Торговцы грезами [Гарольд Роббинс] (fb2) читать онлайн

ГАРОЛЬД РОББИНС Торговцы грезами

ИТОГ. 1938. ПОНЕДЕЛЬНИК

Я выбрался из такси у Рокфеллер-плазы. Даже для мартовской погоды день был слишком ветреным, и полы пальто хлопали меня по ногам, пока я расплачивался с таксистом. Дав ему доллар, я сказал, чтобы он не беспокоился о сдаче, и только улыбнулся в ответ на его изъявления благодарности. На счетчике было тридцать центов. Фыркнув двигателем, машина отъехала.

Я задержался у входа, глубоко вдыхая утренний воздух, свежий и чистый. В эти ранние часы он еще не был отравлен выхлопными газами, хотя автобусная остановка была рядом. В эти минуты ничто не могло испортить мне настроение. Пожалуй, я не смог бы припомнить, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо.

Войдя в здание, я купил «Таймс» в газетном киоске и направился к парикмахерской, расположенной в вестибюле.

Имя Де Земмлер для хорошего парикмахера было скорее символом, примерно тем же, что и Тиффани для ювелира, — двери салона сами плавно распахнулись передо мной. Их придерживал низенький коренастый итальянец, на смуглом лице которого сверкали крупные белые зубы.

— Доброе утро, мистер Эдж, — проговорил он, — сегодня вы рано.

Я взглянул на часы, было только десять.

— Да, Джо, — сказал я, отдавая ему пальто. — Рокко на месте?

— Да, мистер Эдж, он переодевается, выйдет через минуту. — Джо улыбался.

Положив газету на стойку, я снял пиджак и галстук и передал их Джо. Из задней комнаты вышел Рокко и направился к своему креслу. Мне показалось, что Джо ему подмигнул. Рокко улыбнулся мне.

— Вот и Рокко, — сказал Джо, обращаясь ко мне, а затем добавил, уже Рокко: — Седьмой номер.

Подхватив газету, я направился к креслу. Рокко стоял чуть сбоку и улыбался мне. Я уселся, и он набросил на меня простыню, заботливо подоткнул салфетку вокруг воротничка и произнес:

— Рановато ты сегодня, Джонни.

Что-то в его интонации заставило меня улыбнуться.

— Да-а, — протянул я.

— День для тебя сегодня особый, Джонни, — улыбнулся Рокко. — Ты, поди, и заснуть не мог.

— Что правда, то правда, — отозвался я, по-прежнему улыбаясь, — не мог.

Он подошел к раковине, стал намыливать руки и, повернув голову в мою сторону, продолжил:

— Я и сам, пожалуй, не заснул бы, узнав, что получил новую работу с окладом штука в неделю.

Тут я расхохотался в полный голос.

— Полторы штуки, Рок, не хочу от тебя скрывать.

— Что значат пять сотен в неделю по сравнению с такой кучей деньжищ, — сказал он, подходя ко мне и вытирая руки полотенцем, — так, на карманные расходы.

— Тут ты не прав, Рок. Когда взбираешься наверх, встает вопрос не денег, а престижа, — заметил я.

Вытащив ножницы из кармана, Рокко приступил к своим манипуляциям.

— Престиж все равно что небольшой животик, который говорит окружающим, что ты хорошо питаешься. Что у тебя все в порядке. Но в душе-то ты его немного стыдишься. И ловишь иногда себя на мысли, что без животика ты бы выглядел стройнее.

— Лисица и виноград, Рок, лисица и виноград. Мне этот животик к лицу.

Рокко промолчал, только ножницы его позвякивали. Я раскрыл газету. На первой странице ничего, кроме новостей. Скука. Я листал до тех пор, пока не нашел то, что хотел. Это было в разделе светской хроники. Заголовок в две строчки: «Джон Эдж избран президентом компании «Магнум пикчерс». В самой заметке не было ничего оригинального: история компании, кое-что обо мне и, конечно же, упоминание о моем разводе с кинозвездой Далси Уоррен.

— Став шишкой, подумываешь об альбомчике с газетными вырезками, а, Джонни? — наклонившись над газетой, спросил Рокко.

Его слова меня задели. Он будто бы не в газету заглянул, а в мои мозги. Стараясь не подать виду, я выдавил из себя слабую улыбку.

— Не валяй дурака, Рок, я тот же, что и прежде. Только сменил работу, других перемен у меня нет.

— Нет? — буркнул Рокко. — Ты бы видел себя со стороны, когда ты входил: настоящий босс, Рокфеллер.

Я почувствовал некоторое раздражение. Вытянув руку, посмотрел на пальцы, сказал Рокко:

— Позови маникюршу.

Девушка, по-видимому, меня слышала, потому что явилась тотчас же и занялась моими руками. Рокко наклонил немного кресло и начал намыливать мне лицо. Не имея возможности читать, я бросил газету на пол.

Рокко подверг меня всесторонней обработке: бритье, мытье головы, кварцевая лампа, словом, полный цикл. Когда я поднялся из кресла, Джо уже подавал мне галстук. Стоя перед зеркалом, я завязал его самым простым узлом. Затем повернулся к Рокко, сунул руку в карман, выудил бумажку в пять долларов и протянул ему. Он положил банкноту в нагрудный карман с таким видом, будто оказал мне честь, согласившись ее принять. Мы обменялись взглядами, и Рокко сказал:

— Слышал что-нибудь от старика? Какие у него соображения?

— Ничего, — ответил я, — да и наплевать мне на него и его соображения.

— Зря ты так, Джонни, — Рокко с укоризной покачал головой, — он отличный парень, даже если и прижал тебя как-то разок. Он всегда любил тебя чуть ли не как сына.

— Но прижал-то он меня изрядно, правда? — Я слышал агрессивность в своем голосе.

Рокко мягко продолжал:

— Да, прижал. Ну так что? Он уже в возрасте, прибавь сюда болезни, усталость, временами даже отчаяние. Он понимал, что его порох давно весь вышел, — Рокко смолк на минуту, чтобы дать мне закурить, лицо его было совсем близко от моего. — Ну да, он немного рехнулся, и это отразилось и на тебе. Но ты ведь не можешь забыть предыдущие тридцать лет, не скажешь же ты, что их не было, они же были, эти годы.

Его глаза были напротив моих, и в их мягкой глубине светилось чувство симпатии ко мне, если только это не была жалость. Я раскрыл рот, но не сказал ничего. Обойдя Рокко, я надел пиджак, перебросил через руку пальто и вышел.

В вестибюле толпились туристы. Одна из групп, по виду — из глубинки, скучала в ожидании своего гида. Да, эти мужланы с годами ничуть не меняются. Такими же были их лица и тридцать лет назад — жадные, любопытные, с приоткрытыми ртами, готовыми заглатывать любую информацию. Я миновал этих пейзанов, направляясь к холлу со скоростными лифтами, идущими до тридцатого этажа без остановок. Вошел в кабину.

Лифтер глянул на меня и нажал на кнопку тридцать второго этажа, хотя я не проронил ни слова.

— Доброе утро, мистер Эдж, — приветствовал он меня.

— Доброе утро.

Дверь захлопнулась, лифт рванул вверх, и я ощутил комок в горле — скорость была порядочной. Вскоре кабина остановилась, и я вышел.

Девушка-регистратор улыбнулась мне из-за своего столика:

— Доброе утро, мистер Эдж.

— Доброе утро, Мона, — ответил я, шагая по покрытому паласом коридору к своему новому кабинету. Бывшему его кабинету. Но теперь на двери было мое имя: золотые буквы складывались в слова «М-р Эдж». Странно было видеть свое имя на месте его. Я попытался рассмотреть, не осталось ли следов от имени моего предшественника. Нет, следов не было. Чисто сработано, хотя, собственно говоря, вряд ли эта работа отняла много времени. Носи эта дверь ваше имя хоть тысячу лет, хватит нескольких минут, чтобы стереть его бесследно.

Я потянулся к дверной ручке и вдруг замер. В голове мелькнуло: «Бред. Не может быть». Я еще раз вгляделся в буквы. Надпись по-прежнему гласила «М-р Эдж», золотые линии поблескивали. Я тряхнул головой. Все-таки Рокко был прав, тридцать лет из жизни не выбросишь.

Открыв дверь, я вошел. Эта была комната секретарши, мой кабинет — за следующей дверью.

Моя секретарша, Джейн, только что закончила говорить по телефону. Она поднялась со стула, подошла ко мне, приняла пальто и, вешая его во встроенный шкаф, произнесла:

— Доброе утро, мистер Эдж.

— Доброе утро, мисс Андерсен, — я улыбнулся, — не слишком ли мы официальны?

Джейн рассмеялась.

— Но, Джонни, в конце концов ты теперь босс. Приличия обязывают.

— Пусть они касаются кого-нибудь другого, Джейн, только не тебя, — заметил я, проходя в свой офис.

Я чуть помедлил в дверях, как бы проверяя себя, привыкая к своему новому качеству. Помещение было заново отремонтировано, таким я его видел впервые. Я был в студии до вечера пятницы, в воскресенье поздней ночью вылетел в Нью-Йорк, и вот понедельник, утро, и я здесь.

Следом в кабинет вошла Джейн.

— Нравится? — спросила она.

Я огляделся. Кому, интересно знать, не понравился бы офис, сверкающий, как дорогая безделушка? Кабинет занимал угловое помещение, в нем было десять окон, по пять на стене. Две внутренние стены были отделаны деревом. На одной из них находилась огромная фотография киностудии, сделанная с высоты птичьего полета. В другую стену был встроен декоративный камин, с подставкой для дров, решеткой, щипцами, рядом стояли кресла. В кабинете стояли там и тут стулья, отделанные роскошной красной кожей, рабочий стол из полированного красного дерева, также отделанный кожей. Центр стола украшали мои инициалы, оттиснутые на коже чуть другого цвета. Размеры помещения позволяли при желании сыграть в мяч или устроить вечеринку, здесь также можно было найти интимный уголок для приватной беседы.

— Так тебе нравится, Джонни? — Джейн хотела услышать ответ.

Я кивнул:

— Безусловно. — Пройдя через кабинет, я сел за стол.

— Ты еще не все видел. — Джейн подошла к камину и нажала кнопку на стене. Камин повернулся вокруг оси, и его сменили полки бара.

— Недурно, а? — в голосе Джейн слышалась гордость.

— Нет слов.

— Но и это еще не все.

Нажав кнопку, она вернула камин на прежнее место, затем нажала другую кнопку, и сквозь открывшуюся дверь я увидел сверкающую ванную комнату.

— Ну, а как тебе это?

Поднявшись со стула, я подошел к ней и сжал ее в объятиях.

— Я чувствую себя счастливейшим из смертных. Как ты догадалась, что личный сортир — моя голубая мечта?

Джейн смущенно рассмеялась.

— Я так рада, что ты доволен, Джонни, я так волновалась из-за всего этого.

Я отпустил ее, сделал пару шагов и заглянул в ванную. Там было абсолютно все необходимое, включая стойку душа и прочее. Повернувшись к Джейн, я постарался развеять ее тревоги:

— Твоим волнениям конец, детка. Папа доволен.

Пройдя через комнату, я опять уселся за стол. Все-таки мне надо было еще привыкнуть ко всему этому. Когда боссом был Питер, кабинет выглядел просто и старомодно, как, собственно, и сам Питер. Говорят, что интерьер офиса определяется тем, кого видит в своем боссе секретарша. Мне внезапно пришло в голову: неужели в глазах Джейн я такой пижон?

В этот момент в ее комнате зазвонил телефон, она кинулась к аппарату. Со звуком захлопнувшейся за ней двери на меня вдруг навалилось такое чувство одиночества, что стало даже не по себе. Однако за всеми переживаниями от меня не ускользала и комичность ситуации.

В прежние годы, когда я был помощником Питера, моя комната к этому часу бывала уже полна людей, причем говорили все разом, воздух был сизым от табачного дыма, и у каждого в груди было приятное теплое чувство. Я выслушивал их идеи, рассуждения о картинах, о торгах, о рекламе, мы дразнились и издевались друг над другом, ругались, спорили, и весь этот гам создавал атмосферу братства, атмосферу, которую уже не вернешь.

Как это Питер сказал однажды? «Когда ты становишься боссом, Джонни, ты уже не принадлежишь себе. У тебя уже нет друзей, только враги. И если ты вдруг чувствуешь чье-то хорошее к тебе отношение, ты задаешься вопросом: почему? что им от тебя нужно? Ты выслушиваешь их, пытаешься успокоить, но все это впустую. Никогда они не забудут, что ты их босс, и, значит, любое твое слово, твой поступок могут полностью перевернуть их жизнь. Быть боссом, Джонни, это значит быть очень одиноким человеком, очень одиноким».

Тогда я посмеялся над этими словами, и только сейчас начал понимать, что Питер имел в виду. Я все же заставил себя переключиться и занялся разборкой корреспонденции, грудой лежавшей на столе. В конце концов я не искал этой должности. Я взял в руки конверт и замер. Или искал? Мысль эта мелькнула и исчезла. Письмо было поздравительным, как и вся остальная почта. Ничего делового. Видимо, каждый киношник счел своим долгом прислать мне свои наилучшие пожелания и заверения в глубочайшем почтении. Есть в этом нечто любопытное — неважно, любят ли тебя или только скрывают отвращение, при мало-мальски значимом событии твоей жизни люди не упустят случая черкнуть пару строк, чтобы выразить свою преданность. В нашем деле, как в большой семье, где успех или неудача каждого на виду у всех. По объему подобной корреспонденции нетрудно определить, что окружающие думают о твоих перспективах.

Я уже было покончил с почтой, когда вошла Джейн с большим букетом цветов. Я поднял на нее глаза:

— От кого?

Джейн поставила цветы в вазу на маленьком столике и молча перебросила мне белый конвертик. По ее поведению я понял, от кого конверт, — еще до того, как увидел на нем инициалы Д. У. Раскрыв его, я вытащил кусочек плотной белоснежной бумаги, покрытый неразборчивым, но таким знакомым мне почерком. «Ничто так не продвигает тебя к цели, как успех, Джонни, — прочитал я. — Похоже, что я ошиблась». И подпись: «Далси».

Я бросил это послание в корзину для мусора и закурил. Итак, Далси. Сучка. Но ведь я был женат на ней. Да, потому что считал ее красавицей, каковой она и была на самом деле. А еще потому, что она так умела посмотреть на меня, что я ощущал себя первым парнем в мире. Вот каким я тогда был глупцом. Как только я это выяснил, мы развелись.

— Мне кто-нибудь звонил, Джейн?

Я заметил, что Джейн волновалась, пока я читал письмо. Но после моих слов лицо ее просветлело.

— Да, прямо перед твоим приходом. Джордж Паппас, он просил тебя позвонить ему, когда выберешь время.

— Отлично, соедини меня с ним.

Джейн вышла. Джордж Паппас парень что надо. Он был президентом «Борден Пикчерс», я давно знал его. Именно у Джорджа Питер купил крошечный синематограф, когда тот решил заняться производством кинокартин.

Зазвонил телефон. Это была Джейн.

— Я дозвонилась до мистера Паппаса. — Щелчок, и я услышал Джорджа.

— Хелло, Джонни! — Первую букву моего имени он произнес как-то уж слишком мягко.

— Привет, Джордж, — сказал я, — как дела?

— Неплохо, Джонни, а как ты?

— Не жалуюсь.

— Может, пообедаем вместе?

— Слава Богу, хоть кто-то обо мне позаботился, — ответил я, — а то я уже думал, что придется обедать в одиночестве.

— Где встретимся?

Ответ у меня был готов:

— Джордж, ты приедешь сюда. Хочу, чтобы ты посмотрел мой офис.

— Наверное, миленькая штучка, — засмеялся Джордж.

— «Миленькая» не то слово, Джордж, это больше напоминает гостиную роскошного парижского борделя, — отозвался я. — Словом, приезжай, сам увидишь и оценишь.

— В час, Джонни, я буду в час.

Я повесил трубку. Затем позвал Джейн и попросил ее собрать у меня в кабинете всех руководителей отделов. Примерно на это время я их и приглашал. Да к тому же какой смысл быть начальником, если в поле зрения нет тех, над кем начальствуешь?

Совещание длилось почти до часа. Мы не сказали друг другу ничего нового. Выслушав поздравления, я сообщил, что дела нашей компании сейчас не на высоте, что хватит шляться по коридорам, пришла пора заняться настоящим делом, в противном случае все мы окажемся на улице. И тут мне стало смешно. Говорить подобное в офисе, где одна только новая мебель обошлась в пятнадцать тысяч, было глупо, но никто, похоже, не обратил на это внимания. Мне-таки удалось произвести на своих подчиненных впечатление. Перед тем, как закончить, я заявил, что до конца недели рассчитываю видеть на своем столе экономические обоснования деятельности каждого отдела с конкретными предложениями по снижению финансовых расходов. Чтобы выплыть во время кризиса, нам необходимо избавиться от всего лишнего и неэффективного. Затем я отпустил их на обед, и пока они гуськом проходили мимо моего стола, я видел по их лицам, что аппетит я им подпортил, даже за улыбкой они не могли этого скрыть.

Когда последний из них скрылся за дверью, я подошел к стене с камином и попытался нащупать кнопку бара. Ее не было. Пришлось обращаться за помощью к Джейн.

— Не могу найти эти чертовы кнопки, — сказал я ей. Она на мгновение смешалась, затем поднялась со стула:

— Пойдем, я покажу тебе.

Я последовал за ней, запоминая, где именно она касается рукой стены. Когда бар оказался перед нами, я попросил Джейн смешать коктейль, пока я приведу себя в порядок. Машинально я направился к входной двери, но Джейн остановила меня.

— А про свой персональный туалет ты уже забыл? — И она нажала еще одну кнопку. Я молча вошел в ванную комнату, а когда вышел, то увидел Джорджа, сидящего с бокалом в руке. Он крутил головой, рассматривая мой кабинет. Мы обменялись рукопожатием.

— Ну, как тебе здесь, Джордж?

Он осушил стакан, поставил его в бар и сказал:

— Пару-тройку картинок с голенькими красотками на стены, Джонни, и эффект будет полный.

Я и сам так думал. Джордж подождал, пока я допью свой коктейль, и мы отправились вниз, в «Английский гриль». Я не хотел идти к Шору, поскольку у него вечно полно народу, а Джорджу было лень тащиться наверх в «Радугу», поэтому «Английский гриль» устроил нас обоих. Рядом с рестораном находился крытый каток, и мы сели у окна, чтобы посматривать на катающиеся пары. Подошел официант, и я заказал запеченное мясо барашка, а Джордж — салат, объяснив, что он на диете. Какое-то время мы сидели и наблюдали за скользящими по льду фигурами. Наконец Джордж вздохнул:

— Хотел бы я быть помоложе, Джонни.

— Да-а-а, — неопределенно протянул я.

Джордж взглянул на меня.

— Ради Бога, прости, Джонни, я совсем забыл.

Я улыбнулся.

— Порядок, Джордж, я сам уже забыл. Да и сказал ты сущую правду.

Джордж молчал, но я-то знал, о чем он думал — о ноге. О моей правой ноге, которую я потерял на войне. Сейчас у меня был протез, причем такой, что те, кто не знал об этом, и не догадывались, что я хожу на деревяшке.

Мне пришел на память тот день, когда в госпиталь на остров Стейтен приехал Питер, чтобы навестить меня, мрачного, злого на весь мир. Мне не было и тридцати, а я уже стал калекой, обреченным на больничную жизнь. И Питер сказал: «Да, ты потерял ногу, Джонни, но голова-то у тебя по-прежнему на плечах. Ты же знаешь, для человека главное, чтобы между ушами у него что-то было, а на чем он стоит — это дело десятое. Так что бросай валять дурака, займись делом, и вся эта тоска вылетит у тебя из головы». Я последовал его совету, и Питер оказался прав — мрачные мысли оставили меня. До той самой ночи, когда Далси обозвала меня калекой. Но ведь Далси была сучкой, и скоро я забыл и об этом.

Нам принесли еду. Видимо, мы оба проголодались, потому что когда я вновь заговорил, на тарелках оставалось совсем немного.

— Джордж, — сказал я, — хорошо, что ты позвонил. Хотя я бы и сам нашел тебя.

— А зачем? — спросил он.

— Бизнес, — ответил я. — Ты же видишь, какой сейчас расклад. Ты знаешь, я стал президентом потому, что Ронсен считает, что я смогу помочь ему выпутаться.

— А сам ты этого хочешь?

— Не особенно, — я старался быть искренним, — но ты же знаешь, как это бывает. Когда ты тридцать лет занят одним делом, не будешь же ты стоять, опустив руки, и смотреть, как оно рушится. К тому же, это все моя работа.

— А тебе сейчас она так нужна? — Джордж улыбался.

Я улыбнулся в ответ. Единственное, в чем я не нуждался в настоящее время, это в работе. Как-никак, иметь четверть миллиона на счету — не так уж мало.

— Не то, чтобы я нуждался, просто я еще не так стар, чтобы валяться без дела.

Джордж молча жевал свой салат. Покончив с ним, он взглянул на меня:

— И что же ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы ты разыграл чертову десятку.

Сейчас на его лице не отражалось ни одной мысли. Не было даже удивления по поводу того, что я просил его заняться тем, что киношники называли десятью худшими картинами, когда-либо выходившими на экран.

— Ты хочешь, чтобы мои кинотеатры закрылись? — мягко спросил Джордж.

— Ну, не так уж они плохи, — отозвался я. — И я позабочусь, чтобы ты не остался внакладе. Ты можешь делать с ними все, что захочешь. По пятьдесят долларов с картины в день, и после пятисот показов они твои.

Джордж думал.

Я покончил с барашком, откинулся на спинку стула и закурил. Наживка была хороша, рыбка должна клюнуть. У Джорджа было около девятисот кинотеатров, значит, прибыль от четырехсот пойдет только в его карман.

— Они вовсе не так плохи, как врут газеты, — я чуть поднажал. — Я их видел и должен сказать, что мне приходилось смотреть кое-что похуже.

— Кого ты хочешь надуть, Джонни, — так же мягко сказал Джордж. — Хорошо, я беру их.

— Только тут вот какое дело, Джордж, деньги нам нужны сейчас, сразу.

Джордж на мгновение помедлил с ответом.

— Только для тебя, Джонни. Договорились.

— Спасибо, Джордж, — я действительно испытывал чувство благодарности. — Ты нам этим очень поможешь.

Подошедший официант убрал со стола. Я попросил принести кофе и яблочный пирог, Джордж заказал себе только кофе.

За кофе он спросил меня, когда я говорил с Питером в последний раз. Я только покачал головой. Рот мой был набит пирогом, и мне нужно было проглотить его и запить глотком кофе, прежде чем я смог говорить.

— Я не виделся с ним почти полгода.

— Мог бы хотя бы позвонить ему. Думаю, он был бы рад.

— Он и сам мог бы мне позвонить, — я старался говорить лаконично.

— Ты все еще обижен на него?

— Это не обида. Он мне отвратителен. Он считает, что я сговорился с теми, кто хочет прибрать киношный бизнес к рукам. Он называет их антисемитами.

— Неужели ты думаешь, что он по-прежнему верит в это?

— Как, черт побери, я могу знать, во что он верит? — я чувствовал, что завелся. — Он вышвырнул меня из своего дома в ту ночь, когда я сказал, что если он не продаст свое дело, то потеряет все. А он назвал меня шпионом Ронсена и участником заговора, цель которого — покончить с ним, Питером. Все свои неудачи и промахи он свалил на меня, требуя исправлять то, что сам наворотил. Нет, Джордж, я очень долго терпел, но всему есть свой предел.

Глядя на меня, Джордж извлек из кармана длинную сигару, зажал ее в зубах и неторопливо раскурил. И только с удовольствием выдохнув первую порцию дыма, он спросил:

— Ну, а Дорис?

— Она не захотела бросить своего старика. Я ничего о ней не слышал. — Воспоминания до сих пор ранили меня. Да, были у меня и ошибки. Причем именно тогда, когда мне казалось, что дело идет на лад, все рушилось самым жестоким образом.

— А ты как думал? — продолжал Джордж. — Я помню эту девчонку, неужели ты считаешь, что она могла удрать от старика в самый трудный для него момент? Она на такое не способна.

Слава Богу, он ни слова не сказал о том, что я слишком долго болтался среди них без толку. Я был благодарен ему за это.

— И вовсе я не хотел, чтобы она оставила отца одного, — отвечал я Джорджу, — я хотел только жениться на ней, и все.

— А как смотрел на это Питер?

Я молчал. Что мне было отвечать? Мы-то с ней знали, как смотрел на это Питер, но мне все равно было грустно. У каждого все-таки своя жизнь, а мы с ней пожертвовали для него многим, так что у самих не осталось ничего.

Джордж махнул официанту. Тот подал счет, и Джордж заплатил. Мы вышли. Он повернулся ко мне и протянул руку. Я протянул свою. Рукопожатие было крепким.

— Позвони ему, вам обоим будет легче.

Я молчал.

— И желаю удачи, Джонни. У тебя все будет в порядке. Я рад, что главой стал ты, а не Фабер. И готов поклясться, что Питер тоже этому рад.

Я поблагодарил его и отправился к себе. Поднимаясь в лифте, я все думал, позвонить ли Питеру, а подойдя к своему офису, решил: нет. Если бы он хотел поговорить со мной, он бы позвонил сам.

Когда я вошел, офис был пуст. Видимо, Джейн еще обедала. На столе у меня была новая гора почты, которую принесли в мое отсутствие. Стопка конвертов была довольно высокой, ее прижимал к столу какой-то предмет, показавшийся мне знакомым. Я подошел и взял его в руки. Это был бюст. Маленький бюст Питера. Я уселся в кресло и стал рассматривать его, вертя в руках. Несколько лет назад Питеру пришла в голову сумасбродная идея. Он вообразил, что его портрет послужит хорошим стимулом для честолюбивых помыслов работников компании. Питер не пожалел тысячи долларов, чтобы расплатиться со скульптором, создавшим маленький шедевр. Потом мы нашли мастерскую, заплатили за отливку, и вскоре бюст Питера красовался на столе каждого служащего.

Скульптор польстил оригиналу всем: пышной шевелюрой, которой я не помнил за все годы нашей с ним работы, квадратным подбородком, который у Питера все-таки был не таким волевым, орлиным носом, в действительности тоже бывшим не совсем безукоризненным, а главное — выражением спокойной решимости на лице, что было присуще кому угодно, но только не Питеру. Внизу, на небольшом постаменте, вы могли прочитать: «Нет невозможного для человека, который любит работать». И подпись: «Питер Кесслер».

Я поднялся, держа бюст в руке, подошел к двери ванной, нажал кнопку. Дверь открылась, и я вошел. Справа от меня на стене были полки для всякой мелочи. Я поставил бюст на верхнюю полку, в центр, между какими-то бутылочками и пузырьками, и сделал шаг назад, чтобы взглянуть с расстояния.

Придуманное, но такое реальное лицо внимательно смотрело на меня. Я отвернулся и вышел, закрыв за собою дверь. Усевшись, я попробовал было вновь заняться почтой, но не мог — мысли возвращались к Питеру, к его взгляду оттуда, с высоты ванной полки. Наверное, я опять ошибся.

Злясь на себя, я вошел в ванную комнату, протянул руку и снял бюст с полки. Вернувшись в кабинет, я повел глазами по сторонам в поисках такого местечка, где бы он мог стоять, не изводя меня своим взглядом. Мне показалось, что каминная доска подойдет ему лучше всего. Смотрелся он там прекрасно. Он почти улыбался мне. В ушах у меня звучал его голос: «Так-то будет лучше, мой мальчик, так будет лучше».

— Неужели, старый выродок? — заорал я. После чего, ухмыльнувшись, уселся за стол. Теперь мне ничто не мешало заняться почтой.

В три часа в кабинет вошел Ронсен. На его круглом, упитанном лице сверкала улыбка. Глубоко посаженные глаза самодовольно поблескивали за прямоугольными стеклами очков.

— Все в порядке, Джонни? — Голос его был удивительно звучным. Людей, которые говорили с ним впервые, всегда поражало несоответствие между его холеным, откормленным телом и прямо-таки командирским голосом. И только потом до человека доходило, что с ним разговаривал Лоренс Г. Ронсен. Люди того класса, к которому он принадлежал, командирским голосом обладали от рождения. Уверен, что даже младенцем он не плакал, требуя материнской груди, он просто отдавал команду. А может, я и ошибаюсь. Может, в том классе у мамаш вообще нет грудей.

— Да, Ларри, — отвечал я. И это меня тоже раздражало. В по присутствии я почти подсознательно пытался говорить на безукоризненном английском языке, на что органически не был способен.

— Как у тебя решилось с Паппасом?

«Видимо, он заставляет своих шпиков работать сверхурочно», — подумалось мне.

— Неплохо. Я продал ему чертову десятку за четверть миллиона.

Лицо Ларри вспыхнуло, но триумф мой еще был неполным, и я добавил:

— Авансом, деньги мы получим завтра.

Он потер руки и, подойдя к столу, хлопнул меня по плечу. Я вспомнил, что Ларри был защитником в бейсбольной команде колледжа, рука у него по-прежнему была тяжелая.

— Я знал, что тебе такое по силам, Джонни, да, я это знал. — Удовлетворение в его голосе тут же сменилось деловыми нотками: — Мы на верном пути, старина. Нельзя упустить такой случай. Избавимся от старья, подтянем дисциплину, и прибыль сама потечет к нам.

Я сообщил Ронсену об утреннем совещании, о своих распоряжениях; слушая, он иногда кивал головой. Когда я закончил, Ларри сказал, что ему кажется, что я взвалил на себя тяжелую ношу.

— Похоже, что так, — отвечал я. — Думаю, что пробуду в Нью-Йорке еще месяца три, пока все не наладится.

— Да, — отозвался он, — это слишком важные дела, и если самому за всем не проследить, легко можно вылететь в трубу.

На моем столе зазвонил телефон. Голос Джейн в трубке произнес:

— Звонит Дорис Кесслер из Калифорнии.

Мгновение я колебался.

— Соединяй.

В трубке щелкнуло, и я услышал Дорис.

— Привет, Джонни.

— Привет, Дорис. — Голос ее звучал странно; я ждал, когда она скажет, зачем звонит.

— С папой удар, Джонни, он зовет тебя.

Я невольно нашел взглядом бюст на каминной полке. Туда же повернул голову и Ронсен.

— Когда это случилось, Дорис?

— Часа два назад. Все это так ужасно! Принесли телеграмму, там говорилось, что погиб Малыш, где-то в Испании, в бою. С папой сделалось плохо, он потерял сознание. Мы уложили его и вызвали доктора. Доктор сказал, что у папы удар и неизвестно, сколько ему еще осталось — день или два. А потом папа открыл глаза и сказал: «Найдите мне Джонни. Мне нужно поговорить с ним. Найдите его!»

Дорис плакала. Мой собственный голос доносился до меня как бы издалека:

— Успокойся, Дорис. Я буду у вас сегодня же. Вечером. Дождитесь меня.

— Приезжай, пожалуйста, Джонни. — Дорис повесила трубку.

Вызвав Джейн, я попросил ее заказать билет на ближайший рейс в Калифорнию и известить меня, как только заказ выполнят. У меня и мысли не было заезжать домой.

Ронсен с нетерпением ждал, когда я закончу разговор.

— Что случилось, Джонни?

Мне пришлось закурить, пальцы мои подрагивали.

— Питера хватил удар, я вылетаю к нему.

— А дела?

— Подождут несколько дней.

— Джонни, — последовал плавный взмах руки, — я хорошо понимаю твои чувства, но, боюсь, Правлению это не понравится. Да и чем сможешь ты там помочь?

Я мельком взглянул на него, поднимаясь из-за стола. Кажется, я не вникнул в суть его вопроса. Да и что это меняло?

— Мне плевать на Правление.

Ронсен был его членом и знал, что мне это известно. Губы его сжались. Резко повернувшись, он вышел. Я смотрел ему вслед. Впервые с того момента, как он предложил мне пост президента, в душе у меня наступил покой.

— И на тебя тоже, — сказал я закрывавшейся двери.

Что Ронсен мог знать о моей жизни за последние тридцать лет?

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1908

1

Звук церковного колокола донесся до Джонни в тот момент, когда он занимался укладкой вещей. Было одиннадцать вечера. «Сорок минут до отхода поезда», — пронеслось в его голове. Яростно побросав одежду в чемодан, Джонни придавил его коленом, затягивая ремни. Покончив с этим, он поднял чемодан с постели, вынес его наружу и поставил на пол, возле двери. Помедлил мгновение, оглядываясь вокруг. Проносящиеся в темноте мимо него машины, казалось, насмехались над ним, издевались над его злой судьбой. Губы Джонни были крепко сжаты, когда он вернулся в комнату. Оставалось сделать самую малость, но эта малость была наинеприятнейшим из всего того, что выпало на его долю. Записка. Он должен был оставить Питеру записку, чтобы объяснить причину своего внезапного полночного бегства.

Все было бы гораздо проще, если бы Питер не был так добр к нему. Если бы можно было забыть, черт побери, тепло и участие его домочадцев. Эстер, будившую его к ужину, детишек, звавших его «дядя Джонни». Он испытывал какое-то необъяснимое чувство, когда усаживался с ними за стол. Как будто он нашел свою семью, о которой мечтал все эти долгие годы, полные одиночества, не оставлявшего его с того времени, когда он начал работать на карнавал.

Вытащив лист бумаги, Джонни набросал на нем карандашом «Дорогой Питер» и уставился в пустоту. Какие найти слова для прощания с теми, кому он был так дорог? Неужели избитые «Всего доброго, рад был познакомиться, благодарю за все», и выбросить прошедшее из головы?

Мысли не ложились на бумагу. С отсутствующим видом Джонни покусывал карандаш. Затем отложил его, закурил и посидел так несколько минут. Наконец решившись, он вновь взял карандаш. «Вы были совершенно правы. Не стоило мне открывать эту лавочку, черт бы ее побрал…»

Прошлое вставало перед Джонни с ошеломляющей ясностью. Вот он, девятнадцатилетний и самонадеянный, с пятьюстами долларов в кармане стоит на пороге лавки. До этого он зарабатывал на карнавалах, но сейчас чувствовал потребность обосноваться, завести свое дело, а кстати подвернувшийся приятель намекнул ему, что в Рочестере, в торговых рядах, есть мелочная лавочка, полностью оборудованная и прямо-таки дожидающаяся нового владельца.

Там они встретились. Питер был хозяином небольшого здания и двух расположенных в нем лавок — скобяной и мелочной. Мелочную он готов был отдать в аренду. Джонни понравился Питеру с первого взгляда: высокий парень, с блестящими черными волосами, голубыми глазами, приятной улыбкой и великолепными зубами. Он быстро располагал к себе людей. Они еще не успели договориться, а Питер уже чувствовал симпатию и сочувствие к молодому человеку. Что-то в нем было.

Питер с удовольствием наблюдал за тем, как Джонни расхаживал по его лавке, рассматривая различный инструмент. Наконец Питер заговорил:

— Мистер Эдж.

— Да?

— Простите меня, вообще-то; конечно, это не мое дело, но вы уверены в том, что место для мелочной лавки выбрано удачное?

Произнеся это, Питер поймал себя на мысли, что со стороны он, должно быть, выглядит простаком, ведь единственная забота для хозяина и владельца заключается в получении арендной платы, а вот в этом случае…

Джонни нахмурился. В девятнадцать лет человек обычно свободен от сомнений в собственной правоте.

— А почему вы спрашиваете об этом, мистер Кесслер? — голос Джонни звучал довольно холодно.

— Видите ли, до вас здесь уже пытались двое, но у них не выгорело.

— У них, может, и представления не было о подобном бизнесе. А потом, я думаю, вы правы. Это действительно не ваше дело.

«Мальчишка зарывается», — подумал Питер. Лицо его окаменело. Он был довольно самолюбив, но старался не показывать этого. Когда он вновь заговорил, в голосе его уже не было теплоты — лишь ровный деловой тон.

— Прошу извинить меня, мистер Эдж, я не хотел вас обидеть.

Джонни только кивнул в ответ. Питер между тем продолжал:

— Как бы то ни было, мой опыт общения с вашими предшественниками заставляет меня настаивать на оплате за три месяца вперед.

Джонни быстро подсчитал: у него остается триста восемьдесят долларов, достаточно для того, что он задумал. Вытащив деньги, он отсчитал сто двадцать долларов и вручил их Питеру. Тот быстро написал расписку. Протягивая ее Джонни, он произнес с застенчивой улыбкой:

— Возможно, я был несколько груб, но я хотел вам добра. — В глазах Питера не было и тени насмешки. Они пожали друг другу руки, и Питер направился к выходу. У самой двери он обернулся.

— Если вам что-нибудь понадобится, мистер Эдж, не стесняйтесь, я здесь рядом, за стенкой.

— Буду иметь в виду, мистер Кесслер, спасибо.

— Удачи вам.

Джонни помахал рукой вслед уходящему Питеру.

Лицо Питера было задумчивым, когда он переступал порог своего магазина. Жена Эстер, остававшаяся в лавке, пока Питер занимался делами, подняла голову.

— Он взял лавку?

— Да, — Питер медленно кивнул. — Взял. Бедняга… Надеюсь, выкарабкается как-нибудь…

Закурив новую сигарету, Джонни продолжал писать.

«Поверьте, я не жалею о деньгах, которые потерял. Мне жаль того, что Вы потратили на меня. Мой прежний босс, Эл Сантос, зовет меня к себе, на карнавал, и как только я получу там какие-нибудь деньги, я постараюсь рассчитаться с Вами».

Джонни не хотелось возвращаться. И вовсе не потому, что ему не по нраву была его старая работа, нет, но он знал, что Кесслеров ему будет там недоставать, он будет скучать по ним. Своих родителей Джонни помнил смутно, они погибли от несчастного случая на одном из карнавалов, ему было тогда около десяти. Эл Сантос пригрел мальчишку, но поскольку был всегда чрезвычайно занят, Джонни фактически оказался предоставлен самому себе. Детей его возраста в округе почти не было, мальчик рос и взрослел в одиночестве. Только после знакомства с Кесслерами пустота внутри Джонни начала заполняться.

Джонни вспомнились вечерние трапезы по пятницам в доме Питера. Картина была такой реальной, что он уловил даже аромат цыпленка в собственном соку и вкус фрикаделек из маци, или кнедлохов, как их называла Эстер. А последнее воскресенье, когда Джонни вместе с детишками отправился в парк… Какую гордость испытывал он, если кто-то из них лепетал: «Дядя Джонни!» Дорис было тогда около девяти, а Марку и вовсе три года.

Нет, нисколько его не тянуло назад, на карнавал, но и нельзя же быть вечным приживалой у Питера. Он задолжал ему за три месяца, и если бы не Эстер с ее ужинами, Джонни частенько пришлось бы отправляться в постель с пустым желудком.

И вновь карандаш заскользил по бумаге.

«Простите, что я расстаюсь с Вами таким образом, но завтра кое-какие мои кредиторы могут явиться вместе с судебным исполнителем, поэтому мне лучше убраться сейчас».

Джонни поставил подпись в конце листа. Задумался. Что-то он забыл. Попрощаться? Но как проститься с друзьями? Пожалуй, вот так:

«P.S. Скажите Дорис и Марку, что когда ярмарка еще раз приедет в город, то все карусели будут в их полном распоряжении. Еще раз спасибо за все.

Дядя Джонни».

Так, наверное, лучше всего. Он положил листок на стол, придавил его пустым стаканом. Оглядел внимательно комнату. Как бы не забыть чего — у него просто нет денег на покупки. Все в порядке.

Бросив взгляд на письмо, Джонни поднялся, выключил свет и вышел, захлопнув дверь. Он уже не видел, как листок, подхваченный сквозняком, скользнув по столу, упал на пол. Медленно, в темноте, он пробрался через магазинчик, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

Справа от него стояли игральные автоматы: «однорукие бандиты», проекционные фонари, еще дальше — настольные игры и прочая ерунда, а слева — ряды скамеек, приобретенные в связи с заказанным, но еще не полученным кинопроектором; у самой двери стояла «Бабуля», машина-гадалка.

Джонни остановился, разглядывая ее. Голова «Бабули» была покрыта белым платком, с которого свешивались монетки и талисманы. В темноте «Бабуля» казалась живой, ее нарисованные глаза следили за Джонни.

Рука нырнула в карман за монеткой. Опустив ее в щель и нажав на рычаг, Джонни тихонько сказал:

— Ну, старушка, что ты на все это скажешь?

Из недр машины раздалось урчание, затем поднялась рука и прошлась взад-вперед над аккуратными белыми карточками, разложенными рядами. Наконец «Бабуля» сделала свой выбор. Ее пальцы подняли одну из карточек. Машина чуть повернулась, вручая карточку Джонни. Откуда-то издалека донесся свисток поезда.

«Ну вот, — сказал себе Джонни, — пора». Резким движением засунув карточку в карман куртки, он подхватил чемодан и быстро вышел. Ночной воздух был полон прохлады. В доме не светилось ни огонька — все спали. Джонни накинул пальто, поднял воротник и широким шагом направился к станции.

Дорис, спавшая в своей комнатке наверху, внезапно проснулась. Было темно, и она непроизвольно потянулась к окну сбоку от постели. В неясном свете уличных фонарей она увидела человека с чемоданчиком в руках. Он быстро удалялся. «Дядя Джонни», — пробормотала Дорис сонно. Наутро она уже ничего не помнила. Только подушка была мокрой, как будто во сне она плакала.

Поезд приближался к платформе. Джонни полез за сигаретами, и рука его нащупала карточку. Он поднес ее к глазам.

«Ты отправился в путешествие, из которого, как ты сам думаешь, нет возврата. Но ты вернешься. И даже раньше, чем мог бы предположить. Старая цыганка знает все».

Джонни расхохотался, поднимаясь в вагон. «Неплохо, старушка, ты почти угадала на этот раз. Почти. Я не вернусь». Брошенная карточка полетела в ночь.

Но Джонни ошибался. «Бабуля» угадала верно. На это раз.

2

Питер открыл глаза. Он лежал на огромной кровати, полностью расслабившись, и разум его медленно и неохотно вырывался из объятий сна. Потягиваясь, Питер развел руки в стороны, задев при этом подушку справа от себя. Подушка еще хранила тепло Эстер. Услышав голос жены, доносящийся с кухни, Питер окончательно проснулся. Он выбрался из постели, сделал несколько шагов в длинной, волочащейся по полу ночной рубашке, подошел к стулу с одеждой. Не спеша оделся, натянул носки, ботинки и проследовал в ванную комнату. Бреясь, он насвистывал старую немецкую песенку, одну из тех, что нравились ему в юности.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Малыш Марк:

— Папочка, я хочу пи-пи.

Питер улыбнулся, глядя на сына:

— Давай-давай сам, ты теперь уже большой!

Сделав свои дела, Малыш задрал голову, глядя на отца, правившего бритву.

— Папочка, а можно и мне сегодня побриться?

Питер отнесся к вопросу серьезно:

— Когда ты брился последний раз?

Малыш начал загибать пальцы, подсчитывая, точь-в-точь как отец.

— Позавчера, но моя борода растет очень быстро!

— Ну что ж… — Выправив бритву, отец вручил сыну стаканчик с мыльной пеной и помазок: — Намыливайся, пока я добреюсь.

Покрыв рожицу пеной, мальчик терпеливо ждал своей очереди. Он даже не пытался заговорить с отцом, он понимал, что бритье — дело тонкое, и можно запросто порезаться, особенно если тебя отвлекают.

Наконец Питер повернулся к сыну.

— Готов?

Малыш только кивнул, он боялся, что если откроет рот, то наглотается мыла, а этого ему не хотелось.

Питер опустился на колени.

— Поверни голову!

— Только не порежь меня, ладно, — и Марк прикрыл глаза.

— Обещаю. — Голос отца был по-прежнему серьезен.

Тыльной стороной бритвы он провел по щеке сына, удаляя пену.

— Готово!

Малыш открыл глаза и провел ладошками по лицу.

— Вот теперь гладко, — сказал он с удовлетворением.

Питер улыбнулся, тщательно прополоскал бритву, помазок и стаканчик, затем аккуратно уложил все принадлежности в футляр, после чего с удовольствием умылся, вытерся и посадил Малыша себе на плечи.

— Так, а теперь завтракать!

Они прошествовали на кухню, где отец усадил сына на его стул и уселся сам. Подбежала Дорис, чмокнула его в щеку:

— Доброе утро, папа! — Голос у нее был высокий и чистый.

Питер обнял девочку.

— Здравствуй, солнышко мое, — ответил он по-немецки.

После рождения Марка, сразу ставшего его любимцем, Питер почему-то испытывал чувство вины передДорис, и вину эту он пытался загладить ласковыми словами, которые не были у него в большом ходу до рождения сына.

Питер смотрел, как Дорис идет к стулу, усаживается. Да, дочь у него была красавицей: золотистые волосы уложены в косы вокруг головки, голубые глаза таят в себе тепло и нежность, на круглых щечках румянец. Совсем маленькой она часто болела, поэтому-то семья и вынуждена была переехать в Рочестер из перенаселенного Нью-Йорка.

С блюдом в руках к столу подошла Эстер. На блюде горкой лежали куски копченого лосося, поджаренные в масле с луком и залитые яйцами, от всего этого шел дивный запах.

Питер повел носом.

— Лосось с яйцами, — воскликнул он, — где ты его раздобыла, Эстер?!

Жена улыбнулась. Действительно, в Рочестере лосося не купишь.

— Рэчел, моя двоюродная сестра, прислала из Нью-Йорка, — ответила она.

Эстер была на год моложе Питера. Стройная и по-прежнему привлекательная, красивая той спокойной неброской красотой, которая так глубоко запала ему в сердце еще тогда, когда он впервые пришел на работу в магазин ее отца, через несколько дней после приезда в Америку.

Заботливо склонив голову с собранными на затылке в пучок черными волосами, Эстер наполняла тарелки, и карие глаза ее светились от счастья.

— Я сегодня побрился, мама, — сообщил ей сын.

— Вижу, — отвечала она, проводя тыльной стороной ладони по его щеке, — молодец!

— А когда же я сам буду бриться?

Дорис не выдержала и прыснула.

— Ты еще кроха, тебе и бриться-то не нужно!

— Нужно! — протестовал Малыш.

— Ну-ка, успокойтесь и ешьте, — распорядилась Эстер.

Питер уже покончил с завтраком, когда Эстер уселась за стол. Он достал часы, взглянул на них и, залпом допив кофе, бросился вниз по лестнице открывать магазин. Питер не произнес ни слова, но все было и так ясно: с открытием магазина он, как всегда, опаздывал, на часах было уже начало девятого.

Утро тянулось медленно. Торговля не шла: слишком уж было жарко для этого времени года, и зной убивал в человеке всякое желание сделать лишний шаг. Было около одиннадцати, когда в его лавку зашел мужчина, по виду — ломовой извозчик.

— Когда открывается ваш сосед? — поинтересовался он, тыкая большим пальцем через плечо туда, где была лавка Джонни.

— Около полудня, а что?

— Я привез ему машину, а у него закрыто. Мне нужно разгрузиться и возвращаться.

— Постучите, — посоветовал Питер. — Он, видимо, спит в задней комнате, разбудите его.

— Уже пробовал, никто не отвечает.

— Подождите минутку, — Питер полез под стойку за вторым ключом. — Сейчас я вам открою.

Они вышли на улицу. Питер безуспешно пытался достучаться. Через окно тоже нельзя было ничего рассмотреть. Пришлось возиться с ключом. Они вошли, и Питер бросился в заднюю комнату. Постучал в прикрытую дверь. Не получив ответа, дернул за ручку. Дверь открылась — в комнате не было никого. Питер повернулся к извозчику.

— Похоже, он куда-то вышел. Но вы можете занести машину.

Пока мужчина разгружал повозку, Питер с интересом рассматривал механизм. Ничего подобного он прежде не видел.

— Что это за штука?

— Кинопроекционный аппарат. Он высвечивает на экране картинки, и они двигаются.

Питер покачал головой:

— Чего только не придумают! Вы думаете, она будет работать?

Мужчина ухмыльнулся:

— Будет. Я видел их в Нью-Йорке.

Когда аппарат внесли в лавку, Питер написал расписку, закрыл дверь на ключ и не вспомнил об утреннем эпизоде до половины четвертого, когда из школы пришла Дорис:

— Папа, а почему дядя Джонни еще не открылся?

Питер был озадачен. В самом деле, почему? А он даже не вспомнил о Джонни.

— Не знаю, девочка моя.

Они вышли и уставились на соседнюю лавочку. Никаких признаков жизни. Доставленный утром аппарат стоял там, где его поставили, никто к нему не прикоснулся с той поры. Питер повернулся к дочери.

— Беги наверх, попроси маму спуститься на минутку. — Он дождался, когда выйдет Эстер. — Джонни до сих пор еще не открылся, — сказал он жене. — Побудь в лавке, пойду посмотрю, в чем там дело.

Второй раз за день Питер оказался в лавочке Джонни. Медленно приблизился к задней комнате. Вошел. Увидел листок на полу, нагнулся. Поднял его и прочитал. Так же неспешно вернулся к себе, передал листок жене. Прочитав, Эстер вопросительно посмотрела на мужа:

— Он ушел?

В его глазах она увидела что-то похожее на боль. Питер, казалось, не слышал ее вопроса.

— Боюсь, что в этом виноват я. Не нужно было мне сдавать ему эту лавку.

Эстер понимающе кивнула. Ведь она и сама очень быстро привязалась к Джонни.

— Не вини себя, Питер, ты ведь старался отговорить его, помнишь?

Питер взял листок из ее рук и еще раз пробежал его глазами.

— Все-таки зря мальчик сбежал от нас таким образом, ему бы стоило рассказать мне обо всем.

— Наверное, ему было стыдно, — сказала Эстер.

Эстер в сомнении покачал головой:

— Не могу я этого понять. Мы же были его друзьями.

Дорис, стоявшая рядом и внимательно слушавшая, о чем говорили родители, вдруг расплакалась. Взрослые повернулись к девочке.

— Дядя Джонни никогда уже к нам не вернется?

Отец подхватил ее на руки.

— Ну что ты, вернется обязательно, он же пишет в записке, что приедет и поведет вас с Марком на все-все карусели.

Плач тут же прекратился. Глаза Дорис стали круглыми от восторга.

— Честно?

— Честно.

Поверх головы ребенка Питер печально смотрел на жену.

3

Посетитель спокойно дожидался, пока Питер закончит с покупателем и подойдет к нему.

— Джонни Эдж где-нибудь здесь рядом, нет?

Питер посмотрел на вошедшего с удивлением. Незнакомец никак не походил на кредитора; всех кредиторов Джонни, которых тот поминал в прощальном письме, Питер знал в лицо.

— В данный момент его рядом нет. Может, я смогу вам помочь? Меня зовут Питер Кесслер, я владелец этого помещения.

Посетитель протянул Питеру руку и улыбнулся.

— Я Джо Тернер из компании «График пикчерс», я пришел показать Джонни, как управляться с кинопроекционным аппаратом, который вчера вам доставили.

Питер пожал протянутую руку.

— Рад познакомиться. Но, боюсь вы будете разочарованы: позавчера Джонни уехал.

Тернер действительно выглядел огорченным.

— Видно, дело у него не пошло?

Питер кивнул.

— Да, ему тяжело здесь пришлось. Он решил заняться прежним бизнесом.

— Вместе с Сантосом?

— Да, а вы что, были знакомы с Джонни?

— Мы с ним работали на Сантоса. Джонни хороший парень, жаль, что он не продержался еще пару дней, эти движущиеся картинки быстро помогли бы ему встать на ноги.

— Здесь, в Рочестере? — Питер не удержался от смеха.

Тернер взглянул на смеющегося Питера.

— Почему бы нет? Чем Рочестер хуже любого другого городка? А в развлекательном бизнесе картинки — золотое дно, и чем дальше, тем больше звонкой монеты они будут приносить. Вы сами-то их видели?

— Ни разу. И даже ничего не слышал о них до вчерашнего дня, когда ваш человек привез сюда эту штуковину.

Тернер вытащил сигару, откусил кончик, прикурил. Выпустив огромное облако дыма и глядя Питеру в глаза, он произнес:

— Вы кажетесь мне человеком честным, мистер Кесслер, я хочу обратиться к вам с деловым предложением. Аппарат застрахован в моей компании, и если я привезу сегодня его назад, с меня сдерут сотню за перевозку и установку, пусть даже им никто и не пользовался. Так вот, позвольте мне устроить здесь сеанс сегодня вечером, и если вам понравится, вы можете взяться за это дело сами.

— Это не для меня. Мое дело — скобяной товар, инструменты. А в этих картинках я ни черта не смыслю.

— Какая разница! — наседал Тернер. — Это совершенно новое дело. Два года назад некто Фокс, не имея никакого опыта, открыл лавочку с движущимися картинками. Сейчас он процветает! То же самое могу сказать и про Лэммла. Все, что вам нужно, — это научиться управлять аппаратом, а уж люди сами понесут вам свои денежки. Это верный бизнес, за ним будущее!

— Но не мой! — Питер был категоричен. — Я на свой бизнес не жалуюсь и в лишних заботах не нуждаюсь.

— Послушайте, мистер Кесслер, я ведь за просмотр не возьму с вас ни цента. Проектор здесь, на улице у меня несколько жестянок с фильмами, дел других нет. Разрешите мне устроить сеанс, и вы сами решите, чего стоит это затея. А уж если вам не понравится, ну что ж, я заберу машину с собой.

Питер задумался. Вообще-то он был не прочь посмотреть. Что-то в словах мужчины привлекло его.

— Ладно, — сказал он Тернеру. — Валяйте. Но я ничего вам не обещаю.

Тернер улыбнулся, еще раз пожимая руку Питеру.

— Все так говорят, пока не увидят собственными глазами. Я вам скажу одно, мистер Кесслер: вы уже на крючке, хотя, может быть, и сами не подозреваете об этом.

Питер пригласил Тернера пообедать с семьей. Когда он представлял его жене, та недоумевающе взглянула на мужа, но не сказала ни слова. Питер пояснил:

— Сегодня вечером мистер Тернер покажет нам движущиеся картинки, дорогая.

После трапезы Тернер, извинившись, спустился вниз — он должен был приготовить аппарат. Питер пошел с ним.

Они вошли в лавочку Джонни, и Тернер опять сказал:

— Как жаль, что Джонни уехал. Я привез именно то, что ему нужно.

Питер объяснил Тернеру, почему Джонни покинул Рочестер и что он написал об этом в прощальном письме. Тернер его внимательно выслушал, а потом сказал:

— Как бы то ни было, мистер Кесслер, вам не стоит беспокоится о деньгах, которые Джонни остался вам должен. Если он сказал, что вернет их, он вернет.

— С чего вы взяли, что я беспокоюсь о деньгах? Мы полюбили парня, он был для нас как родной.

Тернер улыбнулся.

— С Джонни всегда так. Помню, как погибли его родители. Джонни было тогда лет десять, и мы с Сантосом долго решали, что с ним делать. Родственников у него не было, и ему светил сиротский приют, но Сантос решил оставить его у себя. А через некоторое время уже говорил, что Джонни ему все равно что сынок.

Тернер заканчивал последние приготовления, и Питер поднялся наверх, чтобы позвать Эстер. Когда они спустились, свет в магазинчике был потушен. Супруги уселись там, где велел Тернер. Испытывая радостное возбуждение, Питер, тем не менее, был доволен тем обстоятельством, что на улице не было зевак, которые могли бы его сейчас увидеть.

— Готовы? — раздался голос Тернера.

— Да.

С экрана, что висел перед ними, в глаза внезапно ударил яркий свет. Затем появились расплывчатые буквы, так и не успевшие сложиться в слова за то время, пока Тернер возился с фокусом. А затем они увидели поезд, крошечный паровоз в углу экрана, из трубы которого шел дым. Паровоз несся на них, с каждым мгновением становясь все больше.

Эстер слабо вскрикнула, уткнувшись лицом в плечо мужа. Питер крепко сжал ее руку. В горле у него пересохло, говорить он не мог, и лицо его было бледным и блестело от пота.

— Это кончилось? — голос Эстер звучал приглушенно.

— Кончилось. — Питер и сам удивился своему голосу.

В тот же момент они оказались на морском берегу; беззаботно плескались в воде девушки, и вокруг стояли люди и улыбались; затем — на пароме, входящем в нью-йоркскую гавань, и громады домов, поднимавшихся, казалось, прямо из воды, были такими близкими, что хотелось протянуть руку, чтобы дотронуться до них. Однако не успели они об этом подумать, как очутились на скачках, лошади неслись во весь опор, толпа неистовствовала, и какой-то жеребец, вырвавшись вперед, финишировал первым. И вдруг все кончилось. Шедший от экрана слепящий свет больно ударил по глазам.

Питер с удивлением понял, что все это время он так и не выпускал руку Эстер. До него донесся голос Тернера:

— Понравилось?

Питер поднялся, глаза его все еще щурились. Тернер улыбался. Как ребенок после сна, Питер потер глаза.

— Не увидь я этого сам, ни за что бы не поверил.

— Все так говорят, — расхохотался Тернер. Повернувшись, он включил свет.

Вот тут-то Питер и увидел толпу. Люди стояли на улице, лица их через оконное стекло были трудноразличимы, но в глазах ясно читалось изумление и восторг. Глаза самого Питера были такими же.

— Ну, как тебе? — Питер повернулся к жене.

— Не знаю, в жизни такого не видела.

Дверь раскрылась, пропуская в комнату людей. Питер видел знакомые лица. Говорили все разом.

— Что это было? — послышался вопрос.

— Движущиеся картинки из Нью-Йорка, — ответил Тернер.

— Вы собираетесь показывать их здесь?

— Не знаю, это зависит от мистера Кесслера.

Люди смотрели на Питера. Он стоял молча, все еще переполненный виденным. Неожиданно для себя он с жаром сказал:

— Да, конечно, мы будем их показывать. Откроемся в пятницу вечером.

Эстер схватила его за руку:

— Ты рехнулся? Пятница — это послезавтра!

Питер отвечал ей шепотом:

— Рехнулся? А как же люди, которые так хотят посмотреть? И ведь они будут за это платить!

Эстер молчала. Питер был взволнован. Да, в пятницу вечером. И в конце концов Эстер не сказала «нет».

Месяца через полтора в Рочестер вернулся Джонни. С чемоданчиком в руке он шагал по улице к своему магазину. Перед входом он остановился, удивленный: лавка Питера была на месте, а над своей Джонни увидел новую вывеску: «Синематограф Кесслера». Час был ранний, и улицы пусты, он постоял минуту-другую, поглядывая по сторонам, перекладывая чемодан из руки в руку. Наконец, решившись, он вошел в лавку Питера, помедлил на пороге, дав глазам привыкнуть к сумраку.

Питер увидел его первым, бросился навстречу.

— Джонни! — Они пожали друг другу руки. — Ты все-таки вернулся, — Питер был взволнован, — я же говорил Эстер, что ты вернешься, а она думала, что ты уже не захочешь, и мы уж было хотели…

Джонни слабо улыбнулся.

— Неужели вам приятно меня видеть, особенно после того, как я с вами обошелся? Но…

Питер не дал ему договорить.

— Чушь. Забудем то, что было. Все.

Найдя взглядом Дорис, он крикнул ей:

— Сбегай наверх, скажи маме, что Джонни вернулся. — Они стояли в глубине лавки. — Я чувствовал, что ты вернешься. Это была твоя идея, и тебе за нее кое-что причитается.

Взгляд Питера остановился на Дорис, не двинувшейся с места и во все глаза смотревшей на Джонни.

— Я же просил тебя подняться сказать маме…

— Я хотела только поздороваться с дядей Джонни, — сказала девочка, чуть не плача.

— Тогда здоровайся и бегом наверх!

Дорис подошла к Джонни и с самым серьезным видом протянула ему руку:

— Здравствуйте, дядя Джонни!

Джонни рассмеялся, подхватил девочку, прижал к себе.

— Привет, солнышко, я так по тебе скучал.

Она вспыхнула и выпорхнула из его рук, как птичка.

— Я должна сказать маме! — Голосок ее донесся уже с лестницы.

Джонни повернулся к Питеру.

— Объясни мне, что же здесь произошло?

— Через день после твоего отъезда появился Джо Тернер, и, сам не знаю как, я оказался втянутым в этот бизнес с картинками. Я и представить себе не мог, что это так серьезно. Для меня даже чересчур. Эстер сидит в кассе, но мне ненамного от этого легче. Отстояв день за прилавком, вечером надо заниматься картинками. Словом, мы решили просить тебя вернуться. Как я и обещал в телеграмме, ты будешь получать сотню в месяц плюс десять процентов от прибыли.

— Это по мне, — отозвался Джонни, — в округе я видел немало синематографов, думаю, дело это надежное.

Они прошли в бывшую лавку Джонни. Игральные автоматы исчезли, их место занимали ровные ряды скамеек. Только механическая гадалка осталась там же, где и была, у двери. Джонни с удовлетворением оглядывался. Подойдя к «Бабуле», он негромко произнес:

— Похоже, старушка, ты оказалась права.

— Что-что? — Удивился Питер.

— Я советовался с ней в ту ночь, ну, когда ушел. Она сказала, что я вернусь, и я еще подумал, что с мозгами у «бабули» неладно. А оказывается, она знала больше, чем я.

Питер посмотрел не него.

— У евреев есть поговорка: «Будет то, что должно быть».

Джонни еще раз посмотрел по сторонам, прежде чем ответить.

— Не могу я до конца в это поверить.

У него не шел из головы тот день, когда он получил телеграмму Питера. Он дал ее прочесть Сантосу. Он кричал ему: «Я не знаю, какого черта Питер зовет меня назад после того, как я удрал, не заплатив за три месяца!»

А Сантос поправлял: «За два месяца. Плату за месяц ты отослал ему на днях». «Знаю, — кричал Джонни, — но не могу я этого понять!» «А может, ты ему нравишься? Так что собираешься делать?» Джонни удивился вопросу. «Вернусь. Что еще я, по-твоему, могу сделать?»

Отойдя от гадалки, Джонни спросил:

— Сколько у вас сеансов в день?

— Один.

— С сегодняшнего дня их будет три: утренний и два вечерних.

— А где мы возьмем зрителей?

Джонни посмотрел на Питера так, будто тот пошутил. Но видя, что Питер серьезен, Джонни ответил:

— В этом бизнесе, Питер, тебе многому еще надо учиться. Кое-что я тебе объясню. А реклама? Мы заклеим афишами все поселки, мы поместим объявления в газетах. В здешних местах только у нас синематограф. Люди будут ехать издалека, если только узнают о нас, Питер. И потом, три сеанса в день не обойдутся нам дороже, чем один, ведь арендная плата за проектор неизменна.

Питер смотрел на Джонни с возрастающим уважением. «Голова у парня работает, быстро же он смекнул, как увеличить оборот в три раза!» Чувство облегчения и обновления охватило его. Теперь, когда Джонни рядом, у него уже не будет болеть голова из-за синематографа.

— Отличная идея, Джонни, — произнес он громко, — просто отличная!

Даже поздней ночью, уже засыпая, Питер все еще думал о том, что замыслил Джонни. Поднять оборот в три раза!

4

Джордж Паппас стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал, как толпа валит на вечерний сеанс в синематограф Кесслера. Была половина восьмого. Джордж потряс головой, скрывая зевок. Эти движущиеся картинки поломали привычки жителей. До появления в городке синематографа улицы после семи вечера вымирали. А сейчас было уже почти восемь, но люди все шли. Причем далеко не все из них были горожанами, и толпе легко распознавались фермеры из пригорода и вовсе чужаки. Синематограф притягивал их подобно тому, как фонарь в ночи влечет к себе мотыльков. Этот парень Кесслера, Эдж, видно, малый не промах — успел оповестить всю округу.

Паппас еще раз глубоко вздохнул. Какое-то странное чувство мешало ему уйти. Ему уже приходилось видеть это зрелище, и вот сейчас он чувствовал, что в его жизнь входит что-то большое и важное. Он не мог бы сказать, что именно это было, но он знал, что это есть.

Паппас был владельцем небольшого кафе-мороженого неподалеку. В семь вечера они с братом закрывались и шли домой ужинать. Работы по вечерам не было, разве что по пятницам. Но сегодня-то вторник, а людей на улицах Рочестера больше, чем в любую пятницу. Новый вздох, и Паппас задумался о том, как бы привлечь всю массу людей в свое маленькое кафе.

Джордж направился было домой, размышляя над этой проблемой, но, не сделав и двух шагов, замер, пораженный мыслью, вернее, обрывком мысли, да еще прозвучавшим в его мозгу на греческом. Идея эта пришла так внезапно и естественно, что он даже не осознал ее до конца, пока не перевел на английский. А когда он все-таки сделал это, то она показалась ему столь удачным ответом на мучившие его вопросы, что он развернулся и направился к синематографу.

У дверей, принимая плату, сидела Эстер.

— Приветствую вас, миссис Кесслер.

— Привет, Джордж, — Эстер было не до разговоров.

— Могу я видеть мистера Кесслера? — Паппас иногда любил быть высокопарным.

— Он внутри, — ответила Эстер.

— Мне бы хотелось его увидеть.

Эстер удивилась настойчивости Джорджа.

— Он выйдет через минуту, сеанс сейчас начнется. Может, я смогу вам помочь?

Паппас покачал головой.

— Я дождусь его, нам надо поговорить о деле.

Эстер пропустила его внутрь. Джордж в ожидании прислонился к стене. «Интересно, какое у него может быть дело к Питеру», — подумала Эстер и тут же забыла о Джордже, отвлекшись на очередного посетителя, которому надо было давать сдачу.

Джордж тоже был занят. Он уже насчитал около сорока человек, слонявшихся у дверей в ожидании начала сеанса. Небольшое помещение было набито битком: люди сидели и переговаривались, в нетерпении рассматривая пустой экран. Кое-кто ел фрукты и сласти, прихваченные из дома. Паппас прикинул, что в зальчике более двух сотен человек. Появился Питер, готовясь закрыть двери. Людей у входа оставалось еще много, к тому же количество их все увеличивалось.

— Следующий сеанс начнется через час, — услышал Джордж голос Питера. — Сейчас мест нет, но если вы подождете, посмотрите все.

Люди зашептались разочарованно, но добродушно. Ушли всего несколько человек. Остальные готовы были терпеливо ждать; непрестанно подходившие новички прибавляли им бодрости.

У дверей синематографа зазмеилась очередь.

— Можно начинать, Джонни, — крикнул Питер.

Экран в зальчике осветился, раздался шум аплодисментов, мгновенно смолкший, как только появились первые кадры.

Паппас приветственно поднял руку, увидев направлявшегося к нему Питера, на ходу раскуривавшего сигару.

— Приветствую вас, мистер Кесслер.

— Привет, Джордж, как дела?

— Неплохо, мистер Кесслер, — Джордж был очень вежлив. — У вас тут просто столпотворение.

— Да уж, пожалуй, — Питер улыбался. — Все хотят поглазеть. А вы это уже видели?

Паппас кивнул в ответ.

— Это сейчас последний крик, а?

— Согласен с вами, мистер Кесслер. Вы всегда умеете угодить публике.

От столь приятных слов лицо Питера расплылось в улыбке.

— Спасибо, Джордж. — Питер протянул Паппасу сигару.

Джордж взял ее бережно, хотя сигар не любил, да и курить не привык. С видом знатока он поднес ее к носу.

— Хорошая сигара.

— Мне их присылают из Нью-Йорка, по шесть центов штука.

— Если вы не возражаете, мистер Кесслер, — сказал Паппас, пряча сигару в карман, — я выкурю ее после обеда, чтобы насладиться по-настоящему.

Питер рассеянно кивнул, его внимание привлекли вновь подошедшие.

Паппас заметил это. Он не знал, как начать этот важный для нет разговор.

Наконец мысль, сидевшая во его голове, сложилась во фразу.

— Мистер Кесслер, мне бы хотелось, с вашего разрешения, открыть здесь продажу мороженого.

Питеру пришлось заставить себя вникнуть в слова собеседника.

— Мороженое? Здесь? Что это взбрело вам в голову?

Джордж смутился, краска бросилась ему в лицо. Его английский, и без того несовершенный, стал и вовсе невнятным.

— Эти люди, — пробормотал он, — их так много. Выгодно. Мороженое, сладости, фрукты, орехи…

До Питера внезапно дошло, что именно имел Джордж в виду. Голос его стал серьезным.

— Неплохая идея, Джордж, но боюсь, тут маловато места.

Паппаса словно прорвало, он вдруг заговорил быстро, без запинок. Много места, сказал он, и не потребуется. Но решающим аргументом для Питера было то, что Джордж обещал платить не только арендную плату, но и процент от прибыли.

Дела в синематографе шли в гору, но были и свои проблемы. По соглашению с «График пикчерс» Питер получал новый фильм каждые три недели. И это их с Джонни устраивало до тех пор, пока они не решили проводить три сеанса в день. А это значило, что за неделю местные жители просмотрят весь репертуар, и в последующие две сбор будет неизбежно падать. Питер переговорил об этом с Джонни, и они решили посоветоваться с Джо Тернером о том, как исправить неприятную ситуацию.

Две недели спустя после того, как Паппас открыл свою стойку, явился Джо — это был его обычный еженедельный визит. Какое-то время Джо стоял и смотрел, как Паппас вместе с братом управляются за своей стойкой. Затем он вошел в зал. Утренний сеанс только что кончился, Джонни перематывал пленку.

— И чья же это идея? — спросил Джо, имея в виду Паппаса.

— Питера. А что?

— Здравая мысль, я думаю, в городе ее оценят по достоинству.

Закончив перемотку, Джонни установил ролик с пленкой, подготавливая проектор к вечернему сеансу.

— Пойдем-ка выпьем чего-нибудь прохладного, — предложил он Джо.

Они направились к стойке, и Джонни представил Тернера Паппасу с братом.

— Дайте нам чего-нибудь промочить горло, Джордж.

Паппас смешал два коктейля, поставил перед ними. Сделав пару глотков, Джонни заговорил.

— Послушай, Джо, нет ли у тебя еще каких-нибудь фильмов? Три недели крутим одно и то же, люди начинают скучать.

Джо покачал головой:

— Фильмов мало. Могу тебе прислать один новый ролик, мы только что получили его.

— Один ролик нам погоды не сделает.

Джо чуть помедлил с ответом.

— У меня есть кое-какие соображения, может, они и вам были бы на пользу, только я не хочу, чтобы об этом пошел шум.

— Ты знаешь меня, Джо, когда надо, я нем как рыба.

— Так вот, ты, должно быть, слышал, что сейчас появляются синдикаты в нашем бизнесе. Крупные компании хотят контролировать весь процесс — от съемок до демонстрации.

Джонни утвердительно кивнул головой.

— Ты, конечно, понимаешь, — продолжал Джо, — что одна из причин — это деятельность всяких одиночек, которые отбивают клиентуру. Боссы хотят, чтобы вы, владельцы залов, имели дело только с ними, брали только их фильмы. Синдикаты накладывают лапу на производство всех картин, у них патент на производство.

— Какое отношение это имеет к нам? К чему ты клонишь?

— Сейчас поймешь. Моя компания вливается в синдикат, а я ухожу от них. Буду работать с независимыми одиночками, которые рассчитывают на свои силы, на то, что смогут выдавать хотя бы по фильму в неделю.

— Звучит неплохо, но к нам это какое имеет отношение? По соглашению с «График пикчерс» мы можем показывать только их картины.

— Я знаю многих владельцев синематографов, которые исходят из того, что синдикатам не нужно знать лишнего. Подумай сам: вы берете у компании фильм на три недели, но ведь ничто не обязывает вас крутить его три недели кряду, если он перестал давать сборы.

— Понимаю, — сказал Джонни и поставил пустой стакан на стойку. — Давай-ка зайдем к Питеру.

По пути к скобяной лавке Джо объяснил, что для того, чтобы получить новый фильм, Джонни нужно будет только съездить в Нью-Йорк и подписать договор о прокате.

— А кто этот одиночка, с которым ты собираешься работать? — поинтересовался Джонни.

— Билл Борден. Из независимых он, пожалуй, самый сильный.

— И чем ты будешь заниматься? Продавать его картины?

— Нет, с этим я покончил. Я буду их делать, Джонни. Я сказал Бордену, что ему нужен человек, который знает, чего хотят владельцы залов. И поскольку я это знаю, я ему необходим.

Джонни рассмеялся.

— Ты ничуть не изменился, Джо, все тот же забияка.

Засмеялся и Джо:

— Нет, серьезно, драчка предстоит горячая, думаю, ты тоже и нее ввяжешься.

5

Рука Джонни лежала на кнопке звонка. Через дверь доносился голос Эстер, разговаривавшей с Питером.

— Ну, ты еще не оделся? Ты же собирался пойти с детьми в парк…

Ответных слов Питера Джонни не разобрал, однако интонация была знакомая — добродушно ворчливая. Он улыбнулся. Было воскресенье, и первую половину дня Питер любил проводить за чтением газеты — полулежа, устроив ноги поудобнее на пуфике. Джонни позвонил и, толкнув дверь, вошел в кухню. Он увидел Эстер. Ему показалось, она была несколько удивлена его визитом. В большом горшке на плите что-то булькало.

— Рано же ты сегодня поднялся!

Джонни улыбнулся в ответ.

— Я на минутку, хотел только спросить Питера, не нужно ли ему привезти чего-нибудь из Нью-Йорка.

— Едешь сегодня в Нью-Йорк?

Джонни кивнул; в ее тоне ему послышалось раздражение. «С чего бы это?» — подумал он.

В кухне появился Питер.

— В Нью-Йорк? — Вопрос прозвучал, как эхо.

— Да.

На Питере была рубашка с короткими рукавами, ремень слегка расслаблен. Джонни заметил, что за последнее время у Питера появился животик. А почему бы и нет, дела в синематографе и в лавке шли неплохо.

— Зачем? — спросил Питер.

— Я обещал Джо подъехать и справиться насчет новых фильмов. Вернусь завтра, успею к вечернему сеансу.

Питер только пожал плечами.

— Если тебе не жаль восьми часов, чтобы взглянуть на пару фильмов, то я не буду тебя отговаривать. Но сам бы я не поехал.

«А если бы поехал, то, может быть, понял наконец, о чем я толкую уже несколько месяцев, понял бы, что бизнес разрастается и мы должны идти с ним в ногу», — подумал Джонни, а вслух сказал:

— А я съезжу с удовольствием, надо же знать, что творится в мире.

Глаза Джонни как-то особенно поблескивали, он становился похожим на одержимого — фильмы вытесняли из его жизни все: еду, сон, окружающих. Он словно бы грезил наяву. Питер вспомнил его слова, сказанные по возвращении из такой же поездки:

— Этот Борден ухватил самую суть, он выпускает двухроликовые фильмы с общим сюжетом. Тем же заняты еще двое — Лэммл и Фокс. Они считают, что это сулит огромные барыши. Что вот-вот откроются театры, в которых будут показывать только фильмы, ничего, кроме фильмов, ну, как сейчас спектакли.

В ответ Питер только фыркнул, но в душе его что-то оборвалось. Идея поразила его. Он попытался представить себя владельцем такого театра, но тут же решительно отогнал эту мысль. Предаваться подобным мечтаниям было глупостью. Эта авантюра никогда не окупится. Нет, лучше уж заниматься своим делом.

В кухню вбежала Дорис, за ней Марк. Девочка смотрела на Джонни, лицо ее сияло от радости.

— Дядя Джонни, мы идем в парк? — прощебетала она.

С высоты своего роста Джонни широко улыбнулся.

— Не сегодня, солнышко, у дяди Джонни нынче дела в Нью-Йорке.

Облачко разочарования набежало на личико Дорис.

— А-а, — печально протянула она.

Эстер значительно посмотрела на мужа. Питер перехватил ее взгляд, шагнул к дочери, взял ее за руку.

— Папа пойдет с вами, моя козочка. — Он повернулся к Джонни. — Подожди нас, мы проводим тебя до станции. Пойду надену пиджак.

— Выпьешь кофе, Джонни? — спросила Эстер.

— Спасибо, я только что позавтракал, — отказался Джонни.

— Ну, пошли, дети, — Питер стоял на пороге кухни, одергивая пиджак.

Дома осталась одна Эстер. На улице Малыш потянул Джонни за руку.

— Хочу наверх, — пропищал он.

Джонни подбросил мальчика в воздух, усаживая себе на плечи.

— О-го-го, — прокричал Малыш, «пришпоривая» его пятками и грудь.

Они прошли около половины пути, когда Питер заметил, что Дорис вытащила свою ручку из его руки и шла теперь рядом с Джонни, дергая его за рукав. Питер улыбнулся. Ему было приятно, что дети любили Джонни. «Это хороший знак», — говорил он себе.

— Как дела у Джо? — Питер не виделся с Тернером с тех пор, как тот ушел из синдиката к Бордену.

— Неплохо. Он выпустил несколько неплохих фильмов. Борден говорит, что Джо у него лучший работник.

— Рад за него. Сам-то он доволен?

— Джо нравится, но ему не дают покоя разные мысли.

Джонни повел головой, пытаясь ослабить мертвую хватку Малыша, вцепившегося своими ручонками ему в волосы. Питер пришел на помощь:

— Отпусти немедленно, — строго сказал он сыну, — иначе я попрошу дядю Джонни спустить тебя вниз. — Малыш заливисто рассмеялся, но оставил голову Джонни в покое. — Чего же Джо хочет? — продолжал Питер.

— Джо хочет открыть свое дело, — спокойно ответил Джонни. — Он уверен в себе, и ему не придется, как он считает, долго ждать удачи. Здесь пахнет большими деньгами.

— А какого мнения ты? — В голосе Питера против его воли звучала явная заинтересованность.

Джонни искоса посмотрел на Питера — лицо у того было совершенно спокойное, а вот глаза… Глаза выдавали.

— Что-то у него наверняка получится, — медленно сказал Джонни, — мы с ним как-то прикидывали. Суди сам: фильм в один ролик стоит триста долларов, плюс еще копии, их делают сотню с каждого негатива. Копии сдаешь напрокат, каждую по меньшей мере дважды, по десятке за раз. Таким образом, картина приносит более двух тысяч. Не понимаю, как тут можно прогореть.

— Что же его тогда останавливает?

— Деньги. Нужно не меньше шести тысяч на камеры и прочее оборудование, а их-то как раз у него и нет. — Они уже подошли к станции, и Джонни осторожно спустил Марка на землю. — Знаешь, Питер, — сказал Джонни задумчиво и мягко, — неплохо бы и нам войти в это дело.

— Это не по мне, — рассмеялся Питер, — тебе известно, я не рисковый человек. Я себя знаю. А что будет, если ты, например, не сможешь сбыть фильм? Ты же вылетишь в трубу.

— Нет, — быстро сказал Джонни. — Взгляни, мы постоянно мечемся в поисках фильмов, которых вечно не хватает. Не понимаю, чего ты боишься. — Джонни вытащил сигарету, закурил и продолжил: — А в Нью-Йорке таких, как мы, полно, бегают за картинами, как гончие. Мы с ними в одной упряжке.

Питер опять засмеялся, но теперь в его смехе не было прежней уверенности. Джонни стало ясно, что идея заинтересовала Питера. Но он догадывался, каким будет ответ.

— Я не жаден, — сказал Питер, — пусть от этих проблем болит голова у других. Не нам жаловаться на заработки.

К платформе подошел поезд. Джонни вошел в вагон, поднял на прощание руку. Питер с детьми помахали в ответ. Поезд тронулся.

Джонни задумался. Он уже хорошо знал Питера и понимал, что зерна сомнений в мозгу Питера могут дать прекрасные всходы, надо только время от времени помогать им прорасти. Станция скрылась из виду. Рельсы делали широкий поворот. Джонни прошел внутрь вагона, уселся и, достав газету, раскрыл ее. Ничего, к тому времени, как будет готов Джо, может быть, созреет и Питер…

Когда поезд исчез из виду, Дорис вдруг горько заплакала.

— Что с тобой, доченька? — в голосе Питера было удивление.

Девочка всхлипнула:

— Не люблю, когда уезжают на поезде.

Питер озадаченно почесал за ухом. Насколько он знал, его дочурка еще ни разу никого не провожала.

— Почему?

Дорис подняла головку, глаза ее были полны слез.

— Н-не знаю, папа, — проговорила она тихонько, — мне почему-то хочется плакать. А вдруг дядя Джонни больше не вернется?

Питер заговорил не сразу.

— Какая чепуха, — сказал он хрипловатым голосом. — Пойдемте, нам пора в парк.

6

Было темно, когда Джонни проснулся. Голова его была тяжелой, комната казалась странной. Со стоном он развел руки. Рядом с ним кто-то зашевелился, и Джонни вздрогнул от неожиданности, рука его ткнулась во что-то нежное и теплое. Он повернул голову.

В темноте он едва различал лицо лежащей рядом девушки. Она спала на боку, рука под подушкой. Медленно, стараясь не потревожить ее, Джонни сел в постели, восстанавливая в памяти вчерашний вечер. Джо снова и снова заказывал вина, и все основательно набрались. Попытки пробраться в закоулки памяти отдавались в голове Джонни болью.

Все началось около пяти, когда Джонни пришел в студию. Джо сказал ему, что они будут заняты работой, поскольку у девушек, которых подрядили для съемок, это был единственный свободный день. Девушки работали танцовщицами в кабаре и хотели воспользоваться случаем подработать.

Джонни появился в разгар жаркого спора Джо и одной из девушек, которая кричала высоким истошным голосом. Вначале Джонни не мог ничего понять, но чуть позже до него дошло, что сыр-бор разгорелся по поводу каких-то деталей туалета.

У стены стоял Билл Борден, выглядел он встревоженным, чему Джонни уже не удивлялся — так выглядели все киношники. Джо спокойно пережидал, когда кончится истерика. Джонни остался у дверей, его прихода никто не заметил.

Крики наконец смолкли. Джо повернул голову к Бордену.

— Заплати ей, Билл, за то время, которое она здесь потратила, — сказал он безразличным голосом так, как будто они были одни. — Такой темперамент нам не по средствам.

Борден хранил молчание. На лице его еще более явственно проступила тревога.

Вновь раздался пронзительный голос девушки.

— Вы не смеете! — обращалась она главным образом к Джо. — Мне обещана главная роль в фильме! Я подам на вас в суд.

Голос ее разрывал перепонки. Какое-то мгновение Джо еще сдерживался, но потом взорвался.

— На кого и за что, черт бы тебя побрал, ты собираешься подавать в суд?! Дьявол, ты получаешь у нас за день больше, чем у себя в кабаре, вертя задницей неделю. Ну, давай, жалуйся, но знай, что ни один киношник после этого ни в жизнь не возьмет тебя на работу!

Джо наступал на девушку, и его грозно вытянутый указательный палец уже почти утыкался в ее разгоряченное лицо.

— А если ты так хочешь получить главную роль, — Джо уже не мог остановиться, — то скидывай к чертям свое платье и покажи, какого цвета твое бельишко! Только не рассказывай нам о своей скромности — на сцене «Бижу» я видел тебя совсем голой! Поэтому-то я и нанял тебя, крошка!

Сбитая с толку такой тирадой, девушка молчала, а затем задумчиво и совершенно спокойно проговорила:

— Отлично, вот вам то, чего вы хотите.

Отступив на шаг назад, она одним движением сдернула платье и швырнула его к ногам Джо.

У Джо перехватило дыхание. И было от чего — под платьем на девушке абсолютно ничего не было. Подхватив платье с полу, Джо кинулся к девушке, чтобы накрыть ее. Борден прикрыл лицо руками и что-то простонал. Девушка улыбалась.

— Если хотите, можете одолжить мне комбинацию, — томно проговорила она, — я не одела свою из-за жары.

Джо облегченно расхохотался.

— А почему же ты не сказала нам об этом сразу, детка, — проговорил он через силу, — мы бы избежали кучи хлопот и сэкономили нервы!

Через пару минут на девушку набросили какую-то сорочку, и камера застрекотала. Тут Джо поднял голову и увидел Джонни. С улыбкой на лице он подошел к другу.

— Видишь, через что приходится проходить?

Джонни улыбнулся в ответ.

— Да, это производит впечатление.

Похоже, Джо развеселился.

— Нет, без дураков, — попытался он быть серьезным, — с этим народом никогда не знаешь, чего ждать.

— На подобные вещи я бы жаловаться не стал, — ухмыльнулся Джонни.

Джо потянул его за рукав.

— Ну ты, насмешник, давай-ка пройдем в проекционную, посмотрим кое-какие материалы. Вернее, ты их посмотришь, а я пока займусь своими делами. А потом вместе поужинаем.

— Годится.

— И прихватим, пожалуй, с собой парочку красоток, а то, боюсь, ты в своем Рочестере стал настоящим отшельником.

— Какая трогательная забота, — в голосе Джонни только глухой не расслышал бы насмешки, — давно меня никто не опекал. Но я уверен, что с дамами ты управишься и сам.

— Мне-то на них глубоко наплевать, а вот когда тебе было шестнадцать, я хорошо помню, как ты исходил слюной от какой-то там акробаточки, Сантосу еще пришлось наставлять тебя на путь истинный.

Джонни невольно покраснел и начал было оправдываться, но тут в проекционную зашел Борден и добродушно попросил их выметаться — проекционная была нужна ему самому. Джонни задержался на несколько минут, рассматривая аппаратуру, а когда вышел, Джо с девушками уже ждали его. Одна из девушек была та самая, которая столь неожиданным способом выиграла спор с Джо, ее звали Мэй Дэниэлс, и по тому, как она взяла Джо за руку, Джонни догадался, что они старые знакомые. Подругу Мэй звали Фло Дэйли, это была изящная маленькая блондинка, она приветливо улыбнулась Джонни.

— Будь с ним поласковее, Фло, это наш основной клиент, — шуточкам Джо сегодня, казалось, не будет предела.

Ужинали в ресторане. Джо полностью закончил работу над очередной картиной и был в прекрасном расположении духа. Он наслаждался изысканной едой, со вкусом курил сигару, откинувшись в кресле.

— Джонни, ты уже переговорил с Питером?

— Угу, — Джонни был занят едой. — Сегодня утром. По-моему, он заглотнул наживку.

— Я очень на это рассчитываю. Видишь ли, Борден перебирается в новую студию, в Бруклин, и было бы неплохо, если бы Питер появился здесь вовремя, чтобы сменить его. Это избавило бы нас от множества хлопот.

— Питер решится, я в этом убежден.

— Ну и отлично.

Еще глубже усевшись в кресло, Джо пустил клуб дыма в потолок. Мэй придвинулась к Джо, прильнула к нему.

— Почему вы, мужчины, так любите говорить о делах? — спросила она капризно. — Неужели хоть раз нельзя поговорить о чем-нибудь другом, просто повеселиться?

Джо повел рукой под столом, коснулся ее коленей. Спиртное уже начало оказывать свое действие, и он чувствовал себя все свободнее.

— Девочка моя, ты совершенно права. Итак, веселимся! — Он махнул официанту. — Вина!

…Было уже довольно поздно, когда они наконец добрались до квартиры Джо. По дороге заспорили: сколько синематографов принадлежало Джонни. Джо настаивал на двадцати одном, а Джонни признавал своими только двадцать. Всех позабавил вопрос, который задала Фло: как удается Джонни при его молодости быть таким предприимчивым? Отсмеявшись, Джо, уже с трудом ворочая языком, втолковал девушке, что у его друга гениальные организаторские способности и он так увлечен работой, что не в состоянии запомнить, владельцем чего и в каких количествах он является.

Никто из четверых не держался твердо на ногах, однако Джонни казался наименее пьяным, и после того, как они ввалились в квартиру, он взял инициативу в свои руки.

— Т-ты явно перегружен, Джо, л-л-ложись с-с-пать.

Втроем под руки они ввели Джо в спальню, где тот рухнул поперек кровати и мгновенно уснул. Они попытались снять с Джо одежду, но Мэй вдруг заявила, что у нее нет сил возиться с одеждой, своей или чужой, и рухнула рядом с Джо.

Джонни и Фло переглянулись и прыснули.

— Г-готовы. С-с-спеклись, — похоронным голосом сказал Джонни.

Они с Фло вышли, пошатываясь, из спальни Джо. В квартире были и другие спальни, они зашли в одну из них, прикрыв дверь.

Фло протянула Джонни руки.

— Я тебе нравлюсь?

Голова Джонни еще работала, он даже смог удивиться тому, что голос Фло, минуту назад пьяный и потому неприятный, звучал сейчас трезво и нежно.

— Безус-словно, н-н-нравишься. — В отличие от головы язык действовал с трудом.

Фло смотрела на Джонни не отрываясь, ее улыбки видно не было, но Джонни знал, что она улыбается.

— Тогда чего же ты ждешь? — спросила она низким от возбуждения голосом.

Теперь Джонни уже не качало. Он обнял девушку. Поцелуй оказался очень долгим. Джонни почувствовал ее теплую плоть каждой клеточкой тела. Прижимая к себе Фло одной рукой, другой он нашел вырез платья. Пальцы коснулись отвердевших сосков, он начал подталкивать Фло к постели.

Фло тихонькозасмеялась.

— Не спеши, Джонни, нет никакой нужды рвать одежду.

Он ослабил свои объятия, Фло выскользнула, и пока она раздевалась, Джонни с напряжением за ней наблюдал.

«Джо прав, жизнь у меня действительно ненормальная», — пронеслось у него в голове. Но молоточек все же стучал в мозгу, настойчиво повторяя, что если он хочет чего-то достичь, то должен иначе распоряжаться своим временем.

Платье бесшумно упало к ногам Фло, и она перешагнула через него.

— Взгляни, так гораздо лучше, не правда ли?

Джонни не ответил. Он прижал ее к себе, губы их встретились. Ее тело было полно огня, она обжигала. Все мысли Джонни улетучились, он провалился в блаженство.

Голова разламывалась. Он выбрался из постели, нащупал на стуле свой костюм, с большим трудом оделся, сделал несколько неверных шагов к ванной, но вдруг вернулся к постели. Подняв край одеяла, он с минуту смотрел на девушку. Она шевельнулась, поворачиваясь к нему. Нагое тело матово отсвечивало в темноте.

— Джонни, — прошептала она, но не проснулась.

Он вновь вспомнил ночные ощущения, ее нежное, но оказавшееся таким сильным тело. Опустив одеяло, он отправился в ванную.

Закрыв за собой дверь, он включил свет, больно ударивший в глаза. Открыл холодную воду, подождал, пока раковина наполнится, и сунул в нее голову.

Головная боль выходила из него медленно. Наконец Джонни почувствовал облегчение, тряхнул головой, разбрасывая по сторонам брызги воды, потянулся за полотенцем. Вытираясь перед зеркалом, он увидел, что не мешало бы и побриться, но времени на это уже не оставалось.

Пройдя в спальню, Джонни еще раз бросил взгляд на Фло, а затем бесшумно покинул дом. Утренний воздух был чистым, бодрил. Джонни вытащил из кармана часы, посмотрел. Была половина седьмого, и ему следовало поторопиться, если он хотел успеть на утренний поезд до Рочестера.

7

Джонни вошел в кухню. В ней было светло и уютно, огромный очаг изливал на входящего волны тепла.

— Где Питер?

Эстер накрыла крышкой кастрюлю с супом и повернулась к нему.

— Вышел прогуляться.

Джонни удивился.

— В такую погоду? — он подошел к окну: снегопад ничуть не уменьшился, вся улица была заметена. Джонни обернулся. — Там же метровые сугробы.

Эстер беспомощно развела руками.

— Я говорила ему, а он ушел. Последние несколько дней у него не было ни минуты отдыха.

Джонни понимающе склонил голову. Он и сам заметил, что Питер устал, еще три дня назад, когда они были вынуждены закрыть синематограф из-за сильных снегопадов. Лето принесло им кое-какую прибыль, но что будет, если эта погода еще продержится?

Глаза Эстер были устремлены на Джонни, но думала она о своем.

— Не знаю, что с ним происходит, — сказала она тихо, как бы разговаривая сама с собой. — Никогда он таким не был.

Джонни опустился на стул.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился он.

Эстер смотрела ему прямо в глаза, как будто хотела там найти ответ.

— С того времени, как вы открыли синематограф, Питер изменился, — проговорила она очень медленно. — До этого его никогда не волновало, сколько у него работы: чуть больше, чуть меньше, он был спокоен. А теперь он каждое утро стоит у окна и проклинает погоду. Он говорит, что «это стоит денег».

Джонни успокаивающе улыбнулся.

— Ну, это не самое страшное. На карнавале мы всегда помнили, что солнце не каждый день светит, и это тоже надо учитывать в бизнесе.

— Я сказала ему, что нам грех жаловаться, что до сих пор нам везло, но он вышел, даже не дослушав меня.

Эстер села напротив Джонни и опустила голову, рассматривая свои натруженные руки, а когда подняла глаза, то они были полны слез.

— Мне кажется, что я его совсем не знаю, что это другой человек, не он. Когда мы жили в Нью-Йорке и Дорис была совсем маленькой и часто болела, доктор сказал, что уберечь девочку можно только уехав из города. Тогда Питер не раздумывал: продал свое дело, и мы в тот же день уехали. А теперь я сомневаюсь, сможет ли он так поступить еще раз.

Джонни почувствовал себя неловко: он был не готов к такой вспышке откровения.

— Питер слишком много работает, устает, — пытался он успокоить Эстер. — Ведь у него на руках два дела, а это далеко не просто.

Эстер только слабо улыбнулась в ответ на столь трогательную заботу.

— Не рассказывай мне сказок, Джонни, — голос ее звучал мягко, — я-то знаю, что после твоего возвращения Питеру в синематографе не нужно и пальцем шевелить.

— Но отвечает-то за все он! — Джонни покраснел.

Эстер погладила его руку.

— Ты славный парень, Джонни, но не надо меня дурачить. — Суп на плите начал закипать, Эстер поднялась взглянуть на кастрюлю. Помешивая в ней ложкой, она продолжала: — Нет, дело не в этом. У него что-то на уме, а вот что, я не знаю.

В голосе ее ясно чувствовалось разочарование. Она смолкла, предавшись воспоминаниям. Ей почему-то пришел на память тот день, когда Питер впервые вошел в лавку ее отца. Ей было тогда четырнадцать, ему — на год больше.

Питер только что сошел с борта парохода, прибывшего из Европы, в кармане у него было письмо от ее дяди, брата отца, жившего в Мюнхене. Выглядел Питер тогда неуклюжим подростком, с торчащими из рукавов руками и в коротковатых штанах. Отец взял его на работу в крошечную скобяную лавочку на Ривингтон-стрит. После работы он ходил в вечернюю школу, и Эстер частенько помогала ему с английским. Разумеется, они влюбились. Господи, да и могло ли случиться иначе?

И вот Питер идет к ее отцу испросить благословения на их брак. Эстер прячется за дверью, ведущей в комнату отца, подглядывает в щелку. Питер неловко переминается с ноги на ногу, не сводя глаз с отца, сидящего на высоком табурете за конторкой, в сдвинутой на затылок ермолке, на носу его маленькие круглые очки, он погружен в чтение еврейской газеты. После долгой, долгой паузы Питер, наконец, решается заговорить.

— Мистер Гринберг. — Отец поднял голову, посмотрел поверх очков. Молча. Он не был разговорчив. Питер начал нервничать. — Я, э-э… То есть, мы — Эстер и я… Мы хотели бы пожениться.

Отец наградил Питера еще одним взглядом поверх очков и так же молча продолжал чтение. Сердце Эстер билось так громко, что ей казалось, что стук его слышен в соседней комнате. Она затаила дыхание.

Питер заговорил вновь, голос его был хриплым.

— Мистер Гринберг, вы слышите меня?

Отец снова поднял голову, проговорил на идише:

— Ну, а почему бы мне не слышать? Что я — глухой?

— Но… Вы же мне не ответили…

— Я не сказал «нет», так ведь? — отвечал отец по-прежнему на идише. — А потом, я к тому же и не слеп, чтобы не видеть, о чем ты хотел меня спросить.

Он опять погрузился в газету.

Питер стоял в неподвижности, как бы отказываясь верить своим ушам. Затем, повернувшись, направился к выходу. Эстер едва успела отскочить от двери. Питер рассказал ей о том, что она и сама слышала.

После смерти отца лавка перешла к Питеру. Потом появилась на свет Дорис — там же, в лавке, в задней комнате. Она росла очень болезненной, и к трем годам им не оставалось ничего другого, как покинуть Нью-Йорк. Так они оказались в Рочестере, где спустя несколько лет родился Марк.

А теперь Питера обуяло какое-то беспокойство, нервозность, причин которых Эстер не понимала. Она чувствовала возникшую между ними отчужденность, чувствовала, что муж отдаляется от нее. И это наполняло ее сердце болью.

Послышался звук открываемой двери. В кухню вошел Питер, отряхивая снег. Джонни кашлянул. Продолжительное молчание Эстер усиливало ощущение неловкости, и он был рад внезапному приходу Питера.

— Ну и погодка, — сказал Джонни вместо приветствия.

Питер мрачно кивнул.

— Все идет к тому, что завтра мы тоже не откроемся, — проговорил он раздраженно. — Непохоже что-то, чтобы снегопад прекратился.

Он снял пальто и бросил его на стул. На пол стали падать капельки таявшего в тепле снега.

— Вот о чем я думаю, — негромко промолвил Джонни. — Собираюсь в Нью-Йорк, на студию к Джо. Почему бы нам не поехать вместе?

— А какой в этом толк? Я уже говорил тебе, что это не для меня.

Эстер подняла на мужа глаза. Интуитивно она догадывалась, что причина его волнений в этом и ни в чем другом. Она повернулась к Джонни.

— О чем это ты его просишь?

Джонни угадал в ней союзника.

— Билл Борден открывает вскоре новую студию в Бруклине, а его старая студия остается свободной. Я хотел, чтобы Питер съездил в Нью-Йорк и посмотрел на нее. Если все хорошенько обдумать, то, может быть, Питер, Джо и я смогли бы взяться за дело вместе.

— Ты имеешь в виду — выпускать картины? — спросила Эстер, следя взглядом за мужем.

— Да. Выпускать картины. Дело это солидное, и становится все выгоднее с каждым днем. — Взволнованным голосом Джонни стал расписывать детали.

Эстер внимательно слушала. Для нее все, что говорил Джонни, было в новинку. Питер же сидел на стуле и явно скучал. И только Эстер была в состоянии разглядеть под этой маской скуки и безразличия глубоко затаенные интерес и тревогу.

Джонни не смолкал и за ужином. О деле он мог говорить безостановочно, и даже когда он отправился наверх спать, слова его продолжали звучать в голове Эстер. Питер так и не проронил ни слова, было видно, что мысли его бродят где-то далеко.

Около девяти они отправились спать. Снег не прекращался; в комнате было довольно холодно. Эстер подождала, пока Питер уляжется и, несмотря на его явное желание побыстрее заснуть, спросила:

— Почему ты не хочешь поехать вместе с Джонни?

Питер заворочался.

— Чего ради? — пробормотал он в подушку. — Парень сходит с ума по пустякам.

— Но с синематографом-то он оказался прав, — напомнила Эстер. — Может, и сейчас так же?

Питер сел в постели.

— Это совсем другое дело. Синематограф — да, это новинка. И когда она всем надоест, мы закроемся и все. И мы ничего на этом не потеряем — потому что почти ничего и не вкладывали. А то, о чем говорит Джонни, — большое дело, которое требует больших затрат. Но — тоже новинка, как синематограф. Прикроется оно — и что? Пусто. Плакали наши денежки. Нет уж, я лучше завяжу со своим синематографом, но буду спать спокойно.

Эстер не намерена была на этом ставить точку.

— Джонни считает, что дело непрерывно расширяется, новые синематографы открываются чуть ли не по двадцать штук в неделю!

— Это значит только, что все они вылетят в трубу гораздо быстрее. — Питер опять улегся.

«А ты-то почему так заинтересовалась тем, что говорит Джонни?» — внезапно подумалось ему. А может быть, он и произнес эти слова, так как Эстер ответила ему совершенно спокойно:

— Потому что ты в этом заинтересован. Только я не ищу оправданий своей бездеятельности, как это делаешь ты.

«Она права. Я действительно боюсь рискнуть. Поэтому-то и не еду вместе с Джонни, — признался себе Питер. — Я боюсь, что он окажется прав, а я останусь в дураках».

Они лежали и молчали. Питер было заснул, но голос жены вызвал его обратно:

— Ты спишь?

— Нет, — проворчал Питер.

— Питер, у меня такое чувство, что Джонни прав, слышишь?

— А у меня такое чувство, что мне надо выспаться.

— Питер, послушай! — Теперь села в постели Эстер. — В самом деле! Помнишь, что говорил нам доктор про Дорис и как мне захотелось уехать в Рочестер?

Лицо ее было едва различимо в темноте, но Питер все же повернул голову. Никогда бы в жизни он не признал этого, но в душе он отдавал должное интуиции жены. Она была безошибочной, это доказало время. Ведь тогда, в Нью-Йорке, он действительно хотел уехать в другое место, не сюда. Но они явились в Рочестер, и теперь Питер процветает, а тот человек, который отправился туда, куда предлагали Питеру, прогорел.

— Ну так что? — спросил он.

— У меня такое чувство, что предложение Джонни — это как раз то, за чем мы приехали сюда, и теперь нам пора возвращаться. Я об этом молчала, но ведь мы здесь из-за здоровья девочки, и сейчас, слава Богу, все нормально. А мне здесь так одиноко, я так скучаю по своим родным. Я хочу, чтобы Марк пошел в школу при той синагоге, где папа молился. Я хочу слышать, как люди говорят на моем родном языке, на идише, хочу стоять с детьми перед пекарней, где пахнет теплой свежей мацой. Так делал и мой отец. Честное слово, Питер, у меня в душе чувство, что нам пора домой. Прошу тебя, поезжай с Джонни. Посмотри! Может, тебе не понравится, но поезжай, посмотри!

Для Эстер это была необычно долгая речь. Питер вспомнил ее отца. Слова жены произвели на него впечатление. Он прижал Эстер к себе, голова ее покоилась у него на груди, и он чувствовал, как из прекрасных печальных глаз Эстер падают слезы. Питер провел рукой по ее волосам и тихо и нежно сказал на идише:

— Да, я поеду и посмотрю.

— Завтра?

— Завтра, — Питер перешел на английский. — Но ничего не обещаю.

Эстер лежала и прислушивалась к медленному и спокойному дыханию засыпающего мужа. Как же все-таки иногда трудно убедить человека сделать то, что он сам больше всего хочет сделать.

8

Они добрались до студии в три часа пополудни. С видом завсегдатая Джонни провел Питера через все помещения туда, где работал Джо. Тот помахал им приветственно рукой.

— Пристройтесь где-нибудь и осмотритесь, — донесся его голос сквозь шум и гам. — Я сейчас освобожусь!

Но прошло не менее часа, пока он подошел к ним. За это время Питер успел оглядеться. Даже его неопытный в таких делах глаз не мог не заметить кипящей вокруг жизни. Три группы людей занимались чем-то на трех платформах, называвшихся, по словам Джонни, сценами. В манерах этих людей явно заметны были горделивость, уверенность в себе, сознание того, что дело, которым они заняты, — самое важное на свете.

Питер наблюдал за Джо, занятым с группой актеров, которых он собирался снимать. Раз за разом заставлял он их проделывать те или иные движения, принимать различные позы, добиваясь того, что ему было нужно. Это напомнило Питеру то, как он мальчиком приносил отцу обед в Мюнхенский концертный зал. Отец тогда был второй скрипкой в оркестре. Питер входил в зал в разгар репетиции, маэстро покрикивал, и вдруг внезапно разливалась тишина и оркестр в последний раз начинал отработку перед вечерним концертом. А когда инструменты смолкали, маэстро кивал головой и, если бывал доволен, произносил:

— Ну, дети мои, сегодня вы смогли бы сыграть и перед императором, пожелай он послушать вас!

Чем-то подобным сейчас был занят и Джо. Он заставлял актеров проигрывать одну и ту же сцену множество раз, и только когда она его удовлетворяла, он снимал ее на пленку. Королем здесь была камера.

В душе Питера что-то происходило. То, что он видел, было ему понятно, отец тоже заставлял его упражняться на скрипке целыми днями, он хотел, чтобы сын занял его место в оркестре. Питер знал, во сколько его отцу обошлась отправка сына в Америку в то самое время, когда кайзер собирал молодежь по всей стране в свою армию.

Время пронеслось для Питера совершенно незаметно, час ожидания показался минутами, так он был поглощен происходящим вокруг.

— Итак, вы все-таки приехали, — обратился к Питеру Джо.

Питер был слишком осторожен, чтобы дать прямой ответ.

— Дела идут нормально, почему бы мне не приехать и не посмотреть.

— Ну, и что же вы обо всем этом думаете? — Рука Джо описала широкий круг.

Возбужденный увиденным, Питер тем не менее испытывал недоверие, скорее к себе, чем к Джо, и слова его прозвучали уклончиво:

— Неплохо, неплохо, очень интересно.

