот метров — и уже сделала тринадцать. Живые мишени всегда приветствуются.

— Кровожадная маленькая штучка. Мне нравится.

Я кошусь на него, но уголки губ дрожат от этого безумного комплимента. С помощью прицела я нахожу точку в пятнадцатистах метрах и расстилаю покрывало.

Матис протягивает винтовку, но я жестом предлагаю ему занять позицию.

— Покажи, на что способен.

— Не нужно. — Он снова протягивает винтовку. — Поверь на слово: мой прицел феноменален.

Я толкаю оружие обратно ему в грудь, готовясь произнести магические слова, которые заставят его сделать что угодно.

— Спорим, не попадешь?

Его взгляд твердеет, и в следующее мгновение он уже лежит на земле с винтовкой. Его стойка ужасна. Он балансирует винтовкой на плече, хотя у нее есть сошки.

— Используй опору. Не надо изобретать велосипед. — Он поправляется, но поднимает колено слишком высоко, нарушая баланс. — Нет, ты под неправильным углом. Выпрями плечи. Не ставь локти так.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты прекрасный учитель?

— Это ты научил меня стрелять, — говорю я, затем цежу сквозь зубы: — Стойка.

— Ученик превзошел учителя. Классика. — Он качает головой, поправляет хват.

Я смотрю на Матиса, и на губах появляется улыбка. Я не чувствовала себя так счастливой годами, и все благодаря ему. Никаких серьезных разговоров о прошлом или будущем. Просто Матис и Залак в лесу с оружием, как в подростковые годы. Сейчас мы просто друзья, живущие моментом.

Часть меня хочет обнять его за талию и прижаться к нему, как раньше. Но мы не можем. Все изменилось. Теперь он мой босс. Даже если бы это было не так, у меня слишком много багажа — было бы жестоко заставлять кого-то его нести.

Опускаясь рядом с ним на живот, я спокойно говорю:

— Глубокий вдох, затем смотри вдоль ствола.

Он делает, как я сказала, тело напряжено. Ох уж этот новичок.

В снайпинге есть элегантность, которую не повторить. Терпение, необходимое для миссий, свело бы с ума большинство. Но в наблюдении есть покой. Ты замечаешь детали, которые раньше не видел: упавшее птичье гнездо в ста метрах южнее, оленя в полукилометре позади, сойку, которую мы видели по пути.

— Обычно наблюдатель помогает определить цель и условия, — объясняю я, наводя прицел на манекен среди деревьев. Кто бы его ни поставил, молодец — не на открытом пространстве.

— Ты просто целишься и стреляешь.

— Любитель, — поддразниваю я. Я так же думала до тренировок. Однажды пошутила так с Ти-Джеем, и он чуть не стукнул меня. Тогда я сказала, что он просто завидует моей меткости. — Пуля не летит по воздуху, она падает в определенном направлении. На такой дистанции нужно учитывать эффект Кориолиса.

Матис шевелится рядом, наверное, смотрит на меня пустым взглядом.

— Думаю, это выше моей зарплаты.

— Это отклонение объектов, не связанных с землей, на больших дистанциях.

— Это еще дальше от моей зарплаты. Но продолжай, твоя умность меня заводит.

Я опускаю прицел и шиплю:

— Матис. — Тычу в его плечи. — Сосредоточься и следи за стойкой.

— Честно, я едва вижу цель, — беззаботно говорит он, возвращаясь в позицию. — Клянусь, она движется, а твоя умность и командный тон сводят меня с ума.

— Тогда целься во что-то ближе, — предлагаю я, оглядываясь. — Например, в...

Раздается выстрел, и первым порывом я хватаю его, чтобы прикрыть, но останавливаюсь, когда он говорит:

— Прости. Мне наскучило. — Он перекатывается на бок и протягивает мне винтовку. — Думаю, я лучше подхожу на роль наблюдателя.

— Во что ты попал?

— Надеюсь, ни во что живое. — Он закрывает глаза, будто прислушивается, затем разочарованно вздыхает. — К счастью, я не слышу криков, а значит, все еще в списке «Босс года». А вот тебе рождественских бонусов не видать.

— Дашь мне четыре рабочих дня, чтобы поплакать об этом?

Мы меняемся. Я настраиваю винтовку, регулируя сошки и используя землю для устойчивости.

— Максимум два — у меня дедлайны.

Я качаю головой, делаю глубокий вдох, мысленно обращаясь к Ти-Джею и Гае, затем смотрю в прицел, внося поправки.

— Ты делаешь это так легко, — через паузу говорит Матис.

— Я еще не выстрелила, — усмехаюсь я. Давно не стреляла дальше восьмисот метров и почти забыла, как это сложно. — Нужно рассчитать падение пули, ветер, освещение, давление…

— Кто бы мог подумать, что физика пригодится.

Я фыркаю, вычисляю дистанцию, но мир против меня: угол, свет, влажность — все влияет.

— Ветер около сорока пяти градусов с юго-запада. Уклон. Высокая влажность — удар будет слабее.

— И что это значит?

Я жму на спуск между ударами сердца, затем прищуриваюсь.

— Это значит, что я промахнусь.

Глава 9

Матис

Голдчайлд прислал мне подарок.

Еще один из моих людей. Мертвый.

Отрубленная голова в изящной белой коробке, перевязанной голубой лентой.

— Где вы это нашли? — рычу я, глядя на окровавленное лицо с синюшным оттенком.

Парню всего двадцать. Я лично завербовал Томми. Все, что он должен был делать — перевозить неценованный товар с места на место. У него была больная сестра, о которой он хотел заботиться, и я оплачивал ее лечение.

— Коробка появилась сегодня днем на складе в Уэст-Пойнте, — хмурится Сергей. — Мы ничего не знаем о том, кто ее принес или когда. Записи с камер стерты.

Голдчайлд с каждым днем становится все наглее, а «Исход» буквально терзает меня за то, что я теряю контроль над ситуацией. Их волнует только то, что мы теряем деньги. Им плевать, что моих людей режут, как скот.

Я ругаюсь, проводя рукой по лицу.

Сколько еще невинных людей должны погибнуть из-за этой идиотской вражды? Я даже не знаю, почему мой отец убил сына Голдчайлда или когда. Сергей тоже не смог заполнить пробелы.

— Ты сказал его сестре? — спрашиваю я.

Он качает головой.

Я медленно выдыхаю, пытаясь придумать план.

— Мы продолжим оплачивать ее лечение и будем отправлять ей ту же сумму, что получал Томми, плюс двадцать процентов. Я хочу, чтобы за ней круглосуточно следили следующие два месяца — на случай, если этот ублюдок попробует что-то провернуть.

— А склад?

— Прочешите его. Подключите криминалистов, и лично допроси каждого, кто был там последние сутки. Свяжись со всеми нашими информатор амин. Может, у кого-то есть данные о том, кто совершил убийство и где остальные части его тела.

Хороший человек погиб из-за денег и мести. Томми никогда даже не брал в руки оружие, не совершал ничего хуже нарушений ПДД. На этот раз Голдчайлд зашел слишком далеко.

— Объяви всем, что Томми похоронят в конце недели, и я хочу, чтобы в этом гробу лежало все его тело.

— Да, сэр.

Это полный пиздец.

Я запросил у «Исхода» дополнительные силы и ресурсы, чтобы положить конец этому кошмару, но они просто сидят сложа руки. Мы должны быть выше правительства и всего, чего касается солнце, а они оставили меня разгребать бардак, в котором, я уверен, сами поучаствовали.

Мой отец умер задолго до того, как смог подготовить меня к чему-то большему, чем психологическая война. Я чувствую себя не в своей тарелке.

— Есть еще идеи? — спрашиваю я.

Сергей был правой рукой моего отца. Без его помощи я бы давно погиб. Люди уважают его, и он знает, как выжить в этом мире. В отличие от меня.

— Отправь послание.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Новая кровь только усугубит ситуацию. Их ответ будет жестче.

— Они убили твоего человека, — серьезно говорит он. — Голдчайлд должен понять, что бывает за подобные выходки.

Я хмурюсь, обдумывая его слова. Мы слишком долго держали оборону. Всегда действовали строго в ответ и пропорционально преступлениям Голдчайлда, оставаясь выше той грязи, что он на нас бросал.

— Ты прав. Сделай это.

Я массирую виски и смотрю на гору бумаг на столе. Иногда я не уверен, какая часть семейного бизнеса мне нравится больше —легальная или нет. В мире хедж-фондов никто не умирает, но я могу захлебнуться в документах.

В голове всплывает отрубленная голова Томми. Я работаю уже больше четырнадцати часов. Мне нужен перерыв. К счастью, у меня есть идеальное лекарство от плохого дня.

Встаю со стула, выхожу из кабинета и направляюсь через двор к гостевому домику у бассейна.

Может, я стал немного экстрасенсом. Или просто мудрее своих лет. Потому что вот она — сидит на крылечке и смотрит на ночное небо.

Назовите это интуицией. Внутренним чутьем. Тем, что появилось после часов просмотра записей с камер просто из любопытства. Или, может, из голода.

Так или иначе, я здесь. Мои методы вычисления, что Зал будет снаружи, останутся моей маленькой тайной.

— Не спится? — спрашиваю я.

Риторический вопрос, конечно. Я знаю, что нет. В ее досье это указано, но мешки под глазами — явный признак.

Она резко поднимает на меня взгляд, одеяло падает, а она вскакивает на ноги, подняв руки, будто готовится дать отпор.

ПТСР — жестокая штука.

Она моргает пару раз, прежде чем спросить:

— Что ты здесь делаешь?

Я оглядываюсь на гостевой домик, бассейн, затем на главный дом.

— Кажется, это моя собственность. Что дает мне определенные права.

Она смотрит на меня пустым взглядом, от чего мне становится жарко. Ее огонь вернулся.

— Перефразирую. Почему ты покинул теплый дом в три часа ночи?

— Прогуливаюсь?

Она поджимает губы, молча говоря: давай еще раз.

— Полнолуние. Как работодатель, я обязан защитить тебя от ночных тварей.

Мы оба смотрим на полумесяц. Похоже, это тоже не сработало.

Я ухмыляюсь и присаживаюсь рядом с ней. Постукиваю по свободному месту, делая виноватое лицо. Она сужает глаза, на секунду задумывается, но садится. Тепло от ее тела проникает в узкое пространство между нами, и мне хочется притянуть ее ближе.

Я хочу ее назад.

Я знал это с подросткового возраста, и несмотря на все изменения, которые пережил с тех пор, как она ушла, это осталось единственной правдой.

Я хочу, чтобы Залак вернулась.

Если она догадывается о моих намерениях, то не подает вида. Если в ней есть искра ответного чувства, она это тщательно скрывает. Я готов ждать хоть всю жизнь.

Та Залак, которую я знал много лет назад, и та, что сейчас, не стали бы долго терпеть такие намеки. Я должен верить, что ее работа и проживание на моей территории — знак того, что, возможно, она тоже хочет вернуться. Мне хватит и того, что она скучает.

И, возможно, я восприму этот мой старый худи на ней как еще один знак.

— Ты же знаешь, что на улице холодно? — поддразниваю я, накидывая на нее сброшенное одеяло. К моему удивлению, она не отталкивает его.

В моей книге это победа.

— Не заметила, — сухо парирует она.

— Если ты простудишься, у меня будет на одного человека меньше.

— Если ты будешь следовать протоколу, ты выживешь.

Думаю, подколки о том, что она заботится о моей безопасности, ни к чему хорошему не приведут. Я просто буду считать, что ей не все равно — потому что это я, а не из-за обязанностей.

— Со всеми начальниками ты так дерзила?

— Да хуй там.

Я усмехаюсь.

— То есть, я не страшный?

Залак пожимает плечами.

— Если ты готов вставать в пять утра, чтобы гонять меня на тренировках, то, может, доля страха и есть.

Мне хочется прикоснуться к ее щеке — той самой мягкой коже, которую я целовал бессчетное количество раз.

— Чтобы ты знала, мое имя вселяет ужас.

— Матис Халенбек. Вау, — она закатывает глаза. — У меня аж мурашки.

Вот она.

Я запрокидываю голову и смеюсь. Она присоединяется — не тот оглушительный смех, который я помню, но ближе, чем за все два месяца, что она сопровождает меня за пределами поместья.

— Приятно, — говорю я.

— Что?

— Снова смеяться.

Больше мы ничего не добавляем. Легкая улыбка на ее губах заставляет меня улыбнуться в ответ. Я придвигаюсь ближе, наслаждаясь теплом ее тела и тем светом, что вернулся в ее глаза с тех пор, как она оказалась рядом.

После смерти родителей я думал, что в моей жизни больше не будет ничего хорошего. Дни шли. Люди умирали. Деньги переходили из рук в руки. Оружие стреляло. Изо дня в день я видел только мрак.

Единственным светом были семьи, живущие в поместье. Но и это было мимолетно.

Год за годом я не мог уснуть, думая: чувствует ли Залак то же самое в толпе? Одиночество поверхностных контактов. Смотрела ли она вглубь людей и думала: «И это все?» Всматривалась ли в потолок, пытаясь представить будущее, и видела лишь пустоту?

Я надеялся, что где бы она ни была, ей не знакомы эти чувства. Что, глядя на сестру, она знала: огонь не погас, и есть ради чего жить.

Когда погибли ее команда и Гая, моя боль была не из-за их смерти, а от осознания, что я мог потерять ее навсегда. Я пережил смерть родителей, потому что хотел сделать их гордыми, и потому что рядом был Сергей. А что есть у Залак?

Когда мой телохранитель погиб от пули в голову (спасибо Голдчайлду), я понял, что это идеальный шанс. Она не знает, но мои люди получили приказ защищать ее ценой собственных жизней — так же, как и меня.

Хотя защита ей нужна куда меньше, чем мне. Меня дико возбуждает, что она может избить кого-то лучше, чем я.

У «Исхода» могут быть сомнения насчет ее принятия, но я уверен, что она себя проявит. Однажды ей придется доказать, что она достойна. Она еще не готова к этому разговору, и у меня есть время до Испытания, чтобы разрушить ее стены и заставить впустить меня.

— Да, — вдруг говорит Залак, замечая, что я разглядываю ее профиль. — Ты спрашивал, не могу ли я уснуть. Ответ — да.

Я воспринимаю это как идеальный повод. Встаю, открываю дверь и оставляю ее на крыльце.

— Что ты делаешь?

— Не твое дело.

— Возражаю, раз ты входишь без спроса.

— Наше дело, Lieverd, — поправляю я.

Залак качает головой, позволяя мне рыться в ее вещах. Как и в прошлые ночи, когда я являлся с едой (а таких было много), здесь относительно чисто. Далеко не стерильно, как в первые дни, но беспорядка все больше по мере того, как она осваивается.

Я снимаю с кровати одеяло и подушки, добавляю запасные пледы и возвращаюсь. Она наблюдает, как я раскладываю два пледа и устраиваю подушки на шезлонге. Плюхаюсь, скидываю ботинки и закидываю ноги вверх.

Ухмыляюсь, любуясь ею. Ее мешковатая одежда скрывает мышцы, которые она накачала с переезда. Честно, от одной мысли у меня текут слюнки.

— Садись, — киваю на свободное место.

— Я не на работе. Не указывай.

Я беру телефон и пишу ей, что мне нужна ее помощь. Сообщение приходит, и ее грязный взгляд заставляет меня рассмеяться.

Залак замирает. В ее глазах мелькает внутренняя борьба, которую я могу понять. Она так долго была закрыта, что теперь решает: пускать ли кого-то снова. Даже если нет, я найду способ проникнуть в ее одиночество. Стану светом в ее темном углу, нравится ей это или нет.

Ворча, она опускается рядом, вся напряженная и неловкая. Эта девушка не стала бы делать то, что не хочет, а значит, она здесь по своей воле. Я накрываю нас одеялами и, забыв о субординации, обнимаю ее за плечи, притягивая к себе. Если до этого она была напряжена, то теперь просто окаменела.

Морозный воздух превращает наше дыхание в пар, но я не чувствую холода. Напряжение, сковавшее мое тело, медленно отпускает. Мы молчим: она смотрит на небо, я — на нее. Когда я последний раз держал ее в объятиях? Когда это не было пустотой?

Впервые за годы кажется, что все будет хорошо. Есть вещи, которые не вернуть: привычки, люди, черты характера. Но спустя десять лет она по-прежнему остается моей опорой, когда все рушится.

До ее возвращения я делал что-то только по необходимости. Каждая сделка была просто галочкой. Теперь у меня есть свет, к которому я иду, а не бесконечный круг.

Тишина затягивается, и с каждой минутой она расслабляется, позволяя себе принять этот момент, когда она не одна в холоде.

— Помнишь, как ты убегала ночью, пока родители спали? — спрашиваю я.

Мы сидели в гостевых домиках и делали то же, что сейчас — смотрели на звезды.

Залак фыркает.

— Не верится, что я научилась мастерить муляж тела на случай, если мама проверит комнату.

Скажу прямо: ее мать была стервой.

Царствие ей небесное.

— В моей профессии этот навык полезен. Надо было добавить в резюме.

Она смеется, прислоняясь головой к моей груди. В этот момент мы недосягаемы. Нет смерти, войны, бездны отчаяния. Но я знаю две вещи точно:

Она убила бы за меня.

А я сделал бы куда хуже ради нее.

Глава 10

Залак

— Как я узнал, что найду тебя здесь?

Я отрываюсь от прицела и смотрю на Матиса. Я услышала его шаги ещё когда он пробирался сквозь лес, но позволила ему думать, что подкрался незаметно.

— Что меня выдало? Камеры или звук выстрелов?

Вряд ли первое — я выбрала это место именно потому, что оно слепое.

— Ни то, ни другое. Просто сердце ведёт меня к тебе.

Вечно он заигрывает.

Матис опускается на покрывало рядом со мной — так близко, что в профессиональной обстановке это было бы недопустимо. Я стараюсь не обращать внимания, но невозможно не заметить, как дистанция между нами — и физическая, и ментальная — сокращается с тех пор, как я начала на него работать.

— Это так пошло, — говорю я, пытаясь игнорировать, как его рука касается моей при каждом вдохе.

Я бывала в зонах активных боевых действий, чёрт возьми. Неужели я действительно теряю концентрацию из-за того, что мы как бы соприкасаемся?

Господи, Залак. Возьми себя в руки.

— Погоди, — бормочет Матис, вглядываясь в прицел. Его губы слегка приоткрываются, а на лбу появляется складка. — Ты попала?

Я хмурюсь, крепче сжимаю оружие и сверяюсь с баллистическим компьютером.

— Мне нужен смертельный выстрел. Это не задело бы вену.

Я тренируюсь при каждой возможности. Делать это сложно, ведь свободное время есть только ночью, но мне удаётся выделять хотя бы четыре часа в неделю. Ни для кого не стало сюрпризом, что Матис отказался брать с меня деньги за патроны, заявив, что это и в его интересах тоже.

С той ночи на крыльце он находил для меня время каждый день. Иногда это был короткий перерыв между делами, иногда — полноценный ужин. Порой он присоединялся ко мне здесь, хотя я уверена, что у него есть сотня более важных занятий.