Джо повернулся к Джонни.

— Шеф, по-моему, уже пришел. Не сходить ли вам с Питером к нему? А я пока отстреляю еще одну сцену, и день тогда, можно сказать, будет закончен.

— Так мы и сделаем.

Джонни с Питером отправились в офис Бордена. Он представлял собой большое помещение, в котором, склонясь над столами, работали несколько человек, мужчин и женщин. Часть комнаты была огорожена невысоким барьером, где располагался солидных размеров стол, почти скрывавший небольшого человечка, сидящего за ним. Это и был Вильям Борден, владелец студии. Собственно говоря, из-за стола виднелась только его лысая голова, двигавшаяся, когда он разговаривал с людьми или отвечал на телефонные звонки.

Джонни подвел Питера к столу. Лысый человечек поднял голову.

— Познакомьтесь, мистер Борден, это мой шеф, Питер Кесслер.

Борден выкатился из-за стола. Взгляд его был устремлен на Питера. Протянув ему руку, Борден широко улыбнулся.

— Питер Кесслер, — сказал он высоким пронзительным голосом. — Ну, конечно. Помните меня?

Питер пожал протянутую руку. На лице его было недоумение. И тут его память сработала, взгляд стал осмысленным и теплым.

— Вилли… Вилли Борданов… — чувствовалось, что он взволнован, — ну да, у вашего отца еще была…

— Совершенно верно, — произнес Борден со смешком, — ручная тележка. Он стоял с ней на Ривингтон-стрит, напротив скобяной лавки Гринберга. Ну, вспомнил? А ты женился на дочери Гринберга, Эстер. Как она?

Встреча взволновала обоих. Джонни оставил их, оживленно беседовавших, наедине и отправился к Джо. Что-то говорило ему, что встреча эта не кончится просто так. Не должна. Билл Борден в своем деле был величиной номер один, Джонни знал это, и он еще больше в этом уверился, когда Питер отыскал его и сказал, что Борден приглашает их сегодня вечером к себе домой на ужин.

После ужина они сидели на кухне у Бордена. Разговор шел о кинобизнесе. Весь ужин, к большому неудовольствию Джонни, прошел в воспоминаниях о днях юности, о старых друзьях и ни о чем больше. Джонни пришлось самому поворачивать беседу в нужное русло. Сначала он подбросил тему о синдикатах, что было больным местом Бордена, и тот в пространных рассуждениях высказал, наконец, то, что было нужно Джонни. Борден заявил, что если бы в их деле стало больше независимых предпринимателей, то синдикаты волей-неволей вынуждены были бы с этим считаться и не наглели бы так. Джонни согласно закивал.

— Я говорил об этом Питеру, но он считает, что скобяная лавка надежнее.

Борден ответил не сразу.

— Возможно, Питер и прав. Скобяная лавка — это надежно. Но фильмы… Они дают огромные возможности. И чем раньше войти в этот бизнес, тем больше возможностей для успеха. Возьмите меня — я начал три года назад, имея всего полторы тысячи капитала, а через неделю у меня будет готова студия в Бруклине, она обошлась в пятнадцать тысяч, и это не считая оборудования. Мои картины продаются по всей стране, а доход — восемь тысяч долларов в неделю. Ровно через год моя новая студия будет приносить в два раза больше.

Цифры произвели на Питера впечатление.

— А нынче сколько нужно иметь для начала? — задал он вопрос Бордену.

Борден посмотрел на него изучающе.

— Ты это серьезно?

Питер кивнул головой, указывая пальцем на Джонни.

— Мой молодой друг уже полгода не дает мне покоя, убеждая, что я должен на это решиться. Да, Вилли, серьезно. Я не шучу, когда разговор идет о деньгах.

Во взгляде Бордена Джонни прочитал уважение.

— Так вот почему ты отказался от работы, которую я тебе предлагал, — медленно произнес Борден. — Оказывается, у тебя были свои планы. — Борден повернулся к Питеру. — Добрый десяток раз я предлагал ему перейти ко мне, а он все время отказывался. Теперь я понял почему.

Питер был тронут. Подумать только, Джонни отказывался от выгодных предложений и даже ни словом не обмолвился ему об этом!

— Джонни хороший парень, — проговорил он. — Для меня Джонни как родной.

Джонни смутился.

— Так в какую сумму это выльется, мистер Борден?

Двое пожилых мужчин понимающе смотрели друг на друга.

Борден откинулся на спинку стула.

— Вы сможете войти в дело, имея на руках десять тысяч долларов.

— Тогда это не для меня. — Питер закурил сигару. — Таких денег у меня нет.

— Но… — Борден чуть наклонился вперед, в голосе слышались нотки волнения, — у меня есть идея. — Он поднялся со стула. — Если ты, Питер, действительно говоришь серьезно, у меня есть предложение.

— Ну?

— Как я уже сказал, — Борден был уже спокоен, — через пару недель, может, раньше, я открываю новую студию. Оборудование старой я продаю, в Бруклине у меня все будет по последнему слову. — Борден подошел к Питеру, склонился, голос его понизился чуть ли не до шепота: — Я могу уступить его тебе за шесть тысяч, и это будет честная сделка.

Питер тоже встал. Он был намного выше Бордена; отвечая, он смотрел на него сверху вниз.

— Ты ничуть не изменился, Вилли, с тех пор, как пытался продать мне шнурки для ботинок за пятнадцать центов, хотя они не стоили и двух. Помнишь тележку своего отца? В вашем деле я зеленый новичок, но ведь не осел же я в конце концов. Ты думаешь, я не видел, в каком состоянии твое оборудование? Годы скобяной торговли меня чему-то научили. Сказал бы ты — три тысячи, и я бы подумал, а шесть… Не смеши меня, Вилли.

Джонни не верил своим ушам. Уж не рехнулся ли Питер? Ведь оборудование не достанешь ни за какие деньги — синдикаты контролировали все до мелочей, их цепкие руки проникли повсюду, а тут — оборудование для съемок. Да тысячи людей с восторгом бы приняли такое неслыханное предложение!

Но ответ Бордена поразил его еще больше.

— Послушай, Питер, единственно, почему я готов до такой степени пойти тебе навстречу, так это потому, что желаю тебе добра. Я уверен, что ты должен заняться нашим бизнесом. И я сделаю еще один жест. У тебя, Питер, только у тебя я готов взять три тысячи наличными, а на остальные три тысячи ты дашь мне расписку. Ты внушаешь доверие. Отдашь позже, когда начнешь получать прибыль.

В Питере проснулся коммерсант, он не хотел сдаваться так быстро.

— Скажем, пять тысяч, Вилли, две наличными и на остальное расписку. Тогда я подумаю. Я поговорю об этом с Эстер.

И вновь Джонни удивился. Он не понимал, почему Питер произнес последнюю фразу. Эстер? Да что она знала обо всем этом? Но Борден воспринял слова Питера как должное. Своими проницательными глазами он рассматривал лицо Питера. То, что он там увидел, видимо, пришлось ему по нраву.

— По рукам, ты, житель суши! Эстер, я думаю, одобрит.

И они ударили по рукам.

9

Они возвращались домой. В поезде Питер был молчалив и спокоен. Джонни понимал его состояние и не тревожил разговорами. Питер смотрел в окно. Снег похрустывал под ногами, когда, наконец, выйдя из вагона, друзья направились к дому. Уже на подходе Питер заговорил.

— Для меня все это не так просто, как ты думаешь, Джонни. Надо устроить кучу дел, прежде чем бросаться сломя голову в подобные авантюры. — Для Джонни было ясно, что Питер обращался главным образом к себе самому, потому только и слушал. — У меня здесь обязательства, — продолжал Питер; он и не ждал ответа. — Два магазина, дом. Я должен их продать, чтобы иметь некоторую свободную наличность. Скобяная торговля не слишком-то сейчас прибыльна, а к весне я еще рассчитывал провести переучет…

— Но мы не можем ждать, — вмешался Джонни. — Не будешь же ты просить Бордена подождать до весны, он хочет закончить все на старой студии побыстрее.

— Да, я знаю, — отозвался Питер, — но что я могу сделать? Ты же слышал, ему нужны две тысячи наличными, а как раз сейчас их-то у меня и нет. Я до сих пор не уверен, что нам стоит ввязываться. Риск все же большой. А если на картины не будет спроса? Я ведь ничего в этом деле не понимаю.

— С нами будет Джо, уж он-то знает все, Питер. Его картины — это лучшее, что есть у Бордена. Мы не можем проиграть.

— Возможно, — с сомнением отозвался Питер, направляясь к двери. — Но где гарантии?

Питер поднялся наверх в свою комнату, а Джонни пошел в синематограф. Джордж Паппас приветствовал его из-за своей стойки.

— Как дела, Джонни?

— Привет, Джордж. — Джонни уселся на высокий табурет.

Джордж поставил перед ним чашечку кофе.

— Хорошо съездили?

Джонни, с наслаждением сделав глоток, начал расстегивать пальто.

— Да-а, — протянул он, — съездили неплохо. («Но было бы еще лучше, если бы Питер не был столь чертовски осторожен», — подумалось ему.) — Я не ожидал увидеть тебя сегодня здесь, Джордж, на улице такой холод, что вряд ли кто придет.

— Люди идут, — сказал Джордж. — Жаль, вас вчера не было. Они начали подходить, как только кончился снег. Стояли у входа и ждали открытия.

Джонни удивился.

— Ты хочешь сказать, что, несмотря на снег, были зрители?

— Ну да.

— А вы сказали им, что мы откроемся только сегодня к вечеру?

— Нет, мы сделали лучше, — с гордостью ответил Джордж. — Я поднялся наверх и сообщил миссис Кесслер. Она выглянула в окно и увидела толпу. Потом она спустилась вниз, и мы устроили сеанс. В общем, дела не пострадали.

— Здорово, черт меня побери, — едва слышно пробормотал Джонни. — Кто же стоял у проектора?

— Я, — лицо Джорджа сияло. — Миссис Кесслер продавала билеты, а Ник, мой брат, был за стойкой. Я неплохо справлялся с машиной. Порвал пленку только два раза.

Два разрыва ленты за сеанс было сущей чепухой.

— Когда же ты научился? — Джонни не мог до конца поверить происшедшему.

— Я смотрел, как ты это делаешь. Не такая уж и трудная это штука. — Джордж глядел на Джонни и улыбался. — Отличное занятие. Деньги текут к тебе сами. Вставляй пленку в машину, а с другой стороны держи кошелек — монеты падают дождем.

Джонни поразился, как точно удалось Джорджу с его посредственным английским передать самую суть. Он допил кофе и хотел было пойти в свою комнатушку позади зала, но Джордж окликнул его:

— Джонни!

— Что?

— Миссис Кесслер говорила, что Питер уезжает в Нью-Йорк и, может быть, займется кинобизнесом.

— Может быть.

— А что он будет делать с этим? — Джордж сделал жест рукой. — Продаст?

— Может быть.

Джордж вышел из-за стойки. По походке было видно, что он волновался. Он приблизился к Джонни, взял его за руку.

— Как ты думаешь, если он решит все это продавать, то не продаст ли мне?

Джонни на мгновение задумался.

— Если Питер решит продать дело и если у тебя есть деньжата, то почему бы и нет?

Джордж уставился в пол. Лицо его медленно краснело, как всегда, когда он волновался.

— Ты же знаешь, Джонни, я приехал сюда пятнадцать лет назад, я бедный грек и ничего больше, ты же знаешь. Мы с Ником живем небогато и кое-что откладываем, чтобы когда-нибудь, может быть, вернуться домой. Но с этим рано торопиться. Мы хотим попробовать пустить эти деньги в дело.

— Что вас натолкнуло на эту мысль? Почему именно кино? — спросил Джонни.

— Я читал в газетах, синематографы открываются по всей стране, а в Нью-Йорке есть даже театры, где показывают только фильмы. — Джордж говорил медленно, боясь ошибиться в выборе слов. — И если Питер продаст мне все помещение, я уберу скобяную лавку и открою театр как в Нью-Йорке, вот и все.

— Все помещение? — Джонни не верил своим ушам.

— Все помещение, — подтвердил Джордж и предусмотрительно добавил: — То есть, конечно, если он не затребует слишком много.

Питер как раз заканчивал объяснять Эстер, почему, по его мнению, они не могут принять предложение Бордена, когда в их комнату ворвался Джонни.

— Питер! Есть, есть!

Питер посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Есть что?

Джонни не мог стоять на месте. Он подбежал к Эстер, поднял ее и стал кружить с ней по комнате. От удивления Питер только открыл рот.

— Нашим тревогам приходит конец! — не проговорил, а скорее пропел Джонни. — Джордж! Он покупает у нас все помещение! Целиком! — Волнение Джонни передалось Питеру.

— Можешь ты постоять спокойно?! Чокнутый! — закричал он. — Что все это значит? Джордж купит! А где он возьмет деньги?

Джонни ухмыльнулся ему в лицо.

— Деньги у него есть, он сам сказал мне об этом. Он купит дом целиком!

— Ты сошел с ума. Это невозможно, — решительно возразил Питер.

— Невозможно?! — Джонни сорвался на крик. Он бросился к двери, распахнул ее рывком и проорал куда-то вниз: — Эй, Джордж! Поднимайся!

На лестнице послышались шаги. Медленные и поначалу неуверенные, с каждой ступенькой они становились все тверже. В проеме двери показалась фигура Джорджа. С опущенным вниз пылающим лицом он пересек комнату.

— О чем это Джонни говорил только что? — обратился к нему Питер.

Джордж попытался заговорить, но не смог. Все английские слова, весь их небольшой запас, вылетели из его головы. Он сглотнул слюну, горло его еще раз нервно дернулось, и он беспомощно поднял глаза на Питера.

На помощь Паппасу пришла Эстер. Видя состояние маленького грека и догадываясь о его причинах, она подошла к Джорджу, взяла за руку, потянула.

— Ну-ну, Джордж, ты присядь, — спокойно и ласково сказала она. — А пока вы тут будете говорить, я пойду приготовлю кофе.

Так все устроилось. Неделей позже Джордж купил дом вместе с синематографом за двенадцать тысяч долларов: шесть тысяч наличными, а на другие шесть тысяч он выдал Питеру расписку. Весь товар из скобяной лавки Питер продал своему коллеге, оставшемуся теперь монополистом в округе. Тот был только рад избавиться от конкурента.

На следующий день Питер подписал с Борденом соглашение о найме помещения, где располагалась студия. Когда необходимые бумаги были подписаны, Борден, пряча улыбку, сказал Питеру:

— Теперь, чтобы приступить к работе, тебе понадобится помощь. У меня есть пара родственников, они хорошо знают дело и были бы полезными для тебя. Я пришлю их к тебе переговорить?

— Не думаю, что так уж нуждаюсь в их помощи, — улыбнулся в свою очередь Питер.

— Но тебе же надо как-то начать, — попытался протестовать Борден. — Я думаю только о твоем благе. Сам ты пока имеешь о кинобизнесе весьма приблизительное представление.

— Это верно, — согласился Питер, — но у меня есть кое-какие идеи, и я хочу опробовать их сам.

— Тебе виднее. Хотя ты рискуешь похоронить дело.

Беседа шла в ресторане. За большим круглым столом сидели Борден с женой, Питер и Эстер, Джонни и Джо. Борден поднялся с бокалом в руке.

— За Питера Кесслера и его верную жену! — В бокалах пузырилось шампанское. — За успех новой фирмы, которая… — Борден остановился на полуслове. — Мне только что пришло в голову, Питер, а как ты ее назовешь? Ведь должно же у нее быть название?

Питер выглядел озадаченным.

— Не думал об этом. Я не знал, что еще должно быть какое-то название.

— Но это очень важно, — голос Бордена звучал торжественно. — Должны же люди знать, что это твои картины!

— Можно мне? — вступила в разговор Эстер.

Все подняли головы. Эстер порозовела от смущения. — Питер, а как официант назвал то шампанское, ну, которое мы пьем?

— «Магнум».

— Вот-вот. «Магнум пикчерс». Звучит?

Сидящие за столом захлопали в ладоши.

— Решено! — Борден вновь поднял фужер. — За «Магнум пикчерс»! Пусть это название будет на всех экранах страны. Как «Борден»!

Все выпили. Затем поднялся Питер. Он обвел присутствующих взглядом и прочувствованно произнес:

— За Вилли Бордена, чью доброту я не забуду никогда! — Питер продолжал стоять. Откашлявшись, он добавил: — Сегодня большой день в моей жизни. Судьба привела меня в мир кино, я начинаю делать картины. Вы все слышали, как моя жена дала название фирме. Я же хочу сделать первое объявление как ее глава. — Голос Питера подрагивал. — Я объявляю о назначении мистера Джо Тернера менеджером фирмы «Магнум пикчерс». Он будет отвечать за съемки и кинопроизводство.

Борден, похоже, ничуть не удивился. Он протянул руку через стол и обменялся с Джо крепким рукопожатием. Затем с нарочитой угрюмостью громко пробурчал:

— Неудивительно, что Питер отказался от моих выдвиженцев. — Он повернул голову к Питеру. — Ты подкупил его, это ясно, как дважды два!

За столом расхохотались. Питер не знал, как Борден отнесется к новости, он немного волновался. Он и не предполагал, что накануне Джонни и Джо успели обговорить все это с Борденом.

— Минуточку, — сказал Питер, — у меня еще одно объявление. — Все ждали. Питер поднял фужер. — За моих партнеров, Джонни Эджа и Джо Тернера!

К такому повороту Джо оказался не готов, он поперхнулся шампанским, не найдя ответных слов.

Джонни вскочил, сердце его дико стучало в груди, глаза повлажнели.

— Питер, — сказал он, — Питер, ты…

Питер улыбался.

— Не волнуйся, мой мальчик. В конце концов, я даю тебе только десять процентов.

ИТОГ. 1938. ВТОРНИК

Сидишь в кресле и напускаешь на себя спокойный, расслабленный вид. На уши давит все сильнее, и неприятное ощущение в животе дает о себе знать. Освещение довольно слабое, и приходится напрягать глаза, чтобы увидеть, как поведут себя другие пассажиры, когда колеса наконец коснутся земли. Внезапно ловишь себя на том, что челюсти, перемалывающие жвачку, двигаются быстрее, рот наполняется слюной, а сама резинка уже горчит.

Я вытащил салфетку, аккуратно завернул в нее жвачку и положил в пепельницу. Колеса катились по твердой земле, движение все замедлялось, машина, наконец, встала. В салон вошла стюардесса, стала помогать пассажирам освобождаться от ремней.

Я выбрался из кресла, потянулся. Мышцы были напряжены, расслабился я не сразу. Ничего не могу с этим поделать. Боюсь летать. Сколько ни приходилось, все равно боюсь.

Моторы уже смолкли, оставив в моих ушах неприятный гулкий звон. Я ждал, когда этот звон прекратится. Это будет сигналом, что я уже пришел в себя.

В кресле передо мной сидел мужчина, рядом с ним — женщина, по-видимому, муж и жена, весь полет они непрерывно разговаривали. Когда самолет шел на посадку, голоса их стали едва слышны, но теперь, в наступившей тишине, мне казалось, что супруги кричат.

— Я уверена, что нам надо было предупредить их о своем приезде, — говорила женщина, и тут до нее дошло, что двигатели давно молчат. Она прервалась на полуслове и оглянулась на меня с таким выражением, будто я подслушивал. Я отвел глаза, и она продолжала, но уже гораздо тише. Ко мне подошла стюардесса.

— Который час? — спросил ее я.

— Девять тридцать пять, мистер Эдж.

Сняв часы с руки, я установил стрелки, а затем направился к выходу. Запнулся, спускаясь по трапу: в глаза били лучи прожекторов.

На улице было прохладно, и пальто, которое я прихватил с собой, оказалось весьма кстати. Мне пришлось даже поднять воротник. Вокруг суетились люди, толкали меня чемоданами, торопясь к выходу с летного поля. Я же шел медленно, на ходу раскуривая сигарету. Взгляд мой блуждал поверх толпы. Она. На секунду я остановился. Она меня не видела, стояла и курила, нервно затягиваясь. В свете прожекторов лицо ее было безжизненным, глаза, обведенные черными кругами, влажны. Я чувствовал, как напряжено было ее тело. Короткое свободное пальто из верблюжьей шерсти расстегнуто, пальцы рук то сжимались в кулачок, то безвольно повисали. Наконец она тоже увидела меня. Ее поднятая в воздух для приветствия рука замерла, как бы наткнувшись на невидимую преграду. Я направился к ней. Остановился в двух шагах. В этом своем пальто она была похожа на взъерошенного котенка.

— Привет, девочка, — сказал я.

Она уткнулась головой в мою грудь, расплакалась.

— Джонни, Джонни…

Тело Дорис сотрясалось от рыданий. Я легонько провел рукой по ее волосам. Молча. Что я мог ей сказать? Разве слова помогут? Одна-единственная фраза звучала у меня в голове. «Я выйду за тебя замуж, дядя Джонни, когда вырасту большой».

Ей было почти двенадцать, когда она произнесла это. Я должен был ехать в Нью-Йорк с первой картиной «Магнум пикчерс», которая была сделана в Голливуде, и перед поездом мы сидели у Питера дома и ужинали. Мы были тогда все немножко взволнованы, но чувствовали себя совершенно счастливыми. Мы не знали, к чему готовиться: рулоны пленки, упакованные в жестянки, лежали рядом, и они, эти рулоны, сулили либо удачу, либо крушение всех надежд. Поэтому каждый считал своим долгом шутить и смеяться, не желая показать окружающим, какие предчувствия таились у него в душе.

— Джонни, — твердила Эстер, — остерегайся в поезде красивых девчонок, они соблазнят тебя и поженят, уведут прочь от твоего любимого дела!

Я, помню, даже покраснел.

— Не беспокойтесь. Не родилась еще та, что выйдет за меня.

Вот тут-то мы все и услышали голосок Дорис. Личико ее было серьезным, а голос и выражение глаз делали ее совсем взрослой. Она подошла, прижалась к моей руке и заглянула мне в глаза.

— Я выйду за тебя замуж, дядя Джонни, когда вырасту большой.

Не помню, что я ей ответил, но все рассмеялись. Но Дорис так и не выпустила мою руку, и весь вид ее говорил: «Ну и смейтесь, пожалуйста».

Сейчас я стоял, прижимая Дорис к себе, и слова эти не шли у меня из головы. Если бы я поверил ей тогда! Если бы помнил о них все время! В нашей жизни было бы меньше боли, если бы…

Хоть и медленно, но она приходила в себя. Рыдания смолкли, Дорис сделала шаг назад. Вытащив из кармана носовой платок, я принялся утирать слезы на ее щеках и в уголках глаз.

— Ну, полегчало немного?

Она кивнула.

Выудил из пачки две сигареты, дал ей и закурил сам.

— Мы задержались в Чикаго, — сказал я, — из-за погоды.

— Да, я знаю, я получила твою телеграмму.

Она взяла меня под руку, и мы медленно тронулись.

— Как отец?

— Спит. Доктор дал ему снотворное, он проспит до утра.

— Но ему лучше?

Дорис беспомощно развела руками.

— Доктор ничего не знает, говорит, что сейчас трудно сказать.

Она внезапно остановилась, повернулась ко мне, в глазах — слезы.

— Джонни, это что-то ужасное. Он не хочет жить, ему все равно.

Я сжал ее руку.

— Успокойся, девочка, он выкарабкается.

Дорис подняла на меня глаза, мелькнула ее улыбка — первая с того момента, как мы встретились. Улыбка шла ей даже если и была вымученной.

— Я так рада, что ты приехал, Джонни.

На ее машине мы доехали до моей квартиры. Дорис подождала, пока я приму ванну и приведу себя в порядок с дороги. Квартира выглядела совершенно пустой, чтобы не сказать заброшенной: я не думал, что придется возвращаться так рано, и отпустил прислугу на несколько недель. Когда я вошел в гостиную, Дорис сидела и слушала музыку: на проигрывателе была пластинка Сибелиуса. В комнате горел лишь торшер возле ее кресла. В мягком рассеянном свете лицо ее было уже не таким напряженным, глаза полуприкрыты, она дышала спокойно и ровно. Почувствовав, что я рядом, Дорис открыла глаза.

— Хочешь есть? — спросил я.

— Немножко. В общем-то, я не ела с тех пор, как…

— Все ясно, отправляемся в ресторан. Хороший бифштекс не повредит ни тебе, ни мне.

Я пошел надевать пальто и услышал телефонный звонок.

— Узнай, кто там, — попросил я Дорис из своей комнаты.

Дорис сняла трубку.

— Это Гордон, говорит, что у него к тебе дело.

Гордон был менеджером со студии.

— Спроси его, не подождет ли он до утра, я подъеду.

Она проговорила что-то в трубку, а потом громче — мне:

— Он требует тебя, говорит, что это срочно.

Я поднял трубку у себя.

— Слушаю.

— Джонни?

— Да, в чем дело?

— Это не телефонный разговор, надо встретиться.

Вот что значит Голливуд. После того, как правительство приняло закон, запрещающий прослушивание телефонных разговоров, люди стали испытывать беспокойство, значит, их все-таки слушают! Бороться с этим было бесполезно, как только речь заходила о чем-нибудь мало-мальски важном, в трубке слышалось: «Это не для телефона».

— Хорошо, — я был немного раздражен. — Ты дома?

— Да.

— Я заеду, как только поужинаю. — Я повесил трубку.

Подхватив с постели пальто, я вышел в гостиную. Дорис стояла перед зеркалом, подкрашивала губы.

— Мне нужно будет заскочить к нему после ужина. Ты не против?

— Нет. — Дорис тоже знала Голливуд.

В ресторан мы приехали уже около одиннадцати. Внутри было почти пусто. В будни в Голливуде ложатся рано. Рабочий день на киностудиях начинается в семь утра, поэтому уже в десять на улицах никого нет. Мы уселись за тихим столиком в углу.

Нам принесли закуски, по увесистому бифштексу, картофель фри и кофе. Дорис и не догадывалась, что так голодна — смотреть, как она ест, было одно удовольствие. Можно сколько угодно говорить о диете, но поставьте перед хорошенькой женщиной, хочет она есть или нет, сочный бифштекс — и вы увидите, как быстро опустеет тарелка. Конечно, такое может быть отчасти и потому, что какая-нибудь газетенка во всеуслышание объявила о том, что от парного мяса не толстеют, не знаю. Так или иначе, но Дорис отдала еде должное. Я тоже. Как, собственно, и всегда.

Она со вздохом отодвинула от себя пустую тарелку. Увидела, что я улыбаюсь, и улыбнулась в ответ. Лицо ее было сейчас безмятежным.

— Я наелась. Уф-ф-ф. Чего ты смеешься?

Я взял ее за руку.

— Привет, малышка.

Не знаю почему, но она взяла мою ладонь и начала пристально ее изучать. Руки у меня такие, что никакой маникюр их не украсит. Ладони квадратные, пальцы короткие и покрыты густыми черными волосами. Что она в них нашла? Дорис улыбнулась.

— Привет, Джонни.

Так и сидели мы, улыбаясь друг другу. Подошел официант, убрал пустые тарелки, налил кофе.

Ушли мы в половине первого.

— Ну, как ты? — спросил я, когда мы выходили.

— С твоим приездом мне стало гораздо лучше.

Машина тронулась. Гордон жил в Вествуде, на западной окраине города, это около получаса езды. Когда мы подъехали, в гостиной горел свет. Звонить не было нужды — дверь открылась сама. На пороге стоял Гордон. Волосы всклокочены, в руке стакан, вид возбужденный. Он удивился, увидев Дорис. Обменявшись приветствиями, мы прошли в гостиную. Там сидела Джоан, жена Гордона. Она поднялась навстречу нам.

— Рада видеть тебя, Джонни. — Сделав полшага, она расцеловалась с Дорис. — Как Питер?

— Ему лучше, спасибо. Он спит.

— Это то, что ему нужно. Пусть наберется сил, и все будет в порядке.

Я подошел к Гордону.

— Из-за чего шум?

Он отпил из стакана и послал многозначительный взгляд жене.

Та поняла его.

— Пойдем-ка сварим кофе, — сказала она Дорис. — Мужчинам нужно поговорить.

Дорис улыбнулась мне, и они с Джоан вышли.

Я повернулся к Гордону.

— Ну?

— По городу прошел слух, что Ронсен хочет втянуть тебя в какой-то скандал.

Главной продукцией Голливуда были картины и слухи. С утра до ночи его обитатели делали картины, а с ночи до утра плели интриги. Спорить о том, что важнее — слухи или картины, — может, и стоило, но истина, скорее всего, лежала где-то посередине.

— Говори, — велел я Гордону.

— В Нью-Йорке у тебя с ним вышла стычка. Он не хотел, чтобы ты летел сюда, не хотел, чтобы ты виделся с Питером. Ты сделал и то,и другое. Как только ты покинул свою контору в Нью-Йорке, он дозвонился до Стэнли Фарбера и тоже вылетел сюда, к нам. Они договорились встретиться завтра.

— Это все?

— Разве мало?

Я усмехнулся.

— А я-то думал, у тебя действительно что-то важное.

Стакан, который он вновь готовился наполнить, чуть не выпал у него из рук.

— Послушай, Джонни, я не шучу. Все это очень серьезно. Ты думаешь, Дэйва Рота он сделал начальником только за его красивые глаза?

В этом какой-то резон был. Дэйв Рот считался правой рукой Фарбера, и Ронсен сделал его на киностудии ассистентом Гордона с единственной целью: чтобы оказывать на меня психологическое давление. И он действительно действовал мне на нервы. Фарбер ни за что бы с Ронсеном не согласился, если бы не рассчитывал на какую-то выгоду для себя.

— Чем занимается Дэйв? — спросил я.

— Ты же знаешь его, — Гордон пожал плечами. — Может быть цепким как клещ, когда ему это нужно. Но что-то больно уж он уверен в себе.

Гордон подал мне стакан с выпивкой. Я взял его и машинально сделал глоток. Вполне возможно, что Ронсен встретится утром с Фарбером, но я-то знал всю систему назубок, все ее слабые и сильные места. Я знал, что мне делать, и до тех пор, пока с ремонтом не будет покончено, мои позиции можно было считать довольно сильными.

— Вот что, Гордон, — сказал я, — прежде всего, успокойся. Утром я приду в студию, и мы вместе посмотрим, что там у нас творится.

Гордон недоверчиво покачал головой.

— Ладно. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь.

Джоан вошла в комнату с кофейником. За ней следовала Дорис, держа в руках поднос с горой бутербродов. Голливудские жены, подобно женам дипломатов, выработали в себе безошибочное чувство времени. Уж они-то точно знают, когда и под каким предлогом оставить гостей, когда и с чем вернуться. Я часто думал про себя, как они этому обучаются?

Мы с Дорис еще не созрели для бутербродов и поэтому, ограничившись кофе, откланялись. Когда мы приехали к ней, была уже почти половина третьего.

В доме было абсолютно тихо, только в гостиной горела маленькая лампа. Дорис сбросила пальто и поднялась наверх. Через минуту она уже спускалась.

— Он спит, — тихо сказала она, — мама тоже. Сиделка говорит, что доктор и ей дал снотворного. Бедняжка, она не понимает, что происходит, откуда эти потрясение за потрясением.

Мы прошли в библиотеку. Там ярко горел камин, что было совсем нелишним: ночи стояли холодные, по утрам на земле был иней. А от живого огня и на душе теплее. Мы уселись на кушетку.

Положив руку ей на плечо, я привлек Дорис к себе, поцеловал. Почувствовал ее ладони у себя на щеках. Наши лица соприкасались.

— Я знала, что ты приедешь, — прошептала она.

— Даже если б я не хотел, то все равно не смог бы не приехать.

Она повернулась, устраивая голову у меня на плече так, чтобы видеть горящий в камине огонь. Мы оба молчали. Потом я спросил ее:

— Может быть, поговорим немножко, девочка?

— Ты такой умный, — проговорила она едва слышно. — Ты знаешь, что я никогда не любила говорить о таких вещах. — Я молчал. — Все это началось вчера. Принесли телеграмму, а поскольку я была рядом с дверью, прислуга отдала ее мне. Она была на имя отца. Из Госдепартамента. Я прочла ее первой и правильно сделала. Там было написано: «По данным нашего посольства в Мадриде, ваш сын Марк Кесслер убит в бою под Мадридом». И все. Я прочитала и не могла пошевелиться, кровь застыла. Мы знали, что Марк в Европе, хотя вестей от него не было почти целый год. Но нам и в голову не приходило, что он в Испании. Думали, что он где-нибудь в Париже, со старыми друзьями, и никто не волновался. Ну, то есть не очень волновались. Мы же знали Марка. Случись у него какие-нибудь трудности, он бы дал нам знать. А потом, папа считал, что лучше Марку побыть подальше отсюда после всего, что произошло.

Она взяла сигарету со столика и наклонилась ко мне, чтобы прикурить. Затем снова устроилась поудобнее. Глаза стали тревожными, потемнели.

— Знаешь, — продолжала она, — я никак не могу понять. Марк был очень эгоцентричным, ему никогда не было дела до того, кто рядом. А оказался в Испании, в бригаде Линкольна, и погиб за идеи, в которые никогда не верил, сражаясь против того, чем, может быть, восхищался бы, не будь он евреем. Сначала я подумала про маму — как она это переживет. После отъезда Марка она все время чувствовала себя неважно. Он так и остался для нее Малышом, и для нее ничего не изменилось даже после того, как отец выгнал его из дома. Она без устали требовала от него, чтобы он вернул Марка домой. Я думаю, отец и сам хотел того же, но ты ведь знаешь его упрямство — он не мог пойти на попятный.

Дорис замолчала, глядя на пляшущие язычки пламени. О чем она в тот момент думала? Марк был у Питера любимцем, и Дорис знала это. Но никогда не жаловалась. К тому же, она не любила откровенничать. Я вспомнил, как мы впервые узнали о том, что она сочиняет. Это было в том году, когда Дорис закончила колледж. Она никому ни слова не сказала, пока в издательстве не приняли ее книгу. Да и опубликовала ее под псевдонимом, не захотела пользоваться известностью отца.

Книга называлась «Год первокурсницы». Это была история девушки, только что поступившей в колледж, живущей вдали от дома и очень одинокой. Книга имела успех. Она вызывала у читателя тоску по родным местам, по чему-то давно забытому и доброму. Критики наперебой расхваливали книгу. Маститые литературоведы поражались глубине проникновения во внутренний мир героини. Для двадцатидвухлетней девушки, автора книги, это казалось немыслимым.

Я, признаться, не обратил внимания на ее пробу пера, по-моему, даже не прочитал роман. После того как книга вышла в свет, я увиделся с Дорис только тогда, когда пришел к Питеру с Далси, на следующий день после нашего бракосочетания.

Когда мы с Далси вошли, вся семья сидела за столом и завтракала. Марку в то время было восемнадцать, с лица его еще не сошли юношеские прыщи. При виде Далси он присвистнул. Питер замахал на него рукой, мол, что за манеры, но я лишь горделиво рассмеялся. Далси чуть покраснела, но я видел, что неприятно ей не было. Ей всегда нравилось, когда люди глазеют на нее, она была прирожденной актрисой. И видя ее смущение, я понимал, что это немножко игра, и я любил ее. В этом была своя прелесть. Где бы мы ни появлялись, люди оборачивались на нас. Она была из породы тех женщин, с которыми мужчинам лестно находиться рядом, ловить и на себе восхищенные взгляды. Стройная, с высокой грудью, томными глазами, она была полна такой скрытой женской силы, которая будила в мужчине самца. В красоте ее было что-то первобытное.

Эстер поднялась из-за стола, принесла нам стулья. Я так еще и не сказал им, что мы женаты, и чувствовал себя неловко, не зная, как сообщить об этом. Дорис смотрела на меня во все глаза, во взгляде ее были изумление и вопрос. И тут меня осенило. Я повернулся к Дорис.

— Ну вот, девочка моя, тебе уже не надо больше беспокоиться за дядю Джонни. Он нашел наконец девушку, согласившуюся выйти за него.

Дорис немного побледнела, но тогда я был слишком занят собственными переживаниями, чтобы обратить на это внимание.

— Ты… ты хочешь сказать, что вы женитесь? — голос ее дрожал.

Я рассмеялся.

— Что значит «женитесь»? Мужем и женой мы стали еще вчера вечером.

Питер выпрыгнул из-за стола, подбежал ко мне, начал трясти руку. Эстер обняла Далси. И только Дорис осталась сидеть как сидела, бледная, с потемневшими широко раскрытым голубыми глазами, чуть повернув в сторону голову, как бы для того, чтобы лучше слышать.

— И ты не подойдешь и не поцелуешь дядю Джонни?

Она подошла, я поцеловал ее в холодные губы. Она взяла руку Далси, тряхнула ее и сказала:

— Надеюсь, что вы будете очень счастливы.

Затем поцеловала Далси в щеку.

Я глядел на них. Они были почти одних лет, но тут я заметил разницу, она просто бросалась в глаза. Рядом с Далси Дорис, с ее очень светлой кожей и коротенькой прической, была похожа на школьницу. Далси, настоящая женщина, стоя чуть в стороне, изучала Дорис. Я понял это по выражению ее мимолетного взгляда. То, на что у других уходили часы, Далси схватывала за секунды.

Эстер повернулась ко мне.

— Да она просто красавица, Джонни. Где ты ее нашел?

— Она актриса. Я увидел ее за кулисами театра, в Нью-Йорке.

— Актриса? — это был Питер. — Может, мы найдем ей роль у нас?

Далси улыбалась.

— Об этом чуть позже, — ответил я. — Пока нам нужно устроиться.

Пробыли мы у них недолго. Я уже сидел за рулем машины, когда Далси заговорила.

— Джонни?

Я не отрывал глаз от дороги.

— Да, дорогая?

— А ты знаешь, что она влюблена в тебя?

На мгновение я скосил глаза в ее сторону. Она смотрела на меня с интересом.

— Кто? Дорис?

— Ты знаешь, кого я имею в виду.

Я засмеялся.

— На этот раз ты ошиблась, свет мой. Для нее я только «дядя Джонни».

Далси тоже засмеялась. Это был смех опытной женщины, для которой очевидно невежество мужчины.

— «Дядя Джонни», — повторила она. — А ты хоть прочитал ее книгу?

— Нет. У меня не было времени.

— А следовало бы, дядюшка, — в голосе Далси звучала насмешка, — книга-то про тебя.

Слова Дорис вернули меня к действительности.

— Я подумала, что надо бы вызвать к маме доктора еще до того, как я покажу ей телеграмму, а потом решила, что лучше сначала показать ее отцу. Он был в библиотеке. Я пошла, постучала в дверь. Отец не ответил, и я вошла. Он сидел за столом, перед телефоном, и смотрел на него. Я еще недоумевала: почему он не переставит его на другое место? Ну, ты понимаешь, я имею в виду прямой телефон на студию.

Я понимал. Невольно посмотрел на стол. Телефон стоял там, и было непохоже, чтобы им часто пользовались. В прежние времена, стоило здесь только снять трубку, как в студии, на пульте телефонистки загоралась синяя лампочка. Это означало, что на том конце провода — президент компании, и по его просьбе телефонистка могла и должна была прервать любой разговор…

— Он сидел и смотрел на него остановившимся взглядом. Я сказала: «Папа», — голос мой дрожал. Он с усилием повернулся ко мне. «Что, доченька?» И я остановилась, ничего не смогла сказать. Просто протянула телеграмму. Читал он медленно, и загар на его лице тоже стал медленно сходить на нет, лицо белело. Он поднял на меня глаза, еще не веря, губы его шевелились. Затем он прочитал еще раз, поднялся. Рука, в которой он держал телеграмму, тряслась. «Пойду скажу маме», — произнес он безразличным голосом. Сделал несколько шагов, покачнулся. Я подхватила его под руку. Закричала: «Папа!», заплакала. Он оперся на меня, взгляд его бегал, на глазах выступили слезы. Потом его ноги подкосились, и он упал. Так быстро, что я не успела его удержать. Я попыталась поднять его, но не смогла. Тогда я подбежала к двери, позвать на помощь прислугу. Мы уложили его на кушетку, и я бросилась к столу — звонить. Телефонистка отозвалась тут же: «Магнум пикчерс» прозвучало в трубке. От неожиданности я выронила ее. «Магнум пикчерс»! Сам звук этих слов был мне ненавистен. Я слышала их всю свою жизнь, которую отец вывернул наизнанку. И зачем это нужно было ему? — Дорис смотрела мне прямо в глаза, взгляд ее был странным, что-то в нем таилось такое, чего раньше я не видел. — Мы могли бы жить в Рочестере и избежать всего этого. А теперь Марк мертв, а папа надорвал свое сердце. И виноват в этом ты, Джонни. Папа много раз говорил, что если бы не ты, он бы пальцем не пошевелил ради этого. И в Голливуд он приехал тоже из-за тебя. Если бы ты не говорил тогда так много, все могло бы быть иначе. — Она вновь заплакала и вдруг набросилась на меня, стуча кулаками по моей груди. — Я ненавижу тебя, ненавижу. Отец мог бы жить и жить, и не думать об этом бизнесе. Это ты не можешь без бизнеса, ты рожден для него. Но ты ничего не мог без отца, ты его просто использовал! — Я пытался поймать ее руки, но они двигались слишком уж быстро. — «Магнум пикчерс» — это ты, Джонни, только ты. Ну почему ты не захотел остановиться, когда уехал в Нью-Йорк? Зачем тебе нужно было тащить отца за собой, внушать ему, что он все может, а теперь вот он лежит и умирает?!

Мне удалось, наконец, схватить ее за руки, прижать к себе. Истерика кончилась, но Дорис еще не совсем пришла в себя.

Я был ошеломлен. Не поведением Дорис, нет. Тем, что услышал. Дорис и сама не подозревала, какие жестокие удары она мне нанесла. Все эти годы я был совершенно слеп.

Рыдания прекратились, она успокаивалась, только дрожь иногда сотрясала ее тело. Когда она заговорила, по тону голоса я понял, каких сил ей стоило держать себя в руках.

— Прости меня, Джонни, — прошептала она так тихо, что я едва разобрал слова. — И зачем мы приехали сюда, в Голливуд?

Я молчал. Мне нечего было сказать ей, оставалось только смотреть в окно. Там первые отблески зарождавшегося дня прорезали небесную темень. Стрелки часов на столе Питера показывали четыре тридцать утра.

Ей было одиннадцать, Питеру тридцать пять, а мне двадцать один год, когда мы приехали в Голливуд. И никто из нас этого не хотел. Так было нужно. Поделать с этим никто ничего не мог.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1911

1

Все были счастливы, кроме Джонни. Борден был счастлив, потому что получил от Питера деньги, которые тот был ему должен. Джо — потому, что впервые за все это время мог снимать то, что хотел, и никто не стоял у него над душой, не говорил, что надо, а чего не надо делать. Питер был счастлив, потому что дела шли лучше, чем он мог надеяться: он расплатился со всеми долгами, положил восемь тысяч в банк, а сейчас был занят поисками девушки-прислуги, которая помогала бы Эстер управляться с детьми. Эстер же была счастлива, потому что был счастлив Питер.

А Джонни — нет. Он был спокоен, во многих вещах — удовлетворен, но чего-то ему не хватало. То возбуждение, которое он испытывал в начале, когда дело только вставало на ноги, не ушло, нет. Глубоко внутри он по-прежнему ощущал его, но рутина повседневности постепенно сглаживала это ощущение.

Он вполне мог бы чувствовать себя счастливым, если бы не Синдикат. Еще с того времени, как Джонни работал на карнавалах и ярмарках, он всегда тяготился тем, что его действия и поступки направляла чужая воля. А воля Синдиката диктовала свои правила игры тем, кто был занят в киноиндустрии.

Независимые кинопродюсеры, к которым причисляли себя Борден и Кесслер, если не хотели прогореть, вынуждены были тоже принимать эти правила, ведь своего у них не было почти ничего. Пленка, прочие материалы и технология производства — всем этим распоряжался Синдикат. Он же выдавал патенты на пользование киносъемочной камерой, даже такие, казалось бы, мелочи, как осветительная аппаратура и другое оборудование, нельзя было достать в обход Синдиката. А без них фильма не будет. В результате все заканчивалось тем, что всемогущественный Синдикат все чаще и чаще указывал независимым, какие картины они должны выпускать и за сколько продавать их. Конкретные условия оговаривались соглашениями сторон, и не в интересах независимых было нарушать их. Условия были жесткими: картина не должна была превышать два стандартных ролика пленки, а владельцы кинотеатров обязывались в первую очередь демонстрировать определенное количество фильмов, выпущенных Синдикатом, и только после этого могли показывать картины независимых продюсеров. Это «определенное количество», как правило, съедало все или почти все время демонстрации.

Джонни было тесно в этой клетке. В неясных мечтах он пытался представить себе, каким будет кино будущего. Все его нападки на сложившуюся систему были тщетными. Он и сам понимал, что хочет невозможного, что ни один независимый продюсер, как бы талантлив он не был, не осмелится выступать против главенства и авторитета Синдиката. Синдикат взял на себя роль благодетеля и опекуна по отношению к новорожденному дитяти — киноиндустрии, и вряд ли он стал бы терпеливо сносить проделки уличных мальчишек — независимых продюсеров. С пытавшимся нарушить правила Синдикат расправлялся быстро: его лишали лицензии, разом предъявляли к оплате все его долговые расписки, перекрывали деловые связи. Послушному позволяли существовать: Синдикат не препятствовал выпуску фильмов, но с продюсера взимался налог с каждого метра пленки, которую тот выпустил или продал.

За последние три года Джонни узнал немало нового, и постепенно в нем вызрело убеждение, что с кинобизнесом не все в порядке. Он не мог сказать точно, что именно, но знал, что дозволенная Синдикатом длина фильма — две части — не дает автору возможности полностью раскрыть свой замысел.

Джонни с интересом присматривался к появлению многосерийных картин, на создание которых продюсеры шли, не нарушая, однако, правил, диктуемых Синдикатом. Многосерийные фильмы ждала та же участь: их показ ограничивался теми же двумя роликами в неделю, или, на языке киношников, одной серией. Новинка пользовалась успехом у зрителей, но все равно, по мнению Джонни, это было не то.

Ожидание чего-то, что и для самого Джонни было загадкой, не давало ему покоя. Как будто он хотел напеть песню, мелодия которой звучала в ушах, но как только доходила до губ, звуки смолкали. Где-то глубоко в душе слышался лейтмотив, почему же он никак не мог вырваться наружу?

Перед глазами постоянно мелькал его собственный будущий Фильм — Джонни видел каждый его кадр. Он уже знал, о чем будет это Фильм, знал его сюжет, актеров, знал длительность, угадывал реакцию зрителей. Но как только он пытался осуществить свой замысел на практике, прекрасное видение начинало расплываться, пока не растворялось без остатка в реальностях повседневной жизни. Так ожидание грядущего чуда затмевало в сознании Джонни тот успех, которого он уже достиг.

Неожиданным образом туманные идеи начали обретать твердую почву. Это было в 1910-м, в конце декабря. Джонни стоял в фойе нового кинотеатра Паппаса в Рочестере и разговаривал с хозяином, как вдруг внимание его привлек разговор супружеской пары, вышедшей из зала. Мужчина остановился, чтобы закурить сигару, а женщина в это время сказала:

— Жаль, что они не смогут показать продолжение сегодня вечером. Хоть бы раз посмотреть всю картину целиком!

Джонни уже не слышал, что говорил ему Паппас, он, не отдавая себе в том отчета, следил взглядом за губами мужчины. Что тот ответит? Мужчина рассмеялся.

— Они делают это специально, заманивают тебя, чтобы ты приходила сюда каждую неделю. Показывают по одной серии. Да ведь если показать фильм целиком, как пьесу, что же они будут показывать на следующий день?

— Меня это не касается, — сказала женщина уже на ходу. — Уверена только, что я с большим удовольствием платила бы деньги, если бы знала, что увижу не обрывки.

Ответ мужчины Джонни уже не услышал: пара отошла довольно далеко. Но словно бы ток прошел по его телу, он прямо-таки вибрировал, когда повернулся к Джорджу Паппасу.

— Слышал, о чем они говорили?

Джордж кивнул.

— Ну, и что ты на это скажешь?

— Так многие говорят. — Ответ Джорджа был прост и краток.

— А сам ты что думаешь? — настаивал Джонни.

Джордж задумался.

— Не знаю. Может, это и хорошо было бы. А может, и плохо. Зависит от картины. Чтобы решить, надо сначала посмотреть самому.

Возвращаясь в Нью-Йорк, Джонни, сидя в вагоне поезда, всю дорогу вспоминал услышанный разговор. «Всю картину целиком…». Что, черт возьми, имела она в виду? Все серии за один сеанс? Джонни потряс головой. Нет, абсурд, сеанс длился бы полдня, ведь там же двадцать роликов! Может, урезать серии? Но на сколько? Он должен найти ответ!

Уже было совсем поздно, когда он добрался до города. Волнение в нем так и не улеглось. Он рассказал Питеру и Джо об услышанном разговоре и о своих мыслях. Джо вроде бы заинтересовался, зато Питер — нисколько. Выслушав Джонни, он сказал:

— Ну, и что? Так думает один, ну, два человека. Большинство довольствуется тем, что есть. Я не хочу ломать наш порядок неизвестно во имя чего.

Джонни не был разочарован таким ответом. Он-то знал, что в случайно подслушанной беседе крылась разгадка вопроса, мучившего его столь долгое время. События последующих дней и недель лишь укрепили его в этом мнении.

Джонни казалось, что владельцы кинотеатров все чаще жаловались на то, что зритель, мол, уже устал от старья и требует чего-нибудь новенького. Видимо, так оно и было. Во всяком случае, Джонни чувствовал, что это так. Для кинотеатров же было совершенно безразлично, чей фильм крутить: все продюсеры, в основном, гнали однотипную продукцию.

Джонни решил, взяв многосерийный фильм, попытаться ужать его до приемлемых размеров и посмотреть, что из этого выйдет. Тут же встала новая задача: на «Магнум пикчерс» сериалы не выпускались, чтобы заполучить хоть один, следовало обратиться к другой компании. Но какая компания даст ему копию фильма и позволит кромсать ее. Даже если он и заполучит такую копию, он все равно должен будет объяснить ее владельцу, что намеревается делать, а вот этого уж Джонни себе позволить никак не мог.

Джонни решил эту проблему следующим образом: он попросил Паппаса достать ему копию одного из сериалов Бордена. Джордж сказал Бордену, что картина ему так понравилась, что он хотел бы иметь ее копию в своем полном распоряжении. Борден был так растроган, что передал Джорджу копию в качестве подарка. Если бы Билл заподозрил, для чего понадобилась копия, Паппасу грозили бы серьезные неприятности, но поскольку Борден ни о чем не догадывался, картина его спокойно перешла из рук Джорджа Паппаса в руки Джонни Эджа.

И они с Джо засели за работу. Нужно было десять серий вместить в одну, по возможности без ущерба для содержания. Они проработали пять недель, прежде чем почувствовали, что что-то получается. Фильм вышел на шести роликах чуть больше, чем на час.

Питер ничего не знал до тех пор, пока работа не была полностью закончена. Когда были готовы последние метры, Джонни позвал Питера, рассказал ему все и предложил посмотреть «конечный продукт», как он выразился. Питер согласился. Просмотр назначили на вечер следующего дня. Джонни послал телеграмму Паппасу, приглашая и его.

И вот все сидят в крошечной проекционной «Магнум пикчерс», четверо мужчин и Эстер, никого из чужих. Даже киномеханика отправили домой, у аппарата встал Джонни.

Во время демонстрации никто не проронил ни слова. Заговорили все разом только когда фильм кончился.

— Слишком длинно, — сказал Питер. — Мне не нравится. От долгого сидения пропадает интерес к картине.

— Разве? — спросил Джонни. — Ты же сидел и смотрел, и непохоже было, что тебе тошно.

— Глаза устают, — ответил Питер. — А это портит общее впечатление.

— Люди и сейчас столько же сидят перед экраном, и никто не жалуется на усталость. — Упрямство Питера начинало действовать Джонни на нервы. — Какая разница, будут они смотреть одну большую картину или четыре маленьких?

Джо тоже не выдержал.

— Может, тебе пора надеть очки, Питер?

Питер взорвался. Глаза его действительно беспокоили, но носить очки он отказывался категорически.

— К моему зрению это не имеет ни малейшего отношения. Картина слишком длинная!

Джонни развернулся к Паппасу.

— Ну, а ты?

Темные глаза Джорджа сверкнули симпатией.

— Мне понравилось, — сказал он негромко. — Большего не скажу, пока не увижу ее в кинотеатре.

Джонни улыбнулся ему.

— Я бы не против, но пока это невозможно, ты же знаешь.

Оставалась Эстер.

— Довольно интересно, — сказала она. — Но как будто бы чего-то не хватает. Когда смотришь сериал, то ждешь каждую новую серию, волнуешься. А когда все они вместе, это слишком много. Сплошные переживания, действует на нервы. Когда же фильм заканчивается, все почему-то кажется несерьезным.

Джонни не потребовалось много времени, чтобы понять, что Эстер права. Задача была не в том, чтобы урезать серии, найдя нужный размер. Следовало создать принципиально новый фильм. Просмотрев свое творение несколько раз подряд, Джонни пришел к выводу, что картина, даже и не будучи утомительной из-за своей длительности, теряла в деталях, в эмоциональном воздействии на зрителя. Нет, надо было искать новый сюжет, совершенно новый, и укладывающийся в определенное время.

Все вышли из проекционной, оживленно разговаривая, и только Джонни хранил молчание. Он шлялся по студии, засунув руки в карманы. Лицо его было задумчивым. Подошедший Питер хлопнул его по плечу.

— Выбрось это из головы! Дела идут превосходно, чего тебе не хватает? — Джонни не ответил ему. Питер полез за часами, взглянул на них. — Ну, вот что, — произнес он, все еще пытаясь расшевелить Джонни. — Еще совсем рано. Предлагаю вместе поужинать, а затем отправиться в кино!

2

— Нет! Никоим образом! Этого я делать не буду!

Тыча пальцем чуть ли не в самое лицо Джонни, Питер и не пытался сдерживать себя. Даже присутствие Джо его не смущало.

— Я еще не совсем рехнулся для того, чтобы плясать под вашу дудку. Почти два года мы работаем день и ночь, вкалываем как рабы, чтобы встать на ноги, и теперь, когда дело только-только начало давать прибыль, ты хочешь послать все к черту и опять влезть во что-то новое! Но я еще не сошел с ума! Нет!

Джонни сидел и слушал, глядя Питеру прямо в глаза. Питер был недоволен с того самого дня, когда у Джонни вызрела идея о новом фильме в шести роликах. Он довольно спокойно выслушал Джонни, когда тот стал настаивать на покупке «Бандита», пьесы, которая шла на Бродвее, с целью превратить ее в фильм. Он был спокоен и тогда, когда Джонни объяснил, что хочет нанять автора пьесы для написания сценария. Он также довольно миролюбиво выслушал рассуждения о том, какую выгоду им сулит пьеса, уже приобретшая известность, сколько они сэкономят на рекламе и так далее. Заинтересованность Питера прозвучала в одной-единственной фразе: «Во что это нам обойдется?»

Джонни был готов к вопросу. Он успел уже продумать смету, которая, по его расчетам, укладывалась примерно в двадцать три тысячи. Он подал Питеру листок с цифрами. И тут Питер сорвался. Он отшвырнул смету в сторону, голос его загремел:

— Что? Двадцать три тысячи долларов за одну картину? Да ты с ума сошел! Купить пьесу, нанять автора, и все это за… Да за такие деньги я могу…

Он возмущения он не мог закончить фразу.

— Но когда-то же надо начинать, — настаивал Джонни. — Рано или поздно мы придем к этому.

— Да, — с жаром отвечал Питер, — может быть. Но только не сейчас. Стоило нам наладить дело, как у тебя на уме новая авантюра. Где, по-твоему, я возьму деньги? Печатного станка у меня еще нет.

— Ничего не вложив, ничего не получишь, — спокойно проговорил Джонни.

— Зато не потеряешь последнюю рубашку, — быстро отозвался Питер. — К тому же, как я понимаю, вкладывать ты собираешься мои деньги, а не свои.

Джонни разозлился.

— Черт побери, ты прекрасно знаешь, что своими деньгами я бы распорядился точно так же.

Услышав эти слова, Питер чуть не расхохотался Джонни прямо в лицо.

— Твои деньги! Да их не хватит, чтобы обеспечить сортиры студии туалетной бумагой хотя бы на неделю!

Кровь бросилась Джонни в лицо.

— Их хватит, чтобы оплатить десять процентов стоимости!

— Успокойтесь, парни, — Джо встал между обозленными друзьями, — так мы никуда не придем. — Он повернулся к Питеру. — Я оплачу еще десять процентов, тебе останется найти только восемнадцать тысяч.

Питер трагически воздел руки.

— Только восемнадцать тысяч! Я их что, на дороге подберу?

С размаху хлопнув ладонью по столу, он, набычившись, смотрел на своих товарищей.

— Нет! Никоим образом! Этого я делать не буду!

Внезапно гнев Джонни улетучился. Он понимал нежелание Питера вновь погружаться в пучину неопределенности, вновь рисковать. Но сам Джонни был убежден в правильности и необходимости этого шага. Когда он заговорил, голос его звучал твердо и убедительно.

— Там, в Рочестере, ты тоже считал, что у меня не в порядке с головой, однако сейчас дела идут неплохо, так? — Он не дал Питеру ответить. — Уютная квартирка на Риверсайд-драйв, восемь тысяч в банке, никаких долгов, а?

Питер согласно кивнул.

— Совершенно верно, и я не собираюсь ставить все это под удар из-за твоих дурацких идей. Последнее время нам везет, да. Но то, что ты предлагаешь, это совсем другое дело. Сейчас нам придется не только рисковать деньгами, мы вступим в схватку с Синдикатом, а ты сам знаешь, чем это, скорее всего, для нас кончится. — К этому времени Питер уже несколько поостыл, в его тоне уже не было враждебности. — Мне очень жаль, Джонни. Правда. Может быть, твоя идея и в самом деле неплоха, хотя у меня, ты знаешь, другое мнение. Дела складываются так, что мы, к сожалению, не можем себе этого позволить. Я сказал все. — Питер направился к двери. — Спокойной ночи.

Дверь за ним закрылась.

Джонни посмотрел на Джо и выразительно пожал плечами. Джо хмыкнул.

— Не принимай близко к сердцу, старина. В конце концов, это его деньги, и у него тоже есть право решать. Пойдем лучше выпьем пива и забудем обо всем этом.

Джонни выглядел задумчивым.

— Нет, спасибо. Мне нужно посидеть здесь и поразмыслить. Может, я найду способ открыть ему глаза. В том-то и штука, что в нашем деле нельзя сидеть сложа руки, в противном случае конец.

Джо медленно покачал головой.

— Возможно, ты и прав, но мне кажется, что сейчас ты бьешься головой о стену. Не знаю.

Джо вышел. Некоторое время Джонни сидел неподвижно, затем поднялся, подошел к столу Питера. Взял в руки листок с цифрами, которые вывели Питера из себя, и долго в задумчивости смотрел на него. Потом положил на место.

— Ну ладно, старый пердун, — сказал он, вперившись глазами в стол. — А все-таки ты сделаешь это. Позже.

Джонни медленно раскрыл глаза. Из окна веяло теплом. Весна в этом году была ранняя, и погода больше походила на летнюю. Хотя стояла середина марта, зимние пальто были уже убраны, люди шли на работу в пиджаках и рубашках, некоторые даже с короткими рукавами.

Лениво выбравшись из постели, он прошагал к входной двери, открыл ее, наклонился, поднял с полу воскресные газеты. Проглядывая на ходу заголовки, вернулся в комнату, сел в кресло.

Так, новости из Рима: «В следующем году в Италии закончатся съемки фильма по нашумевшему роману «Камо грядеши?». Из Парижа — «Сара Бернар принимает участие в съемках фильма из жизни королевы Елизаветы».

Заметки были небольшие, набранные мелким шрифтом где-то в углу страницы, но для Джонни буквы казались аршинными. И, самое главное, они подтверждали его правоту. Джонни смотрел в газету и думал о том, что сказал бы Питер, прочитай он эти строчки. Он отложил газету, поднялся, прошел в кухню и поставил на огонь воду для кофе.

Разлившийся по квартире терпкий аромат поднял с постели и Джо. Он потягивался со сна и тер глаза.

— Доброе утро, — пробурчал он. — Что у нас на завтрак?

Сегодня была очередь Джонни готовить завтрак.

— Яйца, — ответил он.

— О! — Джо поплелся в ванную.

— Подожди-ка, — Джонни поднял газету и ткнул пальцем в заинтересовавшие его заметки. Джо прочел, вернул газету Джонни.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что я был прав, — в голосе Джонни ясно слышался триумф. — Неужели не понятно? Теперь-то Питеру придется выслушать меня до конца.

Джо усмехнулся.

— Если уж тебе что стукнет в голову, ты, парень, не отступишься.

Джонни возмутился.

— А с чего это мне отступаться? Идея хорошая, и я был прав, говоря, что будущее именно за такими фильмами.

— Очень может быть, — отозвался Джо, — но где и как ты собираешься их снимать? Даже будь у нас деньги, ты же сам понимаешь, наша студия слишком мала для такого дела. А потом, на такую картину уйдут материалы и средства, запланированные на полгода вперед. И не забывай про Синдикат: фильм должен уместиться на двух роликах, не больше. Не сомневайся, у них хватит сил лишить нас лицензии. И где мы окажемся? На улице?

— Тогда нам нужно завязать на время с нашими недомерками. Мы сэкономим пленку для настоящей картины и даже успеем сделать ее, пока Синдикат поймет, что к чему.

Джо закурил, выпустил клуб дыма, помолчал. Подняв глаза на Джонни, заговорил:

— Возможно, что так. Может, мы и справимся, а может, и нет. А если нет, то «Магнум пикчерс» выйдет из игры. Синдикат слишком силен, чтобы бороться с ним. Они раздавят нас как муравьев. Пусть уж пробует Борден или кто другой, у кого есть деньги. Да и то я не представляю себе, чтобы кто-нибудь ввязался в такую свару.

— Я все же думаю, что какой-то выход найти можно, — сказал Джонни упрямо.

— И, как всегда, ты прав, так? — Джо как-то странно посмотрел на собеседника.

— Конечно, — сказал Джонни.

Джо помолчал, с силой выдохнул воздух.

— Не знаю, тебе надо взвесить, чем ты собираешься рисковать. За наши с тобой головы я не волнуюсь. Что ты, что я — у нас никого нет, и если что не так, то беспокоиться не о ком. И в одиночку как-нибудь пробьемся. А Питер? Сорвись все — и он конченый человек, что он будет делать? А ведь у него жена и двое маленьких детей. Он и так поставил на карту все, малейшая неудача обернется для него крахом. — Джо остановился, перевел дыхание. Взглянул Джонни в глаза. — Этим ты тоже готов рискнуть?

Джонни долго молчал, прежде чем ответить. Подобные мысли приходили в голову и ему. Он знал, что такое риск, Джо мог бы ему об этом не говорить. И все-таки что-то непрестанно толкало его вперед, он слышал голос внутри себя, звавший: «Тебя ждет золотое руно. Решись, забудь о страхе, и оно — твое!» Это был соблазнительный голос Цирцеи, и следовать его зову для Джонни было так же естественно, как и дышать.

Лицо его дышало уверенностью, когда он снова заговорил.

— Я должен это сделать, Джо. Это для меня сейчас самое главное. Единственный способ встать на ноги, стать самому себе хозяином — это сделать то, что я предлагаю. В противном случае мы так и будет прозябать в нашем маленьком синематографе. Поверь, я говорю о деле стоящем. Это настоящее искусство. Как театр, как музыка, книги, ну, не знаю… Видишь ли, когда-нибудь все отойдет на задний план, кино станет главным. В общем, мы должны это сделать, должны, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что ты должен это сделать, Джонни, — медленно проговорил Джо. На него навалилось вдруг незнакомое доселе чувство разочарования. Он затушил сигарету. — Ты пребываешь в мечтах, и ради Бога, ты можешь фантазировать о чем угодно. Если бы я не знал и не любил тебя, я бы сказал, что ты эгоист, самонадеянный эгоист. Но я знаю, что это не так, ты и на самом деле думаешь то, что говоришь. Но есть кое-что, о чем ты все же не должен забывать.

По мере того, как Джо говорил, лицо Джонни все больше вытягивалось от удивления. Он буквально заставил себя раскрыть рот и выдавить:

— И что же это?

— Все то добро, которое Питер сделал для нас. Не забывай об этом. — Джо повернулся и вышел.

Джонни долго смотрел ему вслед. Затем прошел в кухню. Кофе давно выкипел. Дрожащей рукой Джонни выключил газ.

3

— Чью квартиру вы назвали, сэр?

Лифтер медленно закрыл двери кабины, и лифт не спеша пополз вверх.

Джонни поднес спичку к сигарете. Он не называл никаких имен, только этаж. У него мелькнула мысль: обитатели этих роскошных домов явно не желали, чтобы их беспокоили понапрасну.

— Мистера Кесслера, — ответил он.

Да, долгий путь пролег между скобяной лавочкой в Рочестере и этими шикарными апартаментами.

Утренний разговор с Джо не шел у него из памяти, на душе остался какой-то тревожный осадок, хотя проговорили они недолго. Сразу после завтрака Джо ушел, правда, предложив ему вместе навестить девушек Мэй и Фло, но Джонни отказался, объяснив, что ему нужно повидаться с Питером.

Лифт остановился, лифтер бесшумно распахнул двери.

— Направо по коридору, сэр, квартира девять, — предупредительно сказал он.

Джонни поблагодарил и вышел. У двери Питера остановился, нажал на кнопку звонка. Дверь открыла прислуга, нанятая Эстер. Джонни передал молодой женщине шляпу.

— Мистер Кесслер дома? — осведомился он.

Та не успела ответить: в прихожую влетела Дорис, радостно крича:

— Дядя Джонни! Я узнала твой голос!

Джонни подбросил девчушку в воздух.

— Привет, солнышко.

Дорис сияла.

— Я так надеялась, что ты придешь сегодня! Ты теперь так редко к нам заходишь.

Джонни почувствовал, что краснеет.

— У меня не очень-то много свободного времени, девочка. Твой отец предпочитает, чтобы я больше работал.

Кто-то потянул его за штанину. Джонни опустил голову. Конечно же, это был Малыш.

— Подбрось и меня, дядя Джонни!

Оказавшись в воздухе, Марк издал победный вопль, а когда Джонни, поймав, усадил его к себе на плечи, тотчас вцепился ему в волосы. В прихожую вошла Эстер.

— Ну, Джонни, что же ты не проходишь?

С визжащим от удовольствия Марком на плечах Джонни проследовал в гостиную. Питер сидел там, читая газету. Он был без рубашки, и Джонни с удивлением для себя заметил, что животик у него все больше выдается вперед. Питер поднял голову и улыбнулся.

— Посмотри-ка на него, — обратилась Эстер к Джонни; в голосе ее слышалась мягкая ирония, — с появлением прислуги он совсем обленился, сидит целыми днями в исподнем и газеты читает. Этакая богема с Риверсайд-драйв!

Питер ухмыльнулся, проговорил на идише:

— Ну так что? А вспомни деревеньку в Германии, откуда ты родом? Иметь рубашку считалось там чудом!

Джонни ни слова не понял, и супруги рассмеялись над его озадаченным видом.

— Пойди надень рубашку! — сказала Эстер.

— Иду, иду. — Питер выбрался из кресла и направился в спальню.

Джонни осторожно опустил Малыша на пол. Питер стоял в дверях, застегивая рубашку.

— С чем пожаловал сегодня?

Джонни усмехнулся про себя. Видно было, что Питер не очень скучал, сидя дома. Последний раз Джонни был здесь несколько недель назад.

— Захотел посмотреть, как вы тут. — Джонни рассмеялся.

— Ты же уже был здесь, — сказал Питер совершенно серьезно, как бы не слыша шутливых ноток в голосе Джонни.

— Да, но тогда у вас еще не было прислуги, — Джонни снова засмеялся.

— Неужели появление прислуги так влияет на человека?

— Иногда очень. — Джонни продолжал улыбаться.

— Но не на меня, — с достоинством отвечал Питер. — Да пусть дом будет полон слуг, я ничуть не изменюсь от этого.

— Точно, — вставила Эстер. — Так и будешь шататься по дому в одном белье.

— Значит, я сказал правду, — Питера нелегко было сбить. — Со слугами или без них, но Питер Кесслер всегда один и тот же.

В глубине души Джонни признавал его правоту. За последние годы Питер, в общем-то, не изменился. Перемены произошли в самом Джонни. Питер всегда довольствовался тем, что имел, а вот он, Джонни, — нет. Ему постоянно хотелось чего-то большего, хотя чего именно, он не знал. Чувство неудовлетворенности жгло его изнутри. Опять ему на ум пришли слова Джо, сказанные утром. Да, Рочестер был уже в прошлом, в материальном плане Питер давно чувствовал себя в безопасности, а большего ему не требовалось. И какое такое право имел Джонни требовать от него снова идти на риск? Но с другой стороны, рассуждал Джонни, всем тем, чем Питер сейчас обладал, он был обязан Джонни, его кипучей энергии! И все же Джонни не был уверен, что это давало ему право подталкивать Питера и дальше. Однако поделать с собой он тоже ничего не мог. Стремление вперед, каким бы смутным ни представлялось будущее, стало для Джонни неотъемлемой частью его существования.

Джонни испытующе смотрел на Питера.

— Значит, ты еще не настолько возгордился, чтобы не выслушать хорошую идею? — спросил он.

— Именно это я и имел в виду. Всегда рад последовать доброму совету.

В облегченном вздохе Джонни при желании все же можно было расслышать легкую насмешку.

— Это очень меня обнадеживает. Просто в последнее время что-то стали поговаривать о том, что, поселившись здесь, ты начинаешь посматривать на нас, смертных, чуть-чуть сверху вниз.

— Кто это мог сказать такую чушь?! — Питер искренне вознегодовал. — Стоит только человеку добиться мало-мальского успеха, как отовсюду раздаются насмешки. — Он повернулся к Эстер, недоумевающе развел руками.

Эстер ободряюще улыбнулась. Она давно поняла, что Джонни к чему-то клонит и что ждать осталось совсем недолго.

— Бывают и недоразумения, — проговорила она. — Может, ты и дал кому-нибудь повод.

— Никогда. — Питеру даже сама мысль об этом показалась кощунственной. — С окружающими я дружелюбен, как и раньше.

— Тогда и беспокоиться не о чем, — мягко сказала Эстер и повернулась к Джонни. — Может, выпьешь кофе?

Мужчины последовали за ней на кухню. Прикончив второй кусок пирога, Джонни будничным голосом обратился к Питеру:

— Ты читал сегодняшнюю «Уорлд»?

Шестым чувством Эстер поняла, что вот оно, начало. Обыденность слов не могла ее обмануть. Она повернулась лицом к мужчинам. «Ну же, ну?»

— Да-а-а, — равнодушно протянул Питер.

— А заметку о Саре Бернар? Там указано: фильм на четырех роликах. А про «Камо грядеши?»

— Ну, и что же?

— Помнишь наш разговор о больших картинах?

— Безусловно. Я помню и то, как ты тогда изрезал ножницами чужой сериал.

— Да, но там было кое-что еще, поважнее. Помнишь, я предлагал экранизировать «Бандита», пьесу? Так вот, я все же оказался прав.

— С чего это? По-моему, ничего не изменилось.

— Так уж и ничего? А когда в таком фильме снимается величайшая актриса, когда ставится такая картина по знаменитому роману — разве ничего не меняется? Фильмы растут как дети, Питер, и скроенные для них Синдикатом короткие штанишки все теснее и теснее.

Питер поднялся.

— Ты несешь чушь. Кому-то взбрело в голову снять длинный фильм, ну, ладно. Из газеты ты узнаешь про эти съемки, и вот, пожалуйста, — ты прав! Да почему? Если бы Сара Бернар снималась в моем фильме, я, может быть, и решился бы. Но кто высидит в зале больше часа, когда на экране тягомотина и ни одного известного имени в титрах?

Джонни задумался. Здесь Питер был прав. Без громких имен привлечь публику представлялось чрезвычайно сложным. На карнавалах народ иногда валом валил, услышав только, что будет выступать какая-нибудь знаменитость. То же самое имело место в театрах. Но только не в кино. Синдикат безумно боялся того, что если исполнитель узнает свою истинную цену, он станет требовать баснословные гонорары.

Но зрители все же запоминали и узнавали своих любимых актеров, и как только на афишах появлялись их имена, в кассы кинотеатров устремлялись звонкие ручейки монет, сливавшиеся в могучиереки. Ну, к примеру, этот, как его, ну снялся в нескольких комедиях? Джонни никак не мог вспомнить имя, которое слышал где-то краем уха. Этот, как бишь его… Чаплин? Да, Чаплин. И еще девушка, все звали ее Биограф, имени не помнил никто. Так вот, на картины с их участием зрители валом валили, даже те, кто к кино были, в общем-то, равнодушны.

Мысленно Джонни заметил себе: предупредить Джо, чтобы он на жестянке с фильмом, кроме названия, указывал бы и имена актеров — и Питер быстрее бы запомнил тех, кто ему больше по вкусу, и прокатчикам было бы проще составлять афиши.

Питер посматривал на Джонни с удовлетворением. Видно, сказать парню нечего, если он так долго хранит молчание. Все-таки здравый смысл есть здравый смысл.

— Ну, убедил я тебя? — спросил он с торжеством.

Джонни потряс головой, возвращаясь от грез к действительности. Вытащил сигарету, закурил, посмотрел на Питера сквозь дым.

— Нет, не убедил. Но подсказал одну вещь. Гарантию успеха большого фильма. Большому фильму, ты прав, нужно большое имя. Такое, что у всех на устах. Имея хорошего актера, ты не стал бы возражать против моей идеи.

— Хорошего — может быть, — согласился Питер. — Но кого ты имеешь в виду?

— Того, кто играет сейчас в «Бандите» на сцене — Уоррена Крэйга.

— Крэйга?! — Питер был поражен. — А почему уж сразу не Джона Дрю? — в его голосе была откровенная издевка.

— Для начала сойдет и Крэйг. — Джонни отвечал серьезно, сарказм Питера его не задел.

Питер перешел вдруг на идиш:

— Не будь дураком! — Видя непонимание на лице Джонни, он повторил по-английски: — Не будь дураком! Ты прекрасно знаешь, как они все относятся к кино. Никто не согласится!

— Если уж Сара Бернар снизошла до фильмов, может, и они не станут капризничать.

— А ты, может быть, займешь денег у какого-нибудь миллионера, у Астора, например, чтобы расплатиться с ними? — новая парфянская стрела Питера ударила по цели.

Но Джонни этих слов уже не слышал. Он вскочил в возбуждении, забыв про сигарету, которая жгла ему пальцы.

— Представляешь, на экране выплывают слова: «Питер Кесслер представляет… Уоррен Крэйг… Успех с Бродвея приходит… «Бандит»… Производство компании «Магнум пикчерс»… Питер, я вижу это!

Джонни сделал эффектный жест рукой. Питер и сам не заметил, как подался вперед, слушая Джонни; кадры с громкими надписями стояли у него перед глазами. Магические слова заклятья отзвучали, пелена спала, Питер выпрямился.

— А я вижу, — произнес он ленивым голосом, надеясь, что Джонни не заметил проявленного им только что интереса, — как Питер Кесслер помещает в газетах объявление о своем банкротстве.

Эстер не сводила с мужчин глаз. Волна смутного удивления поднималась в ней. «А ведь Питеру страшно хочется этого», — подумала она. Питер поднялся, подошел к Джонни, проговорил, заканчивая разговор:

— Ничего не выйдет, Джонни. Мы не можем себе этого позволить. Я вынужден повторяться, но риск слишком велик, мы даже не знаем, насколько он велик! Синдикат этого не потерпит. Нас лишат лицензии, вышвырнут вон. А потом, у нас просто нет на это денег.

Джонни с отсутствующим видом водил глазами по комнате, на виске его мелкой дрожью билась жилка. Он перевел взгляд с Эстер на дверь в гостиную, где на полу сидел Малыш и возился с кубиками. Он увидел, как Дорис опустилась на корточки рядом с братом и стала помогать ему складывать из кубиков, на которых были нарисованы буквы, какие-то слова. Медленно, как во сне, он повернулся к Питеру, заговорил. Голос его звучал ровно, в нем не осталось и следа внутренней борьбы. Джонни принял решение.

— Все вы, продюсеры, одинаковы. Все вы боитесь Синдиката, до колик в животе боитесь. Кричите, что он не дает вам жить, что скоро вы по миру пойдете с протянутой рукой. Но вы же ничего не делаете. Ничего. Крутитесь у стола, за которым сидят ваши боссы, и ждете, когда вам смахнут крохи. И вы их получаете. Крохи, больше ничего. А кому-нибудь из вас приходит в голову, сколько эти боссы получили за прошлый год? Двадцать миллионов долларов. А вы, «независимые»? Четыреста тысяч на сорок человек! То есть в среднем по десять тысяч на брата. Но за это же время вы заплатили Синдикату за его благосклонность к вам более восьми миллионов. Восемь миллионов долларов, которые вы заработали, но не смогли сохранить! Вы отдали им в двадцать раз больше, чем оставили себе. И только по одной причине — вы страшно боитесь лягнуть Синдикат. — Джонни вспомнил о сигарете, положил окурок в пепельницу и продолжал. Голос его накалялся и креп, в нем зазвучало подлинное чувство. — Ну почему вы никак не поумнеете? Ведь бизнес этот столько же их, сколько и ваш. Вы заработали деньги, но почему же вы не оставите их у себя? Рано или поздно, но бороться с Синдикатом придется, а если так, то почему не начать эту борьбу сейчас? Мы можем воевать с ними одним оружием — качеством наших картин! Этого они и боятся, поэтому и ставят палки в колеса. Они стоят во главе и ведут вас, «независимых», как стадо, боясь вашей самостоятельности, боясь упустить вожжи. Ну попробуйте вы действовать все вместе! Может, вы добьетесь победы в суде, может, то, что они делают, идет вразрез с новым антитрестовским законодательством, не знаю. Но ставки в этой игре так высоки, что надо идти на риск.

Вспомни Рочестер, как я хотел тогда, чтобы ты вошел в дело. У меня были тому свои причины, и немаловажные. Я ведь мог уйти к Бордену или к кому-нибудь еще, неважно. Но я-то хотел работать с тобой! Я чувствовал, что ты именно тот человек, что у тебя хватит храбрости для борьбы, когда придет ее время. Да и позже мне не раз делали хорошие предложения, и все-таки я остался с тобой. По тем же причинам. Сейчас я должен знать твердо, ошибался я тогда или нет. Время пришло. Или ты будешь бороться, или Синдикат раздавит тебя, Питер!

Джонни в упор смотрел на Питера, ждал его реакции. Но лицо Питера оставалось неподвижным. Однако по каким-то неуловимым признакам Джонни понял, что борьба внутри Питера началась. Кулаки его сжимались и разжимались, как у человека перед дракой.

На кухне стояло молчание. Питер не стал спорить с Джонни, у него не было слов. Уже давно он признавался себе, что Джонни прав. Ведь только за последний год он передал Синдикату сто сорок тысяч долларов, а на свой счет положил только восемь. Но Джонни еще так молод, так полон желания сражаться с ветряными мельницами. Повзрослев, может, он и поймет, что человеку стоит иногда запастись терпением и ждать.

Питер подошел к раковине, налил в стакан воды. Не спеша выпил. Да, резон в словах Джонни, безусловно, был: если бы независимые продюсеры объединили свои усилия, они смогли бы сразиться с Синдикатом и, кто знает, может быть, смогли бы и победить. Иногда действительно драка лучше, чем долгое ожидание. Видно, и на этот раз парень смотрел, да и видел, глубже, чем он. Время пришло.

Питер поставил стакан, повернулся к Джонни.

— Во сколько, ты говорил, может нам обойтись такая картина?

— Что-то около двадцати пяти тысяч долларов. Это, конечно, если в главной роли будет Уоррен Крэйг.

Питер покивал головой.

— Дороговато для одной картины. — «Но если нас ждет удача, то мы вернем их сторицей», — подумал Питер, а вслух произнес: — Хотя если браться за такой фильм, без Крэйга не обойтись, тут уж рисковать нельзя.

— Двадцать пять тысяч — ведь не только твои деньги, — с жаром отозвался Джонни, боясь упустить Питера с крючка. — Ты внесешь восемь, пять дадим мы с Джо, а остальное займем. Я думаю, часть прокатчиков сможет нам помочь, они вечно клянчат чего-нибудь новенького. Если мы пообещаем им нашу картину, они, видимо, ссудят нас деньгами.

— А как нам быть с Крэйгом?

— Предоставь это мне, — доверительно сказал Джонни, — я с ним сам все улажу.

— Тогда я дам десять тысяч.

— В самом деле? — спросил Джонни, и молоточек пульса опять застучал у его виска.

Питер заколебался, обернулся, бросил взгляд на Эстер. Очень неохотно выговорил:

— Ну, не наверняка. Но и от слов своих не отказываюсь. Я подумаю.

4

Питер ждал, пока Борден выйдет из синагоги. Синагога на задворках Бродвея была местом утренних встреч для многих независимых продюсеров. Борден вышел, они непроизвольно зашагали в ногу вниз по улице.

— Доброе утро, Вилли.

— Как твой бизнес, Питер? — Борден чуть повернул к Питеру голову.

— Жаловаться не буду. У меня к тебе разговор. У нас есть время выпить где-нибудь чашку кофе?

Борден вытащил часы, с важным видом посмотрел на стрелки.

— Пожалуй. Что у тебя на уме?

— Ты читал вчерашние газеты? — спросил Питер после того, как они уселись за столик в ближайшем ресторанчике.

— Что ты имеешь в виду?

— Две заметки, о Саре Бернар и «Камо грядеши».

— Да, что-то такое было. — Борден ждал продолжения.

— Похоже, к нам приходит большое кино, а?

— Может быть, — ответил Борден осторожно.

Питер подождал, пока официант поставит чашечки с кофе на стол и уйдет.

— Джонни предлагает мне сделать фильм из шести роликов.

Борден заинтересовался.

— Ого, шесть роликов! И о чем же?

— Он думает купить в театре пьесу и экранизировать ее, а на главную роль пригласить кого-нибудь с именем.

— Купить пьесу? — Борден рассмеялся. — Какая глупость! Никогда не слышал о чем-либо подобном. Всегда можно найти сюжет и за гроши.

— Да, знаю, — отозвался Питер, прихлебывая кофе. — Но Джонни считает, что известная пьеса сама по себе приманит зрителя.

Разумность этого предположения для Бордена была очевидной. Интерес его возрастал.

— А как вы собираетесь обойти запреты Синдиката?

— Джонни рассчитывает сэкономить пленку на наших коротышках, а о самих съемках широко не распространяться. Синдикат и знать ничего не будет до тех пор, пока картина не выйдет.

— Но если вас накроют, пощады не ждите.

— Может быть. Может, они сотрут нас в порошок, а может, и нет. Но столкнуться с Синдикатом рано или поздно придется. Иначе мы так и будем гнать двухроликовые короткометражки, в то время как весь мир перейдет на серьезные картины. А тогда уж зарубежные продюсеры навалятся на наш рынок, и для нас места не останется. Это будет куда хуже, чем гнев Синдиката. Достаточно нам уже питаться объедками с их стола, независимым сейчас самое время объединиться против этих монстров.

Борден задумался. То, что говорил Питер, было общими чаяниями всех независимых продюсеров, но, в отличие от него, никто из них не говорил о своей готовности помериться силами с Синдикатом. Да и сам Борден меньше всего в данный момент был готов к эскападе, полной, как ему казалось, отчаянного безрассудства. И в то же время Борден ясно представлял себе, какую выгоду он может получить, завершись смелое предприятие Питера и Джонни успехом.

— Сколько, по-твоему, это будет стоить? — спросил он.

— Двадцать пять тысяч.

Борден допил кофе. В уме он пытался прикинуть, какими средствами располагал сейчас Питер. Путем сложного расчета он пришел к выводу, что у того было около десяти тысяч. Ага, значит, недостающую сумму он рассчитывает взять в долг.

Борден положил на стол монетку в двадцать пять центов и встал.

— Так ты собираешься ставить эту картину? — задал он вопрос Питеру, когда они уже вышли на улицу.

— Раздумываю об этом. Нужны деньги. Если бы решился вопрос с финансами, я бы рискнул испытать судьбу.

— А сколько у тебя уже есть?

— Около пятнадцати тысяч.

Борден удивился: очевидно, дела Питера шли лучше, чем он предполагал. Он посмотрел на старого товарища с уважением.

— Я, пожалуй, смог бы помочь тебе парой с половиной тысяч, — сказал Борден несколько неожиданно для самого себя. Сумма, и общем-то, была пустяковой, рисковал он немногим, особенно по сравнению с теми возможностями, которые открывались перед ним в случае удачи коллег. Чувство странного удовлетворения охватило его. Да-да, пусть они попробуют!

Питер выжидал. Ему было важно понять, понравилась ли идея Бордену настолько, чтобы он осмелился поддержать ее. То, что Борден предложил ему взаймы, особой погоды не делало. Гораздо важней было бы то, что Борден пошел на это потому, что был уверен в успехе, но этого-то как раз Питер и не заметил.

— Окончательного решения я еще не принял, — сказал Питер. — Но как только сделаю это, сообщу.

Бордену очень хотелось, чтобы Питер не отступил.

— Ну, ладно. Если откажешься, поставь меня в известность, может, я попробую сам. Чем больше я над этим размышляю, тем больше мне хочется ввязаться самому, — сказал он многозначительно.

— Пока ничего не знаю, — быстро ответил Питер. — Надо еще подумать. Но я в любом случае дам тебе знать.

Джонни стоял перед дверью. На табличке значилось: «Сэмюэль Шарп», и чуть ниже: «Театральный менеджер». Джонни позвонил и толкнул дверь.

Комната оказалась небольшой, стены ее были увешаны плакатами и афишами, на каждом листе была надпись от руки: «Дорогому Сэму». Джонни всмотрелся: ему показалось, что почерк везде был один и тот же. Он улыбнулся.

Из другой двери появилась девушка, прошла через комнату и, сев за стол, выжидающе посмотрела на Джонни.

— Чем мы можем быть вам полезными, сэр?

Джонни приблизился. Девушка была хорошенькой. У этого Шарпа, признаться, есть вкус. Джонни вытащил визитную карточку, положил ее перед девушкой.

— Передайте мистеру Шарпу, что его хочет видеть мистер Эдж.

Девушка взяла карточку в руки: отличная бумага, изящное тиснение, никаких виньеток, всего шесть слов: «Джонни Эдж. Вице-президент «Магнум пикчерс». Она взглянула на Джонни с уважением.

— Будьте добры, присядьте, сэр. Я сейчас узнаю, свободен ли мистер Шарп.

Джонни, улыбнувшись, сел в кресло.

— С вашей внешностью нужно сниматься в кино.

Краска бросилась девушке в лицо, она вышла и тут же вернулась.

— Мистер Шарп примет вас через несколько минут.

Она села за стол, делая вид, что ужасно занята корреспонденцией. Джонни листал какой-то театральный журнал, краем глаза он видел, что девушка внимательно изучает его. Он отложил журнал в сторону.

— Славный сегодня денек, а?

— Да, сэр. — Вложив лист бумаги в машинку, девушка начала печатать. Джонни поднялся, подошел к столу.

— Верите ли вы, что по почерку можно определить характер человека?

Она была немного озадачена.

— Я никогда не думала об этом, но, наверное, можно. — Голос у секретарши был очень приятный.

— Напишите что-нибудь, — предложил Джонни.

Она взяла карандаш.

— Что именно?

На мгновение он задумался.

— Пишите: Сэму от… Как там ваше имя… — Джонни обезоруживающе улыбался.

Девушка черкнула что-то на листе бумаги и подала его Джонни.

— Вот, пожалуйста, мистер Эдж. Не знаю, можно ли по этому что-нибудь определить.

Джонни пробежал глазами строчку, с удивлением глянул на девушку — та расхохоталась. Джонни еще раз прочитал написанное: «Вы могли бы впрямую спросить меня. Джейн Андерсен. Подробности — по требованию».

Джонни тоже расхохотался.

— Мне следовало знать, что ты меня раскусишь, Джейн!

Девушка хотела ответить, но ей не дал этого сделать звонок.

— Вы можете пройти, мистер Эдж, мистер Шарп освободился, — сказала она с сияющей улыбкой.

Джонни направился к двери, взялся за ручку и, обернувшись, наигранно прошептал:

— А что, Шарп действительно был занят?

Джейн негодующе повела головой.

— Ну конечно, — отвечала она таким же шепотом, потом, не выдержав, хихикнула — … бритьем.

Джонни засмеялся и раскрыл дверь. Комната, в которую он пошел, была точной копией первой, только немного больше. Те же картинки на стенах, такой же стол. За столом сидел небольшого роста человек в новом сером костюме. При виде Джонни он привстал.

— Рад встретиться с вами, мистер Эдж, — голос его был тонким, но не неприятным.

После обмена приветствиями Джонни приступил к делу.

— «Магнум пикчерс» приобрела права на экранизацию «Бандита», и нам бы хотелось, чтобы главную роль в фильме сыграл Уоррен Крэйг.

Шарп печально покачал головой и ничего не ответил.

— Почему вы качаете головой, мистер Шарп?

— Мне очень жаль, мистер Эдж. Если бы вам нужен был кто-то другой из моих клиентов, а не Крэйг, я бы постарался устроить вашу встречу. Но Крэйг… — он не закончил, развел руками.

— Что значит «Но Крэйг…»?

Шарп сочувственно улыбнулся.

— Мистер Крэйг — выходец из великой театральной династии. Вы, мистер Эдж, не можете не знать, как эти люди относятся к киношникам. Они для них не существуют.

— К тому же, от них мало толку — ведь они так мало платят, — подхватил Джонни. — А сколько, между прочим, получает Крэйг, мистер Шарп?

Шарп пристально посмотрел на Джонни.

— Крэйг получает сто пятьдесят долларов в неделю, а киношники не платят больше семидесяти пяти.

Джонни чуть подался вперед, тон его стал доверительным.

— Мистер Шарп, я хочу поделиться с вами в высшей степени деликатными соображениями.

— Я всегда с уважением отношусь к любой конфиденциальной информации. — Шарп выглядел заинтригованным.

— Отлично. — Джонни вместе с креслом перебрался поближе к столу. — «Магнум» не снимает дешевки. «Бандит» будет принципиально новым фильмом, абсолютно новым. И слава его не уступит славе пьесы, если не окажется больше. Вот почему нам так нужен Уоррен Крэйг. — Джонни помолчал, затем продолжил с новой силой: — За съемки мы готовы платить мистеру Крэйгу четыреста долларов в неделю. Самое меньшее, что он сможет у нас заработать, это две тысячи. — Джонни откинулся в кресле и вперил взгляд в лицо Шарпа.

По всему, Шарп заинтересовался, сделка ему явно нравилась. Он тяжело вздохнул и проговорил с сожалением:

— Буду с вами откровенным, мистер Эдж. Ваши условия представляются мне чрезвычайно щедрыми, но, боюсь, я не смогу убедить Крэйга согласиться на них. Он терпеть не может киношников. Он, простите меня, мистер Эдж, презирает их, он считает, что они бросают тень на искусство с большой буквы.

Джонни поднялся из кресла.

— А мадам Сара Бернар не считает, что киношники бросают тень на искусство. И если уж она принимает участие в съемках в Париже, то, возможно, Уоррен Крэйг тоже снизойдет до кино, здесь, у нас?

— Я слышал о Саре Бернар, но, признаться, не поверил, — отозвался Шарп. — Это правда, мистер Эдж?

Джонни утвердительно кивнул.

— Поверьте, — начал он врать, — наш представитель во Франции принимал участие в переговорах, он подтвердил нам, что сделка состоялась, документы подписаны. — Помедлив, словно готовится сказать нечто важное, он добавил: — Конечно же, вы получите то же вознаграждение, что и агент мадам Сары Бернар, то есть десять процентов от минимального гонорара Крэйга, что составит двести долларов.

Шарп тоже встал из-за стола.

— Мистер Эдж, вы чертовски убедительны. Я — за вашу идею. Теперь вам надо убедить Крэйга. Меня он и слушать не станет. Вы беретесь поговорить с ним?

— Когда скажете. — Поняв, что разговор окончен, Джонни направился к двери. Он вышел из кабинета в полной уверенности, что Шарп позвонит ему, как только договорится насчет встречи с Крэйгом.

Оказавшись в соседней комнате, Джонни подошел к столу, за которым сидела Джейн:

— А теперь подробности, Джейн.

Девушка вручила ему лист бумаги, на нем аккуратно были отпечатаны ее имя, адрес и телефон.

— Не звоните, пожалуйста, позже восьми, мистер Эдж, моей квартирной хозяйке не нравятся такие, как она их называет, «поздние» звонки.

Джонни ухмыльнулся.

— Я заеду за тобой, крошка. Тогда нам не нужно будет бояться твоей хозяйки.

Весело насвистывая, Джонни вышел. На студию он вернулся далеко за полдень. Питер сидел у себя за столом.

— Где ты пропадал? Я искал тебя весь день!

Джонни присел боком на стол.

— Денек сегодня выдался нелегкий. Первым делом я, встретился с агентом Крэйга, кажется, мне удалось привлечь его на нашу сторону. А потом я подумал, что надо пообедать имеете с Паппасом, раз уж он приехал.

— А зачем тебе нужно было обедать с Джорджем?

— Деньги. С Крэйгом я фактически все уладил, поэтому пора раскинуть мозгами о том, где брать деньги на картину. Джордж даст нам тысячу.

— Но я еще не говорил тебе, что мы возьмемся за картину.

— Да, знаю. Но если не мы, так кто-то другой это сделает. — Джонни с вызовом посмотрел Питеру в глаза. — Я не собираюсь стоять в стороне и ждать, когда мой кусок пирога съедят другие.

Питер выдержал его взгляд. Не спросил, а скорее, констатировал:

— Ты решился?

— Решился. Хватит ходить вокруг да около.

Зазвонил телефон. Питер поднял трубку и через секунду передал ее Джонни.

— Тебя.

Несколько минут Джонни слушал чей-то квакающий голос, искаженный расстоянием, затем прикрыл трубку рукой и повернулся к Питеру.

— Это Борден. Ты говорил с ним сегодня о картине?

— Да, говорил. Что ему нужно?

Но Джонни уже говорил с Борденом:

— Я не знаю, Билл, он еще не решил.

Голос в трубке заговорил вновь, и Джонни закивал в ответ.

— Конечно, Билл, конечно. Я позвоню тебе обязательно. — Он положил трубку.

— Что ему нужно? — повторил Питер с подозрением в голосе.

— Он хотел узнать, принял ли ты решение или нет. Он сказал, что если ты отказываешься, то он предлагает мне сделать это дело с ним на пару.

— Хитрец! — Питер негодовал. — Только утром поговорили, как он уже готов украсть чужую идею! — Питер раскурил сигару. — Что ты ему ответил?

— Ты же слышал. Что ты еще не решил.

— Позвони ему немедленно, скажи, что решение принято. Мы делаем фильм!

— Да ну?!

— Я сказал. — Питер разозлился не на шутку. — Я покажу этому Борданову, как воровать!

Джонни подошел к телефону. Но Питер опередил его.

— Обожди, я сам. Он обещал мне две с половиной тысячи, если я возьмусь за картину. Пускай шлет их немедленно.

5

За обедом Питер молчал, и двух слов не сказал. Эстер удивлялась, но тактично помалкивала. Она знала, что он выговорится, как только будет готов к этому. И торопить его нельзя.

— Дорис принесла дневник с недельными оценками. По всем предметам «отлично».

— Молодец. — Голос Питера был отсутствующим.

Эстер взглянула на мужа. Обычно он всегда интересовался успехами дочери, листал дневник, с удовольствием расписывался. А теперь, словно бы не слыша, поднялся, взял газету и направился в гостиную.

Эстер помогла прислуге убрать со стола и тоже прошла в соседнюю комнату. Войдя, она увидела, что газета валяется на полу, а Питер сидит в кресле, уставившись в одну точку. Эстер встревожилась.

— Что с тобой? Ты нездоров?

— Нет, все нормально, а что?

— У тебя больной вид. За весь вечер ни слова.

— Мне надо подумать, — ответил Питер и взмолился про себя: «О господи, хоть бы она ушла!»

— У тебя, что секрет?

— Нет. — Внезапно Питер почувствовал легкий стыд. Ведь он так и не сказал ничего Эстер о своем решении! — Мы с Джонни взялись за картину, о которой он говорил. И теперь я волнуюсь.

— О чем же ты волнуешься, если сам принял решение?

— Риск очень велик, я могу потерять все.

— Но ты же знал об этом с самого начала. — Питер склонил голову в знак согласия. — Так что нечего сидеть с таким видом, будто пришел конец света. Волноваться нужно было раньше. Теперь, когда отступать поздно, нет смысла беспокоиться о том, что случится.

— А если мы прогорим, что тогда — ты это представляешь? — Питер стряхнул пепел с сигары. Мысль о неудаче не давала ему покоя, как больной зуб, и чем дальше, тем больше он нервничал.

На губах Эстер появилась улыбка.

— Ничего. Мой отец прогорал трижды. И каждый раз поднимался. Поднимемся и мы.

Лицо Питера просветлело.

— Так тебе все равно?

Эстер подошла, села ему на колени, прижала его голову к своей груди.

— Во всяком случае, не бизнес у меня на первом месте. На первом месте ты. Самое главное, чтобы ты делал то, что сам считаешь необходимым. Даже если ты ошибаешься, ты должен это делать. Я буду счастлива, если у меня будешь ты и дети, а что касается квартиры на Риверсайд-драйв и прислуги, то мне все равно.

Питер обнял жену, зарылся лицом в пышные складки ее платья. Он был тронут.

— Все, что я делаю, я делаю ради тебя и детей. Я хочу, чтобы у нас было все.

Эстер услышала нежность в голосе Питера. Вот это ей и было нужно. Она хорошо понимала, как важен для мужчины успех и делах, но для нее было гораздо важнее отношение мужа к ней и детям. Сейчас она по-настоящему была счастлива.

— Я знаю, Питер, знаю. Поэтому и не стоит беспокоиться. Дело только выигрывает, когда мужчины спокойны. Все у вас будет в порядке. Идея-то хорошая, и она оправдает себя.

— Ты так думаешь?

Эстер заглянула мужу в глаза, улыбнулась.

— Конечно. Будь это не так, разве бы ты взялся за нее?

Раздобыть деньги для картины оказалось самым простым в грандиозном замысле. Джонни поговорил с прокатчиками, и они с радостью пообещали ссудить его и Питера деньгами. Ведь в результате они получат настоящую вещь, поделки Синдиката уже всем давно надоели. Джонни едва успевал принимать деньги. Кто-то давал тысячу, подобно Паппасу, а кто-то, как безвестный прокатчик с окраины, — всего сотню, но средства поступали безостановочно.

Все делалось тайно. Тайно — от Синдиката, который ровным счетом ничего не подозревал. Все независимые продюсеры внимательно следили, каков будет очередной шаг «Магнума». Между тем, Питер методично скупал все необходимые для съемок материалы, а Джо работал со сценарием, старательно укладывая сценическое действо в рамки кинокадра.

Уборная Уоррена Крэйга была полна народу. Артист снимал грим. В зеркале перед Крэйгом отражались безостановочно болтающие люди, и лишь одна миловидная девушка, забившись в угол, молчала и не спускала глаз с плавно двигавшихся рук Крэйга. На лице ее был написан восторженный ужас.

Крэйг чувствовал себя превосходно. Сегодняшний спектакль удался, и он знал это. Случаются иногда вечера, когда все идет так гладко, что, кажется, ничто не в состоянии испортить тебе настроение. Но бывают и другие вечера. При этой мысли Крэйг быстро постучал пальцами по деревянной столешнице. В зеркале он увидел, что девушка в углу заметила его жест и понимающе улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ. Лицо девушки просияло.

Крэйг стер последние остатки крема и повернулся на вращающемся стуле к заполонившим его комнату людям.

— А теперь, с вашего милостивого разрешения, — сказал он своим глубоким, бархатным голосом, — я сменю этот провинциальный наряд.

Все рассмеялись. Шутка Крэйга была дежурной, но ей смеялись всегда, она стала как бы частью представления. Крэйг был одет в ковбойский костюм, который очень шел ему. Рубашка в яркую клетку, так хорошо смотревшаяся на скучном фоне кожаных брюк, обтягивавших его узкие бедра, удачно подчеркивала линию плеч.

Он скрылся за ширмой и через минуту вышел в обычном костюме, в котором выглядел ничуть не хуже. Вот что значит быть артистом! Врожденное достоинство помогало ему чувствовать себя естественно и во фраке, и в живописных обносках. Манера одеваться, манера двигаться и говорить выдавали в Крэйге достойного представителя третьего поколения известнейшей в Америке театральной семьи.

Вот он стоит в центре комнаты, готовый принять дань восхищения и признательности. Голова его чуть откинута назад. Со словами благодарности он пожимает руку каждому, кто пришел поздравить его. В зубах Крэйга зажат длинный мундштук с сигаретой, и, пока он говорит, пепел сыплется на лацканы его пиджака. Таким в первый раз и увидел его Джонни, когда проследовал за Сэмом Шарпом в его уборную.

При виде Сэма Крэйг не пришел в восторг. Еще утром Сэм напомнил ему о договоренности встретиться с каким-то киношником, и теперь опять приперся, видимо, с тем же. А сейчас Крэйгу хотелось только одного: поужинать в обществе той молчаливо улыбавшейся девчушки, что незаметно сидела в углу. Он усмехнулся: быть одним из виднейших артистов Америки и не иметь возможности распорядиться собственным вечером! О Музы!

Уборная постепенно пустела. Последней вышла та самая девушка. Она чуть замешкалась у дверей, улыбнулась ему через плечо. Ответную улыбку он сопроводил беспомощным жестом, который красноречивее всяких слов говорил: «Очень сожалею, но и в моем положении есть немало минусов. Я не хозяин своему времени». Во взгляде девушки Крэйг прочитал: «Понимаю. Что же делать! Как-нибудь в другой раз». Дверь за ней закрылась.

Смысл их безмолвного разговора не ускользнул от Джонни. Он стоял в стороне и незаметно рассматривал Крэйга. Без сомнения, тот был настоящим профессионалом, но уж больно тщеславным. Хотя, подумалось Джонни, у него были к тому основания: молод, не больше двадцати пяти, красив, известен. Джонни подумал вдруг, что вьющиеся черные волосы Крэйга должны быть очень фотогеничны.

Крэйг развернулся и сейчас только как следует рассмотрел Джонни. «Ба, да он моложе меня, — пронеслось у него в голове, — и уже вице-президент одного из киношных концернов!»

Вглядываясь в Джонни, Крэйг открывал в нем то, что было скрыто от поверхностного взгляда. Сцена учит человека разбираться в людях, особенно если артист горит желанием донести до зрителя не только поступки, но и движения души своего героя. Так, Крэйг заметил, что рот Джонни широк, губы чувственны, но в то же время четко очерчены, твердо сжаты. Нижняя челюсть выдавала в нем человека действия, умеющего, однако, контролировать себя. Но больше всего Крэйга притягивали глаза Джонни, в их темной голубизне поблескивало скрытое пламя. «Он идеалист», — подумалось Крэйгу.

— Ты голоден, Уоррен? — обратился к нему Шарп.

Крэйг пожал плечами.

— Могу и поесть, — сказал он так, будто еда для него не значила ровным счетом ничего. — Игра на сцене так выматывает, — добавил он, поворачиваясь к Джонни.

— Это нетрудно понять, мистер Крэйг, — улыбнулся Джонни.

Крэйг уловил симпатию в его голосе и оценил ее.

— Не будем так официальны. Просто Уоррен.

— Джонни.

Мужчины пожали друг другу руки; Сэм Шарп счастливо улыбался, когда они втроем выходили из уборной Крэйга. Похоже, он получит свои десять процентов!

Крэйг покачивал в ладонях рюмку с коньяком, согревая его. Несмотря на заверения в том, что он не голоден, от заказанного им огромного бифштекса на тарелке очень скоро ничего не осталось. Уф! Теперь он был готов к разговору.

— Как я понимаю, Джонни, ты работаешь на киношников. — Джонни кивнул. — Сэм говорит, что ты собираешься снимать «Бандита», — продолжал Крэйг.

— Да, — отозвался Джонни. — Нам бы хотелось, чтобы главную роль сыграл ты. Вряд ли кто другой в театральном мире справится с ней, как ты.

«Вряд ли и я испорчу дело маленькой лестью», — подумал он. Крэйг, видимо, придерживался того же мнения. Он многозначительно кивнул.

— Но киношники, старина, киношники… — протянул он с ленивой брезгливостью.

— Кино набирает силу, Уоррен. Артист твоего дарования теперь имеет возможность для более полного самовыражения, чем на сцене.

Крэйг медленно потягивал коньяк.

— Не могу с тобой согласиться, Джонни, — снисходительно отозвался он. — Я заходил на днях в синематограф — это было что-то ужасное. Фильм почему-то назывался комедией, но поверь, Джонни, смешно не было ни чуточки. На протяжении всей картины огромный толстый полисмен гнался за каким-то неловким крошечным шутом, и оба то и дело падали. Нет, я просто не могу этого видеть.

Джонни рассмеялся. Заметив, что бокал Крэйга пуст, он сделал официанту знак.

— Но не думаешь же ты, что мы собираемся сделать из «Бандита» именно такую вещь? — в тоне Джонни слышалось явное недоумение: неужели Крэйг искренне считает, что подобное возможно? Он перегнулся через стол. — Слушай, Уоррен. Это будет, во-первых, не какая-нибудь двадцатиминутная дешевка, это будет настоящая вещь. Фильм будет длиться больше часа. А потом, в нем будет кое-что совершенно необычное, недавно придуманное. Крупный план.

На лице Крэйга читалось непонимание. Джонни начал объяснять.

— Эту штуку выдумал какой-то Гриффит. Ну, возьмем, к а примеру, ту сцену, помнишь, где ты с девушкой в саду. Ты безумно в нее влюблен, так? И это написано у тебя на лице, это ясно без всяких слов. На экране все это будет выглядеть великолепно. Зрители увидят твое лицо, только лицо и ничего больше, во весь экран. Малейшее движение твоих глаз, оттенки чувства, которые ты как настоящий артист действительно переживаешь в такой момент, будут донесены до каждого зрителя, а не только до тех, кто сидит в первом ряду партера.

Крэйгу это понравилось.

— Ты хочешь сказать, что камера будет следить только за мной?

— Только. Но и это не все. Она будет сосредоточена на тебе на протяжении почти всего фильма, ведь ты — главный герой.

Крэйг помолчал, отпил из рюмки. Идея захватывала его. В конце концов, Бандитом был действительно он, Крэйг. И все-таки Крэйг покачал головой.

— Нет, Джонни. Это очень соблазнительно, но я не смогу. Киношники подорвут мою репутацию.

— Сара Бернар, видимо, не так боится за свою репутацию, Уоррен. Кино бросает ей вызов, и она смело идет ему навстречу. Она видит те возможности, которые открывает экран, а это не меньше, чем то, что может дать сцена. Подумай об этом, Уоррен, подумай! Бернар во Франции, Крэйг — в Америке. По разные стороны океана две театральные звезды пробуют себя в совершенно новом деле! Неужели ты хочешь, чтобы я подумал, что ты боишься того, чего не испугалась женщина, Сара Бернар?

Крэйг пригубил коньяк. Последние слова Джонни его задели. Как он сказал? Бернар и Крэйг — две звезды? Он поднялся и, глядя на Джонни сверху вниз, торжественно произнес:

— Черт с тобой, Джонни! Ты убедил меня! Картина будет! И мне наплевать на то, что подумают другие, пусть даже и сам Джон Дрю. Я докажу, что настоящий артист принимает вызов и может работать даже с киношниками!

Джонни поднял голову и улыбнулся. Рука Сэма Шарпа трижды стукнула по ножке стола.

6

Джо сидел в кресле и смотрел, как Джонни завязывал галстук. Узел выходил кривой. Джонни швырнул галстук в шкаф и снял с вешалки другой.

— Проклятье! Никогда с первого раза не получается!

Джо улыбнулся. С того утра, когда он обменялся с Джонни парой слов по поводу риска, на который шел Питер, Джо больше не упоминал о картине. Грамотно и спокойно делал он свою часть работы, надеясь, что все пройдет гладко. Гладко было даже слишком, неожиданно для себя Джо вздрогнул от какого-то необъяснимого предчувствия, но тут же посмеялся в душе над собой, обозвав себя неисправимым пессимистом.

— У тебя свидание? — Джонни боролся с галстуком, он был слишком занят, чтобы отвечать. — Я ее знаю?

Узел, наконец, получился, и Джонни повернулся к Джо.

— Не думаю. Секретарша Сэма Шарпа.

Джо присвистнул.

— Поосторожней с ней, мальчик. Я как-то видел эту маленькую блондиночку. Она из тех, на которых женятся.

— Чепуха! С ней просто весело.

С наигранной печалью Джо покачал головой.

— Я сталкивался с этим много раз, парень. Ты выходишь с дамой прогуляться и возвращаешься уже с цепью на шее.

— Это не про Джейн, она знает, что у меня нет серьезных намерений.

— Она может это знать, но никогда в это не поверит.

Лицо Джо посерьезнело.

— Ты идешь завтра с Питером в Синдикат?

Джонни кивнул. Стоял конец мая, к съемкам все уже было готово: и актеры, и сценарий. Оставалось только подыскать подходящее помещение для студии, что было достаточно трудно.

Они обошли несколько студий независимых продюсеров, но не нашли того, что искали. Было решено обратиться в Синдикат и попытаться арендовать что-нибудь у них. В распоряжении Синдиката было несколько студий, достаточных для съемок «Бандита», и одна из них, Джонни знал это точно, на лето была свободной. Для чиновников Синдиката они с Питером продумали версию о съемках сериала, это был хороший предлог, объяснявший их стремление заполучить побольше места.

— А что делать, если они откажут? — спросил Джо.

— Они нам не откажут, — доверительно шепнул Джонни. — Перестань нудеть, Джо.

— Ладно, ладно, я ведь только спросил.

Стук подков затих, экипаж остановился. Возница повернулся, посмотрел на них.

— Куда прикажете теперь, сэр?

— Еще раз вокруг парка, — отозвался Джонни. — С тобой все в порядке, Джейн? Не устала?

В лунном свете лицо Джейн было матово-белым. Несмотря на теплую ночь, на ее плечах лежал легкий платок.

— Ничуть.

Копыта вновь застучали по мостовой. Джонни откинулся на спинку сиденья, поднял голову к небу: звезды в вышине подмигивали ему.

— Когда картина будет готова, Джейн, она выведет нас на прямую дорогу. Тогда уже нас ничто не остановит.

Джейн чуть двинулась, как бы усаживаясь поудобнее.

— Джонни?

— Да? — Он был поглощен звездами.

— Ты только о ней и думаешь? О картине?

Он повернулся в удивлении.

— Что ты хочешь сказать?

Глаза их встретились. Луна делала взгляд Джейн загадочным. Голос ее прозвучал совсем тихо.

— В жизни есть и другие вещи.

Джонни потянулся, выпрямляя спину.

— Но не для меня.

Джейн отвернулась.

— У людей должно быть время и для других вещей, не только дня бизнеса, — проговорила она в сторону.

Он нежно, мягким движением руки повернул ее голову к себе, посмотрел в глаза, поцеловал. Губы Джейн были теплыми, руками она жадно обхватила его, но тут же ее объятия ослабли.

— Ты имеешь в виду такие вещи, Джейн?

Она ответила не сразу, и так тихо, что Джонни едва услышал.

— Лучше бы ты этого не делал, Джонни.

На его лице было искреннее изумление.

— Но почему? Разве ты говорила не про это?

Под ее взглядом он почувствовал себя маленьким мальчиком.

— И да и нет, Джонни. Сами по себе поцелуи не важны, важно то, что стоит за ними. За твоими нет ничего, поэтому я и сказала, что лучше бы ты этого не делал. У тебя в душе, Джонни, моток пленки, а чувств нет.

Синдикат занимал все двенадцать этажей большого здания на 23-й улице. Руководство располагалось на седьмом, и когда Питер с Джонни вышли из лифта, к ним подошла молоденькая девушка.

— С кем вы хотите встретиться, джентльмены?

— Нам назначена встреча с мистером Сегалом. Наши фамилии Эдж и Кесслер.

— Будьте добры подождать здесь, — девушка показала на удобный диван у стены. — Я уточню.

Джонни и Питер сели. Через раскрытую дверь была видна большая комната с длинными рядами столов, за которыми сидели мужчины и женщины.

— Здесь делается большой бизнес, — шепнул Джонни.

— Я волнуюсь, — ответил Питер.

— Наплюй, — шепотом продолжал Джонни. — Они и не подозревают о наших планах. Беспокоиться не о чем.

Питер не успел ответить — подошла девушка.

— Мистер Сегал примет вас. Пройдите, пожалуйста, прямо. Вы увидите его имя на двери.

Поблагодарив девушку, он прошли через всю комнату, размеры которой подавляли. На своем пути к заветной двери Питер и Джонни то и дело ловили на себе недоуменные взгляды занимавшихся важными делами людей. Даже Джонни почувствовал себя неуютно.

На табличке они прочитали: «Мистер Сегал, заведующий производством». Джонни раскрыл дверь, пропуская Питера вперед, но оказались они в приемной. Секретарша подняла на них глаза и указала на другую дверь.

— Вам туда. Мистер Сегал ждет вас.

Кабинет Сегала был обставлен солидной мебелью, на полу — толстый ковер красноватых тонов, заглушавший шаги. Несколько хороших картин украшали светло-серые стены, там и тут стояли роскошные кожаные кресла.

Владелец кабинета сидел за необъятных размеров столон орехового дерева. Дружелюбно приветствовав их, он повел рукой в сторону кресел.

— Располагайтесь поудобнее, джентльмены, — произнес он с улыбкой, раскрывая ящичек с сигарами. — Прошу вас.

Питер взял сигару, поблагодарил, раскуривая. Джонни отказался и вытащил сигареты.

Сегал оказался маленьким толстяком с невинным пухлым лицом херувима, его круглый томный ротик, как и весь облик, совершенно не соответствовал настораживающе проницательному взгляду голубых глаз. Когда этот взгляд остановился на Джонни, его впервые охватило чувство неуверенности. «А парень-то не дурак, — подумал он, — трудновато будет такого обвести вокруг пальца».

Сегал заговорил первым.

— Чем могу быть вам полезным, джентльмены?

Питер решил обойтись без околичностей.

— «Магнум» хотел бы арендовать студию Слокум, недели на три, для съемок сериала.

Сегал сложил свои ручки на животе и откинулся в кресле, глядя в потолок.

— Понятно, — проговорил он, выпуская вверх облачко душистого дыма. — Согласно лицензии, вы можете выпускать фильмы, не превышающие объемом два ролика, так?

— Совершенно верно, мистер Сегал, — быстро отозвался Питер.

— И тут у вас все в порядке?

Джонни искоса взглянул на Питера. Разговор разворачивался не так, как они предполагали.

— Что за вопрос! — В голосе Питера звучало вежливое удивление. — Вы же все о нас знаете!

Сегал выпрямился, навалился на стол, его розовые ручки искали на столе какую-то бумагу. А когда нашли, Сегал впился в нее глазами.

— Гм, в прошлом году вы выпустили семьдесят два ролика.

Питер молчал. Он тоже начинал чувствовать, что что-то не　ладится. Он украдкой посмотрел ка Джонни: лицо друга было неподвижно, глаза сквозь сузившиеся веки поблескивали сталью. Питер с тоской осознал, что Джонни тоже не готов к такому разговору. Он повернулся к Сегалу.

— Зачем все эти вопросы, мистер Сегал? Все, что нам нужно, — это место для съемок сериала.

Сегал поднялся, обошел стол, встал перед Питером, вперив в него свой пронизывающий взгляд.

— А вы уверены, мистер Кесслер, что это все, что вам нужно?

Джонни не сводил с них глаз. Внезапно до него начал доходить скрытый смысл происходящего. Этот человек играл с Питером, как кошка играет с мышью. Он знал, что им было нужно, знал еще до того, как увидел их у себя в кабинете. Почему же он не сказал об этом сразу, зачем разыгрывает это фарс?

Джонни услышал невыразительный и скучный голос Питера:

— Конечно, мистер Сегал, а что вас смущает?

Толстяк смотрел ему прямо в глаза.

— До меня дошли разговоры о том, что вы собираетесь снять шесть роликов «Бандита», этой бродвейской пьески.

Питер заставил себя расхохотаться.

— Но это же смешно! Я, может, и говорил что-то о сериале на основе пьесы, но шесть роликов — просто смешно!

Сегал вернулся на свое место.

— Мне очень жаль, мистер Кесслер, студия Слокум уже сдана на все лето, у вас ничего не выйдет.

Джоннивскочил.

— Что значит «сдана на все лето»? — возмутился он. — Бред какой-то. Я точно знаю, что летом там съемок не будет.

— А я не знаю, откуда вы черпаете свою информацию, — спокойно, не обратив внимания на выпад, ответил Сегал. — Но узнаю.

— Я так понимаю, мистер Сегал, — включился Питер, — что Синдикату не угодно, чтобы мы занялись сериалом?

Сегал развалился в кресле, в глазах — легкая насмешка.

— Мистер Кесслер, — заговорил он подчеркнуто вежливо, — Синдикату угодно, чтобы, начиная с первого июня сего года, «Магнум» прекратил съемки вообще. Согласно пункту А параграфа шесть обоюдно подписанного соглашения, Синдикат отзывает свою лицензию, выданную вам на производство фильмов.

Джонни увидел, как лицо Питера сереет. Казалось, он вот-вот соскользнет на пол, но нет, Питер собрался с силами, лицо порозовело. Он медленно встал.

— Я могу понять это только как монополистическое давление Синдиката с целью устранения свободного конкурента.

Сегал прищурился.

— Можете называть это как вам угодно, мистер Кесслер. Синдикат не выходит за рамки, предусмотренные соглашением.

— Вы не сможете остановить «Магнум» простым изъятием лицензии, Сегал. — В твердом голосе Питера уже звучал металл. — Равно как не сможете остановить развитие кино. Мы продолжим съемки. С лицензией или без.

— Синдикат вовсе не стремится выбрасывать вас вон, мистер Кесслер, — холодно проговорил Сегал, — если вы будете придерживаться соглашения и выпускать только двухроликовые…

Джонни беспокоился за Питера. Да, этот Сегал — крепкий орешек. Сначала он бьет вас по голове тяжелой дубиной, а потом заботливо предлагает детскую присыпку. Как же поступит Питер? Ведь эта туша предлагает ему мировую.

Питер оставался внешне спокоен. В голове проносились мысли. Ему предоставлен шанс остаться в деле, но если воспользоваться им, никогда уже у него не хватит духу пойти против Синдиката. Единственное, чего он хотел в тот момент, это делать картины. Гнать тысячи метров пленки, на которой кусочками была заморожена сама жизнь. Под лучом света на экране она оттаивала, люди начинали двигаться, деревья гнуться под ветром, и во всем этом был какой-то смысл. Жизнь на экране заставляла зрителей смеяться или плакать, она вызывала в них те же чувства, что и театр, музыка, книги, что там еще? Это было Искусство. А чтобы влиять на людей, Искусство должно быть свободным, так же как и человек, стремящийся жить так, как он хочет. Эстер говорила что-то такое, когда он делился с ней своими тревогами. «Ты должен делать то, что считаешь нужным. Квартира на Риверсайд-драйв не самое важное…»

Питер раскрыл рот, но сказал не то, что следовало бы, а то, что думал.

— «Магнум» не подпишет никакого соглашения, если ему будут указывать, какие фильмы снимать, а какие нет, мистер Сегал. Квартира на Риверсайд-драйв еще не самое важное…

Он повернулся и вышел. Джонни последовал за ним.

Оставшись один, Сегал задумчиво почесал затылок. Какое отношение к кинобизнесу могла иметь квартира на Риверсайд-драйв?

7

Когда они вышли на улицу, в глаза им ударило солнце. Джонни посмотрел на Питера: лицо его было белым и безжизненным.

— Давай зайдем куда-нибудь, выпьем, — предложил Джонни. Питер отвернулся, голос его дрожал.

— Пойду домой, лягу. Плохо себя чувствую.

Джонни стало его жалко. Он, он был во всем виноват.

— Мне очень жаль, Питер, я не думал…

Питер не дал ему договорить.

— Жалеть не о чем, Джонни. Твоя вина не больше моей, я сам хотел этого.

Он запыхтел потухшей сигарой, достал спички, но пальцы его не слушались, огонек ускользал. Питер с отвращением отбросил сигару прочь.

Они стояли и смотрели друг на друга, каждый занятый своими мыслями. Мир в глазах Питера рушился. Теперь ему предстояло искать новое занятие. Начинала мучить совесть — зачем он был так несдержан с Сегалом? Следовало принять его предложение, пусть с Синдикатом воюет кто-нибудь другой, у кого больше денег, кто тверже стоит на ногах. Питер чувствовал себя совсем больным. Домой, скорее домой, с Эстер ему станет легче.

А Джонни размышлял, где можно продолжить работу над фильмом. Должна же где-то быть студия или другое подходящее помещение, которое сдавалось в аренду. Ведь не только у Синдиката есть в Нью-Йорке подходящие площади? Нужно осмотреться. Может, Борден согласится чуть потесниться? Раз он снимает сериалы, у него есть место, может, выкроит угол для «Бандита». Да и в конце концов, Борден вложил в них две с половиной тысячи, не захочет же он, чтобы его деньги вылетели в трубу.

— Я поймаю тебе такси. — Джонни ступил на проезжую часть. Машина подъехала тут же, и Джонни помог Питеру усесться. Питер попытался улыбнуться. Джонни ободряюще посмотрел на него. Все-таки в характере Питеру не откажешь.

— Постарайся не волноваться, думаю, мы найдем способ обойти этих подонков, — сказал Джонни.

Питер только кивнул; он боялся заговорить, боялся, что голос подведет его, что он заплачет. Машина тронулась. Джонни смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Джо читал газету. При виде Джонни он вскочил.

— Ну, что… — он не договорил. Лицо Джонни было красноречивее всяких слов. Джо опустился в кресло. — Пустышка?

— Пустышка.

— Как было дело?

— Они знали все. — Взгляд Джонни горел злобой. — Какая-то скотина проболталась.

— Этого следовало ожидать, — качнув головой, философски заметил Джо.

— Вовсе не следовало! — Джонни сорвался на крик. — Могло бы и выгореть!

Джо протестующе поднял руку.

— Спокойнее, парень. Криком делу не поможешь. Да и не я им сказал.

Джонни тут же утратил свой пыл. Ему стало неловко за свою вспышку.

— Прости, Джо. Конечно, не ты. Ты был прав, мне не стоило втягивать в эту кашу Питера. Если бы я больше помалкивал, мы бы не оказались вне игры, нас бы не вышвырнули.

Джо свистнул.

— Дела настолько плохи?

— Да. Они лишили нас лицензии.

— Мне нужно выпить, — отозвался на эту новость Джо.

— Где у тебя бутылка? — поддержал приятеля Джонни.

Джо потянул нижний ящик стола, извлек оттуда бутылку и два небольших стакана, молча наполнил их, протянул один Джонни.

— Желаю! — мрачно произнес он.

Они выпили, Джонни указал глазами на бутылку. Джо налил еще, выпили вновь. В комнате стояло молчание. Наконец Джо нарушил его.

— Что мы будем теперь делать?

Джонни задумался. Джо всегда был порядочным человеком, и Джонни не хотелось прибавлять ему хлопот, насколько это было возможно в сложившейся ситуации.

— Не знаю, — в раздумье сказал он, — на Кубе Лэммл снимает фильм с Пикфорд, но у нас на это нет денег. Нам надо найти место для съемок где-нибудь здесь, нельзя же допустить, чтобы дело остановилось. Пусть-ка те, кто ссужал нас деньгами, тоже пошевелятся.

Джо бросил на друга восхищенный взгляд:

— Теперь-то я понимаю, что имел в виду Сантос, когда называл тебя драчуном. Ты не сдашься, так?

Губы Джонни сжались в прямую линию.

— Мы будем снимать наш фильм. — Он подошел к столу, снял телефонную трубку и назвал номер Бордена. — Билл, — проговорил он, когда на том конце ответили, — это я, Джонни.

В голосе Бордена он услышал легкое колебание.

— О-о, да, Джонни, слушаю тебя.

— Мы были сегодня в Синдикате и ничего не добились. Нет ли у тебя на студии свободного места?

Вопрос смутил его собеседника.

— Ты же знаешь, Джонни, у нас тут все забито.

— Да, знаю, но, может, вы чуть потеснитесь? Нам уже поздно отступать.

— Мне бы очень хотелось помочь вам, Джонни, — Борден осторожно подбирал слова, — но я не могу. Никак.

— Как же так, Билл? — в Джонни вновь пробуждалась злость. — Ты был так доволен, когда Питер согласился делать картину, разве не так? Ты же должен понимать, что он боролся за всех нас, а не за себя одного.

— Мне очень жаль, Джонни. Честное слово. — Борден был полон сочувствия.

И вдруг Джонни все понял.

— Синдикат уже оповестил тебя, да? — спросил он.

Трубка молчала. Затем из невообразимого далека донесся извиняющийся голос:

— Да.

— И что же они сказали?

— Вы в черном списке, Джонни. Ты знаешь, что это значит.

В животе Джонни разливалась пустота. Конечно, он знал, что это значит. С сегодняшнего дня никто из независимых под страхом потери лицензии не имел права оказать им хоть какую-нибудь помощь.

— И ты относишься к этому серьезно? — продолжал он настаивать, хотя понимал, что уже ничего не изменит.

— А что мы можем сделать? Выйти из бизнеса?

— А Питер может? — Джонни не скрывал злости.

— Неужели ему поможет, если нас лишат лицензии?

— А вы собираетесь помочь ему?

— Н-не знаю. Надо подумать. Я позвоню тебе завтра.

— Договорились. — Джонни положил трубку, повернулся к Джо. — Синдикат уже оповестил всех. Мы в черном списке.

Джо поднялся.

— Куда ты? — удивился Джонни.

— За газетой, — с улыбкой отозвался Джо. — Посмотрю объявления о найме.

— Прекрати суету, сядь, — приказал Джонни. — У нас и так хватает неприятностей.

Джо вернулся на место.

— Ну, так что же мы будем делать дальше?

— Пока не знаю. Но как-то надо выбираться из этого дерьма. Я Питера в него затащил, мне его и вытаскивать.

— Годится, парень, рассчитывай на меня. Я пойду с вами.

Джонни улыбнулся.

— Спасибо, Джо.

— Не за что. Я спасаю свои две с половиной тысячи.

Джонни вскинул на него глаза. Джо улыбался.

Поздно вечером он позвонил Питеру. К телефону подошла Эстер.

— Эстер, это Джонни. Как Питер?

Эстер отвечала так, как будто ничего не произошло.

— У него болит голова. Лежит.

— Ну, ладно. Постарайся отвлечь его, пусть отдохнет.

— Дела совсем плохи, Джонни? — голос Эстер был абсолютно спокоен.

— Не блестящи, но не волнуйся, утро вечера мудренее.

— Я не волнуюсь. Мой отец, упокой Господь его душу, говаривал: «Что будет, то будет». На жизнь мы всегда заработаем.

— Ты молодец. Внуши это Питеру, и мы им еще покажем.

— Предоставь Питера мне, Джонни. Но…

— Что такое?

— Не слишком переживай сам. Вины тут твоей нет, и ты так дорог нам, что все остальное отступает на задний план.

Джонни почувствовал на глазах слезы.

— Не буду, Эстер, — пообещал он ей. Положив трубку, он обернулся. Глаза его влажно блестели. — Ну что ты будешь делать с такими людьми? — задал он Джо совершенно бессмысленный вопрос.

8

Лето шло к концу, но они нигде не могли найти место и, главное, людей, готовых приютить их на время съемок. Джонни обошел всех независимых в городе — никто из них не мог помочь.

Правда, им сочувствовали и соглашались, когда Джонни говорил, что если Синдикат и можно было победить, то только, так, как рассчитывали они с Питером. Но, кроме сочувствия, не предлагалось ничего. Впустую Джонни пытался достучаться до их сердец, напоминая, что «Магнум» ввязался в драку ради общих интересов, что его победа стала бы успехом всех. Независимые соглашались, кивали головами, однако ни один не хотел рисковать своей лицензией.

Критический момент наступил в самом конце августа. Денег уже почти не осталось, животик Питера пропал без следа, и еще в июле Эстер отпустила прислугу. Питер ловил себя на том, что с завистью смотрит на витрины скобяных магазинов.

Джо большую часть дня проводил на студии, в одиночестве занимаясь какой-нибудь чепухой. Ни он, ни Джонни не заработали ни цента с того дня, как Синдикат отобрал у них лицензию, но друзья все еще держались вместе. Обедали, ради экономии, все у Питера дома. Еда была простой, но сытной, и Эстер не жаловалась на дополнительную нагрузку.

Несколько раз Джо подворачивалась кое-какая работенка на других студиях, заработанные там деньги он всегда отдавал на общий котел.

Больше всех изменился Джонни. Улыбался он теперь редко. От природы стройный, он совсем усох, был напряжен как струна, глаза превратились в две темные дыры. И только огоньки в них еще не погасли. По ночам он лежал на спине, неподвижно уставившись в потолок. «Я виноват, я, — думал он, — если бы не я, все шло бы своим ходом». «Бандит» стал его навязчивой идеей. Уж он-то понимал, что, сделай они этот фильм, битва с Синдикатом была бы выиграна. Каждое утро он вставал с чувством, что сегодня наверняка убедит кого-нибудь из профессионалов уступить им на время студию. Но дни летели, независимые начали уставать от его притязаний и оставляли своим помощникам детальные инструкции, как избежать разговоров с настырным молодым человеком. А когда судьба сталкивала их лицом к лицу, быстро находили любой предлог и обрывали Джонни, нимало не волнуясь о том, что он о них подумает.

Джонни почувствовал себя совсем плохо, когда понял, что вокруг него происходит. «Жалкие твари, — думал он, — все вы герои, взирающие на драку издалека. А стоит попросить вас о помощи, как вы тут же прячетесь в кусты».

Их адвокат провел все лето в суде, без успеха пытаясь доказать, что действия Синдиката противозаконны. Наступил день, когда он пришел к Питеру и сказал, что дальнейшая борьба бесполезна. Соглашение с юридической точки зрения было безукоризненно, позиция Синдиката неуязвима. Лобовая атака провалилась. К тому же, адвокату надоели обещания, он жаждал денег. Питер заплатил ему без споров и поставил на борьбе точку. Был конец августа, но не все счета, как оказалось, они оплатили.

Трое мужчин сидели в офисе, когда туда вошел Уоррен Крэйг вместе с Шарпом. Джонни поднялся навстречу.

— Привет, Уоррен. — Он протянул артисту руку.

Крэйг прошел мимо него и остановился рядом с Питером.

— Мистер Кесслер?

Питер устало поднял глаза. Он провел бессонную ночь, подсчитывая, сколько они еще протянут на оставшиеся деньги. По всему выходило, что недолго.

— Да, мистер Крэйг.

— Мистер Кесслер, мне нужно знать точную дату начала съемок, в противном случае я расторгаю наше соглашение. — Крэйг не шутил.

Питер развел руками.

— Я бы с удовольствием назвал вам ее, мистер Крэйг, но в данный момент я и сам ее не знаю.

— Тогда я вынужден попрощаться с вами.

Тут подал голос Шарп:

— Скромнее, Уоррен, скромнее. Это же не их вина, а потом, если…

Крэйг резко повернулся к Шарпу, голос его стал пронзительным и неприятным.

— Если что, Сэм? Что? Я позволил тебе уговорить себя, да. Когда мы подписывали соглашение, предполагалось закончить съемки к середине июля. А сейчас сентябрь на носу! На Бродвее вот-вот начнется новый сезон! И если бы ты был хорошим агентом, ты бы позаботился о том, чтобы обеспечить мне роль в какой-нибудь новой пьесе, вместо того чтобы заставлять ждать осуществления дурацкой мечты.

Шарп весь сжался.

— Но, Уоррен, — начал было он, но взгляд Крэйга остановил его.

— Минутку, минутку, — Джонни подошел вплотную к артисту, — вы же, мистер Крэйг, все это время получали деньги, разве нет? — сказал он воинственно.

— Да, но… — Крэйг вынужден был признать это.

— К черту «но»! — заорал Джонни. — Две тысячи долларов в месяц! За июнь, июль, август это составило шесть тысяч, а мы договаривались две тысячи за картину! И когда обнаружилось, что мы не в состоянии начать съемки вовремя, вы сами согласились ждать — за две тысячи в месяц, Крэйг! Теперь лето на исходе, мертвый сезон в театрах закончился, и вот, мистер Крэйг, вы бежите от нас!

Крэйг почувствовал себя неудобно.

— Я не бегу от вас, но мне нужно думать и о своей карьере. Для зрителя актер превращается в ноль, если он не видит его в новом спектакле.

— Вы подписали с нами контракт на эту картину, а теперь, видит Бог, вы предаете нас!

— Джонни! — раздался окрик Питера. Джонни удивленно оглянулся. — Какой смысл, Джонни? — Питер уже взял себя в руки. — Пусть уходит, если хочет. В данный момент спорить не о чем.

— Но мы же заплатили ему шесть тысяч!

— Мы заплатили бы и в десять раз больше, будь у нас деньги, но это ничуть не продвинуло бы нас к цели. — Он повернулся к Крэйгу. — Все в порядке, мистер Крэйг, вы свободны от всяких обязательств.

Крэйг хотел что-то сказать, но передумал. Развернувшись на каблуках, он направился к выходу.

— Пошли, Сэм! — бросил он через плечо.

Шарп медлил.

— Мне жаль, что все так получилось, Джонни, это ведь была не моя идея, ты понимаешь. Я пытался говорить с ним… — «А этому-то что надо?» — Джонни в недоумении посмотрел на Сэма. — Я верну вам деньги, ну, мои комиссионные, завтра утром.

Этого Джонни не ожидал. Он с новым интересом взглянул на Шарпа и увидел в его глазах понимание и боль.

— В этом нет необходимости, — произнес он быстро. — Вы заработали их, Сэм. И не ваша вина…

— Нашим соглашением предусматривалось, что Крэйг примет участие в съемках, — просто сказал Шарп, — а этого не произошло. Я не могу принять плату за невыполненную работу.

Джонни понимал его — у этого человека была гордость.

— Тогда все в порядке, Сэм.

Они пожали руки, и Шарп заторопился вслед за Крэйгом.

Все трое молча смотрели ему в спину.

— Да, не вышел он ростом, — сказал Джонни, когда дверь за Сэмом захлопнулась.

Питер сидел за столом, играя карандашом. Когда ему это наскучило, он отложил карандаш, взял из пепельницы окурок сигары, вставил в рот и начал по привычке жевать. Затем проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Ладно, я думаю, это финиш.

— Черта с два, — тут же подал голос Джонни. — Есть и другие артисты, не хуже.

— И ты думаешь, они захотят иметь с нами дело после того, что произошло? Даже если бы у нас были деньги, которых нет? — Логика Питера была неоспорима. Джонни промолчал.

Джо развлекался с колодой карт: вытащил пикового валета и покрыл его бубновой дамой, затем смешал карты.

— Надо смотреть правде в глаза, — продолжал Питер, — с нами все ясно. — Он поднял руку, останавливая Джонни, хотевшего ему возразить. — Не пытайся спорить, ты знаешь это не хуже меня. Мы испробовали все, и без результата. Пора прикрывать лавочку.

Джо яростно швырнул колоду в воздух. Карты разлетелись по комнате. Губы Джо изрыгали безмолвные проклятия. Джонни хранил молчание, вынужденное молчание: он не мог говорить, даже если бы и хотел. Перехватило горло. Питер утомленно поднялся.

— Не знаю, где взять денег, чтобы заплатить вам, парни, — сказал он.

Джонни удалось справиться с собой.

— Мне ты ничего не должен.

— Равно как и мне, — эхом отозвался Джо.

Глаза Питера подозрительно блестели, когда он встретился с друзьями взглядом. Он сделал шаг к Джо, протянул ему руку. Повернулся к Джонни.

Рука Джонни почему-то вздрагивала. И он никак не мог унять эту противную дрожь. Питер крепко сжал его трясущуюся руку. Слезы уже переполнили его глаза и теперь бежали вниз по щекам; Питер прижал Джонни к груди.

— Американцы! — Голос его срывался. — Ну что можно сказать другу рукопожатием? — В горле Джонни стоял ком. — Джонни, мальчик мой, не вини себя. Ты тут не при чем, ты старался больше, чем любой из нас.

— Жалко, Питер, очень жалко.

Питер отступил на шаг, всмотрелся в Джонни.

— Не сдавайся, Джонни! Это твое дело, ты рожден для него! Но оно не для нас, стариков. Ты еще добьешься!

— Мы, Питер, мы вместе.

— Нет, Джонни, без меня. Я выдохся. — Плечи Питера поникли, он разжал объятия. — Пожалуй, пора домой. Устал я.

Медленной походкой он пошел от них прочь. У двери остановился, обвел взглядом свой офис, попытался улыбнуться, но губы не разжимались. Он бессильно махнул рукой, и дверь за ним закрылась.

Двое оставшихся молчали. Первым заговорил Джо, невнятно и надтреснуто:

— Хочу напиться вдрызг.

Джонни согласился:

— Первая умная мысль за все лето.

9

Бармен смотрел на них угрожающе. Наполнив два стакана, он подтолкнул их по обитой медью стойке.

— С вас еще семьдесят центов, джентльмены.

Его приятный голос звучал довольно спокойно, но сжатые кулаки свидетельствовали о решимости справиться со складывающейся ситуацией.

Джонни попытался поднять голову, желая разобраться, кто из них двоих качается — он или Джо. Хорошо, если бы они качались в унисон, может быть, голова от этого кружилась бы меньше.

— С-с-слышишь, Джо, он нас-с-стаивает на наличных.

Джо печально склонил голову.

— Я слышал. Заплати, Джонни.

— К-конечно. — Рука Джонни нырнула в карман, выудила пригоршню мелочи, начала раскладывать монеты на стойке, терпеливо переворачивая каждую.

— Ш-шестьдесят пять, с-семьдесят, — с удовлетворением выговорил Джонни. — Д-давайте нам наши стаканы.

Бармен мельком взглянул на монеты и подвинул стаканы. Не глядя бросил деньги в ящик. Через минуту Джо вновь стоял перед ним с пустыми стаканами.

— Еще п-парочку, б-будьте д-добры.

Бармен смерил его тяжелым взглядом.

— Деньги вперед.

Джо с негодованием дернулся.

— Н-но, милый мой, — в голосе его звучала неизбывная грусть, — я б-был достаточно веж-жлив, пока в-вы хамили моему другу. Т-теперь вы раз-зговариваете со мной, им-мейте это в виду. Меня вашим л-лимонадом не с-свалишь. Мой друг послабее, да, но к-когда я з-заказ-зываю выпивку, я ож-жи-даю, что это будет в-выпивка, а не в-вода.

Бармен кивнул какой-то фигуре, стоявшей в углу бара. Фигура подошла, крепко взяла друзей под руки.

— Пора, ребята, — уверенно проговорила фигура.

Джо попытался высвободиться.

— Уберите с-свои руки!

Ответа не последовало. Сильным толчком в спину фигура послала Джонни к двери, затем повернулась к Джо, стала закатывать рукава и сказала вполне мирно:

— Ты уберешься наконец?

— Н-ноги моей здесь б-больше не будет, — Джо хотел вложить во фразу все презрение, на какое был способен, но получилось у него плохо. — Н-неужели вы думаете, что я останусь з-здесь хоть м-минуту после т-такого радушия? — Раскачиваясь на ходу, он поплелся к выходу. Перед самой дверью он становился, повернулся лицом к бармену и оскорбительно громко рыгнул. Фигура сделала угрожающий жест, Джо нырнул в дверь, не заметив ступеньки, и растянулся на улице.

Джонни помог ему встать на ноги.

— Они что, в-вышвырнули т-тебя, Джо?

— П-посмели бы они вышвырнуть Д-джо Т-тернера! Н-не такие уж они дураки. Я просто н-не заметил ступеньки и все.

Они стояли, подпирая спинами стену дома.

— Куда мы теперь? — Джонни было необходимо выяснить это как можно точнее.

Джо потряс головой.

— А к-который теперь час?

Джонни с трудом удалось разобрать стрелки на циферблате.

— Двенадцать. — Он обнял Джо за плечи и, как бы спохватившись, прокричал ему в ухо: — Джо! Уже полночь!

Джо оттолкнул его.

— Не надо меня ц-целовать. От меня воняет виски.

Джонни обиженно отшатнулся.

— Хорошо, Д-джо, но я вс-се равно люблю т-тебя.

— Деньги есть?

Джонни принялся шарить у себя в карманах, вытащил смятый и грязный доллар.

— Вот.

— Поймаем т-такси, я знаю местечко, где дают в к-кредит.

Голова Джонни покоилась на столике, мраморная поверхность приятно холодила лицо. Кто-то тянул его, но подниматься не хотелось, он отталкивал непрошеные руки прочь.

— Я в-виноват, Питер, я в-виноват…

Джо посмотрел на него сверху вниз и сказал стоящему рядом человеку:

— Он п-пьян, Эл.

Эл Сантос ядовито заметил:

— Оба вы хорошо нализались.

— Он н-напился больше меня, — Джо был задет.

— Это только потому, что у него поменьше опыта, — откликнулся Эл. — Он же еще совсем ребенок.

— Ему двадцать два.

— А хоть бы и пятьдесят! — Эл был неумолим. — Для меня он все равно ребенок. — Он повернулся к Джонни и вновь начал трясти его. — Джонни, мальчик мой, вставай. Это Эл, я ищу вас всю ночь.

Не раскрывая глаз, Джонни пробормотал:

— Мн-не оч-чень жаль, Питер, я в-виноват во всем.

Эл провернулся к Джо.

— О чем это он все сожалеет? Какая вина?

Джо понемногу трезвел, в голове начинало проясняться.

— Бедняга. Он хотел снять потрясающий фильм, но мы только зря ухлопали все деньги. Он считает, что это его вина.

— А это на самом деле так?

— Нет. Хотя идея была его, но идея-то хорошая, и нас никто не заставлял. У нас с Питером кой-какой опыт был.

Эл сидел и молча слушал, время от времени поглядывая в сторону Джонни. Лицо его иногда прорезала горделивая улыбка.

На память вдруг пришел день, когда он впервые услышал это имя — Джонни Эдж. Это было тринадцать лет назад, в 1898 году, когда на ярмарку, которой он заправлял и где проводились карнавалы, выступления бродячих цирков и прочее тому подобное, прибыла крытая повозка, этакий вагончик, запряженный парой лошадей. Быстро же пролетело время. А в вагончике приехала семья Эджей.

В тот год он вместе с Луиджи, своим братом, купил в Калифорнии ферму — Луиджи любил выращивать всякую всячину, давить виноград, радоваться висящим на ветках апельсинам: все это напоминало ему родину, Италию, куда он надеялся однажды вернуться. Но давно уйдя от дел, брат прочно обосновался в Калифорнии, занимался хозяйством и уже редко вспоминал об Италии. Ярмаркой остался заведовать один Эл.

Как-то ночью он вышел из своего вагончика по малой нужде. Стоял туман, и в двух шагах не было ничего видно. Закончив свои дела, Эл вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он повел головой по сторонам и с трудом различил стоящего в нескольких метрах от него мальчугана, лет девяти. Эл удивился: в округе вроде не было ребят такого возраста.

— Кто ты? — спросил он паренька.

— Я Джонни Эдж, — отвечал ребенок, не спуская с него чистого взгляда голубых глаз. Он, видно, понял, что его имя ни о чем не говорит, и начал объяснять: — Я здесь с папой и мамой. Мы приехали вчера вечером.

— А! — Эл вспомнил. — Док Псалтер твой отец?

— Да. — Мальчик насупился. — Но это его ненастоящее имя. На самом деле его зовут Уолтер Эдж, а мою маму Джейн Эдж. Наш вагончик вон там. — Он указал рукой.

— Отлично, тогда пойдем и поприветствуем их, а, малыш?

Мальчишка смотрел на него по-прежнему насупившись.

— А вы — Эл Сантос, да?

Эл кивнул ему, и они вместе направились к вагончику Эджей.

Затем перед глазами Эла встал пожар, в котором погибли родители Джонни. Внезапно загорелся цирковой шатер. Джейн запуталась в его складках, и в это время на нее обрушился центральный столб. Муж бросился ей на помощь, но не успел. Когда его вытащили, на нем живого места не осталось: волос не было вовсе, под лоскутами сгоревшей кожи обнажились трепещущие мышцы. Его осторожно уложили на траву, рядом на коленях стояли Эл и Джонни. Глаза умирающего вздрогнули: он хотел поднять веки, которых не было. Взгляд был мутный, Уолтер Эдж уже не видел, он только догадывался, кто мог стоять рядом.

— Джейн? — прохрипел он.

Эл покачал головой и с жалостью посмотрел на Джонни. Мальчику только исполнилось десять, он был в шоке, он не понимал, что произошло.

Уолтер Эдж наощупь нашел руку сына, затем руку Эла, соединил их.

— Посмотри за ним, Эл, вместо меня. Он еще цыпленок, но крылья у него вырастут орлиные. — Отец перевел дух, лицо его исказила начавшаяся агония. Из последних сил он заставил себя договорить: — Если со временем он захочет выбраться из цирка, Эл, ради всего святого, помоги ему. Пусть моя чаша минует его. — Больше он сказать ничего не смог.

Поэтому-то Эл не пытался удерживать Джонни, когда тот решил покинуть ярмарку и ее развлечения, тем более, что пока они были вместе, паренек выучился всему, что умел сам Эл.

Сантос так и не выкроил время, чтобы создать семью, подобно своему брату, поэтому Джонни был ему все равно что родной. И когда парень вырос и сам нашел себе занятие у Питера, Эл ни слова не сказал против. Если этого хотел сам Джонни, Эл мог лишь пожелать ему успеха.

Пришла старость, и Элу страстно хотелось повидаться с Джонни перед тем, как расстаться навсегда. Он ходил на студию, но никого там не застал, он звонил Питеру, но и Питер не знал, где может быть Джонни, он поехал к Джонни на квартиру — квартира оказалась пустой. И вот, по чистой случайности, он все-таки нашел его! Как хорошо, что ему в голову пришла мысль заглянуть в это заведение на 14-й улице, где, он знал это, собирались бродяги из пригородов. Он надеялся найти где-нибудь Джо, который должен был знать о своем друге. Но встретить здесь Джонни Эл не рассчитывал никак. Повезло!

Джо закончил свое повествование. Эл не задал ему ни вопроса, достал толстую черную сигару, закурил.

— Что это за Синдикат? — наконец поинтересовался он.

— Он держит в своих руках лицензии на производство картин. А без этой бумажки ты и пикнуть не смеешь. — Джо не понимал, куда клонит Эл.

— А у вас есть то, из чего их делают, эти картины?

— Все валяется в студии, там, — Джо мотнул головой.

Эл стряхнул пепел.

— Буди его, мне нужно с ним поговорить.

Джо поднялся, прошел к стойке. В кончиках пальцев он ощущал легкое покалывание, как всегда, когда был чем-нибудь возбужден.

— Налейте кувшин ледяной воды, — попросил он бармена.

Тот выполнил просьбу и подал полный до краев сосуд. Джо подошел к Джонни и медленно стал лить холодную воду ему на голову. Вода стекала с головы на стол, оттуда на колени, но Джонни только едва шевельнулся.

С пустым кувшином Джо вернулся к бармену.

— Еще раз.

И повторил всю процедуру. На этот раз вода подействовала: Джонни выпрямил спину, встряхнулся, как собака, сквозь сощуренные глаза посмотрел на Джо, сказал:

— Ха, дождь!

Джо опять отправился к стойке.

— Трех, надеюсь, ему хватит.

Джонни старался удержать взгляд на Джо, но зрачки разбегались в стороны. Что это за штуку несет Джо в руке?

Вода обрушилась на него ледяным потоком. Голова вдруг очистилась разом. Он поднялся из-за стола, качало совсем немного.

— Какого черта?! — зубы его выбивали дробь.

Джо ухмыльнулся.

— Хочу привести тебя в чувство. Мы не одни. — Его палец указывал на Эла.

10

Питер на мог заснуть. Всю ночь он ворочался в постели, и простыни стали мокрыми от пота. Эстер тихонько лежала рядом, не выдавая себя, и с болью в душе видела, как он мучается.

«Если бы я хоть что-то могла сделать, сказать что-нибудь такое, чтобы он поверил мне, что не все так ужасно, что беда лишь в том, что он переутомился, перенервничал. Но как найти нужные слова?»

Питер лежал и смотрел в потолок. Он чувствовал, что Эстер тоже не спит, и от этого ему становилось еще хуже. Лучше бы она заснула, и так за день дети ее уморили. Бессонная ночь — это уже чересчур для нее. Он сделал вид, что засыпает, выровнял дыхание. «Все можно было бы поправить, прими я предложение Сегала, — уже в тысячный раз подумал он. — Джонни не сказал бы мне ни слова, он понимал, что я в безвыходном положении. И он не виноват в том, что случилось. Я сам захотел сделать эту картину, он не понуждал меня. Глупец, я вел себя у Сегала как упрямый осел!» Он не выдержал и заворочался, ему захотелось курить, но он тут же вспомнил, что должен успокоить Эстер, и вновь замер.

Ночь тянулась бесконечно, и ни один из супругов не спал, лежа в неподвижности, надеясь обмануть другого и зная, что обман не удастся.

Все-таки Питер сдался первым. Он осторожно сел в постели, прислушиваясь к дыханию жены, которое было по-прежнему равномерным. Питер нащупал ногами шлепанцы, встал. На цыпочках прокрался в кухню и бесшумно прикрыл дверь, чтобы свет ненароком не попал в спальню. Вспыхнувшая лампочка ослепила его на мгновение. Когда резь в глазах прошла, он нашел на столе сигару, чиркнул спичкой. Дверь за его спиной распахнулась. На пороге стояла Эстер.

— Может, выпьешь кофе?

Он кивнул ей и проследил взглядом за тем, как она подошла к плите, зажгла газ и поставила на него кофейник. Проделав это, Эстер села напротив мужа. Волосы ее были распущены, они падали на плечи густыми волнами. Внезапно Питеру захотелось дотронуться до них, такими живыми и теплыми они были, но он сдержался. С силой выпустил дым.

— Когда у отца бывали неприятности, — заговорила Эстер, — он обычно приходил в кухню выкурить сигару и выпить чашку-другую кофе. «Это прочищает мозги», — говорил он. Странно, но у тебя та же привычка.

Питер не сводил глаз с сигары.

— К сожалению, я не так умен, как твой отец. Я делаю слишком много ошибок.

Она положила свою руку на его.

— Отец рассказывал мне в юности притчу. Жил в одной деревне старый мудрец, местные прозвали его Иаковом Мудрым. К нему приходили из далеких селений, чтобы, сидя у его ног, внимать жемчужинам мудрости, падавшим с его губ. Однажды к нему пришел юноша, нетерпеливый, как все молодые, он хотел впитать в себя мудрость старца за один раз. У него не было времени сидеть, как другие, неделями, он должен был узнать все сразу. «О мудрец! — воскликнул юноша, — я слышал так много чудесного о твоих знаниях, скажи же, как мне побыстрее стать таким, как ты, мне необходимо это, чтобы избежать ошибок молодости». Старик поднял голову и посмотрел на бравого юношу. Он смотрел на него очень долго, прежде чем заговорил. Вот что он сказал ему: «О нетерпеливый искатель мудрости, ты легко сможешь избежать ошибок молодости, только став глубоким старцем». Молодой человек вдумался в слова мудреца и, поднявшись, поблагодарил его. Он понял, что старый Иаков говорил правду. Чтобы осознать, что ошибка — это ошибка, ее нужно сначала совершить, а потом поразмыслить над ней. Ибо если ошибку распознают до ее совершения, она не может считаться таковой.

Питер легонько сжал руку жены, заговорил на родном языке, возвышенно, как поэт; возможно, это был стих из Талмуда:

— «Имя твое не дано тебе всуе; мудрость твоя — от великой царицы, чье имя ты носишь».

Кофе на плите забулькал. Эстер вскочила, выключила газ.

Обернувшись, бросила на мужа лукавый взгляд, ответила в тон:

— В чем польза мудрости Эсфири, когда супруга мужу кофе не сварила?

Они рассмеялись; душившее Питера волнение спало. Он встал, отложил в сторону сигару.

— Пойдем, пойдем спать, а то мы так и до утра досидим.

— Кофе не будешь?

— Нет. Подождет до утра.

Уже сквозь сон Эстер услышала телефонный звонок. Она села в постели, испуганная. Звонок посреди ночи для нее означал одно — беду. Сердце ее тревожно забилось, она начала трясти Питера.

— Проснись, Питер, телефон.

— Алло, — сонным голосом сказал он, — алло!

В трубке раздался нервный голос Джонни:

— Питер, ты не спишь?

— С кем же ты разговариваешь, если я сплю? — сварливо спросил Питер.

— Уладилось! Все уладилось, мы будем снимать фильм, Питер!

— Ты пьян, пойди и проспись.

— Я был пьян, но сейчас, Питер, я трезв, как судья. Говорю тебе, все улажено!

Остатки сна слетели с Питера.

— Ты не шутишь? — он не мог поверить своим ушам.

— Стал бы я звонить тебе в четыре утра, чтобы пошутить. Теперь можешь спать, старина, жду тебя завтра в восемь на студии, там ты получишь исчерпывающую информацию. — Джонни повесил трубку.

— Джонни! Джонни!

Телефон замолчал.

Питер повернулся к Эстер, в глазах его стояли слезы.

— Ты слышала, что он сказал, этот сумасшедший?

Эстер тоже была взволнована.

— Я все слышала, Питер.

— Ну не чудо ли это? — он расцеловал жену.

— Питер, — счастливо рассмеялась Эстер, — помни о соседях. Не хочешь же ты, чтобы они подумали, что у нас медовый месяц!

11

Было без четверти восемь утра, когда Питер пришел на студию. Джонни сидел за столом и разговаривал с каким-то темноволосым коротышкой. Он никогда раньше не видел этого человека. Тыча пальцем в листы бумаги, Джонни втолковывал что-то незнакомцу и тут увидел Питера. Он вскочил и побежал ему навстречу. Человечек в клетчатом костюме последовал за ним. Джонни радостно улыбался.

— Познакомься, — прокричал он. — Это Эл Сантос.

Мужчины пожали руки. Перед Питером стоял невысокий человек, почерневший от солнца, его крепкие белые зубы сжимали толстую сигару.

— Эл предоставляет нам для съемок свое помещение, Питер.

Питер улыбнулся.

— Я очень рад нашему знакомству, мистер Сантос.

Эл вытащил изо рта сигару, помахал ею в воздухе протестующе.

— Просто Эл. Меня никто не зовет «мистер».

Улыбка Питера стала шире. С такими людьми он чувствовал себя легко и свободно; ему нравились прямота и откровенность без претензий.

— Отлично, Эл. Не могу даже сказать, какая это радостная для меня весть. Твоя студия…

— Кто тебе говорил про студию? — перебил его Джонни.

Питер, доставший было из кармана сигару, чуть не выронил ее.

— У него нет студии? — обратился он почему-то к Джонни.

— Нет.

— А где же мы будем снимать? — Питер был совершенно сбит с толку.

— У него нет студии, но есть собственность, понимаешь? Земля. Прошлой зимой Гриффит при съемках своего фильма обошелся без всякой студии, он говорит, что для стоящей картины это только лучше.

Питер смотрел на Джонни со страхом.

— Но, Джонни, он же снимал свой фильм в Калифорнии, а у нас нет денег, чтобы туда добраться!

— Теперь есть. Эл даст.

Питер повернулся к Сантосу.

— Я ценю твое расположение, Эл, но ты должен знать, что никаких гарантий мы, к сожалению, предоставить не можем.

Сантос изучающе смотрел на стоящего перед ним человека. Сначала от Джо, а затем и от Джонни он узнал, в каком переплете оказался Питер. Эл хорошо понимал, сколь трудно было Питеру сказать то, что он сказал. Питер нравился ему все больше. Да, Джонни прав: с Питером можно иметь дело. Эл успокаивающе улыбнулся.

— У меня есть все гарантии, которые мне нужны. Я давно знаю Джонни, еще когда он был мальчишкой. Он уходил от меня дважды, и оба раза — к тебе. Я думаю, он тебе верит, после твоих слов я понимаю почему.

— Так ты тот самый владелец ярмарки? — догадался Питер.

— Был им когда-то. Я уже давно отошел от дел. — Сантос перевел взгляд на Джонни. — Послушай, мальчик, тебе здесь надо решить кое-какие вопросы с Питером. А я отправлюсь пока в гостиницу, посплю, годы-то мои уже не те.

Всю ночь Сантос проговорил с Джонни и сейчас чувствовал усталость, лицо его выглядело изможденным.

— Конечно, Эл, — отозвался Джонни, — отдохни. Мы заедем за тобой.

— Рад был познакомиться, Питер. Будь спокоен, у вас теперь все в полном порядке.

Питер был тронут.

— Спасибо огромное, Эл, не знаю, как нам благодарить тебя.

Эл махнул рукой.

— Не за что меня благодарить. Много лет я занимался всякими зрелищами, и, честно говоря, надоело сидеть без дела. Луиджи, мой брат, говорит, что я должен отдохнуть. Он говорит, что денег у нас и так более чем достаточно, что настало время пожить в свое удовольствие. Он сам делает неплохое вино, у него растут апельсины, и люди часто приходят в его дом. «Приезжай и ты, живи со мной», — так он говорит мне. Я думаю, он прав. Я старею, уже нет смысла работать как лошадь. Но должен же человек чем-то заниматься, чем-то, что ему интересно. Ваше дело по мне, я вроде его немного знаю. С разными карнавалами и праздниками я объехал всю страну, и везде я видел, как люди идут смотреть фильмы. Это штука стоящая. Когда Джонни рассказал мне о тебе впервые, я так про себя и подумал: «Это штука стоящая». Словом, я решился.

Питер улыбнулся. Он хорошо понимал Эла, а потом, он видел, какими глазами Эл смотрел на Джонни. Его взгляды сказали Питеру больше, чем слова. Да и разговоры старика о деле были, по сути, только предлогом — на самом же деле, Питер хорошо понимал это, Эл включился в игру из-за Джонни.

Сантос улыбнулся в ответ. Ему тоже было ясно, что его внутренние побуждения не составили для Питера тайны. Такое взаимопонимание еще больше сблизило двух мужчин, познакомившихся лишь полчаса назад. Теперь их связывала общая любовь к Джонни. Эл круто повернулся и вышел.

Оставшиеся в офисе трое молча смотрели друг на друга. Наконец Джо шевельнулся, схватил Питера за руку.

— Ну и дела!

— Калифорния, — проговорил Питер задумчиво. Он только сейчас начал постигать смысл происходящего. — Боже, но это же в трех тысячах миль отсюда!

— Какая разница — три тысячи, тридцать тысяч, — все равно здесь у нас ничего не выйдет! — Джонни засмеялся.

— Но как быть с Эстер, с детишками? Не могу я оставить их здесь одних.

— Кто сказал оставить? Мы возьмем их с собой!

— Неплохая идея! — Но тут же облегчение на лице Питера сменилось выражением страха.

— В чем еще дело? — встревожился Джонни.

— Я не подумал об опасности… — начал было Питер.

Джонни обескураженно посмотрел на Джо.

— Какой такой опасности?

— А индейцы? — Питер говорил серьезно.

Раздался дружный хохот, по щекам Джо потекли слезы.

— Он говорит «индейцы»! Не могу! — Смех душил его.

Питер смотрел на своих друзей, как на сумасшедших.

— Не вижу здесь ничего смешного.

Новый взрыв хохота сотряс стены.

В студии упаковывали аппаратуру. Подготовка багажа к отправке должна была занять целую неделю.

После полудня, когда основные хлопоты были уже позади, Джонни отправился в контору Сэма Шарпа. Он прихватил с собой чек на двести долларов, который Сэм прислал с утренней почтой. Джонни собирался вернуть чек и настоять на том, чтобы Крэйг выполнил свои обязательства.

В приемной сидела Джейн.

— О! Вице-президент собственной персоной! Как продвигается картина?

Джонни остановился у стола. Невинный вопрос девушки отозвался в нем болью. Он промолчал. Джейн взглянула на него внимательнее. В ярком свете лампы она вдруг отчетливо увидела, как изменилось лицо Джонни. Они не виделись с того дня, когда вместе катались по парку, и теперь Джейн было грустно видеть его запавшие глаза, морщинки, пролегшие от крыльев носа к уголкам рта. Движимая сочувствием, она встала со стула, взяла руку Джонни в свою.

— Ради Бога, Джонни, прости меня, я не хотела тебя обидеть!

Джонни пожал ей руку.

— Ничего, Джейн, мне следовало быть умнее.

— Но это была и моя вина. Мы просто стремились к разному. Теперь все встало на свои места, давай забудем об этом.

Джонни улыбнулся. «Удивительно, — подумала Джейн, — как радостно и молодо он выглядит, когда улыбается».

— А ты все та же, Джейн, — сказал Джонни.

Девушка улыбнулась в ответ.

— Ты тоже, Джонни. — Голос ее зазвучал по-деловому. — Тебе нужен Сэм?

— Да.

— Проходи, он у себя.

Джонни приоткрыл дверь, увидел Сэма, сидящего за столом.

— Заходи, Джонни, — крикнул Сэм, — заходи, я как раз вспоминал о тебе.

Джонни вошел, они поздоровались. Джонни вытащил чек и, кладя его на стол перед Сэмом, сказал:

— Я пришел вернуть тебе это.

— Подожди, Джонни, подожди. Разве ты забыл, что я вчера сказал: за невыполненную работу я денег не беру.

— Ты свою работу сделал, Сэм. Я могу назвать тебе датуначала съемок. Крэйгу придется выполнить условия нашего договора, хочет он этого или нет.

— То есть вы нашли место для съемок? Вчера я подумал, что нам, извини, крышка.

Джонни усмехнулся.

— Это было вчера, Сэм, а в кино вчерашний день — чепуха. Вчера не считается, Сэм. Сегодня мы опять на коне.

— Крэйгу это не очень понравится, — Сэм довольно ухмыльнулся. — Но я — за. Где вы собираетесь снимать?

— Это секрет, Сэм. Но не от тебя, — голос Джонни понизился. — В Калифорнии.

— Калифорния! — радостно вскрикнул Сэм. — Крэйгу это точно придется не по вкусу!

— Мы выезжаем на следующей неделе. Я сам прослежу за тем, чтобы билеты были доставлены вам вовремя. Поедем вместе.

Сэм взял со стола чек и порвал его на мелкие кусочки.

— Он будет там, — твердо пообещал он, — пусть даже мне придется тащить его за шиворот.

Единственными, кто знал об их отъезде, были Борден и Паппас. Друзья постарались принять все меры к тому, чтобы это событие осталось тайной для чужих. Сотрудники студии и актеры держали язык за зубами.

Эл Сантос был уже в Калифорнии, он обещал к их приезду все подготовить. Эстер собирала вещи, готовила мебель для сдачи на хранение, забрала из школы детей.

Дорис чувствовала себя приподнято. Она запоем читала о Калифорнии все, что могла найти, мечтая стать настоящей калифорнийкой. Собственно говоря, она стала ею на следующий же день после того, как узнала, куда они едут.

За два дня до отъезда на столе Питера в студии зазвонил телефон. Питера рядом не было, трубку снял Джонни. Звонил Борден.

— Питер на месте? — Борден был взволнован.

— Нет, а что? В чем дело, Билл?

— Я только что узнал, что в руки Синдиката попали кое-какие ваши бумаги, сегодня они идут в суд, чтобы возбудить против вас дело.

— Сегодня?!

Оборудование студии было упаковано еще не полностью! Если суд вынесет решение в пользу Синдиката, они ничего не смогут вывезти без лицензии Синдиката!

— Мы уезжаем в пятницу вечером, это же послезавтра! — в голосе Джонни сквозило отчаяние.

— Если суд будет за них, у вас ничего не выйдет, — сказ Борден. — Уезжайте сегодня, если сможете.

Джонни бросил трубку, посмотрел на часы. Было почти одиннадцать. Надо было успеть оповестить сотрудников, погрузить в поезд багаж, помочь Питеру выехать из квартиры и, последнее, но едва ли не самое важное — поменять в кассе билеты на сегодня.

Если они не успеют — это конец.

12

Джонни бросился на поиски Джо — того нигде не было; студия опустела. Лишь стояли ящики с аппаратурой, ожидающие погрузки.

Джонни побежал в кафе на углу. Слава Богу, Джо был там, со стаканом пива в руке. Ему хватило взгляда, чтобы понять, что случилось непредвиденное.

— Что?

— На нас рушится крыша. Быстрее на студию!

Они уже подходили к двери, как вдруг Джо остановился.

— Обожди. — Он вернулся к стойке, допил пиво, догнал друга.

По пути на студию Джонни объяснил ему, в чем дело. Лицо Джо вытянулось.

— Вот оно. Теперь-то мы спеклись окончательно.

— Да, если опоздаем на вечерний поезд.

— Вечерний поезд? Ты рехнулся!

— Мы должны! — упрямо сказал Джонни.

— А вдруг сегодня вечером нет поезда? Или мы не сможем достать билеты? С таким же успехом мы можем броситься в омут, Джонни, они нам не по зубам.

Джонни в упор посмотрел на Джо.

— Ты что, издеваешься надо мной?

Глаза их встретились.

— Конечно, тебе виднее, Джонни. Пойти против Синдиката было моей старой мечтой, и когда ты подбил на это Питера, я был с вами, разве нет? Все лето я проторчал на студии, от тамошних стульев моя задница стала плоской, но я терпел. Сейчас, Джонни, ты замахиваешься на невозможное. Наши шансы — один к миллиону, если не меньше. Даже ты должен это признать. Твое везение кончилось, парень, ты зашел слишком далеко.

Джонни дал ему выговориться, затем холодно спросил:

— Ты издеваешься?

Джо вскочил.

— Нет, — заорал он, — видит Бог, нет! Но когда все это закончится, то знай, я влеплю тебе хороший пинок по седалищу, сукин ты сын!

Джонни потеплел, напряжение отпустило его. Он хлопнул Джо по плечу.

— Если мы выпутаемся, Джо, то я с радостью позволю тебе сделать это. — Он подошел к столу, вытащил из ящика билеты, передал их Джо. — Дуй на станцию, постарайся обменять их на сегодняшние. Не будет до Калифорнии — бери хоть к черту, но сегодня мы должны выехать за пределы штата. А потом уж как-нибудь доберемся. — Джо взял билеты и пошел к выходу. — Сообщи мне, как только что-нибудь выяснишь, — крикнул Джонни ему вдогонку и принялся звонить Питеру.

Ответила Эстер.

— Где Питер?

— Не знаю. — Эстер была удивлена. — Разве он не с тобой?

— Нет.

— Не понимаю. Утром он отправился на студию.

Джонни задумался.

— Что случилось? Что-то не так? — быстро спросила Эстер.

— Случилось. Сегодня вечером нам нужно убраться из города. Ты сможешь это сделать сама?

— Я постараюсь, но как же Питер?

— Буду его искать, но если ты увидишь его первой, скажи, чтобы срочно связался со мной.

— Хорошо. — Эстер положила трубку. Она не стала тратить время на вопросы. Если Джонни говорил так, значит, на то были серьезные причины.

Джонни позвонил в транспортную контору. Там ему пообещали прислать два фургона немедленно. Через час позвонил Джо, сообщил, что поезд есть, но спальные места все раскуплены.

— А сидячие?

— Пока есть.

— Тогда какого черта ты задаешь вопросы?! Бери их. Даже если придется сидеть до самой Калифорнии, мы уедем этим поездом.

— Хорошо, беру и тотчас же еду к тебе.

— Нет! Начинай обзванивать людей, предупреди их! Затем гони домой собираться. Увидимся вечером, в поезде.

Когда последний фургон с аппаратурой отъехал от подъезда студии, зазвонил телефон. «Борден», — подумал Джонни. Он не ошибся.

— Питер не появился?

— Нет.

— Тогда пусть и близко не подходит к студии. Синдикат выиграл дело, они собираются обязать Питера выполнить решение суда прямо сегодня, после обеда.

— Как же я ему сообщу это, если даже не знаю, где он находится? — В Джонни закипало бешенство.

— Не знаю, где он может быть, — сказал Борден. — Когда я увидел его сегодня утром, я подумал, что он идет на студию.

— Где ты его видел? Где?!

— В синагоге, мы ходим в нее каждое утро.

— А, — Джонни был разочарован. Он знал про синагогу, знал и то, что Питер не станет сидеть там весь день.

— Да, Джонни, — услышал он голос Бордена, — я кое-что пронюхал. Кто-то намекнул Синдикату, что вы отъезжаете в пятницу. Не знаю только кто.

— Сволочи, — с горечью сказал Джонни. Затрещал телефон на другом столе. — Билл, прости, кто-то еще звонит, может, это Питер. Я перезвоню тебе позже. — Он положил одну трубку, снял другую.

— Слушаю вас.

Звонил Джо.

— Джонни, я не могу найти Крэйга.

— Забудь его. Я позвоню Шарпу. Давай домой, собирайся.

Шарп был на месте.

— Сэм, нас заложили Синдикату, — сообщил Джонни, — мы сматываем удочки вечерним поездом. Ты знаешь, где Крэйг?

— Не беспокойся, друг, я сам доставлю его на вокзал, — ответил Шарп.

День казался бесконечным. Джонни не мог усидеть на месте. Он курил одну сигарету за другой, в пепельнице высилась гора окурков. Где же Питер? Куда он провалился? Джонни вытащил часы. Четыре, уже четыре! Осталось три часа до отхода поезда. И голове Джонни слова складывались в молитву: «О Питер! Питер! Где бы ты ни был, позвони мне! Позвони Эстер! Позвони кому-нибудь, дай нам знать, где ты!»

Как бы в ответ ему вновь раздался телефонный звонок.

— Питер?! — прокричал Джонни в трубку.

— Он так и не приходил? — это был голос Эстер.

Джонни пнул ногой стул.

— Нет.

— У нас все готово, Джонни. Рабочие вынесли последнюю мебель. Мы уже можем выходить.

— Тогда вот что: поезжайте на вокзал. Там будет Джо, я подойду позже.

— Но Джонни, — ему показалось, что Эстер вот-вот заплачет. — Как же так? Что мы будем делать? Питера нигде нет, может, с ним что-то случилось?

— Прежде всего, прекрати волноваться. — Во что бы то ни стало надо было успокоить Эстер. — Когда Борден встретил его утром в синагоге, с ним все было в порядке.

После долгого молчания Джонни вновь услышал ее голос, полный недоумения.

— Вилли видел его сегодня утром в синагоге?

— Да, и перестань…

— Все, Джонни, все, я совершенно спокойна. Значит, он там. Какая же я безмозглая, что не вспомнила раньше! Сегодня десятая годовщина смерти его отца, он должен быть на поминальной службе!

— Это точно?

— Ну конечно, Джонни. — Эстер облегченно рассмеялась. — Он там! В этой спешке я обо всем позабыла!

— Эстер, ты чудо! А теперь прямо на вокзал, встретимся у поезда!

Питер сидел в первом ряду, глаза его следили за молитвой по книге, губы беззвучно шевелились. Джонни встал напротив.

«Т-с-с-с!» — прошипел он ему. Питер поднял голову в удивлении. Он не ожидал увидеть Джонни здесь. Глаза его были затуманены.

— Джонни! — Питер сделал странное движение рукой над головой.

Джонни не понял.

— Мне нужно срочно поговорить с тобой, — прошептал он.

Молящиеся уже поглядывали на него с возмущением: их раздражал шум, мешавший церемонии.

Питер взял что-то с ближайшего сидения и протянул Джонни. Это была маленькая черная шапочка. Жестом он заставил Джонни надеть ее.

— У тебя голова не покрыта, так не полагается, — зашептал он.

— Выйди на минутку, Питер, это очень срочно.

Питер последовал за ним туда, где они не могли помешать молитве.

— Что?

— Я ищу тебя целый день, почему ты никому не сказал, куда пошел?

— С каких пор человек должен заявлять во всеуслышание, что собрался в синагогу? Я же не спрашиваю тебя, когда ты ходишь в церковь.

Джонни вдруг почувствовал себя разбитым.

— Я не спрашиваю тебя, Питер, почему ты ушел, я только спрашиваю, почему ты никому не сказал о своем уходе. Пойми, нас зажали в тиски, мы должны сегодня вечером унести ноги из города.

— Сегодня вечером?! — Питер был поражен, голос его раскатился по всей синагоге; он виновато оглянулся. — Сегодня вечером? — повторил он уже гораздо тише.

— Да. У Синдиката на руках решение суда, и если они тебя настигнут, то нам конец!

— Господи Всеблагий! — опять вскричал Питер. — Надо известить Эстер!

— Не надо. Я уже предупредил ее. Она будет ждать нас у поезда с детьми.

— А аппаратура?

— Уже отправлена, сегодня в два часа дня.

— Тогда быстрее в офис, мне нужно кое-что забрать оттуда. — Питер выскочил на улицу. Джонни догнал его.

— Тебе нельзя там показываться, вполне возможно, что судебные исполнители уже дожидаются тебя.

Питер упрямо покачал головой.

— У меня в столе остался сценарий!

— Наплюй на него! — закричал Джонни. — Мы едем на вокзал!

Первой их увидела Эстер. Она бросилась им навстречу, обняла мужа, разрыдалась. Питер успокаивал ее, говоря что-то ил идише. Голос его был хриплым и нежным.

Джонни подошел к Джо.

— Все здесь?

— Все, кроме Крэйга, — Джо усмехнулся.

— Хотел бы я знать, что его задержало.

Вдруг позади раздался возглас:

— Джонни! — по платформе бежал Сэм Шарп, за ним едва поспевала Джейн; Шарп с трудом переводил дыхание, обычно красное лицо его было сейчас бледным.

— Где Крэйг? — спросил Джонни.

— Он не едет, Джонни, — Сэм задыхался, — он рассказал Синдикату о ваших планах! Вот почему они наступали вам на пятки.

— Сукин сын! — Неожиданная мысль пришла Джонни в голову — ведь у Синдиката еще была возможность настичь их здесь. — Где он сейчас?

— У меня в офисе.

Джонни дико посмотрел на Шарпа.

— Он же выболтает им и об отъезде! Надо остановить его! — Джонни бросился с платформы.

Шарп успел схватить его за руку.

— Стой, Джонни! Он не выболтает.

— Что может ему помешать?

— Когда он сказал мне, что сделал, я не сдержался и вырубил его, и теперь он валяется без сознания. — Джонни смерил маленького Шарпа недоверчивым взглядом. Крэйг был по крайней мере вдвое крупнее. — Правда, Джонни. Я, ну, толкнул его, а Джейн подставила сзади ногу, ну, он грохнулся на пол, и мы связали его.

— Бельевой веревкой, — вставила Джейн.

Джонни не мог удержаться от смеха. Веселенькое, должно быть, было зрелище! Коротышка и какая-то девчонка повергли наземь кумира театралов!

— Джонни, — совершенно серьезно спросил Шарп, — как ты думаешь, можно ли нам с Джейн поехать с вами? Когда он освободится, начнется черт знает что.

— Безусловно, — едва выговорил Джонни между приступами смеха, — поехали, парочка телохранителей нам теперь не помешает.

За окном была ночь, когда поезд вырвался из пригородов на свободу. Джонни сидел у окна, в стекле отражался его профиль, к нему привалилась Дорис, она задремала. Был десятый час вечера. Дорис пошевелилась, Джонни обнял ее за плечи.

— Устала, ласточка?

— Нет, — сказала девочка сквозь сон.

— Тебе будет удобнее, если ты положишь мне голову на колени.

Дорис так и сделала, почти вытянувшись на сиденье. Она что-то тихонько прошептала.

— Что ты сказала, маленькая?

— Тебе очень понравится Калифорния, дядя Джонни, там чудесно!

На последнем слове она окончательно заснула. Джонни улыбнулся. Чья-то тень легла на него. Он поднял голову. Рядом стоял Питер.

— Она уснула?

Джонни наклонил голову.

— Да.

— Я не ответил на твой вопрос, Джонни.

— Какой вопрос?

— Почему я не сказал вам, куда отправился. Я и сам забыл, что сегодня годовщина смерти отца, и вспомнил об этом, только когда уже вышел из дома.

— Прости, Питер, прости, я в тот момент слишком нервничал, я не хотел тебе грубить.

— Но сейчас-то ты уже успокоился?

— Да.

— Тогда, может быть, все-таки снимешь с головы ермолку? — Питер сиял с головы Джонки маленькую черную шапочку.

Челюсть Джонни отвисла.

— Неужели я целый день проходил в этом? — он указал пальцем на ермолку.

Питер кивнул.

— Где же ты был раньше?

На лице Питера засверкала улыбка.

— Мне было приятно смотреть на тебя, Джонни, ты будто в ней родился.

Через неделю машина несла их по дороге, ведущей на ферму Сантоса. Джонни и Питер сидели рядом с водителем, по обеим сторонам за горизонт уходили ряды апельсиновых деревьев. Приближался перекресток, перед ним стоял невысокий столбик с табличкой.

— Что там написано? — обратился Питер к Джонни. Он по-прежнему отказывался носить очки.

— Голливуд. По-видимому, ферма Сантоса где-то рядом.

— Да, это чуть дальше по дороге, — вставил водитель.

Питер посмотрел по сторонам.

— Калифорния, — произнес он, как показалось Джонни, с отвращением. И забрюзжал себе под нос: — Ни сценария. Обошелся в две с половиной. Ни главного исполнителя. Обошелся в шесть тысяч. М-да. — Он повел носом. Воздух был напоен ароматом цветущих апельсинов. — Фу! — Джонни улыбался, деликатно отвернувшись. Питер понял, что его сосед все слышал. И против воли засмеялся сам. — Так что же я буду снимать? Апельсины?

ИТОГ. 1938. СРЕДА

Я посмотрел на часы: было почти пять. Серый цвет неба сменялся золотистым, отступая перед натиском утреннего солнца. Я повернулся к Дорис.

— Не пора ли тебе немного отдохнуть, ласточка моя?

Глаза ее были обведены темными кругами.

— Я не хочу спать.

— А все-таки тебе лучше прилечь, не может же это продолжаться вечно.

Она посмотрела на меня, на лице мелькнула тень улыбки и тут же пропала.

— Ты, видимо, сам устал, Джонни, — сказала она чуть насмешливо.

Это была старая семейная шутка. Возникла она еще тогда, когда Питер, приходя на студию в самые неурочные часы, постоянно обнаруживал меня там. «Джонни никогда не спит, — говорил он. — Еще бы, ведь у него деньги в банке!»

Я улыбнулся Дорис.

— Так, чуть-чуть. Тебе же действительно надо расслабиться. Положение и так довольно серьезное, не хватало еще, чтобы ты свалилась с ног от переутомления.

Лицо Дорис осветилось слабой улыбкой.

— Хорошо, дядя Джонни, — проговорила она тоненьким голоском пай-девочки. — Только обещай мне, что завтра утром мы увидимся, ладно?

— Сегодня утром, радость моя. — Я привлек ее к себе. — Сегодня, завтра и всегда, если ты только этого захочешь. Пусть только здесь все кончится.

Голос ее отозвался музыкой в моих ушах:

— Никогда в жизни я не хотела ничего другого, Джонни.

Мы поцеловались. Мне нравилось ее целовать, нравилось, когда она своими пальчиками щекотала у меня за ушами, нежно проводила ими по моему затылку. Прикосновения были легкими, однако в них чувствовалась сила старой, долго сдерживаемой страсти. Я ощущал теплую кожу ее лица, тонкий аромат духов, слышал тихое шуршание ее волос под моей рукой.

Дорис сделала шаг назад, окинула меня взглядом с головы до ног, взяла за руку и повела в коридор. Молча помогла мне надеть пальто, проследила за тем, как я надевал шляпу, затем проводила до двери.

Я остановился и, посмотрев на нее, строго сказал:

— Теперь наверх и спать.

Она тихонько засмеялась.

— Джонни, ты — прелесть.

— Не всегда… — строгость удавалась мне плохо, — и если ты…

— Если я не улягусь в кровать, ты меня отшлепаешь, как делал это не раз, помнишь?

— Никогда!

— Да-да, и довольно часто! — Дорис улыбалась, чуть склонив голову набок и озорно поглядывая на меня. — Хорошо, хоть ты размяк чуть-чуть, потому что поужинал, а то бы наверняка отшлепал, злюка. Вот было бы здорово!

Я взял ее за плечи и осторожно развернул лицом к комнате. Подталкивая, довел до лестницы, ведущей на второй этаж, и слегка шлепнул ладонью.

— Придется отколотить тебя палкой за непослушание!

Она молча поднялась по ступенькам, на самом верху повернулась ко мне.

— Никогда не оставляй меня, Джонни!

Горло почему-то перехватило, я молчал. Что-то в звуке ее голоса — то ли одиночество, то ли бесконечное ожидание — пронзило меня. Через мгновение дар речи ко мне вернулся, но странная вещь — я даже не чувствовал, как слова слетают с моих губ, они сами собой излились откуда-то изнутри моего существа, и из них как бы возник мост между нами, мост, который связал нас навеки.

— Никогда больше, сердце мое!

В лице Дорис ничто не изменилось, мне показалось только, что меня обдало теплом, брызнувшим из ее глаз. Мы стояли и смотрели друг на друга. Затем она двинулась к двери в комнату, раскрыла ее и на прощанье послала мне поцелуй. Я помахал ей рукой.

В воздухе стояла приятная прохлада, небо было бездонным, на лепестках цветов бусинками поблескивала роса. Усталость моя улетучилась без следа, как только я вдохнул терпкий утренний воздух. Стрелки часов показывали начало шестого, слишком поздно, чтобы идти домой спать.

В двух кварталах от дома Дорис я остановил такси.

— На студию «Магнум пикчерс», — сказал я шоферу и закурил. Ехать было минут пятнадцать. Расплатившись, я подошел к воротам студии. Увидев меня, из будочки вышел сторож — звонить, значит, не придется. Он, видимо, узнал меня сквозь решетку, шаги его участились. Подбежав, он распахнул створки.

— Мистер Эдж! Вот уж не ожидал увидеть вас так скоро!

— Для меня это тоже сюрприз, я не думал пока возвращаться.

Сторож прикрыл ворота.

— Вам чем-нибудь помочь, мистер Эдж?

— Нет, спасибо. Поднимусь в офис.

Я не спеша шел к административному зданию. Стояла полная тишина, ее нарушал только гулкий звук моих шагов. Видимо, мой ранний приход разбудил птиц: в ветвях послышался веселый щебет. А может, они жаловались друг другу на потревожившего их человека? Я вспомнил, что пичуги всегда начинали перекликаться между собой, когда я рано заявлялся на студию.

Вахтер административного здания уже поджидал меня у входа; в глазах его еще стоял сон. Похоже, что сторож позвонил ему от ворот, предупредил.

— Доброе утро, мистер Эдж.

— Доброе утро. — Я прошел в здание. Вахтер обогнал меня, своим ключом открыл дверь моего кабинета.

— Что-нибудь принести вам, мистер Эдж? Кофе или что-то еще?

— Нет, благодарю.

В воздухе пахло пылью, вахтер это тоже понял, бросился открывать окна.

— Думаю, это вам не помешает, сэр.

Вновь поблагодарив, я отпустил его. Дверь закрылась без звука. Я разделся, повесил пальто и шляпу в небольшой шкаф. Голова немного кружилась, как у пьяного. Вот что значит не поспать ночь.

Между моим кабинетом и кабинетом Гордона была небольшая кухонька: холодильник, буфет, электроплитка. Я вошел туда. На плитке стоял чайник, еще теплый: наверное, вахтер готовил себе кофе. Я раскрыл холодильник, вытащил бутылку имбирного пива, унес к себе. Из ящика достал виски, взял с маленького столика стакан, налил на два пальца спиртного, долил до половины пивом. Сделал глоток — в самый раз. Сделал еще два больших глотка и подошел к распахнутому окну. Солнце уже светило вовсю, и я видел территорию студии вплоть до самой дальней съемочной площадки. Сразу позади административного здания находилось другое, чуть поменьше, там работали сценаристы, а слева и справа от него располагались помещения других отделов. Дальше была площадка номер один. Мне вдруг стало смешно. Площадка номер один! Современное белоснежное здание, с полной противопожарной защитой. Первую площадку мы когда-то строили с Питером своими руками, тогда это скорее был амбар, даже без крыши, и при первых признаках дождя мы растягивали огромное брезентовое полотнище, закрепляя его по углам стен. У нас был даже специально выделенный человек: он сидел где-то наверху и следил за облаками, мы прозвали его часовым погоды. При первых каплях он начинал кричать и махать руками, давая знак, что пора возводить нашу «крышу». Мы вынуждены были медлить с брезентом до самой последней минуты, так как ртутные лампы, к помощи которых мы прибегали в таких случаях, обходились нам весьма недешево. Джо предлагал еще устроить над этим амбаром нечто вроде циркового шатра: им было бы легче манипулировать.

Джо не стало двадцать лет назад, но еще очень многое напоминало мне о нем так живо, что казалось, будто мы расстались только на днях. До сих пор у меня в ушах стоит его оглушительный смех, которым он сопровождал свой рассказ о том, как нам удалось купить землю для киностудии буквально даром. Это был его коронный номер. Я улыбнулся, глядя на расстилающуюся перед окном территорию. Нам не пришлось, честно говоря, заплатить ни цента своих денег.

Это было после того, как я вернулся в Нью-Йорк с копией только что отснятого «Бандита». Питер поехать со мной не мог, решение суда все еще оставалось в силе. Первый просмотр устроили в небольшом зальчике на студии Бордена. Независимые почувствовали себя смелее, как только поняли, что власть Синдиката вот-вот пойдет на убыль. Зал был полон: здесь сидели не только прокатчики из всех крупнейших штатов, но и наши кредиторы, а их было немало. И не знаю, кто был настроен более оптимистично: прокатчики, готовые с руками отхватить нашу картину, или кредиторы, которые уже видели, какой куш они сорвали, ссудив нам когда-то свои денежки.

Не думаю, что кто-нибудь из нас даже в самых смелых мечтах мог предположить такое. За каких-нибудь два часа по окончании фильма прокатчики успели мне насовать более сорока тысяч аванса — всего лишь за право показа нашей картины. Борден, который стоял рядом и которого очередной распаленный киношник теснил в сторону, пробиваясь ко мне со своим чеком, без конца повторял: «Не могу поверить, не могу поверить!»

В полночь я позвонил Питеру. Я был так взволнован, что зубы у меня стучали.

— Мы собрали сорок тысяч долларов! — прокричал я в трубку. Слышно было отвратительно, он переспросил:

— Что? Что ты сказал, Джонни? Как? Сорок тысяч?

— Да! Сорок тысяч! Они влюбились в нашу картину!

Видно, Питер мне не поверил, с очень уж большим сомнением в голосе он спросил:

— А где ты сейчас находишься?

— У Бордена на студии.

— Вилли там?

— Стоит рядом.

— Дай ему трубку!

Я передал трубку Биллу.

— Привет, Питер! — прокричал Борден. — Счастливчик!

Хотя я стоял рядом, слова Питера было невозможно разобрать.

Борден расплывался в улыбке. Он внимательно слушал.

— Нет, нет, Питер! Он не выпил ни капли спиртного за весь вечер. Трезв, как стеклышко! Да, сорок тысяч, я своими глазами видел чеки! — Он вновь отдал трубку мне.

— Ты не поверил мне? — спросил я.

— Мальчик мой, я не верю своим ушам. Сорок тысяч долларов!

— Я переведу тебе деньги утром, Питер.

— Нет, только половину, я должен рассчитаться с Элом. Оставшейся половиной ты оплатишь наши счета в Нью-Йорке.

— Но Питер, так мы опять окажемся на нуле. Где мы возьмем денег на новую картину?

— Расплатившись с долгами, я хоть ночь посплю спокойно. О новой картине начну думать завтра.

— Но как быть с деньгами для студии? Не можем же мы все время вкалывать на ферме? Заплати сейчас половину, Сантос согласится подождать, мы все вернем, ведь картина, похоже, принесет нам четверть миллиона.

— Если так, то мы можем рассчитаться сполна и сейчас.

— Денег придется ждать почти год! — По законам штата мы могли получить деньги не раньше, чем через полгода после запуска картины в прокат. — Что мы будем делать все это время? Сидеть на заднице и ждать? Этого мы не можем себе позволить!

В голосе Питера зазвучала сталь:

— Ты поступишь так, как я сказал. Одна моя спокойная ночь стоит всех твоих высосанных из пальца забот.

Он будто не говорил, а забивал в меня гвозди. Я мог бы встать на голову, пытаясь ему доказать что-то, но делать этого не стал — бесполезно.

— Хорошо, Питер.

Он сразу смягчился.

— Говоришь, им понравился фильм?

— «Понравился» не то слово. Они с ума посходили, особенно когда началась перестрелка Бандита и шерифа в спальне особняка.

Я знал, что Питеру будет приятно услышать это: мысль устроить перестрелку в спальне, а не в кабаке, как следовало бы по сценарию, принадлежала ему. У нас просто не было средств, чтобы в точности воссоздать подобную сцену.

Раздался его довольный смех:

— Я же говорил, что это будет впечатляющее зрелище!

Меня умилила его напыщенность.

— Ты оказался абсолютно прав, Питер!

— И сидеть полтора часа им было не в тягость? — тот же заносчивый смешок.

— Что ты, они завыли от разочарования, когда фильм кончился. Не поверишь, Питер, они стояли и хлопали в ладоши, стояли и хлопали. Надо было это видеть!

В трубке послышался еще чей-то голос, я не разобрал слов, потом опять заговорил Питер:

— Прости, я только сказал Эстер, что, оказывается, им и семи роликов было слишком мало.

Я только хмыкнул: уж кто-кто, а я-то помнил, как он размахивал руками, крича, что не найдется человека, готового высидеть шесть роликов.

— Джонни, Эстер спрашивает, кто оплачивает этот разговор.

Мы с Борденом переглянулись с улыбкой.

— Ну конечно, я. Неужели ты думаешь, что я хотел обрадовать тебя за твои же деньги?

Питер, похоже, что-то соображал.

— Мы болтаем уже почти двадцать минут, — услышал я. — Сто долларов за телефонный звонок! Всего хорошего, Джонни!

— Но Питер… — мне оставалось только положить трубку.

Борден, ухмыляясь, пожал плечами, и мы прошли с ним в главный зал студии. Там по-прежнему толпился народ, все о чем-то болтали, и воздух был сизым от табачного дыма.

Почти все независимые продюсеры сочли своим долгом явиться к нам на просмотр. Когда мы вошли, один из них говорил другому:

— Вот тебе и подтверждение. Дни двухроликовых лент сочтены, надо вырабатывать новую стратегию.

— Возможно, Сэм, возможно, — раздалось в ответ. — Но большие фильмы требуют простора. Где ты думаешь снимать их? В Нью-Йорке этим можно заниматься всего три месяца в году. Успеешь отстрелять от силы пять фильмов. А что делать в оставшееся время? Валять дурака?

— Ну, наверное, надо найти такое место, где сезон мог бы длиться дольше.

— Все это весьма проблематично. Где это место, скажи мне, где? Ведь не у каждого из нас есть друзья в Калифорнии, как у Кесслера.

Тут-то и сработал пусковой механизм в моей голове. Я мог разом ответить на все их вопросы.

— Почему бы и нет, джентльмены? — громко спросил я присутствующих, протиснувшись в центр. — Почему бы всем вам не отправиться в Калифорнию?

Вокруг себя я увидел десятки лиц, на них читались все оттенки изумления: от восторженной озабоченности до снисходительного удивления.

— Объяснитесь, пожалуйста! — крикнул кто-то.

Я выдержал намеренно долгую паузу — хотел, чтобы слова мои прозвучали как можно внушительнее, — и, понизив голос, заговорил:

— Люди, работающие в «Магнуме», джентльмены, наделены достаточной проницательностью для того, чтобы понять, какое значение для будущего кинобизнеса имеет только что просмотренная вами картина. Примите во внимание также и то, что Питер Кесслер полон глубокой благодарности к своим друзьям, протянувшим ему руку помощи в самый критический для него момент. И вот, джентльмены, — я еще более понизил голос, и все придвинулись ближе ко мне, — Питер Кесслер только что уведомил меня по телефону, чтобы я от его имени предложил всем вам воспользоваться теми блестящими возможностями, которые позволили нам снять наш фильм. Приглашаю вас в Калифорнию! Подумайте, джентльмены, подумайте об этом! — Я почувствовал себя зазывалой на ярмарке. — Вы будете снимать пятьдесят две недели в году, над вашими головами будет голубое небо и сияющее солнце, а уж места там хватит для любой картины! — Я перевел дух и продолжал: — «Магнум» располагает опционом^[1] на тысячу акров земли в Голливуде. Такой площади хватит на сотню студий. Когда туда переехали Ласки, Голдуин и Лэммл, у Питера появилась мысль собрать там всех независимых продюсеров и превратить Голливуд в киностолицу мира! Я уполномочен предложить вам следующее. В благодарность за вашу помощь и вашу доброту Питер Кесслер готов передать вам свой опцион на любое необходимое вам количество земли, причем по той цене, что она обошлась и ему — сто долларов за акр. — В зале стояла полная тишина. — И это не значит, джентльмены, что вы будете покупать кота в мешке: вы получите опцион на свои акры, а затем сможете детально ознакомиться с участком, у вас будет право выбора земли. Кто первый платит деньги, тот первый и выбирает, так что торопитесь, джентльмены. Если участок вас не удовлетворит, вы получите свои деньги назад.

Борден был поражен не менее других.

— Ты мне об этом не говорил!

— Извини, Билл, Питер просил меня молчать, пока все не встанет на свои места. Только что я получил от него добро.

— А как быть с нашими студиями здесь? В них тоже вложено немало средств!

— Вы их можете использовать для съемок короткометражек и иной дребедени, как и раньше. Но на большие съемки солидных вещей вам придется приезжать в Голливуд. Насколько велика нью-йоркская студия? Поместится на ней стадо в сотню голов, которое вы видели в «Бандите»? Или группа всадников? То-то. Здесь кругом одни только ограничения: в пространстве, во времени, в возможностях, наконец.

Я-таки произвел на них впечатление — это было видно по их лицам. Только одно маленькое «но» тревожило меня: если кому-нибудь придет в голову спросить, где Питер нашел деньги на покупку опциона — я пропал. Однако все сошло, помог Борден: он клюнул первым. Вытащив из кармана ручку, он выписал чек со словами:

— Я беру пятьдесят акров.

Уже через час я продал землю, которой у нас и в помине не было, на сумму в шестьдесят тысяч долларов. За Борденом сразу же выстроилась очередь желающих, и каждый боялся опоздать. Мошенничество удалось мне настолько просто, что я сам испугался.

В три ночи я снова говорил с Питером, на этот раз из номера гостиницы, когда рядом уже никого не было. Зато комната, где был Питер, не пустовала: я слышал чьи-то взволнованные голоса.

— Питер, это я, Джонни.

— Не стоило звонить еще раз, это слишком дорого.

— К дьяволу «дорого»! Я должен поговорить с тобой. Только что я продал на шестьдесят тысяч голливудской земли, и тебе теперь нужно срочно найти ее!

— Боже, Джонни, ты в своем уме? Ты хочешь, чтобы мы оказались за решеткой?

— Успокойся, — холодно сказал я. — Я был вынужден это сделать. Эти сосунки просто стонали от желания побыстрее очутиться в Калифорнии, так уж пусть лучше нам что-то перепадет, чем акулам-землеторговцам. Почем у нас там идет акр земли?

— Почем?! Откуда мне знать! — Питер был вне себя.

— Успокойся, — повторил я, — и пойди спроси Эла, если он рядом.

Через минуту-другую я услышал:

— Эл говорит, около двадцати пяти долларов.

Дыхание перехватило, я глубоко вздохнул. Спасены!

— Купи тысячу акров. Это обойдется в двадцать пять тысяч долларов. Я продал шестьсот, за сто долларов акр, у нас останется чистыми тридцать пять тысяч, хватит и на съемки, и на строительство студии.

В трубке разлилось молчание. Когда Питер заговорил, я поразился его голосу — не знай я Питера так хорошо, я бы сказал, что он в панике.

— Джонни, — он говорил с придыханием, — ты мошенник. Но какой же ты молодец!

Я повернулся спиной к окну, не спеша вернулся за стол, допил виски. Да, все это было так давно… И тем не менее, мне казалось, что только вчера, пошатываясь от счастья, я вышел из студии Бордена. Голливуд был основан на мошенничестве, на нем же он и вырос, и по сей день мало что в этом смысле изменилось. Просто те, давнишние мошенники и плуты были гораздо безобиднее сегодняшних. В прошлом люди действовали хитростью по необходимости, их толкала к этому сама жизнь; теперешних же гнала вперед жадность. В наши дни киношная братия кормилась не только за счет друг друга — полем ее деятельности был весь мир.

На меня наваливалась усталость. Веки тяжелели, да я, признаться, и не очень сопротивлялся сну. Ведь организму требуется отдых. Я заснул сидя.

Чьи-то голоса обманчиво звучали в этом неверном сне. Поворочав головой, я попытался отогнать их, но неудачно. Не оставалось ничего другого, как проснуться. Тело затекло, мышцы повиновались с трудом. Я потянулся, и взгляд мой упал на часы, стоявшие на столе: половина четвертого пополудни. Черт, неужели я проспал весь день? Я поднялся, прошел в кухоньку, повернул кран и стал пригоршнями бросать в лицо холодную воду. Это помогло. Вытираясь полотенцем перед зеркалом, я заметил, что не мешало бы побриться. Бритвы я с собой не взял, надо было идти к парикмахеру. Но когда я подошел к двери, из-за стены донесся голос Гордона.

— Извини меня, Ларри, — услышал я, — но мне трудно с этим согласиться. В конце концов мы с Джонни договаривались, что я буду отвечать за весь производственный цикл. Если поступить так, как ты предлагаешь, то это приведет только к дублированию обязанностей и полной неразберихе, ничего более.

Бритье откладывалось. Мне нужно было знать, что такое происходит в кабинете Гордона. Толкнув дверь, я вошел. Гордон сидел за своим столом с красным и злым лицом. Напротив него расположились Ронсен и Дэйв Рот, первый выглядел непроницаемо, как обычно, зато Рот напоминал кота, которому удалось наконец поймать когтями канарейку.

Их головы повернулись в мою сторону, и на лице Гордона обозначилось явное облегчение. Ронсен не смог скрыть досады, а Рот был определенно напуган. Я широко улыбнулся.

— Что с вами, парни? Поспать не дадите. — Троица даже не шевельнулась. Я протянул руку Гордону. — Привет, старина, рад тебя видеть.

Гордон мне подыграл, ни голосом, ни поведением он не дал понять своим собеседникам, что мы уже виделись.

— Что ты здесь делаешь? — пожав мне руку, сказал он. — Я был уверен, что ты еще в Нью-Йорке.

— Приехал ночью. Хотел повидаться с Питером. — Я повернулся к Ронсену. — Не ожидал увидеть тебя здесь, Ларри.

Ронсен смотрел на меня долгим изучающим взглядом. Если он надеялся таким образом выяснить, что мне известно, вряд ли он в этом преуспел: лицо мое было столь же скучно и невыразительно, как и его.

— После твоего отлета, Джонни, появились некоторые обстоятельства. Я подумал, что лучше бы тебе узнать о них, и вылетел следом.

— Что за обстоятельства? — почти искренне спросил я.

— Позвонил Стэнли Фарбер, — Ронсен мямлил; я понял, что мое неожиданное появление пробило брешь даже в его прославленной невозмутимости. — Он советует поставить Рота ответственным за производство наших лучших картин. За это он гарантирует прокат наших фильмов по всему Западу и, кроме того, предлагает заем в миллион долларов.

Я счел необходимым удостоить наконец своим вниманием и Рота, и чуть повернул в его сторону голову. Но обращался я по-прежнему к Ронсену.

— Я знаком со Стэнли. За миллион долларов он наверняка захочет от нас еще чего-то. Ему мало, чтобы его протеже, — кивок в сторону Рота, — стоял во главе производства.

Я видел, что Дэйв смутился под моим взглядом. Ронсен между тем закончил:

— Ну, конечно, нам придется отдать ему часть наших акций в качестве залога. Не думаешь же ты, что кто-то ссудит такую сумму без достаточных гарантий?

Молчание. Рот начинал бледнеть, все сильнее и сильнее. Его напряжение передалось и Ронсену.

— Неплохая идея, не правда ли? — сказал он крикливо.

Не спеша я развернулся к нему, глаза его за толстыми стеклами очков яростно, если не злобно, посверкивали. Сейчас он как никогда напоминал мне большого круглоголового тигра, готовящегося к прыжку.

— Не знаю, на знаю, Ларри, — сказал я, скрестившись с ним взглядом. — Нужно подумать, все-таки миллион долларов.

Ронсену очень хотелось, чтобы я согласился, он начал наседать.

— В том-то и дело, Джонни, — от нетерпения он даже задвигал ногами, — ответ нужно дать немедленно. Фарбер ждать не станет.

— Звучит заманчиво, — сухо сказал я, — но если мы заглотнем эту наживку, то окажемся у него на крючке. Что-нибудь не сработает, и нам уже не выбраться. Дэйв зарекомендовал себя здесь неплохо, я знаю, он грамотно управляется с кинотеатрами. Но при всем моем уважении к нему, Ларри, должен заметить, что ему ни разу не приходилось иметь дело с производством. А что, если он не потянет? С другими такое случалось, может случиться и с ним. — Я посмотрел на Рота — лицо его стало белым; я ободряюще улыбнулся ему. — Не хочу тебя обидеть, Дэйв, но это бизнес, и, прежде чем заняться им, не мешает набраться опыта, чтобы знать, что к чему. Безусловно, Ларри желает добра всем нам, но мне еще нужно подумать. Может быть, продолжим этот разговор завтра?

Своими словами я дал понять Ларри, как мало для меня значат его рассуждения, а Дэйву — какого я мнения о его квалификации. Дискуссия закончилась.

Краем глаза я заметил, что Ларри взбешен, но когда я повернулся к нему, он успел уже овладеть собой. Мы вежливо улыбнулись друг другу.

— Если выкроишь время, — сказал я ему, — я бы хотел поговорить с тобой. Только вот пойду побреюсь.

— Конечно, Джонни, — ответил он проникновенно, — позвони мне, как вернешься.

Уже от двери я посмотрел на троицу. Гордон, сидевший чуть позади славной парочки, подмигнул мне.

— Пока, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Вернувшись, я увидел ожидавшего меня Гордона. Настроение у меня было превосходное — вот что значит бритва в умелых руках и горячее полотенце!

— В чем дело? У тебя какой-то странный вид. — Мой вопрос вызвал у Гордона поток ругательств. — Похоже ты не слишком высокого мнения о нашем почтенном председателе Правления, — добавил я.

Гордон покраснел.

— Да неужто, будь он проклят, ему мало председательствовать на заседаниях?! Какого черта он сует свой крысиный нос в дела студии? Лазит повсюду и гадит!

— Легче, легче, — проговорил я, усаживаясь за стол и закуривая. — Не забывай, ведь в кинобизнесе он ничего не смыслит. Ты же знаешь, что он из себя представляет: жадный нувориш, который увидел, что на фильмах можно растолстеть еще больше. А когда он понял, что делать дело — это не то, что жрать клубнику со сливками, он забеспокоился — вот и рыскает по темным углам, стараясь защитить свои денежки.

Мое спокойствие подействовало на Гордона благотворно, он утих.

— Так ты принял решение? — спросил он меня.

— Да, принял. Буду настаивать на своем, а Ларри пусть бьется головой об стену. Когда устанет, прекратит.

— Он упрям как осел. Что, если он будет подыгрывать Фарберу?

Я молчал. Если бы Ларри продолжал настаивать на своем, то есть на Фарберовом решении, я не смог бы долго сопротивляться, а это значило бы, что мне пришел конец. Ну и черт с ним! Может, это было бы и к лучшему. После тридцати лет работы я был достаточно обеспечен, чтобы позволить себе плюнуть на все. Но если бы дело было только в этом. Большая и лучшая часть моей жизни была отдана делу, и я не мог так просто взять и уйти.

— Не будет, — ответил я наконец. — Побоится.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Гордон направился к двери. Я смотрел ему вслед и думал: «Для этого мне нужна твоя помощь, один я не смогу». Но я не сказал ни слова. Зазвонил телефон.

— Где ты пропал? — это была Дорис. — Я обзвонила всех!

— Заснул за столом, — сказал я виновато. — Сразу от тебя направился сюда и заснул. Как Питер?

— Доктор только что ушел. Папа спит. Доктор сказал, что он вроде бы поправляется.

— Рад. А Эстер?

— Мама рядом, она хочет поговорить с тобой.

— Давай ее.

Трубка перешла из рук в руки, и я услышал Эстер. Господи, до чего изменился ее голос! Я не узнавал его! Он всегда звучал молодо и уверенно, но сейчас со мной говорила древняя старуха.

— Джонни? — казалось, что она не знает, отвечу я ей или нет.

— Да, Эстер. — В трубке слышалось только ее дыхание, потом я вновь услышал сомневающийся голос:

— Как хорошо, что ты приехал. Это так много для меня значит, Джонни, а для Питера еще больше, когда он об этом узнает.

Что-то было не так. Мне хотелось закричать: «Это я, Джонни, я же не чужой, мы прожили вместе тридцать лет, не бойся меня, Эстер!» Но сказать этого я не смог, только:

— Я не мог не приехать. Вы оба для меня слишком дорога. — И, поколебавшись: — Очень жаль Марка.

Голос Эстер изменился, стал прежним, как будто она наконец меня узнала. И все же это был голос человека, который повидал на своем веку немало горя.

— На все воля Божия, Джонни, люди тут бессильны. Нам остается только надеяться, чтобы Питер… — она не закончила, голос ее сорвался, но рыдания я не услышал.

— Эстер!

Мне казалось, что я так и вижу ее — как она пытается собраться с силами, сдержать слезы, готовые уже потечь из глаз.

— Да, Джонни.

— Ты не должна плакать, у тебя нет на это времени, — я чувствовал себя дураком. Кто я был такой, чтобы говорить ей это? Она потеряла сына. — Тебе нужно поставить Питера на ноги.

— Да, Джонни, — голос ее звучал глухо. —Я должна поставить его на ноги, чтобы он отслужил заупокойную службу по нашему сыну. Мы должны вместе выполнить обряд.

По этому обряду в доме закрывались все зеркала и картины, а члены семьи в течение недели могли сидеть — только на полу или на невысоких ящичках.

— Нет, Эстер, нет. Не только для того, чтобы выполнить обряд. Но и для того, чтобы продолжать жить.

— Ты прав, Джонни, чтобы продолжать жить. — Эстер повторила мои слова равнодушно и покорно, как бы разговаривая сама с собой.

— Это уже лучше, так ты больше похожа на себя, какой я тебя помню.

— Так ли, Джонни? Теперь я совсем старая. Случившееся изнурило меня, теперь я боюсь.

— Ничего, Эстер, все наладится и будет как прежде.

Мы обменялись еще парой фраз, и разговор закончился. Напоследок только она сказала, печально и тихо:

— Никогда не бывает как прежде, Джонни.

Моя сигарета в пепельнице превратилась в пепел. Не знаю, сколько я просидел так, уставившись на телефон. Я знал Марка с тех пор, как он только-только научился ходить. Как быстро стирается в памяти все то, что не нравилось или раздражало в человеке, после того, как его уже нет. Марк был мне глубоко неприятен, но когда я вспоминал о Малыше, антипатия исчезала. Как он любил ездить у меня на плечах, дергая за волосы и весело хохоча!

Вдруг заболела нога. Моя нога. Хотя это был всего-навсего протез. Сама нога осталась где-то во Франции, в прошлом, но боли все донимали меня. Ныла культя — я не снимал протез уже в течение трех дней. Я ослабил ремень на брюках, откинулся в кресле, расстегнул опоясывавший меня пояс, на котором крепился протез. Затем расстегнул ремешки, стягивавшие бедро и культю. Моя подпорка с глухим стуком упала на пол. Я стал массировать натруженное покрасневшее место. Массажу меня научили еще в госпитале. Кровь побежала по сосудам быстрее, унося боль. Я продолжал плавные движения руками.

Распахнулась дверь — это был Ронсен. Пружинящей походкой он подошел к столу и стал рассматривать меня своими блестящими глазками сквозь броню стекол.

— Джонни, — сказал он своим странным голосом, — я насчет Фарбера. Не могли бы мы…

Я поднял на него глаза, не в силах сосредоточиться. Рука, поглаживавшая культю, начала дрожать.

Будь он проклят! Неужели не мог подождать, пока я его позову?

Я согласился с ним еще до того, как он закончил, еще не зная, что он скажет. Я был готов на все, лишь бы быстрее остаться одному, лишь бы он убрался. Видеть его не могу здесь — такого здорового, уверенного в себе, спокойного.