Но когда он рядом, мне дышится легче. Я просто ещё не поняла, потому ли это, что он жив и в безопасности, или потому, что я больше не чувствую себя такой одинокой. После двух с половиной лет у меня наконец-то есть тот, кто прикрывает мне спину — и это самое бесценное, что Матис мог мне дать.

Сейчас, когда за мной наблюдают, прицеливаться стало сложнее. Но это хорошо. Дополнительный стресс помогает не терять хватку. Глубоко вдохнув, я нажимаю на спусковой крючок. Мышцы напрягаются, смягчая отдачу, и я остаюсь в позиции, делая ещё два выстрела подряд — на всякий случай.

Чёрт возьми. Снова промах. Отлично. Если только кто-то не умрёт от попадания в тазобедренную кость и плечо, мои мечты так и останутся мечтами.

— Хороший выстрел, — его одобрение обжигает мне щёку.

— Нет. Плохой.

Дыхание сбивается, когда он перестаёт притворяться, будто наши касания случайны. Его бок прижимается к моему, он убирает прядь волос за моё ухо, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно, проводя пальцем по линии щеки, будто очарованный этим прикосновением. По коже разливается жар, и я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза.

— Ты сначала обездвиживаешь цель, — говорит он хрипло. — Потом добиваешь. По-моему, это хороший выстрел.

Я моргаю, пытаясь выйти из оцепенения и вернуться к делу. Но сконцентрироваться не получается. Я едва вижу мишень в прицеле — всё потому, что его ладонь, только что касавшаяся моей холодной кожи, теперь лежит у меня на пояснице. Толстая куртка разделяет нас, но его тепло проникает сквозь ткань, будто он — сама стихия огня.

Ради профессионализма и всего, через что мы прошли за эти десять лет, я не должна позволять этому продолжаться. Мне нужно отодвинуться, оставить между нами дистанцию для здравомыслия и дать ему понять, что здесь есть границы, которые ни один из нас не должен переступать.

Мы оба зализывали раны, но мои до сих пор кровоточат. Я только потяну его за собой вниз. А вдруг он передумает? А вдруг завтра я проснусь без работы? Я уверена, что он так не поступит, но всё равно — слишком много факторов могут привести к тому, что всё это взорвётся у нас перед лицом.

Мне нужно положить этому конец и сказать ему, что так нельзя.

Но всё, на что я способна, — это хмыкнуть в ответ. Я эгоистичная, безрассудная женщина. И мне не хочется останавливаться. Я так давно не чувствовала рядом чужого тепла. Так давно не ощущала, что на этой земле есть ещё кто-то, кроме меня.

Я скучала по нему.

Матис наклоняется ближе, его дыхание касается моей щеки, разливая тепло по всему телу. Кровь гудит в висках, и на секунду мне кажется, что он чувствует это — будто от меня исходят волны желания. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы увидеть его хищную ухмылку. Он живёт этим.

— Попробуй ещё раз, — шепчет он.

По спине пробегает дрожь. Его голос на тон ниже обычного, и каждый мой нерв отзывается на этот томный, густой тембр.

— Матис…

— Да, Lieverd?

Боже. Я не знаю.

Перестань трогать меня? Продолжай трогать меня?

Я не могу решить. Это неправильно. Настолько, что, возможно, я не готова это принять. Но я солгала бы, если б сказала, что не предвидела этого. Он флиртовал со мной с самого начала — и при этом всегда оставался строго профессиональным с другими женщинами.

Каждый знак вёл сюда.

К его рукам на мне.

К его губам в дюйме от моих.

После того, что он задумал, мы уже не сможем вернуться назад. Это не похоже на невинный поддразнивание, не попытка вывести меня из себя. Не ради острых ощущений и не от скуки.

Он хочет того, что витает между нами. Он изнывает по тому, кем мы были до моего ухода.

И если быть честной с собой… я тоже.

Боже, я хочу всего, что он предлагает. И я эгоистка за это.

Рационально я понимаю: я уже никогда не стану прежней. Не буду просыпаться с улыбкой. Не стану болтать и смеяться с друзьями, как раньше. Нет такой реальности, где мы снова будем теми подростками, которым казалось, что вся жизнь впереди.

Но разве так уж плохо — хотеть этого? Вкуса чего-то знакомого. Провести несколько минут, притворяясь, что всё в порядке. Что нет войны. Нет смерти. Только мы, бескрайние поля и вкус свободы.

Мы. Я хочу, чтобы мы снова случились.

Я хочу ночей под звёздами, спонтанных приключений и тупых шуток, от которых я буду фыркать, а Матис — кататься по полу со смеху. Я хочу его.

Не как отвлечение, не как способ почувствовать что-то кроме пустоты. Я хочу Матиса сейчас — так же, как хотела до того, как все вокруг меня умерли. Я до сих пор думаю о нём перед сном. До сих пор считаю минуты до встречи.

До того, как начала на него работать, я видела Матиса в каждом мужчине, с которым ходила на бесперспективные свидания.

Каждый раз, встречая кого-то, кто теоретически мог бы стать спутником жизни, я задавала себе один вопрос:

Готова ли я ради него рискнуть всем?

Ответ всегда был «нет».

Но в четырнадцать я готова была навлечь на себя гнев родителей ради Матиса. В восемнадцать — принять риск, что он может меня бросить. Можно было бы списать это на юношескую наивность, но несколько лет назад, думая о нём, я снова задала себе тот же вопрос.

И ответ всё ещё был да.

Так же, как и для Гаи, и для Ти-Джея.

А теперь я каждый день рискую ради него жизнью. Тюрьмой. Смертью. Рассудком — ведь одно неверное движение может сломать меня.

Но я всё ещё здесь.

Я делаю глубокий вдох и прицеливаюсь. Сложно учитывать температуру, когда кажется, будто я горю. Пальцы Матиса скользят под одеждой, касаясь обнажённой спины. Я закрываю глаза, растворяясь в этом ощущении.

Как давно чьё-то прикосновение не причиняло боли?

Я нажимаю на спуск. Вряд ли кто-то из нас знает, попала ли я хоть куда-то рядом с мишенью. Но мне уже всё равно.

Единственное, что имеет значение, — это его руки на мне. И то, как от этого простого касания я закрываю глаза, будто пытаясь навсегда врезать этот момент в память.

— Близко, — бормочет Матис прямо в ухо, и его губы едва касаются моей кожи.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь выровнять прицел — на этот раз прилагая больше усилий. Но его прикосновения превращают мою концентрацию в пыль. Когда его пальцы скользят под пояс моих леггинсов, я спускаю курок. Мне уже плевать, попала ли я в манекен или в живого человека.

Грудь Матиса вибрирует от смеха, прижатая к моему плечу, а его ладонь очерчивает линию талии, едва касаясь края белья. Я сжимаю бёдра, пытаясь заглушить нарастающее напряжение между ног. Я должна оттолкнуть его. Но не могу — потому что чувствовать себя желанной — самый сильный наркотик, который я когда-либо пробовала.

Я умею прятаться на виду и не шевелиться под пулями. Меня учили молчать под пытками. Но никто не учил меня сдерживаться, когда всё тело дрожит от чужого прикосновения.

— Тебе просто нужно сосредоточиться, — он размышляет вслух, а его вторая рука скользит вдоль моего бока, пока я не чувствую, как его пальцы оказываются в волосе от касания груди.

— Ты прекрасно знаешь, что делаешь, — хриплю я, не отрываясь от прицела.

— Я помогаю, — он притворно невинен. — Разве тебя не учили сохранять неподвижность даже под атакой? Покажи, на что способна.

Его губы — мягкие, тёплые — касаются моей щеки, и я сжимаю зубы, чтобы не повернуться и не поймать их своими. Интересно, он всё ещё целуется так же нежно, как раньше? Или жизнь закалила его в сталь? Стал ли он за эти годы более властным? Требующим, жадным?

Я не узнаю. Потому что поцелуй сейчас будет равен согласию — а я не уверена, что готова к этому.

— Покажи мне, почему ты — один из лучших снайперов в мире.

Его пальцы проникают под ткань, и вот уже вся ладонь прижата к моему низу живота. Бёдра предательски раздвигаются сами, и я внутренне корю себя за эту нуждаемость. Но, Боже, я не могу с собой ничего поделать. Я и не подозревала, как сильно мне не хватало этой близости.

— Следи за стойкой, Залак.

Чёрт.

Я резко вдыхаю, пытаясь разрушить чары, которыми он меня опутывает, но как бороться с тем, что его пальцы опускаются ниже с каждым ударом сердца? В ушах звон, а тело дрожит — наконец-то его руки снова на мне.

Мои бёдра дрожат, когда он касается клитора, и желание разливается между ног, пропитывая тонкую ткань трусиков.

— Ты вздрогнула. — Он цокает языком. — Ты можешь лучше.

Бесполезно пытаюсь вспомнить расчёты для выстрела. Изменилось ли направление ветра? Стих?

Следующее прикосновение его пальцев заставляет меня прислонить голову к винтовке. Ничто не могло подготовить меня к этому. Удовольствие вспыхивает в каждом уголке тела, и тихий стон вырывается из глубины горла.

— Тсс, — шепчет Матис, мучая меня медленными, точными кругами, будто помнит, как мне нравится. — Ты же не хочешь выдать наше местоположение, да?

Кажется, я убью его.

— Что-то не так? — дразнит он, пока я изо всех сил стараюсь не двигаться.

Громкий выстрел раздаётся при нажатии на курок. Когда я вздрагиваю, это не от отдачи, а от его пальца, который проникает внутрь.

Боже, черт возьми, так давно никто не прикасался ко мне там. Если у меня и была надежда остановить это раньше, теперь её нет.

Ох, он входит в меня мучительно медленно. Я зажмуриваюсь и стону, выгибаясь, чтобы принять его глубже.

— Тебе не стоит так отвлекаться с огнестрельным оружием, дорогая. Ты знаешь, как это опасно?

Я сжимаюсь вокруг его пальца, глаза непроизвольно открываются, и я вцепляюсь в винтовку, чтобы не начать двигаться на его руку. Мне вообще нельзя быть рядом с оружием — мой мозг полностью оторван от реальности. Кто-то может пройти мимо, и мне, кажется, сейчас всё равно. Чёрт, я даже не уверена, что расстроюсь, если случайно кого-то подстрелю.

Но что-то заставляет меня замереть, и, раз уж эта мысль засела, я не могу от неё избавиться.

В моей голове кружится ещё одна тревожная мысль: я хочу, чтобы он трахнул меня.

Мне нужно забыть, как пишется моё собственное имя. Мне нужно, чтобы он заставил меня замолчать от того, как тщательно он меня трахает. Его пальцев недостаточно. Между нами слишком много слоёв, и мне становится труднее оставаться на месте, чем стонать его имя.

Но мой самоконтроль всё равно на пределе.

Я разберусь с последствиями позже. А сейчас мы просто два человека.

Я прижимаюсь к нему бёдрами, нуждаясь в ощущении, что я влияю на него так же сильно, как и он на меня. Истина очевидна по твёрдому члену, который упирается в меня. Сдерживаю крик, когда его пальцы погружаются в меня, толкаясь так, словно он хочет отправить меня в могилу.

Мои глаза закатываются. Каждый атом в моём теле вибрирует от удовольствия.

Я едва замечаю, что происходит вокруг.

Чёрт, всё, что находится по ту сторону прицела, размыто. Вожделеющая пелена перед глазами притупляет все мои чувства, и с приближением кульминации становится только хуже. И всё же я хочу большего.

Будет ли так уж плохо, если мы займёмся этим? Я взрослая женщина. Секс не обязательно должен быть чем-то большим, чем просто секс.

Давление в моей промежности нарастает с каждым движением его пальцев. Я не более чем мокрая, задыхающаяся размазня, молча умоляющая насадиться на его член. Мне нужно почувствовать его больше, чем воздух. Я не могу вспомнить, каково это, когда Матис берет меня так, словно на всей Земле нет никого, кроме него, и думаю, что умру, если не получу напоминание об этом. Скоро.

Я ахаю, когда он внезапно вытаскивает пальцы и спускает мои штаны с бёдер. Машинально выгибаю спину, чтобы облегчить ему доступ. Я так отчаянно нуждаюсь в нём и во всём, что он может предложить, — в сексуальном и в другом плане, — но я чертовски боюсь того, что может произойти дальше.

На один тяжёлый миг я думаю, что он поймёт, насколько это плохая идея, и уйдёт. Мы будем продолжать притворяться, что ничего не случилось, и я проживу остаток своей жизни, сожалея о том, что не сказала или не сделала что-нибудь — хоть что-нибудь, — чтобы показать ему, как сильно он мне дорог. Что я ценю его. Что я никогда не переставала его любить.

От одного поцелуя в плечо все мои тревоги исчезают. Я дрожу от тепла его рук, ощупывающих мою задницу. Он медленно сдвигает мои трусики в сторону, словно ожидая, что я остановлю его. Я отвечаю, приподнимая бёдра, и что-то ощутимое проносится между нами.

Матис накрывает мои бёдра своими, заслоняя от холода, и вырывает из меня крик, когда одним толчком наполняет меня.

То, что я чувствовала вокруг его пальцев, — ничто по сравнению с этим экстазом. Это всё, на что я могла надеяться, и даже больше.

— Блять, — стонет он, и я подаюсь вперёд. Это чудо, что винтовка не выпала из моих рук. — Почему ты остановилась? Сделай выстрел.

Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю винтовку и возвращаю её на место. Невозможно прицелиться, когда у меня такое размытое зрение. Теперь я даже не думаю, что попаду в цель. Каждый его шаг толкает меня вперёд. Если бы я не просидела всё это время в кузове грузовика с нацеленным на него ружьём, снайпер давно бы улетел из моих рук.

Выстрел разносится по поляне. С каждым его толчком я издаю тихие стоны. Слышу только непристойные, влажные звуки, когда он входит в меня.

— У тебя всё хорошо получается, Дорогая. — Его голос хриплый, а рука скользит под моей рубашкой, чтобы сжать грудь. — Просто притворись, что меня здесь нет.

Мои ногти впиваются в металл оружия, когда он покручивает мой сосок. Я нарушаю все основные правила обращения с огнестрельным оружием, потому что прицеливаюсь в дерево менее чем в полумиле от меня и стреляю. Пуля попадает в самый центр. Из-за того, что при выстреле с близкого расстояния были использованы патроны для дальнобойной стрельбы, кора разлетается повсюду.

Темп Матиса становится все более неумолимым, все более отчаянным. Как будто он сходит с ума от того, что видит, как я обращаюсь с винтовкой. Осознание этого обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и у меня перехватывает дыхание. Оргазм пронзает меня без предупреждения. Крик, срывающийся с моих губ, эхом разносится среди деревьев.

Я даже не пытаюсь сдерживать стоны. Перестаю держать оружие, когда мои глаза закатываются, и я падаю на землю, приподнимая бёдра, чтобы встретить его толчки.

Достаточно лишь ущипнуть меня за соски и прижать поясницу к одеялу, и ослепительный свет затуманивает моё зрение. Жидкий белый жар разливается по моим венам. Моё лоно сжимается и напрягается вокруг него, продлевая мой оргазм до такой степени, что я не могу понять, где верх, а где низ.

Перед глазами пляшут точки, когда его толчки становятся животными.

Клянусь, я чувствую его вкус в глубине своего горла. Он кончает со стоном, изливаясь в меня. Руки Матиса ложатся по обе стороны от моей головы, и он смеётся, прижимаясь губами к моему виску.

— Ik ben duizend keer voor je gevallen, Lieverd.⁴

Я хмурюсь, не понимая, что он говорит. Нидерландский у него всегда был так себе, но это никогда его не останавливало. В любом случае, я пытаюсь взять под контроль дрожь в теле, но клитор так чувствителен, что даже дуновение ветра кажется слишком. И в то же время… всё, чего мне сейчас не хватает для идеала — это закрыть глаза и уснуть, пока он всё ещё внутри меня. Усталость от жизни и секса превратила мои кости в вату, но сейчас я почти могу убедить себя, что всё, что будет дальше, окажется лёгким.

— Ты попала? — он всё ещё сверху, его дыхание горячее на моей шее.

Мы одновременно хватаем прицел и вглядываемся в даль. Я замираю ровно в тот момент, когда он громко смеётся.

Я попала манекену прямо в яйца.

Глава 11

Залак

Это красиво.

Слишком красиво.

Это слово и я больше не знакомы. Оно кажется чужим, а уж носить эту ложь — и вовсе неправильно.

Холодный пот стекает по спине при мысли о встрече с Матисом. Я не жалею о том, что произошло между нами в лесу два дня назад. Но было неизбежно, что после этого что-то изменится. Я не знаю, что делать дальше, и… думаю, что больше не могу здесь оставаться.

Вчера, когда я его видела, он буквально порхал от счастья. А сегодня днем у него были такие глаза, будто он влюблен по уши. От этого мое сердце разрывалось пополам, и в нем снова поселились надежда и покой. Может быть, впереди меня ждет что-то хорошее. Может, я преодолела свои страхи. Может, я все еще та же, кем была до того, как все рухнуло.

Может быть. Может быть. Может быть.

Но все хорошее рано или поздно заканчивается.

Я снова смотрю на сообщение от Матиса.

Матис:

Перед твоей дверью лежит платье. Надень его. Ты нужна мне сегодня на ужине.

Не как его спутница.

Не просто как сопровождение на встрече.

Он наряжает меня, чтобы я сидела и смотрела, как он ужинает с другой. От этой мысли в животе сжимается тошнотворный ком. Это последнее, чего я от него ожидала, и я чувствую себя чертовски глупо за то, что впустила его в свою жизнь, когда он и не думал оставаться. Ни за что бы не подумала, что он способен на такую жестокость. Он изменился, и мне это не нравится.

Господи, два дня назад он трахал меня посреди леса! А теперь разгуливает и выставляет напоказ другую женщину?

Мы, может, и не вместе, но я точно не заслуживаю такого. Это сообщение и это платье напоминают мне, что я — сломанная прислуга. Наемница. Легкая добыча. Ничего больше.

Я никогда еще не чувствовала себя настолько униженной. Часть меня хочет причинить ему боль в ответ. Другая шепчет, что так и должно было быть, и что я заслуживаю эту боль. А последняя — практичная — говорит, что пора заканчивать. Нужно оставаться профессионалом, и это моя вина, что я позволила эмоциям взять верх.

На самом деле, я не должна была допускать этого. В тот момент, когда он прикоснулся ко мне, мне следовало провести черту. А теперь вот оно что: сопровождаю бывшего на его чертовом свидании, когда меньше сорока восьми часов назад его сперма еще текла по моим бедрам.

Мне нужно продержаться здесь еще месяц, а потом я смогу уехать и найти работу в другом городе. Забыть все эти месяцы работы на него и то, как они заставили меня снова почувствовать себя живым человеком.

Так что я не ненавижу его за это напоминание, ведь именно его «милость» в последнее время заставляла меня вставать с постели по утрам.

Один вечер, проведенный в роли наблюдателя за его ужином с другой, меня не убьет. А если он напишет мне в полночь с вопросом, не хочу ли я зайти — я справлюсь. Профессионализм станет моим вторым именем. Я пережила и не такое.