Столь быстрой победы он не ожидал, глаза его даже сузились от удивления. Быстро повернувшись, он вышел, как бы опасаясь, что я передумаю.

Трясущимися пальцами я неловко пытался застегнуть пояс. Никак не удавалось подтянуть его, на языке вертелись ругательства.

До чего же беспомощным я себя чувствовал.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1917

1

Джонни вышел из аппаратной в коридор, щурясь от яркого света электрических ламп. Закурил. К нему приблизился мужчина.

— Можно начинать монтаж, Джонни?

Джонни бросил спичку в урну.

— Конечно, Ирвинг, приступайте.

— По-моему, получилось неплохо. Когда Вильсон принимает присягу… Хорошие кадры, правда? — У мужчины был довольный вид.

— Отличные, Ирвинг. — Они вместе зашагали по коридору. — И давайте сразу же ленту в кинотеатры, с этим роликом новостей мы обставим всех!

Не прошло и трех часов с той минуты, как Вудро Вильсон, избранный президентом страны на второй срок, принял присягу. Для того, чтобы доставить пленку на студию вовремя, Джонни нанял самолет. Это обошлось ему недешево, но, по его расчетам, он опередил своих конкурентов, воспользовавшихся поездом, по крайней мере на шесть часов, а это означало, что уже сегодня вечером ролик увидят тысячи зрителей. Он-таки утер нос коллегам!

Ирвинг Бэннон отвечал за выпуск новостей. Это был коренастый, плотный, черноволосый человек, прежде работавший оператором. Джонни, однако, подыскал ему новое занятие. Он понравился Джонни тем, что проявил себя профессионалом в своей области. Перед съемками он никогда не суетился, не требовал себе суперусловий. Единственное, что ему требовалось, — это хорошее освещение. Тогда он творил чудеса. Этот невысокий человек просто кипел энергией. Словом, он понравился Джонни.

Коридор был длинным, и, стараясь не отставать, Ирвингу приходилось делать два шага там, где Джонни хватало одного.

— Я только что получил из Англии материал о военных действиях, Джонни, — обливаясь потом от быстрой ходьбы, проговорил он, — не хочешь взглянуть?

Они уже дошли до дверей кабинета; Джонни замедлил шаг.

— Не сегодня, Ирвинг, я слишком занят. Давай-ка завтра утром.

— Отлично. — Ирвинг развернулся и засеменил по коридору в обратную сторону. Джонни стоял и улыбался. Бэннон знал свое дело, Джонни мог ему довериться полностью. Ведь именно благодаря Бэннону новости «Магнума» считались самыми оперативными. Джонни вошел в кабинет.

Навстречу ему поднялась Джейн.

— Ну, что с хроникой, Джонни?

— Порядок. Полный порядок. Ирвинг потрудился на славу. — Он прошел через комнату и уселся за столом. — Ты заказала разговор с Питером?

Джейн кивнула, затем взяла у себя со стола какие-то бумаги и положила их перед Джонни.

— Просмотри их, — сказала она, деля кучу бумаг на две части, — а эти нужно подписать.

Он посмотрел на нее, усмехнувшись, и спросил шутливо:

— Что-нибудь еще, шеф?

— Да, — серьезно ответила Джейн. — В двенадцать сюда придет Паппас, а потом, в час, ты идешь с Дорис обедать.

Джонни вытянул вперед руку с часами.

— Ого, уже почти полдень! Нужно покончить с делами до прихода Джорджа. А тебе отлично подошла бы роль надсмотрщика за рабами, Джейн. — В голосе Джонни зазвучали жалобные нотки.

Джейн замахнулась на него пресс-папье.

— Кто-то же должен быть здесь надзирателем, — с негодованием, правда, хорошо наигранным, сказала она, — в противном случае, ты будешь разорен.

Джонни стал разбирать бумаги, лежащие перед ним: в основном это были контракты с прокатчиками. Он терпеть не мог заниматься этой скукотищей. Конечно, Джейн права, у него самого никогда не дошли бы до этих бумажонок руки. С тяжелым вздохом он взялся за перо и начал проставлять свою подпись.

За прошедшие пять лет Джонни приобрел солидность, хотя остался таким же стройным и подтянутым, только из глаз его ушли напряжение и непримиримость. Дела «Магнума» шли хорошо, студия в Калифорнии процветала. За производство отвечал Питер, он же принимал наиболее ответственные решения. Джонни работал в паре с Джо. Питер определял политику, они с Джо претворяли ее в жизнь. Все трое хорошо ладили друг с другом, результаты их работы подтверждали это: продукция «Магнума» считалась одной из лучших.

Джонни руководил работой нью-йоркского отделения. Он не ошибся, когда говорил, что основная деятельность будет протекать в Калифорнии, а за Нью-Йорком сохранится роль главного распределителя продукции, этакого диспетчерского центра, правда, обязанного к тому же выпускать короткометражки и ролики новостей. Неожиданная победа Уильяма Фокса, выигравшего в 1912 году судебное дело против Синдиката и вынудившего, по сути, Синдикат передать кинопроизводство в руки независимых продюсеров, послужила хорошим стимулом к дальнейшему развитию. А после нее были и другие победы, и теперь судьба Синдиката решалась в Федеральном суде. Все шло к тому, чтобы суд принял решение о его роспуске.

Питера отпустить его в Нью-Йорк и вновь открыть там студию.

Когда они узнали, что Фокс выиграл дело, Джонни убедил Джейн в то время работала со сценариями, и когда Джонни спросил ее, не хочет ли она отправиться вместе с ним, она ответила согласием. К ним присоединился и Сэм Шарп — в качестве администратора. Он проработал с ними до осени прошлого года, а затем вернулся к своей прежней деятельности антрепренера.

— Вокруг бродят таланты, — сказал он, объясняя свое решение Питеру, — а защищать их интересы некому. И потом, это дело мне по душе, я чувствую, что его-то мне и не хватает.

Питер понял Шарпа.

— Ну, что же, Сэм, — сказал он, — я ничего не имею против. Для начала я переговорю с нашими людьми, скажу им, что; лучшего агента, чем ты, им не найти.

Сэм только улыбнулся.

— Уже сделано, Питер. Мы с ними уже договорились.

— Ну, тогда поздравляю. Когда думаешь приступить к работе?

— Прямо сейчас. Неплохо бы нам обсудить контракт с Купер — думаю, девчонка заработала новый оклад, ее последняя картина принесла вам неплохой барыш.

От удивления Питер раскрыл рот.

— Ну и ну, оказывается, я пригрел грабителя, — он улыбнулся.

«Бандит» появился на Бродвее в начале 1912 года. Тогда это был один из первых «длинных» художественных фильмов. Билеты шли по доллару, успех фильма не вызывал сомнений, но даже Джонни не был готов к тому, что произойдет.

К полудню, за два часа до начала первого сеанса, у кассы начала выстраиваться очередь, через короткое время растянувшаяся на целый квартал. Тротуары были запружены людьми, прохожим не оставалось ничего иного, как пробираться по бровке или по водосточным желобам. Начиналось столпотворение. Какой-то обыватель, выглянувший из окна, усмотрел в происходящем угрозу общественному порядку и вызвал полицию. Наряд прибыл тут же, готовый пустить в ход свои дубинки. Управляющий кинотеатра в ужасе рвал на себе волосы. Выбежав на улицу, он пытался втолковать полицейскому капитану, что здесь собрались люди, движимые лишь желанием увидеть фильм. Краснорожий и седовласый здоровяк-капитан снял фуражку и в задумчивости поскреб козырьком затылок.

— Разрази меня гром, — проговорил он с леденящим душу ирландским акцентом, — дожить до того, чтобы увидеть такую давку в кино! — Он окинул взглядом толпу, придвинулся к управляющему. — Это не годится, они перекрывают движение. Вам надо что-то предпринять.

— Но что я могу?! Сеанс начнется только через два часа! — управляющий в отчаянии повернулся к Джонни.

— Открывай двери и запускай, — улыбнувшись, распорядился Джонни.

Бедняга управляющий был сбит с толку.

— А что же я буду делать через два часа?

— Если вы не уберете их с улицы, — вмешался капитан, — то делать вам и вправду будет уже нечего. Сеанс не состоится, прикажу очистить улицу.

Управляющий только всплеснул руками.

— Вот что, — быстро повторил Джонни, — открывай двери и запускай народ, а через два часа прокрутишь фильм еще раз. А потом еще и еще, до тех пор, пока желающие посмотреть не иссякнут.

— Но все же перепутается, если придется впускать их в середине картины, — запротестовал управляющий.

— Не волнуйся, те, кто в конце концов просмотрят ее целиком, уйдут. Мы же делаем так с короткометражками.

Управляющий с надеждой перевел глаза на капитана полиции. Тот только покачал головой. Управляющий повернулся и обреченно направился к кассе, постучал в окошко. Дверца открылась. Управляющий послал полицейскому последний умоляющий взгляд, но тот был непреклонен.

— Начинайте продажу, — убитым голосом проговорил управляющий в окошко.

Очередь услышала эти слова, и двое полицейских, стоявшие у кассы, оказались сметены могучим натиском. Сквозь массу человеческих тел управляющий пробился к Джонни, вид его вызывал жалость: на пиджаке ни одной пуговицы, цветок из петлицы растоптан толпой, воротничок рубашки задран вверх, конец чудом не удушившего его галстука болтается через плечо.

— Кто-нибудь видел подобное? — хриплым шепотом спросил он. — Непрерывный показ! Да это карусель какая-то!

Это и в самом деле была карусель. «Магнум» начал набирать обороты. Но все только начиналось. За «Магнумом» последовали другие компании, другие картины. В том же году, чуть позже, Адольф Цукер привез в Нью-Йорк широко разрекламированную «Королеву Елизавету», основав затем компанию «Прославленные актеры».

В 1913 году на экраны сразу после «Камо грядеши?» вышел фильм компании Карла Лэммла «Юниверсал» «Переселение душ», а за ним картина Джесси Ласки и Де Милля «Муж своей жены» с Дастином Фарнумом в главной роли. Поток новых лент нарастал. Первый настоящий кинотеатр, «Нью-Йорк Стрэнд», открылся в 1914 году. В том же году Мак Сеннет выпустил на экраны «Разбитые грезы Тилли», где снялись Чарли Чаплин и Мари Дресслер, а следующий год принес «Рождение нации» Гриффита и «Свалять дурака» Уильяма Фокса с блистательной Тедой Барой.

У всех на слуху были названия компаний: «Парамаунт пикчерз», «Метро», «Прославленные актеры», «Витаграф». Зрители уже узнавали на экранах своих любимцев Мэри Пикфорд, Чарли Чаплина, Клару Кимбэл Янг, Дугласа Фэрбанкса, Теду Бару. За эти имена ухватились газеты, тиражи их стремительно рванули вверх, репортеры ловили каждое слово, фиксировали каждый шаг знаменитостей.

Кино покорило Америку, новый вид развлечений шел в гору невиданными темпами. Были, конечно, и просчеты, были жестокие схватки между конкурентами, велась настоящая охота за «звездами». Компания платила «звезде» бешеные деньги только для того, чтобы на следующее утро узнать, что другие перехватили ее из-под носа, пообещав уж совсем фантастическую сумму. Контракты подписывались и рвались в один день, но бизнес шел своим чередом, дело крепло.

Однажды Джонни сказал Питеру, то ли в шутку, то ли всерьез:

— Наконец-то у людей появился по-настоящему их театр, все эти картины они могут считать своими, ведь сделали их они.

Правоту его подтверждали очереди к кассам, очереди, пересекшие всю Америку.

2

Джонни отодвинул бумаги, посмотрел на часы: до полудня оставались минуты.

— Как там разговор с Питером, Джейн? Поторопи-ка телефонисток, мне нужно успеть переговорить с ним до прихода Джорджа.

Джейн начала крутить телефонный диск, говорить что-то в трубку. Джонни выпрямился, потянулся до хруста, подошел к окну. Шел затяжной мелкий дождь, мостовые были в лужах. Джонни стоял и смотрел, как по стеклу ползли, набухая, капли.

Последние несколько лет Джордж преуспевал. У него было девять кинотеатров, и он не собирался на этом останавливаться. Как-то он пришел к Джонни с предложением о совместной покупке еще десяти кинотеатров в Нью-Йорке. Он сделает это сам, объяснил Джордж в своей спокойной, мягкой манере, только нужно помочь ему деньгами, а продавца он уже нашел. Здания, разбросанные по всему городу, были еще крепкими, особого ремонта не требовали и располагались в довольно людных местах. Продавец рассчитывал получить за них четверть миллиона. Половину этой суммы Джордж имел, и если бы «Магнум» добавил другую половину… Словом, они были бы партнерами на равных, а все хлопоты по ведению дел взял бы на себя он, Джордж.

Джонни тщательно обдумал эту идею и в конце концов решил, что сможет убедить Питера в правильности такого шага. У Бордена, Фокса и Цукера были свои кинотеатры, и Джонни знал, какую выгоду от этого они имели. Для демонстрации своей продукции они выбирали лучшее время: конец недели, когда люди изнывают в городе от скуки, и лучшие часы, когда улицы полны фланирующей публикой. И уж, конечно, цены на эти сеансы сильно отличались от будничных. Если такой вид деятельности был столь прибыльным для конкурентов, то почему «Магнум» должен оставаться в стороне?

Неторопливый ход его мыслей прервал голос Джейн.

— Питер будет на проводе через минуту, Джонни.

Джонни вернулся к столу. Он надеялся, что на этот раз долго спорить с Питером не придется. Он улыбнулся, вспомнив, какую борьбу пришлось ему выдержать шесть лет назад, когда он впервые завел разговор о необходимости перехода на большие, полнометражные фильмы. Тогда он все-таки не ошибся, да и сейчас чувствовал, что прав. Но Питер любил спорить.

Сам Питер не называл это спорами, он говорил, что ему нужно «обтолковать дело». Иногда Питер схватывался с Джо по поводу тех картин, которые Джо хотел снять, а он, Питер, — нет. Постороннему их разговор показался бы преддверием хорошей драки, но вдруг спорящие останавливались, наступала тишина. Они стояли и смотрели друг на друга как бойцовые петухи, на лицах их постепенно проступала краска смущения, а потом один из них сдавался. Кто именно, было неважно, потому что когда картина выходила, каждый начинал превозносить заслуги другого, и в благородном протесте отказывался от своих собственных. Как бы то ни было, продукция «Магнума» всегда славилась своим качеством.

Джонни философски пожал плечами. Что же, если Питеру захочется спорить, он был готов к этому, у него уже были под рукой кое-какие расчеты, свидетельствовавшие о том, насколько выгодным оказался бы брак между Производством и Показом.

— Питер у телефона, Джонни, — вновь раздался голос Джейн. Она никак не могла привыкнуть к этим ежедневным, а то и дважды в день, переговорам через весь материк.

Джонни потянулся за трубкой. «Пусть спорит, — подумал он. — Я найду, что ему ответить».

— Привет, Питер!

— Здравствуй, Джонни, — голос Питера звучал издалека. — Как там у тебя дела?

— Отлично, а у тебя?

— Не жалуюсь. — Джонни всегда удивлялся тому, как телефон подчеркивает легкий немецкий акцент Питера. — Ты уже видел Дорис? Как она добралась?

Как же он мог забыть!

— Я был в это время в аппаратной, — сказал Джонни почти виновато. — Ее встретила Джейн. Дорис сейчас в гостинице, переодевается, мы с ней вместе обедаем.

Питер рассмеялся, в голосе его слышалась гордость.

— Ты не узнаешь ее, Джонни, она стала настоящей леди. Выросла.

За те последние несколько раз, когда Джонни наведывался в Калифорнию, ему не удавалось застать Дорис, она заканчивала школу и вечно пропадала на каких-то занятиях. Джонни сложил в уме годы, выходило, что сейчас ей уже восемнадцать.

— Боюсь, что так, — весело сказал он. — Годы летят так быстро!

— Марка ты тоже вряд ли узнаешь, он почти сравнялся со мной!

— Не может быть! — Джонни вежливо удивился.

— Да-да, он вырастает из своих рубашек быстрее, чем Эстер успевает покупать их ему!

— Да что ты!

— Правда. Мне и самому как-то не верится. — Голос Питера зазвучал по-деловому. — Ты уже подвел баланс за последний месяц?

Джонни поднял со стола испещренный цифрами лист.

— Да. — Он быстро прочитал Питеру основные показатели и подвел итог: в прошлый месяц прибыль составила шестьдесят тысяч.

Питер был доволен.

— Такими темпами за год мы сделаем миллион.

— Запросто, — отозвался Джонни, — только за прошлую неделю наш оборот увеличился почти на семьдесят тысяч.

— Ты молодец, жми дальше!

— Жму, — на этот раз гордо ответил Джонни, — сегодня я уже запущу новости с Вильсоном.

— Круто! — раньше Питер избегал жаргонных словечек.

— Вечером ролик уже будет в кинотеатрах. А когда я сказал им, что доставил пленку самолетом, никто и не вздумал оспаривать цену. Я не благотворительная контора.

— Я бы тоже посмотрел с удовольствием.

— Пошлю тебе копию вечерним поездом. Какие у вас там новости? — Джонни давал Питеру возможность похвастаться.

Питер заговорил, и Джонни внимательно его слушал. «Магнум» выпустил несколько фильмов, и сейчас шла работа над последним в этом сезоне. Внезапно Питеру пришла идея:

— Послушай-ка, по-видимому, я приеду в Нью-Йорк где-нибудь в следующем месяце, как только закончу здесь с делами. Я не был у вас почти год, да и Эстер хочет повидаться с родственниками. Ей тоже нужно проветриться.

Джонни улыбнулся: о своем желании лично проверить, как здесь идут дела, Питер ни словом не обмолвился.

— Приезжайте, — сказал он, — отдохнете оба.

— Надеюсь, так и будет.

— Дайте мне знать, когда решите окончательно, я вас встречу и все тут устрою.

— Договорились. — Питер на мгновение замолчал, а когда заговорил вновь, в голосе его звучало колебание.

— Что у вас в Нью-Йорке думают о войне?

Джонни помнил, что Питер приехал в Америку из Германии, и потому спросил сдержанно:

— Что ты имеешь в виду конкретно?

— Джо загорелся мыслью снять фильм о зверствах немцев в Бельгии и Франции, а я не уверен, так ли хороша эта идея. — Чувствовалось, что Питер смущен. — Не знаю, пойдут ли на него люди.

— Союзникам здесь сочувствуют, — осторожно ответил Джонни. Он уже знал о замысле Джо, тот звонил ему, чтобы посоветоваться. Джо не скрыл от него, что Питер против. Пусть он и не обольщался насчет своей родины, но заставить себя снимать картину, гневно обличавшую землю, где он родился и рос, было выше его сил. Но с другой стороны, газетчики уже пронюхали о том, что «Магнум» собирается снимать фильм о жестокостях войны, и если Питер откажется, то его обвинят в прогерманских настроениях. Джонни так ему и сказал. Он представил себе, как Питер в этот момент согласно и печально кивает головой.

— В таком случае, думаю, нам нужно этим заняться, Джонни.

— Так уж обстоят дела, Питер. Это одна из тех вещей, за которые на человека обрушатся проклятия вне зависимости от того, согласится он или откажется.

Питер вздохнул. Деваться было некуда.

— Я скажу Джо, чтобы он запускал сценарий в работу.

На мгновение Джонни стало жалко Питера, он-то хорошо понимал, что сейчас испытывал его друг. Ведь в Германии у него остались родственники, и он как-то даже собирался съездить проведать их.

— Не торопи его особенно, Питер. Может, все еще уладится до того, как вы приступите к съемкам.

Питеру такое дружеское участие было приятно, и тем не менее он сказал:

— Откладывать никакого смысла нет. Как-нибудь справимся. — Питер замолк, ему стало немного стыдно за себя. — Что я, в конце концов, так испереживался? Теперь ведь я не германский подданный, я уже больше двадцати лет как американец. С того времени, как я уехал, люди там наверняка сильно изменились.

— Безусловно, — мягко сказал Джонни, — не могли не измениться.

— Вот именно, — согласился Питер. Но сам он когда-то все видел своими собственными глазами и до сих пор хорошо помнил прусских офицеров, надменно гарцевавших на черных конях по мюнхенским улицам. Помнил, как в страхе склонялись перед ними головы прохожих. Помнил, как пришлось спасаться бегством его двоюродным братьям, семнадцатилетним мальчишкам, когда по домам стали ходить военные со списками призывников. Поэтому-то отец и отослал его в Америку. Нет, нисколько они не изменились. — Ну ладно, Джонни, пора заканчивать. Картину будем снимать. — Питер почувствовал даже обличение, когда решение было принято. — Скажи Дорис, что я просил ее позвонить нам вечером.

— Непременно.

— Я свяжусь с тобой завтра.

— Хорошо, — с растяжкой отозвался Джонни, он все еще размышлял о том, каково сейчас Питеру. И тут он вспомнил: ведь нужно дать какой-то ответ Паппасу. — Питер!

— Что еще?

— Я насчет Джорджа с его кинотеатрами, он сейчас придет за ответом.

— Ах, это… — в голосе Питера не было энтузиазма, и сердце Джонни екнуло — откажется. А спорить после разговора, который был только что, никак не хотелось. — Я говорил об этом с Джо и Эстер, они согласились, что идея неплохая. Скажи Паппасу, чтобы он занялся этим.

Положив трубку, Джонни опять принялся раскладывать бумаги. Потом растянулся в кресле, задумался. Да, Питера не вычислишь. Умеет сбить с толку непредсказуемостью.

3

Охваченная странным возбуждением, Дорис стояла перед зеркалом. То, что она в нем видела, ей нравилось. Платье, которое было на ней надето, гораздо больше шло ей, чем только что снятое. В нем она выглядела взрослее, как настоящая женщина. В других своих платьях она была похожа на школьницу. Дождь, слава Богу, кончился, и новому наряду ничто не угрожало.

Дорис бросила взгляд на часы: он должен быть здесь с минуты на минуту, надо еще успеть надеть шляпку! Дорис огорчилась, когда увидела, что Джонни не пришел встречать ее к поезду, но Джейн объяснила ей, что он занят выпуском новостей, посвященным инаугурации Вильсона. Дорис поняла и простила: она давно привыкла к тому, что отец и Джонни фанатично преданы делу. Настроение ее совсем улучшилось, когда она узнала, что Джонни зайдет за ней в гостиницу и они вместе отправятся обедать.

Раздался стук в дверь. «Он!» — пронеслось в голове Дорис, и она бросилась открывать. Посередине комнаты остановилась, последний раз придирчиво осмотрела себя в зеркале и уже не спеша направилась к двери. «Совсем как девчонка!» — упрекнула она себя и положила пальцы на ручку двери. Неистово заколотилось сердце.

Дверь раскрылась как бы сама, у Дорис было такое впечатление, что она видит себя со стороны — вот она стоит, замершая от ожидания, и не сводит с него глаз. Джонни улыбался, но по мере того, как он вглядывался в нее, улыбка его сменялась выражением удивления и восторга.

В руках Джонни был букет цветов: он так же, как и Дорис, готовился к встрече. По дороге он все твердил себе, что она выросла, но в душе не верил этому. Он готовился подхватить ее и прижать к себе, сказать, как обычно: «Привет, сердечко мое!», но ни то, ни другое не получилось. Вот она стоит в дверях, с легким румянцем, с живыми влажными глазами, губы подрагивают от волнения.

Джонни вошел в комнату, протянул цветы. Дорис приняла их молча, пальцы их соприкоснулись; казалось, по ним пробежал ток.

— Привет, сердечко мое, — ему удалось все же произнести эти слова, хотя и слегка изменившимся голосом.

— Привет, Джонни.

Впервые за все время она назвала его так, без «дяди». Внезапно до нее дошло, что они так и не разжали рук. Она осторожно высвободила свою, чуть покраснев при этом, и сказала:

— Я поставлю цветы в воду.

Пока Дорис занималась цветами, Джонни не сводил с нее взгляда. Лучи света от окна падали на ее изящный профиль, волосы цвета темной меди замечательно оттеняли нежную кожу щек. Огромные голубые глаза поблескивали, в уголках рта таилась мягкая улыбка. Дорис обернулась, взгляды их встретились.

— Правда, так лучше? — спросила она, указав рукой на цветы в вазе.

Джонни утвердительно кивнул. Он чувствовал смущение, он просто не знал, как и о чем говорить с этой молодой женщиной. Он был озадачен.

— Я не могу поверить, что ты…

Дорис перебила его со смешком:

— Только не говори мне, что я повзрослела. Я завою от тоски, если еще раз услышу эту фразу.

Джонни совсем растерялся.

— Именно это я и собирался сказать, — признался он.

— Я поняла. Не знаю только, зачем повторять это снова и снова. Время не стоит на месте. И для меня тоже. Конечно, я выросла. А ты хотел, чтобы я навсегда осталась ребенком?

Джонни начал приходить в себя. Ему захотелось поддразнить ее.

— Не знаю. Когда ты была маленькой, я привык подбрасывать тебя в воздух, ловить, целовать, называть ласточкой и сердечком, а ты радостно смеялась, и мы оба веселились от души. Но сейчас-то я уже не могу этого сделать.

По лицу Дорис промелькнуло облачко. Как быстро глаза ее меняли выражение!

— Ты и сейчас можешь поцеловать меня. Мы почти четыре года не виделись. — Голос ее был даже слишком спокоен.

Джонни сделал шаг, наклонил голову. Губы их встретились. От их соприкосновения оба вздрогнули. Независимо от его воли, руки Джонни обняли девушку, привлекли к себе. Рука Дорис легла ему на шею, лица их сблизились еще теснее. Джонни почувствовал пьянящее тепло, исходящее от ее тела и передающееся ему, глубоко вздохнул чудный аромат ее волос. Дорис закрыла глаза.

Его пронзила молниеносная мысль: «Ты сошел с ума! Опомнись, Джонни! Конечно, она стала взрослой, но ведь по сути она еще ребенок, просто маленькая девочка, впервые вышедшая из дома. Не сваляй дурака, Джонни!»

Он чуть отодвинулся. Дорис уткнулась лицом ему в плечо. Джонни легонько провел рукой по ее волосам, по щеке. Это продлилось еще мгновение, потом он заговорил.

— Ты уже выросла, ласточка. Ты стала слишком большой, чтобы играть в детские игры.

Она подняла голову, глаза ее радостно заплясали.

— Правда, Джонни?

Он с грустью кивнул. Мозг пытался найти ответ на тревожный вопрос: «Что со мной происходит?»

Дорис прошлась по комнате, взяла с кресла пальто. Внутри нее все пело. «Он любит меня, любит, пусть даже сам еще не догадывается об этом!» Вслух она сказала:

— Куда мы отправимся обедать, Джонни? Я ужасно хочу есть!

Он сидел за столиком с недопитой чашкой кофе в руке, не желая подниматься и уходить. Они провели за обедом два часа, которые показались ему минутами. Впервые в жизни он говорил о кино с девушкой, которой это не было скучно, которая понимала его с полуслова и разделяла многие его мысли. Он рассказывал ей, как они снимали ролик про президента Вильсона.

Дорис слушала его внимательно, она чувствовала его напряжение, заражалась его волнением, ей было интересно все, что было интересно ему: как идут дела на студии, что они планируют на будущее. Многим бы такой разговор показался чисто деловым, для нее же это была домашняя беседа, на этом же языке говорил и ее отец.

Но про себя Дорис думала и о другом: о том, как она выглядит, в порядке ли ее волосы и губы, о том, какие у него глаза, какой волевой подбородок, твердая линия рта. Она восхищалась ощущением силы, исходившим от него, вспоминала его крепкие руки, сжимавшие ее в объятиях.

Она была рада, что не ошиблась: она всегда любила его, а теперь убедилась в том, что он тоже ее любит. Конечно, ему понадобится время, чтобы это осознать. Сначала он должен принять ее такой, какой она стала, то есть уже взрослой. Ничего, у нее хватит терпения ждать. Какое-то теплое, неизвестное ранее чувство переполняло ее. Даже интересно будет наблюдать за ним, когда он начнет прозревать. На губах ее мелькнула улыбка. Как же можно было не полюбить его?

Джонни допил кофе. С сожалением вытащил часы.

— Мне пора возвращаться на студию. Никогда еще у меня не уходило на обед столько времени.

Дорис улыбнулась.

— Тогда тебе нужно делать это почаще, нельзя же все время только работать!

Джонни поднялся.

— Да, со временем у меня туго, не часто я могу позволить себе такое блаженство. Совершенно не хочется идти! — Он закурил. — И не знаю почему.

«А я знаю», — подумала Дорис. Она встала.

— Бывают такие дни, Джонни, когда ничего не хочется делать.

Он набросил ей пальто на плечи.

— Я провожу тебя до гостиницы.

Они прошли мимо газетного киоска. Заголовки кричали: «Инаугурация Вильсона!», «Призыв к миру!».

Дорис повернулась, спросила задумчиво:

— Как ты считаешь, Джонни, он сдержит свое слово?

Джонни удивился ее серьезности.

— Думаю, он сделает все, чтобы сдержать, а что, маленькая моя?

— Отец все это принимает очень близко к сердцу, ты же знаешь, ведь у него там родные. А тут еще этот фильм, который Джо хочет снять.

— Да, мы говорили о нем сегодня по телефону, Питер сказал, что будет его делать.

Дорис ответила не сразу, они прошли порядочно, прежде чем она собралась с мыслями. Вздохнула.

— Значит, он решился.

Джонни кивнул.

— Я рада, — сказала она просто. — Во всяком случае, не будет мучаться сомнениями.

— Именно так, Дорис.

Она вдруг остановилась, подняла к нему лицо.

— А если будет война, Джонни, ты… ты пойдешь?

Джонни вздрогнул. Мысль об этом не приходила ему в голову.

— По-видимому, да. — Затем, помолчав, добавил: — То есть я не знаю. — Он рассмеялся. — Какой сейчас прок думать об этом, Дорис? Придет время, узнаем. Полагаю, что ждать осталось недолго.

Дорис молчала. Она взяла его под руку, и до самой гостиницы они не сказали друг другу ни слова.

4

— Ты уверена, что Дорис сказала, что зайдет сюда перед тем, как отправиться к поезду? — В четвертый раз Джонни задавал этот вопрос Джейн. И в четвертый раз она кивнула головой.

— Убеждена.

Джейн недоумевала: с чего это Джонни так волнуется? Если даже Дорис и не зайдет, она доберется до вокзала сама, чтобы встретить родителей — время прихода поезда ей известно. Так нервничать — на Джонни это совсем не похоже.

Джонни углубился в бумаги, затем вновь поднял голову.

— А как имя того человека, которого Джордж хочет поставить на три своих кинотеатра, что на окраине?

— Стэнли Фарбер.

Джонни перевел взгляд на лежавший перед ним конверт. Это было письмо с благодарностью за назначение на должность. Письмо его удивило: назначения как такового еще не было, обычно оно объявлялось после того, как Джонни лично встретится с кандидатом, переговорит с ним. А с Фарбером он не разговаривал, это точно. Он перебросил конверт Джейн.

— Сверься с Джорджем и скажи мне, что он думает по этому поводу.

Джонни взглянул на часы: до прибытия поезда оставалось два часа, интересно, почему она задерживается? Дверь распахнулась, вошла Дорис. Джонни поднялся, обогнул стол, подошел к ней.

— Я уже начал беспокоиться, — сказал он, беря ее за руку.

Дорис улыбнулась.

— Я опоздала на экспресс и добиралась рейсовым автобусом.

Джейн наблюдала за ними в каком-то оцепенении. Не то чтобы она была влюблена в Джонни, но это легко могло случиться, если бы только Джонни дал ей понять, что ее чувства не останутся без ответа. Джейн давно поняла, что Джонни был способен испытывать очень глубокие чувства, что когда-нибудь они вырвутся наружу с ошеломляющей силой. Но никогда, ни разу не сделал он ничего такого, что дало бы ей надежду. И когда Джейн осознала это, она вдруг обнаружила, что ей стало легче.

Дорис повернулась к ней со словами приветствия. Джейн ответила автоматически. Джонни усадил Дорис в кресло.

— Запасись на минутку терпением и дай мне закончить, — обратился он к ней, — я сейчас освобожусь, у нас еще останется время забежать куда-нибудь перекусить.

— Конечно, Джонни.

Джейн продолжала посматривать на Джонни, никогда еще она не видела его таким возбужденным. Похож на влюбленного мальчишку, подумала она, и сам об этом не подозревает. Она перевела свой взгляд на Дорис, спокойно сидевшую в кресле. Шляпку Дорис сняла, и волосы ее поблескивали в свете электрических ламп, глаза горели счастьем, как всегда, когда она видела перед собой Джонни. Дорис не замечала, что за ней наблюдают.

Джейн и сама не могла себе объяснить, почему она встала и, подойдя к Дорис, взяла ее за руку. Очень тихо, чтобы не услышал Джонни, она проговорила:

— Это похоже на сон, Дорис, правда?

Дорис испуганно подняла голову, но тут же успокоилась, увидев в глазах Джейн тепло и легкую грусть. Она легонько кивнула. Джейн взяла ее пальто, прошла с ним к вешалке, затем вернулась за свой стол.

Вновь раскрылась дверь — это был Ирвинг Бэннон. Громким голосом он проговорил:

— Ты бы подошел к телеграфному аппарату, Джонни, сейчас передадут что-то важное!

— Что?

— Я точно не знаю, просто вдруг выползла лента со словами: «Сейчас будет передано важное сообщение». Я тут же позвонил ребятам в «Ассошиэйтед Пресс», ребята сказали, что это что-то серьезное.

Джонни подошел к Дорис.

— Хочешь посмотреть?

— С удовольствием.

Все проследовали за Ирвингом. По пути Джонни познакомил Дорис с Бэнноном, они заговорили было между собой, но дорога оказалась короткой: телеграфный аппарат стоял в маленькой комнатке в конце коридора. В комнатке не было ничего, за исключением рабочего стола Ирвинга и стоящего рядом буквопечатающего устройства. Это Бэннон убедил Джонни поставить его сюда с тем, чтобы быть в курсе всех важнейших событий.

Аппарат был окружен людьми, стоявшими плотным кольцом. Когда они вошли, все расступились, освобождая проход. Валик с бумажной лентой был неподвижен, все ждали. Внезапно аппарат начал отстукивать буквы, Джонни подхватил узенькую полосочку, начал читать вслух:

«Вашингтон, округ Колумбия, двенадцатое марта. Президент Вильсон, будучи главой военного командования страны, издал сегодня приказ, согласно которому на всех торговых судах США должно быть установлено вооружение, достаточное для обеспечения самозащиты от разбойных действий германских подводных лодок. Этот приказ издан на восьмой день после того, как Конгресс отказался одобрить законопроект, предоставлявший торговым судам такое право. Полный текст приказа будет передан позже. Ждите подробностей».

В комнате стояла тишина. Первым ее нарушил Бэннон.

— Это война, — коротко сказал он. — Теперь ее никто не остановит. Похоже, президент решился.

Джонни стоял и думал. Война. Америка вступит в войну… Он вдруг ощутил потребность действовать и резко повернулся к Джейн.

— Разыщи по телефону Джо Тернера, он где-то на студии, живее! — Джейн бросилась в кабинет. Джонни уже отдавал распоряжения Бэннону. — Возьми свободный ролик пленки, собери ребят, мчитесь в Вашингтон. Снимайте все, что сочтете важным! Через два часа вы должны сидеть в поезде! — Он повернулся и вышел. Дорис едва поспевала за ним. Он на мгновение забыл о ее присутствии. Потом оглянулся, подождал. Дорис побледнела, глаза ее широко раскрылись.

— Война, Джонни. Что ты собираешься делать? — с трудом выговорила она.

Он попытался приободрить ее взглядом.

— Еще не знаю, нужно посмотреть, что будет дальше, — сказал он, избегая прямого ответа.

Они вошли в кабинет. Джейн поднялась со своего места.

— Обещали соединить с Калифорнией минут через пятнадцать, Джонни.

Джонни поблагодарил Джейн, прошел к столу, закурил. А действительно, что он будет делать, если начнутся боевые действия? Он чувствовал ответ, хотя и не мог выразить его словами. Что делает мужчина, когда его страна вступает в войну?

Сидеть спокойно не было сил, он раскачивался на стуле, наконец не выдержал, вскочил.

— Я к Ирвингу, — крикнул он женщинам, — позовите меня, когда Джо подойдет к телефону.

Дорис не проронила ни слова. Внутри нее все окаменело, замерло, даже дыхание давалось ей с трудом. Лицо стало совсем белым. Джейн, которая с появлением Дорис обрела внутреннюю свободу, с сочувствием смотрела на девушку.

— Переживаешь? — спросила она.

Дорис наклонила голову. Она изо всех сил старалась удержать слезы, но против ее воли маленькие предательские капельки уже повисли на кончиках ресниц.

— Ты любишь его. — Джейн не спрашивала, а утверждала.

— Я всегда любила его, — голос Дорис прерывался, — еще когда была совсем маленькая. Я привыкла в мечтах всегда быть с ним, но тогда я еще не знала, что это такое. Потом вдруг поняла.

— Он тоже тебя любит, — ласково сказала Джейн. — Только еще не знает об этом.

Не удержавшись на ресницах, слезы одна за другой начали медленно скатываться вниз.

— Да, но если начнется война, если он уедет… он может никогда не вернуться!

Джейн погладила ее по руке.

— Успокойся, девочка, он вернется.

Дорис улыбнулась сквозь слезы.

— Вы и вправду так думаете?

— Конечно, вернется! — Джейн постаралась произнести свои слова как можно убедительнее. «Бедняжка, тяжело же тебе придется!» — подумала она.

Раздался громкий звонок телефона. Джейн подошла.

— Соединяю с Лос-Анджелесом, — услышала она голос телефонистки.

— Подождите, пожалуйста, минутку! — Джейн повернулась к Дорис: — Ты не сходишь за ним, девочка?

Дорис была рада хоть что-нибудь сделать, чтобы избавиться от чувства беспомощности, охватившего ее. Улыбнувшись Джейн, она выбежала из комнаты.

Через минуту Джонни и Дорис были в кабинете. Джонни взял трубку.

— Джо, это ты? — слышимость была отвратительная.

— Да, слушаю тебя, Джонни!

— Президент ставит пушки на торговые суда. — Джонни старался говорить сжато и ясно. — Похоже, что это война.

Джо присвистнул.

— Раньше, чем я ожидал. — Он замолк на минуту. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Как у тебя с этим фильмом про войну?

— Сегодня утром отсняли последнюю сцену. — Даже в такую минуту Джо не мог не похвастаться.

— Высылай ее в Нью-Йорк немедленно, если мы запустим ее сейчас, успех обеспечен!

— Невозможно, Джонни. Ее нужно еще смонтировать, проработать титры, на это уйдет еще пара недель.

— Так долго ждать мы не можем. — Джонни был непререкаем. — Вот что я тебе скажу: найди кого пограмотнее в монтаже, пару сценаристов, и садитесь все вместе на вечерний поезд. Закажите два соседних купе, возьмите с собой монтажный столик — в дороге сделаете все. В Нью-Йорке, во всяком случае, времени у вас на это уже не будет — займемся копированием и рассылкой по кинотеатрам.

— Прямо и не знаю, что сказать, времени очень уж мало.

— Успеете. Я начинаю обзванивать прокатчиков, скажу им, что картина будет готова на той неделе.

— Боже! — не выдержал Джо. — Ты совсем не меняешься! Не можешь заставить себя подождать!

— Ждать некогда, — повторил Джонни.

— А что говорит Питер?

— Не знаю. Он еще не приехал.

— Ну, хорошо, хорошо, я постараюсь, Джонни.

— Давно бы так. Я-то знаю, что ты справишься. Уже как-нибудь назвали картину?

— Нет, а рабочее название ее «Случай на войне».

— Ладно, название здесь придумаем, когда приедешь. — Он положил трубку, посмотрел на женщин.

— Может, кое-что дельное из всего этого и получится.

— Опомнись, что ты говоришь, Джонни! — с негодованием вскричала Дорис. — Что хорошего может выйти из войны? И почему из-за Германии должны страдать ни в чем не повинные люди?! Как ты можешь!

Джонни уставился на нее. Ему еще не приходилось слышать ее упреков. Он схватил ее руки, возбужденно встряхнул их.

— Вот именно! Вот именно, Дорис!

— Что именно? — спросила она, совсем сбитая с толку.

Джонни не ответил, он уже разговаривал с Джейн.

— Сейчас запишешь сообщение всем прокатчикам и торговцам. Потом зайдешь в отдел рекламы — пусть принимаются за работу немедля. Ну, давай. — Он подождал минуту, пока Джейн взяла карандаш и блокнот, затем начал быстро диктовать: — «Магнум пикчерс» объявляет о выходе в свет своей последней картины «Война против невинных». Фильм появится в прокате на следующей неделе. Это драматический рассказ о бесчинствах новых гуннов, о которых Америка знает пока что только из газет. — Он остановился, собрался с мыслями. — Джейн, срочно передай это рекламщикам, пусть подработают и выпускают. — И повернулся к Дорис: — Хватай пальто, девочка, нам еще нужно успеть к поезду!

5

В просмотровом зале было полно народу. Когда последние кадры «Войны против невинных» закончились, и экран вспыхнул белым, люди безмолвно и тихо потянулись в коридор.

На предварительном просмотре присутствовали только избранные. Страна вступила в войну только неделю назад, и интерес к картине был самый неподдельный. Среди приглашенных были представители крупнейших газет и информационныхведомств, чиновники правительства, деятели кино и наиболее известные владельцы кинотеатров.

Сейчас все они окружили Питера и Джо, осыпали их поздравлениями. Эти люди хорошо понимали, как нужна сейчас такая картина, как поможет она объяснить широкой публике, почему война стала необходимой и неизбежной.

— Блестящий образец пропаганды, причем сделанный на высшем профессиональном уровне, — сказал один из гостей Питеру. — Вас можно поздравить с тем, что вы нанесли фрицам удар там, где они его никак не ожидали!

Питер поклонился. После просмотра картины что-то внутри него сломалось. Он горько подумал: «Принимаю поздравления по поводу того, что тоже вступил в эту войну, войну против моей родины и моей семьи!» Говорить Питер не мог, на душе было тяжело. Он был рад, когда гости наконец разошлись и они смогли подняться в кабинет Джонни, где было относительно спокойно. С ним рядом были те, кого он любил: Эстер, Дорис, Джонни и Джо. Все молчали, просто сидели и смотрели друг на друга виноватыми глазами. Чувствовали, что атмосфера сгущается, но объяснение этому у каждого было свое. Питер заговорил первым:

— Нет ли у тебя шнапса, Джонни, или чего-нибудь в этом роде? Я слишком устал.

Джонни без слов залез в нижний ящик стола, достал бутылку виски, бумажные стаканчики, разлил в них спиртное, пустил по кругу Питеру и Джо, плеснул немного себе.

— За победу!

Все выпили. Джо почувствовал себя свободнее.

— Я сам делал эту картину, но после просмотра, черт побери, мне захотелось пойти и записаться добровольцем.

Питер молчал. С отсутствующим видом он взял со стола Джонни какие-то бумаги, начал листать. Это оказались контракты на прокат фильма — Питер выронил их так, как будто они обожгли ему пальцы. «И на этом я делаю деньги!» — подумал с ужасом он. Эстер смотрела на мужа. Она-то его понимала без слов. Подошла, молча села рядом. Питер поднял голову, во взгляде — благодарность. «Как хорошо, что она здесь!»

Неожиданно раздался возглас Джонни:

— Кем вы думаете меня заменить на время моего отсутствия?

Присутствующие подняли на него глаза: на губах Джонни играла улыбка, но взгляд оставался серьезным.

— Что ты имеешь в виду? — немецкий акцент в голосе Питера был особенно заметен.

— Только то, что я сказал. Завтра я иду записываться на фронт.

— Нет! — На лице Дорис был написан страх.

Глаза Эстер переместились с мужа на дочь. Холодок пробежал по ее спине. Лицо Дорис было совершенно безжизненным, пепельно-серым. «Я могла бы догадаться и раньше», — подумала Эстер, до нее внезапно дошел смысл многих слов и поступков Дорис. Это всегда приходит неожиданно. Она приблизилась к дочери, взяла ее за руку — рука дрожала. Мужчины не обращали на них никакого внимания.

— Джонни, и я с тобой! — раздался голос Джо. — Клянусь!

Питер смотрел то на одного, то на другого. «Да, стоило дожить до такого дня. Вот передо мной два человека, которых я люблю и которые уходят воевать с моими братьями! До этого стоило дожить!» Он поднялся.

— Вы считаете это своим долгом?

Он почувствовал на себе взгляд Джонни, взгляд странный.

— Мне не остается ничего другого, — сказал Джонни спокойно. — Это моя страна, моя родина.

Сердце Питера сдавила боль: «Неужели он засомневался во мне?» Питер выдавил из себя улыбку.

— Если должен — иди. О нас не беспокойся. Старайся быть осторожнее, помни, мы все ждем тебя. — Он протянул Джонни руку.

Джонни пожал ее.

— Я знал, что ты поймешь.

На глаза Дорис навернулись слезы. Эстер склонилась и зашептала дочери что-то на ухо, и та усилием воли сдержала их.

Долго, очень долго звучали слова матери у нее в голове.

«Никогда не плачь перед мужчиной, которого любишь», — сказала ей Эстер.

Джонни окинул взглядом свой стол: последние бумаги были подписаны, последние дела сделаны. Он положил ручку, посмотрел на Питера.

— По-моему, все. Или что-то еще осталось?

Питер покачал головой.

— Все.

Джонни встал.

— Пожалуй. Если столкнешься с трудностями, обратись к Джейн, она в курсе всего. — Он улыбнулся Джейн.

— Мы наверняка сработаемся, пока тебя не будет, — голос ее звучал почти весело.

Джонни усмехнулся.

— Уж ты-то меня не обманешь, я не так глуп, я же из местных, Джейн. — Он посмотрел на часы. — Пора. Нужно бежать, я обещал Джо встретиться у призывного пункта в три. — Он подошел к вешалке, надел шляпу. — Пока, Питер. Встретимся после кампании!

Они крепко пожали руки. Джонни вернулся к столу, где сидела Джейн, взлохматил ее волосы.

— Ну, будь здорова, кроха!

Джейн привстала и быстро чмокнула его в щеку.

— Будьте здоровы, босс! Береги себя, Джонни!

— Обязательно!

Дверь хлопнула. Питер и Джейн остались в кабинете одни.

— Я… Я сейчас расплачусь, — тоненьким голоском сказала, Джейн.

Питер вытащил носовой платок, громко высморкался.

— Ну, начинай. Что тебя останавливает?

Выйдя из здания, Джонни остановился, чтобы закурить и вдруг услышал свое имя. Он посмотрел по сторонам.

— Джонни! Джонни! — к нему со всех ног бежала Дорис.

— Почему ты не в школе, девочка? — Джонни надеялся, что голос его звучит достаточно строго, а у самого сердце прыгало от радости.

— Я… не была в школе… — Дорис едва переводила дух. — Я хотела тебя увидеть перед тем, как… Хорошо, что успела.

Они стояли посреди улицы и не сводили друг с друга глаз, не зная, что сказать.

— Я рад, что ты пришла, светик мой.

— Правда? — глаза Дорис просияли.

— Очень рад.

Молчание.

— Если я напишу тебе, Джонни, ответишь?

— Отвечу.

Опять молчание, уже неловкое, непереносимое, губы неподвижны. Но говорят глаза, их разговор и не прерывался.

— Опаздываю, — сказал Джонни, — пора идти.

— Да. — Дорис опустила голову.

Джонни осторожно взял ее за подбородок, приподнял его.

— Будь послушной девочкой и жди меня. — Ему хотелось закончить шуткой: — Привезу тебе гостинец, когда вернусь.

На глазах Дорис появились слезы.

— Я буду ждать тебя, Джонни, всегда…

От ее слов у Джонни перехватило дыхание, покраснела шея, за нею — лицо.

— Конечно-конечно, ласточка, а я привезу тебе подарок.

Шутка не получалась.

— Не привози мне ничего. Просто возвращайся таким, какой ты сейчас. Больше мне ничего не нужно.

— Да что же может со мной случиться? — он рассмеялся.

6

Длинная вереница одетых в хаки людей медленно продвигалась вперед. Опаленные безжалостным солнцем лица были серыми от пыли, которую струящийся по коже пот постепенно превращал в грязь. Из головы колонны до идущего где-то посередине ее Джонни эхом долетели слова команды: «Привал. Разойдись! Десять минут отдыха!»

Джонни упал в траву на обочине дороги, вытянулся на спине во весь рост, прикрыл глаза рукой, дыхание от усталости срывалось. Джо присел рядом.

— Господи! По-моему, они из чугуна!

Он снял ботинки и начал массировать опухшие ноги. Застонал. На лицо расслабленно лежавшего Джонни упала тень. Он убрал руку, раскрыл глаза — это был капрал. Джонни чуть подвинулся, давая тому возможность пристроиться на крошечном кусочке травы.

— Попробуй присесть, Рок.

Рокко прилег сбоку. Глядя на растиравшего ногу Джо, он с улыбкой произнес:

— Вот в чем преимущество парикмахера: вырабатывается привычка подолгу стоять на ногах.

— Прекрати издеваться, — отозвался Джо.

Джонни повернул лицо к Рокко.

— Ну, Рок, ты выяснил, куда мы направляемся?

Рокко медленно покачал головой.

— Думаю, пойдем вдоль Мейса, в Аргоннский лес или что-нибудь вроде этого.

Джо посмотрел на свои разбитые ноги.

— Слышали, сукины дети? — обратился он к тяжелым ботинкам, — наконец-то мы знаем, куда идем!

— Говорят, оттуда начнется наступление, — продолжал Рокко.

— А это далеко?

— Миль тридцать-тридцать пять.

Джо издал новый стон и повалился на спину. Какое-то время все трое лежали молча, с закрытыми глазами. Донесшийся с неба звук заставил их разлепить веки. Над ними парил «спад», маленький выкрашенный в серый цвет самолетик с нарисованными на крыльях французскими флагами. Все трое следили за ним взглядом.

— Хорошо ему там, наверху, — завистливо заметил Джо. — Прохладно, и с ногами никаких проблем.

В безоблачном небе самолетик был похож на грациозную чайку, лучи солнца посверкивали на кончиках его крыльев. Внезапно летчик совершил резкий разворот, и небольшая машина понеслась прямо на них. Пилот, похоже, заволновался.

— Интересно, что это с ним такое? — спросил Джонни.

Ответ не заставил себя долго ждать. В слепящем солнечном свете позади и чуть выше «спада» показались три красных «фоккера» с огромными черными крестами. Неожиданно один из «фоккеров» как бы выпал из тройки, нырнув вниз, к «спаду». Тот успел увернуться и, сделав разворот, избежал смертоносного огня противника. «Фоккер» пролетел мимо.

Джонни громко рассмеялся.

— Лягушатник одурачил гансов! Сдается мне, что он сможет убраться от этих волков вполне самостоятельно.

Второй «фоккер» пошел на разворот вдогонку за «спадом», друзья даже услышали за шумом мотора грохот его пулеметов. Этот грохот напомнил Джонни перестук пишущих машинок в его офисе.

— Почему он не разворачивается и не открывает огонь по ним? — спросил он Рокко.

— Именно этого они и ждут, — ответил тот. — Тогда они возьмут его в клещи, и конец. Нет, ему надо бежать, он прав.

«Спад» вновь вильнул, очереди прошли мимо. «Фоккер», атаковавший первым, был далеко позади и внизу, он уже не представлял собой серьезной опасности.

— Остался только один, — сказал Джо, — и если он от него уйдет, то, видимо, выкарабкается.

И тут этот третий, оставшийся в одиночестве «фоккер» пошел в атаку. Люди на земле задержали дыхание. Расстояние, отделявшее их от места боя, было значительным, звуков не доносилось никаких, и схватка двух асов представлялась похожей на пантомиму. И вновь «спаду» удалось пропустить противника под собой — «фоккер», как и два предыдущих, оказался внизу и далеко позади.

— Сделал! Он это сделал! — Джонни повернулся к Рокко. — Ты видел?!

Рокко промолчал, он только дотронулся до руки Джонни и указал в небо. Джонни повернул голову: «спад» оставлял за собой жирную полосу густого черного дыма. Вот он начал порхать, как подстреленная птица, вот завалился на крыло и стал падать почти отвесно. На концах крыльев показалось пламя. Все быстрее и быстрее сближался «спад» с землей. Маленькая черная точка отделилась от горящего самолета.

Джонни вскочил.

— Он выпрыгнул! — в голосе сквозила горечь.

Рокко потянул его вниз.

— Не дергайся! Ты что, хочешь, чтобы гансы заметили нас?

Джонни опустился. Он чувствовал какую-то странную пустоту внутри себя. Подняв руку, вновь закрыл ею глаза от всепроникающих солнечных лучей. Но и с закрытыми глазами он продолжал видеть маленькую точку, стремительно несущуюся к земле. Джонни отвел руки и еще раз посмотрел вверх. «Фоккеры» продолжали кружить над тем местом, где лежал на земле догорающий «спад». Затем они одновременно развернулись и полетели в сторону своих позиций, и небо снова стало чистым, пустым и спокойным в своей бездонной голубизне. На Джонни вновь наваливался зной.

Пронзительный звук сержантского свистка заставил его вздрогнуть.

— Подъем!

С трудом люди поднимались на ноги. Джо шнуровал ботинки, Рокко пристраивал за плечами вещевой мешок. Джонни вместе со всеми зашагал к дороге, где уже начинала выстраиваться колонна.

Сумерки переходили в ночь, когда солдаты достигли маленького городка. Вдоль улиц собрались люди, они стояли и смотрели на солдат спокойными и невозмутимыми глазами, у кого-то в руках был небольшой американский флаг.

Люди в колонне устали до такой степени, что шли уже как автоматы. Медленно, с бездумной размеренностью они ставили вперед то правую, то левую ногу, головы слегка покачивались на плечах, и даже глаза смотрели вперед лишь потому, что не было сил бросить взгляд в сторону. Слишком уж они были измождены, чтобы интересоваться теми, кто стоял и глядел на них. А население городка, видимо, настолько привыкло к военной форме, что приход солдат не мог ни взволновать, ни даже хотя бы удивить их. Идущих и стоящих объединяли чувства взаимной симпатии, даже взаимопонимания, но чудовищная усталость и тех и других не давала этим чувствам вырваться наружу.

Только у Джо в душе бурлило нетерпение. При входе в городок он заметно приободрился, а когда среди стоящих вдоль улицы он увидел и нескольких девушек, то начал даже улыбаться.

— Да здесь же дамы, черт меня побери! — пихнул он Джонни вбок.

Джонни шел молча и даже глаз не поднял, когда услышал слова Джо. Он вспоминал последнее письмо от Дорис. Весь киномир, писала она, занят сейчас сбором средств для победы. Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс и другие звезды разъезжают по стране и агитируют население жертвовать деньги на нужды фронта. Кто-то работает в госпиталях, женщины перевязывают раненых. Питер снял несколько короткометражек по заказу правительства, стремившегося укрепить патриотические настроения дома и на фронте. Кинобизнес процветал: открывались новые кинотеатры, картины из Голливуда отправлялись теперь в странствия по всему миру. В европейских странах, где из-за войны закрылись все студии, американские фильмы пользовались неслыханным ранее успехом.

Марк сильно подрос за прошлый год. Он закончил школу, и отец отправил его в военный колледж. Малыш надеялся, что успеет еще принять участие в военных действиях, ему хотелось, чтобы война продлилась ну хоть еще чуть-чуть.

На их студии в Голливуде прибавились две съемочные площадки; она стала одной из крупнейших. Эдисон показал всем озвученный фильм, подсоединив свой фонограф к кинопроектору. Отец присутствовал на просмотре вместе с другими видными кинопромышленниками. Забавная штучка, но и только, в кино она не пройдет.

Джонни в душе выругался. И в такое время его нет дома! Они все там с ума посходили! Неужели непонятно, что если в кино появится звук, то это будет переворот, кино затмит собою театр. Да-а, посмотреть бы на этот аппарат Эдисона своими глазами…

Они шли уже по центру городка, по пустой, вымощенной камнем площади. Ряды смешались, послышалась команда на отдых. Вещмешки падали на землю с натруженных плеч, на булыжник со стуком опускались приклады винтовок. Откуда-то с севера доносились пушечные выстрелы, напоминавшие раскаты грома. Казалось, что вдалеке идет гроза.

Рука Джонни, сжимавшая оружие, чуть заметно подрагивала, как бы вторя разрывам снарядов. В голове промелькнула безразличная мысль: отправятся ли они вечером дальше или останутся в городке переночевать?

Какой-то местный чиновник, коротышка-француз, с важным видом приблизившись к их капитану, начал что-то быстро говорить. Выслушав его, капитан поднял голову и громко сказал собравшимся вокруг солдатам:

— Ночевать будем здесь. Снимаемся в четыре утра. Вас разведут по домам. Пользуйтесь случаем и берите от жизни все, вряд ли кому из вас посчастливится увидеть нормальную постель в ближайшие недели.

Маленький чиновник увлек капитана за собой.

— К дьяволу, — сказал Джо, почти не разжимая губ. — Выспаться я успею. Сейчас мне нужна женщина.

Рокко услышал его слова.

— Не забывайся, ты не на пикнике. Здесь кругом война.

— Тоже мне новость. Мы все время их догоняем, а они уходят от нас все дальше. Это не война, а заговор против моих бедных ног.

К ним направился лейтенант.

— Заткнись, — прошептал Джонни, — командир на подходе.

Лейтенант сделал Рокко знак рукой, тот подошел, и они о чем-то заговорили. Затем лейтенант вручил Рокко полоску бумаги и пошел дальше, к следующему взводу. Через несколько минут всех распустили.

— Интересно, где здесь можно достать выпивку? — Джо огляделся по сторонам, но не увидел света в ближайших домах. Никто ему не ответил.

Вслед за Рокко они тронулись вниз по улице. У небольшого, выкрашенного серой краской дома остановились. Рокко постучал. Мужской голос ответил что-то по-французски из-за запертой двери. Рокко дождался, пока голос смолкнет, и громко произнес:

— Мы американские солдаты.

Дверь распахнулась. На пороге они увидели высокого чернобородого мужчину, из-за его спины на их лица упал призрачный желтоватый свет. Человек широко раскинул руки.

— Американцы! Ну, входите же, входите! — Закрыв за вошедшими дверь, он крикнул в глубину дома: — Мари! Мари!

Затем последовала неуловимая для слуха цепочка быстрых французских слов. Солдаты неловко стояли посреди комнаты. Рокко первым снял каску, за ним последовали и остальные. В комнату вошла девушка, неся несколько больших бутылок с вином.

Джо с триумфом посмотрел на товарищей.

— Я так и знал, что командование позаботится о нас, прежде чем вести в бой.

Француз улыбнулся. Он, видимо, понимал их.

— Позаботится, конечно позаботится! — сказал он и, открыв бутылку, разлил вино по стаканам. С торжественным и серьезным видом подняв свой стакан, он провозгласил: — Да здравствует Америка!

Все выпили, и француз вновь наполнил стаканы, на этот раз с видом ожидания. Первым догадался Джонни. Улыбнувшись, он произнес:

— Да здравствует Франция!

Джо в это время уже амурничал с девушкой.

Рокко тряс его за плечо. Джонни проснулся, как кошка: только что он лежал и спал, и вот он уже бодр и готов действовать. Фактически он ждал этого момента всю ночь. Но теперь, когда момент наступил, первой его реакцией было натянуть на себя одеяло, полежать, понежиться еще.

— Где Джо? — прошептал Рокко.

— Не знаю. Разве его нет?

Рокко только покачал головой.

Джонни сел на постели и начал зашнуровывать ботинки.

— Я разыщу его.

Он вышел из комнаты и очутился в небольшом коридоре. Постоял мгновение, дав глазам привыкнуть к темноте, и направился к какой-то двери, толкнул ее. Войдя в комнатку, он тут же увидел кровать в углу. На кровати послышалось движение, а потом раздался знакомый храп. Джонни усмехнулся. Неслышно приблизившись к постели, он со всего маху опустил руку на плечо друга и единым рывком стащил его на пол.

— Так-так-так, — зашептал он почти как настоящий француз. — Вот, значит, что творится у меня за спиной!

Джо яростно старался освободиться из крепко сжатых пальцев.

— Простите меня, мсье, — наконец взмолился он, — я ведь не хотел ничего дурного.

Джонни не выдержал и расхохотался, помогая Джо встать на ноги.

— Поднимайся, спящая красавица! Пора в бой!

Они вывали в коридор.

— Как ты догадался, что я там?

Ни слова не говоря, Джонни наклонился и поднял с пола ботинки Джо, которые тот оставил у двери. Джо ухмыльнулся:

— Эти французы, скажу я тебе, замечательные люди! — почти пропел он.

Джонни сделал ему знак молчать.

— А теперь мне на все наплевать, — сказал Джо, продолжая улыбаться. — Я получил здесь все!

7

Было ранее утро. Туман еще разошелся не везде, и местами густые его клочья скрывали от взгляда землю под ногами. Стоящие в окопах молчаливые люди чувствовали себя отрезанными от всего живого.

Раздался голос капитана — нового капитана. Этим утром солдаты обнаружили, что офицеры у них сменились.

— Боятся получить от кого-нибудь из нас пулю в спину. — Таково было мнение Джо, когда он узнал новость.

— Заткнись, — ответил ему Рокко. — Эти парни здесь, на войне, уже собаку съели, такому новичку, как ты, они не дадут ни малейшего шанса сделать это.

И похоже было, что Рокко прав. Их новый капитан был молод, гораздо моложе того, первого, но нечто в его облике выдавало в нем человека, изрядно понюхавшего пороху и это подбадривало. Молодое лицо его было суровым, по нему уже пробежали морщины, а глубоко посаженные карие глаза всегда были настороже. Казалось, он ни за чем не следит, но видит абсолютно все. Говорил он монотонно, не повышая и не понижая голоса, но в любом уголке окопа было слышно каждое его слово.

— Меня зовут Сондерс, — произнес он, — и со мной довольно легко ладить. — Каждому из солдат казалось, что капитан говорит только с ним одним. — Но для того, чтобы мы с вами поладили, от вас требуется только одно — оставаться живыми.

Капитан сделал небольшую паузу.

— Начиная с сегодняшнего дня, вам придется забыть все, что вы слышали, все, что вам говорили, кроме того, что может помочь вам выжить. Мне нужны мужчины, а не герои. Мужчины, а не трупы. — Еще пауза. — Для того, чтобы остаться в живых, запомните несколько очень простых вещей. Первое — держите голову как можно ниже. То есть, я хочу сказать, не идите на поводу у своего любопытства и не пытайтесь высунуть голову из окопа, чтобы узнать, чем занимаются гансы. Для этого у нас есть наблюдатели. Второе — оружие всегда должно быть вычищенным и готовым к бою. В бою солдат с нечищеной винтовкой становится трупом прежде, чем успевает прочистить ее. Третье — делайте только то, что вам приказано, и ничего сверх этого. Все приказы ваших начальников основываются на одном непременном условии: вашей безопасности или, как минимум, только совершенно необходимом риске. Все меня поняли? — Он оглядел солдат. Ответа не последовало. — Следуйте этим правилам, и мы отправимся домой вместе, на одном корабле. Или не следуйте им — в таком случае вы тоже сможете совершить океанский круиз, только знать вы о нем не будете. Вопросы?

Вопросов не было. Еще минуту капитан смотрел на своих солдат, затем повернулся и пошел к брустверу. Молча положил руки на деревянный брус обшивки окопа, медленно подтянулся. Верх его каски чуть поднялся над краем окопа, и тут же рядом вспыхнуло облачко пыли, раздался посвист пуль. Капитан опустился на дно окопа. Глаза его насмешливо поблескивали.

— Поняли?

Друзья расположились треугольником на дне окопа. В руках дымились стаканчики с кофе, ароматный парок приятно щекотал в носу. Рокко сделал большой глоток, с удовлетворением вздохнул.

— Я слышал краем уха, что утром начнем, — сказал он.

— Чепуха. Об этом говорят уже пятую неделю, с того момента, как нас сюда привезли. — Прислонившись к стенке, Джо чувствовал себя очень удобно.

Джонни глотал свой кофе молча.

— Это не чепуха, — продолжал настаивать на своем Рокко. — Зачем тогда каждую ночь подвозить сюда все новых солдат? Думаю, что теперь уже они накопили достаточно сил.

Джонни задумался. Слова Рокко только подтверждали его собственные мысли. После их прибытия сюда каждую ночь действительно продолжали привозить подкрепление. И только в последнюю ночь не привезли никого. Видимо, теперь солдат здесь было столько, сколько и положено для наступления.

— Надоело! — Джо допил кофе, поставил металлический стаканчик вниз и, расслабив ремень, закурил. — Хотелось бы мне сейчас оказаться в том городке. Французские бабенки знают, как сделать мужчине приятное!

К ним кто-то подошел. Подняв голову, Рокко увидел, что это лейтенант, и начал отрывать свой зад от земли. Движением руки лейтенант остановил его.

— Савольд, — обратился он к Рокко, — проверьте-ка ваш взвод. Посмотрите, чтобы все было в порядке, и сообщите мне, в чем вы нуждаетесь.

— Есть, сэр!

Офицер ушел. Рокко все же поднялся.

— Похоже, я был прав, — сказал он.

Джонни взглянул на него.

— Похоже.

Они увидели возвращавшегося лейтенанта, он почти бежал. Видимо, что-то случилось.

— Савольд!

— Да, сэр?

— Заменишь сержанта. Джонсона только что ранило. У тебя есть кого поставить вместо себя?

— Может быть, Эджа? — Рокко указал рукой на Джонни.

Лейтенант обернулся.

— Хорошо. Эдж, будешь за капрала. Савольд, объяснишь ему, что он должен делать, а потом давай в землянку капитана, поговорим. — Лейтенант развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Джонни покусывал травинку.

— Для чего тебе это было нужно, Рок?

— Ты же не против лишних десяти долларов в месяц, правда?

Они сидели в небольшой воронке от снаряда, стараясь не намокнуть в собравшейся под ногами воде, хотя теперь, по совести говоря, особого смысла в этом не было. Всю ночь шел дождь, и одежда их насквозь была мокрой и к тому же покрыта коркой грязи. Но в людях сохранилось чисто инстинктивное желание при любых условиях постараться обеспечить себе хоть чуточку комфорта.

— Куда провалились эти парни? Рокко же сказал, что они будут ждать нас здесь? — В тоне Джо звучало не просто раздражение, а злость.

Джонни подул на огонек сигареты, зажатой в руке. Огонек вспыхнул ярче.

— Не знаю. А потом мне наплевать. Буду сидеть и ждать их здесь хоть до конца войны. Мне не хочется отсюда выбираться, да и для здоровья это вредно.

Джо вытащил сигарету, осторожно прикурил ее от окурка Джонни, выпустил струю дыма вниз, так, чтобы он рассеялся прежде, чем поднимется, — ему не хотелось, чтобы противник обнаружил их укрытие. Пулеметное крещендо раздавалось совсем неподалеку, пули свистели в метре над их головами.

— Кто-нибудь должен заставить его заткнуться, прежде чем мы двинемся дальше, — сказал Джо нервно.

— Ты-то чего волнуешься? Спешишь куда-нибудь?

— Никуда я не спешу. — Джо потряс головой. — Просто, может быть, они ждут, что это сделаем мы?

— Может, и ждут. Но я не умею читать чужие мысли. Мне никто ничего не говорил. Помнишь слова капитана? Делайте то, что вам прикажут, и ничего больше. Мы делаем то, что нам приказали. Поэтому я буду сидеть здесь до тех пор, пока не получу другого приказа.

Джо промолчал. Чуть приподняв каску, он начал чесать затылок. Извлек что-то из волос, бросил в лужу, выругался.

— Эти проклятые вши сведут меня с ума!

Джонни привалился к стенке, закрыл глаза. От усталости не было сил разговаривать. Трое суток они безостановочно продвигались вперед, ни минуты передышки. И сейчас он готов был заснуть прямо посреди нейтральной полосы, где они с Джо смогли найти эту приютившую их воронку.

Джо потряс его. Джонни раскрыл глаза. Вокруг опять была ночь. А ведь когда он закрывал их, на вечернем небе были еще видны полосы заката.

— Должно быть, я заснул.

Джо усмехнулся.

— Готов поклясться в этом. Ты храпел так, что тебя, небось, в Берлине было слышно. Даже при таком грохоте!

Пулеметные очереди заглушили ответ Джонни. Какое-то время они сидели молча. Джо достал из вещмешка плитку шоколада, разломил ее, протянул половину Джонни.

— Я все думаю, — сказал он.

— Да?

— Все-таки они рассчитывают, что с пулеметом мы справимся сами, иначе чего же они ждут?

— Это не наша забота, никто нам ничего не говорил.

Джо посмотрел на друга, глаза его чуть сузились.

— В таких случаях никто и не может тебе ничего приказать, и ты знаешь об этом. Решение нужно принимать нам самим.

— Я уже принял решение. Я подчиняюсь приказу, то есть остаюсь здесь.

Джо ничего не ответил. Он приподнялся, снял с пояса две ручные гранаты, осмотрел их.

— Я пойду.

— Ты останешься здесь, — ровным голосом сказал Джонни.

Джо склонил голову набок, внимательно посмотрел на него.

— Как ты собираешься заставить меня сделать это? — голос его был таким же ровным.

Они смотрели друг другу в глаза. Наконец Джонни улыбнулся.

— Ну хорошо. Если тебе так хочется быть героем, пойдем вместе, должен же кто-нибудь за тобой приглядывать.

— Я так и думал, что ты это скажешь, — улыбнулся в ответ Джо.

Джонни тоже осмотрел свою пару гранат, они были в порядке.

— Ну, я готов.

— Я тоже.

Они начали выбираться наверх — впереди Джо, за ним Джонни. Джо повернул голову.

— Не могу я сидеть на месте, вши замучили.

У самого края воронки они залегли, осторожно выглядывая наружу — пулемет бил совсем неподалеку, были видны вспышки.

— Видишь? — прошептал Джонни.

Джо кивнул.

— Ты зайдешь справа, а я возьму чуть левее.

Джо снова кивнул.

— В чем дело? — в голосе Джонни зазвучали нервные нотки. Он начал потеть. — Язык проглотил?

Джо ухмыльнулся.

— Это у меня от страха, приятель. Ну, пошли, поджарим им задницы.

Выбравшись из воронки, Джо зигзагом побежал через поле. Джонни последовал за ним.

8

Он неподвижно лежал на кровати, прислушиваясь к музыке, доносившейся через открытое окно. Глаза его были широко раскрыты, но совершенно пусты. У него не было ни малейшего желания поворачивать голову к окну, смотреть на безоблачное голубое небо, на солнце, играющее в молодой листве. Правая рука его лежала поверх простыни, и он крепко прижимал ее к груди, как бы боясь, что простыню с него кто-то сорвет.

Музыка смолкла. Бессознательно он ждал продолжения, он знал, что оно будет — в это время по утрам всегда передавали музыку. С тумбочки, стоявшей у кровати, он взял сигарету, закурил. Вместо музыки он услышал голоса: мужской и женский, и красивые, нежные слова.

— Пока, сестричка! Я бы расцеловал тебя, если бы не твои лейтенантские погоны!

Раздался мягкий женский смех, ветром до него донесло ответ:

— Не стесняйтесь, рядовой Джоунз, только осторожнее с рукой, помните, что сказал доктор!

Еще голоса, другие. Голоса мужчин, говорящих о женщинах.

— Я мог бы трахнуть ее, честно. А потом она бы приказала меня арестовать, с ее-то званием.

— Да, они всегда готовы переспать, но только с офицером.

И снова те, первые два голоса.

Его:

— Мне будет не хватать тебя.

И ее:

— Мне тебя тоже.

— Может, я вернусь и мы еще увидимся.

Пауза. Ее голос:

— Зачем тебе это нужно, солдат? Ты же едешь домой!

Голоса стихли в отдалении. Заурчал мотор автобуса.

Рука, лежавшая поверх простыни, сжалась в кулак. Раздались звуки музыки. Она накатывала на него волнами, он тонул в ней, как в море. Громкая, металлическая музыка, созданная, казалось, для того только, чтобы мучить его. «…И бравый Джонни возвращается домой, тра-ля-ля, тра-ля-ля…»

Он зажал уши пальцами. Но музыка продолжала звучать, и сквозь нее он различал шум мотора, прощальные крики, однако громче всего в мозгу отдавались гулкие удары барабана.

Наконец все смолкло. Пальцы, закрывавшие уши, расслабились. Капельки пота скатывались со лба на лицо. Вытащив из сжатых губ сигарету, он положил ее в пепельницу. Вытер мокрые руки о простыню. Напряжение спадало. Веки опустились, почти сомкнувшись, дыхание замедлилось. Он погрузился в сон.

Разбудил его звук звякающих на подносе тарелок. Он протянул руку за сигаретой, вставил ее в губы, и тут кто-то сзади кровати поднес зажженную спичку.

Не повернув головы, он сделал глубокую затяжку, выдохнул струю дыма.

— Спасибо, Рок.

— Я принес тебе обед, Джонни. Выберешься из постели? — голос Рокко был так же тверд, как и его рука, мгновение назад державшая спичку.

Глаза Джонни невольно устремились на костыли, стоявшие у спинки кровати. Вечное напоминание о том, в кого он превратился. Он потряс головой.

— Нет.

Он приподнялся на руках; Рокко помог ему выпрямиться, подложив под спину подушку, установил поперек кровати поднос. Джонни посмотрел на тарелки, отвел взгляд в сторону.

— Я не голоден.

Рокко подтянул поближе стул, уселся, закурил. Выпуская дым, неторопливо сказал:

— Никак не пойму тебя, Джонни. — Тот молчал. — На тебя все смотрят как на героя, а ты боишься встать с кровати. Ты, который уничтожил пулеметное гнездо одним броском гранаты. Ты, которого наградили медалью, даже двумя — одну дали французы. И теперь ты боишься вылезти из-под одеяла!

Джонни почти беззвучно выругался. Повернулся, взглянул на невыразительное лицо Рокко.

— Пусть убираются к чертям со своими побрякушками. Джо тоже наградили, только пользы ему от этого уже никакой. Я говорил тебе тысячу раз, что не хочу идти один, но знай я, что так получится, я бы отправился без Джо. Я не умею быть героем, Рок.

Рокко ничего не сказал на это. Молча они сидели и курили. Тишину нарушил Джонни. Указав рукой на семь пустых коек, он спросил:

— Когда ожидается новая партия?

— Завтра утром. А пока у тебя отдельный номер. Начинаешь скучать?

Джонни сделал вид, что не слышит. Рокко встал, отодвинул стул, посмотрел на товарища. На лице его было сочувствие, однако голос звучал так же ровно и обыденно, как и раньше.

— Ты мог бы уехать вместе с ними, если бы захотел.

Лицо Джонни застыло. Таким же, лишенным всяких интонаций, голосом он ответил:

— Здесь неплохое обслуживание. Пожалуй, я задержусь здесь еще немного.

Рокко заставил себя улыбнуться.

— Это отель для проезжающих, Джонни, я бы не стал здесь торчать долго.

Джонни раздавил окурок в пепельнице, поднял глаза на Рокко. Слова зазвучали горечью.

— Ты можешь себе это позволить, Рок, тебя-то ничто здесь не держит. Давай-ка лучше не будем об этом.

Рокко молча взял поднос, поставил его на тележку и подтолкнул тележку к двери. Затем подошел к изножью кровати, поднял костыли.

— Здесь лежат парни, которые были бы счастливы, если бы могли воспользоваться ими. Не валяй дурака, Джонни, не станешь же ты лежать в кровати всю жизнь.

Джонни повернулся лицом к стене. Рокко стоял и смотрел на него, и ему захотелось плакать. Хотелось с того самого момента, когда он нашел Джонни, лежавшего в крошечном окопчике рядом с убитым немецким пулеметчиком. В стороне, в нескольких метрах, он увидел тело Джо, а еще чуть сбоку — трех убитых немцев. Джонни был в полубреду и твердил только одно: «Нога, моя нога. Эти подонки нашпиговали ее тысячью иголок!»

Рокко встал на колени, осторожно перевернул Джонни. Правая штанина была насквозь пропитана кровью. Рокко только выругался, когда, срезав ножом ткань, увидел выше колена дырки от пуль, почти перерезавших ногу. Из ран толчками выливалась кровь. Рокко оторвал полосу от своей рубахи, наложил, как смог, повязку, которая приостановила кровотечение. И только после этого он попробовал чуть приподнять ногу. Вопль, который испустил тогда Джонни, до сих пор стоял у него в ушах. Это был крик боли и ужаса, повисший над спокойным уже полем боя. «Рокко! Не отрывай мою ногу!» Тело Джонни обмякло, он потерял сознание.

Рокко притащил его в госпиталь на себе. Он стоял рядом и смотрел, как хирург, покачав головой, скальпелем стал срезать мышцы, обнажая раздробленную кость. Смотрел, как перепилив кость, хирург с невозмутимым видом бросил ампутированную ногу в кучу других таких же, смотрел, как он натягивал кожу на культю, схватывая ее нитками. А позже, когда он семенил рядом с носилками, на которых Джонни несли в палату, он почувствовал, как друг вцепился в его рукав. Рокко глянул вниз: на него смотрели широко раскрытые глаза: «Рок, скажи им, чтобы они не отрезали мне ногу, скажи им! Останься со мной! Скажи им!» Рокко почувствовал, что вот-вот брызнут слезы, но все же сдержался. «Спать, Джонни, спать. Я никому не дам обидеть тебя».

Война закончилась, но Рокко не вернулся домой, подобно другим. Он добился перевода к медикам и последовал за Джонни из французского госпиталя в американский, на Лонг-Айленд. Он дал себе слово, что останется с другом до тех пор, пока тот в нем будет нуждаться. Может, это решение пришло к нему потому, что он чувствовал свою вину? Ведь именно по его приказу Джо и Джонни отправились на ту операцию. Однако дело было не только в его вине — в тот день все складывалось неудачно. Поэтому даже сейчас он не мог понять, как их атака, обреченная на провал целым рядом факторов, обернулась-таки победой. Все же они победили.

Так думал Рокко, стоя и глядя вниз, на Джонни. Его душила жалость. Он положил руку на плечо друга.

— Джонни, — сказал он мягко, — посмотри на меня, Джонни. — Очень медленно Джонни повернул к нему голову, как бы повинуясь тем токам, которые шли от руки, лежавшей на его плече. Он посмотрел Рокко в глаза. — Я знаю, каково тебе сейчас, Джонни. Но давай смотреть тому, что случилось, в лицо. Тебе предстоит многое сделать, тебя ждут друзья. Я не могу позволить тебе прятаться здесь от мира. — Он перевел дыхание. — И ты будешь ходить, я найду способ заставить тебя захотеть этого.

Джонни показалось, что он тонет в глубине этих все понимающих глаз. И глубины этой он инстинктивно испугался.

— Если ты хочешь найти способ заставить меня ходить, — сказал он с горечью, — пойди и найди мою ногу. — Он вновь отвернулся к стене.

Рука Рокко упала с плеча Джонни. Боль от услышанного засела в сердце тупой иглой. Он повернулся и бесшумно вышел из палаты.

Ночью Джонни приснился сон. Он бежит вдоль длинной знакомой улицы, конец ее теряется за горизонтом. Но Джонни хорошо знает, что там, в конце, туда-то он и стремится. Он бежит уже много часов, он уже начинает видеть, что там, в конце. Там стоит девушка, едва различимая тоненькая стройная фигурка, лица не разобрать, но Джонни знает, кто его ждет.

И тут улица наполняется народом. Люди стоят и смотрят на него, бегущего, и показывают на него пальцами, смеясь. «Гляньте на одноногого калеку, который думает, что умеет бегать!» — кричат они. Поначалу Джонни не обращал на них внимания, он весь был устремлен туда, вперед, к той, что ждала его. Но по мере того, как фигурка приближалась, крики толпы становились все громче. Наконец он остановился. «Что тут смешного?» — обратился он к ним с вопросом. «Послушай, все же знают, что одноногий не может бегать!» — «А я могу!» — «Не можешь, не можешь!» — отвечал ему целый хор голосов. — «Могу, я покажу вам!»

Он развернулся и побежал, но тут же понял, что он не бежит, а нелепо ковыляет. И ему стало холодно и страшно. Вокруг него собралась толпа. «Вот видишь, — кричали люди, — мы были правы, куда такому, как ты, бежать!» И они все расхохотались. «Я умею бегать, умею, умею!» Он пробился сквозь толпу, чтобы увидеть девушку. Но та, отвернувшись, уходила прочь. «Подожди! Я же умею бегать!» — крикнул он ей вслед, но девушка уже ушла.

Джонни раскрыл глаза в темноте, они были полны слез. Трясущимися руками он нашарил на тумбочке сигарету, хотел зажечь спичку, но огонек появился перед ним сам. Он затянулся и повернул голову. Лицо Рокко едва виднелось в неверном свете спички. Он затянулся еще раз.

— Ты когда-нибудь спишь, Рок?

Рокко задул спичку, в темноте блеснули его зубы — он улыбнулся.

— Когда же мне спать, если приходится гоняться за тобой всю ночь по коридорам?

Джонни в недоумении взглянул на него.

— Что ты имеешь в виду?

Рокко вновь улыбнулся.

— Я услышал, как ты что-то кричишь, ну и заглянул. Ты уже был на самом краю кровати, еще бы немного, и свалился бы. Я уложил тебя, и ты начал кричать: «Я умею бегать!»

— Видимо, мне что-то снилось.

— Возможно. Но я не удивлюсь, если ты вдруг начнешь бегать. Когда-нибудь. — Он взял костыли и стукнул ими об пол. — Но сначала ты научишься ходить.

9

Зал для отдыха был полон, когда Рокко вкатил туда кресло с сидящим в нем Джонни. Он установил его так, чтобы Джонни как можно лучше видел экран. На лицах сидящих вокруг людей читалось веселое ожидание. Известие о киносеансе распространилось еще неделю назад, и с тех пор в госпитале не смолкали разговоры о предстоящем удовольствии. Даже вконец побежденные апатией больные обрели бодрое состояние духа. Среди этих последних оказался и Джонни, к немалому удивлению Рокко.

— Рок, я хочу смотреть фильм.

Рокко взглянул на друга: таким он его уже давно не видел.

— Конечно, Джонни, конечно. Пешком, или тебя отвезти?

Джонни посмотрел на костыли, перевел взгляд на Рокко.

— Пожалуй, отвезти, — он попытался улыбнуться, — так больше шику, да и сидячее место гарантировано.

Рокко рассмеялся. Ему вдруг стало легче. Впервые за долгое время Джонни пробовал шутить.

Всю неделю Джонни не давал ему покоя своими вопросами: что за картина? кто играет? чьей компании? кто режиссер? Ни на один вопрос Рокко ответить не мог, да, похоже, в госпитале и не было таких, кто бы смог. Известно было только, что будут крутить фильм.

— С чего вдруг ты так заинтересовался кино? — спросил Рокко.

Джонни промолчал, и Рокко подумал, что тот спит. Но Джонни не спал. То есть голова его была на подушке, глаза закрыты, но мозг возбужденно работал. Джонни испытывал волнение, которое, как он думал, ему уже не придется пережить вновь. Он ни разу не написал Питеру после того, что произошло. Все письма друга так и лежали без ответа. Он страшился сочувствия. Будь он здоров, он бы с радостью к ним вернулся, но теперь, калека, он боялся стать непосильным грузом на чужих плечах. Поэтому он и не писал им, поэтому он и отсек свое прошлое, и никогда, даже в самые тяжелые минуты, не позволял себе возвращаться в мыслях к тому, что минуло.

Джонни огляделся. Проекционный аппарат стоял чуть позади него. Взгляд Джонни с нежностью скользил по нему, как бы приветствуя после долгой разлуки, как бы спрашивая: все нормально, старина? Его охватило чувство, похожее на ностальгию. Собственно, это и была ностальгия — ностальгия по запаху целлулоидной пленки, бежавшей через проектор и чуть нагревавшейся в лучах лампы; ностальгия по едва слышному треску, с которым горела эта самая дуговая лампа.

Он сделал Рокко жест рукой.

— Подтолкни-ка меня к машине, Рок, я хочу взглянуть, как она устроена.

Рокко придвинул его к проекционному аппарату. Джонни сидел и смотрел, как механик возится с лентой, и в душе его разливался покой.

Тут кто-то начал задергивать шторы на окнах, в помещении стало темнеть, темнеть, пока вокруг уже ничего нельзя было разобрать. Джонни ужасно захотелось закурить, но он вовремя вспомнил, что в такой близости от пленки, готовой вспыхнуть от крошечной искры, этого лучше не делать. До слуха его донеслось знакомое слабое шипение, сопровождавшее вспышку дуги между угольными электродами лампы. Яркий луч света ударил из проектора на экран.

Появились какие-то буквы, слова, сначала неясные и размытые; киномеханику пришлось долго настраивать фокус, прежде чем зрители смогли прочесть строки на экране. Вместе со всеми их читал и Джонни, и губы его при этом шевелились.

«Солдатам Лонг-айлендского госпиталя.

Все оборудование для показа фильма, как и сам фильм, который вы сейчас увидите, наш госпиталь получил от мистера Питера Кесслера, президента компании «Магнум пикчерз». Этот щедрый дар сделан мистером Кесслером от имени более пятидесяти его коллег и сослуживцев, сотрудников компании, которые вместе с вами прошли по дорогам войны, но не все из которых вернулись домой.

Нам остается только принести искреннюю благодарность мистеру Кесслеру за его замечательный подарок и от души насладиться фильмом, который вот-вот начнется».

И подпись: полковник Джеймс Ф. Артур, США, начальникЛонг-айлендского госпиталя.

Строчки эти промелькнули на экране так быстро, что Джонни едва успел пробежать их глазами, понять их смысл. Увидев имя Питера, он даже вздрогнул, но оно тут же пропало, и на экран выплыла торговая марка фирмы. Этим кадром начинался каждый снятый студией Питера фильм: из большой бутылки льется в бокал шампанское, наполняя его до краев. Затем во весь экран появляются огромные готические буквы: КОМПАНИЯ «МАГНУМ ПИКЧЕРЗ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ…

Рокко сидел, как все, и смотрел на экран, когда в ушах его раздался полный отчаяния шепот Джонни:

— Забери меня отсюда, Рок, — голос Джонни срывался, — ради Бога, забери меня отсюда!

На секунду Рокко замер от удивления, он ничего не понимал: как же так, ведь Джонни так хотелось посмотреть фильм, а теперь, даже не дождавшись начала, он вдруг изменил свое решение? Рокко чуть подался вперед.

— Что случилось? Тебе плохо?

Несмотря на полутьму вокруг, Рокко видел, как руки Джонни, до того лежавшие на подлокотниках кресла, сжались в кулаки.

— Нет. Просто вывези меня отсюда. Вывези, и все!

Рокко подчинился. В коридоре в глаза ему ударил яркий свет электрических ламп. Он на мгновение зажмурился, затем, поморгав, посмотрел на Джонни. Веки Джонни были стиснуты так плотно, что от напряжения в уголках глаз показались слезы. Лицо побелело и покрылось бисеринками пота. Рокко подтолкнул кресло к палате, помог Джонни перебраться в постель. Его тело сотрясала дрожь. Рокко заботливо укрыл друга, встал рядом.

— Ты знал его раньше, Джонни? — Голос его звучал очень мягко.

Глаза Джонни раскрылись, и на мгновение взгляд его задержался на лице Рокко. Угадал. По чистой случайности он угадал. Но больше он не должен узнать ничего.

— Нет.

О чем это доктор говорил на днях? Кажется, о клаустрофобии? Когда человек боится небольших замкнутых пространств, боится, что не сможет выбраться наружу. Вот что нужно внушить Рокко — это был приступ клаустрофобии.

— Я почувствовал вдруг, что не могу там больше находиться. Было такое ощущение, что я уже никогда не выберусь оттуда. — Джонни чуть усмехнулся. — Это, наверное, та самая кластро… что-то такое, ну, доктор еще рассказывал.

Рокко смотрел на него и молчал. На этот раз Джонни не удастся никого одурачить. Мозг Рокко напряженно работал. Во что бы то ни стало нужно было разгадать причину сегодняшнего поведения Джонни. Если же все так, как он говорит, то он уже не в состоянии будет оставаться в палате сколь-нибудь долгое время.

Девушка вышла из кабинета врача и улыбнулась Рокко.

— Вы можете войти, сержант. Капитан Ричардс примет вас.

Рокко поблагодарил ее и вошел в небольшой кабинет. Отдал честь. Сидевший за столом офицер поднял на него утомленный взгляд и только махнул рукой.

— Садитесь, сержант, — голос его был таким же усталым, как и глаза, — мы тут не любим формальностей.

Рокко уселся напротив. Офицер посмотрел на лист бумаги, лежавший перед ним, затем перевел взгляд на Рокко.

— Ваш запрос, сержант, в высшей степени необычен.

— Я думаю, сэр, это единственный способ помочь ему.

Ричардс вновь опустил голову, изучая бумаги на столе.

— Я затребовал к себе личное дело капрала Эджа, как вы и просили. Вот оно, передо мной. Но в нем нет ничего, что могло бы дать сведения о его семье, или друзьях, или о месте работы. Даже страховки он у нас здесь не подписывал, а единственный человек, которого следовало известить в случае его ранения, что зафиксировано его собственной рукой, — это Джо Тернер, а он мертв.

Капитан достал трубку, стал набивать ее, затем неторопливо раскурил и опять посмотрел на Рокко.

— Вы говорите, что, по его словам, ему совершенно некуда податься, и поэтому он хочет оставаться здесь?

Рокко утвердительно кивнул.

— Ну, что же, мы не можем вынудить человека с ампутированной голенью покинуть госпиталь, если он сам этого не хочет. Единственное, о чем я думаю, так это то, что, может быть, ему будет лучше в отделении для нервных больных?

Рокко вскочил на ноги.

— В этом нет никакого смысла, сэр. С Джонни все в порядке. Он так же нормален, как и я, сэр.

— Похоже, вы неплохо его знаете.

— Мы друзья. Воевали в одном взводе во Франции. Это я послал его на то задание, где его ранило, а Джо убило.

— Понимаю. Чувствуете себя ответственным за трагедию?

— Да, что-то вроде этого.

— И поэтому остались здесь вместе с ним?

— Да, сэр.

Капитан помолчал минуту-другую.

— Ваши чувства делают вам честь, сержант, но если каждый начнет осознавать свою ответственность таким же образом, то скоро в госпиталях будет больше добровольных помощников, чем больных или раненых. — Рокко ничего не ответил. Капитан между тем продолжал: — Но все это не решает нашу с вами проблему. Какие-нибудь еще конкретные предложения?

Рокко подался вперед вместе со стулом, заговорил взволнованно.

— Если бы вы смогли достать личное дело Джо Тернера, сэр, может быть, там мы нашли бы какую-нибудь зацепку за прошлое Эджа?

Капитан задумался.

— Может быть. Но дальше этого мы не имеем права что-либо предпринять. — Небольшая пауза. — Официально.

Рокко понимающе улыбнулся.

— Я знаю, сэр. Но ведь я могу совершенно случайно наткнуться на нечто такое, что окажется полезным?

Капитан поднялся, улыбнулся в ответ.

— Вот именно, «совершенно случайно», сержант.

Рокко тоже встал.

— Значит, вы попробуете достать личное дело Джо Тернера, сэр?

Капитан кивнул.

Рокко стоял на улице перед входом в здание. Солидная надпись у дверей гласила: «МАГНУМ ПИКЧЕРЗ». Поколебавшись, Рокко переступил порог и подошел к окошку справочной в вестибюле.

— Здесь нет найма, солдатик, — на него смотрели сочувствующие девичьи глаза.

— Я не ищу работу, мисс, мне нужно отыскать одного человека.

— О, ради Бога, простите меня. Кого вы хотели бы повидать?

Рокко достал из кармана листок, посмотрел.

— Мистера Питера Кесслера.

— А кто его спрашивает?

— Сержант Савольд, Рокко Савольд.

— Присядьте, пожалуйста. Я сейчас узнаю, сможет ли мистер Кесслер принять вас.

Рокко сел. Ждать ему пришлось не меньше пятнадцати минут. Он уж подумал, что о нем забыли, но окошко справочной распахнулось, и он услышал голос девушки:

— Я дозвонилась до секретарши мистера Кесслера. Вы по какому вопросу? Видите ли, в данный момент он очень занят, но если вы сообщите его секретарше, что у вас за дело, она устроит вам встречу.

Рокко колебался. Ему не хотелось говорить с секретаршей, но если сам Кесслер был недосягаем, иного выхода не оставалось. Он кивнул девушке в справочной, взял у нее из руки телефонную трубку.

— Алло.

Голос в трубке был лишен всяких интонаций, сухой, деловой голос секретаря:

— Мисс Андерсен, секретарь мистера Кесслера. Чем могу вам помочь?

— Я… э… Я не знаю, мисс, мне нужно было бы переговорить с мистером Кесслером по частному вопросу…

— Вы можете изложить ваше дело мне, я его личный секретарь.

Рокко чуть подумал. Ну что ж.

— Я хотел говорить с ним о Джонни Эдже. — Ответом ему было полное молчание. — Вы меня слышите, мисс? — Рокко взволновался.

— Я вас слышу. — Теперь голос секретарши был совсем другой, не прежний холодный и безразличный, а слабый, едва слышимый женский голос. — Вы хотите говорить о Джонни Эдже?

— Совершенно верно, мисс. Вы знаете его?

— Да. С ним все в порядке?

— Безусловно. Безусловно!

— Хвала Господу!

10

Рокко толкал кресло вдоль узкой тропинки в дальнем углу парка, почти в четверти мили от здания госпиталя. Здесь было тихо. Высокие кусты по обеим сторонам дорожки, маленькие клумбы с цветами. Рокко остановился, Джонни взглянул на него. Рокко шарил по карманам.

— В чем дело, Рок, что ты потерял?

— Сигареты. Куда-то пропали.

— Возьми мои. — Рука Джонни опустилась в карман, но ничего оттуда не извлекла. Другой карман тоже был пуст. Странно, подумал Джонни, я же клал их туда перед выездом.

— Знаешь, у меня тоже пусто.

Рокко как-то странно посмотрел на него.

— Ты не против, если я сбегаю назад, куплю в столовой? Вернусь через пару минут.

— Давай. Со мной все в порядке, не волнуйся.

Рокко развернулся и побежал назад. Джонни откинулся на спинку кресла, подставив лицо солнцу. Приятно было ощущать его тепло. Опущенная рука Джонни играла длинными стеблями травы. Вот он вырвал травинку, поднес ко рту, пожевал. Вкус был горьким и зеленым. Он улыбнулся. «Жаль, что нельзя попробовать цвет», — пронеслось в мозгу.

Джонни чувствовал себя расслабленно и лениво. Хорошо бы выбраться из кресла и растянуться в прохладной траве! Он склонил голову набок, посмотрел на густую траву газона. Да, хорошо бы. Но это не для него. Ему уже не придется гулять по граве и валяться в ней, как когда-то. Все это теперь для других. Он опять закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

Раздался звук шагов позади.

— Рокко? — глаза Джонни были по-прежнему закрыты. — Дай мне сигарету.

Он услышал звук зажигаемой спички, тут же ощутил меж губ сигарету и прикурил, сделав глубокую затяжку.

— Хорошо здесь.

— Тебе нравится, Джонни? — голос был знакомым, но это не был голос Рокко.

Он раскрыл глаза, взявшись руками за ободья колес, повернулся вместе с креслом. С губ сорвался крик:

— Питер!

Питер стоял рядом, с бледным, вытянутым лицом, с мокрыми от слез глазами.

— Да, Питер, — медленно произнес он. — Ты не хотел меня видеть, Джонни?

Джонни сидел совершенно неподвижно, с тлеющей в губах сигаретой. Говорить он не мог. Питер подошел ближе, взял его за руку. Джонни показалось, что через него пошел ток. Дышать стало трудно, в груди толчками билось сердце. Прижавшись к руке Питера, он зарыдал.

Другой рукой Питер легонько поглаживал его по голове и говорил срывающимся голосом:

— Джонни, Джонни, неужели ты думал навсегда спрятаться от тех, кто тебя любит?

11

Какое-то время они стояли на тротуаре, пока такси не отъехало. Джонни взглянул вниз, на свои новенькие костыли: на солнце они ярко блестели желтой краской. Одна его штанина была аккуратно прикреплена булавкой к бедру. Нога, на которой он стоял, выглядела как-то странно и одиноко между новыми желтыми костылями.

Джонни криво усмехнулся и окинул взором здание и выбитую на камне надпись у входа: «МАГНУМ ПИКЧЕРЗ».

— Хотел бы я, чтобы все уже было позади!

— Неплохо бы, — отозвался Рокко.

Джонни медленно направился к двери, остановился в сомнении. Лицо его побледнело, лоб покрылся испариной.

— Не хочу никаких проявлений жалости или сочувствия, — произнес он низким голосом, не оборачиваясь.

— Об этом можешь не беспокоиться. — Рокко ободряюще улыбнулся. — Никто тебя жалеть не собирается. Может, твой вид и покажется им сначала странным, может, они захотят тебе помочь чуть больше, чем обычно, но все это очень быстро пройдет, едва они поймут, что ты совершенно независим. Тогда все будет так, как и было.

— Ну, дай-то Бог!

— Вот увидишь! — Рокко распахнул перед ним дверь.

Джонни вошел в вестибюль. Девушка из справочной с любопытством поглядывала на вошедших через окошко. Рокко улыбнулся ей из-за спины Джонни и сделал знак рукой.

— Вот в эту дверь, Джонни.

Джонни с интересом оглядывался. Да они тут все переделали! Ни слова не говоря, он проследовал через указанную дверь и очутился в длинном коридоре. Из-за дверей по обе стороны коридора слышались звуки, голоса людей, стрекот пишущих машинок. Рабочий день был в полном разгаре. Они двигались по коридору, и их то обгоняли люди, то шли навстречу, бросая удивленные, но, в общем-то, безразличные взгляды.

Джонни чувствовал себя не в своей тарелке — он никого не узнавал. Они подошли к двери с табличкой «Административные службы». Позади двери тоже оказался коридор, но совсем маленький с приятным для глаза освещением, с покрытым мягким красным ковром полом и удобными креслами вдоль стен. Тут царила полная тишина.

— Непохоже, чтобы здесь кто-нибудь был.

— Мы пришли рано, — отозвался Рокко. — Питер говорил, что раньше десяти тут никто не появляется.

Джонни взглянул на часы: пятнадцать минут десятого.

— Вот и хорошо, у меня есть время побыть одному немного.

— Твой кабинет чуть дальше по коридору, рядом с Питером.

Джонни направился вдоль коридора. На некоторых дверях были таблички с именами, но они ничего не говорили Джонни. Он отсутствовал чуть больше двух лет, а бизнес так разросся, пришло столько новых людей. Опять Джонни испытал странное чувство: очень уж он отвык от всего от этого. Они прошли мимо двери с табличкой Питера.

— Следующая — твоя, — Рокко остановился.

Джонни посмотрел на дверь — на ней краской было написано его имя. Надпись выглядела совсем свежей, казалось, что краска еще не успела высохнуть. Джонни не удержался, чтобы не прикоснуться к буквам. Пальцы не прилипали.

Рокко улыбнулся.

— Войдем?

Джонни кивнул.

Рокко распахнул дверь и остановился, пропуская Джонни вперед. Тот сделал шаг и замер в изумлении, пораженный громом приветствий. Лицо его побледнело, он тяжело оперся на костыли. Твердой рукой Рокко поддержал его.

Комната была битком набита народом — теми, кого Джонки давно знал, и теми, кого видел впервые. Впереди стояли Питер, Джордж и Джейн, стояли и смотрели ему в глаза. Стены кабинета были украшены красными, белыми и голубыми лентами, с потолка свешивался транспарант с большими красными буквами, он приглашал: «Добро пожаловать домой, Джонни!»

Возгласы смолкли. Джонни раскрыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Джейн сделала шаг вперед и протянула ему руку. Джонни пожал ее.

— Привет, босс! — Фраза прозвучала так, как будто они уже виделись сегодня утром.

Слова Джейн стали как бы сигналом. Кто-то поставил пластинку, раздалась негромкая музыка, и присутствующие в один голос запели:

— И бравый Джонни возвращается домой, тра-ла-ла, тра-ла-ла.

Джонни видел слезы в глазах Джейн, да и его глаза, он это чувствовал, увлажнились.

— Джейн… — только и сказал он. Джейн обняла его и расцеловала. Он уже не сдерживал своих слез. Сделав шаг, чтобы тоже обнять ее, он выронил костыль, упавший на пол с глухим стуком. Джонни и сам упал бы, если бы надежная рука Рокко не поддержала его.

Джонни смотрел на костыль — желтый на красном ковре, — и чувство чудовищной беспомощности наполнило его. И тут же беспомощность сменилась страхом — вот стоит он, калека, перед ними, и они во все глаза смотрят на него. Он прикрыл глаза. Это пройдет, говорил он себе, это пройдет. Но страх не проходил. Голова закружилась. Он чувствовал, что качается, что вот-вот упадет, но глаз так и не раскрыл.

Кто-то помог ему сесть. Он услышал спокойный голос Рокко, предлагающий собравшимся в кабинете людям оставить его одного. Рокко говорил, что Джонни устал, что он еще слаб, что встреча слишком взволновала его. Наконец в комнате стало тихо. Он медленно раскрыл глаза и осмотрелся. Он сидел на маленькой кушетке. Рядом были Питер, Джордж, Джейн, они с испугом и волнением следили за ним. Рокко поднес к его рту стакан. Джонни отхлебнул из него механически. Спиртное жидким огнем побежало по жилам, вернуло цвет его лицу. Он постарался улыбнуться друзьям, но страх еще прятался в уголках его сердца.

— Ты в порядке, Джонни? — Питер был не на шутку взволнован.

— Все нормально. Просто переволновался. Мне и вправду надо немного отдохнуть.

Он вновь прикрыл глаза, голова утонула в подушке. Хорошо, если бы и они тоже ушли, оставили бы его одного. Он услышал звук открываемой, а затем закрываемой двери, и приоткрыл глаза. В комнате был только Рокко.

— Рок, — прошептал Джонни.

— Слушаю тебя.

— Рок, тебе придется быть со мной, — в голосе Джонни звучали отчаяние и боль. — Я боюсь оставаться с ними один.

Рокко попытался ободрить его:

— Чего тебе их бояться, Джонни, это все твои друзья.

— Я знаю, но без ноги я чувствую себя совершенно беспомощным. Когда я посмотрел вниз и увидел там пустоту, мне показалось, что все сейчас расхохочутся.

— Никому бы и в голову такое не пришло.

— Все равно. Я боюсь. Ты должен быть со мной, Рок, постоянно. Один я с ними не смогу. — Он схватил Рокко за руку, крепко сжал ее. — Обещай мне это, Рок, обещай мне!

— Хорошо, Джонни, я буду рядом. — Рокко смотрел на Джонни с выражением необычайного сочувствия.

— Обещай мне это!

Мгновение Рокко колебался, затем сказал без особого энтузиазма:

— Обещаю.

Дверь кабинета раскрылась: вошла Джейн с подносом в руках. На подносе стоял кофейник и две чашки.

— Я подумала, что кофе не помешает, — сказала она, ставя поднос на небольшой столик у кушетки.

— Явно не помешает, — отозвался Рокко, наливая чашку и протягивая ее Джонни.

— Спасибо, Джейн, — произнес Джонни и тут заметил на ее пальце поблескивание. Он поставил чашку, взял ее руку в свою, стал рассматривать. Это было тоненькое обручальное кольцо.

— Джейн! — воскликнул он в удивлении, — Джейн, ты вышла замуж! Ты мне не сообщила! Когда?

— Я тебе писала. Это было месяца через четыре после того, как ты уехал.

— Я не получал такого письма. Ну, и как он выглядит?

Джейн чуть помедлила с ответом.

— Он был очень хорошим парнем. Солдатом. Мы познакомились на танцах.

От Джонни не укрылось напряжение, с которым говорила Джейн. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Он не вернулся?

Она едва заметно кивнула.

— Он… не вернулся.

Джонни бережно взял ее руки в свои.

— Прости меня, Джейни, я ничего не знал. Мне никто не говорил.

— Никто и не мог. Мы не знали, где ты находишься. Выясняли, выясняли, но потом все окончательно запуталось, и мы так ничего и не смогли узнать. — Несколько минут они молчали, потом Джейн заговорила вновь: — Но в конце концов все не так уж плохо. У меня замечательный сынишка.

Они смотрели друг на друга, в глазах Джейн светилась гордость. Он медленно перевел свой взгляд на ее руки.

— Ко многому же здесь придется мне привыкать. Столько перемен!

— Да не так уж и много, Джонни. Просто ты сам переменился.

Джейн вышла из кабинета.