Глотая гордость, я надеваю нелепо красивое платье цвета лесной зелени, которое Матис оставил для меня. Это самый непрактичный наряд, в который он мог одеть своего телохранителя. В этом я не смогу даже нормально драться.

Застегнуть сатиновый бандо самой — настоящее испытание, а вот шифоновую юбку надеть проще. Последний элемент наряда — еще один кусок шифона, с которым я никак не могу разобраться. Весь этот комплект должен стоить как минимум моя недельная зарплата. Он весь расшит сложным бисером, а массивные золотые браслеты, серьги и наручи сдавливают мои бицепсы и делают меня похожей на миллион долларов.

Я продеваю руку в вырез и перекидываю ткань через плечо, чтобы она ниспадала по телу, открывая солнце на моем плече и тигра, спускающегося по предплечью.

Куда мы идем, что требует такой роскоши? Я выгляжу так, будто отправляюсь на бал, а не на ужин, где мне придется работать. Это платье совершенно непрактично, если вдруг придется кого-то догонять. Серьезно, как, черт возьми, он ожидает, что я поеду на мотоцикле в этом?

Я наношу макияж, пристегиваю пистолет и нож к бедру, а еще один прячу в золотую сумочку. Надеюсь, там, куда мы направляемся, не будет обыска. Я не готова охранять его на расстоянии без оружия, и меня может вырвать, если придется стоять рядом, пока он флиртует с другой. Также надеюсь, что мне удастся выпить пару коктейлей.

Почему наша команда не проверила место заранее?

Зачем, черт возьми, я должна быть рядом, пока он ублажает какую-то женщину, которая, судя по всему, создана для этого мира? Может, она станет моей будущей работодательницей.

Стиснув зубы, я накидываю пальто и стараюсь не топать на каблуках к главному дому. Каблуки. Он что, издевается?

К черту все это.

Мне стоит сказать, что эту задачу лучше поручить Сергею, потому что я не вынесу, если придется смотреть… Нет. Я справлюсь. Я профессионал. Я пережила чертову бомбу, которая убила моего лучшего друга, а через несколько дней потеряла сестру. Я потеряла сестру и лучшего друга в одну неделю.

А это? Это ерунда. Пустяки.

Я сглаживаю выражение лица и заставляю тело расслабиться, хотя единственным транспортом будет внедорожник, что только усугубляет ситуацию. Бессмысленно тратить силы на мысли о том, что мы могли бы полететь на вертолете или чем-то столь же абсурдном. Моя единственная надежда — убедить себя, что я не вернулась туда.

Машина не взорвется.

Никто не умрет.

Ти-Джей не может умереть снова.

Гая уже ушла.

Со мной все будет в порядке.

Я ловлю взгляд Сергея, как только вхожу в холл, направляясь к лестнице, ведущей в кабинет Матиса.

— На улицу, — только и говорит начальник охраны.

Глотая нарастающую панику, я киваю и направляюсь к двери. Я бы предпочла детскую ревность и разочарование этому всепоглощающему страху, разрывающему душу. Я продолжаю повторять бесполезные утешения себе, спускаясь по ступеням к кортежу. Колени дрожат с каждым шагом, но окрик моего имени заставляет меня остановиться и повернуться к Матису.

В голове вспыхивают воспоминания о лесе, и в глубине живота разливается тепло.

Он сияет. Так было с тех пор, как мы… возобновили отношения. Его улыбка такая яркая, что я чуть не отшатываюсь. Одетый в костюм, который делает его похожим на модель с обложки, он идеален до кончиков пальцев. Каждая прядь волос лежит на своем месте. Я всегда считала его самым красивым мужчиной, которого видела. А теперь, когда он улыбается так… с ним никто не сравнится. Его красота идет изнутри.

Но он не мой.

Матис самодовольно ухмыляется, стоя рядом с неоново-зеленым Bugatti.

Я несколько секунд смотрю на машину, пытаясь понять, почему она вне гаража. Осознание заставляет меня бросить на него сердитый взгляд.

Его так сложно уберечь от смерти.

— Как твой телохранитель, я не рекомендую ехать на этом автомобиле. Отдельно. Тебя могут загнать в угол, — говорю я.

— Сначала им нужно меня догнать.

— Окна...

— Пуленепробиваемые.

— Тебя могут преследовать.

— Будут преследовать.

Он указывает на четыре внедорожника позади нас.

Спорить бесполезно. Он все равно главный, и решение за ним. Даже если это может его убить. Может, стоит втянуть в этот разговор Сергея, чтобы он выступил голосом разума. Я киваю и собираюсь развернуться, но останавливаюсь.

— Залак.

Я оборачиваюсь и приподнимаю бровь, когда он открывает передо мной дверь пассажира.

— Как ты будешь меня защищать, если поедешь в другой машине?

Желудок сжимается при мысли о том, чтобы сесть в автомобиль, но страх рассеивается, когда я смотрю на Bugatti.

Он… не вызывает у меня тревоги. Машина такая маленькая и низкая, что мой мозг не ассоциирует ее с той, в которой я чуть не погибла. Неоновый цвет разрывает связь с тем событием и любое возможное сходство с бронированным внедорожником. Это больше похоже на сцену из фильма, чем на воспоминание.

Я прочищаю горло и благодарю его, садясь в машину.

Ничего. Ни холодного пота. Ни дрожи.

Он закрывает за мной дверь. Сердце бешено колотится, пока я осматриваю салон. Но все равно — ничего. Как будто я жду, что паника накроет, но ее нет. Воздух не становится густым. Кожа не горит. В ушах не звенит.

Я… Я в порядке.

Господи, я действительно в порядке.

Меня почти смешит эта мысль. Я сижу в машине — и со мной все хорошо. Ничего не происходит. В этой жестяной банке нет бомбы. Я готова расцеловать Матиса за это.

Двигатель рычит, и на моих губах появляется легкая улыбка. У меня получается. Черт возьми, у меня действительно получается. Матис садится за руль, и я сдерживаю порыв сказать ему, что с момента возвращения в Штаты я не ступала ни в одну машину, кроме автобуса, самолета или лимузина. А теперь вот я здесь, на переднем сиденье, в нарядном платье, трезвая и при исполнении.

Где бы ни были Гая и Ти-Джей, пусть выпьют за меня.

Матис подмигивает мне, будто молча празднует мою маленькую победу. Не колеблясь ни секунды, он несется по дороге, забыв о своей охране. Моя рука автоматически хватается за ручку двери — не для вида. Он едет как сумасшедший. Сложно сказать, что он хоть как-то «посмотрел» по сторонам, прежде чем выехать на дорогу.

— Ты — сплошная угроза, — бормочу я.

Он поворачивается ко мне, расплываясь в мальчишеской ухмылке, одной рукой управляя машиной.

— Мои люди должны быть начеку.

— Смотри на дорогу, — огрызаюсь я. — Мне и так сложно защищать тебя от тебя самого.

Он усмехается и подчиняется, но прежде чем он успевает ответить, я задаю главный вопрос:

— Куда мы едем?

— На ужин.

— Куда именно?

— В ресторан.

Я сверлю взглядом его профиль.

— Матис, куда?

Он вздыхает, и его улыбка становится шире, будто мысль о нашем пункте назначения его заводит. В животе неприятно холодеет, и весь мой недавний восторг тут же гаснет.

— В ресторан со звездой Мишлен, куда запись на шесть месяцев вперед. У меня забронирована отдельная комната.

Чтобы у него была приватность со своей спутницей.

Я опускаю окно, впуская прохладный воздух в салон. Уже через пару часов на этом месте может сидеть его дама, а мне придется самой искать дорогу назад.

— С кем ты встречаешься?

— Увидишь.

Меня подбрасывает на повороте. Или, может, это из-за того, что я не видела его таким расслабленным с тех пор, как начала на него работать. Ни напряжения в плечах. Морщинки вокруг глаз — от возраста, а не от забот. Он в своей стихии, и мне хочется списать это на адреналин от бешеной езды по городу.

Но нет. Он встречается с другой — и заставляет меня смотреть.

Может, я бы восприняла это куда спокойнее, если бы он сказал, что эта встреча — лишь прикрытие для сбора информации о Голдчайлде. Что все это — спектакль. Но ни то, ни другое не правда, и это убивает.

Впереди загораются огни ресторана. Я осматриваю район, отмечая другие заведения на улице и толпы посетителей, решивших поужинать вне дома в четверг вечером. Это фешенебельный район, и хотя я замечаю кое-какую охрану, готова поспорить, что от них не будет толку, если что-то пойдет не так. А это вполне возможно, ведь здесь кишмя кишит криминал: подпольные казино, рестораны мафии и клуб, который, по слухам, принадлежит братве. Настоящая пороховая бочка.

Я оглядываюсь, уже зная, что охраны Матиса рядом нет — мы ехали вдвое быстрее разрешенного.

Отлично. Я одна. Мое единственное преимущество в том, что я выгляжу скорее как его спутница, чем как охранник. Плюс за маскировку, пожалуй.

Матис останавливается у входа, и, опередив парковщика, сам распахивает мне дверь. Протягивает руку. Я колеблюсь, но принимаю помощь. Он отдает ключи и кладет ладонь мне на поясницу, направляя к метрдотелю.

— Это не лучший жест, если ты на свидании, — шепчу я, когда мы подходим к стойке администратора.

— О нет, — притворно вздыхает он. — Моя спутница не сможет прийти. Похоже, мне придется довольствоваться твоей компанией.

Губы сами размыкаются, а по щекам разливается жар. Этот… мелкий мерзавец.

— Никакого свидания и не было, да?

Он заходит сзади, чтобы снять с меня пальто, и передает его метрдотелю. Матис обходит меня, и его взгляд, полный голода и обожания, заставляет волосы на затылке встать дыбом. Это тот самый взгляд, что обещает: сегодняшний вечер будет особенным.

— Не понимаю, о чем ты. Разве ты не моя спутница? Ты приехала со мной. И выглядишь просто… — Сердце пропускает удар, когда он проводит пальцем по моей челюсти и наклоняется к уху. — Изумительно. Специально для меня.

Воздух застревает в легких, когда он отстраняется и берет мою руку, ведя нас в сторону приватного зала. Я слишком ошеломлена, чтобы вспомнить, что технически все еще на работе. Я не замечаю ни людей вокруг, ни выходов, ни слепые зоны. Все мое внимание приковано к нему — и к той непринужденной улыбке, что не сходит с его лица.

Сначала я без проблем села в машину. Теперь у меня свидание. С Матисом. С оружием при себе. Спустя десять лет после нашего расставания.

Таких фраз я никогда не думала сложить воедино.

Как истинный джентльмен, он отодвигает для меня стул, и я наконец осматриваю зал, который теперь полностью наш. Первое, что бросается в глаза, — отсутствие камер. Стены из красного дерева украшены картинами эпохи Возрождения, на мраморных постаментах расставлены цветочные композиции и статуи. В центре — наш стол с белоснежной скатертью и изысканным фарфором.

Тихая музыка и приглушенные голоса гостей из основного зала едва долетают сюда. Судя по разнице в громкости, здесь поработали над звукоизоляцией.

Матис заказывает вино, пока я изучаю единственный вход и выход из зала. Я не стану притворяться, что разбираюсь в винах — белое или красное, уровень кислотности. Его мама в шестнадцать лет усаживала меня на дегустации и позволяла выпить ровно столько, чтобы слегка захмелеть. Дома никто ничего не замечал.

Официант уходит, оставив нас наедине. Тишина между нами нарастает, пока дышать становится трудно. Трудно смотреть на него — на то, как он расслабленно развалился в кресле, будто ничто не может вывести его из равновесия. Костюм облегает его стройную фигуру, ткань натягивается, когда он тянется за бокалом.

Его взгляд прожигает меня насквозь, и я почти чувствую, как он раздевает меня — без единого прикосновения.

Я закусываю губу. Это слишком быстро, да? Слишком много? Он знает, что со мной не так, и не сбежал. Значит, можно просто плыть по течению и посмотреть, куда это выведет?

Мы перешли черту, за которой нет возврата, и он ведет нас в омут. Я прошла долгий путь, но не уверена, готова ли снова окунуться в это, едва встав на ноги — в прямом и переносном смысле.

— Что-то не так? — Он хмурится.

Я делаю большой глоток вина, чтобы прочистить горло, и собираюсь с духом.

— Мы движемся слишком быстро.

— Два дня назад из твоей киски капала моя сперма. Я бы назвал это наверстыванием упущенного.

Господи, дай мне сил.

Я краснею, но сохраняю хладнокровие, сжимая ножку бокала.

— Ты даже не спросил, хочу ли я ужинать с тобой. Свидание — это когда оба согласны и понимают, что оно происходит.

Согласилась бы я, если бы он спросил? Вряд ли. Наверняка отговорилась бы рисками, связанными с Голдчайлдом, и ушла от настоящей причины моего сопротивления. Я не готова, а если честно, я даже не знаю, как эта «готовность» должна выглядеть.

— Полностью согласен, — его губы растягиваются в самоуверенной ухмылке. — Именно поэтому я никогда не называл наши прошлые ужины «свиданием». А сегодня предупредил тебя заранее. Смотри, ты даже нарядилась.

Я моргаю.

— Ты сказал, что я сопровождаю тебя на свидание.

— Вот именно — сказал, — его усмешка становится шире.

— Ты дал мне это платье и приказал надеть.

— Ага. И ты никогда не отказываешься от приказов.

— В пределах разумного. Я думала, что одеваюсь соответственно рабочему мероприятию.

Матис поднимает бровь.

— То есть ты хочешь сказать, что если я прикажу собрать чемодан и лететь со мной в Коста-Рику — ты наденешь бикини, мини-юбку и сарафаны и поедешь?

Нет. Это точно не то, что я имела в виду. По крайней мере, вне работы.

— Только если будут соблюдены все меры безопасности и продуманы детали.

Он вздыхает.

— Ты совсем не умеешь веселиться. Где твоя спонтанность?

— Твоя импульсивность и беспечность оставили тебя без полноценной охраны.

— Неправда, — он отхлебывает вино и кивает в сторону моей сумочки. — Ты вооружена.

— Я твой охранник или твоя спутница?

— Ты смертоносна и ослепительна. Даже без оружия ты могла бы убить голыми руками. Так что выбирай. В любом случае, сегодня ты идешь со мной.

Я фыркаю.

— Мы живем на одной территории, Матис. Это не считается.

Официант приносит еду, и мы благодарим его. Я молча принимаюсь за блюдо, которое предпочла бы получить навынос. Краем глаза замечаю, как он жует, погруженный в мысли — а это никогда не сулит ничего хорошего.

Еще в юности этот взгляд означал, что он задумал какую-то пакость или собирается сказатьчто-то лишнее. Обычно и то, и другое.

Я опрокидываю в себя дорогущее вино, которое на мне вообще пропадает, и замираю, когда он отодвигает столовые приборы, освобождая пространство перед собой.

Точно не к добру.

— Пожалуй, я объясню иначе, и прошу прощения за мой язык, — его тон неожиданно становится деловым, что для него нехарактерно. — Я вот-вот съем блюдо за четыреста долларов от мишленовского шефа, но на самом деле мне куда больше хочется разложить тебя на этом столе и уткнуться лицом между твоих бедер, потому что я изголодался. Мы не закончили. Мы всегда должны были вернуться друг к другу. Так что решай, ты здесь по работе или для удовольствия — просто знай, что второе сегодня будет на столе. — Он кивает в сторону моей тарелки. — Так что, Lieverd, ешь. У меня нет намерения заказывать десерт.

У меня перехватывает дыхание. По коже разливается жар. Между ног возникает ноющая пустота при воспоминании о том, как он заполнял меня. И мысль о том, что сегодня это повторится, заставляет меня промокнуть настолько, что я вынуждена слегка поежиться в кресле в поисках трения.

— Это уверенность в себе, самоуверенность или откровенное чувство собственности? — Мне с трудом удается собраться.

— Уверяю тебя, я знаю слово «нет» на двадцати трех языках. Ты хочешь честности? Вот она. Мы зашли слишком далеко, чтобы играть в загадки. Ты — моя. Я — твой. Так было раньше, так будет сегодня, завтра и все последующие дни. — Он подвигает ко мне тарелку с устрицами. — Или они сегодня пропадут зря?

Я не отвечаю. Дыхание становится прерывистым, пока я разглядываю еду между нами. Все правила приличия требуют сказать «спасибо», но ради нас обоих мы должны остановиться. Ему не нужен лишний багаж, а мне — рисковать снова упасть, когда я ещё не стою твёрдо на ногах.

Но я эгоистичная женщина.

Лежать с ним в той поляне, чувствуя его внутри, было первым моментом, когда я по-настоящему ощутила себя живой. Как будто наконец слилась со своими чувствами. Я вдыхала свежий воздух, слышала щебет птиц, чувствовала влажную землю под собой. Я не просто осознавала всё это — я ценила жизнь.

И я хочу этого снова.

Последствия разберу потом. А сегодня вечером я хочу снова почувствовать себя человеком.

Мой взгляд мечется между фарфоровой посудой и гипнотизирующими зелёными глазами Матиса. Но прежде чем я успеваю принять решение, его голос, низкий и насыщенный тёмным желанием, от которого у женщины подкашиваются ноги, нарушает тишину:

— Достань свой пистолет, Залак.

Я резко поднимаю на него глаза.

— Что?

Он указывает на мою сумочку.

— Твой пистолет. Положи его на стол.

Я на секунду замираю, но затем подчиняюсь. Глухой стук оружия о деревянную поверхность стола отдаётся во мне странным эхом. В его приказе есть что-то, что сплетает нити желания с моей кровью.

Матис сбрасывает пистолет, ослабляет галстук, затем закатывает рукава белой рубашки до локтей.

— Разбери его.

Разум подсказывает, что я должна задать вопросы. Может, даже отказаться — слишком много рисков. Но бешено стучащее сердце не позволяет мне ослушаться. Я делаю именно то, что он говорит. Аккуратно раскладываю каждую деталь на столе и жду следующей команды.

— Собери обратно. Без магазина.

На этот раз я хмурюсь, но повинуюсь, слегка ёрзая на стуле в поисках хоть какого-то трения.

Похоть — живая, дышащая сущность в моих венах. Она окрашивает всё в оттенки красного.

— Убедись, что там нет пуль, дорогая. Я собираюсь трахнуть тебя им.

Я приоткрываю рот. Это… Нет, он не это имел в виду, верно?

Матис откидывается на спинку стула и кладёт руки на подлокотники, как будто он король, а я — одна из его верных подданных, готовых исполнять все его прихоти. Между ним и столом остаётся совсем немного места.

Вздрогнув, я ещё раз проверяю, нет ли чего-нибудь внутри камеры, чтобы исключить любую возможность осечки.

Его взгляд опускается на пустое место на столе перед ним.

— Сядь и раздвинь для меня ноги.

Дрожь пробегает по моим конечностям, когда я осторожно поднимаюсь на ноги и иду к нему. Он смотрит на меня так, словно я добыча, а он — настоящий хищник. Зелёные глаза опускаются на мои губы, когда я облизываю их. Они растворяются в бесконечной чёрной пустоте, пока мои пальцы спускаются к бёдрам, чтобы приподнять юбку и дать мне достаточно пространства для того, чтобы раздвинуть ноги.

Столовые приборы звякают, когда я подхожу к краю стола и ставлю ноги на его подлокотник, прямо под его руками. Медленно набираюсь смелости, чтобы раздвинуть колени и позволить прозрачной ткани упасть, чтобы он мог всё видеть. Моё дыхание сбивается от жара его взгляда, а его дыхание и вовсе останавливается.

Руки скользят по внутренней стороне моих ног, поднимаясь к бёдрам, прежде чем он хватает тактический нож, прикреплённый к моему бедру.

Я вздыхаю, чувствуя, как холодный металл ласкает мою разгорячённую кожу. Тонкая ткань моих трусиков рвётся от лёгкого движения лезвия.

С этого ракурса я вижу, как доказательство моего возбуждения стекает с меня на стол. От его одобрительного возгласа у меня в груди разливается тепло.

— Ты выглядишь достаточно аппетитно, чтобы тебя съесть, Дорогая.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда он проводит пальцами по внутренней стороне моих бедер, заставляя мои ноги дрожать и пытаться сомкнуться. Мои веки тяжелеют, и я хватаюсь за скатерть, чтобы не придвинуться к нему бёдрами. Он наклоняется и целует внутреннюю сторону моего колена. Ему не нужно знать, как сильно я его хочу.

— Ты знаешь, как долго я голодал?

Матис проводит губами по моему бедру, затем прокладывает дорожку поцелуев к моему центру, но останавливается в дюйме от того места, где я больше всего нуждаюсь в нём. Из меня вырывается жалобный стон, потому что его обещание звучит слишком заманчиво, и я теряю контроль над своими израненными нервами.

— Мужчина не должен так долго оставаться голодным, — хрипло произносит он.

Его горячее дыхание обжигает меня, и я перестаю пытаться остановить себя, направляя его туда, куда я хочу, чтобы он направлялся. Со стоном запрокидываю голову, когда он облизывает меня от пупка до самой киски. Один раз. Как будто он играет со своей едой.

— Мы можем быть… изобретательными. Ты не захочешь знать, как я представлял тебя.

С моих губ срывается поток проклятий, когда его рот возвращается туда, где я больше всего нуждаюсь в ласках.

Язык скользит по мне. От того, как пальцы впиваются в плоть, обхватывающую мои изгибы, до того, как его глаза смотрят на меня так, словно я всё неправильно поняла. Я не его верная подданная: он мой.

Тихие стоны смешиваются со звучанием струнных инструментов, и моё желание согревает воздух вокруг, пока он поглощает меня полностью, что трудно поверить, что я ещё не превратилась в труп.

Язык Матиса движется из стороны в сторону по моему клитору, напрягая мышцы внутри меня так, что я могу вспыхнуть в любую секунду. Он слишком быстро отстраняется, оставляя следы моего возбуждения на своём лице.

— Я уважаемый человек, дорогая, — говорит он хриплым голосом, как будто едва держится на ногах. — И ты заставляешь меня хотеть делать с тобой такие вещи, из-за которых я потеряю этот титул.

Из моего горла вырывается стон, когда он проникает в меня двумя пальцами и сжимает их. Перед моим взором вспыхивают звезды, и мир поворачивается вокруг своей оси.

— Твой пистолет, — хрипит он.

Я шарю у себя за спиной, пока моя рука не натыкается на оружие. Протягиваю ему пистолет быстрее, чем нужно, затем откидываюсь назад, открыто приглашая его делать всё, что он, чёрт возьми, захочет, лишь бы избавил меня от всепоглощающей боли, нарастающей внутри.

Матис убирает пальцы, чтобы заменить их прохладным кончиком пистолета. Если бы меня уже не убрали из армии, то точно сделали бы это сейчас. Мои глаза закатываются от жёсткого вторжения, но я шире раздвигаю ноги, чтобы принять его глубже, и он наблюдает за каждой моей реакцией с напряжённостью человека, чья жизнь зависит от этого самого действия.

Дюйм за дюймом продвигает его глубже внутрь меня, медленно вращая так, чтобы предохранительная скоба нажимала на мой клитор для дополнительной стимуляции. На оружии блестит влага. Он вынимает его из меня, а затем вставляет обратно с мучительно медленной скоростью. Растяжение усиливает чистое блаженство, разливающееся по моим венам. Я кончу, если он продолжит в том же духе.

— Посмотри на меня, или я остановлюсь.

Отрываю затуманенный взгляд от его нечестивого выражения лица, в котором смешались томление, отчаяние, разочарование и похоть. От осознания того, что из-за меня он не в себе, у меня от самодовольства подкашиваются ноги. Он так же беспомощен перед этим притяжением, как и я.

Прежде чем успеваю издать еще один звук, его губы накрывают мои, запечатлевая на моих губах поцелуй, который, как я думала, возможен только в мечтах.

Я встречаю его с таким же пылом и благоговейным обожанием. Как он и сказал, я принадлежу ему. Я просто не знаю, как.

Если два дня назад мы переступали черту, то сегодня вечером прыгаем прямо с обрыва. Это точка невозврата. Принятие. В каком бы аду мы ни оказались, мы согласны быть в нём вместе. Каждый тёмный, порочный скелет, спрятанный в глубинах нашего сознания, должен быть у каждого из нас. Каким-то образом, каким-то способом. Только мы вдвоём.

Логическая часть меня прыгает от радости из-за моей работы. Я отказываюсь отходить в сторону только потому, что он не хочет рисковать моей безопасностью ради своей. Я хороша в своем деле, и никакие отношения не помешают этому. Я этого не допущу. Я построила эту жизнь. Я оттачивала свои навыки.

Когда меня опускают в могилу, это единственное, что я могу назвать по-настоящему своим. После следующего толчка я хватаю ртом воздух и вцепляюсь ему в спину.

— Прямо здесь.

Он делает это снова.

Снова и снова, пока я уже едва могу удерживать свой вес. Каждый раз, когда спусковая скоба касается моего клитора, с моих губ срывается очередное ругательство. Оргазм выбивает воздух из моих легких и заставляет меня обмякнуть и дрожать на столе, пока он продолжает вгонять в меня пистолет.

Матис завладевает моими губами, словно хочет украсть у меня этот звук.

Он не дает мне передышки, прежде чем расстегнуть молнию на брюках и войти в меня. Мое тело поет от перемены ощущений. Он проникает в меня гораздо глубже, чем пистолет, и его идеальная форма достигает того места, от которого у меня темнеет в глазах.

— Ik kan niet zonder jou.⁵

Я киваю, хотя не понимаю ни слова из того, что он говорит. Я настолько чувствительна, что мне почти больно продолжать. Но я скорее умру, чем остановлю это. Мой второй оргазм приближается с каждым его толчком, и я царапаю его спину, умоляя о большем.

Его губы на моих. Его руки. Его глаза. Каждая его частичка движется так, словно принадлежит мне. Словно всегда принадлежала, и он умоляет меня увидеть это.

Сквозь похотливую дымку пробирается струйка страха. Я не знаю, готова ли я заявить всему миру, что мы в отношениях. Но он дал мне толчок, который был нужен, чтобы перестать смотреть на своё отражение. Матис вытащил меня из скорлупы и дал мне кров, еду и общение.

Я знаю, что если бы я попросила его остановиться, он бы остановился. Если бы я сказала, что мне нужно время, прежде чем вступать в какие-либо отношения, он бы дал мне его. Если бы я захотела побыть одна… Я не знаю, насколько охотно он бы это сделал. Но я уверена, что он держал бы меня на расстоянии.

Так что на этот раз, когда я целую его, надеюсь, что он знает, как я благодарна ему за то, что он помог мне снова встать на ноги. Надеюсь, что он понимает, что каждым движением своих губ я благодарю его за настойчивость. Я говорю ему губами, что всегда буду бесконечно благодарна ему за то, что он напомнил мне, что значит быть живой. Живой. А не просто тенью самой себя.

Я не хочу сказать, что я в долгу перед ним за то, что он принял меня, когда в этом не было необходимости, но я не сомневаюсь, что ради него я бы встала на линию огня. Я буду делать это каждый день, пока не выдержу.

Его стон разносится между нами, дыхание становится все более затрудненным, как будто он на пике собственного наслаждения. Давление его большого пальца на мой клитор приближает меня к краю очередного оргазма, который, я не знаю, как переживу.

Он бормочет что-то по-голландски, чего я не понимаю, и я прикусываю его нижнюю губу. Из его горла вырывается звук, который не похож на человеческий, и его толчки становятся мучительными. Ослепляющими. Полностью уничтожающими душу. Его хватка на моей шее достаточно сильная, чтобы на коже остались сине-чёрные пятна.

— Пожалуйста, не останавливайся, — шепчу я, цепляясь за любую часть его тела, до которой могу дотянуться, пока его большой палец кружит по моему клитору.

— Громче, — рычит он.

Я всхлипываю, когда он входит в меня. Моя рука взлетает вверх, чтобы удержать равновесие. Стоны вырываются непроизвольно, и мне плевать на зрителей снаружи. Каким-то чудом мне удается произнести те слова, которые он хочет, и они звучат как заклинание, от которого внутри меня нарастает напряжение, пока я не достигаю предела. Каждый дюйм моей души разрушается и преображается, я выкрикиваю его имя, как будто это моя единственная связь с жизнью.

Его оргазм наступает сразу после моего, и он запечатлевает его поцелуем, способным остановить само время. Все в этом ощущается как абсолютное совершенство: то, как его сперма стекает в меня, наши бешеные удары сердец, отчаянные прикосновения.

Но следующие слова звучат как щелчок в тишине. В них есть что-то такое уязвимое, но в то же время кажется, что меня выпотрошили заживо.

— Позволь мне дать тебе ещё одно обещание. Однажды ты наконец станешь моей женой.

Глава 12

Залак

Я не могу понять, что чувствую: головокружение от блаженства, опустошенность после того, как из меня выжали все соки, или жестокое осознание реальности.

У меня даже нет сил смущаться, пока мы пробираемся между столиков. Кто угодно мог нас слышать. Уверена, я выгляжу так, будто меня только что трахнули до полусмерти, но мнение посторонних в грандиозной схеме вещей не значит ровным счетом ничего.

Хотя мои инстинкты сработали достаточно четко, чтобы собрать пистолет и надежно спрятать его в сумочку до того, как мы вышли из комнаты. Сергей и остальные ждут нас у входа.

Рука Матиса лежит у меня на пояснице, а я крепко сжимаю клатч. Вес оружия оставляет меня где-то между чувством неуязвимости и предчувствием смерти. Это токсичное сочетание не дает мне потерять голову от слов Матиса.

Его жена.

Я думала об этом постоянно, когда мы были моложе — включая двоих детей, скромную свадьбу и летний домик в горах, куда мы бы сбегали, когда город становился слишком шумным. Я даже рассказывала ему свои планы: в каком возрасте мы должны пожениться, что детей заведем только ближе к тридцати, когда оба сделаем карьеру.

Мысль о кольце на моем пальце кажется настолько чужой, что я не верю, будто это может случиться с кем-то вроде меня. Когда я уходила из дома, я думала, не отказаться ли от брака вообще, но передумала — не хотела, чтобы мать контролировала мою жизнь. Хотя сейчас, соглашаясь на это, я будто позволяю ей тыкать мне в лицо своими ценностями со словами «я же говорила».

Но эта женщина мертва. Все они мертвы.

Отныне только я решаю, как жить. Люди приходят и уходят — живыми или мертвыми.

Мне просто нужно взять себя в руки.

Глубоко вдохнув, я расправляю плечи. Если мне нужно время — Матис даст его. Если попрошу дистанцию — отступит. Ничего не пойдет не так.

— Как вам ужин? — спрашивает хозяйка, подавая нам пальто.

Матис ухмыляется и бросает на меня взгляд.

— Восхитительный.

Я тихо фыркаю и подхожу к парковщику, ожидая его Bugatti. Холодный воздух вырывает меня из посткоитального блаженства и почти экзистенциального кризиса, заставляя оглядеться на предмет угроз. Сергей и остальные — через дорогу, кроме одного, оставшегося в паре метров на случай, если мне понадобится помощь.

Неоново-зеленая машина подкатывает как раз, когда Матис оказывается рядом.

— Поехали? — Его губы растягиваются в ослепительной улыбке, от которой теряю равновесие. Я снова в той приватной комнате, где мы оба познавали Бога.

Он подмигивает, будто читает мои мысли. Я трясу головой, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Но реагирую слишком медленно.

Раздается выстрел. Сзади бьется стекло. Крики сливаются с ревом двигателя. Металл скрипит. И на долю секунды я замираю.

Я снова там. Вижу, как умирает Ти-Джей. Как умирают они все.

Вторая пуля врезается в стену рядом, и я мгновенно действую. Хватаю Матиса за шиворот и толкаю за машину. Мышцы сводит, легкие сжимаются, и мир вокруг расплывается — я между раскаленной пустыней и реальностью.

В ушах звон, заглушающий все. Я лишь смутно осознаю хаос от разлетающихся обломков.

Хватаю пистолет и стреляю в три машины и мотоциклы, проносящиеся мимо. Не могу сосчитать, сколько стволов направлено на нас — зрение застилает пелена. Даже лиц не разглядеть. Может, они в масках.

Сознание мечется между Ближним Востоком, влажными джунглями Азии и Южной Америки. Горящим броневиком в Сенегале.

Снова и снова.

Джунгли. Лес. Песок.

Движение рядом вырывает меня из миража, но этого недостаточно, чтобы понять, кто это и что он делает. Я продолжаю жать на спуск. Снова. И снова. И снова. Джунгли. Лес. Песок.

Я выбегаю на улицу, преследуя их. Когда патроны кончаются, я тянусь под юбку за запасным стволом, но кто-то останавливает меня. Я замахиваюсь, но в последний момент сдерживаю удар.

Он знакомый. Я знаю его. Откуда? Его губы шевелятся, но я не слышу слов. Я уверена, что видела его лицо тысячу раз. Но не узнаю. Не понимаю, почему он трогает меня. Тянет. Где Ти-Джей? Где остальные мои?..

Кто-то резко дергает меня назад, и я поднимаю пистолет, чтобы выстрелить. Но оружие вырывают из рук прежде, чем я успеваю нажать на курок, и меня притягивает к другому лысому мужчине.

— Солдат, возьми себя в руки, — рычит он.

Я моргаю.

Раз.

Два.

И звон в ушах стихает. Вокруг всё горит — пока вдруг перестает.

Песок исчезает из поля зрения. Нет больше деревьев, лиан, запаха гари. Вместо них — сирены. Почему сирены? Кто…

Я жадно глотаю воздух, легкие горят, и медленно оборачиваюсь на звуки рыданий. Ужин. Отдельная комната. Мы только собирались уйти.

О боже.

Я шатаюсь к тому, кто лежит посреди подъездной дороги. Алая лужа растекается из его носа по бетону. Помощник парковщика. Ему… ему не может быть больше девятнадцати.

Меня снова дергают за руку. Резко поворачиваю голову — Сергей шипит:

— Нам нужно убираться отсюда.

Я могу только кивнуть. Та усталость, что я чувствовала раньше, — ничто по сравнению с бешеным стуком сердца сейчас. Будто меня натянули, как струну, и малейшее движение — я порвусь.

Сергей подталкивает Матиса к внедорожнику. Bugatti превратился в груду металла. Но Матис не двигается, протягивая мне руку, которую я не решаюсь взять. Боюсь, что любое прикосновение снова выбросит меня из реальности, и просто сказать «возьми себя в руки» будет недостаточно.

Мир сужается, пока не остается только я, черный внедорожник передо мной и воспоминания. Я не замечаю людей вокруг, не слышу шума. Вспышки того дня накрывают снова, становясь сильнее, чем ближе я подхожу к машине. И когда мои пальцы сжимают дверную ручку, всё рушится.

Треск огня, рвущийся металл врываются в сознание. Запах гари обжигает ноздри. В ушах звенит. Голова кружится. Боль пронзает ноги.

Так ярко.

Я вижу их тела.

Они мертвы. Все до одного, блять…

Нас сейчас атакуют. Они ранят Ти-Джея. Я должна остановить их. Я…

Колени подкашиваются, но что-то удерживает меня, не давая упасть. Я разворачиваюсь, чтобы швырнуть этого кого-то на дверь. Предплечье впивается ему в горло. Вокруг крики, но до меня доходит только далекий шум, пока что-то теплое не касается моей щеки, растворяя красную пелену перед глазами.

Передо мной — ярко-белокурые волосы и глубокие зеленые глаза.

Такие знакомые. И такие чужие.

Я не понимаю, где я. Что происходит? Почему он меня останавливает? Он хочет причинить мне боль?

Хотя я в секунде от того, чтобы ударить его, он улыбается, касаясь моей щеки.

— Вернись ко мне, — тихо шепчет он.

В его глазах тревога, но губы упрямо держат улыбку, будто нас не только что обстреляли, и я не была в шаге от того, чтобы избить его, потому что мне казалось, что сейчас снова начнется бомбежка.

— Прости, — он переплетает пальцы с моими. — Нам нужно сесть в машину.

Его вина накрывает меня, но я не двигаюсь. Дышу тяжело, через нос. Желаю быть кем-то другим. Желаю, чтобы картинки перестали бомбардировать мою голову.

Матис сжимает мою руку и открывает дверь, молча приглашая внутрь.

Я лучше пойду пешком.

Черт, я лучше сдохну здесь, чем сяду в эту машину.

Господи, да когда же это закончится. Это обычная машина. Не броневик. Мы не едем через пустыню, где нас могут подорвать. Мы, блять, в Колорадо.

— Залак, — его голос спокоен, в отличие от моего. — Нам нужно уезжать, пока Голдчайлд не вернулся добить начатое.

Краем глаза я вижу охрану, готовую в любой момент оттащить меня от него, если я снова сорвусь. Я отступаю, тяжело дыша. Не удивлюсь, если мои ладони в крови от того, как я впиваюсь в них ногтями. Неизрасходованная энергия пульсирует в венах, требуя выхода. Мне нужно драться. Бежать. Пить. Убивать. Что угодно, лишь бы избавиться от этой грызущей боли, расползающейся от груди во все стороны.

Матис отталкивается от внедорожника, поправляет пальто и жестом отгоняет охрану, будто я совершенно безобидна.

Мне не стоило здесь быть. Я не просто обуза — я угроза для того, кого должна защищать.

Завтра я скажу ему, что больше не могу. Потому что любой прогресс, который, как мне казалось, был за эти месяцы, — ложь. Все рейды, перестрелки, слежки — к черту. Я так далека от какого-либо исцеления.

Я — полный раздрай, и ничто меня не починит. Это всегда было плохой идеей; я просто была достаточно глупа, чтобы поверить, что жизнь станет добрее.

А сейчас мне просто нужно сесть в чертову машину.

Я зажмуриваюсь и залезаю внутрь. Дверь захлопывается — я вздрагиваю.

Дрожь бьет по телу, в горле встает ком. Я уставилась в окно, пока Матис обзванивает кого-то, кричит, требует информацию. Не знаю, почему он уверен, что это Голдчайлд, когда вокруг полно других угроз. Но у меня нет сил спрашивать. Если я открою рот, боюсь, не выйдет ничего — как тогда, когда я пыталась кричать после взрыва.