12

Все утро Джонни просидел у себя в кабинете вместе с Питером, слушая долгие, пространные и терпеливые объяснения друга, рассказывавшего о том, что происходило в компании после того, как он ушел на фронт. Бизнес постоянно расширялся и сейчас принял уже такие масштабы, о которых даже он, Джонни, не смел и помышлять. За один только прошлый год чистая прибыль составила более трех миллионов долларов.

Теперь «Магнум пикчерс» выпускала тридцать кинокартин в год, и это не считая таких мелочей, как коротенькие, на один-два ролика, комедии, небольшие видовые фильмы, новости и мультфильмы. Но и это, как сказал Питер, было не все. Спрос на кинопродукцию, казалось, только возрастал, и на студии уже велись работы по расширению съемочных площадей, чтобы увеличить производство фильмов до пятидесяти в год. Плюс ко всему «Магнум» вместе с Джорджем Паппасом являлся теперь владельцем более сорока кинотеатров, разбросанных по всей стране, и Питер собирался и дальше приобретать и строить новые.

В настоящее время в компании дискутировался вопрос о целесообразности открытия собственных офисов в крупнейших городах страны для распространения своей продукции. Это дало бы возможность покончить с зависимостью от государственных чиновников, к посредническим услугам которых «Магнум» вынужден был прибегать; только на комиссионных компания сэкономила бы тысячи долларов. Подобную цепочку «обменных пунктов», как называл Питер офисы-филиалы, создал в прошлом году Борден, что позволило ему поднять свои доходы.

Когда Джонни уходил на фронт, на студии в Голливуде было занято чуть больше двухсот человек, и человек сорок работали в Нью-Йорке. Теперь же съемками на студии занимались восемьсот человек, а в нью-йоркской штаб-квартире компании сидели уже двести служащих, и количество их все росло. Да, дело на месте не стояло, пока Джонни не было.

Джонни слушал Питера, и мозг его сортировал, упорядочивал и запоминал получаемую информацию. Питеру уже не было нужды разрываться на части; всеми вопросами кинопроизводства на студии ведал нанятый им менеджер, отвечавший за свою деятельность только перед Питером и ни перед кем больше. Отдел торговли был разбит на два подотдела: поставки на внутренний рынок и экспорт. Во главе каждого стоял управляющий со штатом ассистентов. Все вопросы купли и продажи кинопродукции на соответствующих территориях решались этими двумя служащими. На следующий год Питер собирался поехать за границу вместе с управляющим по экспорту. У него появилась идея открыть представительства «Магнум пикчерс» во всех европейских странах.

Питер превратился в главного координатора мощной и разветвленной компании, круг его обязанностей был поистине безграничен. Для того чтобы не завалить все дело, ему требовались грамотные помощники и надежные люди, которым бы он мог полностью доверять. Поскольку он был занят выше головы и не мог в равной мере уделять внимание всем насущным вопросам, он рад был возможности сделать Джонни своим основным помощником. Джонни станет работать здесь, в Нью-Йорке, решил Питер, и в его ведении будут абсолютно все вопросы текущего бизнеса. Сам же Питер займется исключительно теми проблемами, разрешить которые в состоянии только он сам. Все остальное — к Джонни. Надо заваливать его работой!

Для того чтобы грандиозные планы воплотились в реальные дела, нужны были немалые средства. Питер вступил в переговоры с Независимым банком, принадлежавшим Элу Сантосу, по вопросу о предоставлении займа на четыре с половиной миллиона долларов. Когда Джонни услышал эту сумму, он невольно присвистнул. Он удивился не только тому, как обыденно Питер говорил об этом, но и тому, что банк Сантоса, оказывается, был в состоянии ссужать такие суммы.

Все утро, пока они беседовали, в кабинет заглядывали люди — старые знакомые Джонни, которые хотели лично поприветствовать его; и люди совершенно незнакомые, но торопящиеся засвидетельствовать свое почтение человеку, который вот-вот станет правой рукой босса. Эти встречи с людьми, как бы коротки они ни были, все до одной проходили в атмосфере взаимного приглядывания и изучения. Окружающие хотели выяснить, насколько Джонни был близок к боссу, а Джонни пытался для себя уяснить, какое место они занимали в сложившейся иерархии компании.

В повседневной жизни компании появилось нечто новое, и Джонни, всегда чутко улавливавший нюансы взаимоотношений, быстро понял природу этого нового. На студии и во всех отделах существовало множество группировок, стремившихся обеспечить себе наибольшее влияние на босса, на Питера.

Внезапно Джонни откинулся на спинку кресла, помотал головой.

— Больше не могу, перед глазами мельтешня. Я и представления не имел, что дело так расширится. Мне придется всему учиться заново.

Питер с гордостью улыбнулся.

— Не беспокойся, никаких проблем у тебя не будет. Это все тот же старый наш бизнес, просто его стало больше, и все. — Питер поднялся со стула. — Ну что, обедать? Джордж ждет нас в ресторане.

Джонни посмотрел в угол комнаты, где с самого утра на кушетке сидел Рокко. Он сидел тихо и неподвижно, словно часть обстановки. Двигался он только тогда, когда Джонни обращался к нему с какой-нибудь просьбой. Все утро он не сводил с Джонни глаз, стараясь подметить малейший признак усталости. Но с самого утра Джонни был бодр и полон энергии, он с головой окунулся в новую жизнь, полную тревог, трудностей и кипучей деятельности. Таким он Джонни еще не видел. Все, что доносилось до ушей Рокко, не представляло для него ни малейшего интереса, но он заметил, что Джонни впитывает информацию, как губка воду. Его поразило, с какой теплотой Джонни общался с людьми, такого он никак не мог от него ожидать. Армия, подумалось ему, вовсе не то место, где человек может воспитать в себе такие качества. Лишь теперь Рокко начинал понимать, почему Джо Тернер так относился к Джонни.

Но вот, взглянув на Рокко, Джонни поднялся, и выражение лица его совершенно изменилось. Оно стало напряженным и сдержанным, под маской спокойствия скрывалась не только физическая, но и душевная боль. В такие моменты на Рокко волной накатывало сочувствие к Джонни. Он понимал ту гордость, которую раньше испытывал Джонни: гордость за свое совершенное тело, так соответствовавшее его ясному уму.

Рокко также поднялся, поняв значение этого взгляда. Он подошел к Джонни и поддержал его за плечи, пока тот прилаживал костыли. Затем Рокко подал ему шляпу, и они направились к двери. «Черт, неужели ничего нельзя с этим поделать?» — размышлял Рокко по поводу костылей, и понимал, что и в самом деле ничего. Даже господь Бог был не в силах вернуть Джонни его ногу. У самой двери Джонни повернулся к Питеру.

— Нам нужно что-то решить с Рокко, — произнес он чуть смущенно. — Я без него не могу.

Питер перевел взгляд с Джонни на Рокко. Тот молчал.

— Найдется работа и для него, здесь же, рядом с тобой. Если, конечно, он захочет. За семьдесят пять долларов в неделю.

Джонни тоже смотрел на Рокко. Тот думал. Предложенная сумма была гораздо больше той, что он заработал бы в парикмахерской. Неплохие деньги. К тому же он обещал Джонни, что будет рядом. Он едва заметно кивнул головой.

Джонни повернулся к Питеру.

— Спасибо, Питер, Рок согласен!

Стоя в дверях, Рок наблюдал, как друзья проходят через приемную, где сидела Джейн, в коридор. Джейн встала, подошла к нему.

— Ты любишь его, да? — спросила она, глядя в его темные и не очень-то выразительные глаза, в глубине которых таилось тепло.

— Да, — ответил он просто, — а ты?

Она ответила не сразу.

— Я была влюблена в него когда-то. И люблю сейчас. Только, видишь ли, любовь бывает разная. — Она опустила глаза, как бы стараясь там, внизу, найти слова, чтобы объяснить свои чувства. Когда она вновь взглянула в глаза Рокко, в них по-прежнему светилось тепло и сочувствие. — Бывает так, что любишь человека без памяти, а когда вдруг понимаешь, что он тебя не любит, твоя любовь куда-то уходит. А бывает, любишь человека таким, какой он есть, и эта любовь постепенно переходит в другую — ту, которая длится очень долго и не омрачается воспоминаниями о той боли, которую этот человек тебе однажды причинил. Это чувство мне кажется настоящим, и это чувство испытываю я.

— Может быть, это уважение?

— Может быть. Хотя это больше, чем уважение. Я не могу этого объяснить. Да и думаю я сейчас не о себе, а о Дорис.

— Дорис? Кто это?

— Дочь Питера. Она влюблена в него. И, мне кажется, он тоже был влюблен в нее, перед отъездом, хотя сам себе в этом не признавался.

— Почему?

— Она на десять лет моложе. А он, ну, помогал ее воспитывать, что ли, когда она была совсем ребенком. И она тогда называла его дядей.

— Понимаю.

— Но теперь, боюсь, у нее нет никаких шансов. Я почему-то чувствую, что Джонни заставил себя выбросить ее из своего сердца. Он не сказал о ней ни слова, не спросил даже, как у нее дела. Он, похоже, принял решение.

— У него могут быть для этого причины, — попытался Рокко защитить друга. — Он не хочет, чтобы девушка связывала себя с одноногим инвалидом.

Джейн повела плечом.

— Для нее это ровным счетом ничего не значит. Как и для любого, кто действительно любит.

— Но это кое-что значит для человека, который чувствует себя обузой.

Джейн промолчала. Она взяла со стола сумочку, достала помаду. Рокко, наблюдавший за ней, улыбнулся.

— Если у тебя не назначено свидание, как насчет того, чтобы пообедать вместе?

Джейн удивленно посмотрела на него, улыбнулась почти заговорщически.

— Хочешь услышать всю историю?

— Я бы не против.

— А начиналось все так, — сказала Джейн, беря шляпку. — Я была секретаршей у Сэма Шарпа, и однажды Джонни явился в его офис. — Джейн, задержавшись у зеркала, надела шляпку и кокетливо взглянула на Рокко. — Нет, нет, что это я, все началось, намного раньше, когда я его еще не знала, — сказала она и, повернувшись к Рокко, с дружеской улыбкой добавила: — Так мы идем обедать? А я постараюсь припомнить все, как было.

Рокко, надев шляпу, вышел следом за ней.

13

Обед прошел спокойно — говорили, главным образом, Питер и Джордж, а Джонни только сидел и слушал. Ему нужно было многому учиться, и его друзья старались как можно быстрее ввести Джонни в курс дела. Они всячески избегали всего, что имело хотя бы малейшую связь с увечьем, равно как и воспоминаний о Джо Тернере, из опасения причинить Джонни боль.

Еда не отняла у них много времени, и когда они расходились у дверей своих кабинетов, Питер, повернувшись к Джонни, сказал:

— Я зайду за тобой после просмотра.

— В этом нет никакой нужды, Питер. Утром увидимся.

— Как, ты не придешь к нам на ужин? — В голосе Питера слышалось искреннее удивление. — После того, как Эстер потратила весь день на приготовление твоего любимого блюда — кнедлохов и куриного супа? А Дорис? Она же специально отпросилась из колледжа, чтобы мы побыли все вместе! Как в добрые старые времена, Джонни. Словом, ты идешь к нам, и никаких «нет» я не принимаю. Не понимаю, какие другие дела могут занимать тебя в первый день возвращения домой?

Джонни остолбенело смотрел на Питера. Дорис. Целый день он старался не думать о ней, хотя и знал, что рано или поздно встреча произойдет. Когда-то ей казалось, что она влюблена в него, но ведь как божий день ясно, что все это глупости, школьное увлечение. Теперь-то уж оно должно было бы пройти. Но Джонни знал, что это не так. Он знал, что на самом деле чувство ее намного глубже и прочнее, иначе откуда же у него самого эти странные ощущения? Безногий солдат, вернувшийся домой, и стройная красивая девушка — он физически почувствовал на себе ее полный жалости взгляд, и внутри у него все всколыхнулось — на память пришла их последняя встреча, вернее, не встреча, а прощание.

Делать, тем не менее, было нечего, приходилось идти, а уж там видно будет. «Если она заговорит о прошлом, о том, как хорошо нам было вдвоем перед моим отъездом, скажу, что с ее стороны это была детская игра, а я всегда видел и любил в ней лишь очаровательного ребенка», — решил он. Питер же смотрел на Джонни и думал, что будет очень странно и непохоже на него, если он не придет. И, главное, очень больно — для них с Эстер.

Джонни улыбнулся через силу.

— Ну, если ты меня приглашаешь… Просто я не хотел быть вам в тягость.

— С каких это пор ты превратился в тягость для своих? — рассмеялся Питер.

Они разошлись по кабинетам. Последние слова Питера не давали Джонни покоя, он повторял их снова и снова: «для своих, для своих». Значило ли это, что у Питера были какие-то соображения насчет него и Дорис? Может, она говорила о нем с родителями? Да нет, глупости! Что она могла им сказать? Просто такова уж была манера Питера выражать свои мысли. К тому же, они всегда были очень близки друг другу, так что Питер, естественно, относился к нему как к члену семьи.

Вместе с Рокко они сидели в темноте просмотрового зала. Когда первый фильм закончился, Джонни обратил внимание на экран — он был уже не тот, что раньше, на нем почти не было слепящих отблесков, мешавших четко видеть происходящее. Другой была и скорость ленты — актеры на экране двигались более естественно, плавно, почти как в жизни, не то что прежде — рывками, прыжками и подскоками, будто кто-то неумело дергал их за ниточки. Изменились и методы работы с материалом — современный сценарий представлял собой детально разработанный текст, которому легко было следовать. А техника съемок — крупный план, наплыв, расположение титров — была подчинена одной цели: сделать картину как можно более совершенной.

Джонни понял, что ему нужно выбрать время и съездить на студию, увидеть своими глазами весь процесс, а также технические новинки, иначе он до конца в кинобизнесе не разберется. Да, экран обогнал его.

Начался следующий фильм. Джонни закурил. В слабом свете спички он заметил, что Рокко поглощен картиной, тело его подалось вперед, голова приподнята, руки крепко сжимают подлокотники кресла. Джонни улыбнулся: ему приятно было видеть Рокко рядом. Сама мысль о том, что друг его здесь, согревала и успокаивала.

Внезапно Джонни вспомнил свой сои, тот самый, госпитальный, сон, в котором он бежит, падает и люди над ним смеются. Давнишнее видение до сих пор страшило его своей реальностью. Больше всего на свете ему не хотелось быть объектом насмешек, но и в жалости он тоже не нуждался. Рядом с Рокко он чувствовал себя надежно защищенным как от первого, так и от второго. У Рокко было чудесное качество — он как бы предвидел все неловкие, неудачные, ранящие душу ситуации и умело избегал их, он всегда мог изменить ход беседы с тем, чтобы ненароком не напомнить Джонни о том, о чем он не хотел вспоминать. Рокко в любой момент был готов поставить себя между Джонни и какой бы то ни было смутной опасностью, неприятностью, погасить их собой.

Как хорошо, что Рок обещал ему быть все время рядом!

— Машина ждет внизу, — сказал Питер, — я только что звонил Эстер, сказал, что мы будем через полчаса. Она волнуется, как невеста, к которой пришли сваты.

— Я готов. — Голос Джонни был спокоен и ровен.

Они вышли из здания. У входа стоял лимузин, шофер почтительно придерживал распахнутую дверцу. Питер остановился, пропуская Джонни вперед. Салон автомобиля был отделан с явной роскошью — бархатом и позолотой. Джонни уселся, следом Питер, а за ним и Рокко.

— Класс, Питер. Игрушка совсем новенькая? — спросил Джонни.

Питер с гордостью кивнул.

— «Пирс-Эрроу», причем корпус сделан по специальному заказу.

— Неплохо!

Машина тронулась беззвучно и мягко. Через мгновение они мчались по Пятой авеню в направлении Центрального парка. У огромного дома, выходящего фасадом на зелень парка, шофер остановил машину. Вышедший из подъезда привратник бросился открывать дверцу лимузина.

— Добрый вечер, мистер Кесслер!

— Добрый вечер, Том.

Подождав, пока Джонни выберется из машины, они прошли внутрь. Здание было совершенно новое.

Джонни вслед за Питером вошел в лифт, и, поднявшись на одиннадцатый этаж, они оказались в холле, великолепием отделки ничуть не уступавшем мраморному вестибюлю внизу. Питер подошел к двери и позвонил. Джонни смотрел на дверь и чувствовал, что сердце его вот-вот вырвется из груди. Он с трудом взял себя в руки.

Дверь открылась. На пороге стояла Эстер. На какое-то мгновение повисла неловкая тишина, они смотрели друг на друга, затем Эстер, сделав шаг вперед, простерла к нему руки и заплакала. Джонни, боясь пошевелиться, вцепился в костыли, чтобы не упасть. Пока Эстер покрывала поцелуями его лицо, он смотрел через ее плечо, смотрел на Дорис, показавшуюся позади матери. Лицо Дорис было бледно, глаза широко раскрыты.

Рокко сбоку мог хорошо видеть этот немой разговор между двумя парами глаз. Он всмотрелся в Дорис: ее волосы свободно падали на плечи, обрамляя лицо, казавшееся великолепно сработанной маской. Кисти рук были крепко сжаты в кулачки. Веки Дорис вдруг опустились, отчего осталось впечатление, словно выключили свет. Теперь она смотрела в пол. Рокко видел слезы, медленно выползавшие из уголков ее глаз, видел, как она попыталась сморгнуть их.

Каким-то образом Дорис поняла, что Джонни готовился сказать ей. Рокко не мог бы объяснить, как Дорис смогла понять это — ни слова еще не было сказано, но она уже знала. Знало все ее тело — оно вдруг расслабилось, обмякло, плечи вздрогнули и опустились. Все это длилось только миг, но Рокко видел, что для нее прошла целая вечность.

Эстер выпустила Джонни из своих объятий, отступила чуть назад и пристально вгляделась в его лицо.

— Джонни, мой Джонни, что же они с тобой сделали?

— Мамуля, не надо валять дурака! — Питер и сам не ожидал от себя такой резкости. — Ведь он же здесь, не так ли? Так чего еще нам желать?

Разговор за столом не клеился, хотя все говорили, но только не о том, что каждый из них чувствовал. Улыбки скрывали слезы. На протяжении всего обеда Рокко видел, что Дорис не отводит глаз от лица Джонни. Они сидели напротив друг друга, и когда бы Джонни не поднял головы, он встречал ее взгляд. Лицо его было белым, говорил он мало. Да и что он мог сказать?

Дорис выросла, повзрослела. Из очаровательной и наивной девушки она превратилась в прекрасную молодую женщину, грациозную и полную душевного тепла.

После обеда все перешли в гостиную. Джонни и Дорис выходили из столовой последними и на какой-то момент остались в комнате одни. Она поставила чашечку с кофе на стол, поднялась со стула и подошла к нему. Он следил за ней взглядом. Она наклонилась над ним, по-прежнему сидящим, и проговорила тихим, спокойным голосом:

— Ты не поцеловал меня, Джонни.

Он не отвечал, просто не спускал с нее глаз. Она медленно прижалась губами к его губам. Вернулось то ощущение, давнее, казалось, забытое. Ток пробежал по телу Джонни, он подался к ней. Но усилием воли сдержал себя, отвел голову в сторону. Уголки ее рта чуть опустились. Она выпрямилась, заговорила тихо, со сдерживаемой, но явной болью:

— Ты изменился, Джонни.

Он перевел взгляд на свой протез.

— Да, — горько произнес он, — я изменился.

— Я не это имела в виду. Ты изменился внутренне.

— Возможно. Все, что меняет внешность человека, меняет и его душу. Даже когда у тебя выпадает зуб, ты меняешься. Улыбаешься уже не так часто.

— Но все-таки хоть иногда улыбаешься, не превращаешься же ты в мрачную холодную скалу.

Джонни молчал. Дорис смотрела на него и чувствовала, что слезы вот-вот брызнут, что она не удержит их, и ей было стыдно этих слез. Голос ее подрагивал, когда она продолжила:

— Ты помнишь наш последний разговор, как мы смеялись, глядя друг на друга, как ты обещал привезти мне гостинец?

Джонни прикрыл глаза. Помнил ли он? Конечно, он все помнил.

— Да, — сказал он и добавил, зная, что ранит Дорис. — Помню. Ты была тогда ребенком, а война казалась неизведанным приключением. И я обещал тебе привезти подарок, когда она закончится. — Он полагал, что обязан ей это сказать.

А Дорис слушала его и веки ее подрагивали, потому что она не в состоянии была поверить, что подобное может происходить наяву.

— И больше тот разговор для тебя ничего не значит? — спросила она.

Джонни как бы в удивлении, раскрыл широко глаза:

— Конечно. А в чем дело? Разве он значит что-то еще? — голос его звучал вполне невинно.

Дорис резко повернулась и бросилась из комнаты. Джонни смотрел ей вслед. Трясущимися пальцами он едва зажег спичку, закурил. Сделал две-три затяжки, затем, собравшись с силами, тяжело поднялся, и опираясь на костыли, направился в гостиную.

ИТОГ. 1938. ЧЕТВЕРГ.

Меня разбудил звук раздвигаемых штор и шум улицы, ворвавшийся через широко распахнутое окно. Я лежал на спине и бездумно смотрел в потолок. Комната казалась мне странной, и лишь через мгновение я вспомнил, где нахожусь. Какого дьявола, я же должен быть в Нью-Йорке. С чего это вдруг мне пришло в голову приехать сюда, в Голливуд?

Сознание наконец прояснилось. Видимо, события предыдущего дня были вытеснены из него сном — тем самым: я бегу по несуществующей улице к девушке, которой не вижу. Этот сон преследует меня и всегда заканчивается одним: я падаю, и люди смеются.

Может, они и сейчас надо мной смеются. К примеру, Фарбер — а ведь я сам пригласил его к себе. Сам. После всего, что было. Я раскрыл для него свою дверь. А теперь мне предстояло вырвать его как больной зуб и вышвырнуть прочь. Кое-какой опыт в этом у меня уже был, но смогу ли я сделать это сейчас? Я не был уверен. На этот раз виноват был я сам.

— Доброе утро, мистер Джон. — Голос Кристофера донесся до меня откуда-то сбоку.

Я сел в постели, повернул голову. Кристофер стоял рядом с кроватью, на глянцевом черном лице ослепительно сияла белозубая улыбка.

— Доброе утро, Крис. Как ты узнал, что я здесь?

Я действительно был удивлен: не собираясь возвращаться сюда так быстро, я отпустил его в отпуск на пару-тройку недель.

— Прочитал в газете, что мистер Питер серьезно болен, ну и подумал, что в такое время вы должны быть рядом с ним. — Он поставил мне на постель поднос с завтраком. Я молчал.

Неужели каждому было ясно, как я поступлю, узнав, что Питер болен? Похоже, об этом знали все, кроме меня. Даже Кристофер, прекрасно осведомленный о моей ссоре с Питером, посчитал, что я приеду. И они были правы — вот он я, здесь.

На уголке подноса аккуратно лежали газеты. Потягивая апельсиновый сок, я взял верхнюю, «Рипотер». Заголовок был недвусмысленным: «Фарбер прибыл в «Магнум пикчерз». Дает миллион взаймы».

Я хмыкнул. «Прибыл». Прибыл, но не надолго, если у меня что-то получится. Пусть скажет спасибо Ронсену, зашедшему ко мне в кабинет в неподходящий для меня момент, когда я дал слабину. Я с интересом прочитал заметку.

«Приезд Стэнли Фарбера в «Магнум пикчерз» с предложением миллионного займа вызвал множество разноречивых суждений в мире кинобизнеса. Хорошо известно, что Фарбер неоднократно пытался получить долю в «Магнум пикчерз» еще с того момента, как Питер Кесслер продал свою часть акций Лоренсу Г. Ронсену. Ронсен, в свою очередь, был готов уступить их Фарберу, но сделка не состоялась из-за активного противодействия Джона Эджа, президента компании. Эдж и Фарбер враждуют уже около пятнадцати лет, с тех пор, как Эдж вынудил Фарбера уйти из компании по причине несовпадения взглядов на методы управления принадлежавшей «Магнум пикчерз» сети кинотеатров.

Племянник Фарбера Дэвид Рот был назначен исполнительным директором киностудии два месяца назад, еще до того, как Эджа избрали президентом компании. Первые признаки трений между Эджем и Ронсеном стали очевидными в начале нынешней недели, когда Эдж, против желания Ронсена, вылетел в Голливуд, чтобы находиться рядом с Питером Кесслером, перенесшим сильнейший сердечный приступ.

Ходят слухи, правда, пока неподтвержденные, что Фарбер получит значительную долю акций «Магнума» под свой миллион. Предполагается, что Фарбер и Рот войдут в совет директоров компании и что, по-видимому, Рот к тому же будет отвечать за выпуск самых престижных фильмов.

Говорят также и о том, что менеджер студии Боб Гордон вынужден оставить свой пост из-за неспособности справиться со своими обязанностями. Таким образом, Джон Эдж лишается всякой поддержки, что в ближайшем будущем не исключает возможности иего отставки.

В дополнение к предоставляемому займу Фарбер также подписал с «Магнумом» соглашение, согласно которому принадлежащая Фарберу сеть кинотеатров пользуется правом первоочередного показа продукции киностудии».

Я сложил газету и допил сок. Слухи в Голливуде были такой же неотъемлемой частью завтрака, как и кофе, завтрак без них — как бы и не завтрак. Ну что же, на сегодня я заправился ими основательно.

Кристофер налил в чашечку кофе, снял салфетку с тарелки. В ноздри мне ударил острый запах поджаренного бекона с яйцами. Я почувствовал голод.

— Как я рад, что ты вернулся, Крис.

— Я тоже. — Он улыбнулся в ответ. — Я всегда волнуюсь, когда вы дома один.

Я остановился на выложенной кирпичом дорожке, закурил, поджидая, пока Кристофер подгонит машину. Утренняя прохлада обещала ясный погожий день. Я уже чувствовал себя значительно лучше. Жуткая подавленность, которую я ощутил, услышав о болезни Питера, стала постепенно уходить. Это довольно трудно объяснить, но я всегда испытывал прилив сил и энергии, когда мне предстояло бороться, неважно с кем или с чем.

До сегодняшнего дня я боролся за то, чтобы компания не развалилась. Ронсен никогда не представлял для меня особой проблемы, он был вне бизнеса, пришелец, этакое неизбежное зло, которое терпишь из необходимости, а когда необходимость исчезает, избавляешься от него без всяких затруднений. Но теперь, когда в игру включился Фарбер, у меня появилась и личная заинтересованность в этой борьбе. Это уже была борьба не за единство компании, а за то, кто станет стержнем этого единства. Для Фарбера компания означала только возможность делать деньги. Мне предстояло вычислить его планы и найти им эффективное противодействие. В подобных ситуациях конкуренция проявляет все лучшее в человеке, и если он оказывается неспособным к борьбе, то ему нет никакого смысла оставаться в деле.

Подошла машина, распахнув дверцу, я уселся на заднее сиденье.

— На студию, мистер Джонни? — повернувшись ко мне, спросил Кристофер.

— Нет. Сначала к дому мистера Кесслера.

Машина тронулась, я откинулся на подушки. Время еще было. Надо дать Ронсену и Фарберу возможность обговорить свои планы и объявить их еще до того, как я появлюсь на студии. А когда я приду, я уже буду знать, что они решили, и мне будет значительно проще разрушить их замысловатые построения. Я улыбнулся. Видит Бог, не было никаких особых причин чувствовать себя так хорошо. Однако настроение у меня было превосходное.

В гостиную вошла сиделка и мягко притворила за собою дверь. Обратившись ко мне, она сказала негромко:

— Вы можете пройти к нему, мистер Эдж, но ненадолго. Он еще очень слаб.

Я взглянул на Дорис, она сделала шаг ко мне, но сиделка ее остановила:

— Прошу вас, по одному.

Дорис улыбнулась и отступила.

— Иди, Джонни, я его уже видела сегодня, он хочет видеть тебя.

Я тихонько закрыл за собою дверь. Питер лежал на постели, голова его совсем утонула в подушках. На мгновение мне показалось, что он спит, до того он был неподвижен. Лицо бледное и похудевшее, глаза глубоко запали. Он очень медленно повернул голову, раскрыл глаза, улыбнулся.

— Джонни.

Голос был едва различим, но все же я услышал в нем радость. Я подошел ближе и остановился, разглядывая его. Питер тоже смотрел на меня, взгляд его был ясным и живым. Он сделал слабое движение рукой и повторил:

— Джонни.

Да, он действительно был рад мне, я видел это.

Сев на стул рядом с кроватью, я взял его руку в свои. Какая же она была худая, я отчетливо ощущал кости под истончившейся кожей. Горло перехватило.

— Я свалял дурака, Джонни, — сказал он, не отрывая от меня своих глаз.

В груди у меня поднялась горячая волна, и я не сразу с ней справился.

— Не большего, чем я. — Мой собственный голос царапал мне глотку.

Питер слабо улыбнулся.

— Похоже, что мы тратим свою жизнь на то, чтобы совершать ошибки, которые, в свою очередь, делаем для того, чтобы выжить.

Я не мог говорить, я просто сидел и держал его руку. Беки Питера медленно опустились, мне показалось, что он заснул. Я сидел не шевелясь, опасаясь, что малейшее мое движение разбудит его. Переведя взгляд на его руку, я увидел маленькую бьющуюся голубую жилку, ее медленная пульсация гипнотизировала меня. Голос Питера заставил меня поднять голову, а вопрос прямо-таки поразил.

— Как дела в бизнесе, Джонни?

В глазах его светился неподдельный интерес, как и в прежние времена. Это был его любимый вопрос, он всегда задавал его, прежде чем начать разговор. Два других излюбленных вопроса были: «Как с подборкой картин?» и «Что у нас со счетом в банке?»

И забыв обо всем, я начал ему рассказывать. О сделке с Паппасом относительно «чертовой десятки», о неуемном стремлении Ронсена получить фарберовский миллион, о всех наших расхождениях по этому вопросу.

Пока я выговаривался, лицо Питера розовело, он преображался, все более становясь похожим на того Питера Кесслера, которого я знал на протяжении многих лет. Он слушал молча, не перебивая, а когда я закончил, со вздохом откинул голову на подушку.

Мгновенная тревога кольнула меня: наверное, я слишком утомил старика. Но нет, деловой разговор был для него лучшим подкрепляющим средством. Он собрался с силами, заговорил. Голос его звучал уже чуть тверже.

— У них нет мозгов, Джонни, у них совсем нет мозгов. — Питер даже улыбался. — Им казалось, что они на коне. Они считали, что все, что им нужно сделать для того, чтобы отхватить новый куш, — это снять несколько картин и выпустить какие-нибудь акции. А теперь, когда дело оборачивается против их ожиданий — Господи, ты помнишь, сколько раз это было с нами! — они перепуганы до смерти. Они бросаются из стороны в сторону, как куры, которым поотрубали головы. Они надеются, что что-то или кто-то их спасет. — Питер повернул голову ко мне. На губах его играла улыбка, глаза сияли. — Они не смогут победить, Джонни, если только мы не позволим им этого. Нас уже однажды напугали их деньги, их тугая мошна, но теперь-то мы поумнели. В кинобизнесе деньги никогда особо много не значили. Все решали сами картины. Вот на этом-то мы и возьмем их. Мы умеем их делать, а они — нет.

Дверь позади меня распахнулась, вошла сиделка и озабоченно направилась к постели Питера. Взяла его запястье, начала считать пульс, с упреком перевела взгляд на меня.

— Вам придется уйти, мистер Эдж. Мистеру Кесслеру нужен отдых.

Я улыбнулся Питеру, поднявшись, направился к двери. Позади раздался его голос:

— Навести-ка меня завтра, Джонни.

Я посмотрел на сиделку — она милостиво кивнула.

— Безусловно, Питер, должен же я рассказывать тебе, как идут дела.

Питер улыбнулся в ответ на мои слова, и голова его вновь утонула в подушках. Сиделка вытащила из кармана термометр и осторожно вставила его в рот больного. «Сигара была бы более к месту», — непочтительно подумал я, выходя из комнаты.

— Ну, как он? — спросила Дорис в нетерпении.

Я широко улыбнулся.

— Видишь ли, похоже на то, что он горит желанием вернуться к работе. — Я закурил в задумчивости. — И, по-моему, это не такая уж плохая идея. Это будет полезно и для него, и для меня.

Но мне не давала покоя другая мысль. За все то время, что я пробыл в комнате Питера, я не сказал самого важного: ни слова о том, как я о нем беспокоюсь, ни слова о наших с ним отношениях, ничего из того, что мог и должен был сказать человеку, с которым провел вместе большую часть своей жизни. Будь все проклято! Неужели после всех этих вместе прожитых лет мы можем говорить только об одном, только одно роднит и объединяет нас — бизнес?

В большой зал столовой я вошел в начале второго. Помещение заполнялось людьми — был час обеда. В воздухе, напитанном табачным дымом, стоял гул голосов. Проходя через зал, я чувствовал на себе множество взглядов. Я направлялся в небольшой кабинет, высоким предназначением которого было обеспечение спокойной атмосферы для вкушающих пищу служащих высшего эшелона компании. Кабинет назывался «Солнечный зал», скромная табличка «Все столики заняты», постоянно висевшая на дверях, давала понять всякой мелочи, что сюда лучше не соваться.

Мой столик находился в нише, на некотором возвышении. Позади него было широкое окно с видом на студию. Столик был пуст. Краем глаза я заметил, что Ронсена еще нет — его место тоже пустовало. Я сел, подошла официантка.

— Добрый день, мистер Эдж, — улыбнулась она.

— Привет, Джинни. Есть что-нибудь вкусное на обед?

— Соловьиные желудочки в сладком соусе, как вы любите.

— Годится.

Она отошла, и я вновь оглядел помещение. Гордон, видимо, только что вошел, — он пробирался ко мне между столиками. Я помахал ему.

— Привет, Роберт!

Он тяжело опустился на стул.

— Виски, чистый, без сахара, — сказал он Джинни, крутившейся рядом. Затем, переведя взгляд на меня, добавил: — Мне нужно выпить.

Я не мог сдержать улыбки.

— Знакомая фраза.

— Ты услышишь ее еще не раз в ближайшее время. Фарбер вступил в игру, ты бы только видел, что за шишка.

Я молчал. Джинни поставила перед Гордоном стакан с виски. Боб осушил его залпом.

— Не думал я, что ты позволишь ему сделать это, — сказал он без обиняков.

— Я изменил свое решение.

— Почему? Мне показалось, что ты не хочешь с ним связываться. Вчера…

— Да, не хочу, — оборвал я Гордона. — Миллион долларов — это миллион. Он избавит нас от кучи проблем.

— Конечно, но родит кучу новых, — саркастически заметил Боб. — Сегодня утром ко мне приходили Ронсен, Фарбер и Рот. Мне было сказано, что Дэвида утвердили ответственным за съемки «Снежной Королевы», что ты дал свое добро на это.

«Снежная Королева» была самой крупной нашей картиной, находящейся сейчас в работе. Фильм представлял собой мюзикл с очаровательным ребенком в главной роли, и Гордону пришлось пойти на множество ухищрений, с тем чтобы переманить юное дарование от Бордена. Девочке было всего четырнадцать, но Боб вцепился в нее мертвой хваткой. Голос у нее был еще тот — голос зрелой женщины. Бобу удалось вставить ее в какую-то комедийную радиопрограмму, и девчонка имела ошеломляющий успех. Гордон истратил кучу денег на подделку результатов ее проб у Бордена с тем, чтобы заставить его отказаться от нее. И как только маленькая звезда попала ему в руки, он тут же заставил ее работать, да еще как. Он нашел ей подходящий сценарий. Что-то неуловимое в его тексте подсказывало нам, что вещь эта, как говорится, обречена на успех еще до выхода на экран. К тому же и расходы ожидались не очень большие, можно было рассчитывать на хорошую прибыль, деньги сами текли нам в руки. Словом, фильм был любимым детищем Гордона, и вот теперь, когда все было готово, появляется Рот и увенчивает себя лавровым венком. Обида Боба была мне хорошо понятна.

Я не успел еще сказать ни слова, а он уже приканчивал вторую порцию виски.

— Интересно, — произнес я наконец безразличным голосом. Боб чуть не поперхнулся.

— Это все, что ты можешь сказать?!

Я кивнул. Лицо его налилось краской, он стал подниматься из-за стола. Я ухмыльнулся.

— Сядь, сядь. И следи за своим лицом. Я никому не позволю выкручивать тебе руки. В случае нужды можно пойти на то, чтобы разрешить Дэйву Роту воспользоваться деньгами продюсера со стороны, но фильм в любом случае будет твоим.

— Мне все это было представлено по-другому. — В голосе Гордона кипело негодование.

— Я говорю тебе о том, как будет в действительности, а если им это не по нраву, пускай дуются на самих себя.

Боб сел, потянулся к почти пустому стакану, задумался.

— У тебя есть какая-нибудь идея, Джонни?

Вопрос был чисто голливудским. Во всем обязательно следовало видеть идею. Стоит вам захотеть, и человек с радостью повесится, если перед этим вы внушите ему, что таким образом он сможет здорово насолить кому-нибудь из своих врагов.

— Идея на миллион долларов. — Я улыбнулся.

Наконец-то улыбнулся и Гордон.

— Уж мне-то следовало тебя знать. Прости, что погорячился.

— Забыто. — Я хотел быть великодушным. Я мог себе это позволить, потому что ничего не терял.

— И что же ты придумал? — голос Гордона понизился до конспиративного шепота.

Я оглянулся и тоже понизил голос, чтобы подыграть ему. В конце концов, самые лучшие актеры всегда остаются за кадром. В любом нашем житейском поступке гораздо больше настоящей игры, чем в том действе, что разворачивается перед камерой.

— Здесь не место для подобного разговора, Боб, — сказал я очень тихо, — поговорим позже.

Теперь Гордон был совершенно счастлив. Как бы ненароком он обвел взглядом сидящих за столиками, кое-кому даже улыбнулся и кивнул. Каждый его жест излучал уверенность. Просто удивительно, как моя пустая, в общем-то, фраза изменила атмосферу в зале.

Незадолго до этого жующие люди обменивались негромкими фразами, бросая на нас исподтишка опасливые взгляды, в которых мелькал жутковатый интерес — а будут ли эти двое их начальниками и завтра? По их лицам было видно, что многие в случае отрицательного ответа на этот вопрос уже готовы внести коррективы в собственные планы и даже в свое поведение. Конечно же, следует приноравливаться к новому боссу, изучать его привычки, учиться лизать новую задницу. Кому-то даже придется, возможно, искать новую работу. Однако сейчас Гордон всем видом своим давал понять, что всевозможные неприятности пока откладываются.

Я посмотрел на дверь, в которую разом вошли три джентльмена. Ронсен, заметив мой взгляд, направился прямо ко мне. Он вышагивал рядом с Фарбером, почтительнейше поддерживая его под руку. Позади них, как несмышленый щенок, семенил Дэйв Рот. Глядя на них, я чуть не рассмеялся. Да, Питер был прав. Вид Ронсена ясно указывал на то, что единственной его заботой было ублажить Фарбера.

Ронсен едва ли сильно изменился с тех пор, как впервые оказался в мире кино. Разве что был более самонадеян. Я помню его слова: «Самая большая проблема в нашем деле заключается в том, что мы слишком уж зависим от отдельной личности. Все меньше остается веры в старые незыблемые принципы американского бизнеса. Такое положение надо менять. И ведь это совсем нетрудно, право слово. Что такое студия? Такая же фабрика, не более. Люди должны лишь гнать свою продукцию — картины, и обеспечивать им рынок. Так я понимаю и свою работу здесь. Я должен показать, как следует вершить бизнес в кино. Думаю, что до моего ухода отсюда я смогу наладить кинопроизводство так же, как оно налажено на автомобильных заводах Форда».

Тогда мне пришлось призвать на помощь всю мою выдержку, чтобы не расхохотаться. Заводы Форда, надо же! Начитался каких-то книжонок и пожалуйста: первое, что он решил у нас сделать, — это разорвать контракты с профсоюзами. Но удалось ему только подорвать работу компании: всякая деятельность на съемочных площадках прекратилась на девять недель. Взбешенный, он носился по территории и кричал: «Коммунистическая зараза!» Но помогало это мало. И когда на последней неделе забастовки кинотеатры по всей стране отказались демонстрировать нашу продукцию и мы оказались перед лицом настоящего краха, он наконец сдался. Но именно мне пришлось разгребать те кучи дерьма, которые он наворотил.

Питер был прав. В конечном счете они были вынуждены вернуться к нам. Может, потому, что нам терять было нечего, тогда как они теряли все. Еще когда мы начинали, нам изрядно намяли бока, и выпади нам снова такая судьба, мы снова были готовы пройти через это. Мы-то знали, что весь наш бизнес строится на игре, на азарте, риске. Каждая выпущенная нами картина была как бы залогом в этой игре, и мы, как истинные картежники, не дожидаясь результатов еще неоконченной партии, уже предвкушали перипетии новой. Еще не зная, как пойдет картина, мы были уверены, что следующая будет еще лучше, что она затмит предыдущие. Самый дух этого азарта толкал нас вперед.

Однако такое стремление к совершенству было им совершенно чуждо. Они просто не могли его себе позволить. Они пришли к нам с карманами, набитыми деньгами, теми многолетними деньгами, которые еще их папаши держали в своих сундуках. Конечно, с утратой этих денег они теряли все. Мир для них перестал бы существовать. Вот они и пришли к нам.

Я поднялся, когда троица подошла к моему столику. Всмотрелся в Стэнли: годы сказались на нем, но не очень. Может, седины добавилось, может, лицо чуть раздобрело, вслед за животом, но улыбка была та же: как приклеенная, без всякого намека на тепло. Глаза его производили такое впечатление, будто их обладатель постоянно занят математическими операциями сложения и вычитания. Нет, не очень-то он изменился. Во всяком случае, отношение у меня сейчас к нему было точно такое же, как и при первой нашей встрече. Еще тогда он совершил ошибку, пытаясь надавить на меня. Я не любил его.

— Как дела, старина? — продолжал я. — Рад тебя видеть.

Румяное лицо Ларри чуть побледнело, но в глазах явно сверкали блестки триумфа.

— Сколько лет прошло, Джонни.

Он выпустил мою руку, мы стояли и смотрели друг на друга, улыбаясь. Для постороннего мы выглядели как два старых приятеля, встретившихся после долгой разлуки. В то время, как каждому из нас хотелось перерезать глотку другому, знать бы только, как половчее обтяпать это дело.

— Прошу вас, джентльмены, — я пригласил их сесть.

За столом было четыре стула. Поскольку два из них занимали мы с Бобом, свободными оставались только два. Ларри занял место справа от меня, а Стэнли тяжело плюхнулся на стул слева. Рот остался стоять, беспомощно оглядываясь по сторонам. Это заметила Джинни и уж собралась было подвинуть ему стул, но вовремя споткнулась о мой предостерегающий взгляд. Едва заметно улыбнувшись, она скрылась в проходе, ведущем на кухню.

Дэйв растерянно продолжал стоять, ожидая, чтобы кто-нибудь принес ему стул. В отчаянии он даже посмотрел на меня.

Я послал ему самую доброжелательную свою улыбку.

— Подцепи себе где-нибудь стул, сынок, и садись, — сказал я и, повернувшись к сидящим, с легким возмущением заметил: — Просто не знаю, что происходит с этими официантками — никогда нет на месте!

Дэвиду волей-неволей пришлось самому тащиться за стулом — я наблюдал за ним. Затем, не поворачивая головы, я обратился к Стэнли, не громко, упаси Бог, но так, что голос мой был хорошо слышен в зале:

— Славный паренек этот твой племянник, здорово напоминает тебя, каким ты был когда-то. Далеко пойдет, если будет больше работать головой.

Краем глаза я заметил, что лицо Стэнли прямо-таки побурело, а Дэйв, услышав мои слова, даже остановился на мгновение; затем он взял стул и повернулся к нам лицом — оно было белым. Вернувшись к столику, он сел.

— Ты отлично выглядишь, старина, — обратился я вновь к Стэнли, — разве что чуточку веса поднабрал?

Так пошла наша беседа, хотя я не очень-то помню, о чем мы говорили. Мысли мои были далеко — я вспоминал тот день, когда мы со Стэнли последний раз сидели вместе за столом.

Он пришел тогда ко мне с предложением объединить наши усилия для того, чтобы стать полноправными хозяевами в нашем деле. Было это не так уж давно, всего пятнадцать лет назад, — в тысяча девятьсот двадцать третьем году.

Невысокого роста человек не спеша встал на ноги, его голубые глазки поблескивали, редкий ежик седых волос ореолом окружал плешивую голову. Он улыбался.

— Я думаю, так и надо сделайт, мистер Этш, — сказал он с явным немецким акцентом.

Опустив голову, я смотрел на свои ноги. На обе ноги. Одна из них была моей собственной — обыкновенная нога с чуть покрасневшей ступней. Другая была сделана из дерева и алюминия, с помощью двух ремней она прочно удерживалась на культе. Один из ремней шел вокруг бедра, другой крепился за третий ремень, который застегивался на поясе. Я с сомнением рассматривал это сложное хозяйство. Похоже, немец прочитал мои мысли.

— Не волнуйтесь, мистер Этш, — скороговоркой произнес он, — мой конструкций вас не подводить. Первый надевайт штаны, а потом мы будем делать проба.

Неожиданно мне и самому захотелось побыстрее опробовать мою новую ногу. Если все так, как он обещает, то я смогу ходить, как все люди.

— Может, не стоит брюки надевать для первого раза?

— Нет, — немец потряс головой, — первый надевайт штаны. Я знай, што говорит. Вы смотрит ваш нога без штаны и получает плохой впечатлений. Первый штаны.

Я стал надевать брюки, и он помогал мне с подтяжками, пока я возился с пуговицами. Пока я сидел, он подкатил ко мне какую-то коляску, вроде той, в которых возят младенцев, но побольше — для опоры. Она вся сияла никелем и хромом, маленькие колесики были одеты в резину.

— А сейшас, мистер Этш, дершась за эти рушхи, постафьте себя посередине на ноги.

Я последовал инструкциям, медленно выпрямился. Мастер все время следил за мной обеспокоенным взглядом.

— Эти штуки долшны быть у фас подмышка. — Он отошел к середине комнаты. — Ну, подходить ко мне!

Я посмотрел на него, затем на свои ноги. Было странно видеть их обе — твердо стоящими на полу. Ту, отсутствующую, я привык подгибать в колене.

— Не смотреть вниз! Ну, подходить, подходить!

Я сделал осторожный шажок вперед, сооружение подо мной тоже качнулось вперед, я чуть запнулся, но эти штуки подмышками меня удержали.

— Не стоять, мистер Этш, ко мне!

Я сделал еще шаг, и еще, и еще. Я уже мог идти без остановок, коляска поддерживала меня. Я дошел до него. Он положил руку на хромированные трубки, и я остановился.

— Ну, што ше, карошо. — Опустившись на колени, немец подтянул ремень вокруг моего бедра. — Так, а сейшас за мной!

Повернувшись лицом ко мне, он начал пятиться, я медленно следовал за ним. Мы двигались по кругу. Ни разу он не повернул головы, глаза его неотрывно наблюдали за движением моих ног.

Я начал испытывать усталость, появилась стреляющая боль в бедрах, от неудобного положения плеч затекла шея, поднимавшийся от пояса и перекрещивавший грудь ремень мешал дышать. Наконец он остановился.

— Карошо, мистер Этш, для первый раз карошо. Сейшас мошно сесть и снять ваш нога. Нушно практик — четыре недель, и вы будет в порядок.

Я опустился в кресло, с трудом переводя дыхание. Расстегнул брюки; он стащил их с меня, ослабил ремни, снял протез, ловкими опытными пальцами стал массировать бедро и культю.

— Есть боль? — Я кивнул. — В начало это всегда бывайт. Потом вы привыкать, и боль уходить.

Тот прилив сил, который я ощутил, почувствовав под обеими ногами пол, сошел на нет, как только протез был снят.

— Я никогда к этому не привыкну, меня хватило только на несколько минут.

Он подтянул вверх свою штанину и посмотрел на меня.

— Если уш я, мистер Этш, делал это, то вы, такой молодой, сделайт это много проще.

Я увидел его ногу — протез, как у меня, а подняв глаза, увидел его улыбку. И улыбнулся в ответ.

— Не так уш и плохо, та? — засмеялся мастер. Я кивнул. — Я говорил мистер Кесслер, когда он был в Германия, что эта штука будет карошо и вам. И это правда. Он говорил мне: «Герр Хайнк, если вы сделайт мой друк ходить, то я сделайт так, что ваш семья и вы ехать в Америка и жить там». И я говорил ему: «Герр Кесслер, тогда я уше гражданин Америка». Я прав?

Я вновь улыбнулся. Мне было хорошо. При всей своей занятости Питер не забывал обо мне и старался помочь чем только возможно. А ведь он вполне мог и не заезжать в тот маленький городок, где жил repp Хайнк, он мог целиком отдаться только делу. Однако Питер предпочел на неделю отложить свои планы ради этой встречи. А потом он отправил немца со всей его семьей в Америку, ибо сам назначил такую цену. И ни разу, ни словом он не обмолвился мне об этом. Он хорошо знал о всех разочаровавших меня попытках сделать нужный протез на родине. У местных мастеров получались не ноги, а подпорки.

Я узнал обо всем, лишь когда герр Хайнк пришел в мой офис и секретарша принесла его визитную карточку и записку от Питера, которая была очень краткой: «Хочу представить тебе герра Йозефа Хайнка, который переехал в Штаты, чтобы открыть у нас свой бизнес. Он делает протезы, может, сделает и тебе. Питер». И ни намека на то, сколько ему это стоило. Только после разговора с Хайнком я узнал правду.

А Хайнк и на самом деле оказался мастером. Сочленения протеза, его, так сказать, суставы, работали совершенно естественно. Как у живой ноги. Движения были простыми и легкими. Со стороны невозможно было определить, что Хайнк и сам без ноги. До последнего момента не подозревал об этом и я.

Сам Питер был в Европе, вместе с Эстер и Дорис. До их приезда оставалось еще более полугода, и вся ответственность за ведение дел во время его отсутствия падала целиком на мои плечи.

Опираясь на костыли, я поднялся из кресла.

— Вы приходить завтра утро, мистер Этш, — сказал Хайнк, — мы проводить еще один урок.

В офисе меня ждал Рокко.

— Ну, как?

— Ничего, думаю, из этого что-то выйдет.

— Хотелось бы, чтобы было так.

Я прошел через комнату, уселся за стол. Рокко прислонил костыли к стене.

— Было что-нибудь интересное за утро?

— Так, обычная суета. — Он уже собрался уходить, но вдруг вернулся. — Да, чуть не забыл. Звонил Фарбер, спрашивал, обедаешь ли ты с кем-нибудь.

— Что ты ответил?

— Сказал, что не знаю, тебя же еще не было.

Я задумался. Я не любил Фарбера. Никогда. Не знаю уж и почему. Дело свое он знал отлично, но было в нем нечто такое, что возбуждало во мне неприязнь. Может, это из-за письма, которое я получил от него перед тем, как уйти на фронт? В письме он благодарил меня за работу, которую я ему еще и не думал давать.

Тогда о нем одобрительно отозвался Паппас, и я оставил все, как было. К тому же меня ждала война, и я не слишком заботился о том, что оставалось у меня за спиной. Но сейчас он уже отвечал за деятельность всех наших кинотеатров, а их было более двухсот. Джорджу хватало забот со своими собственными, их насчитывалось не меньше, чем наших, и мы пришли к соглашению, что было бы только логично, если бы Фарбер стал одновременно вести и наши дела.

— А ты знаешь, чего он хотел? — Рокко отрицательно качнул головой. Еще одна минута ушла у меня на раздумья. — Какого черта, — произнес я, — встречусь, узнаю, в чем дело, и точка. В противном случае он от меня не отвяжется. Скажи ему, что я жду его в клубе в половине второго.

Рокко вышел. Сквозь неплотно притворенную дверь я слышал, как он заговорил с Джейн.

Стэнли Фарбер ждал меня в вестибюле, я увидел его сразу, как вошел. С ним был еще какой-то мужчина, высокий, грузный, с проницательным взглядом и совершенно седой головой. Они подошли ко мне. Фарбер протянул руку. Я пожал ее.

— Привет, Джонни, как дела? — Он рассмеялся. Смех его был слишком громким, чтобы казаться натуральным.

Я тоже натянул на лицо улыбку. Интересно, почему он так нервничал?

— Отлично, Стэн, как ты?

— Лучше, чем когда бы то ни было. — Опять тот же смех.

Я молча смотрел на него, опираясь на костыли. Неожиданно смех его прекратился.

— Джонни, хочу представить тебе брата моей жены, — сказал он и повернулся к мужчине. — Сид, это Джонни Эдж, я тебе о нем рассказывал. — И уже ко мне: — Познакомься, Джонни, это Сидней Рот.

Мы обменялись рукопожатием. Его рука мне понравилась, твердая, крепкая. Понравился и его взгляд — честный и прямой.

— Рад нашему знакомству, сэр, — сказал я.

— Это честь для меня, мистер Эдж, — сказал Сидней Рот, голос которого оказался неожиданно тихим и мягким для его комплекции.

Стэнли направился к столикам.

— Мы пообедаем? — задал он вопрос, опять-таки глуповато хихикая.

Я проследовал за ним, в душе недоумевая, для чего ему понадобилось знакомить меня со своим родственником. Однако долго теряться в догадках не пришлось, Стэнли приступил к делу прямо за супом.

— Ты уже долгое время в бизнесе, не так ли, Джонни?

Я посмотрел на него. Уж он-то прекрасно знал, сколько лет жизни я посвятил делу. Однако вежливость обязывала к ответу.

— Пятнадцать лет, с девятьсот восьмого года.

Произнеся это, я и сам удивился — время действительно получалось немалое, а кажется, все началось только вчера.

— А ты когда-нибудь думал о том, чтобы заняться бизнесом самостоятельно?

— Мне казалось, что именно так я им и занимаюсь.

Стэнли метнул быстрый взгляд на своего спутника. Взгляд был из разряда «А-что-я-вам-говорил?», я заметил в нем даже забавную снисходительность. Он снова повернулся ко мне.

— Я имею в виду, создать свою собственную компанию. Или купить ее у кого-нибудь.

— Нет. Не вижу в этом никакого резона. С Кесслером я прекрасно лажу.

Фарбер помолчал недолго, а когда заговорил вновь, я понял, что он хочет зайти, так сказать, с другого галса.

— Я слышал, — он понизил голос, — что мозгом вашего дела являешься ты. Кесслер обязан тебе всем, что он имеет, дорогу к успеху проложил ему ты.

Подобное направление нашей беседы было мне не по вкусу, но я еще сдерживался, мне нужно было понять, к чему он в конце концов клонит.

— Я бы так не сказал, Стэн, у каждого из нас равная доля.

Он доверительно рассмеялся.

— Кого ты хочешь обмануть своей вызывающей скромностью, Джонни? Рядом с тобой друзья. Поверь, все знают, что пока ты работал головой, Питеру доставались все деньги и вся слава.

— Я тоже не оставался внакладе. — Мне казалось, что голос мой звучит достаточно мягко.

— А что же ты получил? — кисть Фарберовой руки сделала легкое пренебрежительное движение. — На карманные расходы? А ты знаешь, что Кесслер миллионер? А ведь когда вы с ним встретились, он был всего лишь владельцем скобяной лавки в захолустье.

Я постарался изобразить интерес на лице, перегнулся через стол, с подчеркнутым вниманием слушая его слова. Фарбер посмотрел на своего соседа, а затем снова на меня.

— Не кажется ли тебе, что уже настала пора поговорить со стариком начистоту, заключить с ним справедливую сделку?

— Как? — я в беспомощном жесте развел руками.

— Всем известно, как Кесслер к тебе прислушивается, так что дело до чрезвычайного просто. Его векселя в Независимом банке подлежат оплате в течение этого года, и каждому ясно, что он будет просить об отсрочке. Почему бы тебе не посоветовать ему продать свою долю в бизнесе и не оплатить разом все векселя?

Я прикинулся тупицей.

— Да у кого же, интересно, найдется такая сумма? Это же чертова уйма денег!

— Мой зять, например, очень заинтересован в пятидесятипроцентном участии в делах компании.

Я перевел взгляд на мистера Рота. До сих пор он не проронил ни слова.

— А куда в таком случае пойду я?

— Ты пойдешь с нами. Если мы окажемся в состоянии пробить дорогу к равному партнерству в делах компании, я выкуплю у Паппаса его кинотеатры, это позволит нам контролировать компанию прокатчиков, а уж оттуда недалеко и до полного контроля над всем бизнесом.

Я откинулся на спинку кресла и долго-долго смотрел на Фарбера. Он не выдержал, наклонился ко мне, взволнованно зашептал:

— Слушай, Джонни, мы же сделаем такой бизнес! Твой опыт в производстве картин и мои знания мира прокатчиков — одно лишь это залог огромных прибылей. Подумай, и ведь почти задаром! — Он поднес горящую спичку к сигарете, которую я собирался закурить. — Мы вытесним Кесслера в мгновение ока.

Я глубоко затянулся, перевел взгляд с Фарбера на Рота. Тот, по-видимому, уже давно неотрывно изучал мое лицо. Глаза наши встретились.

— А чем занимаетесь вы, мистер Рот? — спросил я неожиданно.

— Скупкой старья.

Его голос был так же спокоен, как и мой.

— Видно, это доходное дело, если вы можете позволить себе бросить на стол четыре миллиона.

Он пожал плечами.

— Я не жалуюсь.

— Должно быть, это очень доходное дело, — продолжал я настаивать.

— До войны — да, — отвечал он с легкостью. — Сейчас не те времена, но жить можно.

С минуту я рассматривал их обоих, а потом спросил:

— Каково ваше, мистер Рот, мнение обо всем этом?

Он вновь пожал плечами, подчеркнуто безразлично.

— Звучит очень весомо, мистер Эдж.

— Я имею в виду не деньги, мистер Рот. — Я помахал рукой. — Я говорю о моральной стороне дела.

Он медленно улыбнулся, в глазах его промелькнуло настоящее дружелюбие.

— Моральная сторона дела, мистер Эдж, — это ваша забота, не моя. А сами-то вы что думаете?

Я сидел развалившись, чувствуя абсолютную свободу в движениях — ни намека на скованность; но даже я сам поразился той ярости, которая зазвучала в моем голосе.

— По-моему, все это пахнет чудовищной подлостью, мистер Рот. — В этот момент я обращался только к нему. — И если вы сию минуту не уберете из-за стола эту мерзкую крысу, я не побрезгую убить ее своими руками!

Стэнли вскочил, лицо его стало белым, голос сел.

— Ты хочешь сказать, что тебя это ничуть не заинтересовало?! После того, как ты дал мне понять, что мое предложение тебе небезразлично?

На его голос стали оборачиваться сидящие в ресторане люди. Рот продолжал наблюдать за мной. Я повернулся к Стэнли и сказал холодно:

— Когда я вернусь в офис, рассчитываю найти на своем столе твое прошение об отставке.

На лице Фарбера были написаны изумление и ярость. Рот оставался невозмутим, во взгляде его читалось спокойное понимание. Стэнли пытался что-то сказать, но Рот остановил его одним жестом руки.

— Пройди, пожалуйста, в другую комнату, Стэн, и подожди меня там, мне нужно переговорить с мистером Эджем наедине.

Недоверчиво посмотрев на нас обоих, тот вышел. Какое-то время мы сидели и молчали, глядя друг на друга. Наконец Рот заговорил:

— Прежде всего, мистер Эдж, я должен принести вам извинения за моего родственника. Я уже давно подозревал, что он проходимец, а теперь просто уверился в этом.

Я ничего не ответил; мы опять какое-то время сидели молча, а потом он сказал:

— Я также считаю себя обязанным извиниться перед вами и за себя лично, за то, что я невольно принял участие в этом отвратительном действе.

Молчание.

Он поднялся, продолжая смотреть на меня. Вид у него был мрачный и обиженный.

— Чего только не сделаешь ради единственной родной сестры, мистер Эдж, — продолжал Рот. — Я старше нее на двадцать лет, и, когда умирала наша мать, я обещал ей, что позабочусь о сестренке. Мне казалось, что, помогая ее мужу, я помогаю ей. Сейчас я понял, что ошибался. — Он протянул мне руку.

Я посмотрел на нее, перевел глаза на него самого, медленно поднялся из-за стола и протянул свою. Лицо его было грустным. Он чуть наклонил голову, отвесив нечто вроде поклона, повернулся и вышел.

Вернувшись в офис, я действительно нашел у себя на столе заявление Фарбера об отставке. На какое-то время Стэнли пропал из моего зрения, и я забыл о нем. Я слышал краем уха, что он уехал в Чикаго и открыл там с помощью Рота несколько кинотеатров, но меня это уже не интересовало. Я был слишком занят уроками ходьбы.

Все это пронеслось у меня в голове мгновенно. Я оглядел стол. Ларри говорил о чем-то — я не понял о чем. — Внезапно что-то вновь заставило меня вспомнить о человеке, с которым я лишь однажды встретился пятнадцать лет назад. Я посмотрел на Дэвида. Только сейчас я осознал, что он — сын того моего мимолетного знакомого. Через весь стол я обратился к нему, словно не замечая потугов Ларри поддержать разговор.

— Как отец, Дэйв?

Вопрос удивил Рота.

— Чей? Мой? — переспросил он взволнованно.

Я улыбнулся ему. Изумленный Ларри смолк на полуслове. Он не привык к тому, чтобы его обрывали так небрежно. Но мне было плевать на это.

— Да, твой отец, — ответил я. — Мы встречались с ним когда-то. Настоящий джентльмен.

Мои слова были приятны Дэйву, я видел это. Когда скованность его прошла, он стал очень похож на своего отца. Вот только выражения отцовской воли не хватало его лицу.

— Отец умер, — сказал он просто. — Умер два года назад.

Мне было искренне жаль слышать это, и я так и сказал ему.

А еще я сказал, что жалею о том, что у нас не было возможности узнать друг друга ближе, о том, что мы с ним наверняка стали бы друзьями.

Я переводил взгляд с Дэйва на Стэнли, и сумасшедшая мысль пришла мне в голову: могут ли родственники не по крови быть похожими друг на друга? На лицах обоих я видел одинаковое самовлюбленно-чувственное выражение, и губы у них были одинаково тонкие и округлые, что выдавало их порочность.

Я непроизвольно улыбнулся и снова посмотрел на Стэнли: похоже, он чувствовал себя не в своей тарелке. Все его словеса о тяжком труде, которым он создал себе капитал, были откровенной чушью. Ему никогда не приходилось зарабатывать. Деньги пришли к нему от жены, а та унаследовала их от своего брата. Она и Дэйв. Поэтому-то Стэнли и пихал его вперед.

Я рассмеялся в полный голос. Сидящие за столом посмотрели на меня так, будто я на их глазах окончательно спятил, и это рассмешило меня еще больше. А я-то думал, что с ними будет трудно справиться!

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1923

1

Джонни прикрыл рукой трубку и обратился к Рокко:

— Подгони автомобиль. Я выйду сразу же, как только закончу беседу с Питером.

Рокко кивнул и вышел из офиса, закрыв за собой дверь. Джонни убрал руку от микрофона и продолжил телефонный разговор. Его голос был спокоен, он терпеливо выслушивал жалобы Питера на одного из своих служащих Уилла Хэйса, которого кинопромышленники пригласили в качестве главы ассоциации, ведающей связями с общественностью. Питер утверждал, что Хэйс загубит все дело.

— Послушай, Питер, — прервал его Джонни, — нет никаких причин для беспокойства. Киноиндустрия — это уже давно не торговля орешками, а гигантский бизнес, к которому приковано внимание широкой публики. Именно поэтому и была создана эта ассоциация, для нашей же защиты…

— Но знаешь ли ты, что он хочет сделать? — перебил Джонни Питер. — Он желает, чтобы мы давали ему информацию об уровне нашего бизнеса на всех территориях. Можешь себе представить, что сделают Борден, Лэммл, Фокс или Мейер, если узнают, что «Магнум пикчерз» делает два миллиона в год только в Нью-Йорке, да к тому же в их кинотеатрах? Они ополчатся против нас. Мы не будем иметь и половины дохода. Я знаю этих парней! Им нельзя верить!

— Ну и что? — в голосе Джонни звучали утешительные нотки. — Они тоже крутят свои фильмы в наших кинотеатрах. Рука руку моет. Кроме того, Хэйс обещал, что вся информация будет храниться в секрете, а использоваться будут только обобщенные данные по всей кинопромышленности в целом. Не переживай! Ни одна компания не будет располагать строго конфиденциальными данными о другой.

— Ну хорошо, — проворчал Питер, — хорошо, но все равно мне это не нравится. Я по-прежнему считаю, что нам следует оставить этого Хэйса в Вашингтоне. Пусть разносит свои телеграммы, или чем он там еще занимался.

Последняя реплика вызвала у Джонни улыбку — он живо представил себе бывшего министра связи Соединенных Штатов лично доставляющим корреспонденцию.

— Как дела с фильмами? — Джонни решил сменить тему. — Как идут съемки? Нам предстоит очень и очень покрутиться, чтобы обставить «Парамаунт пикчерз» с их «Крытым фургоном», к тому же «Юниверсал пикчерс» снимает фильм по «Собору Парижской Богоматери», да и другие компании не дремлют. Стоит побеспокоиться о чем-нибудь горяченьком, иначе нам нечего будет делать в Нью-Йорке.

— У меня здесь тоже неприятности, — на сей раз голос Питера звучал по-настоящему тревожно. — Я вернулся из Европы в готовности начать работу, однако наткнулся на полнейшую неразбериху, дела идут из рук вон плохо; запланированные к выпуску фильмы еще не готовы. Я днюю и ночую в студии, но, поверь мне, Джонни, я не могу быть одновременно в пятнадцати местах. Эх, если бы у меня был такой заместитель, как Тальберг из «Метро Голдуин Мейер», он бы заставил этих бездельников работать, когда я отсутствую.

— Ну и найди такого. Нам нужны картины.

— Найди! — передразнил Питер. — Легко сказать. Как будто подобные люди растут на деревьях, как апельсины. Несчастье в том, что ты, Джонни, постоянно торчишь в Нью-Йорке и даже не можешь представить всех наших здешних проблем, — теперь в голосе Питера появилось раздражение. — Ведь нам надо делать сорок картин в год, сорок! Это ты помнишь?

— Это я знаю, — спокойно отреагировал Джонни. — Их покупают, следовательно, мы обязаны их снимать.

— Если ты все знаешь, — голос Питера сорвался на крик, — почему не приедешь и не поможешь? Проще всего отсиживать задницу в Нью-Йорке и рассуждать о том, что мы обязаны снимать фильмы, однако совсем другое приехать сюда и все увидеть собственными глазами!

— Я приеду, если ты так хочешь, — с вызовом буркнул Джонни.

— Вот и приезжай, — наставительно произнес Питер. — Я хочу, чтобы ты лично увидел, с чем мне приходится сталкиваться. Тогда, может быть, ты заговоришь по-другому. Когда ты сможешь выехать?

Джонни быстро прикинул: ему требовалась не одна неделя, чтобы закончить дела в Нью-Йорке.

— Как ты смотришь на то, что я появлюсь к Новому году? — спросил он.

— Это около четырех недель. Хорошо. Буду ждать. — Возникла неприятная пауза. Наконец Питер, откашлявшись, добавил: — Я рад, что ты приедешь, Джонни. Все будет, как в старое доброе время. Ведь нам было легче вместе, когда дела шли туго.

Неожиданно Джонни смягчился:

— Надеюсь, что смогу помочь.

— Ты сможешь помочь, — искренне сказал Питер. — Ты поможешь, я знаю. Эстер тоже будет рада тебя видеть, она приготовит твою любимую комнату.

Джонни улыбнулся.

— Скажи ей, что я мечтаю о курином супе с кнедлохами.

— Он будет тебя ждать, — пообещал Питер.

Друзья обменялись прощальными словами, и Джонни в задумчивости повесил трубку. Затем повернулся на стуле и посмотрел в окно. Пошел снег, улицы стали белыми. Он встал, взял из гардероба шляпу и пальто, захлопнул дверь и вышел на улицу. Из головы не шли мысли о Питере. По голосу он чувствовал, что тот очень устал после поездки в Европу. Там он проделал огромную работу. Продукция «Магнум пикчерз» уже давно была известна во всем мире. Компания имела филиалы в Англии, Франции, Италии, Германии, Бельгии, Австрии, Швейцарии, Испании и во множестве малых стран. Представительства и офисы были также открыты в Азии, на Ближнем Востоке и в Южной Америке. «Магнум пикчерз» могла похвастаться разветвленной международной структурой, и все это сделал один человек — Питер.

Неудивительно, что он устал, работая по восемнадцать часов в сутки. Питер не знал ни минуты покоя и сейчас вернулся на студию, которая безнадежно устарела во всех отношениях. Нельзя требовать от человека невозможного, однако Питер взялся за ее модернизацию, да еще нашел время подумать о Джонни.

Джонни посмотрел на свои ноги — никто бы не смог теперь догадаться по его походке, что он носит протез. В этомтоже заслуга Питера. «Это счастье, что ты встретил такого парня, как Питер, на которого не просто работаешь, но которого любишь», — подумалось ему.

Его размышления прервал шум заводимого автомобиля. Рок прогревал двигатель, хотя на улице не было так уж холодно, как показалось из окна Джонни. Открыв переднюю дверцу, он сел рядом с Рокком и обернулся — на заднем сиденье уютно устроилась Джейн.

— Тебе тепло там, Джейн? — спросил Джонни.

Джейн кивнула. Автомобиль тронулся.

— Что хотел старина Питер? — поинтересовался Рокко.

— Чтобы я приехал к нему на подмогу.

Рокко не ответил.

— Что-нибудь случилось? — Джонни внимательно вгляделся в лицо своего верного помощника.

— Все в порядке, — проворчал Рокко.

— Я полагаю, что прокатиться на побережье в такое время года будет совсем недурно, — сказал Джонни.

Рокко, внимательно следя за дорогой, аккуратно и молча вел машину. Джонни несколько секунд наблюдал за выражением его лица, затем задал прямой вопрос:

— В чем дело, Рок? Ты не хочешь ехать?

Рокко промычал что-то нечленораздельное. Джонни достал из кармана пачку сигарет, вытащил две штуки, одну вложил в губы Рокко, вторую — себе. Зажег спичку, дождался, пока Рокко прикурит, затем прикурил сам. Откинувшись на сиденье, он курил и размышлял: «Все стали какими-то дергаными в последнее время. Почему? Даже всегда спокойный Рок и тот срывается». Джонни посмотрел, с каким напряжением Рокко ведет машину, и счел за лучшее не приставать к нему с расспросами. «Пара недель в Калифорнии пробудят его к жизни», — решил он и закрыл глаза.

Машина съехала на обочину напротив театра. Рокко повернулся:

— Тебе с Джейн лучше выйти здесь, а я припаркую автомобиль и присоединюсь к вам через несколько минут.

Выйдя из машины, Джонни и Джейн подождали, пока Рокко отъехал.

— Какой червь его точит, хотел бы я знать? — недоуменно поинтересовался Джонни.

— А ты не знаешь? — как-то странно посмотрев на него, спросила Джейн.

Джонни покачал головой.

— Он уже давно такой. Разве ты не замечал?

— Замечал, но относил это на счет плохого настроения.

Джейн открыла было рот, чтобы ответить, но как раз в этот момент подошел Рокко, и они втроем направились к театру. Шли молча. Неловкую паузу неожиданно разрядил смех Джейн:

— Довольно забавно идти смотреть спектакль с участием Уоррена Крэйга после всего того, что произошло.

— Было бы еще забавней, знай он, что мы здесь, — тоже насмеялся Джонни и, секунду подумав, спросил: — Интересно, что он скажет, когда мы зайдем к нему за кулисы?

— Если исходить из того, что я слышал, он может просто-напросто съездить тебе по уху, — высказал свое предположение Рокко.

2

Аплодисменты звучали все сильнее по мере того, как занавес медленно поднимался. Джонни смотрел на Уоррена Крэйга, стоящего на сцене. Непроизвольно он начал аплодировать вместе со всеми. Взглянув на Джейн, он отметил, что общий восторг не обошел и ее стороной — она также с энтузиазмом хлопала в ладоши.

Джейн поймала его взгляд и скорчила гримасу.

— Он, конечно, уже не тот, что прежде, но… — вступила она в объяснения, но Джонни перебил ее:

— Я понимаю твои чувства. Этому сукиному сыну не откажешь в том, что он прирожденный актер.

Он снова взглянул на сцену. Годы наложили свой отпечаток на Уоррена Крэйга. Он возмужал, однако не утратил природного очарования юности. Его манеры приобрели большую уверенность, голос стал богаче и выразительней. Наконец занавес медленно опустился, скрыв актера от зрителей. Аплодисменты стихли, зрители начали расходиться. Джонни сидел в задумчивости.

— Ты готов идти? — прервала его мысли Джейн.

Он посмотрел на нее в недоумении. Джейн уловила выражение его лица и с подозрением спросила:

— О чем ты думаешь, Джонни?

На его лице появилась виноватая улыбка. Сейчас он выглядел, как маленький мальчик, застигнутый врасплох с банкой варенья.

— Ты знаешь, о чем я думаю, — сознался он.

— О Джонни, — воскликнула Джейн, — это бесполезно.

Он утвердительно кивнул:

— Но мы не можем упустить такого шанса. Этот парень нужен нам позарез.

— Джонни, он не захочет даже говорить с тобой! — протестующе бросила Джейн.

Джонни поднялся с кресла. Он принял решение.

— Я ничего не потеряю, если спрошу. Хочешь пойти со мной?

Джейн покачала головой:

— Только не я. Ты, может быть, и забыл, как я и Сэм обошлись с ним, но он-то наверняка помнит. Держу пари.

Джонни повернулся к Рокко.

— Тебя не затруднит отвезти Джейн домой? У меня предчувствие, что он должен прислушаться к голосу здравого смысла.

— Нисколько не затруднит, — улыбнулся Рокко.

— Я прекрасно смогу добраться домой сама, — вмешалась Джейн. — Пусть Рок идет с тобой.

Джонни прекрасно понимал, о чем думает Джейн. На его лице появилась успокаивающая улыбка.

— Не беспокойся обо мне, Джейни, — сказал он, похлопывая себя по протезу. — Со мной сейчас все в порядке.

— Ты в этом уверен? — в голосе Джейн слышалась тревога.

— Уверен. Абсолютно уверен.

Джейн и Рокко вышли на улицу.

— Я понимаю, что это глупо с моей стороны, но я беспокоюсь за него, — сказала Джейн.

— И напрасно, — ответил Рокко и, помолчав, продолжил: — Он больше не нуждается в чьей-либо помощи. Я вообще не понимаю, зачем здесь околачиваюсь.

Джейн в задумчивости взглянула на него и возразила:

— Но ведь это твоя работа. Джонни не сможет обойтись без твоей помощи.

Лицо Рокко было бесстрастным, и Джейн не могла определить, какие чувства владеют им в данный момент.

— Я в этом не уверен, — сказал Рокко, однако в голосе его этой уверенности не слышалось.

Он поднял глаза на Джейн и увидел, наверное впервые, на ее лице боль. Она инстинктивно взяла его за руку и даже через плотную ткань пальто почувствовала, как напряжены его мышцы. Постепенно напряжение прошло, он расслабился. Некоторое время они шли молча, затем она спросила:

— Что с тобой, Рок? Ты сам не свой.

Рокко бросил на Джейн быстрый взгляд. Ее глаза лучились теплотой и доверием.

— Ничего. Просто чувствую себя неважно.

Джейн продолжала смотреть на него, и Рокко заметил, как после такого его ответа, начисто перечеркивавшего всякую возможность доверительных отношений, по лицу ее промелькнула тень настоящего глубокого страдания. И странное дело, что-то в нем дрогнуло, смягчилось. До этого момента он чувствовал себя одиноким и неприкаянным, и вдруг в душе его возникло какое-то новое ощущение. Он не мог понять его, потому что никогда раньше ничего подобного не испытывал. Резко остановившись, он спросил:

— Тебе это действительно интересно?

Джейн опустила глаза, избегая его взгляда.

— Да, Рок. Ты же сам знаешь. — Голос Джейн прозвучал так тихо, что Рокко показалось, что она просто вздохнула.

Совершенно неизвестное, пьянящее чувство охватило его, душа готова была лететь. Рокко осторожно взял Джейн под руку, и они, замедлив шаг, продолжили свой путь. Тяжкие мысли, мучившие его последнее время, забылись, отошли на задний план. Как приятно было ощущать ее руку в своей! Как бы совсем равнодушно он заметил:

— До нашей машины нам идти еще целый квартал.

Джейн улыбнулась, но не ответила. Ему понравилась ее улыбка. Она никогда не улыбалась ему так раньше. Прежнее его настроение уже не имело никакого значения, оно улетучилось. Рокко решил, что по пути домой он расскажет Джейн обо всем.

Джонни с трудом удалось пробиться в переполненную уборную Уоррена Крэйга. Театр был новый, уборная гораздо больше прежней, однако в ней царил тот же ажиотаж, который запомнился Джонни еще тогда, во время его первого визита.

Сидя за гримерным столиком, Крэйг снимал грим и в зеркало наблюдал за людьми, битком набившими помещение. Как и на сцене, здесь он тоже был в центре внимания.

Джонни был уверен, что Крэйг заметил его приход, но поскольку он не подал вида, Джонни прошел к креслу в дальнем углу и сел; зажег сигарету, осмотрелся.

Поклонники и поклонницы были все те же, типажи ничуть не изменились. Когда, наконец, Крэйг поднялся и повернулся к ожидающим его людям, они бросились поздравлять его. Несколько женщин протянули ему программки: «Ваш автограф, мистер Крэйг!» Другие улыбались, выражая свое восхищение возгласами, воздевая руки. И каждому Крэйг улыбнулся и сказал доброе слово. Джонни подумал, что и с закулисным своим амплуа актер справляется очень неплохо.

Утомленный этим импровизированным спектаклем, которому, казалось, не будет конца, Джонни сквозь открытую дверь кинул взгляд в коридор, вдоль которого размещались уборные других актеров. В этот момент из какой-то двери выпорхнула девушка. В тусклом свете коридора казалось, что она не идет, а плывет по воздуху, ее фигурка, почти бесплотная, была олицетворением самой женственности. Джонни почудилось даже, что сквозь складки ее одеяния он видит плавные линии бедер, изящные очертания груди. Он смотрел на девушку не отрываясь. Когда она вошла в ярко освещенную уборную Крэйга, ощущение тайны исчезло. Теперь Джонни видел перед собой очаровательное юное создание с волосами цвета меда, свободно ниспадавшими на плечи, и слегка сощуренными от яркого света глазами. Грациозно лавируя в толпе, девушка направилась к Крэйгу.

Джонни продолжал следить за ней — в ее облике было что-то магнетическое. Вначале он не мог понять, что именно. Затем неожиданно пришла догадка: она, видимо, ничуть не заботится о том, чтобы соответствовать общепринятому стилю. В то время как в моде были женщины худые, плоские, как доска, с короткой мальчишеской прической, эта девушка была одновременно стройной и женственной, с мягкими, струящимися волосами.

Она заговорила глубоким грудным голосом. Даже со своего места Джонни отчетливо слышал каждое ее слово. Голос этот, хорошо поставленный, свидетельствовал о том, что девушка тоже имеет отношение к зрелищному бизнесу.

— Уоррен, Синтия просила передать, что она, наверное, немного опоздает, — сказала девушка.

Крэйг взглянул на нее и ответил:

— Хорошо, Далси, я ее подожду.

Девушка повернулась и медленно пошла назад. Глаза Джонни неотрывно следили за ней. В коридоре колдовство света опять повторилось. Пытаясь прогнать наваждение, Джонни отвернулся от двери. Усмехнувшись про себя, он подумал: «Если бы она прочла мои мысли, у меня был бы хороший шанс схлопотать по физиономии».

Толпа в уборной постепенно редела. Джонни закурил очередную сигарету, настраивая себя на ожидание. Однако долго ждать не пришлось: люди вдруг как-то неожиданно быстро рассосались. Увидев направляющегося в его сторону Крэйга, Джонни медленно поднялся ему навстречу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, затем Крэйг протянул руку.

— Привет, Джонни.

— Привет, Уоррен, — ответил Джонни, протягивая свою.

На лице Крэйга медленно проступала улыбка.

— Не ожидал увидеть тебя здесь снова, — сказал он.

— Я тоже не предполагал, что окажусь здесь опять, — искренне ответил Джонни. — Да вот пришел на спектакль, ну, а уж после него счел своим долгом увидеть тебя и сказать, что играешь ты по-настоящему здорово.

— Хорошо, что зашел. Я давно хотел извиниться за то, что свалял тогда дурака. Я следил за успехами вашей компании и действительно рад, что у вас все так хорошо обернулось.

Слова Крэйга прозвучали настолько искренне, что Джонни понял — это не игра. Он улыбнулся.

— Ну что ж, мне это особенно приятно слышать, ибо пришел я, честно говоря, по тому же поводу, что и в первый раз.

Откинув голову, Крэйг от души рассмеялся.

— А ты не меняешься, старина Джонни!

— Ну да, мозги с односторонним движением, — кивнул Джонни. — Никак не могу забыть, что ты все еще должен мне картину.

Лицо Крэйга стало серьезным.

— Не знаю, смогу ли я, Джонни. Ты, наверное, знаешь, мое отношение к кино не изменилось.

Конечно, Джонни знал об этом. После неудачи с «Бандитом» Крэйг публично объявил, что художественный кинематограф его абсолютно не интересует и вообще вряд ли имеет какую-нибудь реальную ценность для Искусства.

— Я слышал о твоем отношении, — бесстрастно ответил Джонни, — но времена меняются, и ты тоже волен менять свои взгляды. Многие видные артисты театра собираются сниматься в фильмах, тебе это тоже не заказано. — На секунду Джонни задумался и добавил: — Я знаю, что деньги для тебя не самое важное, и все-таки в кино ты за месяц съемок получишь столько же, сколько в театре за год.

Крэйг размышлял: «Эта пьеса будет идти еще несколько вечеров, от силы — до конца года, хотя вряд ли, ведь ее играют уже год. А что дальше?»

— Вот что я тебе скажу, Джонни, — наконец произнес он, — как насчет поужинать вместе, а за ужином поговорить? Ты расскажешь мне, что у тебя на уме, а я, хоть ничего и не обещаю, внимательно выслушаю тебя.

Джонни кивнул.

— Подходит. Если же мы сработаемся, то, полагаю, забудем все плохое, что было в прошлом.

— Попробуем. — Крэйг добродушно хмыкнул и добавил, беря шляпу и пальто: — Синтия в своей уборной, захватим ее по пути.

— Но, минуточку, я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь, — возразил Джонни.

— Не будь наивным ребенком, старина. Ты ни во что не вмешиваешься, мы с Синтией каждый вечер ужинаем вместе после спектакля. — Неожиданно он щелкнул пальцами. — Совсем забыл, твое присутствие будет в высшей степени кстати. Дело в том, что моя кузина Далси сегодня идет вместе с нами. Она мечтает стать актрисой, и хотя мы с женой пытаемся отговорить ее от этого, она стоит на своем. Да она будет в восторге от встречи с такой шишкой из кинобизнеса, как ты.

Ну конечно же, вдруг вспомнил Джонни, в программке было написано, что Крэйг и актриса, исполнявшая роль героини, недавно поженились. Он улыбнулся и протянул Крэйгу руку.

— Совсем забыл, что разговариваю с молодоженом. Поздравляю!

— Благодарю.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Так ты готов? — спросил Крэйг.

Джонни кивнул. Собираясь взять пальто с кресла, в котором сидел, он неудачно повернулся и чуть не упал. Крэйг подхватил его под руку.

— Знойные женщины или крепкие напитки?

— Ни то, ни другое, — ответил Джонни, смущенно улыбнувшись. — Не все так просто, Уоррен. Я потерял ногу во Франции.

— Извини, — сказал быстро Крэйг, и сочувствие отразилось на его лице. — Просто привычка дурачиться. Я ничего не знал.

— Все в порядке, — спокойно ответил Джонни и, хлопнув рукой по протезу, добавил: — Что хорошо в этой штуке, так это то, что иногда о ней совсем забываешь.

3

Весело насвистывая, он вошел в офис. Джейн с удивлением подняла голову: давно она не видела шефа таким беззаботным.

— Ну, как прошел вчерашний вечер? — с улыбкой спросила она. — Крэйг подписал?

Джонни остановился напротив ее письменного стола, губы его растянулись в улыбке.

— Нет, — безмятежно бросил он, — мы вместе отправились ужинать, но его не заинтересовало мое предложение.

Продолжая насвистывать, он снял шляпу, пальто, повесил их на вешалку. Джейн смотрела на него с недоумением. Повернувшись к ней, Джонни спросил:

— Есть что-нибудь срочное?

— В кабинете тебя ждет Джордж Паппас, ты назначил ему встречу на девять, забыл?

Джонни посмотрел на часы — было почти десять. При виде входящего Джонни Джордж поднялся из кресла.

— Извини, что опоздал, — приветствовал его с улыбкой Джонни. — Я вовсе не хотел заставлять тебя ждать. Просто-напросто проспал.

— Все нормально, Джонни. Иногда хорошо поспать подольше, — улыбаясь в ответ, заметил Джордж.

Джонни сел за стол.

— Как идут дела?

— Хорошо, Джонни, слишком даже хорошо. Иногда я даже начинаю волноваться из-за этого.

— Что ты имеешь в виду?

Джордж сел напротив Джонни и с тревогой посмотрел на него.

— Ты, конечно, читаешь в газетах, что значительное количество кинотеатров строятся и продаются ежедневно. Цены растут. Два года назад мы платили тридцать тысяч долларов за кинотеатр на тысячу двести мест. Сейчас некоторые залы стоят в два раза дороже.

— И что в этом плохого? — снисходительно улыбаясь, спросил Джонни. — Насколько я понимаю, это лишь означает, что стоимость нашей собственности возросла вдвое.

Джордж покачал головой.

— Такое возможно лишь при постоянном количестве залов. Но скоро число кинотеатров настолько возрастет, что цены на них начнут падать.

Джонни выпрямился в кресле, почувствовав интерес. Соображения Джорджа были вполне логичными.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

Джордж немного помолчал, прежде чем ответить.

— У нас сейчас более двухсот кинотеатров, — сказал он осторожно, — я полагаю, что несколько лет они еще будут приносить доход и не падать в цене, а вот потом… — он выразительно пожал плечами, — кто знает?

— Так что же делать?

— Думаю, что было бы неплохо проинспектировать наши кинозалы, чтобы определить, какие из них вытянут в конкурентной борьбе, а какие — нет; последние следует продать, пока их цена еще высокая.

Джордж откинулся на спинку стула, наблюдая за своим собеседником. Джонни вытащил сигарету, закурил и, выпустив клуб дыма, проговорил:

— Не знаю, понравится ли это Питеру. Он очень гордится своими кинотеатрами под вывеской «Магнум пикчерз».

— Питера следует убедить. Даже самый изысканный соус становится со временем безвкусным и вредно действует на желудок, — спокойно заметил Джордж.

— А если он не согласится? — настаивал Джонни.

— Я и мой брат Ник… в общем, мы говорили об этом. Возможно, он сможет купить нашу долю?

Джонни смотрел на Джорджа, и выражение задумчивости все больше омрачало его лицо.

— Ты действительно веришь, что цены будут падать?

— Может, и не столь стремительно, но все идет к этому. — Голос Джорджа был абсолютно ровным.

— Ты уже определил, от каких кинотеатров хочешь избавиться?

Джордж открыл портфель, достал папку с бумагами и положил ее на стол перед Джонни.

— Здесь анализ состояния дел по всем кинотеатрам. Те из них, которые следует продать, с указанием мотивировки продажи, помечены красным цветом.

Джонни медленно просмотрел каждый лист. Закончив, взглянул на Джорджа:

— Но здесь больше половины кинотеатров…

Джордж кивнул.

— Сто пятнадцать.

— Если мы все-таки решим продать их, — спросил Джонни, — кто сможет купить так много кинозалов за раз?

Джордж снова пожал плечами.

— Может быть, Лью или Проктор. Может быть, даже Борден. Он активно расширяет свою сеть кинотеатров.

— Как ты полагаешь, сколько мы за них выручим?

— Четыре миллиона, если продадим оптом, если же будем продавать поштучно, то, возможно, и больше.

Джонни откинулся в кресле. Половина выручки достанется «Магнум пикчерз» — это их доля. Он подсчитал первоначальную стоимость и определил, что доход от продажи составит приблизительно миллион долларов. Это — чистая прибыль «Магнума». Джонни уважительно посмотрел на своего собеседника — его доля будет приблизительно такой же. Неудивительно, что Джордж хочет избавиться от этих залов. Не каждый день возникает возможность отхватить миллион.

— Вот что я тебе скажу, Джордж, — начал Джонни, — через пару недель я собираюсь ехать на студию, там я и переговорю с Питером. Когда вернусь, сразу дам тебе знать, что он думает об этом. Идет?

— Конечно. — Джордж поднялся. — Для спешки нет причин. У нас в запасе год, может, два. Но осторожность не повредит.

Джонни улыбнулся, также вставая из кресла.

— Я понял. — Он обошел стол и пожал Джорджу руку. — Ты всегда честно вел с нами дела, старина.

— А для чего тогда существуют друзья, — улыбнулся Джордж.

— Ты помог мне, я помогаю тебе, все естественно.

Джонни проводил Паппаса и вернулся за стол. Джорджу было бы значительно проще реализовать свою долю на рынке без предварительного разговора с ним, дав возможность кому-то со стороны вмешаться в дела «Магнум пикчерз». А ведь именно этого хотел Фарбер. Фарбера Джонни вспомнил с отвращением. Хорошо, что он вовремя от него избавился — слишком уж тот оброс связями, да и планы у него были чересчур далеко идущие. Джонни взялся за телефон.

— Рокко у себя? — спросил он.

— Только что вернулся из гаража, — ответила Джейн.

— Скажи, что я хочу его видеть. — Джонни повесил трубку.

Войдя в кабинет, Рокко спросил с обычной своей улыбкой:

— Чего изволите, босс?

Джонни поднял глаза:

— Отправляйся в цветочный магазин, купи дюжину самых хороших роз, «Американская красавица», что ли… или лучше две дюжины, и пошли их вместе с моей карточкой мисс Далси Уоррен в отель «Плаза».

— Конечно, босс. — Рокко с удивлением посмотрел на своего шефа и направился к дверям.

— Ты правильно запомнил имя? — остановил его Джонни.

Рокко вновь широко улыбнулся.

— Не сомневайся, Джонни. Далси Уоррен, отель «Плаза», две дюжины роз «Американская красавица» вместе с твоей карточкой.

— Все верно, — кивнул Джонни.

Закрыв дверь, Рокко про себя беззлобно выругался, подошел к столу Джейн и посмотрел на нее сверху вниз.

— Что с ним произошло прошлой ночью? — спросил он.

Джейн покачала головой.

— Не знаю. Сегодня он заявился, насвистывая какую-то липкую мелодию, а когда я спросила, подписал ли Крэйг контракт, ответил, что нет, причем таким тоном, будто ему до этого нет никакого дела. Потом он беседовал с Паппасом, который прождал в кабинете больше часа.

— Знаешь, чего он хотел от меня?

— Нет.

— Я должен купить и послать цветы какой-то дамочке в отель «Плаза». Две дюжины роз, не больше и не меньше… Имя — Далси Уоррен. Кто она, хотелось бы знать?

— Никогда не слышала о такой.

Рокко посмотрел с вызовом на Джейн и яростно произнес:

— Так кто из нас был прав прошлым вечером, когда я говорил, что единственное, для чего я ему нужен, — это бегать на свист? «Рок, подай машину, Рок, принеси портфель». А сейчас он хочет, чтобы я покупал цветы какой-то его пассии. Послушай, Джейн, я здесь мальчик на побегушках, и мне это совсем не по душе.

— Тише, успокойся, он может услышать!

— Пусть слышит! — Рокко явно не хотел успокаиваться.

Джейн молчала, глядя на него с сочувствием. Сказать ей было нечего. Вчера в машине Рокко рассказал ей о своих переживаниях, о чех сомнениях, которые одолевали его, когда он поступал на работу к Джонни. Уже тогда он боялся, что может превратиться в лакея. «Лучше я вернусь к себе в парикмахерскую, — сказал он. — По крайней мере, там я буду заниматься своим делом, а не кому-то угождать».

Джейн пыталась переубедить его. Она была уверена, что как только Джонни выкроит время и все обдумает, то непременно найдет Рокко достойное занятие. Но Рокко только усмехнулся: «Какое занятие? Я ничего в кинобизнесе не смыслю». Она так и не смогла утешить его. Однако что-то возникло между ними вчера. Он держал ее руку в своей, и она чувствовала, что вновь оживает, что она уже не одинокая женщина, воспитывающая ребенка. Когда Рокко остановил машину перед дверью ее дома, она неожиданно для себя наклонилась и поцеловала его. Он обнял ее, и она вновь поцеловала его. «Неужели все это правда?» — с нежностью в голосе спросил он. «Все как есть», — ответила Джейн, обвивая его шею руками. По пути в спальню она напевала. Подойдя к кроватке сына, долго смотрела на него, потом заботливо укрыла и начала раздеваться. Она снова чувствовала себя молодой и счастливой…

Джейн вернулась к действительности. Итак, Джонни пришел сегодня в офис, насвистывая песенку. В тот момент Джейн была настолько занята собственными счастливыми мыслями, что даже не задумалась о причинах его необычного поведения. Лишь сейчас до нее стал доходить его смысл. Екнуло сердце — а как же Дорис? Джейн все-таки надеялась, что когда Джонни совсем поправится, он вернется к Дорис, и у них все будет хорошо.

Однако случилось иначе. Это можно было предвидеть. Все началось именно тогда, когда Джонни окончательно освоился с протезом. С каждым днем он все более становился похожим на того, прежнего Джонни. Медленно, но верно к нему возвращалась уверенность в себе и в своих силах, пока он, наконец, снова не превратился в прежнего целеустремленного и волевого человека, каким он был до трагедии во Франции. В мире существовал только он и его картины. Это целиком занимало его мысли до войны, это же вытесняло из его души все прочее и сейчас. Почти шепотом она спросила:

— Как, ты говоришь, имя девушки?

— Уоррен, — ответил Рокко, надевая пальто. — Далси Уоррен.

Джейн медленно опустила голову. Ей не понравилось это имя. Оно было слишком аккуратным, слишком привлекательным, слишком женственным. Видимо, ей не понравится и обладательница этого имени. Джейн была настолько в этом уверена, как будто уже встречалась с нею раньше.

4

Ей нравилось, когда игольчатые струи душа вонзались в тело. Некоторые женщины любят нежиться в ванной, но такое удовольствие не для нее. Она предпочитала ощущать колющие потоки воды. Душ обострял ее восприятие жизни. Она выгнулась так, чтобы вода падала ей на грудь. Опустив глаза, она следила за тем, как медленно напрягаются ее соски. Падающая вода, как ласковые руки любовника, возбуждала ее. Она громко рассмеялась. Ей нравилось ее тело. Она гордилась им.

Может, другим женщинам и нравятся плоские, мальчишеские формы, но только не ей. У нее фигура истинной женщины, и ей хочется, чтобы все видели это. Она хорошо знала, что ее тело, эта награда природы, не остается незамеченным. Взоры мужчин непроизвольно обращались в ее сторону, стоило ей лишь войти в комнату. Причем те из них, которые были с женами или подружками, старались сразу же отвести глаза, однако при первой же возможности вновь и вновь бросали на нее украдкой восхищенные взгляды. Одинокие же представители сильного пола смотрели на нее неотрывно, и она читала желание в их глазах. Ей нравилось, когда на нее так смотрят.

Такой же она была и в школе. Ее подруги поняли это довольно быстро и больше всего на свете боялись, как бы их приятели или возлюбленные не встретились случайно с ней. Убогие дуры! Какое ей дело до их приятелей! Все они были просто детьми, ей же предначертана судьба великой актрисы, единственной и неповторимой. Ее родители играли на сцене с того времени, как она себя помнила, или даже раньше. Отец выступал со своей сестрой, матерью Уоррена Крэйга. Он не раз говорил о брачном союзе двух великих актерских семей: Уорренов и Крэйгов. На свадьбе был весь артистический свет: Кольты, Дрю, Бэрриморы, Кастелло, короче, все знаменитости. Уоррен Крэйг был единственным сыном в семье. Имя ему дали в честь матери. Во время крещения его отец торжественно провозгласил: «В один прекрасный день это имя станет величайшим в истории театра!» Слова старого Крэйга сбылись.

Имея такую родословную, Далси никак не могла понять, почему ее всячески отговаривают от сцены. Еще ребенком она любила лицедействовать. Ее жизнь дома была сплошной борьбой за главную роль. Иногда эта роль доставалась ей, иногда — отцу, очень редко — матери. Бедной женщине было трудно с ними. Без борьбы ей уступили сцену только один раз — в момент ее смерти, но даже и тогда отец не обошелся без дешевого актерства.

Она хорошо запомнила тот день, хотя ей было всего одиннадцать. В комнате приглушен свет, все молчат. Неожиданно отец разражается громкими рыданиями и роняет голову на кровать: «Не оставляй меня, дорогая, не оставляй!» — разносятся по дому его истошные крики. Выглядело это трогательно и произвело должное впечатление на посторонних: доктора, медицинскую сестру, прислугу. Однако Далси, положив руку на плечо отца, сквозь слезы прошептала ему на ухо: «Ты переигрываешь, папа». Отец чуть заметно кивнул и тихо ответил: «Я знаю, солнышко, но так любила твоя мама».

Театр был у нее в крови, и она ничего не могла с собой поделать. Она была рождена для сцены, подобно тому, как некоторые люди рождаются для того, чтобы писать картины или сочинять музыку. Она приехала в Нью-Йорк в надежде на то, что ее кузен Уоррен даст ей шанс, но она не учла да и не могла учесть появления на сцене его молодой жены.

Синтии Крэйг было достаточно одного взгляда на Далси, чтобы по-настоящему испугаться. Ей совершенно не нужна была рядом эта прирожденная кокотка, да еще во время медового месяца. Однако что она могла сделать? Уоррен категорически настоял на том, что Далси должна оставаться с ними столь долго, сколько она сама захочет. И Далси осталась.

Синтия пыталась даже пробить ей какие-то роли в периферийных театрах, но Уоррен был против: «Это не для нее, — говорил он, — ей необходимо брать уроки драматического мастерства, и я прослежу за этим».

Глядя на Далси, Синтия удивлялась, как с такой фигурой можно стремиться к поприщу драматической актрисы. Она не представляла ее себе нигде, кроме как в заведениях Зигфельда. Тот нашел бы ей применение: девяносто процентов одежды долой — и гуляй по сцене! Однако Синтия упустила одну важную деталь — Далси умела играть, и единственное, что ей было нужно — это шанс.

Наконец Синтия признала свое поражение и дала Далси совет: «У тебя не будет проблем с ролями, если ты станешь следить за своей фигурой и сделаешь себе аккуратную стрижку под мальчика. Тогда ты не будешь выглядеть куклой из вчерашнего дня, и, возможно, какой-нибудь продюсер клюнет на тебя».

Далси с презрением уставилась на Синтию и ощупывала глазами ее подтянутую сухопарую фигуру до тех пор, пока та не вспыхнула от стыда и гнева. Затем она тряхнула копной своих золотистых волос, так что они заблестели в лучах света, и заявила:

— Я счастлива, что я такая, какая есть!

Вода хорошо действовала на нее. Она повернулась, подставляя под струю спину. Телефонный звонок заставил ее вспомнить, что горничная ушла и ответить некому. Протянув загорелую руку, она неохотно выключила воду. Быстро вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и направилась в гостиную.

— Алло, — небрежно произнесла она, взяв трубку.

— Далси? — послышалось на другом конце провода.

Она узнала этот голос мгновенно, но не подала вида.

— Да, это я.

— Это Джонни. — В его голосе звучали радостные нотки. — Что ты делаешь сегодня вечером?

Джонни Эдж — неплохой парень, но и только. Единственное, что его интересует — это фильмы. Он так и не понял, что она грезит о сцене, о театре. Да, они встречались, да, каждый раз он посылал ей цветы, однако сегодня она не в настроении видеть его.

— О, Джонни, почему ты не позвонил раньше? — голос Далси был полон укоризны. — Я договорилась встретиться с подружкой. Давно собиралась навестить ее, отказываться уже неудобно.

— А как насчет завтра? — Джонни был разочарован.

— Синтия и Уоррен могут что-нибудь придумать на завтра. Почему бы тебе не позвонить утром?

— Звоню утром, договорились. До свидания, Далси! — приободрился Джонни.

Она повесила трубку, размышляя, под каким предлогом отказать ему завтра. Какой-то посторонний звук отвлек ее от этих мыслей — она явно находилась в комнате не одна. Кто-то наблюдал за ней. Далси подняла голову.

В дверях стоял Уоррен.

Она плотнее завернулась в полотенце, развязавшееся, пока она говорила по телефону.

— Уоррен! Ты меня напугал!

— Интересно было бы это увидеть, — усмехнулся он. — По-моему, тебя ничем нельзя напугать, Далси. Даже моей женой.

Она посмотрела на него с удивлением. Язык Уоррена немного заплетался, видимо, последний коктейль был для него липшим.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она невинным голосом.

— Не нужно играть передо мной. Я видел, как вы ладите с Синтией. Я даже думаю, что не ты, а она тебя побаивается.

Далси улыбнулась. Она заметила, как Крэйг уставился на ее ноги. Уж этот-то взгляд она хорошо знала. Но Уоррен впервые смотрел на нее так.

— Не понимаю, с чего бы это ей меня бояться. Я не давала ей никаких поводов для беспокойства. — Она покачала головой и направилась в ванную комнату.

Уоррен схватил ее за руку, преграждая путь. Она повернулась к нему лицом.

— Не давала поводов? — спросил он с насмешкой. — Ты уверена? А ходить в таком виде по дому? Это разве не повод для беспокойства?

Далси, не отталкивая его руку, спокойно и примирительно сказала:

— А чего ей беспокоиться? Дома никого нет.

Секунды две они молча смотрели друг на друга, затем он потянул ее на себя. Она, не сопротивляясь, подставила губы. Полотенце упало на пол в тот момент, когда Уоррен поднял ее на руки и понес в свою комнату.

Перед дверью она остановила его.

— А как же Синтия?

— Синтия обедает со своим антрепренером. Я увижусь с ней только в театре.

В комнате стояла тишина. На улице было уже почти темно. Она повернулась на постели и всмотрелась в него.

— Дай мне сигарету.

Он достал из тумбочки пачку, одну сигарету дал ей, вторую взял себе. Закурил и, протянув ей свою горящую сигарету, стал смотреть, как она садится в постели, чтобы прикурить. В тусклом свете на фоне окна он мог вволю любоваться ее высокой грудью. Рука его невольно потянулась к Далси — тело ее было крепким и упругим. Далси взяла его руку и положила себе на бедро.

— О чем ты думаешь, Уоррен?

Он резко сел на кровати.

— Черт возьми, ты прекрасно знаешь, о чем я думаю. Я боялся, что это случится, с того самого момента, как ты приехала, но я же не мог отправить тебя обратно.

— Вот и случилось, — сказала Далси сухо и прозаично, словно ничего особенного не произошло. — Так что беспокоиться больше не о чем.

Уоррен включил ночник и ошалело уставился на Далси. Ее взгляд был спокоен и безмятежен. Он не мог поверить, что всего каких-то две минуты назад она неистово прижималась к нему в безумии страсти.

— Не о чем беспокоиться! — взорвался он. — Как долго, на твой взгляд, ты можешь оставаться здесь? До тех пор, пока об этом не узнает Синтия?

— Синтия об этом не узнает.

— Не стоит ее недооценивать, Далси, — Уоррен уныло усмехнулся. — Она вовсе не дура. — Он встал с постели, надел халат. — Я собираюсь отправить тебя назад. Причем, чем дальше ты уедешь, тем лучше. Чтобы больше это не повторилось.

Многозначительно посмотрев на постель, Далси тихо спросила:

— Почему, Уоррен? Разве я тебе не нравлюсь?

— В том-то и дело, что слишком нравишься, — совершенно неожиданно расхохотался Уоррен. Он подошел к туалетному столику и начал причесываться. — Посмотрим, — как бы размышляя вслух, сказал он, — куда я могу тебя отправить?

Далси встала с постели, подошла к Уоррену, прижалась к его спине. Ее руки нежно скользнули ему под халат.

— А что, если я не захочу расставаться с тобой?

— В одном ты можешь совершенно не сомневаться, Далси, — ответил он безапелляционным тоном, — ты уедешь.

— Самоуверенный хлыщ, — отчеканила Далси, целуя его.

Уоррен за волосы отвел ее голову назад так, чтобы видеть ее лицо. Затем наклонился и поцеловал.