Дом. Я распахиваю дверь и вываливаюсь из машины, не дожидаясь остановки. Кажется, Матис зовет меня. Кажется, Сергей пытается остановить. Не знаю. Мне просто нужно уйти. Подальше ото всех.

Зрение плывет, пульс стучит в висках. Под ногами хрустит гравий, пока я бегу к своему дому.

Не к своему. К его. Ничто здесь не принадлежит мне.

Жизнь должна была налаживаться. Всё было прямо передо мной — шанс измениться, перестать жить прошлым. Все рейды последних двух месяцев проходили нормально, потому что я ждала выстрелов. Но как, блять, я могу быть телохранителем, если не выдерживаю внезапной атаки?

Бесполезная. Так назвала бы меня мать. Жалкая. Ни на что не годная.

Я врываюсь в гостевой домик и мчусь в ванную. Сгибаюсь над раковиной, пытаясь вдохнуть. Глаза горят от непролитых слез. Мать была права.

О чем я думала, когда надела это платье и накрасилась? Кого пыталась обмануть? Внутри я уродливее, чем снаружи. И нужно это исправить. Я должна быть испуганной, израненной, сломанной — везде.

Кулак взлетает и бьет в твердую поверхность. Зеркало разлетается от удара, я рыдаю без слез. Руки движутся сами — бьют, крушат, надеясь, что я почувствую что-то кроме пустоты и ярости. Неважно, сколько осколков вонзится в кожу, сколько крови стечет по разбитому отражению. Удары ничего не меняют. Почему я, блять, ничего не чувствую?

Я — ходячее дерьмо, которому лучше умереть. Никто, кроме Матиса, не будет горевать. Через неделю все забудут, что я вообще существовала. Я стану еще одной цифрой в бесконечном списке тех, кто не вернулся.

Я могла убить Матиса сегодня. Могу убить его однажды. Я должна была быть глазами своего отряда, но не увидела ту атаку. Как я могу защищать кого-то? Неужели я так и буду жить — в страхе каждого дня?

Мать была права. Я никогда не была создана для величия. Не будет версии меня, которая оставит этот мир лучше, чем пришла в него. Все, кто мне дорог, мертвы. И я — общий знаменатель.

Я замахиваюсь и бью по зеркалу с криком. Боль пронзает где-то в самой глубине, и мне нужно вырвать ее. Я отшатываюсь, царапая грудь, чтобы остановить это. Взгляд падает на осколок. Острый, как...как нож.

Пальцы дрожат, я тянусь к нему. Кровь с костяшек капает на стекло, на пол. Острые края впиваются в ладонь, разрезая кожу, выпуская алую реку.

Я ловлю свое отражение в уцелевшем осколке, и в голове всплывает слово: Красивая.

Так я подумала сегодня, когда надела эти вещи. Но та, что в зеркале, не заслуживает этого слова — не после того ада, что следует за мной по пятам и сжирает всё хорошее.

Я прижимаю острие к запястью. Капля крови выступает в тишине. Легкий укол — и нервы успокаиваются. То же чувство, когда я выхожу на ринг без уверенности, что останусь жива. Я надавливаю сильнее, жаждая погрузиться в туман принятия. Один порез — и всё закончится. Так проще. Лучше. Если я умру, боль прекратится, да? Я буду с Ти-Джеем и Гаей, и больше ничего не будет иметь значения.

Если лезвие войдет глубже, встретит ли меня тьма? Всё просто исчезнет? Или я закрою глаза и очнусь в другом теле, чтобы начать всё сначала, как верила мать? Или там будут жемчужные врата?

— Что ты делаешь?

Осколок вырывают из моей руки, он разбивается о пол. Теплые руки обвивают меня, вытаскивая из ванной. Я бьюсь в его хватке без тактики, без навыков — просто мечусь, надеясь попасть.

— Залак.

Нет, нет, нет, он не должен был этого видеть. Я дергаюсь сильнее, но он только крепче прижимает. Рыдание разрывает грудь. Ковер обжигает кожу, пока я бессмысленно бью ногами.

— Отпусти, — плачу я.

Боль прекращалась. Становилось тихо. Зачем он это испортил? Я могла наконец освободиться и умереть, оставшись величайшим разочарованием матери. Я уже покидала его однажды — он переживет, если я сделаю это снова. Он знает, как это бывает. Сергей защитит его лучше, чем я когда-либо смогу. Однажды я могу убить его — и это уничтожит меня.

— Никогда. — Матис опускается на пол, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Он выглядит как человек, которого ломали слишком много раз, и это — его последняя грань. Слезы повисают на ресницах, а в глазах — такая боль, что резко контрастирует с тем улыбающимся мужчиной, которого я знала.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Ты должен. Я больше не могу. Уже слишком поздно. Я не могу вернуться. Просто дай мне умереть. Пожалуйста.

Он впивается пальцами в мои волосы, прижимая губы к макушке.

— Я не могу потерять тебя, — хрипит он.

Но разве можно удержать призрака? Это должно было случиться. Я — бомба с часовым механизмом, вопрос только во времени.

— Отпусти, — я бормочу это, хотя сама вцепилась в его одежду.

Голос дрожит, потому что...я не знаю, хочу ли я уйти на самом деле. Я просто так устала жить, будто мне не положено быть живой. Эти месяцы были такими хорошими, каждый день — чуть легче. Шаг вперед, два назад. Так всегда и бывает.

— Я никогда не отпущу тебя. Я обещал себе, что в этом десятилетии не пойду ни на одни похороны. Не заставляй меня нарушать это обещание.

Его надломленный голос режет глубже, чем стекло. Первая слеза падает. Скатывается по щеке, впитывается в его рубашку. Затем — еще.

Как давно я последний раз плакала? Кажется, даже на похоронах Гаи и моей команды я не проронила ни слезинки. Когда раздался взрыв, во мне будто что-то переключилось. Зачем Матису такая, как я? Ему нужна сильная, стойкая. А я — слабое звено. Убийца, притаившаяся в тени.

Я отталкиваю его, но его руки по-прежнему прижаты к моей ране — той, что я нанесла себе сама, — сдерживая кровь.

— Ты скучал по мне, да? — рычу я. — Ты этого хотел? Я разрушена, Матис. Я сломана настолько, что меня уже не починить. Вот по кому ты тосковал. Это всё, что от меня осталось. Я не была счастлива до того, как уехала отсюда. Не была счастлива и после. Я даже не знаю, что это, чёрт возьми, значит. А теперь они все мертвы, и у меня не было шанса попрощаться.

Слёзы текут в рот, пока я говорю. С каждым словом боль в груди становится острее. И под всем этим — чувство, которое я узнаю, но не осознавала по-настоящему с тех пор, как они погибли: горе.

Их больше нет, и я ничего не могу с этим поделать. Их больше нет, и это первый раз, когда я заговорила о них.

— Ты не знаешь, через что я прошла.

Мне хочется сказать больше, но слова не складываются. Я и так уже тону в жалости к себе.

— Думаешь, я не знаю, каково это — потерять всех, кого любил? — Его голос срывается, балансируя на грани уязвимости. — Хочешь покончить с этим? Я понимаю. После смерти родителей в моей жизни не было никого. То, через что ты прошла за два года, я переживал шесть.

Боль пронзает моё горло.

— Я открыла глаза и обнаружила, что я единственный из моей команды, кто очнулась. Затем, не переводя дыхания, они сказали мне, что вся моя семья погибла из-за поломки двигателя — я даже не знала, что она собиралась их навестить. Если бы я не была занята попытками проявить себя, может быть, она была бы ещё жива. Если бы я лучше справлялась со своей работой, может быть, мы смогли бы избежать нападения, — бормочу я, а затем закрываю рот.

Горе трахает меня. Он рассказывает мне о своей боли, а я делаю это ради себя. Насколько эгоистичной и самовлюблённой я могу быть?

И всё же он смотрит на меня так, словно впитывает каждое слово. Он притягивает меня ближе, окутывая своим прерывистым дыханием.

— Ни в чём из этого нет твоей вины. — В его глазах мелькает мучительный взгляд, когда он замечает открытые раны на моих костяшках пальцев и ладонях. — Я всё время думал, что ты вернёшься. И ты вернулась. Но ты так и не пришла ко мне. Ни единого звонка. Ни единого сообщения. Каждое утро, когда я просыпаюсь, у меня сводит живот, и я проверяю телефон, чтобы узнать, не умерла ли ты. И каждую ночь я мучаю себя мыслями, что в следующий раз я увижу тебя в гробу.

Моё сердце падает в пятки, придавленное тяжестью вины. Я даже не обратилась к нему, когда умерли его родители, потому что думала, что ему было бы лучше без меня.

Как говорила мама, такой человек, как он, никогда не сможет по-настоящему захотеть тебя. И все же он здесь, не хочет отпускать, когда должен.

Я опускаю взгляд на его руки, на струйку крови, стекающую с той, что держит меня за запястья.

Он крепче сжимает мои волосы, словно чувствует, что я собираюсь отодвинуться от него.

— Это не соревнование. Дело не в жертвах, на которые ты пошла. Я хочу сказать, что ты не одна. Ты никогда не была одна, Залак.

Я качаю головой, чувствуя, как во мне закипает отчаянный гнев.

— Я тебе не подхожу. Никогда не подходила и никогда не подойду. Почему, чёрт возьми, ты этого не понимаешь? Я не та семнадцатилетняя девушка, которую ты знал. У меня проблемы с головой, и я не могу их исправить. Мы даже не можем находиться в одной машине. Ты не можешь летать. Если бы не я, ты бы был…

— Мёртв. Я бы был мёртв.

Я поднимаю на него глаза.

— Я эгоист. Никто не подбирал мои осколки, пока не появилась ты.

Нет. Я отказываюсь в это верить.

— Я ничего для тебя не сделала, Матис.

— Единственным ярким событием моего дня было время, проведённое с тобой. То, что я не нуждаюсь в опеке, не значит, что мне не нужно внимание. Я такой же человек, как и ты, и единственная причина, по которой я всё ещё стою здесь, — это то, что я чувствовал, что у меня нет выбора. Я хочу, чтобы мои родители гордились мной, и я знал, что однажды ты вернёшься, — по крайней мере, надеялся на это.

Я зажмуриваюсь, пытаясь хотя бы на секунду исчезнуть из этого мира. Но его следующие слова заставляют меня открыть глаза и утонуть в его зелёных глазах, глубже проваливаясь в его объятия.

— Я хочу тебя всю, в любом виде, потому что буду любить тебя несмотря ни на что. Даже с твоими острыми углами.

Я задыхаюсь от рыдания и обвиваю его свободной рукой, уже не думая о том, куда течёт кровь. Голос Матиса окутывает меня, как кокон. Его пальцы скользят по линии моей челюсти, затем вниз, к руке, а потом он хватает меня за талию и усаживает к себе на колени. У меня нет сил сопротивляться — да и не хочется.

— Я не думаю… что со мной всё в порядке, Матис. — Я сжимаю кулаки, пытаясь сосредоточиться на боли в костяшках. — Это не… Я не знаю, как с этим справиться… Я не могу это починить. Не знаю как. И тебе было бы лучше…

Он кивает, будто уже знает, что я хочу сказать, но категорически не согласен — и мне от этого становится легче. Я так устала быть наедине с собой. Он был рядом все эти месяцы, но я просто не могла принять его помощь.

— Тебе не нужно быть одной, чтобы найти себя. Любить кого-то — значит быть рядом, даже если они заблудились. Это расти вместе и становиться двумя разными пазлами, которые складываются в одну картину. — Матис поднимает моё лицо, заставляя меня смотреть ему в глаза. — Если ты уйдёшь, во мне ничего не останется. Так что останься, Залак. Дерись со мной. Ненавидь меня. Делай что угодно, чтобы тебе стало легче. Но не уходи.

А что останется от меня, если я выйду за эту дверь? Я пыталась справиться в одиночку — и у меня не вышло. Мне просто… нужен был друг. А я никогда не умела их заводить. Если я снова причиню ему боль — я уйду и не вернусь.

Я киваю.

На его губах появляется грустная улыбка — та, что говорит: мы выиграли битву, но не войну.

— Я хочу, чтобы ты переехала в главный дом.

Я сглатываю и окидываю взглядом свои травмы.

— Думаешь, мне нельзя доверять одной? Я и так до сих пор жива.

— Ты выжила? Или ты умерла в тот день и с тех пор ходишь без души? Или потеряла её ещё раньше, когда уезжала из дома с пустыми руками, неся с собой только слова матери?

Не знаю, что больнее — его вопросы или то, что у меня нет на них ответа.

— Хорошо, — шепчу я.

Глава 13

Матис

Я наблюдаю за Залак краем глаза. Отсюда она — всего лишь неясный силуэт на крыше, а её винтовка похожа на тонкую палку, торчащую сбоку от здания.

Прошло шесть месяцев с того случая в ванной. Шесть месяцев, в течение которых мы не касались друг друга иначе как в дружеских объятиях. Шесть месяцев её возвращения к работе — теперь с сокращённым графиком и еженедельными сеансами у психотерапевта. Так и должно было быть с самого начала, но я был слишком оптимистичен. Я требовал от неё слишком многого и не дал себе времени подумать.

Каждую ночь перед сном я вижу её лежащей на полу ванной — избитой, сломанной, окровавленной. Если бы я потерял её, это стало бы концом для меня. Огонь, который она зажгла во мне, погас бы навсегда. Я бы продолжал дышать, но если бы она спросила меня снова… я был бы бездушным.

Но Залак делает успехи — даже если большую часть времени она злится на свою «беспомощность», чем на что-либо ещё. Она не раз говорила мне, что сомневается, подходит ли ей эта работа, и что не хочет оставаться здесь просто из жалости. По большей части я не соглашался с её оценкой. По крайней мере, сначала.

Были задания, для которых она идеально подходила, но она слишком зацикливалась на своих сомнениях, чтобы это видеть. Со временем её самооценка стала адекватнее, а Сергей всегда следил за тем, чтобы задания, которые мы ей поручали, были ей по силам.

Моя стратегия — постепенно сталкивать её с триггерами, чтобы она училась контролировать свои реакции. Я провожу с ней каждую свободную минуту. Она была моей спутницей на всех мероприятиях, где это требовалось. Сегодняшнее задание — рутинное, с минимальным риском внешнего вмешательства. Обычно мне не нужен снайпер для встречи с человеком из моей обоймы. Но особые обстоятельства требуют особых мер.

К тому же, у неё будет шанс кого-нибудь застрелить. Это иногда поднимает ей настроение.

— Новая партия из десяти была доставлена в прачечную. Пятнадцать тысяч из прошлого месяца уже отмыты, — говорит Альберт по-голландски.

Дрожащий идиот в четвёртый раз за две минуты засовывает руки в карманы. Невероятно, что Голдчайлд доверил этому болвану играть на две стороны. Он не смог бы обмануть даже ребёнка.

— Пятнадцать? — я приподнимаю бровь. — Гвендолин обычно возвращает мне тридцать за месяц.

Это не совсем правда. В последний год она отдавала на одну-пять тысяч меньше. Но во время моего недавнего визита она подтвердила, что по-прежнему держит своё слово насчёт «грязных тридцати». Потом она сунула мне пистолет в лицо — к ужасу Залак — улыбнулась и сказала, что если у меня будут вопросы, я могу связаться с ней через Skype.

Гвендолин отмывает наши деньги ещё со времён моего деда. Условия просты: мы её единственные клиенты, а она получает процент с отмытых тридцати тысяч. Работа главным кассиром в универмаге, которым она управляет, имеет свои преимущества.

Альберт переминается с ноги на ногу. На его лбу выступает пот, хотя этот месяц должен был стать рекордно холодным.

— Времена меняются, — оправдывается он. — Люди реже пользуются наличкой. Да и федералы ужесточили контроль. Она просто осторожничает.

— Неужели?

Он сглатывает.

— Я сам с ней говорил. Она, эм… думает о том, чтобы уйти на покой. Говорит, пора сбавить обороты.

Я медленно киваю.

— Она рассказала мне другую историю.

— Да? — Его дыхание срывается.

Неужели он всерьёз думал, что сможет меня обокрасть, а я не замечу? Он отдавал Гвендолин двадцать тысяч моих фальшивок, а потом добавлял десять тысяч Голдчайлда, чтобы соблюсти договорённость о тридцати.

Голдчайлд не только вторгся на мою территорию, но и пользуется моими ресурсами. Я не могу этого терпеть. Убийство моих людей — это одно. Но использование моих подрядчиков?

Я достаю из кармана конверт и протягиваю ему, после чего отхожу на пять шагов, чтобы не запачкать пальто. Он нервно косяется на меня, прежде чем вскрыть его. Перед тем как развернуть бумагу, он прочищает горло. На ней жирными чёрными буквами написано три слова:

«ПОШЕЛ НА ХУЙ, МУДАК»

Он только успевает округлить глаза, прежде чем его отбрасывает назад от мощного удара. Кровь разбрызгивается по жестяным стенам склада, и несколько капель долетают до манжет моих брюк.

Я хмурюсь. Они же были кашемировые.

Подхожу ближе и смотрю, как он хватается за окровавленное плечо, широко раскрыв рот.

— Я… я… — бормочет Альберт.

Я вздыхаю и смотрю в сторону Залак.

— Вторая попытка?

В скрытом наушнике раздаётся её недовольный стон.

Через пару секунд звучит ещё один выстрел. На этот раз кровь добирается до моего тренча, и я качаю головой. Прямо в химчистку. Зато теперь Альберт перестал меня раздражать. Он был плохим сотрудником и ещё худшей компанией. Вот она — настоящая благотворительность.

Пинаю его в бок.

Ничего.

Отлично.

Опускаюсь на колени, осматриваю дыру в его груди, проверяю пульс и ухмыляюсь.

— Подтверждённое убийство с полутора километров.

— Тысяча четыреста пятьдесят два, — поправляет она.

— Округляю в большую сторону.

— Два выстрела. Не считается.

— Бюрократия — это скучно. — Поэтому я и настаиваю на живых мишенях. Манекены устарели.

— Садись в машину, Матис.

Я вздыхаю и направляюсь к автомобилю. Обожаю, когда она начинает командовать.

— Надеюсь, сегодня ты в настроении для тайской кухни.

Она неопределённо мычит.

Сочту это за «да».

Мы с Залак договорились, что ей пора возвращаться к полноценной работе. Это её вторая неделя, и пока что никаких инцидентов. Впрочем, всё шло к этому. Недавно люди Голдчайлда открыли по мне огонь, когда я шёл к машине. Она лишь на секунду замерла, потом застрелила одного из них и оставалась спокойной весь вечер. За это я отдельно премировал её терапевта.

Голдчайлд, ублюдок, стал ещё большей занозой. Он объявил на меня охоту — не то чтобы Залак об этом знала — и это чертовски неудобно. Честно говоря, я даже обижен, что за мою смерть он предлагает всего пятьдесят тысяч. Не то чтобы я хвастался, но минимальная цена за мою голову — двести.

Оставив тело Альберта на растерзание полиции или Голдчайлду, я сажусь в машину и жду, пока не услышу рёв её мотоцикла, прежде чем дать водителю сигнал ехать домой.