— Не самоуверенный хлыщ, а просто разумный человек, умеющий прогнозировать дальнейший ход событий, а ход этот не сулит ничего хорошего ни тебе, ни мне. — Сказав это, он повернулся к зеркалу и снова взялся за расческу. — Кстати, с кем ты разговаривала по телефону, когда я вошел?

— С Джонни Эджем.

Его бровь поползла вверх.

— Он положил на тебя глаз, не так ли?

— Да, но я устала от него. Единственное, о чем он говорит, это о фильмах. — Она наклонила головку и кокетливо посмотрела на Уоррена. — Думаю, что он влюбился в меня, но я собираюсь отшить его. Он становится надоедливым.

— Ты думаешь, он хочет на тебе жениться? — заинтересовался Крэйг.

— Вполне возможно.

— А почему бы тебе не выйти за него? Он может многое для тебя сделать. — Крэйг затянулся сигаретой и выпустил дым. — Кинобизнес замешан на больших деньгах.

— Я хочу играть в театре. К тому же, даже если бы он мне и не надоел, я все равно не смогла бы выйти за него замуж. Ведь он калека.

— Не будь дурой, — строго сказал Уоррен, сжимая руки Далси и не обратив ни малейшего внимания на ее последние слова. — Нет ничего зазорного в профессии киноактрисы. Если бы не давнее мое публичное заявление, будь оно неладно, я сам бы уже давно снимался в кино.

— Ты хочешь видеть меня женой Джонни, чтобы развязать себе руки?

— Нет, моя маленькая дурочка, пойми же наконец, если ты выйдешь замуж, нам не надо будет думать о Синтии. Она сразу успокоится, решив, что все устроилось наилучшим образом.

Далси обвила Уоррена руками и расцеловала. Затем направилась в соседнюю комнату. Он с удивлением наблюдал за ней. Она подошла к телефону, подняла трубку и назвала номер.

— Кому ты звонишь?

Далси посмотрела на Уоррена.

— Джонни. Он приглашал меня сегодня пообедать с ним.

Крэйг выхватил у нее трубку и положил на место.

— Это можно отложить до завтра, — хохотнул он, — сегодня я сам хочу съесть на обед одну голенькую девчонку.

5

На столе Джейн зазвонил телефон, она сняла трубку.

— Офис мистера Эджа. Слушаю вас.

— Мистер Эдж у себя? — раздался в трубке женский голос, сильный и глубокий.

Интуиция подсказала Джейн, кто это звонит, еще до того, как она успела задать вопрос:

— А кто его спрашивает?

— Далси Уоррен.

— Минуточку, — как можно спокойнее ответила Джейн, — сейчас узнаю. — Она переключила селектор на внутреннюю связь и услышала, как в кабинете Джонни раздался звонок.

— Слушаю, Джейн.

— Звонит некая Далси Уоррен.

— Не может быть! — только что не возопил от радости Джонни. — Соединяй!

Джейн вновь подключилась к внешней линии.

— Говорите, — холодно сказала она.

Через несколько минут в приемную вышел Джонни, лицо его сияло от счастья.

— Мисс Далси Уоррен приедет сюда к двенадцати часам. Как только она появится, дай мне знать. Я обещал ей показать наше производство.

Джейн сделала пометку в блокноте и, подняв глаза, с сарказмом спросила:

— Будут еще какие-либо указания?

— Нет, — то ли не заметив, то ли сделав вид, что не понял ее иронии, сказал Джонни и скрылся в кабинете.

Когда Джейн вводила Далси в кабинет Джонни, раздался звонок междугородней, из Лос-Анджелеса. Злорадная улыбка мелькнула на лице Джейн.

— Я должен подойти к телефону, — виновато разводя руками, сказал Джонни. — Это босс. — И, обращаясь к Джейн, добавил: — Задержи вызов на минуту и пригласи ко мне Рока. Он покажет нашей гостье студии, пока я буду занят.

Выходя, Джейн услышала, как Далси уверяла Джонни в том, что вполне может и подождать. Закрывшаяся дверь не дала ей возможности разобрать его ответ.

Приторный запах духов Далси витал в приемной. Джейн начала яростно крутить диск внутреннего телефона. Далси оказалась точно такой, какой она себе ее и представляла. Однако стоило отдать ей должное — красавица. Неудивительно, что Джонни от нее без ума.

Она нашла Рокко в отделе хроникальных фильмов.

— Пташка здесь, Рок. — Джейн была настолько зла, что не сочла нужным выбирать выражения.

— Что за пташка? — удивился Рокко.

— Та самая, которой Джонни посылал цветы, — объяснила Джейн. — Он хочет, чтобы ты немедленно пришел и показал ей наше производство.

— Судя по тому, каким жаром ты пышешь, это нечто сногсшибательное, — присвистнул Рокко.

— Не придуряйся, Рок. Плевать я на нее хотела.

— Ну конечно, — успокаивающе ответил Рокко. — Сейчас я приду и сам разберусь, что к чему.

Джейн положила трубку, и в этот момент на столе замигала красная лампочка. Это означало, что терпению Питера пришел конец. Джейн нажала кнопку — Джонни не отозвался. Лишь вторая попытка увенчалась успехом.

— Питер все еще на проводе, — доложила она.

Джонни медлил. Наконец Джейн услышала его приглушенный голос, будто он прикрыл трубку рукой:

— Присаживайся, Далси, Рок будет с минуты на минуту. — А затем уже громко и четко Джонни скомандовал: — Соединяй, Джейн.

Не успела она переключить телефоны, как вошел Рокко. Джейн указала ему на кабинет шефа. Рокко скрылся там, оставив дверь открытой.

— Рок, — донеслись до слуха Джейн слова Джонни, — это мисс Уоррен. Тебя не затруднит выступить в роли экскурсовода, пока я буду говорить с Питером?

Ответа Рокко Джейн не услышала, потому что в трубке, которую она держала возле уха, раздался голос Питера:

— Привет, Джонни!

— Привет, Питер.

Джейн перевела на пульте рычажки и повесила трубку.

Из кабинета вышли Рокко и Далси. На лице Рокко блуждала странная улыбка. Подойдя к столу Джейн, он подчеркнуто вежливо произнес:

— Позвольте представить вам мисс Андерсен, секретаря шефа. Мисс Андерсен, это мисс Уоррен.

Далси улыбнулась, и Джейн показалось, что улыбка эта была снисходительной, отчего антипатия ее к «пташке» еще больше усилилась.

— Рада познакомиться, — сказала она автоматически, не вкладывая в свои слова надлежащего смысла.

Рокко предложил Далси руку и повел ее к выходу. Они исчезли за дверью. Однако через пару секунд Рокко влетел в приемную, уже один.

— Ничего удивительного, что Джонни от нее на ушах, — тихо произнес он и, озорно усмехнувшись, добавил: — От нее так и пышет жаром.

Джейн скорчила гримасу.

— Все вы, мужчины, одинаковые.

Рокко улыбнулся.

— Я вернулся сказать, чтобы ты не беспокоилась обо мне — уж тебе-то я сохраню верность! — Он направился к двери, но остановился на полпути и лукаво бросил через плечо: — Но бедный Джонни! Ох!

6

Далси была абсолютно уверена в том, что он не сводит с нее глаз, однако не поворачивалась, продолжая смотреть на танцевальную площадку. Мягкий свет, приятная музыка, бесшумно скользящие в танце, как бы загипнотизированные, пары.

Она вспоминала разговор с Уорреном утром, перед тем как пришла Синтия:

— Как у тебя продвигается роман с нашим знаменитым киношником?

— Нормально. Мне кажется, что он пока набирается храбрости для решающего шага.

— Тебе следует более эффективно использовать свои чары, — насмешливо бросил Крэйг, — а то рыбка сорвется с крючка. Я читал в газетах, что он уезжает утром на студию в Лос-Анджелес…

Поток ее воспоминаний прервал голос Джонни:

— Далси?

Она повернулась и взглянула на него широко открытыми глазами.

— Да, Джонни?

Он виновато улыбнулся.

— Мне кажется, тебе не очень-то весело быть со мной там, где танцуют.

Она поняла, что он имеет в виду, и естественное чувство симпатии охватило ее. Положив руку на его плечо, она ласково ответила:

— Ты ошибаешься, Джонни. Если бы мне не хотелось быть с тобой, я бы не пришла.

Взяв ее руку в свою, он свосхищением заметил, какой маленькой и нежной она кажется на его ладони.

— Я очень благодарен тебе за эти последние несколько недель, — смутясь, промямлил он, не в силах оторвать взгляд от стола.

— Я всегда с радостью встречаюсь с тобой, Джонни.

— Для меня это так много значит, не каждый способен понять мои чувства, — продолжал лепетать вконец растаявший Джонни. — У людей, подобных мне, всегда присутствует ощущение того, что их жизнь проходит не на людной улице, а на обочине. — Наконец он осмелился взглянуть на Далси. — Благодаря твоему доброму сердцу я почувствовал, что стал своим на этой улице.

«Дурак, — слушая его признания, думала Далси, — чего он тянет? Сколько это может продолжаться?» Она почти не вникала в смысл его слов. Она сидела и ждала, когда же он, наконец, сделает ей предложение.

— Мне хорошо с тобой, Далси. Я буду скучать в отъезде.

— Ты будешь скучать без меня? — с удивлением спросила она.

Он взглянул на нее. Сердце его бешено колотилось.

— Да. Ты разве забыла? Утром я уезжаю в Калифорнию.

— О, Джонни, — с разочарованием промолвила Далси, — ты уверен, что должен ехать?

Он кивнул.

— Должен. Дела.

Она сердито вскинула голову. Джонни с восхищением смотрел, как сияли ее глаза.

— Иногда я думаю, что кроме дел ты ни о чем не можешь говорить. Все бизнес! Твое несчастье в том, что ты не умеешь расслабиться и по-нормальному отдохнуть.

Джонни улыбнулся.

— Такие люди, как я, не приспособлены для отдыха. Единственное, что я умею делать — это работать.

Ее лицо приблизилось вплотную к его лицу.

— Не прибедняйся, Джонни! — сквозь полуоткрытые губы он видел ее ослепительно белые зубки. — Ты такой же, как и все остальные. То, что с тобой произошло — просто несчастный случай, не более. Никакого значения это не имеет ни для окружающих, ни для тебя самого. — Далси закрыла глаза в ожидании поцелуя. «Уж это-то должно подействовать», — подумала она, предвкушая победу. Почувствовав прикосновение к своей руке, она открыла глаза, вид у нее был чуть растерянный.

— Мне так приятно это слышать от тебя, Далси. Я никогда этого не забуду. — Бросив взгляд на часы, Джонни заторопился. — О Господи! Я и не думал, что уже так поздно. Ты готова? — Он посмотрел на свою спутницу.

Далси едва сдержала вспышку гнева. Какого черта он играет с ней? О чем он думает? Однако раздражение ее быстро улеглось. Нет, он действительно искренен. Достав из сумочки губную помаду, она ответила:

— Почти. Я вернусь через минуту.

В машине, по дороге домой, они молчали. Расплатившись с водителем, он прошел за ней в вестибюль. Они дождались лифта, поднялись в квартиру Далси. Из-за приглушенного света в прихожей на их лица легли тени. Далси повернулась к Джонни. Он неуклюже комкал одной рукой шляпу. Другой осторожно коснулся ее ладони.

— Пока, Далси.

Она взяла его руку.

— Как долго я тебя не увижу, Джонни?

— До марта.

— О! — разочарованно воскликнула она.

— Не так уж и долго, — улыбнулся; Джонни. — Как приеду, сразу же сообщу тебе.

Далси слегка отвернулась.

— Может так случиться, — тихо произнесла она, — что меня уже не будет в Нью-Йорке к тому времени. Уоррен хочет, чтобы я уехала домой и оставила идею стать актрисой.

Джонни не спускал с нее глаз. Голос его подрагивал, когда он, наконец, произнес:

— Возможно, Уоррен и прав. Это очень нелегкий труд.

Она вновь повернулась к нему, с неподдельной искренностью возразила:

— Нет, это неправда! Я уверена, что смогла бы стать актрисой. — Плечи ее беспомощно опустились. — Но я ничего не могу поделать. Поэтому, скорее всего, мне придется уехать.

Нежным движением Джонни чуть приподнял ее подбородок, заглянул в глаза.

— Не расстраивайся, Далси. Если ты по-настоящему этого хочешь, то непременно добьешься.

— Ты действительно так думаешь? — спросила она возбужденно. — Я хочу стать актрисой, великой актрисой. Ты веришь, что так будет?

— Конечно, будет, если очень захочешь. — Джонни и в самом деле был искренне в этом убежден.

Она положила ему руки на плечи и поцеловала. Джонни остолбенел, потом неуверенно обнял ее. Далси прижалась к нему.

— Я не знаю, что я буду делать без тебя, Джонни, — прошептала она, жарко дыша.

Джонни неловко отступил на шаг и вдруг осознал всю свою неуклюжесть. Мозг его хладнокровно анализировал ситуацию: она не может питать к нему никаких нежных чувств. Кто он? Одноногий калека! Он почувствовал тупую боль в груди. В лучшем случае, она может испытывать к нему жалость. Жалость!

— Мне пора идти, Далси, — сказал он мрачно.

Далси показалось, что она ослышалась. Право, какой-то сумасшедший. Чего он хочет? Письменного приглашения? Ошеломленная, она протянула ему руку.

— До свидания. — Он выговорил это с трудом, мягко пожал ее руку.

Она не ответила. Только смотрела в изумлении на захлопнувшуюся за ним дверь. Волна бессильного гнева охватила ее — в яростном порыве она сорвала с ноги туфлю и швырнула ее ему вслед.

В прихожей зажегся свет. Она обернулась: в дверях стоял Крэйг и ехидно улыбался. Молча поаплодировав, он сказал низким голосом:

— Занавес. Действие второе.

— Что ты хотел, чтобы я сделала? — набросилась на него Далси. — Тащила его в спальню за резинку от трусов?

Он покачал головой.

— Остынь. Неужели ты не увидела — человек не лишен идеалов и являет собой образец совершенного джентльмена.

Далси заставила себя успокоиться. Улыбаясь, подошла к Крэйгу, обняла его, глядя в глаза, спросила:

— Что будем делать, Уоррен? Я устала.

Он высвободился из ее объятий.

— Не знаю, что будешь делать ты, душечка, — сказал он ласково, — но в самое ближайшее время изволь освободить площадь.

Тень ненависти, на мгновение исказившая красивое лицо Далси, сменилась обворожительной улыбкой. Повернувшись, она направилась к дверям, подняла с пола туфлю, не спеша приблизилась к Крэйгу.

— Дорогой, — мягко спросила она, — ты когда-нибудь мечтал о чем-нибудь недостижимом?

На лице Крэйга застыло недоумение.

— Нет, а что?

Далси, глядя на него в упор, непринужденным движением сбросила с плеч вечернее платье. В слабом рассеянном свете она была прекрасна.

— Тогда посмотри хорошенько, милый, — слова она выговаривала медленно, — поскольку в один прекрасный день тебе до боли в печенке кое-чего захочется, но получить этого ты уже никогда не сможешь!

Джонни выглянул из окна вагона — вдоль железнодорожного полотна тянулись бесконечные луга Нью-Джерси. Умиротворенный, он откинулся на мягкие подушки сидения. Раздался стук в дверь.

Он поднял глаза: должно быть, Рок с газетами в руках не может сам открыть дверь. Он поднялся, щелкнул замком.

— Можно войти, Джонни? — раздался жалобный голос.

Джонни замер в оцепенении.

— Далси! — воскликнул он. — Как ты здесь очутилась?

Далси вошла в купе и закрыла дверь.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она, тяжело дыша и глядя на него снизу вверх.

Удивление на его лице медленно сменялось выражением счастья.

— Но как же твои планы?

Далси обвила его шею руками и прильнула к груди.

— Прошлой ночью, когда ты меня поцеловал, я неожиданно поняла, чего мне не хватало. Я больше не хочу быть актрисой, я хочу быть рядом с тобой.

— Но…

— Никаких «но»! — оборвала его Далси. — Я свободная белая женщина, мне двадцать четыре года, и я знаю, чего хочу.

Ее поцелуй предотвратил все расспросы.

Джонни крепко обнял ее. По губам Далси он почувствовал, что сказанное ею — правда. «Я знаю, чего хочу!..» Жаль только, что его проницательности не хватило на то, чтобы догадаться, какой смысл она вкладывала в эти, так искренне прозвучавшие, слова.

7

Джонни проснулся, разбуженный шумом льющейся воды. Несколько секунд он прислушивался к этому звуку, затем медленно перевернулся с живота на спину. Открыв глаза, он увидел, что дверь в ванную комнату не заперта и шум доносится именно через нее.

Он приподнялся, шаря рукой по столику в поисках часов. Вот они. Без нескольких минут шесть. Подхватив костыли, Джонни встал с кровати. Раздался скрип и скрежет пружин.

— Дорогой, ты встал? — послышался из душа громкий голос Далси.

Он усмехнулся. Даже если бы он спал, то своим вопросом она разбудила бы и мертвого. Он чувствовал необычайный прилив сил, жизнь клокотала в каждой клетке его тела. Такого ощущения он не испытывал уже много лет.

— Да.

— Там на столе для тебя записка, я нашла ее сегодня утром под дверью.

Он взял со стола квадратный конверт с фирменным штампом отеля в левом верхнем углу. На конверте знакомым почерком Рокко было написано его имя. Джонни вскрыл конверт.

«Дорогой Джонни, — прочитал он, — как ты и просил, я заказал машину на семь пятнадцать. Сам уезжаю утренним поездом в Нью-Йорк — третий всегда лишний, особенно в медовый месяц. Будь счастлив. Рокко».

Джонни в задумчивости сложил записку и стал легонько постукивать ее уголком по столу. Странно вел себя вчера этот парень во время их стремительного бракосочетания на одной из промежуточных остановок поезда, уже после того, как они пересекли границу штата Калифорния. Выйдя вчера из поезда в Пасадине в десять тридцать вечера, они тут же направились в эту гостиницу. Он просил Рокко заказать машину на семь пятнадцать утра. Усмехнувшись, тот спросил:

— Ты уверен, что проснешься так рано?

Джонни глуповато улыбнулся в ответ:

— Уверен. Я сказал Питеру, что буду у него к завтраку.

После этого они несколько смущенно пожали друг другу руки и пожелали спокойной ночи. Поднявшись в свой номер, Джонни постучал.

— Входи, — тихо сказала Далси.

Он вошел. Далси уже была в постели, легкий халат прикрывал ее плечи. Комната освещалась настольной лампой, стоявшей на столике рядом с кроватью. Далси наблюдала за ним.

Он успокаивающе улыбнулся.

— Волнуешься?

Она кивнула.

— Немного. Я ведь не бывала раньше замужем.

Он улыбнулся ее шутке, сел рядом, обнял; Далси приподнялась, и он поцеловал ее — в губы, в закрытые глаза.

— Не бойся, дорогая, я буду с тобой очень нежен.

Джонни даже и не представлял себе, что сказав это, попал пальцем в небо: не он, а она обошлась с ним ласково и нежно, причем настолько нежно, что даже сама себе удивилась…

Выйдя из ванной в свободном халатике, Далси спросила:

— Что там?

Он не сразу понял, что вопрос ее относится к записке, которую он держал. Неожиданно халатик распахнулся — как же она была хороша!

— Это от Рока, — сказал он, любуясь ею.

Далси запахнула халат и подошла к нему.

— Что он пишет?

Джонни протянул ей письмо. Прочитав, она почувствовала облегчение. Что-то в самом Рокко и в его преданности Джонни было такое, чего она побаивалась.

— Странно, но он ничего не сказал вчера вечером, — проговорила она, возвращая записку.

— Да, — согласился Джонни, — странно.

Отвернувшись, Далси начала причесываться.

— Сказать по правде, я в растерянности, — добавил Джонни.

Эти слова заставили ее обернуться.

— Почему?

— Впервые после войны Рока нет рядом.

— Тебе он больше не нужен, дорогой. — Далси обняла его. — Теперь у тебя есть я.

Он улыбнулся и поцеловал ее в мочку уха, выглядывавшего из пышных волос.

— Не совсем так, душечка. Здесь нечто другое. — Он никак не мог избавиться от внутреннего чувства вины. Странно, но его мучила мысль, что он предал друга.

Далси прижалась к нему.

— Что другое?

— Ну, например, — Джонни принужденно засмеялся, — кто поведет машину сегодня?

Сказав это, он сразу же устыдился своих слов, ни о чем подобном он не думал.

— Ты недооцениваешь мои таланты, дорогой, — целуя его, прошептала Далси. — Я умею водить машину.

По дороге к Питеру Далси задала массу вопросов: о Питере, о его семье. О чем только она ни расспрашивала! А Джонни не догадывался, что основным объектом ее интереса является Дорис. Наконец, он не выдержал и рассмеялся:

— Не будь такой любопытной, через несколько минут ты увидишь их собственными глазами.

Не отрывая глаз от дороги, Далси возразила:

— Я спрашиваю не из любопытства, а потому, что они знают тебя значительно лучше, чем я. И естественно, я беспокоюсь, понравлюсь ли я им.

— Ты не на сцене, дорогая, — он поцеловал Далси в щеку. — Конечно, понравишься.

Далси ехала медленно, следуя указаниям Джонни. Она никогда не была дурой. После того, как она решила женить его на себе, она начала собирать о нем всю возможную информацию. Уоррен поделился всем, что знал. Кое-что она выведала у друзей и подруг, работавших в театральных и кинематографических изданиях. От них же она получила сведения о Питере и его семье. Особенно ее заинтересовала Дорис. Инстинкт подсказывал, что о Дорис следует знать как можно больше. Далси выяснила, что Дорис написала роман, опубликованный несколько месяцев назад. Она прочитала его и утвердилась в мнении, что герой романа — не кто иной как Джонни.

Голос мужа прервал ее размышления.

— Последний поворот, и мы дома.

Она внимательно посмотрела на Джонни — он следил за дорогой, боясь пропустить особняк Питера, на лице его было написано нетерпеливое ожидание встречи с другом. На секунду Далси даже залюбовалась им. Славный парень — такой тактичный, вел себя с ней, как школьник со своей первой возлюбленной. Она дотронулась до его ладони.

— Счастлив, Джонни?

— Еще бы, — ответил он, сжимая ее пальцы.

Дорис смотрела на них пустым, отсутствующим взглядом. Ее мозг оцепенел, сердце превратилось в кусочек льда. В ушах все еще звучали слова Джонни: «Мы поженились вчера вечером…»

Она видела, как вскочил отец и, выбежав из-за стола, принялся возбужденно жать его руку. Время как будто застыло. О чем говорил с ней Джонни? Дорис безнадежно пыталась вникнуть в смысл его слов.

— Разве ты не хочешь подойти и поцеловать дядю Джонни? — спрашивал он так, будто она все еще маленькая девочка.

Она поднялась на негнущихся ногах. Было бы лучше навсегда остаться ребенком. Маленькие дети не знают, что такое душевная боль.

8

Конрад фон Эльстер, подперев голову руками, пристально вглядывался в фотографии, веером разложенные перед ним на столе. Неудачи преследовали его, он испытывал беспокойство. Ему нужна была женщина, а он не мог ее найти.

Женщину он искал не для себя лично, не для герра фон Эльстера — у него в этом плане все было в порядке и прежде, и сейчас. Несмотря на грубые манеры, нечесаные волосы цвета прелой соломы, которые никогда не выглядели чистыми, крошечные голубые глазки чуть навыкате и бледную сальную кожу, он нравился женщинам. В данный момент ему нужна была женщина для фильма, который он собирался снимать.

Конрад фон Эльстер был режиссером художественного кино. Он прибыл в Америку по личному вызову Питера Кесслера, заверявшего его, что американцы с нетерпением ждут его картины. Кесслер обещал тысячу долларов в неделю. В Германии свирепствовала инфляция: обед, который заказал Кесслер, делая свое предложение, обошелся в двести тысяч марок, но мистер Кесслер расплатился всего лишь одной десятидолларовой бумажкой с изображением орла. Это был хороший обед. Фон Эльстер вежливо рыгнул и заявил, что будет рад поработать в Америке. Все это происходило четыре месяца назад.

В Голливуде он появился вместе с Питером в середине ноября. Ему предоставили офис и предложили начинать работу. Он одобрил сценарий будущего фильма и приступил к подбору актеров. Все шло хорошо, но на героине он споткнулся: не подходила ни одна из работавших по контракту на студии «Магнум пикчерз» актрис. Мистер Кесслер любезно рекомендовал отделу, ведавшему распределением ролей, оказывать герру фон Эльстеру максимальное содействие. Ему немедленно были присланы фотографии самых хорошеньких девушек. Его телефон разрывался от звонков с предложениями посмотреть ту или иную кандидатуру. Фон Эльстер добросовестно беседовал с каждой, но ни одна ему не подходила. На снимках, которые он рассматривал сейчас, были лучшие из тех, кого он видел. И все-таки Эльстер печально качал головой и вздыхал: все не то…

Но выбирать, тем не менее, кого-то было нужно, в противном случае пришлось бы расстаться с еженедельными тысячедолларовыми чеками. Приятная мысль о процедуре получения чека, предстоящей сегодня, была испорчена запиской от мистера Кесслера, которую он обнаружил утром на столе и которая представляла собой маленький листок бумаги со штампом сверху: «Секретариат. Канцелярия Президента «Магнум пикчерз» Питера Кесслера». Далее следовал напечатанный на машинке текст: «Жду у себя в одиннадцать тридцать». Подпись отсутствовала.

Если бы эта записка появилась до первого января, фон Эльстер не волновался бы так. Они частенько беседовали с мистером Кесслером по душам, им было о чем поговорить; однако в данный момент ситуация в корне была иной: второго января на студию из Нью-Йорка прибыл мистер Эдж.

Фон Эльстер не был глупым человеком, и потому он сразу почувствовал перемену; даже секретарши стали приходить на работу раньше установленного времени. Учтивые звонки от мистера Кесслера, который имел обыкновение дважды в неделю интересоваться ходом работы, тоже прекратились. Стояли последние дни января, а эта записка была единственным посланием шефа за целый месяц.

Страхи фон Эльстера не исчерпывались только этими соображениями. Он слышал об увольнении некоторых режиссеров, сценаристов и продюсеров, оказавшихся не в состоянии запустить свои фильмы в производство. Вначале он не обращал на это внимания, поскольку мистер Кесслер неоднократно напоминал ему, что приступать к съемкам следует только после того, как фон Эльстер будет полностью удовлетворен результатами предсъемочного периода. Но отсутствие еженедельных звонков обеспокоило его всерьез. И теперь фон Эльстер чувствовал себя несчастным. Он не мог смириться с мыслью, что дождь голубоватых листочков чековой бумаги вот-вот прекратится. Фон Эльстер взглянул на часы. Одиннадцать. Именно в это время приходил рассыльный и приносил чек. Правда, иногда он опаздывал. Может, опаздывает и сегодня? С чеком в кармане фон Эльстер чувствовал бы себя увереннее перед визитом к мистеру Кесслеру.

В дверь постучали. Он улыбнулся. Ах, как вовремя! Рассыльный положил конверт на стол перед режиссером и терпеливо ждал, пока тот распишется в получении. Когда рассыльный удалился, герр фон Эльстер тщательно засунул конверт во внутренний карман пиджака.

Взгляд его вновь с отвращением упал на фотографии. И эти вешалки в Америке называются женщинами? Вот в Германии действительно женщины, настоящие женщины. А здесь все они одинаковые, как автомобили, сошедшие с конвейера Форда. Худосочные, накрашенные, стриженые. Да, им далеко до настоящих немок, которые воплощали в себе, как он выражался, «триединое совершенство ГЖЗ», то есть груди, живота, зада.

Он выглянул в окно, из которого была видна дверь в отдел распределения ролей. Вынув сигару, он начал угрюмо ее жевать. Неожиданно дверь отдела открылась, и оттуда вышла девушка. Остановившись на ступеньках, она достала из сумочки сигарету и закурила. В солнечных лучах ее волосы были похожи на раму картины, сделанную из чистого золота.

Затянувшись сигаретой, она выпустила струю дыма и начала спускаться. Фон Эльстер, затаив дыхание, наблюдал за ней. «Вот это женщина! Вот оно, воплощение триединого совершенства!»

На ней была простая белая одежда спортивного покроя, плотно облегающая тело. Короткая юбка позволяла любоваться стройными длинными ногами. Секунды две девушка стояла на дорожке перед входом, как бы размышляя, куда идти, и вдруг, неожиданно повернувшись, направилась в сторону его офиса.

Телефонный звонок прозвучал слишком резко, он вздрогнул.

— Алло, Конрад фон Эльстер слушает.

— Мистер Кесслер хотел вы перенести время вашей встречи с одиннадцати тридцати на шестнадцать тридцать, герр фон Эльстер. Вас это устраивает? — спросил женский голос.

— Вполне.

— Спасибо. — Трубку положили.

Из головы его никак не выходила девушка за окном. Он видел ее лицо, когда она проходила мимо. Боже милостивый! Ну и красавица! Почему они не прислали ему такую? Взяв спичку, он зажег ее об ноготь большого пальца и поднес к сигаре. Взгляд его в который раз упал на разложенные по столу фотографии, рука дрогнула, спичка упала на пол.

— Черт меня побери! — крикнул фон Эльстер и, выскочив из кабинета, помчался по коридору к выходу.

Выбежав на улицу, фон Эльстер с видом безумца стал озираться по сторонам. Куда же она пропала? Наконец он увидел ее — она шла к административному зданию, бедра под юбкой ритмично раскачивались, ослепительные лучи солнца еще резче высвечивали ее фигуру.

— Фройляйн! — закричал он, забыв от волнения английский. — Фройляйн!

Фон Эльстер побежал. Сердце бешено стучало, в боку начало колоть. Давненько не позволял он себе таких нагрузок!

— Фройляйн! — вновь крикнул фон Эльстер.

Но девушка не слышала и продолжала свой путь.

Режиссер ускорил бег, сердце у него совсем зашлось.

— Фройляйн! — это был уже не крик, а скорее, стон.

Девушка обернулась. Он перешел на шаг и стал размахивать руками, что означало просьбу остановиться и подождать его. Наконец, тяжело дыша, фон Эльстер подошел к девушке. Приподнятая бровь, недоуменная улыбка, спокойная поза, гордо вскинутая голова говорили о том, что она в любой момент готова упорхнуть.

Фон Эльстер глотнул воздуха, дабы вновь обрести дар речи. Девушка была слишком молода, чтобы принять во внимание его состояние — состояние мужчины средних лет после этакой пробежки. Ох уж эти идиоты из отдела распределения ролей! Почему они отпустили ее?

— Вы есть актриса? — с трудом выдохнул фон Эльстер.

Удивление промелькнуло на лице девушки, затем последовал утвердительный кивок головой.

— Да, конечно, в фильме вам говорить не придется! — он сделал драматический жест рукой. — Я, Конрад фон Эльстер, сделаю вас величайшей звездой экрана!

Далси с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться и не сказать этому смешному маленькому человеку, кто она такая на самом деле, — вот была бы потеха! Однако она тут же передумала: Джонни целый день сегодня будет занят, так почему бы ей немного не развлечься? Право слово, так скучно сидеть все время дома и ждать его.

Фон Эльстер, не дожидаясь ответа, взял ее за руку и повел назад, к своему офису.

— Кинопробу! Немедленно кинопробу! — возбужденно говорил он по дороге.

«Кинопроба? — размышляла Далси. — Джонни мог бы порадоваться за меня». Однако в глубине души ее зрела уверенность, что ему это не понравится, поэтому она уже начала обдумывать для него подходящее объяснение. Если уж она за что-либо бралась, то исключительно руководствуясь собственными желаниями. Ничто другое и никто другой в расчет не принимались. Правило это распространялось и на Джонни.

В кабинете фон Эльстер усадил ее в кресло и поднял телефонную трубку.

— Мистера Рейли из отдела распределения ролей, пожалуйста, — сказал он и после того, как его соединили, продолжил, от волнения коверкая английский больше обычного: — Мистер Рейли, это фон Эльстер. Я имею здесь девушку в мой офис. Я хотеть немедленно делать кинопроба. — Выслушав ответ, он возразил: — Нет, мистер Рейли, не после обед. Немедленно. После обед я иметь встреча с мистер Кесслер.

Секунды две он молчал, слушая собеседника, затем, прикрыв ладонью трубку, посмотрел на прекрасную незнакомку и свистящим шепотом спросил:

— Бистро, как есть ваше имя?

Сомнения не долго мучали Далси. Конечно, можно прекратить эту комедию, повернуться и уйти. Но ей этого не хотелось. Она мечтала стать актрисой, она постоянно думала об этом. Что изменилось в связи с тем, что она вышла замуж за Джонни?

— Далси, — сказал она, глядя на режиссера. — Далси Уоррен.

Когда фон Эльстер повторял в трубку ее имя, у нее перехватило дыхание. Однако напряжение быстро исчезло, и она вновь почувствовала себя уверенной в собственных силах. Да, Джонни это не понравится, но ей-то какое дело? Разве она выходила за него замуж не из-за этого, хотя бы отчасти?

Проба удалась, ей это было ясно, поскольку она достаточно времени провела в театральных кругах. Кроме того, об успехе или провале всегда можно судить по поведению людей, проводящих пробу. Вначале они были настроены скептически — очередная рутинная процедура, которую они выполняли по нескольку раз в день в течение Бог знает какого времени. Нет никаких оснований полагать, что на этот раз произойдет что-то особенное.

И все-таки их заинтриговал этот нервозный маленький режиссер-иностранец. Он был настолько возбужден, что понять его сначала было совершенно невозможно. Когда же до служащих студии дошло, чего он хочет, у них рты пораскрывались от изумления. Его манеры и техника работы были супероригинальны, а некоторые приемы голливудские специалисты вообще видели в первый раз. Однако будучи профессионалами, они сразу оценили эти новшества и только удивлялись про себя, почему ни один из них раньше не придумал ничего подобного. Все было так просто и эффектно.

До того момента, как Далси появилась перед камерами, интерес американцев был чисто рациональным: они хладнокровно фиксировали манеру, стиль, технические решения немца. С выходом актрисы на освещенную съемочную площадку разум начал уступать место эмоциям — работа маленького иностранца неожиданно приобрела новую окраску.

Именно с появлением Далси специалисты до конца осознали, что новая техника смешного коротышки подчинена, главным образом, работе с актрисой. Теперь уже они смотрели на фон Эльстера глазами, полными почтения, если не восторга. Тем временем фон Эльстер, дав актрисе последние указания, отошел и сел в кресло.

Внимание всех присутствовавших было теперь приковано к девушке. Режиссер дал знак рукой. Наступила тишина, слышался только стрекот камер. Жар от верхнего света стал особенно ощутимым, когда Далси начала играть мизансцену. Фон Эльстер, не отрываясь, смотрел на площадку, пот ручьями стекал по его лицу, воздух со свистом вырывался из его груди. Он не мог ошибиться и сейчас был уверен, что судьба предоставила ему единственный и последний шанс.

Атмосфера на площадке неожиданно сгустилась, и между присутствующими и актрисой словно бы прошел электрический разряд. Наконец фон Эльстер с явным облегчением перевел дух. Он медленно поднял голову и обвел всех долгим взглядом. Автор сценария, женщина, похоже, совсем забыла о своем детище, лежавшем у нее на коленях, — она не могла оторвать глаз от актрисы. Мужчины, операторы, ответственные за реквизит, мастера света, тоже все без исключения завороженно смотрели на Далси. Взгляды их были стары как мир.

Фон Эльстер вновь повернулся к Далси и заворочался в своем кресле, устраиваясь поудобнее. Его глаза следили за ней вместе с объективом кинокамеры. Да, из этой девицы выйдет толк. Его душа пела при мысли о неиссякаемом ручейке тысячедолларовых чеков. Воистину многообещающее начало. Наконец-то все треволнения позади.

9

Она отложила газету и накинула на плечи плед. Холодало. Взглянула на часы: почти полночь, а Джонни все еще нет. Сегодняшний день был потрясающим. В ушах до сих пор стоит панический вопль фон Эльстера: «Но мистер Эдж, откуда я мог знать, что это есть ваша жена? Она не сказать об этом!»

Продолжение разговора Далси предпочла не слушать и сбежала. Паническое состояние фон Эльстера частично передалось и ей. Она могла представить, в каком находится настроении Джонни, и не решилась разговаривать с ним в студии. Только не в студии, только не на его территории. Говорить следовало в номере отеля, там, где она могла бы диктовать свои условия; там, где беседу можно было вести не только с помощью языка, но и с помощью плоти. Она была уверена в своем теле и знала Джонни.

Весь день она провела у телефона. Однако расчет на то, что он позвонит и потребует объяснений сразу, не оправдался. Звонок раздался только около семи вечера. Голос Джонни был холодным:

— Я не приду ужинать, дорогая. Пробуду на студии допоздна. Ужинай без меня и ложись спать. Приеду около полуночи.

— Хорошо, Джонни, — горестно вздохнула Далси, ожидая, что он скажет что-нибудь о сегодняшней пробе.

Секунду трубка хранила молчание, было слышно только, как Джонни тихонько кашлянул, прочищая горло.

— Пока, Далси.

— Пока, Джонни. — Слабый щелчок известил о том, что на том конце провода положили трубку.

Смутное чувство разочарования охватило Далси: он даже не захотел говорить об этом. Тем лучше. Она усмехнулась про себя. Это дает ей еще большие преимущества в предстоящей битве.

В холле послышались шаги, затем донесся звук открываемого замка. Она быстро выключила ночник — комната погрузилась в темноту. Бросила на кресло плед и легла. Дверь открылась. Далси услышала, как Джонни прошел через гостиную и остановился на пороге спальни. Она приподняла голову от подушки:

— Джонни? — раздался ее тихий и немного испуганный голос.

— Да, — вздохнул он.

Далси потянулась к лампе. С плеча соскользнула бретелька ночной рубашки. Она не стала поправлять ее.

В свете ночника она увидела безжизненную гримасу на лице мужа и произнесла неуверенно:

— Я, должно быть, задремала, пока ждала тебя.

Джонни не ответил, подошел к шкафу, снял пиджак. Движения его были неловкими, словно он не был уверен в себе. Далси наблюдала за ним.

— У тебя был тяжелый день, дорогой? — спросила она сочувственно.

Джонни обернулся. По его лицу было невозможно предположить, о чем он думает. Они долго и молча смотрели друг на друга.

— Зачем нужно было усложнять нашу жизнь? — глухо проговорил Джонни.

— Ты сердишься на меня, — слабым голосом сказала Далси.

Джонни развязал галстук, повесил его на специальную вешалку в шкафу, расстегнул воротничок и только после этого медленно облек свою мысль в слова:

— Нет, я не сержусь, Далси, просто мне больно и обидно.

Было видно, как напряжены мускулы его лица. Он отвернулся, подошел к столу, положил запонки.

— Далси, для чего ты это сделала? — он говорил не оборачиваясь; в голосе слышалась боль.

Она вскочила с кровати, подбежала к нему, и не успел он до конца повернуться, как ее ладони проскользнули под его руками и сомкнулись на спине, а голова прижалась к его груди. Он стоял, беспомощно опустив плечи.

— О, Джонни, — всхлипнула Далси. — Я вовсе не хотела причинить тебе боль! Я думала, что это просто шутка, которая не вызовет у тебя ничего, кроме смеха.

Он тоже непроизвольно обнял ее. Глядя на ее доверчиво склоненную головку, чувствуя тепло ее тела, он начал смягчаться.

— Это было не смешно. — Голос его подрагивал.

Далси поцеловала его в грудь, как раз в то место, которое виднелось из открытого ворота рубашки. И, даже не видя выражения его лица, поняла, что победа над мужем ей обеспечена.

— Мы ссоримся, Джонни. — Ее голос вибрировал на грани плача. Он осторожно приподнял ее голову, заглянул в глаза, нежно поцеловал. Его щека прижалась к ее щеке.

— Мы не ссоримся, дорогая, — прошептал он, — но все же, для чего ты это сделала? Разве ты несчастлива со мной? Я думал, ты уже забыла о своем намерении стать актрисой.

— Да, Джонни, — ответила она быстро. — Совершенно забыла. Но что-то вдруг произошло со мной. Не знаю, что. Может быть, от того, что я целыми днями одна? Ты постоянно на студии, всегда занят. Когда тот смешной маленький человечек подошел ко мне, я и предположить не могла, чем это обернется. Это случилось само собой. Мне просто захотелось чем-то заняться, убить время до твоего прихода. — Секунду поколебавшись, Далси подняла голову и продолжила: — Так одиноко торчать целыми днями в этом отеле и ждать тебя. Я ведь никого здесь не знаю.

— Прости, дорогая, — в голосе Джонни уже звучало сочувствие, — я должен был подумать об этом раньше. — Он поцеловал жену в подбородок и, улыбнувшись, примирительно сказал: — Как бы то ни было, мы не пробудем здесь долго. Скоро вернемся в Нью-Йорк. Как знать, — он расплылся в улыбке и многозначительно добавил: — Может быть, тебе скоро не придется думать, чем занять себя…

От этих слов Далси застыла в его руках. «Пора преподать ему первый урок», — пронеслось у нее в голове. Далси вовсе не занимал вопрос, как убить время. Она всегда умела это делать, причем со вкусом.

Молча взглянув на него, она заплакала — слезы медленно потекли по ее нежным щекам. Джонни перепугался. Внезапно она вырвалась из его рук, бросилась на кровать и истерически разрыдалась. Джонни поспешил за женой, сел рядом; взяв за плечи, попытался повернуть ее к себе лицом. Это ему не удалось — Далси рыдала все громче.

— Далси, свет мой, что с тобой? Что случилось? Что я такого сказал?

Она медленно повернулась к нему и села, ночная рубашка соскользнула до пояса.

— Джонни, — всхлипывала она, — ты будешь ненавидеть меня! Я обманула тебя!

Взяв жену за руки, Джонни привлек ее к себе и, прижавшись губами к ее уху, нежно прошептал:

— Я не буду ненавидеть тебя. Ну же, почему ты плачешь?

— Я должна была сказать тебе об этом раньше, но боялась, что тогда ты не женишься на мне. — Она уткнулась лицом в его плечо.

Джонни охватила паника. Далси стоило больших усилий сдержаться и как-нибудь не выдать свой триумф. Пальцы Джонни впились в ее плечи, причиняя боль. Далси это понравилось — боль символизировала власть, которую она обрела над ним.

— Далси, что ты должна была мне сказать? — Джонни неотрывно смотрел ей в глаза.

— Я попала в катастрофу. Много лет назад. — В ее низком голосе слышалась готовность к самопожертвованию; она то смотрела на Джонни, то беспомощно переводила взгляд на кровать. — Доктор сказал, что у меня никогда не будет ребенка. — Напряженное лицо Джонни стало смягчаться. — Ты разочарован, Джонни, ты так хотел сына!

В глазах его появилось выражение кроткой нежности. Никогда еще ей не доводилось видеть столько тепла во взгляде мужчины. Про разочарование она, конечно, ляпнула сходу, ей самой подобная мысль представлялась просто смешной. Она даже не подозревала, насколько близки к истине были ее последние слова.

— Нет, родная, нет, это не имеет никакого значения, — солгал Джонни, прижав ее руку к своей груди и угрюмо глядя через ее голову на портрет Питера, стоявший на туалетном столике. А он так мечтал назвать своего первенца в честь друга!

Далси расцеловала мужа — в щеки, в подбородок, в губы, в нос, — этакие короткие, быстрые и воздушные, как полет бабочки, прикосновения губ.

— Джонни, как ты добр ко мне!

— Почему же мне не быть добрым? Разве ты не мой ребеночек?

— Значит, ты не сердишься на меня? — Далси прильнула к нему; голос ее звучал тихо, в нем слышались нотки сомнения.

Вместо ответа Джонни поцеловал ее и уткнулся лицом ей в грудь. Она подалась вперед и, целуя его в макушку, улыбнулась. Экий простак! Как легко сделать его счастливым!

— Джонни, — прежним, слабым голосом спросила Далси, — как прошла проба?

Она почувствовала, как в нем снова просыпается удивление. Он хотел посмотреть на нее, но она только крепче прижала его голову к своей груди.

— Очень хорошо. — Голос его звучал глухо.

Она помолчала.

— Правда хорошо, Джонни?

— Это одна из лучших проб за всю историю студии, — последовал его ответ.

Далси нащупала выключатель. Когда погас свет, ее проворные пальцы начали расстегивать пуговицы на рубашке Джонни. Он счастливо рассмеялся и стал сам раздеваться в темноте. Мгновениями позже они уже, обнявшись, лежали рядом.

Они сидели молча. Огоньки сигарет высвечивали на белом экране их смутные силуэты. Ее рука потянулась к нему, пальцы легко побежали по его груди.

— Джонни!

— Да?

— Знаешь, о чем я подумала?

— О чем?

— Этот фильм фон Эльстера… — сердце ее вдруг бешено заколотилось, не хватило воздуха закончить фразу. — Мы пробудем здесь до конца марта?

Повернув в полумраке голову, он взглянул на нее, на секунду задумался и спросил:

— Ты хочешь закончить картину?

Ответить она не осмелилась, только кивнула.

— Зачем? — бесхитростно спросил он.

После некоторого колебания ответ сам выплыл из ее уст:

— Потому что я всегда говорила, что могу стать актрисой, хорошей актрисой. Потому что Синтия и Уоррен не верили в меня. Я хочу доказать им, Джонни. Они привыкли постоянно насмехаться надо мной. Ты же сказал, что проба прошла удачно, Джонни, ну пожалуйста, только один этот фильм. Это все, о чем я прошу. — В голосе ее звучала искренняя мольба, сейчас она не играла. — Позволь мне сняться в этой картине. Для меня это единственный шанс доказать им, что я чего-то стою. Больше я просить не буду. Только один фильм!

Джонни глубоко затянулся, с удовольствием почувствовав во рту едкий вкус дыма. Медленно выпустил дым через ноздри. Хм. Только один фильм. Это все, что она просит. Да, сыграла пробу она хорошо, ее проба действительно лучшая из всех, что ему приходилось видеть. Это-то и злило его. Холодная злоба возникла в тот миг, когда на экране появилось ее лицо. Он сразу понял, что нет никакой надежды скрыть такой яркий талант, сохранить Далси только для себя.

Когда он окинул взглядом просмотровый зал, то увидел восхищение на лицах присутствовавших. Все были под впечатлением от игры Далси. Даже Питер. Но повел он себя в этой ситуации исключительно тактично — никакого давления.

Джонни любил Далси. Но он также любил свою работу. И теперь мысль о том, что он может отлучить ее от того дела, которому, как он сам наглядно убедился, она должна принадлежать, начинала вызывать в нем чувство протеста. И в то же самое время, видя жену на экране, он больше всего на свете боялся, что кино отнимет ее у него.

Время от времени затягиваясь сигаретой, Джонни думал. Далси замерла, казалось, она боится пошевелиться и потревожить его. Только дыхание выдавало ее присутствие. Его захлестнул прилив любви и нежности. Он даже не представлял, что ему может быть так хорошо и спокойно с женщиной. От этой мысли в нем проснулось чувство жалости к ней и злости на себя. Холодный, бессердечный эгоист, отказывающий самому близкому человеку даже в малом.

Затушив в пепельнице сигарету, Джонни взглянул на жену.

— Только один фильм? — спросил он мягко.

— Только один, — повторила Далси.

Свет из окна падал на ее лицо. Она была прекрасна. В глазах застыла надежда, нижняя губа подрагивает от волнения, пальцы сжимают давно забытую, впустую тлеющую сигарету.

— Хорошо, — тихо произнес он.

И вот она уже сверху. Тело ее плотно прижимается к его телу.

— Джонни, Джонни, — шепчет ока в исступлении.

Он чувствует, как от дикого возбуждения она вся дрожит. Он тоже вздрагивает — но от безотчетного страха, и притягивает ее голову к своему лицу, желая и щекой ощутить ее тепло.

— Джонни, — шепчет она. Зубами она слегка покусывает его — нос, губы, уши. — Джонни… я люблю тебя…

В такие минуты каждое ее слово бывало проникнуто на диво искренним чувством.

10

Питер допил кофе, поставил чашку и посмотрел на Эстер.

— Мне это не нравится. — Резюме его было категоричным и кратким. — Совсем не нравится. — Чувствуя, что мысль нужно развить, он добавил: — Что за дурацкая идея — молодой девушке ехать в Европу, да еще одной! Нет!

Эстер терпеливо улыбнулась.

— Иногда молодой девушке полезно переменить обстановку, пожить какое-то время самостоятельно. — Она не могла не вступиться за дочь.

— Как это она будет жить одна? Для чего это нужно? — Питер не уступал, в голосе его был вызов. — От каких таких проблем ей надо отдохнуть? Здесь прекрасная обстановка!

Эстер чуть заметно покачала головой. Какими слепцами бывают иногда мужчины. И Питер в этом плане ничем не лучше остальных — дальше своего носа ничего не видит. Неужели он не замечает, что творится с Дорис с того самого момента, как сюда приехал Джонни с женой?

Ответить мужу она не успела — с улицы через окно донеслись звуки пальбы. Питер вытянул из кармана часы.

— Ох уж эти мне коптильщики! — воскликнул он, вскакивая со стула. — Опоздал немного. На дальней площадке начали съемки вестерна, я собирался пойти посмотреть.

Дальняя площадка располагалась у подножия холма напротив их дома. Питер взял шляпу и направился к двери.

— Я ухожу, — объявил он, бросив взгляд на жену. — Но еще раз повторяю: мне эта затея не нравится.

Эстер подошла и поцеловала его в щеку.

— Иди, конечно, отец. Не беспокойся о ней. Все будет хорошо.

— Хоть бы когда-нибудь кто-нибудь в этом доме меня слушал! — бросил он напоследок. — А еще отцом называют!

Питер остановился на вершине холма, посмотрел на свое жилище и с досадой покачал головой. В последний месяц жизнь в нем разладилась. Питер не мог сказать, в чем причина разлада, но душой чувствовал, что он связан с Дорис. За этот месяц она сильно похудела, лицо осунулось, под глазами появились черные круги — видно, спит плохо.

Цокот копыт и крики людей заставили его обернуться. Он взглянул вниз — перед ним расстилалась долина, перечеркнутая узкой песчаной дорогой. По дороге мчалась открытая машина с установленным на ней киносъемочным аппаратом. За машиной в отчаянной скачке неслись несколько наездников — за ними клубилась пыль. Питер улыбнулся и начал спускаться. Когда-нибудь придется построить дом вдали от студийных площадок, в таком месте, где не будут слышны звуки съемок, чтобы стрельба не будила по утрам людей, которые хотят спать. Но пока ему нравилась такая жизнь. Шум, доносившийся до его ушей во время завтрака, приятно щекотал его самолюбие, возбуждал чувство гордости, подобное тому, которое он испытал, когда снимал «Бандита».

Питер вышел на дорогу. Машина и всадники промчались мимо и скрылись за поворотом. Вот-вот они должны были появиться вновь. Питер рассчитал, сколько времени займут финальные сцены картины — погоня и возвращение обратно. Получалось около семи минут. Он достал часы. Самое лучшее — это лично проверять работу съемочных групп. Это их стимулирует.

Ровно через пять минут он услышал, что они возвращаются. Режиссер отснял эпизоды более динамично и уложился на две минуты раньше расчетного времени. Питер спрятал часы в карман, поднял руку. Водитель, увидев босса, остановил машину. Режиссер на заднем сиденье махнул рукой: всадники придержали лошадей. Кони фырчали, часто и тяжело дышали. Оператор надевал на объектив светозащитный колпак.

Питер медленно подошел к автомобилю. Человек,сидевший на заднем сиденье, был вовсе не режиссер, а директор съемочной группы, молодой парень по фамилии Гордон. Имя его выпало из памяти Питера.

— Быстро отсняли, Гордон, — похвалил он молодого человека.

— Спасибо, мистер Кесслер, — отозвался тот.

Питер заглянул в машину.

— Где Марран?

Марран был режиссером-постановщиком и работал в этой группе. Гордону стало не по себе — Марран явился на работу под сильным градусом, и Гордон уложил его спать на диване, а сам отправился со съемочной группой работать над сценами погони.

— Он плохо себя почувствовал, — нерешительно ответил Гордон, — и попросил меня заменить его.

Питер промолчал. До него доходили слухи о пристрастии Маррана. Разумно ли платить режиссеру две сотни в неделю, если его картину может «вытянуть» парень, получающий полсотни? Питер забрался в машину.

— Подбросьте меня до развилки, — распорядился он угрюмо.

От развилки до офиса было пять минут ходьбы. Машина тронулась. Гордон дал всадникам знак следовать за ними.

— Пусть продолжают свою пальбу, — сказал Гордон оператору, взглянув на небо, — это чертово солнце, пожалуй, не будет жарить вечно.

Питер мысленно одобрил его действия. Молодец парень, этот Гордон. Правильно поступает — нельзя упускать свет, свет — это самое ценное в их бизнесе. Повернувшись, он посмотрел назад. Гордон, опасно свесившись через задний борт машины, описывал рукой круговые движения. Один из всадников, «опрокинувшись» с лошади, следуя командам руки Гордона, выполнял на земле кувырок за кувырком.

Питер вновь одобрительно кивнул и повернулся вперед. Он сидел молча, полностью отключившись от всего, что происходило за его спиной. Он не слышал ни криков, ни стрельбы, другие мысли занимали его. Мрачно глядя на дорогу, он размышлял о продаже кинотеатров, на которой настаивал Джордж. Питер чувствовал, что Джордж беспокоится зря, он был уверен, что нельзя ломать надежную, сложившуюся структуру кинотеатров. Именно эта структура, по его мнению, играла важную роль в утверждении и поддержании марки «Магнум пикчерз» по всей стране. Он сказал Джонни, что хочет выкупить долю Джорджа, однако Джонни заметил, что для этого потребуется больше наличных денег, чем есть в их распоряжении. Тогда Питер предложил навестить Эла Сантоса и попросить у него взаймы. Сегодня они должны увидеться с Сантосом в его загородной конторе. Питер вовсе не был уверен, что сможет достать у Эла деньги, он и так должен ему почти четыре миллиона.

Машина затормозила. Питер поднял голову. Быстро же пролетело время! Он вышел из машины, повернулся к Гордону.

— Прекрасная работа, Том!

— Боб, мистер Кесслер, — поправил его Гордон.

Питер посмотрел на него, сдвинув брови.

— Да, — сказал он рассеянно, — Боб. Отличная работа. — И, не дожидаясь ответа, отправился вниз по дороге.

11

Контора Эла Сантоса размещалась позади двухэтажного здания его Независимого банка, и через окно вся ее обстановка была видна как на ладони. Офис Эла никак нельзя было назвать роскошным. Костюм Сантоса тоже был весьма скромным и даже старомодным. Мало что осталось в его облике от прежнего распорядителя карнавалов. Пятнадцать лет минуло с тех пор. Сейчас он выглядел типичным представителем банковской профессии. Только глаза остались прежними — такими же карими, теплыми и лучистыми, да еще, пожалуй, сохранились коричневые жесткие складки на лице и неизменная тонкая черная итальянская сигара во рту.

Сейчас Эл чувствовал себя уверенно. От сигары поднимались тонкие кольца дыма, а сам он, удобно устроившись в кресле, сквозь полуприкрытые веки посматривал на Джонни. Говорил Питер. Да, выглядит Джонни плохо, устал. Уж очень напряженная на студии работа, Джонни просто горы там свернул. Эл знал, сколько его заслуги в том, что «Магнум пикчерз» преуспевает. Почти все, что происходило на студии, рано или поздно достигало ушей Эла. Он даже гордился теми результатами, которых добивался Джонни. Немногим более чем за месяц Джонни так раскрутил «Магнум пикчерз», что он стал больше напоминать растревоженный улей, чем кинокомпанию. Эл радовался, что Джонни удалось завершить такую грандиозную работу, ничуть не меньше, чем если бы он сделал ее сам. Но уж больно утомленное у него лицо. Усталость в уголках рта, в глазах — так он долго не выдержит. Этот темп убьет его.

А его молодая жена? При мысли о ней Эл усмехнулся. Шестидесятидвухлетний мужчина может думать о таких вещах только в прошедшем времени, хотя, чего греха таить, были и у него такие женщины, которые за одну ночь умудрялись согнать с него лишний жирок. Он еще раз внимательно посмотрел на Джонни: да, в данном случае женитьба явно не помогла. Все же мужчина должен иногда отдохнуть.

Эл слушал Питера вполуха. Он привык к тому, что в его офисе киношники просят взаймы. В этом специфика работы, даже довольно забавная. Как бы ни был велик их капитал, им постоянно требуется еще и еще, чтобы сделать что-то уж совсем грандиозное, без чего они, видимо, не могут обойтись. Обычно он выдает им ссуды, и все заканчивается обоюдным удовлетворением.

Вспомнилось, как он впервые приехал сюда после выхода в отставку. Меньше всего он думал, что станет банкиром. Бывший распорядитель на ярмарке, на карнавале — и вдруг банкир! Скажи ему кто-нибудь об этом в то время, он ни за что бы не поверил. Все произошло в один прекрасный день, когда он сидел на веранде своей фермы, разговаривал с братом, разбирал бумаги, хранившиеся в шкатулке на туалетном столике. Местные киношники в то время задолжали ему почти четверть миллиона. В тот самый день он в шутку сказал брату, что ему проще открыть для них банк, поскольку они, видимо, не могут брать ссуды в официально учрежденных банках. В ту минуту на веранду поднялся его бухгалтер Витторио Гвидо, соседский сын, который в течение недели работал в бухгалтерии одного из банков Лос-Анджелеса, а по выходным помогал Элу. Он взглянул на хозяина и спросил:

— А почему бы и нет, мистер Сантос?

Так все и началось. В лавке повесили дощечку с крупно вырезанными печатными буквами: «Независимый банк», а чуть ниже и мельче: «Займы предоставляются ответственным лицам, занятым в кинопромышленности».

Кинобизнес набирал силу, а вместе с ним набирал силу и банк. Казалось, что это единый процесс. Большой путь был пройден от фермерской лавки до нынешнего двухэтажного здания в Лос-Анджелесе, на дверях которого золотыми буквами красовалась надпись: «Капитал 50 000 000».

Питер закончил говорить и ждал ответа. Эл заставил себя отвлечься от воспоминаний и хитро взглянул на Питера. Он услышал вполне достаточно, чтобы понять, чего Питер хочет: заем в два миллиона долларов, чтобы выкупить долю Джорджа.

— Почему Джордж хочет продавать кинотеатры «Магнума», Питер?

— Он намерен уделить больше времени развитию своих собственных, — быстро ответил тот.

Эл откинулся в кресле, размышляя. Непохоже, чтобы это была единственная причина, по которой Джордж решил продать свою долю в хозяйстве такой компании, как «Магнум пикчерз». Были у Сантоса и другие соображения, которые тоже надо было взять в расчет перед тем, как предоставить Питеру заем.

— На сегодняшний день ты должен мне три миллиона с четвертью, — без нажима напомнил Эл, — в прошлом году я убедил правление продлить срок действия договора, несмотря на неуплату налога. Будет очень трудно добиться утверждения дополнительных двух миллионов.

— Но на то были свои причины, — начал объяснять Питер. Мы налаживали международные контакты, это требовало немалых средств.

Он открыл портфель, лежащий на коленях, начал в нем рыться в поисках каких-то бумаг. Найдя необходимые документы, Питер положил их на стол перед Элом.

— В этом году у нас не будет таких расходов, и мы сможем уплатить по векселям.

Эл даже не посмотрел на бумаги. Он никогда этого не делал. У него еще не было клиентов, которые были бы не готовы к тому, чтобы показать документы, содержащие сведения о бюджете, планах и доходах. Обычно он передавал эти бумаги для изучения в специальный отдел, ведающий займами. Пусть там на их основании делают соответствующие выводы. Сам он никогда ничем подобным не занимался. Эл всегда исходил из своего личного мнения о клиенте, вне зависимости от того, давал ли он взаймы один доллар или миллион.

— Как ты намерен это проделать? — задал он вопрос Питеру.

Тот нервно прокашлялся. Иногда Питер задавался вопросом: для чего он заставляет себя непрерывно расширять свой бизнес. Ведь чем больше имеешь, тем больше беспокойства. Ответа найти он не мог, видимо, в этом как раз и заключалась основная прелесть бизнеса. Как далеко может зайти деловой человек? Наверное, здесь нет пределов.

— Моя идея заключается вот в чем, — он придвинулся к Элу и повысил голос, — мы переведем нынешний заем в билеты достоинством в семьдесят пять тысяч долларов. Каждый билет будет подлежать оплате еженедельно. Таким образом, весь заем будет выплачен в течение года, к тому же он подвергнется скидке, а против этого правление возражать не будет. Под новый заем мы дадим закладную на все кинотеатры компании «Магнум пикчерз» сроком на десять лет. Они стоят примерно вдвое дороже того, что мы просим, и, я полагаю, твое правление не пройдет мимо этого факта. — Питер присел на стул и довольно посмотрел на Эла.

— Семьдесят пять тысяч — эта большая сумма. Ты уверен, что сможешь оплачивать ее еженедельно?

— Уверен, — заявил Питер самонадеянно, но он и на самом деле был в этом уверен. — Мы делаем сейчас около трехсот тысяч в неделю, а к концу года, когда наши зарубежные филиалы начнут работать в полную силу, будем выколачивать четыреста тысяч.

Эл сверил в уме цифры, которые привел Питер, с данными, которыми располагал. Все сходилось. «Магнум пикчерз» имеет годовой доход около пятнадцати миллионов.

— Кто будет управлять кинотеатрами, если Джордж уйдет?

— Джонни. — Питер кивнул в сторону друга.

Эл перевел взгляд на Джонни.

— И ты думаешь, что все будет в порядке?

Джонни посмотрел на Эла. Пока Питер излагал свою просьбу, он не проронил ни слова.

— Придется малость посуетиться, — честно ответил он, — но я думаю, все обойдется.

Эл, вновь повернувшись к Питеру, запыхтел в задумчивости сигарой. Он не был до конца уверен в правоте Джорджа, так что причины для займа казались ему не лишенными основания. Кроме того, закладная на кинотеатры стоимостью четыре миллиона гарантировала безопасность.

Эл поднялся, давая понять, что беседа закончена.

— Хорошо. Звучит убедительно. — Он стал собирать со стола бумаги. — Я переправлю это Витторио и дам тебе знать через день или два.

Питер улыбнулся с облегчением. По прошлому опыту он знал, что если Эл говорит «хорошо», то все и проходит хорошо, независимо от мнения Витторио. Питер тоже встал и протянул руку.

— Спасибо, Эл.

Мужчины направились к выходу. У дверей Эл, остановив Джонни, укоризненно произнес:

— Со времени возвращения ты был у меня на ферме только один раз.

Джонни взглянул на него. Что правда, то правда. Но он был занят, к тому же Далси не хотела, чтобы он ездил на ферму. Она говорила, что подобные места угнетают ее своей тишиной.

— Я работаю все дни напролет, — ответил он примирительно.

Эл улыбнулся, в глазах его светилась забота.

— Не забывай старых друзей. Да и твою прелестную жену я хотел бы видеть чаще. Я хоть человек и пожилой, но не до такой степени, чтобы не оценить красоту женщины, тем более если она — жена друга, — Джонни покраснел, и Эл улыбнулся еще раз; повернувшись к Питеру, он рассмеялся: — Эти молодожены все одинаковые.

Эл провел друзей через банк; убедившись в том, что они сели в машину и отбыли, он вернулся в свой кабинет. «Что-то гнетет Джонни», — подумал Эл и покачал головой. Безусловно, тут дело не только в работе. Эл слишком хорошо знал своего друга, чтобы сомневаться в этом. Проницательность еще никогда не подводила Эла. Здесь явно не обошлось без жены. Жена Джонни не из тех женщин, которые сидят дома и стерегут семейный очаг. А если уж она снялась в кино… — да тут и говорить не о чем. Он закрыл дверь, подошел к столу, тяжело уселся в кресло и нажал кнопку, вызывая к себе Витторио. Затем занялся бесполезным перебиранием бумаг. Он не смотрел на цифры, которыми они были заполнены, он думал о Джонни. Какая жалость, что он не связал свою судьбу с дочкой Питера! А ведь, казалось, все шло к тому. Они были бы хорошей парой.

Дверь раскрылась, вошел Витторио.

— Ты вызывал меня, Эл? — Витторио подошел к столу.

Сантос протянул ему документы.

— Просмотри их и доложи, все ли в порядке, — с усилием проговорил он. — Мы собираемся выдать Кесслеру ссуду еще на два миллиона долларов.

Витторио молча взял бумаги и вышел. Эл уставился на закрывшуюся за ним дверь. Тяжело вздохнул, раскурил новую сигару. Тоскливое состояние овладело им. Взглянув на дымящуюся сигару, он подвел итог: уже четвертая сегодня, а доктор разрешил не больше трех в день. Он не мог отвести глаз от пламенеющего кончика.

— Старею, — тихо произнес он.

Всю обратную дорогу Питер молчал, и только когда подъезжали к воротам студии, он наконец заговорил:

— Я сегодня спускался на дальнюю площадку и обнаружил, что Марран отсутствовал. Съемочную группу возглавлял парень по фамилии Гордон. Он хорошо работал.

— Я знаю, — ответил Джонни. — Марран был уже под мухой, когда явился на студию.

Питер с удивлением посмотрел на друга: надо же, все замечает!

— Думаю, мне придется его уволить, — мрачно заключил Питер, не любивший увольнять.

— Я уже сделал это сегодня утром, — коротко ответил Джонни.

На лице Питера отразилось облегчение.

— Тогда назначим режиссером Гордона, — предложил он.

— Да. Я видел, как он работает. У него есть хватка, — согласился Джонни.

Они снова замолчали. Машина въехала в ворота и остановилась у административного здания. Мужчины вышли и направились в офис Питера. Когда они вошли в кабинет, Питер, застенчиво улыбаясь, сказал:

— Я думаю, что если мы получим заем, то тебе следует немедленно возвращаться в Нью-Йорк. Нам придется поднапрячься, иначе мы не потянем эти семьдесят пять тысяч в неделю.

Оставив соображения Питера без ответа, Джонни подошел к окну, выглянул наружу. К павильону № 1 подъезжал грузовой автомобиль. Подошел Питер, встал рядом, тоже посмотрел в окно.

— Ты сделал здесь все, что можно было сделать. Теперь уже я справлюсь один. Ты нужен нам в Нью-Йорке, только в этом случае я буду уверен, что все идет нормально.

— Как быть с Далси? — резко оборвал его Джонни.

Питер растерялся. Конечно, это скотство с его стороны — прерывать их медовый месяц. Они пробыли вместе так мало! Он вернулся к столу и сел.

— Я позабочусь о ней, — неуклюже сказал он, — а как только фильм будет отснят, отправлю ее к тебе.

Джонни смотрел на Питера сверху вниз. Он понимал, что ситуация сложилась безвыходная. Работа над картиной идет уже две недели, в фильм вложено слишком много сил и денег, чтобы бросать его на половине. Да и Питер, конечно, прав. Если они получат согласие на заем, он должен немедленно возвращаться в Нью-Йорк. Они не могут позволить себе испытывать судьбу при задолженности семьдесят пять штук в неделю.

— Напоминай мне при случае, чтобы в будущем я не привозил сюда своих жен, — со злостью произнес он наконец.

И тут же устыдился своих слов. Питер здесь ни при чем — во всем виноват этот чертов бизнес. Не дано человеку знать, где он найдет, а где — потеряет.

12

— Рок!

Голос его гулко разнесся по пустой квартире. Пораженный, он стоял на пороге с выражением недоумения на лице и напряженно вслушивался в тишину. Никто ему не ответил.

Он наклонился, взял чемодан. Закрыв за собою дверь, прямо с чемоданом прошел в комнату Рокко.

— Рок, — тихонько позвал он.

Ответа не последовало. Джонни включил свет — комната была пуста. Развернувшись, он прошел к себе, положил чемодан на кровать. Итак, Рокко нет дома. Странно. Может быть, Джейн забыла сказать ему о телеграмме? Нет, Джейн никогда ничего не забывает. Интересно, куда же он ушел?

Погруженный в свои мысли, Джонни не заметил, как снял пальто, раскрыл чемодан, начал механически разбирать вещи. И только вытащив фотографию Далси, он вернулся к действительности. Поставил снимок на столик рядом с кроватью, посмотрел на него с нежностью.

Фотография была сделана всего несколько дней назад профессиональным мастером на студии. Портрет удался: он замечательно передавал глубину ее глаз, изящную линию губ, чуть приоткрытых, открывавших взору ряд безукоризненных сверкающих зубов, и пышный ореол волос, ниспадающих на плечи.

«Хорошая девочка», — подумал Джонни, продолжая распаковывать чемодан. Он вспомнил, как она расстроилась, когда узнала о его неожиданном отъезде. Хотела даже прекратить съемки. Он улыбнулся — пришлось потратить немало времени на то, чтобы убедить ее остаться и закончить картину, а не ехать вместе с ним в Нью-Йорк. Всего несколько дней назад она ни о чем думать не могла, кроме картины, а он категорически возражал, спорил. Его отъезд заставил их поменяться ролями. Странные штуки вытворяет любовь!

Далси совершенно не представляла, сколько сил и средств вкладывается в фильм с момента запуска его в производство. И дело не только в финансовой стороне вопроса, успех работы определялся и множеством других факторов. Съемочной группе придется несладко, если Далси выйдет из игры. Однако самыми убедительными оказались его аргументы о том, что в кино, как и в театре, творческий процесс должен быть непрерывным, актеры должны постоянно быть в деле, репертуар обновляться и т. д. Как засветилось лицо Далси при этих его словах! Ему был понятен ее восторг, ведь ее родители столько лет провели на сцене, сцена, можно сказать, у нее в крови.

Жена улыбалась ему с фотографии. Он снова радостно кивнул ей. Хорошая девочка. Надо не забыть завтра утром заказать рамку для портрета. Пожалуй, это надо будет сделать прямо по пути на работу. Она заслужила это.

Он вспомнил слезы на глазах Далси перед расставанием — она пыталась скрыть их, но он все равно заметил. Воспоминания приятно, как бы лаская, тревожили душу. Распакованный пустой чемодан лежал на полу. Джонни принялся снимать рубашку, и взгляд его случайно упал на часы: было начало третьего утра. Нахмурив брови, он подумал: «Куда, к черту, подевался Рокко?» И вдруг громко расхохотался: «Ты становишься старой педантичной бабой, — укоризненно подумал он, — мужчина должен иногда позволять себе простые земные радости».

Джонни разделся, отправился в ванную. Умывшись, надел пижаму, сел на край кровати, чтобы отстегнуть протез. На секунду замер — как же здесь неуютно. Совсем один. Вновь посмотрел на часы, стоящие на ночном столике — маленькая стрелка приближалась к трем. Может быть, Рок оставил где-нибудь ему записку? Он поднялся, пошел в его комнату. Там горел свет — он забыл его выключить. Осмотрев комнату, он убедился, что записки нет. Повинуясь безотчетному чувству, Джонни выдвинул ящики письменного стола — ящики были пусты. Он повернулся, подошел к стенному шкафу, раскрыл створки — пустота. Одежда Рокко исчезла. Медленно прикрыв дверцы, Джонни в задумчивости вышел из комнаты. Куда делся Рокко? Почему он ничего не сказал?

Тут он вспомнил, что у Рокко не было возможности сказать ему что-либо, поскольку они не разговаривали с того момента, как расстались в ночь после бракосочетания, еще там, в Калифорнии. Когда же он сам разговаривал по телефону с Нью-Йорком, ему тоже ни разу не представилось случая обмолвиться словом с Рокко. Джонни закурил, сел на кровать.

Как-то странно ощущать, что Рокко рядом нет. Без него квартира производила впечатление безжизненной и заброшенной. Внезапно лицо его просветлело. Кажется, он нашел разгадку: Рокко, конечно, подумал, что он приедет с Далси, и поэтому освободил комнату. В таких делах он всегда был очень тактичен. Как глупо, что эта мысль сразу не пришла ему в голову.

Мысленно улыбнувшись поступку друга, Джонни потушил сигарету. Ну, ничего, утром в офисе он выскажет ему все, что о нем думает. Что за дурацкое поведение — заставил его беспокоиться до полусмерти!

Джонни расстегнул ремни, держащие протез, лег в постель. Выключил свет. Долгое время он лежал в темноте, уставившись в потолок. Да, он привык к Рокко. Неожиданно перед глазами явственно встало лицо Далси.

«Дьявол! Нельзя же все иметь одновременно», — успела промелькнуть мысль, и он провалился в сон.

Но сон не принес ему отдыха: даже заснув, он не избавился от щемящего чувства одиночества. Странно, что и Далси, явившаяся ему в ночных видениях, не смогла развеять тоску.

Бодрой походкой Джонни вошел в свою приемную.

— Доброе утро, Джейн!

Джейн выскочила из-за стола, протягивая к нему руки.

— Значит, все-таки приехал! — Под напускной серьезностью она не могла скрыть радости. — Убежал от меня, а?

Он громко рассмеялся, с теплым чувством взял ее за руку.

— Разве так разговаривают с боссом после того, как он стал женатым человеком?

Сделав испуганное лицо, Джейн изобразила, что пытается рассмотреть кого-то за его спиной.

— На горизонте, кажется, чисто. Твоей супруги не видно, а значит, я имею полное право тебя расцеловать.

Джонни все еще держал Джейн за руку.

— Полагаю, имеешь, — милостиво кивнул он.

Она быстро поцеловала его в губы и, уже серьезно посмотрев на него, сказала с чувством:

— Удачи тебе, Джонни. Надеюсь, ты будешь счастлив!

— Буду! — заверил он ее. — Я удачливый парень.

Передав Джейн шляпу и пальто, он прошествовал к кабинету. У самой двери обернулся.

— Скажи Року, чтобы он зашел ко мне, как только появится. — Улыбка все еще играла на его лице. — Я хочу кое-что сказать этому шалопаю.

Джейн кивнула и направилась к вешалке. Джонни скрылся за дверью.

В его кабинете ничего не изменилось, даже пыль не успела скопиться. Или это работа Джейн? Он сел за стол, начал разбирать корреспонденцию. Зазвонил телефон. Джонни поднял трубку.

— С тобой хочет говорить Ирвин Баннон, — доложила Джейн.

— Хорошо, соединяй, — ответил Джонни и, услышав щелчок, сказал: — Привет, Ирв.

— Джонни, старый ты сукин сын! Что, решил удрать от нас? — Ирвин, как всегда, был экспансивен.

Джонни улыбнулся в трубку. По-видимому, подобное ему придется выслушивать в течение целого дня.

— Нет, Ирвин. Все это явилось полнейшей неожиданностью не только для моих друзей, но и для меня, для меня даже в первую очередь.

— Скажи это кому-нибудь другому, — усмехнулся Ирвин. — Но я готов позабыть о твоей скрытности, если ты звякнешь мне, когда она появится здесь. Я видел некоторые ее студийные фотографии — она прелесть.

— Сделаю, — с удовольствием пообещал ему Джонни. Ему льстили подобные комплименты.

— Ловлю тебя на слове, Джонни! Желаю удачи и поменьше всяких беспокойств!

— Спасибо, Ирв. Я скажу жене, что ты звонил, она будет рада. Я много рассказывал ей о тебе.

— Не торопись! Когда она услышит то, что я собираюсь рассказать ей о тебе, то запоешь по-другому, — хохотнул Ирвин. — Ну, до свидания, Джонни, еще раз желаю вам обоим счастья.

— Спасибо, Ирв. До свидания.

Джонни повесил трубку. Он догадывался, что сотрудников снедает любопытство: что же представляет собой жена шефа? Когда Далси вернется, стоит, видимо, устроить вечеринку и познакомить ее со своей бандой. Он поднял трубку и сказал Джейн:

— Попробуй соединить меня с Джорджем Паппасом.

Ждать пришлось недолго.

— Привет, Джонни, — раздался в трубке знакомый говор, — прими мои поздравления!

— Благодарю, Джордж.

— Когда я прочитал в газетах, что ты женился, мы с братом Ником в один голос сказали: «Это в стиле Джонни — все обстряпать так, чтобы друзья не могли за него попереживать». Так что мы решили дождаться твоего возвращения. Как же это с тобой произошло?

— И не спрашивай, Джордж, — рассмеялся Джонни. — Мне самому верится с трудом. Я просто счастлив.

— Ты действительно счастливчик, — согласился Джордж. — Твоя жена… она — красивая женщина!

Джонни вновь почувствовал, как приятная волна пробежала по телу. Все отмечали красоту его жены, и он гордился тем, что сумел завоевать сердце женщины, вызывающей столь явное и всеобщее восхищение.

— Еще раз спасибо, Джордж. — Он перешел к деловой части разговора. — Я беседовал с Питером. Есть для тебя новости.

Но Джордж продолжал посмеиваться в трубку, он никак не мог переключиться с увлекшей его темы:

— Какая хорошенькая! И характер у нее, видать, славный, иначе наш Джонни не взял бы ее себе в жены!.. Ну, какие новости? — спросил он наконец рассеянно.

— Питер не хочет продавать кинотеатры.

Джордж несколько секунд молчал, а потом заговорил уже другим, привычным деловым тоном:

— Что же в этом случае он собирается делать?

— Он хочет, чтобы ты по-прежнему осуществлял общее руководство работой всех кинотеатров.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда он хочет купить твою долю, если, конечно, будет улажен вопрос цены.

Джордж задумался над последними словами Джонни. Какую цену Питер имел в виду? Ту, которую они когда-то заплатили? Тогда это глупо. Это не только глупо, это плохой бизнес. Цены на кинотеатры сейчас значительно выше. Питер не может этого не знать.

— Вопрос цены? — спросил он осторожно. — Речь, конечно, идет о нынешней рыночной цене?

— Ты прекрасно знаешь, что эти цены вздуты.

— Конечно, — с готовностью согласился Джордж. — Но это именно та цена, которую за них сегодня платят.

— Послушай, Джордж, — Джонни рассмеялся, — мы старые друзья, поэтому давай прекратим дурачить друг друга и поговорим начистоту. У нас есть полтора миллиона, на которые мы можем раскошелиться, чтобы выкупить твою долю. Кроме тога, мы оплатим все издержки, связанные с передачей собственности. У тебя получится полмиллиона чистой прибыли.

Джордж раздумывал. Предложение было вполне честным и справедливым. Но ему нужна была большая сумма на осуществление задуманной программы строительства кинотеатров. У него имелись кое-какие идеи, реализация которых позволила бы снизить нынешние цены на кинотеатры почти вдвое.

— Пусть будет миллион семьсот пятьдесят — и по рукам, — предложил он.

— Идет, — быстро ответил Джонни. — Я немедленно отдам соответствующие распоряжения юристам.

Джонни чувствовал себя на коне. Питер будет доволен тем, что он сумел сохранить двести пятьдесят тысяч, это больше, чем можно было ожидать. Джордж также чувствовал себя удовлетворенным. Он считал, что получил больше, чем стоят фактически его кинотеатры, и обеспечил себя суммой, с избытком перекрывающей расходы на осуществление его грандиозных планов. Они договорились встретиться за обедом на следующий день и обговорить детали. Закончив разговор, Джонни нажал кнопку на столе. Вошла Джейн.

— Где Рокко?

— Не знаю, — ответила она смущенно и направилась к двери. — Я позвоню Баннону — возможно, он зашел к нему после того, как поставил машину в гараж.

Ее ответ совершенно сбил Джонни с толку.

— Поставил машину? — спросил он. — Какую машину?

Джейн обернулась. Предчувствие неладного охватило ее. Может, причиной тому было выражение лица Джонни? Трудно сказать.

— Твою машину, — сказала она недоуменно. — После того, как он тебя привез. — Сердце ее бешено колотилось.

— Мою машину? — Джонни ничего не мог понять. — Я приехал на такси.

Джейн почувствовала, как краска бросилась ей в лицо.

— А разве не он привез тебя? — голос ее дрожал.

— Нет. Его не было дома, когда я приехал вчера поздно ночью. И вообще я не видел его после того, как он уехал в Нью-Йорк после моей женитьбы.

— Уехал в Нью-Йорк? — упавшим голосом просила Джейн. Она поняла, что случилось непоправимое. Рокко ушел. Сделал то, что давно хотел сделать. На глаза ее навернулись слезы. — Его здесь нет… — она медленно начала заваливаться на спину.

Джонни вскочил и подхватил ее, не дав упасть. Джейн дрожала как в лихорадке.

— Послушай, — сказал он, поняв, что Джейн переживает сильнейший душевный надлом, — что здесь происходит?

Она стала понемногу приходить в себя.

— Ты разве не знаешь? — тихо спросила она, уткнувшись лицом в его плечо.

Некоторое время он ошарашенно стоял и молчал, затем посмотрел на Джейн.

— Ты и Рокко… — в голосе его звучало неподдельное изумление. — Она кивнула. — Я как-то… — начал Джонни, но не закончил фразу.

Слепец! Глупый слепец! Как можно было не заметить? Он думал только о себе, а все его тревоги не стоили и цента по сравнению с тем, что должна была испытывать Джейн. Какая же он скотина! Он вновь посмотрел на Джейн.

— Может, он решил взять отпуск? — Джонни хотел дать ей хоть какую-нибудь надежду. — Последнее время он что-то…

Джонни опять недоговорил. У него чуть было не вырвалось, что Рок в последнее время плохо выглядел, казался подавленным. Джонни оборвал себя, боясь, что его слеза лишь усугубят неловкую ситуацию. Он не знал, что предпринять.

Но вот Джейн взяла себя в руки. Джонни с некоторым облегчением увидел, как она, сделав шаг назад, машинально поправила прическу. С усилием выдохнула:

— Я, наверное, выгляжу как огородное пугало.

Джонни невольно усмехнулся: только женщина может помнить о своей внешности в такие минуты. Он подошел к столу, достал бутылку и два стакана.

— Тебе нужно выпить.

Он налил немного виски в стакан, протянул его Джейн, затем наполнил свой.

— Лехаим! — сказал он, вспомнив любимый тост Питера. На идише это означало «Желаю удачи», а удача сейчас ей была очень нужна.

Джейн выпила, лицо ее стало приобретать естественный цвет.

— Мне лучше, спасибо, Джонни, — проговорила она.

— Все в порядке? — с тревогой спросил он.

Она кивнула и даже попыталась улыбнуться.

— Все в порядке.

Он улыбнулся в ответ.

— Возможно, мы зря беспокоимся, — начал уверенно Джонни. — Он решил взять себе отпуск и не показывается, поскольку не ожидал, что я так рано приеду.

Джейн посмотрела на него и ничего не ответила. У нее в груди даже шевельнулось чувство жалости к нему. Он просто не понимает, что произошло на самом деле. Но это не ее проблема: рано или поздно он поймет.

В приемной раздался звонок.

— Телефон! — быстро сказала Джейн и бросилась из комнаты, не забыв, однако, плотно притворить за собой дверь.

Джонни задумчиво смотрел ей вслед. Он помнил о том, что корреспонденция, лежащая грудой на столе, требует систематизации и просмотра, но он не чувствовал в себе сил заняться этим. Рокко следовало хоть как-то намекнуть ему о своих планах. Второй раз за сутки какое-то неприятное, тянущее душу чувство овладело им, похожее на неосознанное, подспудное ощущение собственной неудачи.

Джонни думал о Джейн, о том, как она переменилась, когда узнала о случившемся. Да, это был сильный удар для нее. Джонни посмотрел на дверь, за которой она скрылась. Непонятный поступок совершил Рокко. Джонни не видел в нем логики. Поступок этот не вписывался в характер Рокко, того Рокко, которого он знал столько лет. В Джонни начала закипать злость: что это Рок себе позволяет! Но и в гневе Джонни не мог не прислушиваться к голосу здравого смысла, который тихонечко нашептывал ему в ухо: «Чем, черт возьми, ты недоволен? Рокко ничем тебе не обязан. Как раз наоборот, это ты его должник».

Он резко обернулся, как будто в кабинете, кроме него, еще кто-то был и Джонни нужно было узнать, не подглядывают ли за ним.

«А что будет с Джейн?» — мелькнула следующая мысль. «Не твое дело, — ответил внутренний голос. — Это касается только ее и Рокко, ведь не заботило же это тебя раньше, ты даже этого не замечал». «Что ты хочешь этим сказать?» — спрашивал Джонни невидимого собеседника.

Телефонный звонок прервал его немой разговор.

Закончив говорить по телефону, он попытался вернуть терзавшие его мысли, но не смог. Осталось лишь смутное предчувствие грядущей неудачи, и это тягостное ожидание, усиливаясь, уже не оставляло его до конца дня.

13

По вторникам Джейн почти всегда приходилось засиживаться в офисе допоздна — в этот день монтировали новости, и Джонни, спустившись в офис Баннона, не поднимался наверх до тех пор, пока ролик не был готов. Перед уходом Джонни посыльный обычно приносил кофе и бутерброды. В семь или около того Джонни все же уходил, но к девяти возвращался. То время, пока Джонни отсутствовал, Джейн обычно использовала для того, чтобы навести порядок на своем столе и перепечатать необходимые бумаги и письма, накопившиеся за два рабочих дня. В начале недели корреспонденции было больше всего.

Этот вторник, несмотря на то, что Джонни только утром вернулся из Лос-Анджелеса, не был исключением. Около восьми часов вечера она закончила печатать последнее письмо и облегченно вздохнула: нынешний день выдался беспокойный и какой-то бесконечный, и она чувствовала себя ужасно усталой. Даже хотела оставить Джонни записку, что уходит домой, но потом все же решила дождаться его. Джейн понимала, что история с Рокко вывела Джонни из душевного равновесия, и не хотела лишний раз причинять ему боль.

Грохнула входная дверь. Вероятно, сегодня они закончили чуть раньше. Это было бы неплохо. Ей так хотелось быть дома, забраться в теплую ванну и просто лежать, чувствуя, как вода растворяет ее усталость.

Дверь в приемную распахнулась. В проеме стоял Рокко. Он боролся с чувством стыда — это было написано у него на лице, однако было там и нечто новое: странная смесь презрения и удовлетворения. Он молча прошел в приемную, прикрыв за собой дверь.

Джейн невольно поднесла руки к груди. «Он не уехал. Он не уехал!» — внутри нее все пело. Она молча смотрела, как Рокко приближается к ее столу. Неожиданно для себя Джейн оказалась в его объятиях.

— Рокко, Рокко, Рокко, — повторяла она вновь и вновь, ласково гладя его волосы.

— Малышка моя, — нежно прошептал он.

Джейн улыбнулась сквозь слезы, выступившие против ее воли на глазах. Подняла голову — ее влажный взгляд был полон неизъяснимого очарования.

— Скажи еще раз, Рокко, — прошептала она. — Повтори еще раз!

Он жадно поцеловал ее, их губы надолго соединились. Затем, глубоко вздохнув, он произнес:

— Малышка моя…

В словах Рокко Джейн слышала нежность, почтительность и кротость. Некоторым нравится, когда их называют «дорогая», но ей на всю жизнь будет достаточно этого ласкового «малышка моя», сказанного с таким глубоким чувством.

— Повторяй, повторяй…

Он улыбнулся.

— Не буду, малышка моя.

Джейн потянулась, чтобы обнять его, и Рокко крепко прижал ее к себе. Он был сильным мужчиной, так что у Джейн перехватило дыхание. Она прижалась губами к его губам, закрыла глаза и испытала ощущение, будто сидит на радуге: словно жизнь там внизу идет своим чередом, а ей до этого нет никакого дела. Никого, кроме Рокко, ей не нужно, а нужно только, чтобы вечно длилось это радостное ощущение.

Объятия разомкнулись, и они взглянули друг на друга. Глаза Джейн внимательно всматривались в лицо Рокко. Он хорошо выглядел, даже, казалось, смягчились его несколько резковатые черты; хмурое выражение, ставшее в последнее время обычным, исчезло, складка в углу рта почти разгладилась. Он смотрел на нее ясными, доверчивыми глазами.

— Ты все-таки решился? — спросила Джейн.

— Да. Решился, — ответил Рокко, не выпуская ее руки, как будто боялся, что она пропадет.

— Чем занимаешься?

Рокко посмотрел на Джейн с вызовом, ему почудилась насмешка в ее вопросе. Он отвернулся на миг, потом вновь взглянул на нее. Пробежался пальцами по пуговицам пальто, расстегивая их, и распахнул полы так, чтобы был виден пиджак.

Пиджак был из белого полотна. Над верхним кармашком виднелись какие-то слова, вышитые маленькими красными буквами. Она подошла и прочитала: «Отель «Савой», парикмахерский салон». Джейн недоверчиво перевела взгляд на Рокко. Он говорил, что собирается вернуться к прежней профессии, но тогда она не верила, думала, это просто разговоры.

Рокко смотрел на Джейн в упор.

— Что-нибудь не так?

Через его глаза она могла заглянуть ему прямо в душу. Волнуясь, он ждал ответа. Он любил ее и боялся потерять. Но тревоги его оказались напрасными.

— Нет, все так, — ответила Джейн и после секундной паузы добавила: — Если ты счастлив.

После этих ее слов всякие следы волнения исчезли с его лица, глаза засияли.

— Я счастлив, — просто ответил он. — Этот киношный бизнес никогда не был мне по душе.

Он прав, думала Джейн, это не для него. Такая работа должна быть в крови, ее нужно любить душой и телом, как ее любит Джонни, отдавая ей всего себя без остатка. Она делает с человеком нечто такое, что невозможно выразить словами. Дженни могла судить об этом по Джонни, для которого кино мгновенно стало вторым «я» — это случилось сразу же после его первого визита к Сэму Шарпу.

Джейн вдруг почувствовала себя очень счастливой, счастливой именно потому, что этот бизнес пришелся Рокко не по душе. Человек должен жить своим умом и заниматься своим любимым делом. Она искренне желала этого Рокко.

— Джонни это не понравится, — сказала она.

— Для меня это уже не имеет значения. Конечно, мой уход ударит по его самолюбию, — с обычной своей проницательностью заметил Рокко, — но и только. Я ему больше не нужен. Я уже давно превратился в костыль, который он кладет рядом с кроватью, чтобы использовать только тогда, когда идет ночью без протеза в сортир.

Джейн улыбнулась такому сравнению. Грубо, зато верно. Рокко очень устал от грязной работы, и он прав — с того момента, как Джонни вновь научился ходить, и в особенности сейчас, когда он женился, Рокко для него стал не более чем запасным костылем.

— О чем ты думаешь? — спросил Рокко, усмехнувшись.

Губы Джейн растянулись в озорной улыбке:

— Думаю: когда ты соберешься сделать мне предложение?

— А твой ответ уже готов? — рассмеялся Рокко.

— Да, — подхватила его смех Джейн.

— И каков же ответ? — Вдруг перестав смеяться, серьезно спросил Рокко.

Джейн посмотрела на него с выражением бесконечной нежности.

— Ты только что его слышал, — мягко сказала она.

— Так чего же мы ждем? — Рокко привлек Джейн к себе.

Они сидели на диване, когда вернулся Джонни. Он остановился в дверях, не веря глазам. Затем, протянув руку, направился к Рокко, на лице его сияла неподдельная радость.

Рокко не спеша поднялся, пожал протянутую руку.

— Что это тебе пришло в голову напугать нас до полусмерти? — спросил наконец Джонни. — Джейн чуть не упала в обморок сегодня утром.

Рокко и Джейн быстро переглянулись. Увидев это, Джонни усмехнулся, обошел свой стол и сел. Удобно устроившись в кресле, он добродушно спросил:

— Где тебя черти носили?

Рокко подошел к столу, и глядя сверху вниз прямо Джонни в глаза, проговорил:

— Я работал.

— Работал?! — взорвался Джонни. Он столь стремительно поднялся, что чуть не вышиб из-под себя кресло. — Где?

— В парикмахерском салоне. — Рокко был совершенно спокоен.

— Ты шутишь, — рассмеялся Джонни.

— Нет. Я окончательно принял решение по приезде в Нью-Йорк. Здесь мне больше нечего делать.

— Что ты имеешь в виду под «нечего делать»? Ты работаешь у меня.

— Мальчик на посылках может выполнять эту работу за значительно меньшую плату, чем та, которую ты положил мне. — В голосе Рокко звучала явная насмешка.

Джонни долго смотрел на Рокко. Да, он не мог не признать, что Рокко прав, хотя сам никогда не видел вещи в таком свете. Он достал пачку сигарет, протянул Рокко. Оба закурили. Чувство стыда овладевало Джонни.

— Извини, Рок, я не предполагал, что все так получится. Мне следовало бы больше задумываться над подобными вещами, — сказал он. — Назови работу, которой ты хотел бы заниматься. Любую работу. Она твоя.

Рокко взглянул на друга. Конечно же, Джонни не лукавил. С ним все в порядке, он хороший парень, просто считает, что кроме его картин на свете больше ничего и никого не существует. Уже не первый раз Рокко почувствовал к нему жалость.

— Я уже получил ту работу, которую хотел.

— В парикмахерском салоне? — недоверчиво спросил Джонни.

— В парикмахерском салоне.

— Погоди, — Джонни поднялся и вышел из-за стола. — Ты что-то темнишь.

Рокко ухмыльнулся. Похоже, Джонни не может даже представить, чтобы кто-то предпочел парикмахерскую его киностудии.

— Я говорю абсолютно серьезно.

Джонни не верил своим ушам.

— Тогда почему ты, по крайней мере, не открыл собственное дело?

— Может, когда-нибудь открою.

Услышав такой ответ, Джонни решил, что знает, как отблагодарить друга за все, что тот для него сделал.

— Я могу внести необходимую сумму, — предложил он. — Если хочешь, это можно сделать прямо сейчас.

Рокко посмотрел на Джейн, улыбнулся ей, вновь перевел взгляд на Джонни. Он действительно славный парень.

— Дело не в сумме, Джонни, — начал объяснять он. — У меня достаточно средств, чтобы при желании сделать это самому. Я ведь не истратил ни цента, пока работал у тебя. У меня в чулке больше пятнадцати штук.

На лице Джонни отразилось разочарование.

— Тогда, может быть, я смогу помочь как-нибудь иначе? — растерянно спросил он.

— Нет.

Джонни переводил взгляд с Рокко на Джейн. Он как-то сразу сник, на лице его резко обозначилась усталость.

— Извини, Рок. Это я все прошляпил, — низким, хриплым голосом сказал Джонни.

— Дело не только в тебе, оставь это. Я бы хотел, чтобы между нами не было обид. Пусть они останутся в прошлом.

С этими словами он протянул Джонни руку.

— Ноу меня нет никаких обид, — сказал Джонни взволнованно. — Я только чувствую себя перед тобой в большом долгу. Спасибо за все, что ты для меня сделал, Рок.

— Ты мне ничего не должен, Джонни, — смущенно ответил Рокко и предложил в шутку: — Приходи ко мне стричься, это все, что мне от тебя надо.

Джонни заставил себя улыбнуться.

— Конечно, Рок, обязательно приду.

Оба замолчали, не зная, что еще сказать. Тягостную паузу нарушил Рокко.

— Можно, я захвачу Джейн домой? Нам нужно кое-что обсудить.

— Зачем об этом спрашивать? — ответил Джонни. — Сам знаешь, что можно.

Навалившись грудью на стол, он смотрел, как Рокко и Джейн уходят. Остановившись возле дверей, оба сказали почти в один голос:

— Доброй ночи, Джонни!

— Доброй ночи, — ответил он, и ему мучительно захотелось, что Далси оказалась сейчас здесь, с ним рядом.

Он взялся за телефон, намиг задумался, затем посмотрел на часы: девять тридцать вечера, значит, в Лос-Анджелесе половина седьмого. Она наверняка еще работает. Он знал, что на студии заканчивают поздно — необходимо укладываться в сроки. Ее не будет дома часов до одиннадцати. Джонни оставил телефон в покое. Ничего, позвонит позже, из квартиры. Он чувствовал себя абсолютно вымотанным и опустошенным. Во рту был горьковатый привкус. Может, разговор с Далси принесете облегчение?

Такси подъехало к стоянке у входа в гостиницу. Навстречу вышел швейцар.

— Не опаздывай завтра утром, Далси, — улыбнулся фон Эльстер. — Надо еще отрепетировать несколько сцен перед тем, как снимать.

Далси улыбнулась в ответ. Этот смешной коротенький человечек, несмотря на свой неказистый внешний вид, обладал известным обаянием. Возможно, его притягательная сила обусловливалась тем, что он был истинным художником, настоящим мастером своего дела. Не мешало бы познакомиться с ним поближе.

— Еще не так поздно, — проворковала Далси. — Почему бы нам не подняться ко мне в номер и не выпить? Мы сможем решить кое-какие проблемы уже сегодня и тем самым сэкономить завтрашнее время.

Фон Эльстер с удивлением посмотрел на Далси. Интересно, что у нее на уме? Он вполне четко представлял, что обычно означают такого рода приглашения, но в данном случае полной уверенности не испытывал. Ведь она только что вышла замуж за молодого, привлекательного и богатого человека. Однако почему бы не попытать счастья? Если он и ошибается, то, в конечном счете, они действительно сэкономят время.

— Хорошая идея, — согласился он.

Бровь его поползла вверх, когда, войдя в ее апартаменты, он обнаружил сервированный на двоих столик. Рядом стояла портативная плитка с сотейником.

— Напитки в баре, — сказала Далси, указывая на стену, — наливай, не стесняйся. Я должна принять душ и переодеться. Этот павильонный свет меня просто расплавил.

Фон Эльстер вежливо поклонился, направился к стенному бару, где обнаружил целую батарею бутылок. Взял одну, открыл, понюхал. Настоящий шнапс, как в старой доброй Германии, а не вонючее пойло, которое приходится пить здесь из-за этого дурацкого сухого закона. Надо выяснить, у кого она достает эту контрабанду. Он налил стаканчик и пригубил. Недурно! Налил еще. Сквозь закрытую дверь до его слуха донесся шум льющейся воды. Эльстер почувствовал возбуждение. Быстро выпил вторую порцию и снова налил.

Не прошло и четверти часа, как Далси вернулась.

— Я ведь не очень долго заставила тебя ждать, не так ли? — спросила она с улыбкой.

Фон Эльстер выбрался из кресла, в котором уже так удобно устроился. Лицо его раскраснелось от пяти стаканчиков, приятно горячивших желудок. Церемонно поклонившись еще раз, он ответил:

— Нет, Далси, совсем недолго, — и ошалело уставился на нее. Боже милостивый! Под халатиком на ней ничего не было! Ее тело, казалось, сияло под прозрачным, персикового цвета шелком. Хороша, определенно хороша!

Казалось, Далси не заметила его взгляда.

— Устраивайся поудобнее, — распорядилась она. — Я принесу перекусить.

Она разложила содержимое сотейника по тарелкам, вынула из стола две салфетки, подошла к нему.

Передав фон Эльстеру тарелку, она уселась на коврик перед его креслом и, невинно взглянув на него, прощебетала:

— Вот теперь можно поговорить.

Длинные золотистые волосы Далси были стянуты на затылке тонкой голубой лентой, что делало ее похожей на маленькую девочку. Когда она садилась, ворот халата распахнулся, открывая нескромному взгляду ее прелестную нежную грудь. «Интересно, — мелькнуло в голове у фон Эльстера, — она знает, что делает?» Он наклонился, заглянул ей в глаза.

— Ты есть красивая женщина, Далси, очень красивая и очень опасная при этом.

— Разве, Конрад? — смех Далси прозвучал звонким колокольчиком.

— Да, может быть, самая опасная из всех, которых я знал.

Фон Эльстер опустил тарелку на пол, положил руки ей на плечи и целомудренно поцеловал в лоб.

— Ты делать так, что у мужчины внутри начинать пылать огонь.

Желая увидеть, какой эффект произвели на нее эти слова, он немного отодвинулся и с удовольствием обнаружил, что от прикосновения его рук халат соскользнул с ее плеч, полностью обнажив грудь. Но еще больше его поразил ответ:

— И это весь твой огонь, Конрад? — застенчиво проговорила Далси.

Джонни посмотрел на часы: Далси наверняка уже дома. Не успел он подумать о заказанном разговоре, как раздался телефонный звонок. Он снял трубку.

— Алло!

— Междугородняя. Вы заказывали Калифорнию, говорите.

— Здравствуй, Джонни, — услышал он довольный и возбужденный голос Далси и спросил:

— Как ты поживаешь, дорогая?

— О Джонни, милый! Как хорошо, что ты позвонил, я так скучаю по тебе.

— Я тоже скучаю. У тебя все в порядке?

— Все! Только тебя не хватает.

Он счастливо рассмеялся.

— Ох уж этот кинобизнес, дорогая, никогда не знаешь, что он выкинет в следующий раз. Как продвигаются съемки?

— Нормально, надеюсь. Хотя все-таки жаль, что я связалась с этой картиной — очень уж много работы, я так устаю, что когда возвращаюсь, глаза слипаются.

Джонни услышал, как она зевнула. Его захлестнула волна сочувствия. Бедная девочка! Конечно же, она не представляла себе, о чем тогда просила. Кино — это лихорадочный, изматывающий труд.

— Послушай, солнышко, я не буду больше тебя задерживать, отдыхай. Завтра тебе нужно хорошо выглядеть перед камерой. Я просто хотел услышать твой голос. Мне что-то одиноко.

— Не вешай трубку! — в голосе Далси слышалась мольба. — Я хочу говорить с тобой.

Он рассмеялся. Нет, иногда все же следует проявлять твердость.

— Слушай, — с напускной серьезностью сказал он, — у нас еще вся жизнь впереди, успеем наговориться, а сейчас тебе надо спать.

— Хорошо, Джонни, — сдалась Далси.

— Я люблю тебя, Далси.

— Я люблю тебя, Джонни.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Он положил трубку, вытянулся на кровати, посмотрел на ее, фотографию. Вспомнил, что не рассказал ей о Рокко, а ведь именно о нем он хотел с ней поговорить. Тоска с новой силой захлестнула его.

Фон Эльстер наблюдал, как Далси кладет трубку.

— Плохо есть то, что он не разрешать тебе сниматься в кино дальше. Когда кино становиться звуковым, ты есть еще более прекрасная актриса.

Она многозначительно посмотрела на него.

— Кто тебе сказал, что он не разрешит мне сниматься в будущем?

— Извини, Далси, — голосом, полным удивления, произнес фон Эльстер, — ты есть еще более великая актриса, чем я думать.

Далси чуть нахмурила брови, в глазах ее появилась задумчивость. Сейчас для нее уже не составляло никакого труда дурачить Джонни — он так влюблен в нее! Она даже испытала укол совести, и, как бы отгоняя наваждение, покачала головой. К чему такие мысли? Она не любила его, замуж вышла исключительно по расчету. Он получил, что хотел, а больше она ничего ему не должна. Теперь будет только справедливо, если и она добьется от него чего хочет.

В Далси уже давно укоренилось убеждение, что она никогда не сможет удовлетвориться одним-единственным мужчиной. В ней словно бы горел какой-то постоянный костер, требовавший все больше и больше дров. Она не успокоится до тех пор, пока каждый мужчина на земле не увидит и не пожелает ее.

Она улыбнулась про себя от этих мыслей.

Скоро, скоро все мужчины увидят и захотят ее! Ждать осталось недолго — пусть только фильм выйдет на экраны.

ИТОГ. 1938. ПЯТНИЦА

По пятницам мне лучше не вылезать из постели. Все валится из рук. И ничего тут нельзя поделать. Пятница — это не мой день.

Все началось с того, что меня не пустили к Питеру, когда я пришел в его дом рано утром. У него поднялась температура, и врачи запретили всякие посещения. Я разговаривал с Дорис и Эстер, пытался их как-то успокоить. Не знаю, насколько убедительно звучали мои слова, но чем больше я говорил, тем хуже себя чувствовал.

Это угнетенное состояние овладевало мной не спеша, исподволь. Вначале было какое-то неосязаемое облачко, которое постепенно разрасталось, темнело и превращалось в тучу. Так иногда бывает в пасмурный день: кажется, что туча далеко и пройдет стороной, так что не стоит обращать на нее внимания. Но неожиданно тяжелые капли начинают барабанить по крыше, и душу охватывает безысходная тоска. Нечто подобное происходило сейчас со мной.

Поговорив с Дорис и Эстер, я отправился на студию. Стрелка моего внутреннего барометра еще чудом удерживалась на «ясно», но стоило мне войти в офис, как давление начало резко падать, а крыши, которая защитила бы меня от грозы, не предвиделось.

Поскольку я задержался в доме Питера дольше, чем рассчитывал, то попал на службу только после обеда, часа в два. Войдя в кабинет, я сразу же увидел у себя на столе записку. «Позвони, когда придешь». Подпись — Ларри. Подавив в себе сильнейшее желание все бросить, отложить встречу до понедельника и немедленно уйти, я все же нажал на кнопку внутреннего переговорного устройства. Ларри ответил сразу.

— Стэн и я хотели бы кое-что обсудить, когда у тебя появятся несколько свободных минут. — Голос Ларри, искаженный мембраной, приобрел неприятный металлический оттенок.

Секунду поколебавшись, я ответил:

— Заходите прямо сейчас.

— Отлично. Уже идем.

Усевшись в кресло, я принялся размышлять. Что может значить этот визит? Что им от меня нужно? Тут дверь отворилась, и вошел Фарбер в сопровождении Ларри. Я закурил.

— Устраивайтесь поудобнее, мальчики, — любезно предложил я, хотя не испытывал к вошедшим ни малейшего расположения. — Что вы задумали?

Ронсен сразу взял быка за рога. Однако, хотя слова слетали с его языка, чувствовалось, что мысли он изрекает чужие. Фарбера мысли.

— Я принял решение назначить внеочередное заседание Совета на следующую среду в Нью-Йорке. Полагаю, нам следует без промедления определить статус Дэйва.

Я слушал его с благосклонной улыбкой.

— Звучит неплохо. Скажи-ка, а что вы понимаете под «определением статуса»? Это еще что за штука?

— Очень простая штука, — Ларри чувствовал себя явно неловко. — Нам нужно ввести для Дэйва конкретную должность. Он работает у нас уже несколько месяцев и до сих пор висит между небом и землей. Следует четко зафиксировать круг его обязанностей, ибо в нынешней ситуации никто толком не знает, что ему положено делать.

— У меня есть хорошая идея, — проворковал я. — Боюсь только, что она пойдет вразрез с вашими замыслами.

Лицо Фарбера налилось краской, Ронсен же хмуро пропустил мою реплику мимо ушей.

— Вот что мы… то есть я… имею в виду, — замялся он. — Нам следует выбрать его вице-президентом компании. Он будет отвечать за производство.

Я посмотрел на Ронсена.

— Да, великолепно звучит: «вице-президент, ответственный за производство»! Помнится, один парень по фамилии Тальберг занимал подобную должность в «Метро Голдвин Мейер», да еще Занук — в компании «XX век — Фокс». — Я сделал паузу, чтобы они лучше поняли мою мысль, а потом продолжил: — Вся штука лишь в том, что эти парни знали свое дело. А что умеет наш мальчик? Ведь ему не по силам отличить объектив кинокамеры от дырки в заднице. — Я досадливо поморщился и покачал головой. — Кроме того, джентльмены, у нас есть выпускающий директор, который прекрасно знает свое дело. Если бы вы его хотели сделать вице-президентом, у меня бы не было никаких возражений. А вот Дэйва в этой должности я себе что-то, видит Бог, никах не могу представить. У него нет необходимой квалификации.

Ронсен с некоторой неуверенностью, даже виновато посмотрел на Фарбера. Тот ответил ему полным непримиримости взглядом. Ронсен вновь повернулся ко мне. Голосом миротворца он произнес:

— Если смотреть объективно, то для беспокойства нет никаких причин, Джонни. Это будет просто рабочее название должности. Рот вовсе и не будет отвечать за производство, этими вопросами по-прежнему будет ведать Гордон, ему мы тоже подберем что-нибудь звучное.

Я молча смотрел на Ронсена. Его даже передернуло от моего взгляда.

— Для чего тогда весь сыр-бор?

— Это часть цены, которую ты должен заплатить за миллион долларов, — ответил Фарбер, пристально глядя мне в глаза. Это были его первые слова.

Я повернулся в его сторону. Итак, ставки сделаны. Они начинали потихоньку раскрывать свои карты. Такой поворот дела требовал от меня форсировать развитие событий.

— Какова другая часть цены, Стэн?

Фарбер не ответил, опять заговорил Ларри, однако я продолжал смотреть на Фарбера.

— Стэнли будет выбран членом Совета вместе с Дэйвом. Ему предоставят права по реорганизации отдела сбыта в соответствии с разработанным им планом.

— Вы позволите мне узнать, что это за план? — я даже не пытался скрыть свой сарказм. — Может, тут все дело в каких-то новых родственниках, о которых я еще не знаю и которых также нужно пристроить?

— Не пори горячку, Джонни, — быстро ответил Ронсен. — Ты ведь еще действительно ничего не знаешь о планах Стэна. Ты судишь предвзято, а Совет в принципе согласился с основными положениями его плана.

— Как же так получилось, — развернулся я к Ронсену, — что я ничего не знаю? А ведь я тоже член Совета, ты не забыл?

Даже сквозь стекла его очков я увидел, как он нахмурился.

— Обсуждение состоялось на следующий день после твоего отъезда. Мы пытались с тобой связаться, но не смогли.

Черта лысого они пытались связаться! Устроившись в кресле поудобнее и окинув взглядом своих гостей, я начал свою речь.

— Являясь президентом компании, я отвечаю за ее деятельность, — заявил я. — Эта деятельность включает в себя производство и сбыт. Иными словами, в сферу моей ответственности входят все конкретные операции, связанные с нашей индустрией. Ты, Ларри, отвечаешь за финансовую сторону. Твое дело следить за тем, чтобы компания постоянно располагала солидной финансовой базой. Когда ты начинаешь лезть не в свое дело, ты поступаешь безответственно и ставишь под удар наше денежное обеспечение, ты подвергаешь компанию опасности прогореть в один малопрекрасный день. Я вполне понимаю твою озабоченность и желание сохранить вклад, но тебе нужно учитывать и такой важнейший фактор, как уровень квалификации работников, допускаемых к сфере, связанной с изменениями кардинальных направлений в деятельности нашей компании.

Докурив сигарету и взяв новую, я окинул своих слушателей взглядом школьного учителя. Ну, что, детки? Урок еще не кончился.

— Теперь давайте рассмотрим уровень квалификации, — продолжил я. — Вначале твоей, Ларри. Твой предыдущий опыт в нашем бизнесе был основан на сотрудничестве с банкирами, которые в настоящее время управляют компанией Бордена. Эти банкиры, получив доступ к руководству, пытались перекроить деятельность компании в соответствии со своими идеями. Этот эксперимент обошелся в миллионы долларов, выброшенных на ветер. Только после этого провала они были вынуждены прибегнуть к помощи человека, способного руководить компанией так, чтобы она приносила доход. Этим человеком был Джордж Паппас. Он не побоялся взять на себя всю ответственность. О положительных результатах его деятельности можно судить по нынешнему финансовому положению компании.

Возьмем других уважаемых членов нашего Совета — что они смыслят в кинобизнесе? Так же мало или даже еще меньше, чем ты. Один из них — член банковского концерна. Другой — член брокерской фирмы с Уолл-стрит, — я начал загибать пальцы, — третий — представитель фирмы по оптовой продаже продовольственных товаров, четвертый — занят в гостиничном бизнесе, и последний по списку, но не по значению — какой-то отставной душка, джентльмен, чье унаследованное от родителей или жены состояние позволяет ему вращаться в высшем свете, разъезжать по модным курортам и являться членом советов и правлений целой дюжины компаний, в которые вложены его деньги. Он привносит в работу этих компаний тот же запах дорогого одеколона и ту же некомпетентность, что и в деятельность нашей.

Ронсен и Фарбер уставились на мою руку с таким видом, будто размышляли, хватит ли у меня пальцев на перечисление.

— Мне продолжать, джентльмены? Или этого достаточно? — ледяным тоном сказал я и добавил: — Я не допущу подобной некомпетентности в управлении этой компании со стороны членов Совета. Компания сейчас стоит перед целым рядом трудностей, будущее ее весьма неопределенно. «Магнум пикчерз» нуждается в профессионалах, а не в любителях. Если вы хотите сохранить вложенные деньги, то вот вам нехитрый совет: хорошенько все обдумайте и взвесьте перед тем, как пытаться применить свой опыт в деле, с которым вы раньше никогда не сталкивались. — Я улыбнулся и великодушно посмотрел на Ларри. Его бледное лицо было напряжено. — Единственное же, что вы пока сделали для этого бизнеса и что действительно было необходимо — это внесли капитал. У вас либо у самих есть деньги, либо вы знаете, где их достать. Я полностью признаю важность финансовой стороны дела и поэтому говорю вам, джентльмены: занимайтесь своим делом, а мне дайте возможность заниматься своим.

Когда Ларри начал мне возражать, его голос дрожал от негодования. Так прямо и резко с ним, видимо, уже давно не разговаривали. Поэтому, отвечая мне, он уже не особенно выбирал выражения — всю его вежливость как ветром сдуло.

— В противоположность твоему мнению, Джонни, Совет уже одобрил предложения Стэна, и вскоре его план будет официально утвержден. Компанией руководит Совет, а не ты. «Магнум пикчерз» — это уже не та лавочка, что была при Кесслере. Забудь о своих единоличных устремлениях. — От гнева он даже вскочил со стула.

Я спокойно смотрел на него. Что ж, сказано вполне доходчиво. Такой язык мне всегда был понятен. К черту всякие недоговорки и хождения вокруг да около!

— Ты и твои мальчики, — сказал я не допускающим возражения тоном, — пропукали три миллиона до того, как ты позвал меня, чтобы я таскал тебе каштаны из огня. Так вот, если ты хочешь, чтобы я продолжал их таскать, позволь мне это делать так, как я считаю нужным. Я не собираюсь сажать себе на шею очередного твоего профана, от которого толку что от козла молока.

Ронсен уже было начал опускать свой зад на стул, но от моих слов так и застыл в полусогнутом положении. Я чуть не расхохотался. Чувство неуверенности, граничащее со страхом, вновь отразилось на его лице, но он быстро взял себя в руки. Он не предполагал, что я могу зайти так далеко. Он думал, что я люблю свою работу больше всего на свете. Хорошо, что он не знал, насколько был он прав. Он подыскивал слова. Наконец, нашел. Голосом тусклым и бесцветным он сказал:

— О чем, собственно, мы спорим? Наши разногласия вполне можно привести к единому знаменателю. Я уверен, что мы в состоянии найти выход, приемлемый для всех.

Я прямо-таки видел вихрь бумажек в три миллиона долларов, кружащийся в его голове, когда он поворачивался к Стэну с умиротворенной улыбкой на лице.

— Сможем, Стэн?

Фарбер взглянул на меня. Мое лицо было непроницаемым. Он перевел взгляд на Ронсена. Затем каким-то хныкающим голосом (эта его манера говорить была мне давно известна) спросил:

— А что от всего этого буду иметь я? Ведь я вкладываю в дело миллион.

Ронсен, глядя на меня, начал объяснять. Его голос звучал солидно и убедительно. Так что я сразу понял, что первый раунд остался за мной. К сожалению, только первый. Я хорошо знал, что победа эта временная. Когда они укрепят свои ряды, мне придется худо, гораздо хуже, чем сейчас. Я предвидел, что произойдет. Рано или поздно я останусь не у дел. Если бы я мог избавиться от них! Это была бы моя безоговорочная победа. Но я был бессилен, я согласился принять этот миллионный вклад, и теперь самое лучшее, на что я мог надеяться, — это максимально отсрочить платежи.

Придвинувшись к ним, я сказал:

— Я вовсе не такой уж неблагоразумный человек. Я занимаюсь своим делом, того же требую от других. Я положительно не против того, чтобы Стэна избрали членом Совета, но без каких-либо специальных полномочий; я также не против того, чтобы дать возможность Дэйву проявить себя на студии. Через определеннее время, когда он приобретет опыт, я буду только приветствовать его назначение, но только не сейчас. Слишком многое поставлено на карту, чтобы рисковать.

Ронсен посмотрел на Фарбера.

— Звучит вполне резонно и справедливо, Стэнли. Что ты скажешь? — спросил он таким мягким голосом, что в него, как в байковую пеленку, можно было бы завернуть младенца.

Фарбер посмотрел на меня. В его глазах читалось желание послать меня куда подальше, но он, сжав губы, промолчал. Его миллион уже варился в нашем котле, и он ничего не мог с этим поделать. Он получил за это на двадцать пять тысяч акционерного капитала. Это все, что он мог получить — на бумаге.

Новые правила фондовой биржи не позволяли заключать письменные соглашения на большую сумму. По его лицу я понял, что он готов согласиться с моим предложением, но только до поры до времени. Борьба только начиналась.

Я весьма четко себе представлял, что он хочет избавиться от меня и будет ждать благоприятного момента. Он был уверен, что такой момент рано или поздно наступит.

— Я подумаю, — произнес он, вставая и направляясь к выходу.

Ронсен вскочил, бросил взгляд на меня, на уходящего Фарбера. Мне стало немножко жаль Ларри — трудно сидеть на двух стульях сразу. Он был совершенно выбит из колеи. Дверь за Фарбером захлопнулась.

Я улыбнулся Ларри. Впервые за время нашей сегодняшней беседы мне предоставился случай дать ценное указание:

— Получше присматривай за своим протеже, Ларри, — сказал я наставительно. — Чем черт не шутит, может быть, из него что-нибудь и получится.

Ронсен молчал. В глазах его мелькнуло негодование, смешанное с обидой, он повернулся и вылетел вслед за Фарбером.

Когда дверь за ним закрылась, я осознал, что нажил себе, помимо Фарбера, еще одного врага. Но я как-то не придал этому значения. Уж лучше все сразу и начистоту, не люблю блуждать в потемках. Впрочем, внутреннее чутье подсказывало, что я не прав, что все мои благие намерения рухнут с наступлением сумерек. Таков бизнес — ничего не поделаешь.

Часы на приборной доске в автомобиле Дорис показывали десять с минутами. Из радиоприемника доносилась легкая музыка. Вечер был теплый, в небе сверкали черно-голубые звездочки. Я взглянул на Дорис, когда она сворачивала на дорожку, поднимающуюся к дому по склону холма. Все время, пока мы ехали из ресторана, она молчала.

Дорис остановила машину, выключила зажигание. Мы сидели молча, курили и слушали музыку. Заговорили почему-то одновременно. Это показалось забавным, и мы рассмеялись. Напряжение, которое мы испытали, увидев в ресторане Далси, наконец исчезло.

— Что ты хотела сказать? — спросил я, продолжая улыбаться.:

— Ничего, — серьезно ответила она.

— Но ведь ты что-то собиралась сказать. Вот и скажи.

Она затянулась сигаретой, на мгновение лицо ее осветилось, я увидел тени под глазами.

— Ты ведь любил ее когда-то.

Я смотрел на лужайку перед домом и молчал. Любил ли я ее? Сейчас я в этом не был уверен. Я любил не ее, а свое представление о ней, вернее даже не столько свое, сколько то представление, которое она, будучи актрисой на экране и в жизни, внушала мне. Сейчас я стал старше и умнее. Но если сказать Дорис, что я не любил Далси или не знаю, любил или нет, она мне не поверит. Поэтому я не стал пускаться в объяснения.

— Да, любил… когда-то…

Она сидела и курила, я ждал новых вопросов. Я был уверен, что они последуют. И не ошибся.

— Джонни, — голос Дорис звучал низко, — какая она была? На самом деле? Я так много о ней слышала, но никогда не знала, что она за человек.

Какова Далси в действительности? Я и сам этого не знал. Вспоминая прошлое, я лишний раз в этом убеждался. Пожав плечами, я спросил:

— Ты слышала, что о ней говорили?

Дорис кивнула.

— Ну так вот, все это — правда.

Она снова погрузилась в раздумья. Докурив сигарету, выбросила ее в окошко. Мы молча смотрели, как, описав дугу, огонек упал на землю. Дорис шевельнулась, я опустил глаза: ее рука покоилась в моей.

— Тебе, должно быть, очень больно.

Да, конечно, мне было больно, но не так мучительно, как казалось прежде. Вспомнился тот вечер, когда я обнаружил Уоррена Крэйга в ее постели. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать прочь тягостные воспоминания, но никак не мог от них избавиться. В ушах до сих пор стоял ее истерический голос и слова, которые, как мне тогда казалось, вообще не могли произнести женские губы. Хорошо запомнилась тишина, наступившая после того, как я дал ей пощечину. Нет, как бы я ни гнал воспоминания, я не смогу забыть, как она лежала на полу, голая, с выражением какого-то идиотского триумфа на лице. Не забыть мне и ее холодной улыбки, когда она произносила: «Это как раз то, что я всегда ожидала от… калеки».

Я взглянул на Дорис — в ее глазах было понимание.

— Нет, — медленно выговорил я. — Не думаю, чтобы она заставила меня сколько-нибудь страдать. От чего действительно было больно, так это от сознания, что столько времени потеряно зря. Но эта боль пришла позднее, гораздо позднее.

Глаза Дорис внимательно следили за мной.

— О чем это ты?

— О тебе. Мне действительно было больно, ведь годы пропали безвозвратно. Я боялся искать встречи с тобой, не знал, как ты к этому отнесешься.

Дорис повернулась, положила голову мне на плечо и, глядя в небо, после долгой-долгой паузы, произнесла:

— Я тоже боялась.

— Боялась чего?

Наши взгляды встретились.

— Боялась, что ты не сможешь ее забыть, боялась, что ты никогда не вернешься. Я и сейчас боюсь, что ты по-прежнему думаешь о ней. — Я поцеловал ее. — Ты даже не представляешь, — продолжала она, — что значит это чувство — боязнь потерять любимого человека, чувство постоянной, страшной неуверенности во всем.

Я вновь поцеловал ее в мягкие и доверчивые губы.

— Тебе больше нечего бояться и не о чем беспокоиться, солнышко мое.

Дорис улыбнулась, я ощутил ее дыхание на своей щеке.

— Я знаю… теперь… — выдохнула она с облегчением.

И снова мы погрузились в вечернюю тишину, нарушаемую лишь мерным стрекотом сверчков.

В траве изредка вспыхивали крошечные огонечки — природа продолжала жить своей жизнью. Внизу, в долине, виднелись сверкающие линии уличных фонарей, полыхало разноцветье неона, а над нами было глубокое темное небо и рассыпанные по нему скромные звездочки.

Неожиданно Дорис выпрямилась и, взглянув на меня, спросила:

— Что происходит на студии, Джонни? У тебя неприятности?

Я закурил, прежде чем ответить.

— Ничего значительного.

На лице ее отразилось недоверие. Она слишком хорошо знала этот город, чтобы поверить мне.

— Не успокаивай меня, Джонни. Я умею читать газеты. Я видела вчерашний номер «Рипортера». Это все правда?

Я покачал головой.

— Частично да, но я думаю, мне удастся все уладить.

— У тебя неприятности из-за того, что ты приехал сюда навестить папу, — сказала она и, поколебавшись, добавила: — Мне следовало подумать об этом прежде, чем звонить тебе.

В ее глазах застыл вопрос. Она волновалась за меня. Странно, но я испытал чувство удовлетворения. Конечно, плохо, что она переживает, но ведь это свидетельствовало о том, что она думает обо мне. Вот что важно. Я поднес ее руку к губам и поцеловал ладонь.

— Я не могу иначе, моя хорошая. Даже если это будет означать, что мне придется уйти из «Магнум пикчерз». Быть снова с тобой и видеть Питера рядом для меня значит больше, чем все студии мира.

Ее глаза застилал туман.

— Если бы не мой звонок, у тебя не было бы проблем.

Сжав ее руку, я проговорил:

— Не беспокойся о старом дядюшке Джонни, мое солнышко, он сумеет все уладить и взять под свой контроль. — К сожалению, в душе у меня такой уверенности не было. И действительно, через какие-нибудь десять минут реальная жизнь начисто опровергла мое самоуверенное заявление.

Шум подъезжающего автомобиля заставил нас прервать разговор. Дорис, недоуменно посмотрев на меня, спросила:

— Кто бы это мог быть?

— Это Кристофер, — ответил я, обернувшись и увидев знакомую машину. — Я просил его подъехать сюда после одиннадцати.

Автомобиль затормозил рядом с нами. Из окошка показалась голова Криса.

— Это вы, мистер Джонни?

— Да, Кристофер.

— Я от мистера Гордона. Он велел передать, чтобы вы позвонили ему прямо сейчас. Это крайне важно.

— Спасибо, Кристофер.

Я начал выбираться из машины.

— Позвоню от тебя, — сказал я Дорис.

Она кивнула, а я помчался к дому, недоумевая, что могло случиться и зачем я понадобился в столь поздний час. Сзади раздался голос Криса:

— Здравствуйте, мисс Дорис. Как здоровье мистера Питера?

Ответа я не расслышал, поскольку уже успел вбежать в гостиную и схватить трубку. Считать гудки не пришлось — Гордон ответил сразу же, как только я набрал номер, — должно быть, сидел у телефона и ждал.

— Боб, — сказал я, — это Джонни.

— Я думал, все в порядке. Ведь ты сказал, что все улажено. — Голос Гордона звучал сердито, он почти кричал в трубку. «Какого черта он там сходит с ума?» — подумал я.

— Остынь, дружище, — ответил я сухо. — Если будешь так орать, мне не понадобится телефон, чтобы слышать тебя. Да, я сказал, что все улажено. Что-нибудь не так?

— Все не так! — продолжал кричать Гордон. — Ты кормил меня какими-то баснями, как того соловья. Но с меня хватит, я хочу сказать, что ухожу. Расхлебывай эту кашу без меня.

— Что, черт возьми, происходит? — с раздражением спросил я. — Прекрати ходить вокруг да около и скажи толком. Что случилось? Я же ничего не знаю.

— Не знаешь? — Я слышал в голосе Гордона недоверие и сарказм.

— Не знаю.

Секунду он молчал, а когда заговорил вновь, голос его уже звучал совершенно иначе.

— Тогда выходит, что одурачили нас обоих. Только что мне звонил Билли из «Рипортера», сообщил, что канцелярия Ронсена объявила о специальном Совете директоров, состоявшемся в Нью-Йорке сегодня вечером. Совет ввел в свой состав Рота и Фарбера. Фарбера к тому же избрали вице-президентом, ответственным за производство!

Теперь уже наступила моя очередь помолчать и подумать. Эти сукины дети все же надули меня. Фарбер, конечно же, быстренько убедил Ларри проделать со мной этот паскудный трюк. Я даже представил себе его аргументы: «Воспользуйся этим случаем. Эджу некуда деваться. Он слишком связан с этой компанией. Она — его детище». И здесь, к сожалению, он был прав. Он понял, что сам я из бизнеса не уйду.

— Не предпринимай ничего, пока я не увижу тебя, Боб, — наконец выдавил я из себя. — Сиди тихо, и если я не встречусь с тобой в выходные, то увидимся в понедельник в офисе.

Повесив трубку, я подождал секунду-другую, затем снова снял ее и заказал разговор с Нью-Йорком. Телефонистке я назвал домашний номер Джейн. В Нью-Йорке было уже около двух ночи, но это не смущало меня, мне необходимо было выяснить, что и как там все же произошло.

К телефону подошел Рокко, голос его был невнятным со сна — я поднял его с постели.

— Алло, — глухо пробурчал он.

— Рок, это Джонни, — быстро сказал я. — Извини, что так поздно, но мне очень нужно поговорить с Джейн.

Он сразу проснулся.

— Сейчас позову.

Через некоторое время я услышал в трубке Джейн.

— Слушаю, Джонни.

— Джейн, привет. Когда состоялось собрание директоров?

— Около девяти. Уведомление по телетайпу прошло где-то в шесть, но только к девяти удалось собрать кворум. Я думала, ты знаешь, но все же послала тебе срочную телеграмму.

— Понятно, — медленно выговорил я.

Все вставало на свои места. По всей видимости, у меня на рабочем столе в студии лежат две телеграммы, которые меня не застали, так как я ушел довольно рано, — мне хотелось повидать Питера.

— Что-нибудь еще? — спросила она тревожно.

— Нет. — Я чувствовал неимоверную усталость. — Спасибо, извини, что разбудил.

— Ничего, Джонни.

— Спокойной ночи, Джейн.

Я положил трубку, повернулся и увидел Дорис. Видимо, выражение лица у меня было то еще, поскольку она тут же спросила:

— Плохие новости?

Я кивнул. Теперь все едино: что ломать, что строить. Если я формально примирюсь с ними, они от меня все равно рано или поздно избавятся, если же нет — результат будет тот же, но гораздо быстрее. Я медленно опустился в кресло. Ну и денек сегодня! Черная пятница.

Лучше бы я остался лежать в постели.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1925

1

Джонни медленно пробирался через толпу гостей, разыскивая Далси. Минуту назад она была здесь, вместе с ним, и вдруг исчезла. Интересно, куда она пропала? Неожиданно к нему протиснулась маленькая женщина с тонкими чертами лица.

— Джонни, голубчик, — позвала она его очень высоким, неприятным для слуха голосом, — подойди на минутку и поговори со мной. Мы так редко беседуем, что я начинаю забывать, какой ты замечательный.

Джонни обернулся и с улыбкой на лице направился в ее сторону. Не подойти было нельзя. До сих пор не нашелся еще смельчак, который решился бы проигнорировать Мэриен Эндрюс. Эта миниатюрная, нервического склада женщина была чрезвычайно активна, она писала статьи, которые затем, пройдя через множество различных информационных агентств, публиковались не только почти во всех газетах Америки, но и за рубежом. Она специализировалась исключительно на проблемах Голливуда, и ее заметки, а иногда даже просто сказанного слова было достаточно для того, чтобы вознести или уничтожить человека. Она хорошо знала свои возможности и умела использовать без всяких колебаний свое влияние, когда в том была необходимость, искусно рядясь в маску внешнего дружелюбия, чувствительности и неназойливого любопытства, что создавало у читателя ощущение того, будто та или иная новость долетает до него из-за соседского забора.

— Мэриен, — любезно проговорил Джонни с ноткой удивления, — а я-то тебя не рассмотрел в этой толпе!

Мэриен посмотрела на него, изогнув дугой бровь, и проворковала:

— Секундочку, Джонни, а мне показалось, что ты не хочешь меня видеть.

— Как ты могла такое подумать? — непринужденно усмехнулся Джонни. — Просто, видимо, занят был другим.

Мэриен хитро прищурилась.

— Например, тем, куда исчезла твоя очаровательная жена?

Джонни застыл от изумления.

— Да, и этим тоже, — признался он.

Мэриен рассмеялась, довольная своей догадкой.

— Не беспокойся о ней, голубчик, она просто вышла подышать свежим воздухом. В сопровождении своего кузена Уоррена. Так что садись рядышком со мной и давай поговорим.

Джонни взглянул на нее и снова улыбнулся.

— Как тебе удается все замечать?

В глазах Мэриен сверкнула гордость.

— Это моя работа. Не забывай, что я репортер. Присаживайся, не будем терять время.

«Ей нравится считать себя репортером, ха. Городские сплетни — вот твоя профессия», — мелькнула у Джонни мысль, пока он опускался в стоявшее рядом кресло.

Мэриен повернулась к нему.

— Не правда ли, чудесный прием устроил Питер в честь кузена Далси? Он так доволен, что первый фильм с участием Уоррена снят на его студии! Ты тоже наверняка рад тому, что Далси играет в паре с ним.

— Конечно. Мы все довольны. Имя Крэйга известно всему театральному миру; то, что он согласился играть в нашем фильме, имеет для нас огромное значение, — ответил Джонни и, пристально взглянув на Мэриен, закончил свою мысль: — Это имеет огромное значение и для всей кинопромышленности в целом. Мы гонялись за ним много лет.

— Я где-то слышала, как вы познакомились с Далси, — слова Мэриен лились нескончаемым потоком. — Мне говорили, что ты пришел за кулисы в уборную Крэйга и там увидел ее. — Она весело засмеялась. — Как это, наверное, было замечательно: идешь уговаривать одного из величайших американских артистов подписать контракт на съемки в кино, встречаешь его кузину, влюбляешься в нее и вместо киногероя получаешь жену. Через два года он, наконец, соглашается делать картину, а твоя очаровательная супруга к тому времени сама уже становится одной из известнейших звезд экрана и играет с ним в паре. Прямо как в кино! Изумительная история. Можно, я ее напечатаю? Мне думается, всем будет интересно прочитать об этом.

Джонни улыбнулся.

— Дерзай, — с легкостью согласился он, а про себя подумал: «Ведь все равно ты используешь этот сюжет, даже если я и откажу тебе».

Он достал сигареты, закурил.

— Ты должен испытывать гордость за свою жену, — продолжала между тем Мэриен. — Не каждая девочка, ставшая кинозвездой после первой своей картины, может доказать в дальнейшем, что это не случайность. Далси же, снявшись еще в двух фильмах, с блеском подтвердила свои удивительные способности. В последующих фильмах она была еще лучше, чем в первом. Я слышала, что картины с ее участием имеют наибольший кассовый успех.

Мэриен вела разговор сразу по нескольким направлениям, и в ворохе ее слов Джонни было трудно разобраться, куда она клонит. Он затянулся сигаретой и решил прервать ее излияния.

— Да, я горжусь ею. Она всегда мечтала стать великой актрисой; я чувствовал, что она создана для этого. Но не думаю, что кто-то из нас осознавал, какой величайший успех выпадет на ее долю. Ты ведь знаешь, в первом фильме она снялась просто для того, чтобы скоротать время, пока я был занят на студии.

— И так отлично его скоротала, что ты уже не смог удержать ее от дальнейших съемок, — заметила Мэриен.

Джонни криво усмехнулся.

— Примерно так. Она слишком хорошо сыграла.

— А ты бы хотел, чтобы она перестала сниматься после первого фильма? — острый взгляд Мэриен так и впился в Джонни.

— Между нами? — открыто спросил он ее.

— Между нами, — заверила она.

— Если честно, я хотел этого. Но после того, как посмотрел фильм, понял, что шансов отлучить ее от кино у меня нет.

— Я так и думала, — удовлетворенно ответила Мэриен, кивая головой. — Видимо, очень тяжело быть мужем одной из самых красивых и обожаемых в стране женщин и жить в тысячах миль друг от друга.

— Это, конечно, не самый лучший вариант, но мы оба понимаем, что того требует специфика нашей работы. Стараемся видеться как можно чаще: я приезжаю сюда четыре раза в год, и она бывает в Нью-Йорке не реже.

Мэриен наклонилась и потрепала его по щеке.

— Джонни, голубчик, ты такой хороший и разумный! Иногда мне даже становится тебя жалко.

Джонни с любопытством посмотрел на Мэриен. Что она этим хочет сказать? Последние несколько раз, когда он приходил на студию, у него возникало ощущение, что окружающие сочувствуют ему. С чего бы и ей вылезать со своей жалостью?

— Не надо меня жалеть, — сухо сказал он. — Мы на самом деле очень счастливы и, несмотря на то, что нас разделяют иногда тысячи миль, тесно связаны друг с другом.

— Конечно, Джонни, конечно, — тут же согласилась Мэрией и, бросив взгляд в глубину гостиной, воскликнула: — О, кого я вижу! Дуг и Мэри! Мне нужно с ними поговорить. Извини, пожалуйста.

Джонни вымученно улыбнулся. Его терпение было на пределе. Высосав из него все соки, Мэриен теперь обнаружила для себя новый источник сплетен.

— Безусловно. — Джонни поднялся. — Не вправе тебя задерживать.

Мэриен на миг задумалась, лицо ее стало серьезным.

— Ты мне симпатичен, Джонни, — неожиданно сказала она. — Ты очень славный и порядочный.

Его удивило даже не столько само это признание, сколько неподдельная искренность, с которой оно было сделано. Уж что-что, а искренность никогда не была отличительной чертой Мэриен.

— Благодарю, но почему вдруг… — начал было он, но Мэриен перебила его:

— Это звучит довольно забавно, — она положила ладонь на его плечо, — но мы живем здесь, как золотые рыбки в аквариуме. Я это знаю, сама приложила к этому руку. Мне также известно, что многое из того, о чем здесь говорится, не имеет ничего общего с правдой, доставляя, тем не менее, некоторым людям неприятности и страдания.

— Я знаю, Мэриен, — мягко ответил Джонни.

Она сняла руку с его плеча и с видимым облегчением закончила свою мысль:

— Я рада, что ты знаешь об этом. Мне бы не хотелось, чтобы ты страдал понапрасну. Дели пополам все, что здесь увидишь или услышишь. Не верь ничему, пока не убедишься сам. Здесь полно мелких и злобных людишек, которые, завидуя твоему счастью, не остановятся ни перед чем, чтобы разрушить его и причинить тебе боль.

Высказав все это, Мэриен упорхнула, как птичка. Он смотрел, как она мелкими шажками пересекает гостиную. Странный оборот принял в конце их разговор. Что же она все-таки имела в виду? Он не представлял, кто бы хотел и мог причинить ему боль и разрушить его счастье.

В глубине комнаты появились Далси и Уоррен. Они вошли с улицы через двери террасы. Внезапно слова Мэриен стали обретать для Джонни определенный смысл. Так вот о чем она пыталась предупредить его! Далси возбужденно смеялась, ее лицо светилось молодостью и счастьем. Конечно, многие завидуют тому, что слишком быстро и высоко она вознеслась на волне успеха. Видимо, Мэриен хотела сказать ему, что завистники при малейшей возможности готовы будут сыграть на головокружительном успехе Далси. Довольный своей проницательностью, Джонни улыбнулся про себя и направился к гостям. Ничего, пусть только попробуют. Он уверен в себе и своей жене. Его никто не поколеблет. Даже Мэриен Эндрюс.

2

Питер придерживал дверь рукой, пока все не оказались в его кабинете. Сам он зашел последним. В небольшой по размерам комнате было тихо и уютно, особенно после шумной гостиной. В камине весело плясали языки пламени, отбрасывавшие красноватые блики на лица присутствующих.

Закрыв дверь на ключ, Питер, усмехнувшись, произнес:

— Так нас никто не побеспокоит. Эти грандиозные приемы действуют мне на нервы. Даже когда я только думаю о них, у меня уже начинает болеть желудок.

— Я тебя хорошо понимаю, — согласился Вилли Борден. — Именно поэтому я рад, что возвращаюсь в Нью-Йорк. Эта жизнь не по мне. Я люблю снимать фильмы, но не люблю ублажать толпы гостей. Иногда мне кажется, что мы — рабы общественного мнения и всех этих щелкоперов, считающих себя вправе учить нас, как делать кино.

— Все это так, — вмешался Сэм Шарп, — но, с моей точки зрения, без этого не обойтись. Думаю, что в гостиной сейчас присутствуют человек двадцать репортеров, чей бизнес заключается в том, чтобы сообщить миру о происходящем в стенах твоего дома. Из информации Мэриен Эндрюс десять миллионов человек узнают, что весь Голливуд собрался у Питера Кесслера на приеме в честь Уоррена Крэйга, снимающегося на студии«Магнум пикчерз» в одном фильме с Далси Уоррен. А их там, кроме Мэриен, как я сказал, около двадцати. Это же чистые деньги, а вы все ерепенитесь.

— Ты владеешь десятью процентами, Сэм, и проблема паблисити — не твоя забота, — возразил Питер. — Твое дело — собирать побольше денежек со зрителей. А уж чтобы они платили — заботиться надо нам. И нам небезразлично, кто приходит на эти приемы. Мы нуждаемся в поддержке деловых людей, на которых можно положиться.

— И тем не менее, без журналистов не обойтись, — настаивал Сэм. — Ведь благодаря им выстраиваются очереди к билетным кассам.

Питер покачал головой и подошел к встроенному в стену бару, открыл дверцу, достал бутылку и три рюмки. Налив всем, он с гордостью произнес:

— Это настоящее. Не то пойло, что наливают в гостиной.

Подняв рюмку, он провозгласил:

— Лехаим.

— Лехаим, — повторил Борден.

— За удачу, — присоединился Сэм.

Мужчины выпили.

Питер уселся в кресло напротив камина. Наклонившись, он снял свои блестящие черные лаковые туфли и со вздохом облегчения удобно раскинул на ковре ноги.

— Садитесь, садитесь, — распорядился он, указывая на мягкие кресла. — Боже, как хорошо! Я замучился с ногами — Эстер заставила меня надеть новые туфли.

Борден сел напротив, Шарп разместился рядом. Несколько секунд все трое молчали, думая каждый о своем.

— Еще по одной? — нарушая тишину, спросил Питер и вновь наполнил рюмки.

— У тебя неважный вид, — обращаясь к нему, заметил Борден.

— Устал, — согласился Питер.

— Может быть, это от того, что ты слишком много работаешь, — продолжил Борден.

— Не совсем так. Я расстроен. С того самого момента, как сюда позавчера приехал Джонни, я не нахожу себе места.

Борден и Шарп понимали, что имеет в виду их товарищ.

— Жена? — спросил Шарп.

Питер слабо кивнул.

— В своей жизни я знавал женщин подобного сорта, — заметил Борден. — В нашем бизнесе это неизбежно, но настолько порочных еще не встречал. Чего только о ней не говорят!

— Это патологический случай. Она просто ненормальная, — без обиняков заявил Сэм. — Если она будет продолжать в том же духе, то скоро в Голливуде не останется ни одного мужика, с кем бы она не переспала.

Питер внимательно посмотрел на своих собеседников.

— Вы, друзья, не знаете и половины того, что знаю я. Если бы она безобразничала только в своей постели, было бы еще полбеды. Но дело в том, что, когда ей приспичит, она занимается этим безразлично где, когда и с кем. Я уже уволил троих сотрудников, потому что они слишком много болтали об этом. А однажды ко мне зашел какой-то тип и показал фотографии, где она была заснята с одним из декораторов. Она стояла у стены, и юбка ее была задрана выше талии. Негатив с отпечатками обошелся мне в тысячу долларов, но я вовсе не уверен, что у этого типа больше нет ничего подобного. — Взглянув на свою невыпитую рюмку, он продолжал. — Я вызвал ее к себе и показал ей эту гадость. Мне было так стыдно, что я даже не знал, как начать разговор, просто молча протянул ей снимки. И что, выдумаете, она сказала? Не поверите. Она взглянула на них, потом на меня и рассмеялась. «Тот, кто сделал эту фотографию, должно быть, любитель, — вот ее слова. И добавила: — Если бы он немного подождал, то кадр получился бы более интересный!» — Питер замолчал, ожидая реакции слушателей, но двое мужчин не промолвили ни слова. Тогда Питер продолжил свой рассказ: — «Далси, — сказал я ей, — стыдись! Ведь люди будут судачить!» — «Люди будут судачить в любом случае».

«Послушай, зачем тебе это? У тебя прекрасный муж. Что будет, если он узнает? Каково ему придется?»

«А кто ему расскажет? — ухмыльнулась она. — Вы?»

Я промолчал. Она прекрасно понимала, что я ничего не скажу Джонни. Как можно вообще говорить о подобных вещах? Видя, что я в затруднении, она все с той же ухмылкой добавила:

«Думаю, что вы ему не расскажете».

Она собралась было уходить, но передумала, повернулась лицом ко мне. Около минуты мы стояли и молчали. Я видел, что она о чем-то размышляет, и терпеливо ждал. Затем из ее глаз медленно потекли слезы, губы задрожали. Сквозь слезы она проговорила:

«Вы не понимаете, Питер. У меня очень эмоциональная натура, и когда я вышла замуж за Джонни, то думала, что буду очень счастлива. Но этого не случилось. Джонни был ранен не только в ногу. Он ничего не может. А я — актриса, и мне необходимо жить чувствами своих героинь, в противном случае я буду фальшивить, а это не нужно ни вам, ни мне».

Выслушав эту исповедь, я, каюсь, испытал секундную слабость, почувствовав к ней жалость. Но затем понял, что нет оправданий женщине, которая ведет себя как последняя потаскуха. Если уж это так важно для нее, то пусть живет чувствами своих героинь поосторожнее, вдали от чужих глаз. Я велел ей изменить поведение, пригрозил, что в противном случае выставлю ее вон с моей студии. Она обещала, и я ее выпроводил. Разговор этот был крайне для меня неприятен, и когда он закончился, я вздохнул с облегчением…

— Бедный Джонни, — сказал Борден, — он действительно…

— Она лгала, — перебил его Питер.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сэм.

— В тот же день, раздумывая над ее словами, я позвонил в Нью-Йорк лечащему врачу Джонни. Врач сказал, что в этом отношении с ним все в порядке, — ответил Питер и громко закашлялся.

— Хотел бы я знать, что произойдет, если Джонни обо всем узнает? — заметил Сэм.

— Боюсь даже подумать, — поспешил ответить Питер. — Она задурила ему голову на все сто процентов. Актриса, одно слово!

— В этом-то и беда, — отозвался Борден. — Почему такой талант достался именно ей, а не какой-нибудь приличной девушке? Это несправедливо, что подобную суку так щедро одарила природа.

Питер кивнул.

— Да, это кажется несправедливым, но такова жизнь. Хорошее всегда с трудом пробивает себе дорогу, а плохому стоит протянуть руку — и на тебе, получи!

Сэм взял бутылку и налил по новой. Затем, повернувшись к Бордену, спросил:

— Когда ты возвращаешься в Нью-Йорк?

— Через неделю-другую. Как только улажу кое-какие дела. Я купил себе дом в престижном районе на Лонг-Айленде, и моей жене не терпится обставить его.

— А с тем делом ты уже закончил? — спросил Питер, глядя на него с любопытством.

— Да, вполне.

Питер некоторое время раздумывал. Борден собирался пустить в продажу акции, оставив себе количество, обеспечивающее контроль над компанией. Он договорился с несколькими банкирами с Уолл-стрит представлять его интересы в этом деле в обмен на обещание следовать их указаниям. Вся финансовая система его компании была реорганизована в соответствии с предложениями банкиров. Были выпущены акции двух видов: с правом голоса и без него. В дальнейшем предусматривался выпуск бессрочных облигаций и привилегированных акций. В результате этих операций Борден надеялся сократить размер непомерной банковской задолженности и исключить дорогостоящие займы в будущем.

— Мне не нравится эта твоя затея, — подал наконец голос Питер.

— Ты слишком старомоден, Питер, — усмехнувшись, отозвался Борден. — Тебе следует понять, что именно так сегодня и делают бизнес. Сейчас очень трудно в одиночку управлять компанией. Тащить одному целый воз — это глупо. В каждом деле должен быть специалист. С какой стати мне одновременно выступать в качестве банкира, продюсера, управляющего кинотеатрами и ответственного за сбыт? Я намерен нанять лучших специалистов, дать каждому конкретный участок работы, чтобы самому лишь контролировать их деятельность и осуществлять общее руководство. Дело разрастается, и неизвестно, каких оно со временем достигнет масштабов. Для большого бизнеса требуются специально обученные люди.

— Я не доверяю этим твоим банкирам, — стоял на своем Питер. — С ними все в порядке, когда дела идут хорошо, но как они поведут себя в скверной ситуации? Я хорошо их запомнил в наш первый поход по банкам Нью-Йорка; помню, как они воротили нос в сторону. На их лицах было написано: «еврейские торгаши», когда они отказывали нам в ссуде. Сейчас-то они видят, что мы делаем хорошие деньги, поэтому и лезут со своей помощью. Нет, я им не доверяю. Где они были, когда нам действительно нужна была их помощь? Делали тугое ухо. Хорошо, Сантос поверил в наше дело и рискнул — дал взаймы.

— Из расчета поиметь практически двенадцать процентов! — съехидничал Борден.

— Двенадцать процентов — это дешево, учитывая, что он был единственным, кто вообще согласился дать деньги, — парировал замечание Бордена Питер. — Сколько акций они оставляют себе?

— Всего пять процентов, — ответил Борден.

Питер покачал головой.

— Этих пяти процентов будет вполне достаточно, чтобы причинить тебе крупные неприятности, если дела пойдут худо.

— Каким образом они могут пойти худо? — спросил Борден и сам же ответил: — Никаким. Посмотри на биржу. Стоимость акций как никогда высока и с каждым днем ползет вверх. Америка гудит, как потревоженный улей, — везде на все ажиотажный спрос, уверяю тебя. Кроме того, ты не знаешь этих людей. Это джентльмены, с ними легко и приятно иметь дело. Не то что с нашими ослами. К тому же, у них столько денег, что им просто нет необходимости дурить нашего брата. Единственное их желание — облегчить нашу жизнь.

Питер прищурился.

— И когда же ты успел так хорошо с ними познакомиться? Что ты вообще о них знаешь?

Борден непринужденно рассмеялся.

— О, я их хорошо знаю, — доверительно сообщил он. — Помнишь, в прошлом году я купил недвижимость на Лонг-Айленде? Так вот, мои хоромы размещаются как раз в центре их района. Я оказался первым евреем, заимевшим там собственность, и мне было немного не по себе, когда я задумывался над тем, смогу ли я с ними ужиться. Оказалось, что мои волнения не стоили выеденного яйца. Я стал желанным гостем в их домах и клубах. Мне никто ни разу не дал понять, что я еврей. — Лицо Бордена сияло самодовольной улыбкой.

— И поэтому ты им веришь? — угрюмо спросил Питер и пересел поудобнее. — А может, напомни они тебе, что ты еврей, было бы лучше? Ты явно начинаешь забывать ту грязную квартиру на Ривингтон-стрит, где умывался холодной водой, и крыс на заднем дворе, и общий сортир в коридоре. А ведь именно там ты появился на свет.

Борден, казалось, начал сердиться.

— Я ничего не забыл, — горячо возразил он. — Но я не такой дурак, чтобы винить их в моем происхождении. Важно, что они приняли меня таким, каков я есть.

Перемена в его настроении не ускользнула от Питера, но он не смог отказать себе еще в одной колкости.

— Возможно, в будущем году, — улыбнулся он, — твое имя занесут в Синюю книгу^[2].

Борден поднялся и посмотрел на Питера сверху вниз.

— И что в этом будет плохого? Мы живем в Америке. Здесь все возможно. Я не сноб. И если мое имя захотят занести в Синюю книгу, я не буду возражать.

У Питера от удивления отвисла челюсть. Борден всерьез думает попасть в Синюю книгу! Питер с сожалением покачал головой. Маленький Вилли Борданов с Ривингтон-стрит вместе со своим лотком — в Синей книге! Он примиряюще поднял руку.

— Не прогадай, Вилли, — сказал он на идише. — Я желаю тебе только добра. Будь осторожен. Это все, что я хотел тебе сказать.

— Не беспокойся, Питер, — отозвался Борден с улыбкой, успокаиваясь. — Я всегда осторожен. К тому же никто не собирается причинять мне зло.

Питер надел туфли и тяжело встал с кресла.

— Боюсь, что нам пора возвращаться в гостиную, как бы Эстер не начала меня искать.

Сэм Шарп с интересом наблюдал за своими друзьями. Они во многом были похожи друг на друга. Жизнь не баловала их. Все, чего оба добились — результат постоянной и упорной борьбы. Однако их проблемы не исчерпывались только преодолением жизненных трудностей. Сэм чувствовал их незащищенность, даже несмотря на нынешнее общественное положение. Подсознательно каждый из них, будучи евреем, испытывал постоянное беспокойство относительно своего места в обществе. Может быть, именно поэтому они так яростно и боролись за это место.

Сэм медленно направился вслед за ними. Когда дверь открылась, он увидел, как их лица преобразились, прежнее выражение сменилось маской: блеск в глазах, уверенный излом губ, уверенная посадка головы. Если бы он не видел их несколько минут назад, он бы не поверил, что такая мгновенная перемена возможна.

«Трудно быть евреем, — с жалостью подумал он. — Хорошо, что я не еврей».

3

Некоторое время он стоял в одиночестве и отсутствующим взглядом смотрел на женщину, направлявшуюся в его сторону из дальнего угла гостиной. В руке его был бокал с вином. Он догадывался, что женщина собирается поговорить с ним, но все его мысли были заняты Далси, ее словами, сказанными на террасе после прогулки. Когда он хотел ее поцеловать, она выскользнула из его объятий и усмехнулась:

— Как, Уоррен, уже? Так быстро?

Он попытался обнять ее еще раз, но она снова отстранилась, насмешливо приподняв брови.

— Далси, — начал умолять ее он, — ты не представляешь, как мне плохо без тебя. Я не могу есть, я не могу спать, не могу ничего делать. Как ты думаешь, почему я, наконец, принял предложение Джонни и согласился сняться в его фильме?

Далси снова рассмеялась. Это был смех уверенной в себе женщины. Но вот она сжалилась, подошла ближе. Он обнял ее за талию и сквозь тонкое вечернее платье почувствовал тепло ее тела. Уоррен был уверен, что уж сейчас-то она его поцелует. Он усмехнулся, когда Далси привлекла его голову к себе.

Она молчала до тех пор, пока их губы не встретились, только после этого он услышал ее тихий шепот:

— Помнишь, что я сказала в ту ночь, когда мы виделись в последний раз?

Он улыбнулся.

— Ты была прекрасна, — выдохнул он. — Никогда раньше я не видел тебя такой очаровательной… и злой. Я все помню.

Далси закрыла глаза и прильнула к нему. Он даже слышал биение ее сердца. Уоррен попытался ее поцеловать, и тут глаза Далси раскрылись. Несколько мгновений она смотрела на него с такой нескрываемой злобой, что Уоррен даже испугался. Затем с ее губ слетели холодные слова:

— В ту ночь я сказала то, что думала. Я и сейчас думаю точно так же. Любой, кого я захочу, получит это просто так, если хорошо попросит… но только не ты!

Голос ее был исполнен уверенной силы. Руки Крэйга безвольно опустились, он вздрогнул, как бы от вечерней прохлады. Неожиданно Далси мило улыбнулась и взяла его под руку.

— Не пора ли нам присоединиться к остальным гостям? — спросила она как ни в чем не бывало.

Ошеломленный, он вернулся вместе с ней в гостиную, скрывая под маской внешнего довольства свое отчаянное душевное состояние. Великому актеру сделать это было нетрудно. Как только он переступил порог гостиной и почувствовал на себе посторонние взгляды, лицо его моментально осветилось радостной улыбкой.

Такой же радостной, как и у Далси.

— Мистер Крэйг, — услышал он женский голос, — я просто умираю весь вечер от желания поговорить с вами, но мне не хотелось подходить к вам, когда вокруг толпились гости. Я рассчитываю на доверительную беседу.

Он вежливо улыбнулся и слегка поклонился.

— Благодарю, мадам, — ответил Крэйг, стараясь казаться одновременно польщенным и заинтересованным.

На лице женщины появилась улыбка.

— Мне очень нравится ваш голос, мистер Крэйг, он такой… — она замолчала, подыскивая подходящее определение, — поставленный. Большинство здешних артистов совершенно не умеют говорить. — Последние слова женщина произнесла прямо-таки торжественно.

— Еще раз благодарю, мисс… мисс… — Крэйг сделал паузу.

Легким движением женщина подняла руку и поправила волосы. Казалось, что-то в голосе Крэйга заставило ее сделать это.

— Как глупо с моей стороны, — воскликнула она, весело смеясь, — я совсем забыла, что вы здесь новичок и можете меня не знать. — Чтобы еще больше усилить впечатление, она сделала секундную паузу, затем, протянув руку, представилась: — Меня зовут Мэриен Эндрюс.

Его бровь поползла вверх, лицо приняло выражение вежливого изумления.

— Неужели та самая Мэриен Эндрюс? — проговорил Уоррен, наклоняясь над протянутой рукой. — Я весьма польщен, как, впрочем, и удивлен.

Мэриен рассмеялась.

— Что же вас удивило, мистер Крэйг?

— Я никак не предполагал, что всемирно известный репортер окажется молодой женщиной, — ответил Крэйг. Он где-то слышал, что ей нравится, когда ее называют репортером.

— Вы очаровательны и исключительно любезны, — сказала Мэриен с хитрецой в голосе. — А поскольку я очень восприимчива к лести, то приму ваши слова за чистую монету, Уоррен. — Она проследила за его реакцией и спросила: — Вы позволите мне называть вас Уоррен? Мы на Западе не такие формалисты, как жители восточных штатов. Зовите меня Мэриен. — Ее лицо оживилось. — Я только что разговаривала с Джонни Эджем. Он так счастлив, что вы в итоге согласились сыграть во «Встрече на заре». Это, наверное, было и для вас волнующим событием, ведь вы играли со своей очаровательной кузиной Далси.

Уоррен рассмеялся.

— Да, Мэриен. Вы даже не представляете, как это было замечательно. Я ведь очень давно мечтал сняться в кино, но все не мог решиться. И вот несколько недель назад наконец согласился. Согласился и еле дождался приезда сюда. Джонни ведь охотился за мною годы.

— Я знаю, — ответила Мэриен и перевела разговор в несколько иное русло. — Вам не кажется, что знакомство Джонни и Далси произошло очень романтично? Это правда, что они встретились в вашей гримерной?

Крэйг кивнул.

— Именно там он впервые увидел ее.

Мэриен на минуту задумалась.

— А как ваша прелестная жена к этому относится? Она с вами не снимается?

Уоррен бросил на Мэриен быстрый взгляд.

— Только это меня и огорчает, — ответил он. — Синтия должна возвращаться в Нью-Йорк. Начинаются репетиции новой пьесы. Впрочем, минутку… — Крэйг поднял глаза: Синтия оказалась легка на помине.

— А вот и она сама, — Крэйг посмотрел на Мэриен. — Можете лично расспросить ее обо всем. — Крэйг улыбнулся подошедшей жене и представил ей свою собеседницу: — Син, познакомься, пожалуйста, с Мэриен Эндрюс. Она хотела бы узнать твое мнение о кинематографе.

Синтия вежливо улыбнулась Мэриен и лукаво переспросила:

— О кинематографе, Уоррен?

— Не правда ли, трудно выразить словами чувства и ощущения женщины, муж которой впервые снимается в кино, да еще вместе со своей красавицей кузиной? — витиевато закрутила вопрос Мэриен, приходя на помощь Крэйгу.

Синтия взглянула на мужа, затем обратилась к Мэриен:

— Ощущения, конечно, волнующие, — с легким сарказмом в голосе ответила она. — Ноу меня все же нашлось бы несколько слов, чтобы их выразить.

Услышав такой ответ, Мэриен сразу же прониклась к Синтии искренней симпатией. Она всегда испытывала чувство глубокого уважения к людям честным, не раболепствующим перед ее бойким пером, а такие люди встречались ей очень редко.

— Я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, Синтия, — сказала Мэриен и протянула ей руку. — Надеюсь, мы будем друзьями.

Лоренс Г. Ронсен покидал свою первую голливудскую вечеринку. Его мучило смутное чувство разочарования. Ронсен предпочел бы этой вечеринке шумную веселую пирушку с обильной выпивкой в компании певичек и танцовщиц. Он взглянул на Вилли Бордена, возбужденно разговаривающего с кем-то в вестибюле, — скорее бы закончить с ним дела, и домой, домой!

4

Тяжело вздохнув, Питер опустился в кресло и посмотрел на Эстер.

— Как я доволен, что все наконец-то закончилось, — глухо сказал он.

— Доволен? — Эстер мягко улыбнулась. — Можно подумать, я не довольна. Кто обычно делает всю работу, пока ты изображаешь из себя шишку на ровном месте и устраиваешь подобные сборища?

В глазах Питера зажглись лукавые искорки.

— Ты, мамуля, — примирительно сказал он. — Но и я весь вечер мучался из-за ног. — Он сбросил туфли и влез в тапочки. Поднялся, начал развязывать галстук. — Знаешь, я подумываю о строительстве нового большого дома. Этот становится маловат.

Эстер, переодевавшаяся ко сну, замерла.

— Хотела бы я знать, чем он тебе плох?

— Ничем не плох. Просто мал и старомоден. Не забывай, что мы строили его еще до войны. — Непонятно зачем поведя рукой вокруг, Питер пояснил: — Я положил глаз на одно прелестное местечко в Беверли-Хиллз, там мы сможем построить плавательный бассейн, теннисный корт, и все равно еще останется куча свободного места.

Эстер повернулась к нему спиной.

— Помоги расшнуровать корсет. — И только когда Питер начал возиться со шнурками, она удостоила его ответом: — Нам нужен плавательный бассейн? Может, ты умеешь плавать? А теннисный корт — ты что, решил на старости лет стать атлетом?

— Это не для меня, Эстер, — раздалось у нее за спиной. — Это для детей. Каково им себя чувствовать, когда у всех вокруг есть бассейны, а у них нет?

— Я что-то не припомню, чтобы они жаловались, — возразила Эстер, поворачиваясь к мужу лицом. — Ты все придумал. Не дурачь меня и не прикрывайся детьми.

На лице Питера появилась глуповатая улыбка. Он сделал шаг вперед и обнял жену.

— Разве я тебя дурачу, мамуля?

Улыбаясь, она оттолкнула его.

— Веди себя соответственно возрасту.

Все с той же ухмылкой Питер продолжал смотреть на Эстер.

— Не такой уж я и старый.

— Ты впал в бесспорный маразм, если хочешь строить бассейн, не умея плавать.

— Но мамуля! — протестующе воскликнул Питер. — Пойми: я, владелец крупной компании, живу в доме, который меньше, чем у доброй половины моих работников. — В расстройстве он прошелся по комнате, расстегивая рубашку. — Это, наконец, просто нелепо. Люди будут думать, что я скряга и ничтожество.

Эстер отвернулась, чтобы спрятать улыбку — иногда он ведет себя как малое дитя, у которого отнимают игрушку.

— Ты хочешь построить дом больше этого? Ну, строй. Кто говорит «нет»?

— Так ты не против, мамуля? — переспросил Питер, просияв.

Эстер бросила на него взгляд, снисходительный и нежный одновременно, и кивнула в знак согласия.

Через открытые окна до них донесся звук подъезжающего автомобиля. Питер подошел, выглянул. В глаза ему ударил свет фар — машина была уже совсем рядом с домом.

— Кто бы это мог быть? — в недоумении спросил Питер.

— Должно быть, Марк, — просветлела Эстер. — Дорис говорила, что он уехал к Джорджу Полану.

Питер вынул часы.

— Уже начало четвертого. Утром я вынужден буду серьезно поговорить с ним. Я не хочу, чтобы он возвращался так поздно.

— Не беспокойся, — с материнской гордостью сказала Эстер. — Марк хороший мальчик.

— А мне это все-таки не нравится, — заметил Питер и покачал головой.

Эстер решила переменить тему.

— Отойди от окна, простудишься, — посоветовала она мужу.

Дорис лежала на постели и смотрела в окно. В небе горели звезды, и лунный свет серебристым пятном мерцал на подоконнике. Было тихо, лишь откуда-то издалека доносилось стрекотание цикад, которые то умолкали, то вновь начинали свой беспокойный разговор. Сделав глубокий вдох, Дорис задержала воздух в легких, затем медленно выдохнула. По телу приятно разливалось чувство покоя. Много времени прошло с тех пор, когда она в последний раз ощущала подобное умиротворение.

— Пойди и поговори с Джонни, — настаивала тогда мама. — Он тебя не укусит.

И она выполнила ее просьбу, хотя не была уверена, что это принесет какую-нибудь пользу.

Вначале она испытывала чувство неловкости и зажатости. Ей казалось, что Джонни догадывается, почему она так упорно избегает встреч с ним и исчезает всякий раз, как только он появляется. Однако последовав совету матери, она убедилась, что у него нет на этот счет ни малейшего представления.

Мама оказалась права. Беспокоиться было действительно не о чем. Она убегала от собственной тени.

Дорис почувствовала, как на ресницах у нее трепещут теплые слезы. С удивлением она приложила руки к глазам. Это на самом деле слезы? Но к чему они? Ведь бояться больше нечего, и нет нужды бегать от него. Какая у меня хорошая и умная мама! Сколько же нужно испытать, чтобы вот так понимать жизнь? Когда же я стану такой?

Видимо, никогда. Но сейчас это и не важно. Впервые за все то долгое время, как приехал Джонни, она погрузилась в нормальный, глубокий, спокойный и лишенный тяжких видений сон.

Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, Марк чувствовал усталость. Интересно, спят ли родители? Отцу, конечно, не понравится, что он так долго где-то пропадает. Но какого черта? Молодость бывает только раз. Ах, что за ночь, какая ночь!

От этой мысли в нем вновь заиграла кровь. Ощущение страха пришло неожиданно. А если девушка чем-нибудь больна? Он слышал от многих своих приятелей рассказы о том, как легко подцепить триппер. Ну нет, уж только не от этой. Она такая чистенькая. Сказала, что он у нее первый. Чувство страха улетучилось так же быстро, как и пришло.

Он вошел в свою комнату и в темноте быстро разделся. Надев пижаму, вынул из своего тайничка маленький тюбик, не зажигая света проследовал с ним в ванную комнату. Все-таки не стоит рисковать. Никогда не мешает принять профилактические меры.

Джонни посмотрел на Далси. Ее головка уютно устроилась на его плече. Запах волос приятно щекотал ноздри.

— Далси, ты не спишь? — в его голосе прозвучал оттенок ленивой удовлетворенности.

Она как кошка извернулась под его рукой и промурлыкала:

— Угу.

Он улыбнулся в темноте.

— Мэриен Эндрюс пыталась предупредить меня насчет тебя.

От этих слов Далси прямо-таки подскочила на кровати, мгновенно проснувшись. В темноте она вглядывалась в его лицо, стараясь определить, о чем он думает.

— Предупредить? — в ее голосе звучал страх. — О чем?

— Пустое. Не заслуживает беспокойства, — отозвался Джонни. Приподнявшись, он вновь положил ее голову себе на плечо. — Она сказала, что многие тебе завидуют, и поэтому мне не следует верить их рассказам.

Сдержанный вздох облегчения вырвался из груди Далси, она сразу расслабилась.

— Это очень трогательно, но я что-то не представляю, кто бы стал на меня наговаривать.

Джонни с открытыми глазами смотрел в темноту. Самодовольная улыбка этакого умудренного жизнью Чайльд Гарольда блуждала по его лицу. Далси так молода и не представляет себе, какими подлыми и низкими могут оказаться люди в этом городе; как хорошо для них обоих, что хоть он человек опытный и проницательный.

— Ты ведь знаешь, — мягко произнес Джонни, — людям нравится судачить о других.

— Угу, — Далси вновь погружалась в сон, — нравится судачить, — автоматически повторила она.

Солнце уже начало подниматься над горизонтом, а свет в комнате Мэриен Эндрюс все еще продолжал гореть. Она сидела перед пишущей машинкой, в пепельнице, посреди горы окурков, дымилась сигарета.

С кроткой улыбкой Мэриен вспоминала свое знакомство с молодым доктором. Несколько недель назад она поранила палец, началось нагноение, и она отправилась к своему лечащему врачу, доктору Ганнету. Его на месте не оказалось, и, к своему собственному удивлению, Мэриен позволила прооперировать палец этому молодому человеку. На вопрос, где доктор Ганнет, он ответил, что в отпуске и что отпуск ему просто необходим. Молодой человек собирался заменять доктора Ганнета до его возвращения.

Так они познакомились.

— А у вас есть практика? — вопросы Мэриен сыпались как из рога изобилия.

Молодой человек покачал головой. Оказалось, что он еще только подыскивает себе место, где бы мог обосноваться. На вопрос, почему бы ему не остаться здесь, он также ответил отрицательно.

— Я не очень люблю людей, — признался он. — Слишком много среди них ипохондриков и слишком мало по-настоящему больных.

После первой встречи Мэриен мучила его визитами еще несколько раз — под предлогом перевязок больного пальца и без всяких предлогов. Он всегда был вежлив, предупредителен и ни разу не дал ей понять, что ей, собственно, врач уже больше не нужен.

Однажды в шутку Мэриен сказала, что она такой же ипохондрик, как и все остальные. Он посмотрел на нее, и в серых его глазах неожиданно появилась усмешка.

— Нет, — ответил он, — не думаю.

Она начала расспрашивать его, причем с каждым новым вопросом чувствовала себя все большей дурой.

— Вы не ипохондрик, — наконец прервал ее молодой врач, и его глаза потемнели. — Мы просто влюблены друг в друга.

— Но это же смехотворно! — воскликнула Мэриен.

— Разве? — спросил он, беря ее за руку. — Вы очень сильная женщина, Мэриен, и поэтому, вероятно, думаете, что не можете влюбиться.

— Не в этом дело…

Он снова рассмеялся и отпустил ее руку.

— Хорошо, тогда сами расскажите, в чем дело. Вы просто не хотите признаться, потому что на меня ваша сила не распространяется.

Тогда, придя домой, она долго размышляла над этими словами.

Мэриен взяла сигарету и задумалась. Возможно, он и прав, возможно, они действительно влюблены друг в друга. В одном он только ошибается. Если они поженятся, он поймет, что ее сил всегда будет достаточно, чтобы помочь ему.

Она улыбнулась, бросила взгляд на заправленный в машинку лист бумаги и уверенно, быстро принялась печатать. Она не смотрела ни на клавиши, ни на страницу, на которой ее порхающие пальчики выстукивали слова:

ПИСЬМА МЭРИЕН ЭНДРЮС ИЗ ГОЛЛИВУДА

Суббота, 22 августа 1925 г.

Дорогой читатель!

Вчера вечером я была на приеме, устроенном Питером Кесслером в честь Уоррена Крэйга. Это был чудесный вечер, который я никогда не забуду. Практически все звезды кино собрались в доме у мистера Кесслера…

5

Лицо Кэрри Ражена выражало крайнюю степень озабоченности, когда он с кипой бумаг под мышкой устало вошел в кабинет Джонни. Он остановился напротив Джонни и положил бумаги на стол. В голосе его также чувствовались усталость и разочарование.

— Полюбуйся, Джонни. Еще сто двадцать только в утренней почте.

— Очередные отказы? — Джонни поднял на Ражена глаза. Тот кивнул.

— Ты только посмотри. Там есть несколько наших самых надежных и выгодных заказчиков.

— Сядь, Кэрри. У тебя утомленный вид.

Ражен плюхнулся в кресло.

— Я измучен, — согласился он. — Сегодня все утро просидел на телефоне, разговаривал с каждым из этих типов, и каждый раз получал один и тот же ответ: «Вылезайте из каменного века. Когда вы наконец начнете делать звуковые фильмы?» Звук сейчас — основной товар.

Джонни не ответил. Он достал один из контрактов и взглянул на него. На титульном листе красовалась резолюция, наложенная жирным красным карандашом: «Отклонено. 10 сентября 1929 года». Под резолюцией стояла подпись и фамилия прокатчика. Джонни вспомнил это имя — один из старейших клиентов «Магнум пикчерз».

— С ним ты тоже говорил? — спросил Джонни, протягивая Кэрри контракт.

— Да, — вздохнул тот. — Он ответил так же, как и все. Дескать, очень сожалею, но…

Джонни пролистал еще несколько контрактов. Многие имена были ему известны. Наткнувшись в очередной раз на знакомое имя, он спросил:

— А что сказал Морис?

Ражен прикрыл глаза.

— Он был значительно вежливее других, но результат все равно тот же.

— Морис первым прокрутил «Бандита» в девятьсот двенадцатом, — с горечью заметил Джонни.

Ражен разлепил веки и посмотрел на Джонни.

— Знаю, — ответил он. — Я даже напомнил ему об этом, но он сказал: «Что ты хочешь, чтоб я сделал? Зрители желают смотреть звуковые фильмы, и всякий раз, когда я заказываю немой, зрительный зал пустеет, как будто я вывесил на дверях табличку «Осторожно, карантин». — Ражен зло рассмеялся, наклонился к Джонни и решительным голосом заявил: — Послушай, Джонни, ты должен поговорить с Питером и убедить его. Иначе я не поставлю и двух центов на то, что мы не прогорим в будущем году!

Джонни сочувственно вздохнул. Ражен имел полное право вести себя подобным образом. Он уже давно работал в «Магнум пикчерз» директором по сбыту и до начала этого года имел прекрасные показатели. А сейчас, как бы он ни крутился, результат все равно будет один. В сложившейся ситуации он бессилен.

Эх, если бы Питер его послушал на том приеме два года назад! Разговор зашел о звуковом кино, но Питер, рассмеявшись, не воспринял его всерьез. «Это пустая затея», — сказал он тогда. А когда Уорнер в том же году сделал «Певца из джаза», где было всего несколько реплик на весь фильм, но все-таки Джолсон пел и говорил, Питер скептически бросил: «Это новшество долго не продержится». Как он оказался неправ! А фильм «Мамочка!» своим звуковым оформлением вывернул весь кинобизнес наизнанку.

Одна за другой стали выходить картины, где пели и говорили. Было выпущено несколько исключительно «разговорных» фильмов, но Питер все равно стоял на своем. Месяц назад компания «XX век — Фокс» опубликовала в коммерческих и в некоторых обычных ежедневных газетах сообщения с аршинными заголовками, что отныне она прекращает снимать немые фильмы и переходит к созданию исключительно звуковых лент. На следующий день с подобным заявлением выступил Борден, за ним последовали другие. Вот тогда-то и начались основные неприятности.

К концу прошлой недели они получили уже свыше сорока расторгнутых контрактов, на этой — более ста, и вот вышли на уровень ста в день. Джонни быстро прикинул в уме, что при нынешних темпах, если ничто не изменится, в будущем году, как верно заметил Ражен, они прогорят.

— Хорошо, Кэрри, — произнес Джонни после долгого молчания. — Я еще раз поговорю с ним, но не уверен, что это даст результат. Ты знаешь Питера — если ему что-то втемяшится в голову…

Он многозначительно оборвал последнюю фразу.

Ражен поднялся и мрачно заявил:

— Я знаю его, и поэтому можешь ему передать, что если он не переменит своего решения, я начну искать себе другую работу. В следующем году здесь уже нечего будет делать.

— Ты действительно так думаешь?

— Да. Я не собираюсь дурачить самого себя. Пусть этим занимается Питер. — Он направился к выходу. У дверей остановился и добавил: — Пойду посмотрю, что там принесли со второй почтой. Если понадоблюсь, я у себя.

Джонни кивнул. Дверь захлопнулась. Он начал быстро перебирать лежащие на столе бумаги, но тут же бросил это занятие. Тревожное чувство овладело им, и чем больше он думал о происходящем, тем сильнее становилось ощущение страха перед будущим.

Если бы проблема заключалась только в том, чтобы переубедить Питера! Заставить его изменить решение — это полдела. Вся беда в том, что нет свободных средств на переоборудование системы кинопроизводства. Промежуток между производством картины и выходом ее на экран почти шесть месяцев, иногда и больше. Этому есть несколько причин. После завершения съемок три месяца уходит на монтаж и титры. Затем необходимо позаботиться о рекламе, в соответствии с расчетом сделать копии и выслать их предполагаемым заказчикам как в самой Америке, так и в других странах. К решению этих вопросов примешивается и проблема цензуры.

В каждом штате и в каждой стране свои правила и цензурные ограничения. Из-за этих ограничений копии очень часто возвращают, приходится заниматься перемонтажом, в результате которого некоторые эпизоды иногда выпадают. Словом, требуется преодолеть сложный и долгий путь со множеством препятствий и крутых поворотов, прежде чем фильм появится на экране.

Чтобы избежать финансовых потерь, кинопромышленники стали придерживать фильмы. «Магнум пикчерз» не была исключением и тоже имела свою «заначку» — шестнадцать готовых к прокату фильмов в упаковочных ящиках. Пять картин находились на студии в стадии производства.

Губы Джонни непроизвольно сжались, когда он подумал об этих фильмах. В любой другой ситуации он только бы радовался наличию резерва, обеспечивающему прокат в течение следующих шести месяцев. Но только не сейчас — ведь все эти картины были немые.

Он взял карандаш и на листе бумаги начал делать подсчеты. Четыре фильма по миллиону долларов каждый, шесть фильмов по пятьсот тысяч, еще одиннадцать фильмов по восемьдесят тысяч. Общая сумма приблизилась к семи миллионам восьмистам восьмидесяти тысячам. Это если не считать короткометражек, вестернов и серийных фильмов. И вся эта уйма денег вгрохана в немые картины, которые, если судить по вкусам публики, не стоят даже входной платы в кинотеатр. На восемь миллионов долларов изматывающей работы, и все — псу под хвост. Если эти фильмы не озвучить, они пойдут в утиль.

Джонни взялся за телефон.

— Соедини меня с Фрэдом Коллинзом, Джейн, — сказал он.

Ожидая ответа, Джонни бессмысленно водил карандашом по бумаге.

— Привет, Джонни, — наконец раздался в трубке голос Фрэда, и Джонни поспешно отнес трубку чуть дальше от уха.

Фрэд Коллинз занимал в компании должность казначея и ревизора. Это был крупный и неимоверно громогласный мужчина. Когда он с кем-то беседовал, его можно было услышать за полмили. Исключение составлял Питер — в разговоре с ним Коллинз становился тихим и кротким, как ягненок.

— Фрэд, каков наш банковский счет на вчерашний день?

— Девятьсот тысяч сорок два доллара и тридцать шесть центов, — прогрохотало в трубке.

— Что-то маловато, тебе не кажется?

— Да, — согласился Фрэд, и Джонни содрогнулся от мощи его голоса, — но нам переводят полтора миллиона из Независимого банка.

— Таким образом, наш заем составит около шести миллионов, не так ли?

— Совершенно верно. Это максимум того, что мы могли получить взаймы по соглашению с банком. Дальнейшие займы исключены до тех пор, пока мы не сократим долг до трех миллионов.

— Хорошо. — Джонни поблагодарил Фрэда и повесил трубку.

В ушах, несмотря на предосторожности, еще гудело от громовых раскатов голоса Фрэда. Что только дернуло Питера нанять эту иерихонскую трубу на место казначея? Джонни улыбнулся. С Коллинзом все в порядке — он знает свое дело. Как только он подумал о деле, улыбка соскользнула с его лица. Он снова погрузился в размышления. Некоторое время сидел молча, потом опять взялся за телефон.

— Эда Келли, — потребовал он.

Через пару секунд спокойный голос ответил:

— Слушаю, мистер Эдж.

— Сколько у нас утвержденных контрактов по программе 29/30 на вчерашний день, Эд?

— Минуточку, мистер Эдж, сейчас проверю. Можно вам перезвонить?

— Не надо, я подожду, — ответил Джонни и услышал, как на том конце провода положили на стол трубку. Келли возглавлял договорный отдел. Именно он занимался учетом, регистрацией и рассылкой программ в соответствии с заключенными контрактами по сбыту. В кинопромышленности считалось нормой продавать программу фильмов на год вперед, еще до того, как некоторые фильмы были окончательно готовы; порой даже сценарии не были доведены до точки.

Это делалось следующим образом: в список вносилось максимально возможное количество имеющихся в наличии и прогнозируемых к моменту оформления контрактов картин, причем программа предусматривала также и классификацию фильмов: «специальные», «производственные», «пропагандистские», «вестерны», «сериалы», «короткометражные». Цена, которую выплачивали прокатчики за каждую картину, очень часто зависела от классификационной категории. Отдел, возглавляемый Келли, как раз и занимался статистическим обобщением данных, исходя из заключаемых контрактов. Это позволяло «Магнум пикчерз» рассчитывать примерную величину дохода от каждой программы на год вперед.

— Алло, — снова раздался в трубке голос Келли.

— Слушаю, Эд.

— На вчерашний вечер у меня зарегистрировано восемь тысяч сто двенадцать контрактов, — сухо отрапортовал Келли. — Я знаю, что мистер Ражен получил сегодня утром дополнительные уведомления о расторжении контрактов. Названные мною данные не учитывают их количество.

— Понятно, Эд. Благодарю.

— Всегда к вашим услугам, мистер Эдж.

Джонни положил трубку и снова углубился в подсчеты. Затем откинулся в кресле, внимательно изучая испещренный цифрами листок. Перспективы были безрадостные. Они потеряли почти тысячу контрактов на демонстрацию фильмов в прошлом месяце, а каждый контракт — это пятьдесят долларов в неделю. Потери от расторжения контрактов в будущем году должны составить сумму свыше двух с половиной миллионов долларов.

Джонни вместе с креслом развернулся к окну. Стояла прекрасная погода, но он не замечал сияния дня, он продолжал считать. Если темпы расторжения контрактов не снизятся, им придется останавливать производство. Денег не хватит даже на накладные расходы, не говоря уже о создании новых фильмов. Он достал платок и вытер вспотевший лоб. Никто не может предвидеть, что произойдет через несколько месяцев, но одно Джонни знал твердо: захочет того Питер или нет, но они должны переключиться на производство звуковых фильмов.

Где взять необходимые для этого деньги? Банки больше не дадут. Картины, лежащие на полке, ожидаемого дохода тоже не принесут. Мелькнула мысль: нет ли у Питера достаточной суммы личных сбережений? Навряд ли, решил Джонни.

Итак, выход может быть только один. Они должны начать производство звуковых фильмов, даже не имея на это средств. И на вопрос, как это сделать, найти ответ обязан именно он, Джонни.

6

Он достал из шкафа пальто и шляпу, вышел в приемную и, остановившись напротив Джейн, объявил:

— Я иду обедать.

Она взглянула на него с удивлением: не рано ли он собрался. Обычно он уходил около часа, а сейчас всего двенадцать тридцать. Посмотрев на настольный календарь, Джейн напомнила:

— Не забудь, что в два часа у тебя свидание с Рокко.

— Как тут с тобой, напоминальщицей, забудешь, — улыбнулся Джонни.

— Пусть трудится и хорошо зарабатывает, ведь он мой муж, — сказала Джейн с каким-то особенным чувством гордости, свидетельствующем о близости и взаимопонимании, существующих между ней и Рокко. Джонни на секунду даже стало завидно. Ни Далси, ни он никогда не испытывали подобного. Он считал, что виной этому их длительная разлука. Если бы они могли больше времени проводить вместе, то, может быть, и чувства их были бы другими.

Джонни тихонько вздохнул. А вдруг в один прекрасный день и у них все будет так же, как у Рокко с Джейн?

— Что мне с собою сделать? — спросил он, улыбаясь. — Просто постричься?

— Только попробуй! — ответила Джейн. — Я сразу же уволюсь. Чтобы Рокко хорошо заработал, тебе необходимо пройти полную обработку. Не забывай, что у него ставка от сорока дошестидесяти.

Джонни в притворном ужасе поднял руки.

— Хорошо, хорошо. У меня нет времени искать новую секретаршу. Но это шантаж.

Джейн помогла ему надеть пальто.

— Нет, это часть тех денег, которые ты должен платить за мою службу, — возразила она, смеясь.

— Сдаюсь, — в тон ей шутливо ответил Джонни и вдруг зашелся кашлем. На глазах выступили слезы.

— Будь осторожен, — растревожилась Джейн, — не расстегивай пальто. Ты все еще простужен.

Джонни чувствовал боль в груди. Неожиданно его бросило в жар, пот заструился между лопаток.

— Это все проклятые сигареты, — задыхаясь, выдавил он. Улыбнуться ему на этот раз уже не удалось.

— В любом случае будь осторожен и береги себя.

Джонни кивнул и вышел.

На улице подмораживало, но солнце светило ярко, и Джон-ни с удовольствием подставил лицо под его все еще теплые лучи. Он ослабил пояс пальто и закурил. От дыма запершило в горле, снова начался кашель.

— Дьявол! — проворчал Джонни и свернул к отелю. Купив в вестибюле газету, он прошел в ресторан. Метрдотель появился как из-под земли.

— Вы один, мистер Эдж? — спросил он, поклонившись.

Джонни кивнул.

— Я бы хотел, чтобы меня не беспокоили, — попросил он.

Метрдотель проводил его к столику в дальнем углу огромного зала. Джонни сел. Не будучи особенно голодным, заказ сделал скромный. Огляделся. Слава Богу, знакомых не видно. Для этого он и ушел из офиса пораньше. Ему хотелось побыть одному, спокойно подумать. Время он выбрал удачно — завсегдатаи приходили позже.

Джонни развернул газету и нашел страницу с новостями кино. Его взгляд упал на колонку Мэриен Эндрюс «Письма из Голливуда». Внимание привлек первый абзац:

«Уоррен Крэйг расторгает брак. Услышав эту новость, я обратилась к Синтии Крэйг с вопросом, правда ли это. «Да, — ответила она, — это правда. Уоррен и я пришли к полюбовному согласию расторгнуть брак. Он постоянно работает в Голливуде, я — в Нью-Йорке, поэтому мы решили, что это лучший выход для нас обоих». Я очень расстроилась этим обстоятельством, потому что была знакома с Уорреном и Синтией с момента их приезда в Голливуд несколько лет тому назад. Они были прекрасной парой. Мне бы хотелось надеяться, что они переменят свое решение, но, боюсь, этого не случится. Дело зашло слишком далеко, и, кроме того, мне приходилось слышать, что Крэйг проявляет интерес к другой молодой леди, тоже известной кинозвезде, чья репутация разлучницы и сердцеедки уже стала предметом разговоров в Голливуде. Очень жаль, очень жаль».

Джонни прочитал колонку до конца, но больше ничего интересного не обнаружил. Перевернув страницу, он подумал, что, по крайней мере, у них с Далси не так все плохо. У них есть взаимопонимание, а то, что они постоянно в разлуке, не очень отражается на их отношениях. Конечно, это не те отношения, что у Рока с Джейн, но со временем и у них будет такая же любовь.

Следующая страница была заполнена фотографиями голливудских звезд. Его внимание привлек большой снимок, помещенный в центре. На нем были запечатлены Далси и Уоррен, сидящие за столом рука об руку и улыбающиеся друг другу. Джонни прочитал подпись:

«Далси Уоррен и Уоррен Крэйг, звезды нового фильма компании «Магнум пикчерз» «День скорби» на приеме у Джона Гилберта. Мисс Далси Уоррен замужем за вице-президентом «Магнум пикчерз» Джонни Эджем, мистер Уоррен Крэйг недавно объявил о своем предстоящем разводе с Синтией Райт, известной театральной актрисой. Д. Уоррен и У. Крэйг — двоюродные брат и сестра».

Глядя на этот снимок, Джонни улыбнулся. Далси писала ему, что отдел рекламы рекомендовал им появляться на приемах в обществе друг друга. Это, сказали ей, хорошая реклама их фильма. Джонни не мог с этим не согласиться.

Он скомкал газету и посмотрел на тарелку с супом, которую за секунду до этого поставил перед ним официант. Суп был горячим и ароматным, именно таким, как любил Джонни. Но сегодня к супу он едва притронулся. Он никак не мог отвлечься от проблем, которые не давали ему покоя все утро. Мозг его лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. Он был уверен, что, выслушав его аргументы, Питер не будет возражать против перехода на звуковое кино. Но откуда взять деньги? Был, конечно, шанс получить их, обратившись к дельцам с Уолл-стрит, но Джонни знал точно, что Питер никогда этого не сделает.

Положив нож и вилку, он подозвал официанта и попросил счет. Есть он не мог.

Подбежал метрдотель.

— Мсье не удовлетворен нашей кухней? — спросил он, глядя на почти нетронутые тарелки.

— Нет, дело не в этом. Я не голоден.

Он оплатил счет и вышел в вестибюль. Взглянул на часы: половина второго. Может быть, Рок не занят и примет его чуть пораньше?

Джонни вошел в парикмахерский салон. Гардеробщик принял у него пальто, и он направился к креслу, за которым работал Рокко.

— Ты что-то рано, — улыбнулся Рокко.

Джонни кивнул.

— Подумал, вдруг ты свободен, ну, и решил рискнуть.

Он сел в кресло.

— У меня времени только на то, чтобы побриться.

Рокко поднял спинку кресла, взял помазок.

— Как твои дела, Джонни?

— Нормально.

— Джейн говорила, что на тебя вылили ушат холодной воды.

— Я уже успел вытереться, — не вдаваясь в подробности, ответил Джонни.

Пока Рокко работал, они молчали. Когда он закончил, Джонни встал с кресла и начал завязывать перед зеркалом галстук.

Рокко наблюдал за ним.

— У тебя усталый вид, — сказал он.

— Я много работал, Рок, — объяснил Джонни, поворачиваясь к другу. — Зато ты выглядишь молодцом.

Рокко улыбнулся.

— Вполне естественно. Я получил все, что хотел.

Повернувшись к зеркалу, Джонни вновь занялся галстуком.

— Хотелось бы и мне вот так когда-нибудь сказать.

На лице Рокко отразилось сочувствие.

— Знаешь, кто сегодня заходил? — спросил он, стараясь отвлечь Джонни от неприятных мыслей.

Джонни приглаживал галстук. Наконец, оставшись довольным узлом, обронил:

— Кто?

— Борден, — улыбнулся Рок. — Представляешь, как он удивился, увидев меня здесь?

— Готов держать пари, что удивился. И что же он сказал?

— Ничего особенного. Но выглядел он хорошо. Сказал, что они планируют расширить сеть кинотеатров.

Раскрыв рот от изумления, Джонни уставился на Рокко. Затем лицо его озарилось улыбкой. Какого же дурака он свалял, забыв, что в прошлом году Борден предлагал купить их кинотеатры. Тогда Питер отказал ему, но на сегодняшний день — это их единственный шанс. Не в силах скрыть своих чувств, Джонни стиснул Рокко в объятиях.

— Рок, — радостно воскликнул он, — черт побери, ты самый лучший в мире парикмахер, и я люблю тебя.

Схватив пальто и шляпу, он выскочил из салона, забыв оплатить счет. Подошел управляющий.

— Что случилось с этим парнем? — спросил он, указывая на захлопнувшуюся дверь. — Он сумасшедший?

— Совершеннейший псих, — ответил Рокко.

— Наверняка, — отозвалась кассирша. — Ты что, должен ему? Он же не заплатил.

Рокко покачал головой и оплатил счет. Да, Джонни ничуть не изменился — никогда не знаешь, что ему вдруг взбредет в голову.

С сияющим от возбуждения лицом Джонни ворвался в собственную приемную.

— Соедини меня с Вилли Борденом, — бросил он Джейн и, не снимая пальто, прошествовал к себе в кабинет.

Телефон зазвонил буквально через несколько секунд.

— Алло, Вилли?

— Привет, Джонни, — ответил знакомый голос. — Как поживаешь?

— Нормально. Я позвонил, чтобы узнать, ты по-прежнему интересуешься нашими кинотеатрами?

— Да, — мгновенно отреагировал Борден. — А что, Питер переменил свое решение?

— Еще нет, но я думаю, переменит.

— Что у тебя на уме? Объясни, в чем дело.

— Я еду к нему и надеюсь, что смогу уговорить его.

— Ты в это веришь? — с осторожностью спросил Борден.

Ему, конечно, не терпелось заполучить кинотеатры, но в то же время он знал, каким упрямым может быть Питер.

— Мне кажется, у меня получится. — Джонни на секунду задумался и добавил: — Особенно, если у меня будет чек, чтобы помахать у него перед носом.

— Это идет вразрез с правилами, — прокашлялся Борден. — Я не могу выписывать чек на шесть миллионов долларов, не имея уверенности, будет он принят или нет. Что произойдет, если об этом узнают держатели акций? Мне приходится учитывать их мнение, а им это явно не понравится. Я не имею права делать только то, что лично мне хочется.

— Никто об этом не узнает, — настаивал Джонни. — Если Питер скажет «нет», я просто верну тебе этот чек, и каждый останется при своем интересе. Если же он скажет «да», в чем я почти уверен, то ты предстанешь перед своими акционерами в тоге победившего героя. — После небольшой паузы Джонни добавил: — Не забывай, что эти кинозалы стоят сейчас почти восемь миллионов.

Доводы Джонни звучали убедительно, и Борден решился. Если Питер примет предложение, то компания «Борден сиэтэрз» станет крупнейшим владельцем кинотеатров в мире.

— Когда ты выезжаешь? — поинтересовался Борден.

— Не позднее пяти часов, — ответил Джонни.

— Чек у меня в офисе. Позаботься, чтобы за ним кто-нибудь заехал.

— Я все сделаю сам, — закончил разговор Джонни и, повесив трубку, выглянул в приемную. Он так и не разделся.

— Закажи мне билет до Лос-Анджелеса на сегодня, — буркнул он, и дверь снова захлопнулась.

Джейн с удивлением посмотрела на закрывшуюся дверь. Зазвонил телефон.

— Офис мистера Эджа? — это был Рокко. — Что с твоим шефом, малышка? Он вылетел от меня, забыв оплатить счет за услуги.

— Не имею ни малейшего представления. Он только что велел достать ему билеты до Побережья на сегодня. — Вспыхнувшая на столе лампочка прервала их разговор. — Подожди минутку. Это он. Вызывает меня, — сказала Джейн.

Она переключила тумблер связи.

— Слушаю, Джонни.

— Позвони ко мне домой и скажи Крису, чтобы он упаковал мой чемодан и привез его сюда.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Нет.

Откинувшись в кресле, Джонни зажег сигарету. Сегодня пятница, полдень. Если выехать пятичасовым, он будет в Чикаго около четырех утра. Значит, в Лос-Анджелес поезд прибудет в воскресенье часов в одиннадцать вечера.

Джонни снова взялся за трубку, чтобы предупредить Питера, но, передумав, положил ее на место. Пусть его приезд явится неожиданностью — это будет иметь больший психологический эффект.

Следующей была мысль — не позвонить ли Далси? Но он отогнал ее. «Нет, не буду. Сделаю сюрприз и ей», — решил он. Фотография Далси, стоявшая на его столе, радовала душу. Он почти явственно слышал ее ласковый голос, вопрошавший с нежным упреком: «О, Джонни, что случилось? Ты должен был сказать мне, что приезжаешь».

Джонни затянулся и снова закашлялся. С отвращением отбросил сигарету. Самочувствие было омерзительным, но он был уверен, что несколько дней под теплым калифорнийским солнцем приведут его в норму.

7

Джонни выглянул в окно — поезд подходил к Лос-Анджелесу. Дождь и ветер хлестали по стеклам вагона. Джонни ежился от холода — озноб не проходил. Приложив руку ко лбу, он ощутил жар, его лихорадило.

В поезде болезнь с новой силой дала о себе знать. В пересохшем горле нестерпимо саднило, ломило грудь, тупая боль разливалась по всему телу. Джонни достал из коробочки две таблетки аспирина и начал медленно и лениво их жевать. Кисловатый лимонный привкус немного приглушил боль в горле.

— Прибываем, мистер Эдж. Вы готовы?

Джонни поднял голову. Он и не заметил, как подошел проводник.

Поднявшись, Джонни застегнул пальто и вслед за проводником направился к выходу. Как только они ступили на платформу, подскочил носильщик. Проводник передал ему чемодан Джонни.

— Надеюсь, поездка была приятной, — сказал проводник.

— Отличной, Джордж, — отозвался Джонни, протягивая ему доллар.

— Спасибо, мистер Эдж.

— Такси, мистер? — спросил носильщик.

— Да.

Посмотрев на часы, Джонни направился к стоянке. Было уже начало одиннадцатого. Он решил сначала заехать к Питеру, а уж потом домой. Дождь лил не переставая. Джонни весь вымок, пока стоял перед входом в особняк Питера и жал на кнопку звонка. Было уже около полуночи, дом полностью погрузился во мрак. Наконец, в окне первого этажа мелькнул свет. В узкой щели приоткрывшейся двери показалась голова мажордома.

— Это я, Макс, — проворчал Джонни, — открывай скорей, иначе меня затопит.

Дверь распахнулась, Макс взял у Джонни чемодан.

— Мистер Эдж! — воскликнул он с удивлением. — Мы вас не ждали!

— Я приехал без предупреждения, — ответил Джонни, заходя в освещенную прихожую и снимая пальто. — Мистер Кесслер дома?

— Он уже отдыхает, сэр.

— Разбудите его, — приказал Джонни. — Мне необходимо с ним поговорить. Я буду ждать его в библиотеке.

С этими словами он прошел в библиотеку и включил свет. В камине еще тлели угли. Джонни подбросил дров. Огонь начал вновь разгораться. Осмотревшись и увидев на столике для коктейлей графин, Джонни налил себе выпить. В библиотеку вошел Питер. За его спиной стояла Эстер. С выражением недоумения, граничившего с испугом, Питер смотрел на Джонни, стоящего у камина со стаканом в руке.

— Как ты здесь очутился? — удивленно спросил Питер, подходя к другу. — Я не поверил Максу, когда он доложил, что ты здесь.

Джонни сделал последний глоток. Жгучее тепло обволокло горло, он закашлялся.

— Я приехал сюда, чтобы выяснить, смогу ли я вложить хоть немного здравого смысла в твою упрямую голову.

Питер опустился в кресло и с видимым облегчением спросил:

— И это все? Я уж думал, случилось какое-то несчастье.

— Несчастье может случиться в любую минуту, если ты не прислушаешься к голосу разума и не изменишь своего решения.

— Бизнес? — поднял глаза Питер.

— Да.

— Тогда это может подождать до завтра, — Питер поднялся. — Прежде всего тебе нужно переодеться и выпить чего-нибудь горячего. Ты промок до нитки.

— Это дело не может ждать, — возразил Джонни и вновь зашелся в кашле. Непроизвольно он поднес руку ко лбу — ко всему прочему его начала мучить пульсирующая головная боль.

Питер взглянул на жену.

— Мамуля, принеси ему чего-нибудь горячего.

Эстер молча вышла. Джонни подавил кашель и протестующе поднял руку.

— В этом нет необходимости. Как только мы решим вопрос, я сразу же отправлюсь домой.

— Далси ждет тебя? — Питер как-то странно посмотрел на друга.

Джонни покачал головой.

— Нет, я подумал, что забавно было бы посмотреть, как она удивится.

Питер подошел к окну.

— В такую ночь, — сказал он, вглядываясь в темноту, — тебе не следует никуда идти. Оставайся здесь, увидишь ее завтра.

— Не могу, — возразил Джонни, — к тому же ливень почти прекратился.

Появилась Эстер. Она поставила кофейник на столик, налила в чашку кофе и протянула ее Джонни.

— Вот, выпей это. Тебе станет легче.

— Спасибо. — Джонни отхлебнул кофе.

— Ты плохо выглядишь, — с беспокойством сказала Эстер.

— Я немного простудился, но это ерунда.

Питер подошел к жене, и они расположились напротив Джонни. В комнате было прохладно, несмотря на горящий в камине огонь. Закутавшись в шаль, Эстер с удовлетворением подумала, как правильно она сделала, что заставила Питера надеть махровый халат. Услышав, что приехал Джонни, он хотел бежать вниз прямо в пижаме.

— Ну, — начал Питер, — что за срочное дело заставило тебя принестись сюда среди ночи?

Джонни выдержал паузу, поставил чашку и ровным голосом ответил:

— Нам нужно начинать производство звуковых фильмов.

— Мне казалось, что этот вопрос уже решен. — Питер вскочил и с гневом в голосе упрямо повторил: — Я уже говорил, что это новшество долго не протянет. Ничего другого к этому добавить не могу.

— Мы потеряли тысячу контрактов только в прошлом месяце. Сейчас они расторгаются со скоростью сотни в день. И все по одной причине — нет звука. Ражен собирается увольняться и искать новую работу. Через три месяца ему будет у нас нечего делать. Наш бизнес вылетит в трубу.

— Ерунда, эта мода скоро пройдет, — возбужденно заговорил Питер, размахивая руками. — Что он от меня хочет? Выбросить уже готовые фильмы? В этих картинах все наши деньги.

— Мы никогда не вернем вложенные в них деньги, если прокатчики не будут их крутить, — резонно возразил Джонни.

Питер внимательно посмотрел на друга. Впервые за весь разговор в его взгляде проскользнула тень сомнения.

— Ты действительно думаешь, что они не будут показывать наши фильмы? — неуверенно спросил он.

— Уверен, что не будут. — Голос Джонни не оставлял никакой надежды.

Питер бессильно поник в кресле. Лицо его посерело и заострилось.

— Тогда я разорен, — прошептал он надтреснутым голосом и потянулся рукой к Эстер. Рука его была холодна как лед.

— Этого не произойдет, если мы немедленно запустим в производство несколько звуковых лент.

Питер беспомощно отмахнулся.

— Как мы сможем это сделать? — простонал он. — Все деньги вложены в нашу программу.

— Ты можешь обратиться за помощью на Уолл-стрит, как это сделал Борден, — предложил Джонни. Он ненавидел себя за эти слова, но сказать их был вынужден — ему как-то надо было расшевелить Питера.

Питер покачал головой.

— Поздно. Мы должны Сантосу шесть миллионов, а в соглашении оговорено, что дальнейший заем невозможен до тех пор, пока мы не снизим сумму долга до трех миллионов, — с отчаянием произнес он.

Джонни достал из кармана конверт, взглянул на него, затем театральным жестом протянул Питеру.

— Может быть, это решит наши проблемы?

Питер вопросительно посмотрел на него, взял конверт и, открывая, по неосторожности выронил чек на пол. Поднял его, рассмотрел, затем вновь обратил взгляд на Джонни.

— Скажи на милость, с чего это вдруг Борден хочет дать мне шесть миллионов долларов? — с мрачным видом спросил он.

— За наши кинотеатры, — медленно проговорил Джонни, следя за выражением лица Питера.

Питер еще раз посмотрел на чек, затем на Джонни. Помолчал.

— Но они стоят почти восемь миллионов, — попытался возразить он.

Джонни видел, как цепко держали этот клочок бумаги пальцы Питера. Он с трудом подавил улыбку. Если бы Питер хотел отказаться, он бы просто швырнул на пол этот чек.

— Знаю, — вкрадчиво заговорил Джонни, — но мы сейчас не в таком положении, чтобы торговаться. Нищие не выбирают. Мы либо берем чек и расстаемся с кинотеатрами, либо теряем все и вылетаем в трубу.

В глазах Питера блеснули слезы. Он растерянно посмотрел на Эстер. Джонни перехватил этот взгляд, что-то оборвалось у него внутри. Он встал, подошел к другу, сочувственно положил руку ему на плечо и тихо проговорил:

— Как знать, Питер, как знать. Что Бог ни делает, все к лучшему. Когда встанем на ноги, постараемся выкупить наши кинотеатры. А может, случится так, что мы окажемся умнее, чем сейчас думаем. Джордж Паппас считает, что в ближайшее время ожидается падение цен на кинотеатры, возможно, мы даже выиграем от этой сделки.

Питер похлопал Джонни по руке.

— Да, возможно. — Он медленно поднялся. — Иного выхода у нас все равно нет.

— Совершенно верно. Иного выхода нет, — ответил Джонни, глядя Питеру прямо в глаза.

Питер отвел взгляд, начал изучать узор на ковре.

— Мне следовало бы подумать об этом раньше, — негромко проговорил он. — Я, наверное, становлюсь стар. — Помолчав, он поднял голову, добавил: — Мне нужно уйти, оставить дело таким молодым парням, как ты.

— Глупость! — взорвался Джонни. — С тобой все в порядке. Никто из нас не застрахован от ошибок. А у тебя, насколько я знаю, их было меньше, чем у кого-либо другого в нашем бизнесе!

Питер улыбнулся. Отчаяние в его душе сменялось надеждой.

— Ты в самом деле думаешь то, что говоришь? — спросил он, и глаза его снова заблестели.

— Конечно. В противном случае я бы молчал.

Эстер с благодарностью смотрела на Джонни. Он всегда был хорошим парнем, он знал, что такое быть благородным.

С делами было покончено, и Джонни настоял на том, что поедет домой; Питер распорядился подать из гаража машину. Он молча смотрел, как Джонни, садясь в автомобиль, машет ему рукой. Шофер включил зажигание, машина тронулась. От Питера не укрылось, что Джонни, опускаясь на подушки сиденья, опять закашлялся.

Закрыв за собой входную дверь, он в задумчивости вернулся в библиотеку. Как глупо было с его стороны не предвидеть того, что звуковое кино явится неизбежным следствием развития кинобизнеса! Если бы не столь неожиданный приезд Джонни, он потерял бы все. В их бизнесе человек, способный, подобно Джонни, заботиться не только о себе — большая редкость.

Вдруг Питер замер от неожиданной мысли — он вспомнил слова Джонни о том, что Далси не знает о его приезде. Неприятный холодок пробежал по телу. Питер испугался — он слишком хорошо знал Далси, поэтому у него не было уверенности, что Джонни не застанет кого-нибудь у себя дома. Он подошел к телефону и продиктовал телефонистке номер Далси. Нельзя допустить, чтобы на Джонни свалилась беда. Ему наплевать, что будет с ней, но Джонни не должен страдать.

Минут пять Питер стоял и слушал гудки — никто не отвечал. Наконец он не выдержал, повесил трубку и поднялся к себе в спальню. Предчувствие беды овладело им. Должно было случиться что-то страшное. Он был в этом уверен.

Питер остановился у аппарата в холле верхнего этажа и снова вызвал номер Далси. Опять молчание. Может быть, его волнения напрасны? Может, она крепко спит и не слышит гудков? Он положил трубку.

Эстер еще не спала, когда он вошел в спальню.

— Кому ты звонил?

— Жене Джонни, — выдохнул он, не в силах произнести ее имя. — Мне не хотелось, чтобы она испугалась.

Эстер бросила на него понимающий взгляд.

— Какой стыд, — проговорила она на идише. — Какой стыд.

8

Его разбудил телефонный звонок. Он приподнялся, включил лампу на столике рядом с постелью.

Глаза Далси были открыты. Она внимательно наблюдала за ним.

— Для чего ты зажег свет? — лениво протянула она.

— Телефон звонит, — ответил он, протягивая руку, чтобы взять трубку и передать ее Далси.

— Пусть звонит, — мягко ответила она, отстраняя его руку. — Я никого не жду.

— Но может быть, что-нибудь важное?

— Скорее всего, ошиблись номером, — без тени сомнения ответила Далси.

Однако у Уоррена звонок вызвал беспокойство, слишком уж тревожно прозвучал он в ночной тишине. Он сел в постели, взял со столика сигарету, закурил. Руки слегка дрожали.

Не отрывая головы от подушки, Далси повернула к нему лицо и ехидно спросила:

— Ну, что, волнуешься? Я же вижу.

Он не ответил. Встал с кровати, подошел к окну, выглянул. Дождь не прекращался, слышалось унылое завывание ветра. Уоррен повернулся, взглянул на Далси.

— Ну и погода, — раздраженно проговорил он. — Любого может свести с ума. Льет три дня не переставая.

Далси, чуть приподнявшись, смотрела на него. А он раскис с того дня, когда газеты опубликовали сообщения о его предстоящем разводе, подумала она. Протянув к нему руки, Далси позвала низким, сухим голосом:

— Ложись в кроватку, детка. У мамочки есть чем успокоить твои расшалившиеся нервы.

Крэйг молча глядел на нее. Звонки прекратились.

Далси повернулась к нему, ее золотые волосы рассыпались по плечам.

— Вот видишь, — улыбнулась она, — я же говорила, что это ошибка.

Он медленно подошел к кровати, тяжело, так что скрипнули пружины, сел и погасил в пепельнице сигарету.

— Ничто не может тебя испугать, не правда ли, Далси?

Она весело рассмеялась, неуловимым движением плеч сбросила ночную рубашку.

— А в чем, собственно, беспокойство? — она прижала руки Уоррена к своим грудям. — Мне нечего бояться.

В этот момент снова зазвонил телефон, и Далси почувствовала, как Крэйг нервно дернулся.

— Успокойся, — мягко сказала она, — сейчас они прекратятся.

Уоррен напряженно считал звонки. Она оказалась права — телефон звякнул всего несколько раз.

Далси опять разразилась смехом.

— Ну, убедился? — беспечно спросила она и сняла трубку с рычага. — Больше он не будет нас беспокоить. — Томно потянувшись, она поцеловала Крэйга. — Все вы одинаковы, — шептала она. — Пугаетесь любого шороха. Прямо как дети.

Тепло ее тела растворило тревогу Крэйга, недавнее напряжение уходило, уступая место непреодолимому желанию. Вскоре в ночной тишине слышалось только прерывистое дыхание — его и ее. Он протянул руку к кнопке выключателя, но Далси опередила его. Крэйг посмотрел на нее с удивлением. Груди ее тяжело вздымались и опускались в такт дыханию.

— Оставь свет, — в глазах ее светились хищные огоньки, зрачки потемнели и расширились. — Я хочу, чтобы все было видно.

Их губы встретились. Он с острым наслаждением чувствовал ее легкие укусы, ее ненасытное тело вдавливало его в постель. Он закрыл глаза. Никогда прежде ему не приходилось испытывать ничего подобного. Дикое возбуждение переполняло его, он задыхался и тонул в грохочущем потоке страсти.

На секунду он открыл глаза и встретился с ней взглядом — в зрачках Далси он увидел наслаждение от сознания силы и возможностей собственного тела, а на лице чувствовал ее отрывистое, учащенное дыхание. Он снова прикрыл глаза, полностью отдавшись во власть этого темного, бушующего моря.

Неожиданно он замер. Непонятный звук донесся до его слуха. Он повернул голову и увидел, как дверная ручка повернулась и дверь начала медленно открываться.

Как только машина тронулась, Джонни откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Он очень устал, нестерпимо болела голова, озноб периодически сотрясал тело. Он закурил, и как только дым от первой затяжки проник в легкие, кашель вновь обрушился на него.

Джонни достал платок и вытер вспотевшее лицо. Обернувшись, он бросил последний взгляд на усадьбу Питера. Дождь все шел, он видел, как на поверхности воды в бассейне лопались пузырьки.

Несмотря на отчаянно плохое самочувствие, Джонни был рад, что навестил друга. Выражение благодарности, которое он увидел на лице Питера в конце их разговора, заставило его забыть о мучениях, причиняемых болезнью. Он приспустил стекло и выбросил окурок. Порывшись в кармане, достал упаковку аспирина, вынул две таблетки, положил под язык, в изнеможении закрыл глаза. Его знобило, сильно знобило, он никак не мог унять противную дрожь, сотрясавшую тело.