Есть особое спокойствие в том, чтобы знать, что Залак находится под одной крышей со мной. Конечно, она протестовала, когда я поселил её в нескольких дверях от своей комнаты, но с тех пор не поднимала этот вопрос. С ней засыпать легче. Точнее, проверять, всё ли с ней в порядке, — не то чтобы она знала об этом.

Дома я сразу иду на кухню готовить ужин. Через десять минут до меня доносится звук мотоцикла. Вечно сверхбдительная, она наверняка объехала округу, проследила, чтобы за нами не было хвоста, и снова сделала круг. Раньше я волновался за Залак, когда она была одна. Теперь я волнуюсь за тех, кто рядом с ней. Кто бы мог подумать, что убийства могут быть такими терапевтичными?

Она заходит на кухню через пару минут, включает музыку на стереосистеме, берёт нож и начинает резать зелёный лук. Мы распределяем задачи между собой, а она каждый раз закатывает глаза, когда я флиртую с ней. Это своего рода симбиоз.

Я кладу руку ей на талию, чувствуя её твёрдые мышцы, и заглядываю через плечо, пока она режет овощи.

— То, как ты держишь этот нож, сводит мужчину с ума, Lieverd.

— Я могу им тебя порезать, — отвечает она с убийственной улыбкой.

Романтика.

Я ухмыляюсь, подпеваю музыке, пока мы накладываем ужин. Открываю фирменное вино мамы и наливаю по бокалу. Усаживаемся на табуреты у стойки и приступаем. Если бы я оценивал еду, то дал бы шесть из десяти — нам обоим есть куда расти. Но компания компенсирует всё.

Закончив, я поворачиваюсь к ней. Наш следующий разговор не терпит неопределённости или игр. Речь идёт о жизни, смерти и будущем, и мне нужно, чтобы она приняла решение с открытыми глазами. Потому что своё я уже сделал.

— Нам нужно поговорить. — Хорошее начало, но нет смысла ходить вокруг да около.

Залак хмурится, отодвигает тарелку.

— Хорошо…

Я сцепляю руки, чтобы не потянуться к ней.

— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы ты ответила честно, не думая о наших договорённостях или моих чувствах.

Она медленно кивает.

— Я рассказывал тебе о тайном обществе, к которому принадлежу. Но не сказал, насколько оно…испорчено. Приближается «Расплата». Каждые десять лет «Исход» устраивает празднество, где участники могут делать что угодно без страха перед законом. Десятый год — завтра. — Челюсть напрягается при одной мысли об этом.

Моё первое посещение навсегда осталось в памяти как напоминание о том, что этот мир состоит из чёрного и серого.

Она скептически хмурится.

— Должно быть, поэтому Сергей в последнее время ведёт себя как ещё больший мудак. Почему я никогда об этом не слышала? Ни в новостях, ни в слухах — ничего.

— Мы контролируем всё, — объясняю я, как будто этого достаточно, чтобы описать уровень коррупции в этой стране.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Ты планируешь… участвовать?

— Нет-нет. Я? Пожалуйста. Я могу делать это в любой день. Мне не нужен для этого праздник. — Я усмехаюсь. — В горах есть дом, где будет проходить вечеринка. Как старейшина, я обязан присутствовать. Мне нужно привести с собой гостя — не путай с «свиданием», потому что свидание подразумевает, что ты выйдешь оттуда невредимой. Вот почему нам нужно поговорить.

Я говорил, что возьму её любой. Говорил, что буду ждать её всю жизнь. Был терпелив, давал ей всё, что ей нужно. Но я хочу её больше всего на этом скучном свете.

Быть просто друзьями — пытка. Я хочу, чтобы она была в моей постели каждую ночь, чтобы ночи были теплее, а утром я просыпался рядом и знал, что она всё ещё со мной. Однажды я смогу целовать её при каждой встрече. Прикасаться к ней при каждом удобном случае. Я хочу всего, но мне нужно, чтобы она тоже этого хотела.

Я не стал бы вести её на «Расплату», если бы не отчаянно нуждался в том, чтобы она осталась со мной навсегда. То, что произойдёт там, не для слабых. Какой бы сильной ни была Залак, она может не выдержать ужасов, которые творятся в тех горах. Я сам едва справляюсь.

Люди превращают других в игрушки для своих низменных развлечений. Никакой элегантности, никаких приличий. Чистый разврат без причины. Кровь без изящества. На одну ночь хищники узнают, каково это — быть богом. И я хочу привести туда свою девушку.

— Прежде чем ответишь, ты должна кое-что понять. — Чёрт, надо было выпить больше вина. — Если ты скажешь «нет», я выдерну с улицы одного из людей Голдчайлда и возьму его вместо тебя. Если скажешь «да», ты навсегда будешь связана с «Исходом». Тебе уже не сбежать. Ты представишь себя как мою добровольную гостью. Навсегда. Понимаешь, о чём я?

Её карие глаза изучают мои. Хотел бы я знать, о чём она думает. Я готов к отказу — потому что она не готова или потому что ещё слишком рано. Вряд ли её сомнения связаны с предстоящим развратом.

Костяшки её пальцев белеют, когда она сжимает ножку бокала.

— Если это завтра, почему ты спрашиваешь меня только сейчас?

— Потому что я считаю, что ты готова услышать этот вопрос. Ты уже не та, какой была в начале. Ты стала силой, с которой нужно считаться, и у меня нет сомнений, что ты превзойдёшь любые испытания.

Залак прошла огромный путь за эти полгода. Она всё так же язвительна, как в детстве, но теперь улыбается, и я слышу её смех почти каждый день. Призрачный взгляд наконец исчез из её глаз, и она больше не живёт одной ногой в Сенегале.

Я дал бы ей месяцы на подготовку, если бы был уверен, что смогу предложить ей это, не боясь, что она сбежит при первой же возможности.

— Ты посвятишь себя мне во всех смыслах. Взамен ты получишь мою защиту на всю жизнь. Любое действие против тебя будет действием против всего Халенбика. Как только мы отправимся в Вейл, пути назад не будет. Так что спрашиваю: хочешь ли ты быть моей спутницей и потерять веру в человечество в процессе?

Она колеблется.

— Я не собираюсь уходить. Я… — Неозвученное «тебя» в её словах я слышу так же ясно.

По крайней мере, человечество её не беспокоит.

— Не думай, что ты мне что-то должна, — говорю я. — Ты уже бесчисленное количество раз спасала мне жизнь. Это бесценно.

— Ты спасал меня столько же раз. Но я не об этом, — осторожно отвечает Залак.

Медленно, очень медленно, она кладёт руку рядом с моей, касается меня без моего побуждения. Дыхание перехватывает, когда она наконец переплетает наши пальцы. Добровольно. По своей воле. А потом оно совсем останавливается, когда она смотрит на меня с тем же благоговейным желанием, что и я на неё.

Она сжимает мою руку.

— Я больше не хочу жить прошлым, Матис.

Эта женщина не могла бы быть идеальнее, даже если бы старалась. Улыбка озаряет моё лицо, и я поднимаю бокал.

— За будущее.

И за тот ад, который начнётся завтра.

Глава 14

Залак

Во что я ввязалась?

Тайные общества? День полной безнаказанности? Это явно выходит за рамки моей зарплаты. Ещё не поздно отказаться. Чёрт, я даже помогла поймать того парня, который стал бы моей заменой, если бы я сдалась.

Но вместо этого я смотрю на своё отражение в зеркале. Сегодня я превзошла саму себя. Дежавю пугает.

Когда я вернулась в свою комнату, на кровати меня ждал новый наряд. На этот раз — красный лехенга с замысловатой золотой вышивкой и кремовый топ-бикини. К нему подобрали филигранное ожерелье, серьги и браслеты. Мои тату снова на виду, но на этот раз у меня полная свобода движений, а под юбкой — шорты.

После почти восьми месяцев работы здесь Матис наконец понял, что я предпочитаю функциональность моде — хотя бегать или карабкаться в этом наряде будет сложно.

С тяжёлым вздохом я накидываю пальто и спускаюсь вниз, где Матис разговаривает с Сергеем у гольф-кара.

Меня бесит, что они оба знают мою слабость, и теперь мы разъезжаем, как дети. Я безуспешно пыталась побороть это весь последний месяц. Вместо этого я научилась точно определять свои триггеры, так что лимузины и спорткары по-прежнему в списке — очень дорогой способ справляться со страхом.

Матис окидывает меня таким горящим взглядом, будто я и так голая. Он самый потрясающий мужчина, которого я когда-либо встречала — внутри и снаружи. Рядом с ним я чувствую себя… замеченной. Так, как не могу описать. Он остался, несмотря на все мои тёмные стороны, и я поняла, что не хочу это терять. Куда бы он ни пошёл — я последую. В этом нет сомнений.

Я вижу теперь: я нужна ему так же, как он мне.

В его глазах вспыхивает возбуждение.

— Готова, Lieverd?

Я нервно фыркаю.

— А ты?

— Абсолютно, блять, нет.

Отлично.

Я криво улыбаюсь, пока Сергей садится за руль.

— Похоже, ты подхватил простуду, — говорю я, давая ему жалкий повод отказаться от вечера. — Не хотелось бы, чтобы ты заразил своих приятелей.

— Если бы грипп мог убить некоторых из них… — бормочет Матис, затем приковывает меня взглядом, без слов напоминая, что выбор всё ещё за мной.

Я сглатываю.

— Я понимаю последствия и хочу пойти.

Ложь. Я не уверена, что полностью осознаю, на что подписалась. Но знаю, что это значит — посвятить себя такой жизни.

Он протягивает руку, и я без колебаний беру её. Этот простой жест заставляет его улыбаться до ушей, будто мы не идём в ад, а он просто ребёнок, держащий за руку свою симпатию. Он помогает мне сесть в карт, как настоящий джентльмен, затем Сергей заводит моторчик, и мы мчимся по территории к ангару.

— Есть шанс, что Голдчайлд знает о сегодняшнем вечере. Он может увидеть в этом возможность атаковать наши фабрики. Удвойте патрули и поставьте всех на дежурство. Оставь людей, которые должны были лететь с нами, охранять поместье — включая тебя, Сергей, — говорит Матис.

Простите?

Мы с начальником безопасности резко поворачиваемся к нему.

— Это оставит тебя без защиты, — возражаю я.

Сергей хрипло соглашается.

— Ты будешь со мной, — отвечает Матис.

— Как гостья. — Я указываю на свой наряд. — Я не одета для драки, и ты сам сказал, что оружие запрещено.

Его взгляд падает на рюкзак со снайперской винтовкой, который я взяла с собой.

— На месте будет охрана, а Сергей мне нужен здесь, если что-то пойдёт не так. Голдчайлд не настолько туп, чтобы атаковать мероприятие.

Я скриплю зубами, и, кажется, русский делает то же самое.

— Мы можем выделить двоих для полёта с вами, — говорит он.

— Двоих, или ты не сядешь в вертолёт целым, — угрожаю я. Никто из нас не видел периметр и не знает уровень безопасности там. Слишком много рисков и неизвестных переменных.

— Не пугай меня такими перспективами. — Он усмехается. — Когда ты так говоришь, у меня нет выбора, кроме как согласиться.

Сергей хватает телефон и отдаёт приказы тому, кто на другом конце провода. Я вздрагиваю, когда рука Матиса ложится мне на колено. Его единственное объяснение — подмигивание. Тепло разливается по моему изголодавшемуся по ласке телу, но я смотрю вперёд — у нас есть зрители. Он становится смелее с прикосновениями, и это сводит меня с ума, потому что я просто хочу, чтобы он обнял меня и засыпал лаской, но не могу заставить себя попросить.

В ангаре Матис занимает место пилота, а настоящий пилот садится рядом в качестве второго. Обсуждение мер безопасности не заканчивается, даже когда мы уже в вертолёте. Двое мужчин, которых отправили с нами, достаточно опытны, чтобы вносить полезные предложения, но в основном молчат, пока мы с Матисом говорим о Голдчайлде.

Голдчайлд становится беспокойным, а значит — более жестоким. Сегодня утром он устранил одного из наших «стиральщиков». Мы думали, его план — убрать босса и поглотить операцию Матиса, но теперь ясно: он хочет сжечь всю организацию дотла.

Все ставки сняты, и теперь у нас карт-бланш на людей Голдчайлда — или, как называет их Матис, «мишени для тренировки».

Полёт занимает меньше часа, и к его концу он выглядит так, будто готов развернуться и рискнуть гневом общества. Это не вселяет уверенности. Деревья клонятся от ветра, листья дрожат, когда мы снижаемся, и я вздрагиваю при посадке.

К неудовольствию Матиса, я выхожу сама и расстёгиваю пальто — странно тёплая ночь уже покрыла спину испариной. Лунный свет отражается от вертолёта. Когда лопасти замедляются, сквозь деревья пробивается музыка, смех и… плач. Я всматриваюсь в лес, прислушиваюсь к птицам или насекомым, но слышу только далёкие стоны.

Оглядываюсь на Матиса, чтобы понять, не показалось ли мне. Но он не удивлён этим зловещим звуком. Даже двое мужчин и пилот остаются невозмутимыми.

Отлично. Возможно, сегодня мы все умрём.

Дрожь пробегает по спине, но я подавляю её. Слишком поздно отступать.

— Не хочу пугать, — начинает Матис, успешно пугая, — но тебе нужно надеть это.

Он поднимает что-то похожее на чёрный галстук, и я отступаю. Мои сомнения насчёт этого вечера удваиваются. Я не хочу отказываться, но и идти вслепую тоже.

— Зачем?

По его лицу пробегает тень.

— Что бы ты ни видела во время службы… настоящие монстры — дома. Надень повязку. Пожалуйста.

Только из-за боли в его глазах я не протестую. Глубоко вздохнув, киваю. Он не расслабляется, но тут же завязывает повязку, погружая меня в полную темноту.

Холод прилипает к моей липкой коже, пока я пытаюсь сориентироваться. Я доверяю Матису во всём, что не касается его личной безопасности. На что только не пойдёшь ради этого мужчины.

— Ждите у дома, — приказывает он охранникам, затем кладёт руку мне на поясницу, переплетает пальцы и ведёт меня через лес.

Лёгкие сжимаются от потери зрения, одновременно душат и обостряют меня. Все остальные чувства усиливаются с ростом адреналина. Звуки вечеринки становятся ближе, холодный воздух обжигает ноздри, заставляя замечать то, что иначе пропустила бы. Даже доверие к Матису не делает мои шаги увереннее — идти в этот хаос с полной самоуверенностью было бы идиотизмом.

Когда мы приближаемся, до меня доносится новый звук.

Я замираю.

— Почему люди стонут, Матис?

Его горячее дыхание касается моих волос, и я вздрагиваю.

— Удовольствие и боль идут рука об руку.

Я резко поворачиваю голову к нему, хотя ничего не вижу.

— Что это значит? — И главное: это касается меня?

— Мы не будем участвовать в этих развлечениях.

Я напрягаюсь.

— Нам нужно участвовать в чём-то?

— Да.

Я срываю его руки с себя и стаскиваю повязку. Если я буду участвовать в этом дерьме, он должен был предупредить заранее.

— Хватит загадок. Говори прямо сейчас, Матис, или, клянусь богом…

Он переминается.

— У тебя два варианта: присоединиться или быть принесённой в жертву.

— Что?

— Ты можешь либо выполнить задание, которое я дам, чтобы доказать, что достойна быть с нами, либо умрёшь.

Что за больная хрень? Разве я не доказала этим людям свою ценность, охраняя Матиса? Разве я убила недостаточно людей ради них?

— Зачем ты привёл меня сюда, Матис?

— Потому что хочу, чтобы ты была в моей жизни, и таковы правила. Ты должна доказать, что принадлежишь мне, иначе тебя сочтут слабым звеном.

Я закрываю лицо ладонью и считаю до десяти.

— Как?

Он глубоко вдыхает.

— Ты уже делала это раньше. Ты справишься.

Снова туманные ответы. Я взвешиваю варианты. Матис не стал бы держать меня в живых и проводить со мной столько времени, если бы ожидал, что меня принесут в жертву. Он поступит правильно. Каким бы ни был этот «правильный» поступок. И я готова на всё ради наших отношений, чтобы доказать ему свою преданность без лишних слов.

Каждое утро я принимаю возможность смерти, вставая и подставляясь под пули. Единственное отличие сегодня — моя судьба в его руках больше, чем в моих.

Не решаясь, я снова завязываю повязку. Я рискну всем ради него. Это не изменилось. Если это нужно доказать — пусть будет так. Он терпеливо ждал, пока я встану на ноги, и теперь я знаю, каким хочу видеть своё будущее.

Воздух между нами напряжённее, чем раньше, и лёгкий металлический привкус крови касается горла.

Вдали раздаётся мужской смех, затем ещё один душераздирающий вопль, заставляющий нервы содрогаться. Чем ближе мы к дому, тем отчётливее звуки.

Мы резко останавливаемся. Слышу, как один из наших передаёт что-то Матису. Раздаётся щелчок замка, скрип, лёгкий стон. Меня снова тянет снять повязку, но что-то подсказывает: лучше не знать. Блаженное неведение сейчас — мечта.

Матис ведёт меня вверх по склону. Земля сменяется с мокрой травы на бетон, звуки становятся кристально ясными. То, что я приняла за стоны одного-двух людей, оказалось целой толпой. Пронзительный крик разрывает ночную тишину, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть.

Матис подталкивает меня вперёд, и я понимаю намёк: не показывай слабость.

Он помогает мне подняться по ступеням, и мы останавливаемся перед охранником у входа — я вижу только кончики его ботинок под повязкой.

«Двое у входа», отмечаю про себя.

Что-то пищит, охрана пропускает нас. Звуки бьют одновременно, и требуется усилие, чтобы не сжаться. Здесь пахнет кровью и сексом. Запах застревает в горле, волна тошноты накатывает на меня. Кажется, армия не подготовила меня к тому, что будет дальше.

Матис подталкивает меня дальше. Я вижу только пол под ногами — дерево, ковёр, винтажный половик. Мысленно считаю шаги и повороты. Он ведёт меня вниз по лестнице в подвал, где рёв толпы отражается от стен. Люди кричат, свистят, освистывают. Знакомое ощущение бежит по коже, поднимая волосы на затылке. Это звучит как…

Матис развязывает повязку на последней ступени, и передо мной открывается хаос. Мои губы размыкаются. Это не подвал — это бункер. Высокие потолки, бетонные стены, неподвижные лампы, несмотря на безумие вокруг.

Это бойцовская яма.

Я поворачиваюсь к Матису, но на меня смотрит оленьий череп — точнее, эдельхерт. Его рога позолочены, а кость отливает золотом. У каждого здесь маска — чёрная или белая. Только у Матиса есть золото.

В толпе больше чёрных масок, но все разные. Мимо проходит мужчина с драконьей головой, другой — в противогазе, третий — в балаклаве. Есть и женщины, но их мало.

Я замечаю человек восемь с открытыми лицами. Наверное, они такие же гости, как я.

Чёрт возьми, сколько людей притащили сюда что-то доказывать?

Толпа ревёт громче, и моё внимание приковывает помост посреди зала. Один мужчина держит другого в захвате, затем раздаётся щелчок, и тело обмякает.

Крики и вопли. Жажда крови витает в воздухе, выворачивая желудок. Слишком давно я не была в таких местах.

Рука Матиса твёрдо лежит на моей пояснице. Шаги за спиной заставляют меня обернуться, готовая встать перед ним, но я замираю, когда перед нами появляется другой мужчина в золотой маске.

Он кивает Матису, тот отвечает тем же. Безмолвное понимание, которое я не могу расшифровать. Затем мужчина слишком долго смотрит на меня и уходит наверх, будто ничего не произошло.

— Хочешь узнать своё задание?

Я резко поднимаю голову. Его жуткая маска скрывает эмоции.

Из центра зала раздаётся боевой клич.

Он хочет, чтобы я сражалась.

Я сглатываю.

— Когда?

Он проводит пальцем по моей щеке.

Матис укрепил мою силу за эти месяцы — физически и морально. Даже перед лицом смерти в ринге я сделаю это ради него. Потеряю всё.

Моё согласие — не только для него или общества. Это шанс доказать себе, как далеко я ушла от той, кто дралась ради кайфа и денег. Теперь есть нечто большее, и я намерена быть частью этого.

— Как только будешь готова, — отвечает он.

— Веди.

Хотя мне хочется схватиться за него и искать утешение в его прикосновениях, я позволяю ему вести нас через толпу к другой двери, ведущей вниз. Он открывает раздевалку, и я осторожно вхожу. Она похожа на другие подпольные клубы, но чище.

На скамье в центре — сумка со всем необходимым: капой, бинтами, даже одеждой. Я поднимаю спортивный лифчик одним пальцем.

Простой, чёрный, моего размера.

Я сверлю взглядом Матиса и его маску. Он продумал каждый шаг и рассчитывал на моё согласие. Что было бы, приведи он того парня Голдчайлда? Он стоял бы здесь или был одним из криков наверху?

Мне не нравится, что он не сказал всего заранее, но я понимаю почему. Я бы не спала, думая о предстоящем, и вернулась в прошлое, где жаждала драки ради адреналина. Если бы был выбор, я бы попросила поступить так же.

Он сокращает расстояние между нами, касается моей щеки.

— Ты можешь подготовиться здесь. Тебя не побеспокоят. Мне нужно кое-что организовать, за тобой придут, когда будет время.

Его голос хриплый, в нём нет сомнений. Он не держится за меня, будто это последний раз. Скорее, его нежность — послание.

— Я верю в тебя, Lieverd.

Я киваю, но хватаю его за запястья, будто не хочу отпускать. Мы стоим так, будто прошли часы, а я смотрю на его скрытое маской лицо. Когда он уходит, тишина становится оглушительной.

Собрав волю в кулак, я начинаю готовиться. Бинтую руки, разминаюсь.

Мысли пытаются утащить меня в прошлое, но я остаюсь в настоящем. Та была другая жизнь. Теперь у меня есть опора и тот, кто заботится обо мне. Но, чёрт, как же волнительно.

Через полчаса в дверь стучат.

— Они готовы.

Сердце бешено колотится. Прилив адреналина опьяняет. Звон в ушах, мышцы напряжены. Тревога притупляется под нарастающим возбуждением.

— Минуту, — кричу я.

Осторожно достаю из сумочки свои жетоны и подвеску Гаи. Золотая монета холодна на губах, и на секунду мне кажется, будто она всё ещё дома, ждёт меня. Бросив взгляд на жетоны, я убираю их в сумку и прячу в шкафчик.

Ловлю своё отражение и почти не узнаю. Раньше, глядя в грязные зеркала подпольных клубов, я ненавидела то, что видела. Но сейчас в груди поднимается что-то вроде гордости. На мне мышцы, кожа сияет, в глазах — свет.

Вставляю капу, распахиваю дверь. Мужчина в чёрной маске ждёт у стены. Гул толпы усиливает мой настрой, когда мы выходим в зал.

Сегодня я убью человека.

Может, даже улыбнусь.

Сломаю кости, пролью кровь. Но живым выйду только один.

Моя мать хотела сына, но получила нечто худшее.

Меня.

Дверь открывается, рёв толпы бьёт в уши, поднимая меня на три метра вверх. Маттис выходит на помост и поднимает руку. Вмиг воцаряется тишина.

Я стою у входа, изучая толпу. Напротив — мужчина, которого я заметила раньше. Один из гостей. Он выше шести футов, жилистый. Наши взгляды сталкиваются, мы оцениваем друг друга.

— Ещё двое наших гостей войдут сегодня в ринг. Один выживет, — гремит голос Матиса. — Добыча станет охотником, и единственный дар — их жизнь. В «Исходе» выживают сильнейшие, и выживание — наш главный инстинкт. — Я представляю его ухмылку под маской. — Но разве не День Расплаты? Разве мы не хотим зрелищ?

Толпа ревёт.

— В знак признательности за уровень гостей, победитель получит четыреста тысяч долларов.

Мурашки бегут по коже, я сверлю взглядом босса. Сколько ещё он от меня скрывает? Разве выжить — недостаточная награда?

И что, чёрт возьми, мне делать с четырьмя сотнями? Я живущая в доме охрана, чей транспорт — собранный мной мотоцикл. Ладно, половину — Эми, половину — семье Ти-Джея. Им нужнее.

Матис указывает на моего противника.

— Справа — Джастин Макмиллан. — Толпа реагирует вяло. — Он годами пытался присоединиться к нам. Сегодня он докажет, достоин ли «Исхода».

Жалкие аплодисменты, должно быть, вдохновляют Джастина — он самодовольно смотрит на меня, выпячивает грудь и подходит к Матису. Ох, да ладно. Сколько таких наглецов уже бросали мне вызов только из-за роста и того, что у меня есть вагина.

Этот красавчик не видел войны. Сомневаюсь, что убивал. Но он достаточно ловок, чтобы быть угрозой. Осталось выяснить, оправдана ли его самоуверенность.

Матис снова поднимает руку, заглушая редкие крики поддержки новичка.

— Слева — моя гостья. — Пауза для эффекта, все смотрят на меня. — Смертельный Скорпион.

Ни криков, ни свиста. Мёртвая тишина. Такое бывало — мало кто ожидал увидеть женщину в ринге. Тем более против мужчины.

Я иду вперёд, не сводя глаз с Джастина. Люди расступаются. Их маски безлики, шёпот скользит по мне.

Самоуверенность сходит с его лица, плечи напрягаются, когда он рассматривает меня. Наконец Джастин видит меня настоящую.

Угрозу.

Глава 15

Залак

От удара голова дёргается в сторону. Кровь стекает с губы и носа, но парню ещё хуже. Удивлена, что он вообще что-то видит сквозь опухшие глаза.

Я бью ногой в живот, одновременно нанося удар по его единственному зрячему глазу. Толпа ревёт, выкрикивая «Смертельный Скорпион», будто это имя божества. Я почти улыбаюсь Джастину — как поэтично.

Его фанаты отвернулись от него. Даже те, кто ставил на него, теперь ликуют при каждом моём ударе.

Когда аутсайдер побеждает, происходит одно из двух: люди либо радуются, либо жаждут крови.

Я набрасываюсь на него, пока он дезориентирован, обрушивая град ударов. Он едва прикрывается, подняв плечи и сжав кулаки.

Мои первые впечатления верны. Он быстр, вынослив и силён. Но на этом всё. Его атаки недисциплинированны, будто он учился драться в уличных потасовках. Но чёртов таракан не падает.

Я рычу от злости, когда его колено впивается мне в живот.

Ловлю его руку, резко дёргаю на себя и использую гравитацию, чтобы повалить его. Зажимаю его голову и торс ногами, выкручиваю руку, пока не слышу хруст. Он кричит и впивается зубами мне в ногу, как животное.

О, хочешь по-грязному? Хорошо.

Я снова дёргаю руку, заставляя его разжать челюсти, разворачиваюсь и бью локтем в пах.

Задыхаясь, я вскакиваю на него, мы бьёмся за доминирование. Но с вывихнутым локтем и раздавленным достоинством он мало что может сделать. Оказавшись сверху, я безжалостно бью по лицу.

Как назойливый таракан, он выводит меня из равновесия. Прежде чем он успевает нанести урон, я оказываюсь на спине, зажав его голову между ног, а его руку — в замке.

Он дёргается. Кусается. Бьётся. Делает всё, чтобы я ослабила хватку. С каждым его тяжёлым вздохом силы покидают его, пока он не может даже дрогнуть. Я держу ещё двадцать секунд, затем встаю и со всей силы бью каблуком по его горлу. Связки рвутся под давлением.

Я не собиралась душить его десять минут. Сломать глотку — лучший вариант. Он уже мёртв.

Я глуха к рёву толпы, но это не мешает мне впитывать энергию победы.

Смотри, мама. Это твой любимый сын.

Я плюю на труп и ухожу с помоста, бросая взгляд на Матиса. Представляю его безумную ухмылку под маской, и от этого победа слаще.

Раздевалка не изменилась. Я иду в душ, смываю кровь и пот, морщусь, когда горячая вода касается ран на лице. Кровь ещё течёт, когда я выключаю воду и заворачиваюсь в полотенце. Распахиваю дверь резко, на случай если кто-то за ней.

Так и есть.

Но он не угроза.

Оленья маска лежит на скамье, а не на его голове.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, направляясь к сумке за одеждой. Если бы не армия, переодеваться перед Матисом могло бы довести до инфаркта. Но сейчас я на грани лихорадки от того, как он на меня смотрит.

Воздух между нами такой густой, что пуля не пролетела бы. Хочу убедить себя, что это игра воображения, но огонь внутри знает правду.

— Ты забыла забрать приз. — Он улыбается. Без лукавства или скрытого смысла. Его голос тих, глаза горят.

Я ухмыляюсь, игнорируя боль в щеке, надеваю под одежду шорты.

— Мне не нужны твои деньги. Оставь их себе или отдам Гае, Ти-Джею и другим.

— Я не говорил, что приз — деньги.

Я замираю с топом в руках.

— Тогда что?

— Оденься сначала.

Прищурившись, киваю. Поворачиваюсь к нему спиной, пока не оказываюсь полностью одетой, с пластырем на лбу и заплетёнными волосами.

— Ну? — смотрю на чёрную коробку в его руке.

Он бросает её, я ловлю на лету. Бархатный футляр, меньше ладони. Это… коробка для украшений?

Медленно открываю крышку и резко вдыхаю. Большой изумрудный бриллиант в золотой оправе с россыпью мелких камней. Ослепительно.

Уверена, Джастин не оценил бы выигранное обручальное кольцо…

Я поднимаю взгляд на Матиса и чуть не ахаю, видя его на одном колене.

— Выходи за меня, Залак. Сделай меня цельным.

Вся замираю. Хочу сказать «да». Кричать это, потому что так и должно было закончиться.

Но часть меня сомневается, готова ли я. Сегодня я сделала шаг, согласившись прийти сюда, зная последствия. Романтический подтекст моего согласия мне тоже ясен.

Все здесь видели моё лицо и знают, что я пришла с одним из их лидеров. Я сознательно рисковала жизнью. Нет сомнений в том, какую клятву я дала ему и его организации, хладнокровно убив человека.

Я готова рисковать жизнью ради него. Я шла на это вслепую, чтобы доказать свою преданность.

Так почему я останавливаюсь перед ярлыком с кольцом? Отсутствие физической близости за полгода не должно иметь значения — его это явно не беспокоит.

— Я не тот человек, в кого можно безрассудно влюбиться, — говорю я, давая ему шанс передумать.

— Я мог бы быть на шесть футов под землёй и всё равно ходил бы по загробному миру рядом с тобой. Мне нечего в тебе менять. Ты — та самая, Lieverd.

Я моргаю, сдерживая слёзы.

— Должно быть. Никто не идеален.

Но он — да.

— Ты ближе всех к этому. И всё равно я люблю даже твои неидеальные части.

Позволяю ему взять мою руку и коробку. Я никогда не встречу такого, как он. Такого терпеливого. Он видел все мои осколки и всё равно смотрит, будто я прекраснейшее, что он видел.

— Выходи за меня. Никто, кроме тебя.

Мой первый кивок неуверенный. Второй — твёрже. Третий — с энтузиазмом.

— Да. — Я задыхаюсь от слёз, опускаюсь перед ним на колени. — Да, да, да. Я выйду за тебя.

Его улыбка заставляет сердце расти. Всё тело дрожит, когда он надевает кольцо. В следующий миг наши губы сливаются, руки исследуют друг друга. Весь мир — это он. Его прикосновения, запах, его поцелуй, будто я — лекарство, которое он искал.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, будто он — мой воздух. Он кусает мою губу, я стону. Его рука на моей талии — единственное, что не даёт упасть. Я тянусь к его штанам, он — к моей юбке.

Его резко отрывают от меня, прежде чем я успеваю расстегнуть ремень. Я падаю вперёд, боль пронзает лицо, я заваливаюсь на бок.

Стону, открываю глаза, звон в ушах заставляет морщиться. Пытаюсь подняться на локти, мир плывёт. Три размытые фигуры в масках.

— Голдчайлд передаёт привет.

Кулак бьёт меня в щёку, я падаю назад. Воздух вырывается из лёгких, когда они пинают меня в живот. Сгибаюсь, пытаюсь вдохнуть, мир кружится. Пронзительный звон оглушает, я не слышу собственного крика.

С каждой попыткой встать становится хуже. Сдерживаю рвотные позывы, но не могу сориентироваться.

— Матис.

Перед глазами — белые и чёрные точки. Звон медленно стихает, голова кружится. Всё тело умоляет лечь и закрыть глаза.

— Маттис, — повторяю я.

Тишина.

Морщусь, протираю глаза, пытаясь избавиться от пелены. Мир проясняется.

Комната пуста.

Нет.

— Маттис! — кричу я, поднимаясь.

Выбегаю в коридор, оглядываюсь.

Его взяли.

Глава 16

Залак

Блять.

Пиздец. Пиздец. Пиздец.

Я спотыкаюсь о собственные ноги, врываясь обратно в комнату, чтобы схватить телефон из сумочки. Голова кружится, буквы на экране двоятся. С трудом набираю номер Джоша — одного из парней, приехавших с нами.

— Алло, — раздаётся хриплый голос в динамике.

— Голдчайлд забрал Матиса, — задыхаюсь я, опираясь на стену и шатаясь по коридору.

— Что? Блять. Где? — либо Джош, либо Эйден шипит кому-то рядом: — Голдчайлд схватил Халенбика.

Я останавливаюсь, чтобы проверить локатор Матиса на телефоне. Никогда ещё не была так благодарна, что он вживил себе чип, как собаке, на случай таких ситуаций. Вглядываюсь в экран, пытаясь понять, куда движется эта крошечная точка на карте. Господи Иисусе. Сколько же я была без сознания, если они уже на дороге?

— В сторону Денвера.

Коридор изгибается и плывёт перед глазами, пока я бегу вперёд, пытаясь вспомнить путь из этого дурдома. Лицо пульсирует от боли. Рёбра ноют. Я чертовски вымотана и хочу, чтобы Матис был рядом.

Ладно, думай, Залак. Нам нужен план, а мне — чтобы этот туман наконец рассеялся в моей башке.

— Одному из вас — взять мой рюкзак из вертолёта. Затем найти нам грёбаную машину.

— Быстрее будет лететь...

— Мы не знаем, куда его везут. Да и слишком шумно. Сделайте, как сказала. Встречаемся у входа через пять.

Если я вообще смогу выбраться отсюда. Если нет — они могут убить Матиса, и...

Паника сжимает горло, но я изо всех сил заталкиваю её поглубже. Десять лет своей жизни я готовилась к таким ситуациям. Эмоции — вот что убивает людей на задании. Если я облажаюсь, Матис умрёт. Всё просто.

— Но...

Я бросаю трубку, не дав им потратить мои силы. Прислонившись к стене, позволяю себе двадцать секунд отдыха: закрываю глаза, сосредотачиваюсь на дыхании, очищаю разум. Ни больше, ни меньше.

Блять...Ненавижу лезть в такое дерьмо вслепую. В переносном смысле. И особенно — в прямом.

Когда открываю глаза, дезориентация почти прошла, и кажется, я уже не упаду в обморок и не вырву. Добираюсь до лестницы, ведущей из бункера.

Никто не обращает на меня внимания. Спотыкаюсь, заметив на полу мужчину с перерезанным горлом. Раздаётся волчий свист, отвлекающий меня. Поворачиваюсь и вижу двух людей, трахающихся у стены.

Я всё ещё не понимаю: есть ли другой выход из бункера, через который утащили Матиса, или они просто надели на него случайную маску и поднялись по этой лестнице.

Взлетаю по ступеням и оказываюсь в кабинете. Окидываю взглядом сдвижной книжный шкаф, скрывающий вход в бункер, трясу головой и бегу к выходу. Держусь ближе к стене — на случай, если ноги подкосятся. Вокруг всё те же звуки: крики, стоны, смех, музыка.

Пытаюсь вспомнить подсчёты, которые вела в полубессознательном состоянии. Сколько шагов до каждого поворота? Где менялось покрытие пола? Нужно просто повторить путь в обратном порядке.

«Налево», — решаю, добежав до развилки.

Пульс бьётся в висках. Сквозь туман в голове меня преследуют мысли о том, что может сейчас происходить с Матисом. Я не могу потерять и его. Я недостаточно сильна, чтобы оправиться от такого удара так скоро после того, как едва собрала себя по кусочкам.

Несусь вперёд, следя за полом. Не решаюсь заглядывать в комнаты, но капли крови на полу видны отчётливо. Останавливаюсь, чтобы глянуть в окно и убедиться, что двигаюсь в верном направлении, но это бесполезно.

Продолжаю бежать, сворачиваю в разные стороны и наконец оказываюсь в главном холле. Чья-то рука хватает меня за плечо, когда я распахиваю входную дверь. Резко оборачиваюсь к этому идиоту.

Подражатель из «Людей в черном» усмехается, будто я пытаюсь сбежать из тюрьмы. И, судя по всему, что я уже успела понять об этом месте, так оно и выглядит.

— Возвращайся внутрь. Ты не...

— У нас, блять, ЧП.

Он тупо смотрит на меня.

— Ты не можешь уйти без разрешения...

У меня нет времени на это дерьмо.

— Они похитили Матиса Халенбика. Так что у тебя есть пять секунд убрать руку, прежде чем я решу, что ты — их сообщник.

Он переглядывается с двумя другими охранниками у двери.

— Этого не может быть...

Я делаю шаг вперёд.

— Я похожа на шутницу? Если он умрёт, я найду тебя и сделаю брелок из твоих кишок. У тебя две секунды. Тик-так.

Один из мужчин хрипло буркает что-то, и хватка ослабевает. Я вырываюсь и вылетаю из дома, сразу замечая двоих людей Халенбика. Джош держит мой рюкзак, а Эйден заводит двигатель украденного внедорожника.

Джош оставляет пассажирскую дверь открытой и забирается на заднее сиденье. Я прыгаю внутрь и начинаю сыпать указаниями, куда ехать. Точка на экране продолжает двигаться, набирая пугающую скорость.

Звоню Сергею, чтобы доложить о ситуации — и о его собственной, ведь Голдчайлд ударил по одному из наших складов.

Как только мы выезжаем на шоссе, по которому мчатся и они, мне остаётся только следить за экраном. Снайперка собрана, а в машине — больше оружия, чем нужно целому отряду.

Из бардачка что-то гремит, и я замираю.

Пульс пропадает.

Лёгкие сжимаются.

Кровь стынет.

Всё наваливается разом:

— шуршание шин по асфальту,

— рёв мотора,

— ветер за окном.

Машина.

Я в машине.

Впиваюсь ногтями в сиденье.

Я села внутрь. Не задумываясь.

Я здесь.

Я смогла.

Дыхание перехватывает от осознания. Чем больше думаю о том, где нахожусь, тем сильнее задыхаюсь в этой металлической ловушке. Любой может расстрелять нас...

— Они свернули, — голос Джоша вырывает меня из мыслей.

Сосредотачиваюсь на телефоне, прикреплённом к панели.

Да. Матис.

Некогда думать о собственных страхах. Сергей с людьми — минимум в часе езды, да и у них свой ад. Подкрепление доберётся только на вертолёте, а это не самый тихий транспорт. Мы — его единственный шанс.

Быстро нахожу в контактах техничку Матиса, с которой уже говорила сегодня. Мэдди поднимает все адреса в районе, куда они направляются, и пытается сузить локацию. Они петляют по проселочным дорогам — видимо, чтобы избежать камер.

Она присылает схемы местности, где они остановились. Это комплекс.

Мы останавливаемся в отдалении, чтобы не привлекать внимания. К тому времени, как мы добираемся туда, Сергей с подкреплением будут через 20 минут, а значит, нам троим нельзя врываться с оружием — рискуем жизнью Матиса.

Идём по карте Мэдди, спускаясь с горы.

Дрожь пробегает по спине — от адреналина и холода. Хоть погода и теплее обычного, сырость пробирает до костей.

И конечно, я делаю это в пышной юбке и каблуках.

И забыла куртку.

Типичный Матис — устроить так, чтобы я была одета не по обстановке.

Стиснув зубы, ломаю каблуки о дерево, срываю лехенгу и остаюсь в шортах. Бреду по лесам Колорадо.

Если мы оба выживем — я убью его сама.

Мы замираем по команде, когда выстрел эхом разносится по лесу. Переглянувшись, бросаемся к комплексу.

Волосы на затылке встают дыбом. Я ускоряюсь, поднимая тучи пыли и опавших листьев. Резко тормозим перед трёхметровым забором, увитым колючей проволокой под напряжением.

Вот же сукин сын.

Ругаясь, обегаю периметр в поисках хоть какого-то обзора. При каждом просвете между деревьями методично поднимаю снайперский прицел.

— Ты удаляешься от...

— Заткнись, — обрываю я Джоша, не дав ему вставить свои пять копеек.

Нам нужна возвышенность, обзор и уход от камер, которые он так «заботливо» не заметил.

Быстрая проверка телефона: Сергей будет через пять минут.

Матис в руках у Голдчайлда уже больше двадцати минут. Первые пятнадцать — решающие. Ждать Сергея нет времени, а лезть на забор бессмысленно — придётся импровизировать.

Взгляд цепляется за вросший в землю валун, затем переключается на виднеющуюся справа территорию. Не утруждая себя объяснениями, перекидываю винтовку за спину, карабкаюсь по корням на камень. Промежуток между земляным откосом и валуном узкий, но мне хватает места, чтобы лечь на живот и установить винтовку.

Прильнув к прицелу, настраиваю его, изучая комплекс. Нужно понять обстановку и решить, смогу ли помочь до прибытия Сергея.

Типичный горный дом с кирпичными стенами и кучей дымоходов. Отличает его лишь обилие складов и гаражей, разбросанных по территории — достаточно далеко от главного здания, чтобы обеспечить приватность.

Мы так и не вычислили, где находится фабрика Голдчайлда. Видимо, «магия» творится здесь.

По территории снуют вооружённые люди, перебегая между постройками. Идеальные мишени.

Эйден передаёт мне рюкзак. Быстро устанавливаю баллистический компьютер на винтовку для повышения точности. Глубокий вдох — и снова в прицел.

— Что видишь? — Джош ходит кругами по периметру.

Игнорирую его.

— Ты там…

— Замолчи, — хрипло обрываю я.

Сердце пропускает удар, когда прицел находит задний двор главного дома. Матис прикован за запястья к столбу у павильона, полуголый. Фиолетово-синие пятна покрывают его бледную кожу. Кровь сплетается в косы в его светлых волосах, стекает по торсу, капает на бетон, как цветущие маки.

Желчь подкатывает к горлу, но я сглатываю. Холодный пот покрывает кожу, когда мужик с пивным животом и кастетами наносит очередной удар.

В глазах темнеет от ярости. Палец дёргается на спусковом крючке — приходится убрать его на предохранительную скобу, чтобы не нажать.

Это не смертельный удар. Матис выживет. Но если выстрелю сейчас — раскрою нашу позицию, и его прикончат.

Достаю телефон из-под одежды, звоню Сергею. Он берёт трубку после второго гудка.

— Эдельхерт на заднем дворе главного дома. Километр от главной дороги. Полтора километра к западу от меня.

— Сколько охраны? — хрипит он.

— Видела двенадцать. Вооружены.

— Будем через три минуты.

В этот момент лысый, истязающий Матиса, поворачивается. Губы искривляются в оскале.

— Голдчайлд здесь.

— У тебя есть выстрел.

Колеблюсь.

— Есть.

— Жди сигнала.

Линия остаётся открытой, пока он отдаёт приказы остальным.

— Эйден, прикрой меня. Джош, двигай на подмогу. У тебя три минуты.

Не проверяя, слушается ли он, сосредотачиваюсь на расчёте выстрела. Нервы сковывают тело — руки дрожат. Пульс бешеный, голова раскалывается, дыхание неровное. Даже новичок в таком состоянии стрелял бы лучше.

Если я облажаюсь — он умрёт.

Если не возьму себя в руки — он умрёт.

Если не справлюсь — годы тренировок и долга пойдут к чёрту.

Закрываю глаза и представляю, будто Ти-Джей рядом: молча инструктирует, держит в курсе всего, что происходит за пределами моего узкого обзора. Когда это не помогает, воображаю, как он сверху наблюдает за мной — с бутылкой пива в руке и той же едкой ухмылкой.

«Эх, Скорп, не потянешь ты этот выстрел», — говорил он каждый раз на дальних дистанциях. «Давай-ка уступи место настоящему мужику. Тысяча триста футов? Да женщине такое не под силу».

Ти-Джей всегда подначивал меня, дразнил до ярости — но его вызовы подкармливали моё упрямство, заставляя доказывать обратное. Ведь эти же слова он бросил мне, когда я поставила рекорд.

«Давай на спор: прибьёшь ублюдка — я неделю стираю твоё бельё. Промажешь — тогда ты. Но предупреждаю, девочка: у меня там кое-что особенно вонючее».

Его бесконечный трёп звучит у меня в голове, пока тело постепенно расслабляется, а я сливаюсь с ритмом собственного сердца.

— Тридцать секунд, — голос Сергея в телефоне.

Проверяю расчёты в третий раз: скорость и направление ветра, высота, влажность, снос пули.

— Двадцать.

Вздрагиваю, когда Матис сгибается от удара Голдчайлда.

— Пятнадцать.

Криминальный босс остаётся на месте, смеётся и размахивает руками.

— Десять.

Вдох.

— Пять.

Выдох.

— Четыре.

Один удар сердца.

Два.

Спускаю курок.

Три.

Грохот выстрела раскатывается по горам, сливаясь с криками и пальбой. Голдчайлд падает.

Я не проверяю, добит ли он. Перевожу ствол с одного на другого, отстреливая тех, кто может приблизиться к Матису. С такой дистанции не разберёшь, насколько точны попадания. Главное — вывести их из строя, чтобы Сергей с людьми могли зачистить территорию.

Крики не стихают минутами. Моя позиция раскрыта, но я не могу сдвинуться — оставлю Матиса без прикрытия.

Как по заказу — шум справа. Рука сама хватает пистолет в кобуре. Эйден на земле отбивается от двоих. Два выстрела: первый в горло высокому, второй в грудь второму. Эйден смотрит на меня, рот открыт.

Возвращаюсь к снайперке, продолжаю стрелять. Меняю магазин, снова стреляю, пока не слышу Сергея:

— Север чист.

— Дом?

— Только заложники и гражданские. Как Эдельхерт?

Осматриваю территорию: тела повсюду, Джош отвязывает Матиса от столба.

— Чисто.

— Хорошо. Оставайся на позиции до отбытия.

— Принято.

Разрыв соединения. На секунду закрываю глаза. Облегчение.

Спасибо, Ти-Джей. Должна тебе выпить.

Продолжаю наблюдать за территорией, направляя людей по рации. Телефон вибрирует — звонок от Джоша.

Хмурюсь. Он на заднем дворе склонился над вторым моим «трофеем», проверяет пульс.

— Что не так?

Джош что-то говорит тому, кто стоит за ним, но в трубке тишина. Поворачиваю оптику — Матис в его куртке стоит над телом Голдчайлда. Несмотря на расстояние, смотрит прямо на меня. В его глазах — гордость, от которой я теряю хватку.

— Какая дистанция?

Тепло разливается по телу от его голоса. Уголки губ ползут вверх. Мельком смотрю на кольцо, затем на баллистический компьютер.

— Тысяча пятьсот два метра, — отвечаю я, прочищая горло.

Он усмехается:

— Залак Бхатия. Бывший сержант 75-го полка рейнджеров. 11 Bravo. Спецназ. Позывной «Скорпион». Два подтверждённых убийства с полутора километров.

Не могу сдержать улыбку, кусаю щёку.

Смотри, мама. Твоя дочь только что вошла в историю.

— Садись в машину, Матис Халенбик. — Я не скрываю торжества. Обручение, личный рекорд,убийство Голдчайлда и поездка на машине — всё за одну ночь. — Хватит быть кошмаром для охраны.

Его смех заставляет щёки гореть:

— Значит, свадьба в горах отменяется?

— Я сама тебя прикончу, если не выйдешь из зоны обстрела.

— Обожаю, когда ты грубишь.

— Вон! — рычу я, распахивая дверь кабинета Матиса.

Горничная и дежурный врач смотрят на меня в недоумении. Я редко раздаю приказы, но если все, кроме Матиса, не выйдут в следующие десять секунд — сорвусь. Мне пришлось ехать отдельно и ждать, пока Сергей не разрешит отбытие.

Я знаю, что он жив.

Знаю, что с ним всё в порядке.

Но мне нужно увидеть его, прикоснуться, чтобы развеять каждый чёртов сомнения.

— Советую послушаться, если не хотите нового трупа, — сухо замечает Матис с дивана.

Врач усмехается, даёт рекомендации (которые тот проигнорирует). Когда мы остаёмся одни, кажется, что дыхание перехватывает. Его лицо — сине-чёрная мозаика: отёки, кровоподтёки, едва видные сквозь них зелёные глаза.

— Зря я прикончила ублюдка, — мой голос звучит из преисподней. Приближаюсь, осторожно касаюсь его кожи. — Надо было притащить его сюда и вынуть все кости при жизни. Смерть — милость по сравнению с тем, что я с ним сделала бы.

Матис хватает меня за руку. Ярость вспыхивает при виде следов от верёвок на его запястьях. Он прижимает окровавленные губы к шраму на моей руке, затем проводит пальцем по кольцу.

— Они не заслуживают места в истории рядом с тобой, Lieverd. Их имена канут в небытие. А твоё — никогда. Я позабочусь об этом.

Целую его, стараясь не причинить боли. Поцелуй превращается в нечто большее — вероятно, ему больно, но он должен понять. Должен ощутить, как он мне дорог. Я не говорю «люблю», но действия — громче слов.

Он тянет меня на колени, затем стонет от боли. Я тут же спрыгиваю, грозно смотрю:

— Никакого секса в твоём состоянии, Матис Халенбик.

Он криво улыбается:

— Зато какой конец.

Эпилог

Матис

Два года спустя

— Советую отпустить меня. Немногие могут разозлить мою жену и остаться в живых, чтобы рассказать об этом. Она...весьма защищающая.

Я смотрю на ствол, направленный мне в лоб, затем киваю на верёвки, привязывающие мои запястья к отвратительно безвкусному складному стулу.

Хотя надо отдать ему должное — место он выбрал отличное, с шикарным видом на город.

Видимо, брат Залак разделяет это мнение, раз вложился в строительство этого комплекса с нуля. Может, стоит заставить совет отказать ему в разрешениях на этот объект, а потом выкупить его у него в качестве миленького подарка для моей прекрасной жены.

— Кстати, не мог бы ты ослабить верёвки? Немного жмёт, а ожоги мне не нравятся.

Плюс, Залак была в хорошем настроении, когда ушла сегодня днём метать топоры с Сергеем. Сомневаюсь, что нынешний поворот событий её обрадовал.

Моя голова дёргается в сторону, когда приклад его пистолета врезается мне в щёку.

— Завали ебало. Ты убил моего отца.

А, ну да. Отпрыск Голдчайлда.

По крайней мере, я думаю, что он его. У них одинаковые сонные глаза и плохие зубы. Честно говоря, мне было плевать, чья у него ДНК. В смысле, кем бы его отец ни был — точнее, ни был — ясно, что этому ублюдку не место на Земле.

Хотя, возможно, он вообще не сын Голдчайлда, раз до сих пор не потребовал операцию, которую я унаследовал от этого покойного уёбка. Но, надо отдать ему должное — благодаря его контрафакту высшего качества я теперь богаче, чем мог мечтать.

Я сплёвываю кровь на пол, стараясь не испачкать одежду.

Он переминается с ноги на ногу, разминает плечи и вновь наводит на меня ствол. Я едва сдерживаю гримасу, когда холодный металл впивается мне в лоб.

— Ты слышал поговорку «На что только не способна женщина, если её задеть»? — спрашиваю я, скрещиваю ноги и откидываюсь на этот чёртов неудобный стул. — У моей жены вспыльчивый характер. И, к твоему несчастью, она стреляет очень метко.

— Последние слова?

Я кривлю губы.

— Да, вообще-то есть. Как насчёт «ДУМАЙ»?

— Что...

Я вздрагиваю, сжимаясь в комок, когда окно взрывается градом осколков. Тёплая жидкость брызгает мне на лицо и пачкает мой новенький, только что сшитый на заказ костюм.

Голдчайлд-младший без всяких церемоний падает на пол заброшенного офиса, а я щурюсь, глядя в теперь уже разбитое окно на соседнее здание в полутора километрах отсюда.

Я отползаю, но вместе со стулом опрокидываюсь на пол, когда ещё четыре окна разлетаются вдребезги.

Похоже, у кого-то очень плохое настроение.

Никакие дёргания и выкручивания не освобождают мои руки. Через минуту я сдаюсь. Что, впрочем, кстати, потому что в этот момент появляется Сергей.

— Рад тебя видеть, старый друг.

Он ворчит в ответ. Вечно он мастер поддерживать беседу.

Верёвки на запястьях ослабевают, он помогает мне подняться, и я начинаю растирать онемевшие руки.

— Миссис Халенбек ждёт внизу, — говорит Сергей, не дожидаясь моего вопроса.

Миссис Халенбек. Как же приятно это слышать.

Вот за что я его ценю. Настоящий пробивной мужик, всегда действует на опережение.

Заметка себе: купить ему и его жене билеты на Багамы на годовщину.

Я подбегаю к новенькому лифту. Двери мгновенно открываются, и я поправляю одежду в зеркалах. Мои губы кривятся при виде четырёх красных капель на белоснежной рубашке.

— Не одолжишь нож? — спрашиваю я, когда мы спускаемся, и металлические двери снова открываются.

Сергей без лишних слов протягивает его мне. Я несколько раз тыкаю в панель управления лифтом, затем проделываю то же самое с наружной, чтобы никто не мог вызвать лифт с первого этажа.

— Это за то, что ты вёл себя как мудак с моей женой, — бормочу я.

Пара тысяч ущерба — не проблема для магната. Но по слухам, он и так вложил в этот проект последнее. Так что пара лишних трат — чем не месть?

Залак стоит посреди недостроенного холла, винтовка за спиной, руки скрещены над беременным животом. На ней всё ещё то самое зелёное платье, в котором мы сегодня ужинали в одном исключительно пафосном заведении. Ужин закончился её жалобами на то, что ребёнок давит на мочевой пузырь, и требованием массажа стоп.

Я улыбаюсь ей. Она не отвечает взаимностью.

Дрожь пробегает по спине от её смертельного взгляда. Если бы взгляды убивали, мой труп уже истёк бы кровью.

Сергей, понимая, какой разнос меня ждёт, быстренько сваливает к ожидающему кортежу. Предатель.

— Lieverd, какая неожиданная встреча. — Я целую её в щёку, но это никак не смягчает её взгляд.

— Я говорила тебе не выходить из машины, — сквозь зубы произносит она.

— Я уже говорил, что ты сегодня ослепительна? — подбираюсь поближе и кладу руку на её живот, надеясь, что наша дочь толкнётся и отвлечёт её от того факта, что я — цитирую Залак — «не способен обеспечить собственную безопасность».

— Даже не начинай, Халенбек. У меня опухли лодыжки, болит спина, и я очень хочу в туалет.

В наших отношениях нет вопроса «кто в доме хозяин». Вопрос в том, у кого больше ствол.

В конце концов, я здесь для того, чтобы красиво стоять рядом с женой.

— И несмотря на всё это — поправь, если ошибаюсь, — ты всё же выстрелила в здание своего брата пять раз. — Обнимаю её за талию и направляю к выходу.

— Палец дрогнул. — Затем добавляет: — Девять раз.

В том, чтобы твоя жена была твоим «безработным-на-самостоятельном-трудоустройстве» телохранителем, есть много плюсов. Главный — что бы ни случилось, как бы далеко я ни зашёл, она убьёт любого, кто попытается мне навредить.

Разве это не истинная любовь?

Конец.

Благодарности

Если вы дочитали до этого места — спасибо, что были с нами.

А если вы действительно читаете эти строки — давайте перейдём к самому интересному.

Как появилась эта книга, спросите вы? Без понятия. Мы все любим сильных женщин в мужских индустриях, так что я подумала: почему бы не сделать нашу героиню настоящей королевой в мире, где царит мизогиния?

Раз уж я хотела, чтобы она была крутой, ответ был только один.

Так родилась звезда — не мерцающая, а сверхгигант, который вот-вот превратится в чёрную дыру (да, я изучала космос в школе и университете).

Что до Матиса… Я просто бросила себе вызов: написать блондинистого любовного интереса. А то, что он похож на золотистого ретривера, — просто счастливая случайность.

Notes

[←1]

(11B — код пехоты в армии США)

[←2]

«H-Brawn» → «Эйч-Брон» — игра слов: brawn = «мускулы, сила», но в русском «Брон» звучит естественнее как имя и сохраняет намёк на мощь.

[←3]

(пенсионный план в США)

[←4]

Я тысячу раз влюблялся в тебя, дорогая.

[←5]

Я не могу без тебя.

Оглавление

Авина Сент-Грейвс Скорпион

Тропы

Примечание автора

От автора

Триггеры

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Благодарности

Notes

Пожертвовать