Машина остановилась, Джонни открыл глаза и увидел, что шофер повернулся и смотрит на него вопросительно.

— Приехали, мистер Эдж.

До Джонни не сразу дошел смысл его слов. Он выглянул в окошко: перед ним было здание отеля, в котором они с Далси жили. В дождливом утреннем мареве пышное сооружение выглядело мрачно и одиноко.

— Не желаете ли, чтобы я донес ваш чемодан, мистер Эдж? — спросил шофер.

Джонни посмотрел на него. Лицо водителя было усталым. Беднягу оторвали от подушки посреди ночи, да еще в такую дрянную погоду.

— Спасибо, нет нужды. Сам справлюсь.

Он взял чемодан, вылез из машины и бегом бросился к подъезду. Мотор позади него заурчал, машина рванула с места. Войдя в вестибюль отеля, он увидел дремавшего за столом портье. Стараясь не разбудить его, Джонни прошел в лифт, нажал кнопку. Кабина поползла вверх.

На этаже он осторожно вставил ключ в замок, тихо повернул. Дверь распахнулась. Он прошел в комнату, поставил чемодан. Толстый ковер глушил звуки его шагов. Дверь в спальню была закрыта, сквозь щель пробивалась полоска света. Джонни улыбнулся — опять, видно, Далси уснула, забыв выключить лампу.

Он бесшумно подошел к двери. Как же хорошо наконец оказаться дома! Выспаться — вот все, что ему нужно, чтобы почувствовать себя человеком. В поезде он почти не спал.

Он нажал на дверную ручку. Дверь начала медленно открываться.

К горлу подступила тошнота. Боясь, что его вырвет здесь же, на пороге, он выскочил из спальни, успел добежать до кухни, бессильно склониться над раковиной. Его выворачивало наизнанку, в глазах стояли горячие слезы. Спазмы рвоты следовали один за другим. Наконец, с трудом распрямившись, он побрел в гостиную.

Пустота переполняла его, сознание отказывалось подчиниться. Глаза закрывались сами, против его воли, как бы желая отгородить его от того, что он только что видел.

Пронзительный голос разорвал тишину. Ему стоило больших усилий разомкнуть веки, было такое ощущение, что к ним подвесили пудовые гири. Совершенно голая, с искаженным злобой лицом перед ним стояла его жена. Далси. Она что-то кричала, и вопли ее сверлили мозг.

Обойдя ее стороной, как вещь, он прошел в комнату, где стоял его чемодан, взял пальто и шляпу. Молча, без всякого выражения на лице, Далси следовала за ним по пятам и все кричала, кричала что-то — он не слышал ни слова, а только звук, один звук, который был невыносим.

Чего она хочет? Он заставил себя сосредоточиться, вслушаться. Когда смысл ее воплей дошел до его сознания, его руки сами собой потянулись к ней, пальцы сомкнулись на ее шее. У него были сильные руки, очень сильные — результат хождения на костылях. Крики прекратились. Вытаращив глаза, она в ужасе смотрела на него. Попыталась что-то сказать, не смогла — горло не повиновалось ей. Вцепившись в его пальцы, она начала биться в истерике.

Не ослабляя хватки, Джонни начал трясти ее, трясти так, что, казалось, позвоночник вот-вот не выдержит и сломается. Хриплое, животное рычание вырывалось из его груди. Далси задыхалась, голова ее бессильно моталась из стороны в сторону.

Вдруг Джонни обернулся — на пороге спальни стоял Уоррен Крэйг, как загипнотизированный наблюдая за их борьбой. Вместо лица — белая маска. Джонни вновь перевел взгляд на Далси. Ему казалось, что он видит ее впервые.

— Что это я… — опомнился он.

Ничего, кроме отвращения, в его голосе не было. Он убрал руки с ее горла, с омерзением посмотрел на них и тыльной стороной ладони ударил ее по лицу. Она упала. Он посмотрел на лежащую на полу Далси, как смотрят на раздавленную лягушку.

— И это моя жена, — сказал он лишенным интонации голосом и повторил несколько раз: — И это моя жена, моя жена…

Она раскрыла глаза и смотрела на него снизу вверх, странная улыбка была на ее устах — смесь торжества и страха. Она притронулась к своему горлу.

— Именно этого я всегда и ожидала… от калеки! — хрипло бросила она. — Ты ведь никогда всерьез не думал, что способен на что-то другое, не так ли?

Несколько секунд он разглядывал ее, затем неловко повернулся и пошел к двери. Аккуратно прикрыл ее за собой и направился по коридору к лифту.

Портье внизу продолжал спать. Джонни прошел мимо него и оказался на улице. Голова сразу же стала мокрой от дождя, он вспомнил, что оставил в номере шляпу и пальто. Подняв воротник пиджака, он побрел по пустынной улице.

Он не помнил, как долго он шел. Небо над горизонтом начало светлеть. Дождь не прекращался, и Джонни промок до нитки. Голова раскалывалась от тупой, ноющей боли, тело почти не повиновалось. Каждый шаг колющим ударом пронзал ноги и грудь.

В мозгу крутились слова Далси, которые она, визжа, бросила ему в лицо. Только сейчас до него дошло, что именно она орала. «Ступай назад к своей Дорис! Эта маленькая сучка до сих пор потеет от страсти при твоем появлении!»

Вот тогда-то он и схватил ее за горло.

Сознание медленно прояснялось, все вставало на свои места. Этого следовало ожидать, он должен был предвидеть это.

Джонни огляделся. Улица показалась ему знакомой: когда-то он уже проходил здесь. Он рванулся и в исступлении побежал. Теперь он все вспомнил. Это улица его мечты. Улица, на которой он догнал ту девушку. На бегу он посмотрел за угол — она должна стоять там, вот мелькнула ее юбка. Это она! Она должна быть там! Внезапно он понял, кто эта девушка.

Он сбежал на обочину и позвал ее. Голос сорвался в пронзительный, отчаянный крик:

— Дорис! Дорис! Подожди меня!

Слабое эхо повторило его слова. Он споткнулся и упал. С трудом поднялся, пробежал еще несколько шагов и снова упал. Сделал попытку встать, но не смог, не хватило сил. Он опустил лицо в лужу. Как хорошо! Дождевая вода приятно холодила кожу. Как сквозь сон до него донесся скрип автомобильных тормозов, и он услышал мужской голос:

— По-моему, кто-то лежит на дороге.

Затем его ухо уловило звук приближающихся шагов и восклицание:

— Это мужчина!

Джонни почувствовал, как чьи-то руки переворачивают его на спину. Зачем? Пусть скорее уезжают, ему так хорошо здесь, в воде.

— Ну и ну! Ведь это мистер Эдж!

«А что в этом странного? — мелькнула ленивая мысль. — Почему тут должен быть кто-то другой?..»

Мысль так и осталась незаконченной. Его подняли и перенесли в автомобиль. Оказавшись на заднем сиденье, он вновь ощутил жуткий холод. Опять начался озноб.

— Что будем делать? — спросил мужчина. — Он выглядит больным.

— Может, он просто пьян? — раздался женский голос. — Ты знаешь, где он живет? Нужно отвезти его домой.

Последнее слово резануло Джонни по нервам, он заставил себя раскрыть глаза.

— Только не домой, — слабо попросил он. Голос перешел в хрип. — У меня нет дома.

Двое на переднем сиденье обернулись и внимательно посмотрели на него. Джонни узнал мужчину, это был Боб Гордон, отвечавший на студии за производство вестернов. Женщину он видел впервые. Возможно, она была женой Гордона.

— Боб, — с трудом выговорил Джонни, так что его едва было слышно, — отвези меня к Дорис Кесслер.

Он закрыл глаза.

9

Питер беспокойно ворочался на кровати. Открыв глаза, взглянул на окно. Начинало светать. Небо было серым; до слуха доносился глухой звук падающих в канаву редких капель дождя.

Он посмотрел на будильник. Шесть часов. С облегчением вздохнул: еще час можно полежать. Всю ночь ему так и не удалось сомкнуть глаз.

Питер устало вытянулся на кровати. Возможно, он зря волновался за Джонни, возможно, все обошлось благополучно. За окном послышался звук мотора. Подъехала машина. Питер сел в постели, насторожился. Кто-то шел к дому. Звуки шагов по гравию были хорошо слышны в комнате. Затем человек поднялся по ступенькам, и все смолкло. Через секунду раздался звонок, прозвучавший в спящем доме как сигнал тревоги.

Питер спрыгнул с кровати, накинул халат, бросился по лестнице вниз, на ходу затягивая пояс. Подошел к двери, распахнул ее. На пороге стоял Боб Гордон. Увидев испуганное лицо шефа, он возбужденно произнес:

— Мистер Кесслер, мистер Эдж у меня в автомобиле. — Питер не мог выговорить ни слова. — Он лежал в луже в двух кварталах от вашего дома, — торопливо объяснил Гордон. — Кажется, он совершенно болен.

Наконец Питер обрел дар речи.

— Давайте его сюда, давайте его сюда, — забормотал он, — чего же вы ждете?

Не обращая внимания на дождь, он вместе с Гордоном спустился с крыльца на дорожку. В машине сидела женщина, но Питер ее не заметил. Гордон открыл заднюю дверцу. На сиденье, скрючившись, лежал Джонни с посиневшими от холода губами. Забравшись в машину, Гордон попытался его вытащить. Но это ему не удалось. Он вопросительно посмотрел на Питера. Питер взял Джонни за ноги, а Гордон просунул ему руки под мышки, и вдвоем они вытащили его из автомобиля.

У дверей стояла Эстер.

— Что случилось? — с ужасом спросила она, глядя на безвольно поникшую фигуру.

— Не знаю, — ответил на идише Питер.

Мужчины положили Джонни на диван в прихожей. С его мокрой одежды на ковер стекала вода. Эстер подошла к дивану, опустилась перед Джонни на корточки. Ее быстрые легкие руки ослабили ему галстук, расстегнули ворот рубашки. Прикоснувшись к его лбу, Эстер обернулась. Питер, Гордон и подошедший мажордом смотрели на нее с типичным в подобных ситуациях для мужчин выражением осознанной бесполезности.

— У него жар, — сказала Эстер, выпрямляясь. Она обвела мужчин взглядом и, обращаясь в Питеру, добавила: — Папа, пойди и немедленно вызови доктора.

Гордону и мажордому она велела отнести больного наверх.

— Разденьте его там и уложите в постель.

Мужчины бросились выполнять ее распоряжения.

— Положите его в комнате Марка, — прокричала она им вдогонку.

Марк в это время находился в Европе, и его комната пустовала. Эстер, секунду помедлив, тоже стала подниматься по лестнице. Несколькими минутами позже появился Питер.

— Врач сейчас будет, — сообщил он и, указывая на кровать, добавил: — Как он?

— Не знаю, — ответила Эстер. — Мне кажется, у него лихорадка. — Питер чихнул. Эстер посмотрела на него. — Папа, — приказала она, — пойди и переоденься в сухое. Нам вполне достаточно одного больного.

Питер нерешительно потоптался на месте, затем направился в свою спальню. Эстер повернулась к Гордону.

— Ты, наверное, промок, — сочувственно сказала она. — Ступай вниз, я сейчас приготовлю кофе.

— Со мной все в порядке, — возразил Гордон. — В машине меня ждет жена. Мы должны ехать на студию.

— Ты оставил жену в машине? — с укоризной спросила Эстер и не терпящим возражений тоном продолжила: — Ступай и приведи бедную девочку в дом. Я не отпущу вас, пока вы оба не согреетесь. Ваша студия никуда не денется.

Питер пришел в столовую в тот момент, когда Гордон рассказывал о том, как он обнаружил Джонни. Увидев Питера, он начал рассказ сначала.

— Я как раз ехал на студию, чтобы сделать кое-какие дела до прихода съемочной группы, ну, и увидел его, лежащего на дороге.

— Хорошо, что его нашел именно ты, — заметил Питер, и в этот момент раздалась трель дверного звонка.

Пришел врач. Его проводили к больному. Все с нетерпением ждали конца осмотра. Наконец врач выпрямился и повернулся к собравшимся.

— Это тяжело больной человек, — приглушенно заговорил он. — Его нужно отправить в больницу, но в такую погоду я боюсь его перевозить. У него двустороннее воспаление легких, осложненное шоком, причины которого мне неясны. Я буду вынужден поместить его в кислородную камеру, которую придется устроить в вашем доме.

Питер бросил взгляд на Эстер, затем на врача.

— Делайте все, что сочтете необходимым, доктор. Не считайтесь с расходами. Этот парень должен выздороветь.

— Я ничего не могу обещать, мистер Кесслер, — мягко ответил врач, — но я постараюсь сделать все, что в моих силах. Где у вас телефон?

Он ушел звонить. Из прихожей сквозь закрытую дверь чуть слышался его голос. Стоя у постели Джонни, Эстер прошептала:

— Нужно сообщить Далси.

Питер неуверенно кивнул.

— Я тоже так думаю, — сказал он, не отводя взгляда от кровати.

Джонни зашевелился, приоткрыв глаза, лихорадочным взором обвел присутствующих. Он попытался приподнять голову, но не смог и в изнеможении откинулся на подушку; глаза его закрылись. Слабым, едва слышным голосом, в котором, однако, чувствовалась отчаянная непоколебимость, он произнес:

— Не… говорите… Далси… — губы его едва шевелились. — Ей… здесь… нечего… делать!

При этих словах Питер невольно стиснул руку Эстер. Его глаза наполнились слезами, он опустил взгляд. Теперь он понял, что случилось.

Прошло три недели. Был воскресный полдень. Косые солнечные лучи, отражаясь от гладкой поверхности бассейна, рассыпали в воздухе сверкающие всеми цветами радуги блики. Теплый ветерок приятно обдувал лица мужчин, склонившихся над шахматной доской.

— Бью конем ладью. Шах!

Питер сделал очередной ход, взглянул на Джонни и улыбнулся.

— Это должно утихомирить твой пыл!

Джонни посмотрел на доску, оценивая сложившуюся позицию. Он был бледен, лицо его все еще хранило следы изнурительной болезни. Позиция была безнадежной — следующим ходом Питер ставил ему мат. Джонни поднял взгляд на друга, в глазах его заиграли озорные огоньки.

— Здесь требуется выдающийся ход, — ухмыльнулся он.

Лицо Питера сияло торжеством.

— Ну, делай его, свой выдающийся ход! Вряд ли тебе что-то поможет.

Джонни улыбнулся.

— И все-таки я его сделаю. А именно: я признаю свое поражение!

Питер начал вновь расставлять фигуры.

— Еще партию?

— Нет, спасибо. — Джонни покачал головой. — Двух поражений в день для меня более чем достаточно.

Питер откинулся на спинку кресла, подставляя лицо солнечным лучам. Некоторое время оба молчали. Джонни достал сигарету, закурил и, лениво выпустив клуб дыма, с наслаждением потянулся.

Питер наблюдал за ним. Лицо Джонни было задумчивым.

— Так ты решил окончательно? — спросил Питер. — Поедешь завтра?

Джонни кивнул.

— Хочу покончить с этим как можно быстрее, — сухо ответил он.

— Понимаю, но достаточно ли ты хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать?

— Рино вполне подходящее место для восстановления сил. Не хуже других.

В разговоре снова наступила пауза.

— В пятницу я отослал их контракты, — нарушил молчание Питер. — Оба расторгнуты на основании статьи о морали и нравственности.

Джонни ответил не сразу.

— Ты не должен был этого делать, — сказал он с напряжением. — В конце концов, они обеспечивали нам хороший кассовый сбор.

Питер посмотрел на друга и с возмущением заявил:

— Неужели ты думаешь, что я оставил бы их у себя на студии после того, что произошло? Да меня стошнило бы от одного их вида.

— Если бы я узнал об этом раньше, если бы я только мог догадаться! — сокрушенно произнес Джонни, глядя на воду бассейна. — Каким же я был дураком! Тяжелый урок. А заметки в газетах — я смеялся над ними, не верил! Оказывается, смеялись-то надо мной. — Он закрыл лицо руками. — Почему же никто не открыл мне глаза? — простонал он сквозь стиснутые зубы.

Питер смотрел на него с жалостью. Положив руку Джонни на плечо, он мягко сказал:

— Никто не мог этого сделать, Джонни. Ты должен был сам прозреть.

Старый, с обшарпанными стенами зал суда выглядел сумрачно и безжизненно.

— Слушается дело Джон Эдж против Далси Уоррен Эдж. Истец присутствует в зале? — нараспев произнес секретарь суда, нарушив затхлую тишину.

— Присутствует. — Адвокат Джонни сделал ему знак подняться.

Джонни медленно встал со стула, повернулся к седовласому судье. Лицо судьи было усталым и скучным. Чувствовалось, что эта рутинная работа сидит у него в печенках. Он взглянул на Джонни.

— Мистер Эдж, — низким монотонным голосом, закрыв глаза, произнес судья, — вы по-прежнему настаиваете на расторжении брака?

— Да, Ваша честь, — не узнавая собственного голоса, ответил Джонни после секундного замешательства.

Судья открыл глаза, взглянул на истца, потом уткнулся в лежащие перед ним бумаги. Взял ручку, начал неторопливоподписывать листы, поочередно передавая их стоящему рядом секретарю, который тут же промакивал влажную подпись пресс-папье. Закончив, судья вновь обратился к Джонни:

— В таком случае по решению суда ваш брак считается расторгнутым.

Секретарь подхватил бумаги и встал сбоку от судьи.

— Рассмотрев дело Эдж против Эдж, второй окружной суд штата Невада под председательством достопочтенного Мигеля В. Кохана постановляет удовлетворить заявление истца и расторгнуть брак по причине несовместимости характеров.

Адвокат повернулся к Джонни.

— Вот и всё, мистер Эдж, — улыбнулся он. — Теперь вы свободный мужчина.

Погруженный в свои мысли, Джонни промолчал. Адвокат прошел вперед, к судейскому месту, взял у секретаря бумаги, вернулся и протянул их своему клиенту.

Джонни взял документы и, даже не взглянув на них, засунул в карман пиджака. Пожав адвокату руку и поблагодарив его, он направился к выходу. В дверях он обернулся и еще раз обвел глазами зал: серые, в грязных разводах стены, коричневые панели из прогнившего дерева, светло-желтые скамьи с ножевыми отметинами и чернильными пятнами. Словом, подходящее место для расторжения такого брака.

Неожиданно глаза его увлажнились, он повернулся и быстро вышел на улицу. Что это там сказал адвокат? «Теперь вы свободный мужчина»? Он покачал головой. Долго ли продлится эта свобода? Если бы знать. Джонни никак не удавалось избавиться от какого-то тяжелого, иссушающего душу предчувствия.

Остановившись у киоска, он купил газету, неторопливо развернул. Шапка первой полосы сияла красным цветом.

ВТОРОЕ ПАДЕНИЕ КУРСА АКЦИЙ В ЭТОМ МЕСЯЦЕ

Паника на Уолл-стрит

Нью-Йорк, 29 октября, Ассошиэйтед Пресс. Биржевой телеграфный аппарат беспрерывно стучит сегодня уже более трех часов после начала торгов, но ажиотаж на Нью-йоркской фондовой бирже все еще не спадает. Представители деловых кругов, как по мановению волшебной палочки потерявшие всю свою чопорность, с проклятиями пробиваются сквозь толпы людей, обуреваемые единственным желанием: продать, продать, продать. Продать прежде, чем цены упадут еще ниже, хотя уже в данный момент ясно, что нынешнее внезапное падение цен является самым грандиозным в истории.

ИТОГ. 1938. СУББОТА

Я проснулся с чудовищной головной болью. В мозгу, казалось, стучит громадный отбойный молоток. Я сел на постели и начал раскачиваться, пытаясь сохранять центр тяжести. Жалкие потуги утихомирить боль сжатием висков также не принесли облегчения. Накатывала тошнота, во рту разливалась горечь. Вскоре, однако, голову немного отпустило. Я понял, что худшее позади, и, посмотрев по сторонам, позвал:

— Кристофер! — Где только его черти носят? Никогда нет в нужную минуту. — Кристофер!

Открылась дверь. Вошел Крис с завтраком. Подошел к кровати, поставил передо мной поднос.

— Да, миста Джонни, — произнес он, поднимая крышку с блюда.

От запаха супа меня вновь начало тошнить. Казалось, желудок выворачивается наизнанку.

— Что с тобой сегодня? — раздраженно выкрикнул я. — Убери это и принеси мне брому! — Крис приладил крышку на место, взял поднос, направился к выходу. — Не уноси газеты! — остановил его я.

Он вернулся, передал мне газеты, лежавшие на подносе. На лице его читалась явная обида, но я не придал этому значения. Мое внимание уже привлек заголовок в «Рипортере». «Фарбер и Рот избраны в Совет директоров компании «Магнум», — гласил он.

Я отложил газету и облокотился на спинку кровати. Нет, значит, это не сон. Я внимательно прочитал заметку. Все точно так, как говорил мне Боб. На Совете, состоявшемся прошлой ночью, они избрали Рота вице-президентом, отвечающим за производство, а Фарбера сделали членом Совета со специальными полномочиями.

Черт бы их побрал! Разозлившись, я скомкал газету и швырнул ее на пол.

— Со мной этот номер не пройдет!

На пороге комнаты появился Кристофер. Его черное лицо недоумевающе уставилось на меня.

— Что вы сказали, миста Джонни?

С флакончиком брома в руке он подошел к кровати.

— Ничего, — сухо ответил я, взял лекарство и выпил. Какое-то время посидел тихо, ожидая, когда бром всосется в кровь и принесет желанное облегчение. Началась сильная отрыжка, после нее я почувствовал себя значительно лучше.

— Какой костюм вам приготовить, миста Джонни? — заботливо спросил Крис.

Я посмотрел на него и испытал чувство стыда за то, что накричал на него.

— Безразлично. Любой костюм на твое усмотрение. — Кристофер подошел к шкафу, распахнул дверцы. — Извини, что накричал на тебя, Крис.

Он повернулся, лицо его расплылось в улыбке.

— Все нормально, миста Джонни. Я же знаю, что вы ругались не всерьез. У вас в голове просто очень много дел, вот и все.

Я улыбнулся ему в ответ, и он снова принялся рыться в шкафу. Закрыв глаза, я растянулся в постели. Головная боль уже почти прошла, сознание прояснялось.

Так. Я чуть было не начал проговаривать свои мысли вслух. Теперь моя очередь. Вначале был Борден. Потом Питер. Они убирают одного за другим. Неужели никак нельзя поставить их на место? Со злости я с такой силой вцепился в простыню, что под моими пальцами лопнула материя. Ну хорошо, до меня они пока не добрались. И не доберутся. Во всяком случае, просто так я им не дамся. Пальцы медленно расслабились. Память восстанавливала прошлое.

Все началось зимой 1931 года. Питер в то время как раз находился в Нью-Йорке с очередным своим визитом. Я сидел в офисе и разговаривал с ребятами. Проблем было много, однако в целом дела шли не так уж плохо. Мы несли некоторые убытки, как, впрочем, и все другие кинокомпании, за исключением, пожалуй, «Метро Голдуин Мейер», которая, казалось, проложила трубопровод прямо в монетный двор.

Это произошло в то время, когда мы еще не до конца списали девять миллионов долга. Наша новая картина была не лучше, но и не хуже картин, выпускаемых другими компаниями — техникой звукового кино мы еще полностью не овладели. Перспективы наши были благоприятными. У нас был припасен фильм, который смело можно было считать ценным вкладом в банк. В этой картине на примере группы немецких солдат рассказывалось об ужасах войны, о том, какие бедствия она несет всему живому. В производстве были также и другие картины, Питер рассчитывал получить от них изрядный доход.

Я тоже надеялся, но был настроен более скептично. Однако касательно вопросов производства мне приходилось держать язык за зубами. И вот почему.

Когда мы переориентировались на производство звуковых фильмов, я настоял на записи звука на пластинках, а не на собственной пленке. Питер уступил мне, поскольку я весьма прозрачно намекнул на его изначально неправильные прогнозы относительно звукового кино. Но моя идея оказалась неверной. И теперь требовалось дополнительно вложить около миллиона на перезапись с пластинок на специальные звуковые дорожки на самой пленке.

Питер был сдержан. Он не вспылил, хотя и дал понять, чтобы я впредь не совал свой нос в вопросы производства. Вначале я расстроился, но потом успокоил себя тем, что споры ни к чему хорошему не приводят, а все решается само собой. Пусть только дела войдут в нормальную колею, а уж там…

Сейчас я уже не вспомню, кто именно говорил в тот момент, когда на моем столе раздался ни с чем не сравнимый оглушительный звон внутреннего переговорного устройства. Как только я нажал кнопку ответа, все смолкли.

— Слушаю, Питер.

— Жду тебя немедленно в своем кабинете, — голос Питера резал ухо.

— Хорошо.

— И еще, Джонни, — наставительно добавил он. — Скажи этим бездельникам, что сидят у тебя, пусть бегом возвращаются на свои рабочие места.

Раздался щелчок, означавший конец связи.

Я поднялся. Все расхохотались.

— Вы слышали, парни, — сказал я, улыбаясь. — Назад, в соляные копи.

Ребята начали расходиться. Я смотрел им вслед. Хорошая команда, незаменимая в нашем деле. Некоторые из них начали работать в компании еще до войны. После того, как они вышли, я подошел к двери, разделяющей наши с Питером кабинеты.

Питер сидел за необъятных размеров столом. Он был помешан на огромных столах, хотя сам был отнюдь не гигантом. Этот стол, видимо, удовлетворял всем требованиям Питера, но выглядел он за столом как гном.

Питер поднял глаза от бумаг и серьезно посмотрел на меня.

— Джонни, я хочу, чтобы мы одолжили Вилли Бордену полтора миллиона долларов.

— Полтора миллиона! — я даже поперхнулся.

Эта сумма была у нас резервной, на случай каких-либо неожиданностей. Хотя в нашем бизнесе это так, семечки.

Питер опустил голову.

— Я сказал полтора миллиона. Ты меня слышал.

— Но послушай, Питер, — возразил я, — ведь это все, что у нас есть. А если что-нибудь случится?

За моей спиной раздался кашель. Я обернулся: у стены сидел Бил Борден. Он почти утонул в кресле, поэтому немудрено, что я не увидел его, когда входил.

Я почувствовал себя в замешательстве, но, тем не менее, успел заметить, что голова у Бордена стала совсем седой, а лицо осунувшееся и изможденное. Я подошел к нему, протянул руку.

— Бил, — смущенно пробормотал я, — прости, я не видел, что ты здесь.

Он приподнялся, пожимая мне руку.

— Привет, Джонни.

Я не узнал его голоса, настолько он изменился, былая уверенность пропала, тон был скорее нерешительным.

— Я не хотел тебя обидеть, — спокойно сказал я.

Он понимающе кивнул.

— Ну конечно, Джонни. Я знаю, о чем ты думаешь. Я бы и сам думал о том же, окажись я на твоем месте.

Я перевел взгляд на Питера.

— Может быть, я не чувствовал бы себя таким дураком, если бы знал, что все это значит.

— Дело в том… — начал Питер, но Борден перебил его.

— Дай мне рассказать, Питер, — он поднял руку. — В конце концов, это мои проблемы.

Питер кивнул, я повернулся к Бордену и приготовился слушать.

Вилли, не торопясь, снова устроился в кресле и несколько секунд собирался с мыслями. Когда же он заговорил, в голосе его звучала горечь. Я понял, что он испытывает стыд.

— Это может показаться тебе смешным, но Бил Борден, тот самый Вилли Борден, президент крупнейшей в мире кинокомпании, не может обратиться в банк и получить нужную сумму. Так уж сложились обстоятельства. Вы — единственная моя надежда.

Он подался вперед, я же продолжал остолбенело смотреть на него. В его искренности не могло быть сомнений — он обнажился перед нами. Каждое слово давалось ему с трудом.

— До двадцать девятого, то есть до падения цен, — говорил Вилли, — я был королем. После покупки ваших кинотеатров я считал, что все мои мечты осуществились. Еще бы, ведь у меня была самая большая сеть кинотеатров в мире. Доходы росли из года в год. Я считал себя умным, чрезмерно умным, — он горько усмехнулся. — Я только забыл простую истину: чем выше взлетаешь, тем больнее падать. В большом бизнесе то же самое. Если имеешь больше других, то и потерять в один прекрасный день тоже можешь больше других. Как раз это со мной и произошло. Я лишился большей части своих денег. Через год рынок рухнул, наши кинотеатры стали стоить ровно половину того, что мы за них заплатили. В том числе те из них, которые мы купили у вас. Ты даже не представляешь, каким счастливчиком оказался, вовремя их продав.

Я начал что-то говорить, но он знаком остановил меня.

— Я не виню тебя, Джонни, — сказал Борден. — Ты не больше моего знал, что может произойти. Я хотел их купить, и я их купил. Двадцать девятого мы потеряли двадцать девять миллионов долларов. Я думал, тридцатого будет лучше, но оказалось, что стало хуже. Наши потери составили еще шестнадцать миллионов. Первые шесть месяцев этого года также не принесли успеха — еще семь миллионов из кармана.

Он взглянул на меня и продолжил:

— Ты, наверное, считаешь меня сумасшедшим, коли я после всего, что произошло, пришел просить полтора миллиона? — и не дождавшись ответа, пояснил: — Мне нужны деньги не для бизнеса, Джонни, они нужны мне для себя лично.

Я недоумевал, что, видимо, отразилось на моем лице.

— Видишь ли, Джонни, все очень изменилось с тех пор, как Вилли Борден был большим боссом и имел право делать со своим бизнесом все, что ему угодно. Сегодня все иначе. Вилли Борден уже не владелец «Борден пикчерз». Да, он остался президентом, но только номинально. Компанией управляет не он, а Совет директоров. Им командует группа дельцов, которые ни бельмеса не смыслят в нашем бизнесе, но которых избрали держатели акций. Если же Вилли Борден не захочет выполнять их распоряжений, то от него просто избавятся.

Борден на секунду замолчал, откинулся в кресле. Затем вновь наклонился ко мне. В голосе его я почувствовал неуловимую иронию.

— Даже великая компания «Борден пикчерз» не может позволить себе просто так потерять тридцать четыре миллиона. Конечно, у них еще осталось двадцать миллионов наличными и семьдесят — в недвижимости. Но козла-то отпущения все же нужно найти. Кого-то же надо распять перед держателями акций, чтобы они могли сказать: «Смотрите, это он во всем виноват!» И кто же оказался этим жертвенным козлом? Не кто иной, как малыш Вилли Борден, который начинал с нуля, с торгового лотка на грязной Ривингтон-стрит, а закончил созданием крупнейшей компании. И у них родилась прекрасная идея — выпустить новые акции и востребовать назад старые. Предусматриваются даже свидетельства о равной стоимости каждого пая, только вот здесь-то и заложена вся хитрость. Сейчас у них на два миллиона неоплаченных акций. Они покроют их стоимость, но именно в этот момент и появится на свет тот самый камень, который они спрятали за пазухой. Вместо того, чтобы выпустить акции на два миллиона, они выпустят на четыре.

Борден глубоко вздохнул.

— Они выбросят на рынок дополнительно акций на два миллиона. Им абсолютно безразлично, что рынок не сможет их поглотить, на этот счет у них имеется план. В свое время было заключено соглашение между Вилли Борденом и компанией «Борден пикчерз» о том, что Вилли Борден обязуется погашать до двадцати пяти процентов неоплаченных акций, с преимущественным правом на все новые предложения акций для продажи, имеющие прямое отношение к его процентному вкладу. Если же он не воспользуется этим преимущественным правом, то эти акции должны быть выброшены на рынок. Очень хитро. — Борден покачал головой. — Хитрее трудно придумать. Они знают, что у Вилли Бордена нет требуемых для этого пяти миллионов. Им хорошо известно, сколько у него есть. Для начала они планируют сократить его вклады вдвое, а затем обвинить в несостоятельности. После того, как вклады уменьшатся, их не хватит на то, чтобы обеспечить достаточное количество голосов на общем собрании акционеров, особенно если учесть, что большинство голосует по доверенности. Но они забыли одну важную деталь. Вилли Борден работал в кинобизнесе еще тогда, когда они ни о чем подобном и не слышали, к тому же у него много друзей. Друзей, которые не захотят, чтобы Вилли Бордена смешали с грязью. С помощью друзей мне удалось собрать три с половиной миллиона долларов. И вот я у вас. Я прекрасно понимаю ваше положение, весь риск, всю ненадежность завтрашнего дня, но обратиться мне больше не к кому.

Он закончил, в комнате воцарилась тишина. Наконец Питер заскрипел креслом и хмуро спросил:

— Ну, Джонни, что теперь ты скажешь?

Я взглянул на Питера, затем на Бордена и вновь перевел глаза на Питера.

— Как ты обычно говоришь, Питер, «зачем нужны деньги, если ты не можешь помочь своим друзьям?»

Борден вскочил, бросился к нам, возбужденно схватил за руки. Глаза его ожили, засветились. Он был счастлив.

— Я никогда этого не забуду, обещаю, — сказал он. — К тому же, я прошу только взаймы. Через год я верну!

Билл ушел от нас с чеком в кармане. После того, как дверь за ним закрылась, мы с Питером долго сидели молча и смотрели друг на друга. Потом Питер достал из кармана часы, щелкнул крышкой, вздохнул. Не думаю, что ему нужно было узнать, который час. Засунув часы обратно, он взглянул мне в глаза.

— Обедаешь с кем-нибудь сегодня, Джонни?

На обед у меня была назначена деловая встреча, но я подумал, что могу смело ее отложить.

— Нет, — сказал я. — Через минуту буду готов, только зайду уберу кое-какие бумаги со стола.

Я вернулся в свой кабинет, отменил по телефону встречу и снова зашел к Питеру. За обедом он был замкнут. Я видел, что его мучают раздумья. Но беспокоить его вопросами мне не хотелось. Он молчал до тех пор, пока не подали кофе и он не раскурил свою любимую толстую сигару. Только тогда он поднял голову и, глядя на меня, начал говорить. Я понимал, что это не столько беседа со мной, сколько мысли вслух.

— Ты знаешь, — кончик его сигары был направлен мне в грудь, — что это значит? — Я покачал головой, и он продолжил: — Это значит, что в кинематографическом бизнесе наступает новая эра. Я заметил ее приближение еще несколько лет назад, когда предупреждал Вилли, чтобы он не связывался с этими парнями с Уолл-стрит. Видишь ли, у них к нам необоримая внутренняя антипатия. Потому что мы открыли новый бизнес, сделали без них большие деньги, и еще потому, что мы евреи.

Он опустил глаза, исподлобья поглядывая, какой эффект произвели на меня его слова. Я молчал с каменным выражением лица. Мне было трудно с ним согласиться, но и спорить сейчас не хотелось. Все дело сводится к деньгам, подумал я, а то, что они евреи, — это просто стечение обстоятельств.

Мое молчание Питер, видимо, воспринял как знак согласия и, наклонившись над столом, тихо добавил:

— А сейчас, видя, что происходит с Борденом, я полностью уверился в своей правоте. Антисемиты вышли на тропу войны. Они собираются отобрать у нас кинобизнес.

Я взглянул на него. Бедный Питер! Чувство жалости охватило меня. Нет, не в состоянии он понять, не в состоянии. Взгляды его формировались годами оскорблений, преследований, жизнью в перенаселенных, грязных гетто. История евреев — это нескончаемый поток унижений. Отсюда все его страхи и комплексы. Но должен же он в конце концов осознавать, что все это чушь. Кинобизнес ничуть не более еврейский, чем, скажем, банковский или страховой. Эту простую истину можно проследить даже на примере нашей собственной компании. Из трех ее основателей только Питер был евреем. Джо Тернер был ирландским католиком, а я, насколько мне известно, принадлежу к американским методистам. И вся наша троица не стоила бы и цента, если бы нас не ссудил деньгами итальянец.

Питер оплатил счет и поднялся. Пока мы медленно шли к выходу, он прошептал:

— Сейчас нам нужно быть очень осторожными, Джонни. Они начеку!

В офис я вернулся в состоянии смятения — настроение и взгляды Питера беспокоили меня. Я закурил, сел в кресло и предался размышлениям. Подобная позиция Питера могла привести к неправильной оценке ситуации, мало того, она сулила прямой вред. Но думать об этом мне вскоре надоело, я потряс головой, как бы отгоняя от себя всю эту чушь. В конце концов, может быть, Питер говорит так только потому, что обеспокоен судьбой друга.

Борден сдержал свое слово. Он выплатил долг в течение трех месяцев. Но борьба продолжалась. Стороны прояснили свои позиции; суть борьбы была стара как мир — кто одержит верх? Кто будет править бал в кинобизнесе — финансисты или производственники? Этот вечный конфликт обнажился в компании Бордена. И поэтому внимание всех промышленников было приковано к ней. Деловые газеты пестрели ежедневными сообщениями о развитии событий, однако прогнозы были всегда осторожными и беспристрастными. Это объяснялось тем, что трудно было предугадать, кто окажется в выигрыше, а от результатов схватки напрямую зависело, будут ли газетчики каждый день есть хлеб с маслом или нет.

К концу 1931 года компания «Борден пикчерз» потеряла еще шесть миллионов долларов, и группа акционеров предъявила Вильяму Бордену, а также еще нескольким основным держателям акций и представителям администрации иск. Их обвиняли в плохом управлении, присвоении денежных средств и действиях, идущих во вред основным интересам компании. Группа потребовала назначения исполнителя для проведения ревизии и осуществления постоянного контроля за деятельностью должностных лиц до тех пор, пока не будут выяснены причины сложившегося положения и компания вновь встанет на ноги и начнет получать прибыль.

Среди кинопромышленников в открытую ходили слухи, что некоторые из ответчиков, которым был предъявлен иск, тайно сотрудничали с представителями обвиняющей стороны. Все делалось с одной целью — устранить Бордена. В начале 1932 года дело было передано в суд.

Во время слушаний Вилли Борден, давая показания, заявил, что исполнял обязанности президента в течение двух лет и за весь этот срок не получил ни цента в качестве вознаграждения. Далее он сказал, что все это время расходы по возмещению средств он оплачивал из собственного кармана, не требуя компенсации. Он представил суду список рекомендаций, которые в свое время подавались на рассмотрение Совета директоров и которые позволили бы уменьшить эксплуатационные и производственные расходы, что привело бы к экономии миллионов долларов. Ни одну из этих рекомендаций Совет не принял. Все другие замечания по улучшению работы, сделанные Борденом, также остались без внимания.

Представители другой стороны передали суду длинный перечень претензий к Бордену. В одном из пунктов указывалось на то, что Борден купил кинотеатры без предварительных консультаций. Я-то понимал всю вздорность данного обвинения, поскольку точно знал, что за год до реальной покупки он получил официальное разрешение Совета. Борден упомянул об этом, однако противники отвергли его аргумент на том основании, что официальное разрешение предусматривало конкретное время и перед самой покупкой следовало провести дополнительные консультации и получить подтверждение согласия.

Я помню тот день, когда наконец было вынесено решение по делу Бордена. Помню из-за целого ряда причин. Это произошло через сутки после вступления в должность президента Рузвельта, и меня до сих пор пробирает нервная дрожь, когда я вспоминаю его слова, услышанные мною в тот день по радио и прочитанные еще раз в утренней газете: «Самое страшное, чего мы должны бояться — это страха как такового». А через двадцать четыре часа все и началось.

Утром у меня на столе зазвонил телефон, я поднял трубку.

— Питер на проводе, — услышал я голос Джейн.

— Соединяй. — Столь ранний звонок меня удивил. Была половина десятого, значит, в Лос-Анджелесе только половина седьмого. Даже для Питера это рановато.

— Алло, — послышалось в трубке.

— Привет, Питер. Что это тебя сегодня подхватило так рано?

— Просто хочу еще раз напомнить, чтобы ты сразу позвонил мне, как будет принято решение по делу Бордена.

— Заседание состоится сегодня, не так ли? — уточнил я.

— Да. Держи меня постоянно в курсе дела. Как только что-нибудь узнаешь, тут же звони.

— Обязательно, — сказал я и с сомнением добавил: — Как ты думаешь, чем все это обернется?

— Вилли выиграет, — уверенно ответил Питер.

— Ты так в этом убежден?

— Перед тем, как звонить тебе, я говорил с Вилли, и он сказал, что не может проиграть. — В голосе Питера слышалось удивление. Видимо, его смутили мои колебания.

Обменявшись еще парой слов, мы закончили разговор. Я задумался. Мне хотелось надеяться, что Бил выиграет, однако аргументы противной стороны были весьма основательными, к тому же у них имелись хорошие связи.

Я позвонил Бэннону в отдел хроники и попросил его прибыть на заключительную часть судебного заседания. Мне нужен был не столько фильм, сколько отчет о том, как будет выноситься решение.

В два часа дня я уже звонил Питеру. Питер поднял трубку моментально. Голос его звучал самоуверенно и несколько раздраженно.

— Ну, что там, Джонни?

— Он проиграл, — кратко ответил я, стараясь не выдать своего волнения. — Герард Пауэлл из «Пауэлл энд Компани» назначен временным исполняющим.

В трубке послышался тяжелый вздох, и после него наступила тишина.

— Питер, — быстро проговорил я, — ты меня слышишь?

— Слышу. — Голос моего друга был низким и ломким.

Плотнее прижав трубку к уху, я ждал продолжения, которого не было.

— Нас разъединили? — закричал я, обращаясь к телефонистке.

— Нет, мистер Эдж, — ответила она тем особым обиженным голосом, которым говорят телефонные операторы, когда им кажется, что задета их профессиональная гордость. — Мистер Кесслер повесил трубку.

Я тоже положил трубку и тупо уставился в стол. Сегодняшним утром Борден уверял Питера в том, что выиграет процесс. Интересно, что сейчас чувствует Вилли? В конечном счете, ничего страшного не случилось. Человек он вполне обеспеченный. Мне не пришлось долго ждать ответа на свой вопрос. Утром следующего дня Вилли Борден застрелился.

Я только что пообедал и сидел в кабинете, разбирая бумаги. Телефонный звонок прервал мое занятие. Я снял трубку.

— Джонни, — услышал я возбужденный голос Ирвинга Бэннона, — Бил Борден только что покончил жизнь самоубийством.

Я онемел; мысли закрутились волчком. Наконец я выдавил:

— Это точно, Ирвинг? — Я все еще не мог поверить.

— Информация прошла по телеграфу.

— Где? Как это произошло?

— Не знаю. Сообщение было кратким, из серии «В последнюю минуту». Подробности будут позднее.

— Сообщи мне сразу же, как только поступит что-то новое.

Я хотел уже повесить трубку, но Бэннон сказал:

— Подожди, аппарат вновь заработал, может, дадут еще что-нибудь.

Он положил трубку на стол, и после секундной паузы до меня донесся характерный звук буквопечатающего устройства. Несколько минут я терпеливо ждал, затем звук прекратился, и Бэннон снова взял трубку.

— Есть что-нибудь? — спросил я.

— Очень мало.

— Прочти.

— «Вильям Борден, — безжизненным голосом начал читать Ирвинг, — один из магнатов киноиндустрии, был найден сегодня мертвым в пятнадцать часов полицией города Нью-Йорка в неотапливаемой квартире одного из беднейших кварталов на Ривингтон-стрит. Смерть наступила от выстрела в висок. Рядом с телом был найден пистолет полицейского образца калибра 0.38. Полиция полагает, что это самоубийство. Вчера мистер Борден проиграл дело в суде, и его стомиллионная корпорация перешла в ведение исполнительного совета. Полиция считает этот факт достаточным основанием для самоубийства. Следствие по делу продолжается».

Я молча слушал. Стало трудно дышать. «Нужно сообщить Питеру», — мелькнуло в голове. Мне очень не хотелось звонить ему, но я обязан был сделать это.

— Хорошо, Ирвинг, — выдохнул я. — Спасибо.

— Докладывать о дальнейших сообщениях? — спросил он.

— Нет. Этого вполне достаточно.

Я положил трубку и какое-то время сидел в задумчивости. Затем вызвал к себе Джейн.

— Слушаю, Джонни, — сказала она.

— Соедини меня с Питером.

Пока я ждал разговора, меня не отпускала навязчивая мысль о том, каким был последний день Вилли. Вчерашние вечерние газеты сообщали, что он не потерял присутствия духа и собирается передать дело в суд более высокой инстанции. Что же заставило его принять другое решение? Что подтолкнуло его поднести пистолет к виску, уйти в мир, откуда нет возврата?

Только на следующий день я нашел ответ на свой вопрос. Проанализировав газетные сообщения и то, что мне сказал Питер, а также основываясь на собственных ощущениях, я начал выстраивать следующую картину.

Последний день Вилли Бордена на нашей грешной земле начался весьма заурядно. Он проснулся рано утром, позавтракал вместе с женой. Она потом говорила, что спал он плохо, что, в общем-то, неудивительно после всего, что произошло. Завтракал с аппетитом, на будущее смотрел оптимистично, обсуждал планы дальнейшей борьбы за восстановление своих прав по контролю над компанией, собирался заскочить на пару минут в свой офис, а затем пойти в адвокатскую контору, чтобы оформить бумаги на апелляцию.

Неприятности начались с мелочей. Он позвонил в гараж, попросил прислать автомобиль, чтобы добраться до офиса. Шофер доложил, что обе машины сломаны, и Вилли решил ехать в Нью-Йорк поездом. На станцию он добрался на такси. Прибыв туда в 8.10, Борден купил в киоске «Нью-Йорк Таймс» и в 8.15 вошел в вагон.

Это был специальный вагон, который обычные пассажиры именовали «вагоном для элиты». Он отличался повышенной комфортабельностью, более просторным, изящно оформленным салоном. Места в нем бронировались лишь для узкого круга лиц, за это приходилось платить цену, в пять раз превышавшую стоимость проезда в обычном вагоне. Но эти пассажиры ценили комфорт, а не давку и толчею. Денег же у них хватало. Места следовало заказывать предварительно, и сделать это был в состоянии далеко не каждый.

С гордым видом Вилли прошествовал вдоль вагона к своему излюбленному месту, сел, развернул газету. Пробежался взглядом по заголовкам, прочитал отчет о своем процессе. Затем сложил газету, откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Он чувствовал себя усталым после бессонной ночи и решил немного отдохнуть.

Но сон не шел. Он раскрыл глаза и осмотрелся. В вагоне было много знакомых лиц. Борден улыбнулся и кивнул некоторым из них. Но они не отреагировали на его приветствие. Он встретил лишь холодные, отчужденные взгляды. Ошеломленный, он не мог понять столь внезапной перемены. Еще вчера сидящие здесь люди были его друзьями. Они разговаривали с ним, смеялись над его шутками, а сегодня делают вид, что не знают его. Но ведь от того, что он проиграл процесс, он не перестал был Вилли Борденом, каким он был вчера и всю прежнюю жизнь.

Он выпрямился и легонько коснулся плеча своего соседа.

— Хорошая погода, не правда ли, Ральф?

Тот опустил газету, посмотрел поверх страницы на Вилли. Казалось, еще миг, и он ответит, но этого не произошло. На лице соседа обозначились холодные жесткие складки, и он вновь уткнулся в газетный лист, не произнеся ни слова. А через минуту-другую и вовсе забился в дальний угол дивана, подальше от Бордена.

Я до сих пор задаю себе вопрос: покончил бы Вилли с собой, если бы тот человек обменялся с ним дружеским словом.

Лицо Бордена застыло, подобно маске. И весь остаток пути он не пошевелился и не произнес ни звука. Можно представить, каким кошмаром была для него эта поездка. Я знал Вилли. Он был дружелюбным, общительным человеком, любившим поговорить и посмеяться. Его неподдельная искренность и доброжелательность в сочетании с неоспоримым талантом быстро сходиться с людьми в значительной степени обусловили его успех в жизни.

В офисе повторилась та же история. Вилли оказался чужаком в собственном доме. Те несколько человек, которые все-таки рискнули поговорить с ним, так часто оглядывались по сторонам, что Вилли сам резко обрывал разговор, не желая ставить их в неловкое положение.

Было без двадцати одиннадцать, когда он остановил такси напротив девятнадцатиэтажного здания компании «Борден пикчерз» и назвал водителю адрес на Пайн-стрит. Там располагалась его адвокатская контора, но туда он так и не доехал. Машина ехала на юг, в направлении Парк-авеню. Через тоннель у 40-й улицы такси выскочило на 32-ю улицу и далее уже помчалось по Парк-авеню. Повороты, повороты, скрип тормозов у перекрестков. Позади осталась Купер-сквер. Когда же машина пересекла Деланси-стрит, водитель услышал позади себя звук раскрывающегося окошка в перегородке, отделяющей его от пассажира. Притормозив, он обернулся.

— Я передумал, — сказал Борден. — Мне лучше выйти здесь.

Машина замерла у обочины. Вилли медленно выбрался из нее. Счетчик показывал один доллар тридцать центов. Борден протянул два доллара, дав понять, что в сдаче не нуждается. Развернувшись, он не спеша побрел по Деланси-стрит и скоро затерялся в толпе.

Как он оказался на Ривингтон-стрит, неизвестно, но именно на этой улице его видели у передвижного лотка, где он купил два яблока. Он дал старику-торговцу монетку в десять центов, торжественно положил в карман одно яблоко и сдачу — монетку в пять центов. Вытер о рукав другое яблоко, надкусил его и улыбнулся старику.

— Ну, Шмульке, — спросил он на идише, — как процветает твой бизнес?

Старик вытаращил на Бордена слезящиеся глаза. Не обращая внимания на порывы ветра, трепавшие его седую бороду, старик внимательно вглядывался в лицо незнакомца, который назвал его по имени. Затем он медленно обогнул лоток и подошел ближе к своему необычному покупателю. Лицо его вдруг расплылось в беззубой улыбке. Протягивая вперед руки, он прошамкал:

— А не малыш ли это Вилли Борданов? Как же ты теперь поживаешь?

Он схватил руку Вилли и начал ее трясти.

Вилли улыбнулся, довольный тем, что старик все-таки узнал его.

— Со мной все в порядке, — ответил он и вновь откусил яблоко.

Старик бросил на него проницательный взгляд.

— Забавная штука: ты покупаешь у меня яблоки, вместо того чтобы таскать их с лотка, а?

— Я стал немного старше, — улыбнулся Вилли.

Старик покачал головой.

— Ну и озорник же ты был, ох! Постоянно норовил что-нибудь спереть. За тобой нужен был глаз да глаз.

— Времена меняются.

Старик приблизился почти вплотную, так, что Вилли отчетливо увидел табачные крошки в его бороде, почувствовал тяжелый запах изо рта. Рука старика коснулась отворота пальто Бордена.

— Чудесный товар, — с видом знатока процедил старик, щупая узловатыми пальцами материал. — Как масло. Надо же, какой мягкий! — Он прищурился и спросил: — Мохт а лебен в кинобизнесе?

— Я зарабатываю на жизнь, — ответил Вилли, но улыбка уже сошла с его лица. Он отвернулся от старика, собираясь перейти на противоположную сторону улицы. — Пока, Шмульке, — не оборачиваясь, бросил он на ходу.

Старик не спускал с него глаз до тех пор, пока Вилли не ступил на тротуар. Тогда старик подошел в соседнему лотку, взял лоточника за руку.

— Смотри, Гершель, — возбужденно заговорил он, тыча куда-то другой рукой. — Смотри. Это Вилли Борданов. Он гроссе махер в кино. Мы с его отцом приехали в Америку на одном пароходе. Видишь его? Вон он! Стоит напротив того дома. Когда-то он там жил.

Лоточник Гершель с удивлением и любопытством смотрел на фигуру у стены.

— Актер? — коротко спросил он.

Старик бросил на соседа негодующий взгляд.

— А кто же еще?

Они увидели, как Борден, постояв недолго перед входом, поднялся на крыльцо и скрылся в подъезде.

По лестнице спускалась какая-то женщина, ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить ее. Расшатанные ступеньки скрипели под ногами, из помойного ведра выскочила кошка и шмыгнула вниз вслед на женщиной. Вилли остановился перед одной из дверей на втором этаже, не в силах отдышаться, а ведь когда-то он взбегал по лестнице, перемахивая через три ступеньки сразу и не чувствуя ни малейшей усталости.

В тусклом свете грязной лампочки Вилли смотрел на обшарпанную дверь, раздумывая, войти или нет, и никак не мог решиться. Наконец достал из кармана связку ключей. Перебрал их, нашел нужный. Вставил в замочную скважину, повернул. Петли жалобно заскрипели, и дверь открылась. На миг он задержался в проеме, затем вошел в комнату. Она была пуста. Она была пуста с тех пор, как умер его отец. Вилли всегда хотел, чтобы отец переехал к нему жить, но старик отказывался. Он чувствовал себя хорошо только здесь. После его смерти Вилли оставил квартиру за собой и ежемесячно вносил за нее плату.

Он закрыл дверь. Оглядел с порога убогую, дряхлую мебель, покрытую слоем пыли. Посреди комнаты на полу стоял сундучок — память о покойной матери. Он обветшал и рассохся, но отец не разрешал его выбрасывать. Когда Вилли перевернул его ногой, откуда-то из щели выскочила мышка, шмыгнула в угол и скрылась под плинтусом. Место, где стоял сундучок, блестящим квадратом засверкало на пыльном полу.

Повернувшись, Вилли направился в другую комнату. У стенной ниши он остановился — здесь он когда-то спал, вот и его кровать. Подняв руку, он ощупал стену над кроватью, там, где находилось небольшое окошко, разделявшее два помещения. Окошко было на месте.

Он зажег спичку и в прыгающем, неверном свете увидел коряво вырезанные слова ВИЛЬЯМ БОРДЕН. Он выцарапал их как-то ночью, когда, лежа в постели, решил укоротить свою фамилию, придать ей более американское звучание. Спичка мигнула и погасла.

Он повернулся и осмотрел комнату. В ней было два окна — лишь они во всей квартире выходили на улицу. Летом они практически не закрывались, Вилли любил спать под ними прямо на полу. Стекла были настолько грязными, что его попытки выглянуть на улицу оказались тщетными. В комнате было душно и сыро, и Вилли попробовал открыть окно, но и это ему не удалось — створки заклинило. Палки или железного прута, чтобы высвободить раму, тоже под рукой не оказалось. Тогда он изо всей силы ударил по краю рамы и надавил. Окно неожиданно распахнулось — в комнату ворвался свежий воздух и уличный шум, в котором явственно слышались крики торговцев, расхваливающих свой товар.

Борден стоял у окна и смотрел вниз, на яркие уличные краски, на спешащих по своим делам прохожих. Сколько времени он так простоял, я не знаю. О чем он думал в эти минуты, я тоже не знаю. И никто никогда уже не узнает. Известно только, что он достал из кармана второе яблоко и начал его есть. Но вскоре потерял аппетит: надкушенное яблоко осталось лежать на подоконнике. Затем он прошел на середину комнаты, достал из кармана револьвер. Полиции так и не удалось установить, где и как он его раздобыл.

Выстрел разорвал тишину. Ею сопроводил глухой звук упавшего тела. С грязного потолка посыпалась серая штукатурка. Оглушительный звук выстрела, донесшийся из открытого окна, встревожил прохожих и торговцев. Улица замерла в напряженном внимании.

Вилли Борден вернулся домой, чтобы умереть. Умереть там, откуда он начал свой трудный путь.

— Что вы скажете о сером костюме, миста Джонни, том, который в белую полоску?

Я бессмысленно посмотрел на Кристофера. Его вопрос не сразу вернул меня в сегодняшний день.

— Он очень подойдет к вашему красно-голубому галстуку и к коричневым туфлям, — продолжил свою мысль Крис.

Я вздохнул.

— Конечно, Кристофер. Я полностью на тебя полагаюсь.

Пока наливалась ванна, я побрился. Затем вытянулся в теплой воде, с наслаждением ощущая, как расслабляются мышцы, успокаиваются нервы. Меня даже потянуло в сон.

Зашел Крис и посмотрел на меня.

— Вы готовы, миста Джонни?

Я кивнул.

Он помог мне приподняться; я ухватился за брусья, вмонтированные в стену рядом, подтянулся, выбрался из ванной. Крис накинул на меня массажное полотенце и начал растирать. От этой процедуры тело раскраснелось, кожу начало покалывать. Я одобрительно улыбнулся — головной боли как не бывало.

К дому Питера я подъехал в три с минутами. День выдался чрезвычайно жарким, что типично для калифорнийской весны. Отирая носовым платком пот с лица, я начал подниматься по лестнице, ведущей к особняку. Вдруг со стороны бассейна до меня донесся голос Дорис. Я обернулся.

Она как раз выходила из воды. Крошечные, не успевшие испариться капельки влаги переливались всеми цветами радуги на ее черном купальном костюме, подобно россыпи бриллиантов. Дорис сняла шапочку и встряхнула волосами.

— Такая хорошая погода! Я не удержалась, чтобы не окунуться, — сказала она, когда я приблизился.

Она подняла ко мне лицо, я поцеловал ее. Она накинула на плечи махровую простыню, и мы направились к дому.

— Как Питер? — поинтересовался я.

— Сегодня он выглядит значительно лучше, — радостно сказала Дорис. — Сидит на кровати и работает, по своему обыкновению. Спрашивал, приедешь ли ты. Он хочет тебя видеть.

— Приятно слышать, — просто сказал я.

Мы вошли в уже совершенно отстроенный дом и, поднявшись по лестнице, остановились у комнаты Питера.

— Зайди поговори с ним, — посоветовала мне Дорис, — а я переоденусь и через некоторое время присоединюсь к вам.

— Идет, — согласился я. — Мама дома?

— Она пошла вздремнуть, — на ходу ответила Дорис.

Я вошел в комнату. Питер поднял на меня глаза и улыбнулся. По кровати были разбросаны всевозможные коммерческие издания. Я понял, что он в курсе последних событий. У окна сидела медицинская сестра и читала. При моем появлении она поднялась.

Не переставая улыбаться, Питер протянул мне руку. Я пожал ее. Рука была теплой, а вовсе не безжизненной, как позавчера.

— Как дела? — спросил я.

— Нормально. Мне осточертела эта кровать, но вставать еще не разрешают.

Усмехнувшись, я уселся на стул рядом.

— Не изображай из себя бодрячка. Делай, что говорят, и все будет в порядке.

Питер рассмеялся, услышав, с какой интонацией я произнес на идише «штаркер», то есть бодрячок.

— Они пестуют меня, как ребенка, — с возмущением произнес он.

— Ты был серьезно болен. Не нужно торопить события.

Несколько секунд Питер изучал узор на одеяле, затем посмотрел на меня. Взгляд его был очень серьезным. Впервые за все это время он заговорил о Марке.

— Я расплачиваюсь за свои ошибки. Я должен был вести себя с ним иначе.

— Не убивайся так, — медленно проговорил я. — Не в ошибках дело. Никто не может упрекнуть тебя, правильно или неправильно ты поступал. Ты делал то, что считал нужным, то, что тебе подсказывала твоя душа.

Питер покачал головой.

— Мне следовало предвидеть.

— Забудь, — сурово бросил я. — Все позади, время нельзя повернуть назад.

— Да, — согласился он и, как эхо, повторил мои слова: — Время нельзя повернуть назад.

Его пальцы беспокойно бегали по простыне. Я видел голубые вены, вздувшиеся на запястьях. Он вновь посмотрел на меня. Глаза его влажно блестели.

— Я знаю, что он был избалованным и эгоистичным мальчиком. Но в этом моя вина. Я слишком часто потакал его прихотям. Я всегда разрешал ему поступать так, как он хотел, считая, что он еще молод и того гляди завтра переменится. Но завтра так и не наступило.

Питер взглянул на зажатую в ладони простыню. По щекам его текли слезы. Он умолк. Мне тоже было нечего сказать. Тыльной стороной руки он вытер слезы.

— Я плачу не только из-за него, — надтреснутым голосом произнес наконец Питер. — Я оплакиваю себя. Каким же я был дураком, что не дал ему возможности самоутвердиться. Он был моим сыном, моей плотью и кровью, а я выгнал его в припадке животной ярости. Не он, а я оказался настоящим эгоистом. Эта мысль постоянно преследует меня. — Он тяжело вздохнул. — Марк был моим единственным сыном, и я любил его.

Мы помолчали. Я положил Питеру руку на плечо и сказал:

— Я знаю это. Знаю.

И в комнате снова стало тихо. Я отчетливо слышал тиканье часов на ночном столике. Питер беспокойно задвигался,поворачиваясь ко мне; глаза его были сухими.

— Теперь они принялись за тебя, — бесцветно заговорил он, указывая на номер «Рипортера», лежавший перед ним на кровати. Я молча кивнул. Он пристально посмотрел мне в глаза. — Как ты думаешь выкрутиться?

Я пожал плечами. Мне не хотелось, чтобы он видел, насколько я озабочен этим вопросом.

— Не знаю, — сознался я. — Честное слово, не знаю. Все деньги у них.

Питер кивнул.

— Да, это так. Все деньги у них. Ты знаешь, теперь я понял, что был тогда неправ. Дело вовсе не в антисемитизме, дело совсем в другом. Случай с тобой доказывает это.

Я не совсем понял его мысль и переспросил:

— Что ты имеешь в виду?

Характерное выражение — смесь сочувствия и растерянности — появилось на лице Питера.

— Если бы дело было в антисемитизме, — сказал он, — они бы не пытались протолкнуть в Совет через твою голову Фарбера и Рота. Ведь они евреи, а ты нет.

Я как-то не думал об этом. Но, пожалуй, Питер был прав. Я не ответил, но испытал чувство удовлетворения от того, что наконец-то он осознал реальное положение вещей.

— Что ты собираешься делать?

Я устало потер пальцами виски. Вновь начинала накатывать головная боль. Давала себя знать бессонная ночь.

— Я еще не принял решения. Не знаю, сумею ли я выдержать борьбу. Может, разумнее уйти самому.

— Но ты ведь не хочешь уходить. Или я неправ? — Я покачал головой. — Нет, сам ты не уйдешь, — задумчиво продолжил Питер. — Не думаю, что ты на это способен. Слишком много времени мы отдали нашему делу — ты и я. Слишком много вложено в него сил, чтобы взять все и бросить. Кино стало неотъемлемой частью каждого из нас, частью наших душ. У тебя сейчас примерно такое же состояние, как в свое время было у меня, когда мне пришлось удалиться от дел. С тех пор внутри у меня какая-то пустота.

Мы опять замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Тишину нарушил приход Дорис. Ее просветленное лицо сияло; она грациозно подошла к нам. Когда она встала у кровати сбоку от меня, мои ноздри ощутили исходивший от нее свежий запах хвои.

— Ну и беспорядок у тебя на кровати, папа! — воскликнула Дорис.

Питер с улыбкой смотрел, как дочь начала собирать газеты и укладывать их в специальный стеллаж, установленный на ночном столике. Закончив, она расправила простыни и взбила подушки. Когда она выпрямилась, на щеках ее играл румянец.

— Вот так, — обратилась Дорис к отцу. — Не правда ли, стало лучше?

Питер кивнул, затем поинтересовался:

— Мама все еще спит?

— Да, — ответила Дорис и присела на стул рядом со мной. — Она очень устала. Она толком не спала с того момента, как ты заболел.

Питер взглянул на дочь; глаза его лучились теплотой.

— Замечательная женщина твоя мать, — тихо и нежно проговорил он. — Ты даже не представляешь, какая она замечательная женщина. Я не смог бы прожить без нее.

Дорис не ответила, но по ее лицу я понял, что слова отца пробудили в ней чувство гордости.

— Ты уже обедал? — обратилась она ко мне.

— Я поел перед тем, как ехать сюда, — ответил я.

— Ты, наверное, не расслышала меня, — раздался вновь голос Питера. — Я сказал, что твоя мать замечательная женщина.

Дорис кивнула отцу.

— Разве я спорю с тобой? — рассмеялась она. — Я считаю, что вы оба у меня замечательные люди.

Питер перевел взгляд на меня.

— Я вот что думаю, — заговорил он. — Если весь вопрос упирается в деньги, то, может быть, Сантос поможет тебе?

— Но Эл вышел в отставку, — возразил я. — Кроме того, он в любом случае ничего не смог бы сделать. Они взяли деньги в банках Бостона.

— Заем должен быть выплачен в ближайшее время. Два года уже прошло. Что если они не сумеют добиться продления? У них достаточно денег, чтобы выплатить задолженность?

Я с уважением посмотрел на Питера. Он всегда умел удивить и даже восхитить меня. Когда мне казалось, что он не в курсе какого-либо вопроса, он вдруг ронял замечание или задавал вопрос, приводившие меня в замешательство, так как оказывалось, что он внимательно следил за происходящим. То же самое случилось и на этот раз.

— Нет, таких денег нет, — медленно начал я. — Но это не имеет большого значения. В прошлом месяце мы начали переговоры об отсрочке, и Константинов заверил нас, что она будет нам предоставлена без особых хлопот.

Константинов являлся президентом крупнейшей кредитно-банковской корпорации Бостона. Именно в одном из банков этой корпорации были взяты деньги, чтобы вывести Питера из игры. Впоследствии долг был переведен на счет кинокомпании.

— Однако ничего страшного не случится, если ты все-таки переговоришь с Элом, — продолжал настаивать Питер. — Четыре миллиона — это большая сумма, а когда в деле замешаны такие деньги, ждать можно чего угодно. Почему бы тебе не подстраховаться и не повидать Эла?

— Тебе известно что-нибудь конкретное? — Настойчивость Питера показалась мне странной.

Он покачал головой.

— Нет, но я думаю, что тебе стоит подготовиться к любым неожиданностям.

Я взглянул на часы. Было начало пятого. Не знаю почему, но я почувствовал проблеск надежды, даже уверенность в успехе. После того, как Эл ушел от дел, он поселился на ранчо, расположенном в долине в трехстах пятидесяти милях от Лос-Анджелеса. Для того, чтобы добраться туда, требовалось около шести часов, а Эл ложился спать в восемь. Не успею. Я посмотрел на Питера.

— Может быть, ты и прав, — выпалил я, — но сейчас уже слишком поздно, чтобы ехать к Сантосу.

— Тогда почему бы тебе не переночевать у нас, — предложила Дорис, — а завтра рано утром я отвезу тебя. Этим мы сэкономим время.

Я улыбнулся.

— Хорошая идея, — быстро ответил за меня Питер.

— Будем считать вопрос решенным, — сказал я и впервые за долгое время расхохотался.

— Конечно, — заключил Питер и, повернувшись к Дорис, добавил: — Либе кинд, сделай приятное своему старому папочке, принеси нам шахматную доску.

Питеру явно стало лучше. Я проиграл две партии, прежде чем пришла сиделка и выпроводила нас с Дорис. Мы спустились вниз, где нас ждал ужин.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1936

1

Джонни взял со стола письмо и еще раз перечитал. На лице его появилась гримаса отвращения. Больше всего он ненавидел составлять документы подобного рода.

Еще одно снижение зарплаты, в этот раз на десять процентов и для всей компании. Это уже третье, начиная с 1932 года. В раздражении он нажал кнопку селектора. На столе Джейн зажглась лампочка.

Она вошла с серьезным лицом и молча подошла к столу.

— Разошли это в пятницу. — Джонни протянул ей бумагу.

Так же молча Джейн взяла ее и удалилась. Джонни повернул кресло к окну и невидящим взглядом принялся сверлить пространство. Его терзала бесполезность предпринимаемых мер, ненужность этого письма.

Снижение заработной платы — это не выход. Это никогда не было выходом. В пятницу, когда распечатанные копии письма лягут на столы служащих, лица у людей вытянутся, станут напряженными. Они начнут шептаться по углам или, что хуже, уйдут в себя. Каждый будет думать о том, как справиться с новым грузом, свалившимся на их головы. Мало кто осмелится протестовать — рабочих мест не хватает. Встречая его, они будут молча проходить мимо, затаив в глазах обиду и негодование. Они будут винить в этом его с Питером и, может быть, будут правы.

Откуда им знать, что ни он, ни Питер уже в течение трех с половиной лет не получали от компании никакого жалованья. Откуда им знать, что Питер вложил почти три миллиона долларов, чтобы обеспечить существование и работу компании, то есть все, что он имел.

И тем не менее, возможно, они правы. Естественно, ни он, ни Питер не руководствовались исключительно альтруистическими мотивами. Они беспокоились и о собственной голове. Некоторые компании к этому времени уже объявили о своем банкротстве, однако Питер поклялся, что никогда не допустит ликвидации «Магнум пикчерз».

«А кого же им винить, если не нас с Питером?» — с упреком спрашивал себя Джонни. Естественно, сотрудники не могут нести ответственность за допущенные ошибки, поставившие компанию в столь затруднительное положение. Это их ошибки — его и Питера. Он, Джонни, понимал это и не снимал с себя вины.

Да, Питер ошибся в отношении звукового кино. А Джонни неправильно оценил перспективы звукозаписывающей техники. Он хорошо помнил, с какой настойчивостью добивался использования дисков для записи звука. «Посмотрите, какое чудо этот фонограф! — уверял он. — Это единственно возможный и оправдавший себя способ воспроизведения звука. Здесь не может быть сбоя». Но практика доказала обратное.

Диски были громоздкими, возникали проблемы с их транспортировкой, они быстро выходили из строя, звук трудно было синхронизировать со зрительным рядом. Перевод производства с дисков на звуковую дорожку обошелся им в миллион долларов, причем это была только стоимость закупки нового оборудования.

С того времени он перестал вмешиваться в вопросы производства. Питер, конечно, разозлился, и основания у него для этого были достаточные. Основания стоимостью в миллион долларов. На месте Питера Джонни чувствовал бы себя точно так же. За производство отвечал Питер, а не он, поэтому и расплачиваться за ошибку пришлось ему, а не Джонни.

Были и другие ошибки, но что толку ворошить прошлое? От них не застрахован ни один человек, а Джонни и Питер были живыми людьми. Если бы еще фильмы были хорошими! Тогда бы компания процветала, и превратности судьбы были бы не так страшны. Но фильмы получались так, не ахти, что объяснялось очень просто — Питер не смог уловить специфику звукового кино.

Он сделал один достойный фильм, его выпустили в 1931-м. Фильм о войне. Картина получилась захватывающей потому, что Питер приложил неимоверные усилия для ее создания. Этот тяжелейший труд успокоил его совесть. Показав без прикрас жестокость немецких солдат во время войны, он отдал дань своей родине; однако после этого фильма Питер, казалось, утратил свою художественную струнку.

Джонни объяснял это тем, что Питера начала преследовать идея о том, что кинобизнес испытывает муки религиозной войны, что евреев атакуют со все сторон. Джонни не был уверен в этом, но возможности такой не исключал. Кинематограф — это особый вид высокого искусства, а какой художник может достичь в нем вершин, если его раздирают противоречия и он находится в постоянном напряжении.

Джонни зажег сигарету и подошел к окну. Но дело было не только в этом, думал он. Это лишь часть проблемы. Можно пойти еще дальше и вспомнить те дни, когда бизнес только зарождался и никто не мог предположить, как он разрастется. Кинобизнес в то время был относительно простым делом. Снимаешь фильм и продаешь его. Сейчас все иначе. Совсем иначе.

Сейчас кинематографист должен быть одновременно и финансистом, и экономистом, и политиком, и художником. Он должен уметь профессионально разбираться как в финансовых отчетах и режиссерских сценариях, как в аналитических сводках о положении на кинорынке, так и в художественной ценности будущих фильмов. Он должен уметь предугадывать интересы зрителей за шесть месяцев вперед, потому что именно этот срок обычно проходит между началом работа над сценарием и выходом картины на экран.

Повернувшись, Джонни взял со столика маленький бюст Питера и стал его рассматривать. Может быть, все дело в том, что Питер взвалил на себя слишком большую ношу. Он так и не научился распределять полномочия и ответственность. Он пытался сделать все сам, не доверяя никому. Его стиль работы остался таким же, как и много лет назад, когда кинобизнес только-только вставал на ноги.

В этом все и дело. В современном кинематографическом мире, чтобы выжить, необходимо проявлять гибкость и умение лавировать. Питер же не обладал достаточной гибкостью, за все эти годы он настолько привык к единоличному управлению, что был не в состоянии отказаться от устоявшихся привычек.

Джонни поставил бюст на прежнее место.

Целый ряд событий, произошедших на его глазах за последнее время, убедили Джонни в его правоте. Например, отказ Питера сотрудничать с компанией «Борден пикчерз» после самоубийства Вилли. Он тогда заявил, что ни за что не будет иметь дела с этими мерзавцами, с этими антисемитами, поскольку они убили его друга.

Его упрямство не пошло на пользу. Они не только потеряли возможность демонстрировать свои фильмы в кинотеатрах «Борден пикчерз», но и лишились преимуществ в области обмена с этой компанией актерами, режиссерами и другими талантами.

Дела шли все хуже. Но если Питер и сожалел внутренне о своих поспешных действиях, то вида не показывал. Чего только стоит его последнее решение оставить вместо себя Марка руководить студией на время отъезда по делам в Европу? Джонни не сомневался, что хуже ничего нельзя было придумать.

Марк вернулся из Европы в 1932 году. Предполагалось, что он немного разгрузит тот воз, который Питер тащил на своих плечах. Однако единственное, что Марк взял на себя, по мнению Джонни, были ночные клубы Голливуда, за которыми ему было поручено присматривать.

Марк стал любимцем репортеров. Он всегда давал им необходимую информацию. Достаточно было остановиться у его столика и просто послушать, что он говорит. Он с удовольствием рассказывал корреспондентам о перипетиях голливудского кинобизнеса. Его рассуждения ложились в основу добротных очерков и репортажей. Джонни ничего не имел бы против этого, если бы Марк еще что-нибудь делал, но именно работы он всегда умело избегал. И тут Питер решил совершить деловую поездку по стране, а затем отправиться в Европу.

Тогда все считали, включая и Джонни, что если Питер куда-либо соберется, независимо от длительности поездки, исполняющим обязанности вместо него останется Боб Гордон. Кандидатура Боба была наиболее логичной. Он хорошо знал дело, прошел трудный путь и имел богатый опыт. Джонни даже считал, что компания только выиграла бы, если бы Питер оставил все производство на его попечение.

Заявление Питера произвело эффект разорвавшейся бомбы. Джонни позвонил другу, требуя объяснить, почему он не доверил Гордону исполнения обязанностей. Питер гневно ответил, что не доверяет Гордону. Боб якобы чрезвычайно дружен с антисемитами, сведшими Бордена в могилу. А Марк его сын. Он может положиться на него более, чем на кого-либо. Кроме того, Марк — ловкий и находчивый мальчик. Разве не об этом кричат все газеты? Разве не его цитируют репортеры? Единственное, что ему нужно — это утвердиться и доказать свои способности. И он, Питер, намерен дать сыну шанс.

Джонни чувствовал себя уставшим. Нога ныла, и, размышляя, он непрестанно массировал ее. Чем все это закончится? Ответа он найти не мог. Им все больше овладевало беспокойство. Уж очень изменился бизнес с тех пор, как они пришли в него. И перемены следуют одна за другой, буквально каждый день. Необходимо всегда быть готовым изменить стиль работы. Но сочетание опыта с приспособляемостью к новым условиям — редкая комбинация. Он не мог припомнить ни одного служащего в компании, обладавшего таким качеством. У Питера был опыт, но отсутствовала гибкость. Марк был гибок, иногда даже излишне гибок, но у него не было опыта. Оставался один Джонни.

Однако он не мог вступить в игру. Весь бизнес был в руках Питера. Но даже если предположить, что у него появится шанс, Джонни вовсе не был уверен в грядущем успехе своей деятельности. Слишком грязную работу пришлось бы выполнять, что неминуемо привело бы к потере друзей — компания требует основательной чистки.

Джонни пожал плечами. Почему эти мысли лезут ему в голову? Пусть болит голова у Питера, это его забота. Питер в свое время ясно очертил круг обязанностей Джонни и дал понять со всей определенностью, что не потерпит никакого вмешательства. И вот впервые за четыре года с тех пор, как начались неприятности, он спросил его мнение.

Улыбка исчезла с лица Джонни. Он ничуть не сомневался, что Питер любит его и очень высоко ценит. Что же произошло в их отношениях? Может быть, Питер просто решил показать свою власть? А может быть, он испугался старости и решил, что Джонни со временем обманет Марка и присвоит его наследство?

Джонни не мог этого знать наверняка, и сердце его наливалось тяжестью. Старые добрые дни, когда они с Питером преследовали одни и те же цели, вспоминались с особой теплотой. Все тогда было иначе; единственной заботой был бизнес. Они не боялись доверять друг другу.

Джонни покачал головой и потянулся к телефону.

— Разошли эти уведомления завтра, Джейн, — сказал он и повесил трубку.

Питер велел оповестить сотрудников о сокращении заработной платы немедленно. Пятница предполагала отсрочку на три дня. Питеру не понравилось бы его самоуправство.

2

Марк разлил шампанское по бокалам. Мягкий полумрак комнаты начал, как ему показалось, приобретать красноватый оттенок. Он с восхищением посмотрел на свою спутницу. Боже, она еще прекраснее, чем та, что запечатлелась в его памяти, она прекраснее любой женщины, которую он когда-либо знал. Неудивительно, что Джонни не сумел удержать ее, он не тот мужчина, которого хватило бы для такой женщины. Богиня!

Все-таки забавно произошла их повторная встреча. Марк сидел с друзьями за своим столиком в ночном клубе «Трокамбо». Он как раз поднялся из-за стола с намерением поговорить с приятелем, которого заметил у стойки. Повернувшись, он нечаянно толкнул плечом проходившую мимо женщину. Поддержав ее за руку, чтобы она не упала, он узнал ее и начал извиняться:

— Простите ради Бога! Такие узкие проходы между этими треклятыми столиками!

Она посмотрела на него с удивлением, сменившимся улыбкой.

— Все в порядке, никто не пострадал…

Ее золотистые волосы мерцали в голубом свете ночного ресторана. Она еще не знала, насколько ошиблась, произнеся эти слова. Страдания и вред уже были причинены, но не ей, увы, не ей.

— Удивительнейшим образом мы снова встретились, мисс Уоррен, — заметил Марк.

— Голливуд — городок маленький, Марк, — ответила Далси, держа улыбку.

Марк с удовлетворением отметил, что она помнила его имя. Забыв о приятеле у стойки, с которым он собирался поговорить, Марк настоял на том, чтобы она присоединилась к их компании.

Это произошло около шести недель после отъезда его отца в Нью-Йорк. Питер отправился туда, чтобы выяснить возможности улучшения работы отдела сбыта.

Усмехаясь, он поведал ей, как Джонни спорил с отцом относительно его назначения руководителем производства. Джонни считал, что у него нет необходимого опыта и что ответственным за производство должен быть назначен Гордон, однако старик поставил Джонни на место. Он не доверяет Гордону, решительно заявил отец. Услышав об этом, Гордон обиделся и сгоряча подал в отставку, а Джонни остался с носом. На прошлой неделе отец, выполнив свою нью-йоркскую программу, отбыл в Европу. Учитывая плачевное состояние внутреннего рынка, он надеялся за счет европейцев улучшить финансовое положение компании. Фильмы «Магнум» в Европе всегда считались одними из лучших.

С того момента, как Марк встретил Далси, он неоднократно звонил ей, и один раз они встретились и пообедали вместе. Постепенно она вконец околдовала его. Еще несколько лет тому назад, будучи в Париже, он усвоил, что существуют два основных типа женщин: в одних мужчин привлекает тело, в других — духовное начало. Уже давно Марк сделал свой выбор в пользу первого. Он предпочитал осязаемую материю непостижимому духу. Далси Уоррен была весьма осязаемой женщиной.

Сегодня он впервые оказался у нее дома. Он был приятно удивлен, когда на его телефонный звонок с приглашением пообедать она ответила, что очень устала и не хочет никуда выходить, а затем предложила зайти к ней вечером выпить по стаканчику.

Он позвонил в дверь, и Далси встретила его в черном бархатном платье с красным шелковым поясом. Роскошные волосы изящно обрамляли ее загорелое личико, белоснежные зубы сверкали в улыбке.

К выпитому виски добавились две бутылки шампанского, и теперь Марк не сводил с Далси глаз, наивно полагая, что ее улыбка предназначена ему. Он глубоко ошибался: ее просто забавляло стечение обстоятельств, благодаря которым Марк оказался в ее квартире. Особенное удовольствие ей доставлял тот факт, что Марк — сын человека, который незаконно уволил ее по статье о морали и нравственности! Тогда Далси не рискнула оспаривать расторжение контракта, так как это автоматически вело к раскрытию всей подоплеки увольнения. Но про себя она твердо решила отомстить.

Далси бросила взгляд на Марка. Глаза его затуманились, было заметно, что он опьянел. Может быть, использовать сыночка, чтобы сквитаться с папашей, подумала Далси. Эта мысль пришла ей в голову, когда она слушала рассказы Марка о том, каких трудов им стоило держать компанию на плаву последние несколько лет.

Далси выяснила, что Питер в настоящее время находится в отъезде и что студия осталась на попечение Марка. У Марка были кое-какие идеи, и он просил отца разрешить ему воплотить их, однако тот наотрез отказался. Питер сказал, что его задумки в настоящее время неосуществимы, так как потребуют вложения значительных средств. Питер велел ему заниматься теми картинами, которые уже включены в производственный план. Это был приказ, и Марк, хоть и с неохотой, был вынужден его выполнять.

По мере того, как Марк пьянел, он все откровеннее рассказывал Далси о своих планах и о том, что отец отказывает ему в самостоятельной работе над фильмами. Он говорил о новизне и перспективности своих идей, о безысходности своего положения, о фильме, замысел которого давно вынашивал. Она внимательно слушала. Инстинкт удерживал ее от того, чтобы высмеять его идею, которая, ей это было ясно, была не только трудноосуществимой, но и абсолютно идиотской. Она сразу же раскусила, что Марк разбирается в кинобизнесе ничуть не лучше, чем в полетах на Луну. Она сидела и задумчиво смотрела на него. Может, это тот самый шанс, которого она ждала?

Ее губы медленно растянулись в улыбке. Глядя на него широко раскрытыми глазами, она с пафосом произнесла:

— Какая замечательная идея, Марк! И как неумно поступает твой отец, что не разрешает воплотить ее в жизнь. — Она изящно передернула плечами и склонила голову набок. — Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Разве они могут оценить твой тонкий художественный вкус и недюжинный талант? Как говорится, нет пророка в своем отечестве.

Марк уже с трудом выговаривал слова.

— Очень прравильно, — залепетал он, — рретрограды! Им прретит все новое!

Он уныло уставился на пустой стакан.

Далси наклонилась к нему; ее платье чуть разошлось на груди.

— Надеюсь, что тебе все-таки удастся сделать свой фильм! — ободряюще сказала она.

Марк прилип взглядом к открывшейся ложбинке в вырезе платья.

— А как? Денег у меня в обрез. Только на те фильмы, которые в плане.

Кончиком пальца Далси слегка коснулась его щеки.

— Есть несколько способов осуществить твою мечту. Я слышала, что на одной из студий заведующий производством захотел самостоятельно сделать картину. Разрешения он не получил, однако, тем не менее, снял свой фильм и незаметно включил его в производственный отчет о плановых фильмах. Картина имела потрясающий успех, так что, когда все вскрылось, никто не сказал ему ни слова — что можно поставить в вину гению?

— Ты думаешь, я могу сделать так же? — Марк вопросительно посмотрел на Далси.

— Не знаю, — осторожно ответила она. — Я упомянула этот случай, лишь как возможный вариант. В конце концов, ты руководишь студией, пока отсутствует твой отец.

Марк выпрямился, выражение задумчивости появилось на его лице. Он потянулся за очередной бутылкой шампанского, наполнил свой бокал, выпил.

— Может быть, и я смогу сделать это, — неуверенно сказал он.

— Конечно, сможешь, Марк, — проворковала Далси, откидываясь на диван. — Ты достаточно находчив, чтобы выбрать правильное решение.

Он нагнулся к ней. Она позволила обнять себя и поцеловать. Внезапно она схватила его за руки.

— Так как ты собираешься это сделать, Марк?

Марк с глупым видом уставился на нее.

— Сделать что?

Далси нетерпеливо вскинула голову.

— Сделать картину так, чтобы они не узнали, — резко ответила она, опять подавив в себе желание высмеять его.

Он медленно покачал головой.

— Я не говорил, что собираюсь сделать это, — произнес Марк, хитро улыбаясь. — Я сказал только, что подумаю о возможности сделать это.

Он снова наполнил свой бокал и выпил. Далси молча наблюдала за ним.

— А я подумала, что ты уже принял решение, — она надула губки. — Не ожидала, что ты испугаешься.

Марк неуверенно поднялся. Алкогольные пары туманили и кружили голову.

— Кто испугался? — с пьяной самоуверенностью сказал он. — Я ничего не боюсь!

Глядя на него, Далси усмехнулась.

— Так ты покажешь им всем, на что ты способен?

Он посмотрел на нее сверху вниз. Его слегка покачивало. Выражение сомнения вновь появилось на его лице.

— Конечно, мне бы хотелось этого, — язык его заплетался. — Только как быть с отчетом, который мы посылаем в Нью-Йорк? Все сразу откроется.

— Можно сказать, что сменилось рабочее название фильма. Они ничего не узнают до тех пор, пока фильм не будет снят, — дала практический совет Далси.

Несколько мгновений Марк стоял в задумчивости, затем его лицо расплылось в улыбке.

— А это идея! — воскликнул он.

Далси поднялась с дивана.

— Конечно, это прекрасная идея, Марк, — подтвердила она, прижимаясь к нему.

Он обнял ее и приник губами к ее груди, видневшейся сквозь вырез платья. Она позволяла целовать себя до тех пор, пока не почувствовала, как напряглось его тело, а губы стали чересчур требовательными. Тогда она высвободилась из его объятий.

— Не надо, Марк, — нежно осадила она его.

В недоумении он поднял голову и тоскливо спросил:

— Почему, Далси? Мне показалось, что я тебе нравлюсь.

Ослепительная улыбка заиграла на ее лице.

— Ты мне действительно нравишься, — спокойно согласилась она и легонько поцеловала Марка в губы. — Но мне завтра работать, и не тебе объяснять, какие всевидящие эти камеры.

Марк вновь попытался обнять ее, но Далси взяла его за руки и ласково, но твердо повела к выходу. Марк покорно шел вместе с ней, у дверей он остановился и еще раз поцеловал ее.

Стон, сорвавшийся с его губ и перешедший в почти вопль, прозвучал удивительной сладостной музыкой для ее уха.

— Далси, я хочу тебя! Хочу безумно! — Глаза его бешено вращались, пьяное возбуждение исказило черты лица.

Она открыла дверь и легонько вытолкнула его в коридор.

— Я знаю, дорогой, — проговорила она нежно. Глаза ее многообещающе улыбались. — Позже, может быть.

Далси закрыла дверь и удовлетворенно прислонилась к косяку. Машинально поправила разошедшиеся полы платья, затем медленно прошла через комнату и зажгла сигарету. Она смотрела на запертую дверь и улыбалась. Действительно, есть много способов…

3

Сидя на стуле, Питер молча разглядывал мужчину, расположившегося напротив него. Слегка поерзав, он подумал, что англичане не имеют никакого понятия о том, что такое комфорт. Если человек чувствует себя комфортно, он и работает лучше, и думает лучше.

Питер обвел взглядом офис: темная и унылая комната. Впрочем, никак иначе этот офис — кабинет управляющего сбытом кинопродукции «Магнум пикчерз» в Великобритании — он себе и не представлял. Он вновь повернулся к своему собеседнику — Филиппу К. Дэнверу. Еще месяц назад он даже не слышал этою имени, однако по приезде в Лондон обнаружил, что его можно встретить на страницах любой коммерческой газеты.

Филипп К. Дэнвер, один из богатейших людей в Европе, решил посвятить себя кинобизнесу. Никто не знал, почему он принял такое решение. Родился он в Швейцарии; в Англию его послали завершать образование. Встретив начало мировой войны в Оксфорде, он немедленно вступил в ряды британской армии. Его отец, глава всемирно известной компании «Дэнвер текстиль», возражал против решения сына с типичным упрямством твердолобого швейцарского нейтрала, однако поделать ничего не смог. Дэнвер-старший умер сразу же по окончании войны, и Филипп, в то время в звании капитана, вернулся на родину, чтобы встать во главе текстильной империи, и оставался ее полновластным хозяином вплоть до начала прошлого месяца.

Сообщение о том, что он приобрел контрольный пакет акций целого ряда зрелищных предприятий под одним управлением на континенте, а также пакет акций крупнейшей на Британских островах сети кинотеатров «Мартин сиэтерз», заставило кинематографический мир вздрогнуть. Ходило множество всевозможных слухов на этот счет, но сам мистер Дэнвер помалкивал и был себе на уме.

Филипп Дэнвер был высоким мужчиной с карими, чуть навыкате глазами, внушительным носом, тонко очерченным ртом и решительным подбородком. Его речь и манеры были исполнены истинно британского духа, может быть, даже в большей мере, чем у иных потомственных бриттов.

По прибытии в Европу Питер немедленно поручил Чарли Розенбергу, своему лондонскому представителю, встретиться с мистером Дэнвером и попытаться договориться с ним о закреплении кинотеатров, входящих в систему «Мартин сиэтерз», за компанией «Магнум пикчерз». Четыреста гарантированных залов для демонстрации продукции «Магнума» значительно улучшили бы положение компании, особенно учитывая тот факт, что половина всей зарубежной кинопродукции в Великобритании была представлена американскими фильмами.

Филипп Дэнвер принял Розенберга и был с ним очень обходителен. Однако он был также и очень осторожен. Он объяснил мистеру Розенбергу, что в делах, касающихся кинопроизводства, он еще новичок и поэтому считает для себя невозможным заключать какие-либо соглашения с американской компанией на прокат кинопродукции до тех пор, пока полностью не убедится в ее надежности.

Мистер Розенберг подчеркнул, что «Магнум пикчерз» занимается кинопроизводством с 1910 года и, следовательно, является одной из старейших кинокомпаний мира. Мистер Дэнвер сообщил, что он осведомлен о положении, которое занимает компания в кинематографическом мире, поскольку изучил доклады своих экспертов о всех крупнейших кинокомпаниях. Он также отметил, что весьма заинтересован в заключении соглашения с «Магнум пикчерз» на взаимовыгодных условиях и при соответствующем поручительстве.

Мистер Розенберг поинтересовался, что он имеет в виду. Филипп Дэнвер ответил, что будет говорить не как представитель киноиндустрии, а как торговец текстильной продукции, коим он и являлся до последнего времени. А с точки зрения торговца, наиболее выгодным он видит соглашение, которое предусматривает тесные контакты производителя с продавцом.

Тогда мистер Розенберг упомянул тот факт, что мистер Кесслер, президент компании «Магнум пикчерз», в настоящее время находится в Лондоне и будет очень рад возможности встретиться с мистером Дэнвером. В итоге была достигнута договоренность о встрече, которая должна была состояться в лондонском офисе компании «Магнум пикчерз» на следующей неделе.

Встречу, однако, пришлось отложить из-за непредвиденной болезни мистера Дэнвера, который неожиданно простудился, и Питер вынужден был задержаться в Лондоне еще на две недели, пока тот не выздоровел. И вот они, наконец, сидят друг против друга в присутствии озабоченного своей посреднической миссией мистера Розенберга.

— Должен признаться, мистер Кесслер, — начал Филипп Дэнвер, — что определенный интерес к вашей компании я испытываю еще со времен войны. Я был офицером на службе Его Величества и хорошо помню фильмы, которые вы бесплатно поставляли Вооруженным силам, за что я лично вам благодарен.

В глазах Питера засветилась улыбка. Поставки фильмов в действующие армии союзников являлись предметом особой гордости Питера. Он тогда со всей ясностью увидел перспективы этих поставок. Обеспечение солдат зрелищной продукцией, помимо всего прочего, явилось хорошей рекламой нового вида искусства.

— Мне и самому приятно, что я смог это сделать, мистер Дэнвер.

Филипп Дэнвер улыбнулся, обнажив крупные зубы.

— Поэтому во время нашей встречи я и предложил мистеру Розенбергу устроить беседу с вами лично. Мне бы хотелось поговорить с вами откровенно и конфиденциально, если это, конечно, возможно.

Питер стрельнул глазами в сторону Чарли, тот мгновенно извинился и под благовидным предлогом удалился. Питер перевел вопросительный взгляд на Дэнвера. Мистер Дэнвер, удобно устроившись в кресле, приступил к делу.

— Насколько я понимаю, мистер Кесслер, а если мое предположение окажется ошибочным, то будьте любезны, поправьте меня, вы являетесь единовластным хозяином вашей компании.

— Ваше предположение в основном соответствует действительности, — согласился Питер. — Я владею всем, кроме десяти процентов акций, принадлежащих мистеру Эджу, который помог мне создать компанию и в настоящее время является ее вице-президентом.

— Понятно, — произнес Дэнвер, кивнув. После небольшой паузы он добавил: — Я полагаю, мистер Розенберг ознакомил вас с моей точкой зрения относительно демонстрации фильмов в кинозалах «Мартин сиэтерз»?

— Не совсем, — уклончиво ответил Питер. — Я был бы весьма вам признателен, если бы вы обсудили эту проблему лично со мной.

Дэнвер чуть подался вперед из кресла. Движения его были точны, что свидетельствовало о многолетнем опыте.

— Видите ли, мистер Кесслер, — простодушно сказал он, — в принципе я как был, так и остался торговцем текстилем; моя деятельность позволила мне сформулировать некоторые руководящие правила, которым я привык следовать и которые ни разу не подводили меня в прошлом. Одно из этих правил относится к продаже продукции. На основе собственного опыта я обнаружил, что изделие реализуется наиболее успешно в том случае, если продавец сам заинтересован в производстве собственного продукта. Я уверен, что это правило в полной мере может быть применено и к сфере кинобизнеса. Например, кинотеатры «Мартин сиэтерз» проявят заинтересованность в получении компанией «Магнум пикчерз» максимально возможной прибыли, если они будут чувствовать, что ее кинопродукция является залогом и их успеха и что в перспективе они получат вознаграждение за свои усилия, причем вознаграждение это будет поступать к ним по двум каналам: как от производства, так и от проката.

Питер не сводил глаз со своего собеседника. То, что говорил Дэнвер, на простом языке означало: «не подмажешь — не поедешь». В Штатах это мягко называлось «покровительством».

— Я так вас понял, мистер Дэнвер, — осторожно начал Питер, — что вы заинтересованы в определенном проценте отчислений компании «Магнум».

Дэнвер улыбнулся.

— Нечто в этом роде, мистер Кесслер, — согласился он.

Питер в задумчивости потер щеку.

— Какой примерно процент вы имеете в виду, мистер Дэнвер?

Филипп Дэнвер прокашлялся.

— Я бы назвал двадцать пять процентов, — ответил он и пристально посмотрел на Питера.

— А с какой суммы? — поинтересовался Питер.

Дэнвер обвел взглядом офис и на миг задумался.

— Пятьсот тысяч фунтов…

Питер в уме перевел фунты на доллары. Получилось почти два с половиной миллиона. Ну что ж, это решит множество проблем. Однако в душе Питер был немало удивлен, каким образом Дэнвер пришел к этой цифре.

— Но почему именно такая сумма, мистер Дэнвер?

Глаза двух мужчин встретились.

— Дело в том, — ответил Дэнвер, — что я не имел в виду какие-либо соображения делового порядка, это максимум, чем я могу рискнуть, мистер Кесслер. Перед тем, как купить «Мартин сиэтерз», мои эксперты тщательно изучили положение дел в этой компании. Приобретая кинотеатры, я очень хорошо представлял, что сотрудничество с американской кинокомпанией будет выгодно для обеих сторон. «Послужной список» вашей компании лично мне представлялся наиболее перспективным. Особенно мне импонировала ваша независимость. Видите ли, сэр, все мое семейное состояние — это результат непрерывной борьбы за закрепленные законом имущественные права. И именно в этом свете я и рассматривал вашу компанию, что вполне естественно.

Слова Дэнвера произвели на Питера впечатление. Факт, что его борьба против «значительно превосходящих сил» по достоинству оценена этим человеком, был ему приятен и льстил самолюбию. Напряжение стало постепенно спадать, губы Питера расплылись в улыбке.

— С вашей стороны было очень любезно рассказать мне об этом, мистер Дэнвер, — сдержанно заметил Питер.

Филипп Дэнвер протестующе поднял руку.

— Ничего подобного, мистер Кесслер. Вне зависимости от конечного решения по обсуждаемому нами вопросу я всегда к вашим услугам.

Питер опустил голову, поклоном выражая искреннюю благодарность.

— Я обдумаю ваше предложение самым серьезным образом, мистер Дэнвер, однако существует один вопрос, ответ на который я хотел бы получить немедленно.

— Что же это за вопрос, мистер Кесслер?

— Вы можете этого не знать, поэтому я обязан вам сообщить, что последние несколько лет были трудными для «Магнум пикчерз». Начиная с двадцать девятого года наши потери составили более десяти миллионов долларов.

Дэнвер в задумчивости кивнул.

— Это мне известно, мистер Кесслер, тем не менее я весьма признателен вам за вашу искренность. Как бы то ни было, я уверен, что до определенной степени ваши потери были неизбежны. Их можно объяснить довольно-таки сложными отношениями с другими компаниями в общей структуре кинобизнеса — все та же борьба за закрепленное право, имущественное право, о котором мы уже упоминали. В связи с этим у меня есть план, реализация которого окажет материальную помощь компании «Магнум» в ее борьбе за финансовое благополучие.

На лице Питера отразился интерес. Он уже составил мнение о Дэнвере и готов был прислушаться к его мнению и советам. Весь ход беседы убедил его, что перед ним очень солидный и осторожный бизнесмен.

— Я весь внимание, мистер Дэнвер.

Дэнвер принял более удобную позу, закинув ногу на ногу.

— Моя идея в своей основе очень проста, — сказал он. — Я выплачиваю вам двадцать пять процентов нынешней стоимости акций. Затем мы распускаем компанию в ее теперешнем виде, проводим реорганизацию и создаем новую, с акционерным капиталом, распределенным на основе паритетного участия, а именно: шестьдесят пять процентов вам, двадцать пять — мне и десять процентов мистеру Эджу. Для того, чтобы получить общественное признание и доверие деловых кругов, я бы предложил затем продать двадцать процентов акций на внешнем рынке. Таким образом, у вас останется сорок пять процентов. Этого вполне достаточно для того, чтобы гарантировать вам контроль над компанией, — он на миг замолчал, чтобы посмотреть, какую реакцию вызвали у Питера его слова. Тот спокойно и заинтересованно слушал. Дэнвер продолжил: — Распродажа акций принесет вам примерно четыреста тысяч фунтов. Если прибавить к этой сумме те деньги, которые дам вам я, то получится капитал в девятьсот тысяч фунтов, или, в вашей валюте, четыре с половиной миллиона долларов. Затем «Мартин сиэтерз» предоставит «Магнум пикчерз» в счет проката фильмов аванс в размере четыреста тысяч фунтов, одновременно и вы внесете такую же сумму. Рабочий капитал, таким образом, составит приблизительно четыре миллиона долларов. Его вполне хватит для обеспечения производственной программы. Также вполне возможно, что сообщение о партнерстве «Магнум пикчерз» и «Мартин сиэтерз» упрочит положение компании в плане кредитоспособности и сделает возможным дополнительное финансирование, если, конечно, таковое потребуется.

Слушая Дэнвера, Питер не проронил ни слова. Если бы такое предложение исходило от финансистов с Уолл-стрит, он, безусловно, отверг бы его. Но сидящий перед ним человек — не финансист с Уолл-стрит. Он сам признал, что был и остается торговцем текстилем. Его отец сделал состояние примерно так же, как и Питер, — в борьбе с более крупными компаниями и их финансовыми покровителями. Кроме того, Филипп Дэнвер делает бизнес в Лондоне — а это далеко от Уолл-стрит, словом, предложение его весьма заманчиво. Осуществление плана Дэнвера восстановит как личное состояние Питера, так и дела всей компании.

Питер поднялся, обошел стол и остановился перед креслом, в котором сидел Дэнвер. Внимательно посмотрев на него сверху вниз, Питер заключил:

— Как вы понимаете, прежде чем дать ответ, я должен обсудить ваше предложение с моим компаньоном, мистером Эджем, но, признаюсь, ваш план произвел на меня сильное впечатление, мистер Дэнвер.

Дэнвер поднял глаза и взглянул на Питера. Поднявшись, он сказал:

— Конечно, мистер Кесслер, — и протянул руку. Питер отметил, что рука у него уверенная и сильная. — Было очень приятно с вами побеседовать, мистер Кесслер.

— Взаимно, — искренне ответил Питер.

Дэнвер возвышался над Питером, подобно скале.

— Послушайте, мистер Кесслер, — улыбнувшись, сказал он, — у меня есть небольшое поместье в Шотландии, и в случае, если у вас нет других планов на уикенд, я был бы рад пригласить вас к себе на охоту.

— С удовольствием, — принял приглашение Питер. — Планов на уикенд у меня нет.

— Прекрасно, — с радушием заключил Дэнвер. — Я пришлю за вами своего шофера в пятницу днем. Сообщите в мой офис наиболее удобное для вас время.

— Я очень благодарен вам, мистер Дэнвер.

— Просто Филипп, — дружески предложил Дэнвер, вновь протягивая руку. — Мы хорошо понимаем друг друга, так что нет никакой необходимости в формальностях.

— Ваша правда, Филипп, — широко улыбнулся Питер, пожимая протянутую руку.

— До свидания, Питер, — уже от дверей произнес Филипп К. Дэнвер.

Питер вернулся к столу и сел в кресло. В кабинет вошел Розенберг и возбужденно спросил:

— Ну что, Питер? Как обстоят наши дела?

Питер в недоумении комично развел руками.

— На выходные меня пригласили на охоту, ну что тут прикажешь делать? Я же не сумею отличить ствола от приклада.

4

Джонни посмотрел на отчет о работе студии, лежащий перед ним на столе. Он ничего не понимал. Что это еще за новый фильм «Объединившись, мы выстоим»? Он поскреб затылок, пытаясь вспомнить, говорил ли Питер что-нибудь об этой картине перед отъездом в Лондон. Нет, никаких указаний на этот счет не было. Он нажал кнопку звонка. Вошла Джейн.

— Слушаю, Джонни.

— Тебе не доводилось слышать,чтобы Питер до своего отъезда хотя бы раз упомянул фильм с названием «Объединившись, мы выстоим»?

— Ты имеешь в виду картину, упомянутую в отчете за прошлую неделю?

— Да.

— Сама хотела тебя спросить, что это значит.

Джонни смотрел на Джейн в полном замешательстве.

— Провалиться мне на этом месте, если я знаю, что это за фильм! — отозвался он, в очередной раз вглядываясь в отчет. — Забавная деталь: в отчете говорится, что в фильм вгрохано уже сто тысяч, и это за шесть съемочных дней! А окончательной сметы пока нет! — Он поднял глаза на Джейн. — Соедини меня с Марком.

Кивнув головой, Джейн вышла. Через несколько секунд раздался звонок внутреннего телефона. Джонни поднял трубку.

— Вызывает Лондон, с тобой будет говорить Питер, — сказала Джейн и на всякий случай переспросила: — Распоряжение насчет звонка Марку остается в силе?

Джонни на секунду задумался.

— Нет, — решил он. — Пока не надо. Я спрошу Питера об этом фильме.

Он положил трубку и уставился на телефон. Интересно, что там у Питера? Должно быть, что-то чересчур важное, если в такие тяжелые времена он не пожалел денег на разговор из Лондона.

Вновь раздался звонок, Джонни схватил трубку.

— Питер на проводе, Джонни.

— Хорошо, соединяй.

Откуда-то издалека донесся приглушенный голос Питера.

— Привет, Джонни, — Питер явно кричал в трубку.

— Ну как ты там? Что хочешь сообщить?

— Мне кажется, что нашим неудачам приходит конец, — голос Питера звучал возбужденно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джонни и почувствовал, что ему передается состояние Питера.

— Ты знаешь парня по фамилии Дэнвер, о нем трубят все коммерческие газеты?

— Текстильный король из Швейцарии? — спросил Джонни.

— Да, именно он, — ответил Питер. — Я только что разговаривал с ним, он предложил мне очень интересный вариант.

— В чем он заключается? — Джонни был заинтригован.

— Я послал к нему Чарли Розенберга поговорить насчет кинотеатров «Мартин сиэтерз», а он, в свою очередь, обратился ко мне с предложением. Он дает мне преимущественное право на показ наших фильмов в обмен на двадцать пять процентов нашего акционерного капитала.

— Подожди минутку, — перебил Джонни. — Ты же категорически против продажи какой-либо части нашей компании.

— Да, так оно и было, — согласился Питер, — но этот парень мне понравился. Он предложил за эти проценты два с половиной миллиона, кроме того, еще два миллиона аванса в счет проката фильмов.

— Никак не возьму в толк, что он задумал.

— Ничего, абсолютно ничего, — кричал Питер. — Просто у него такой деловой принцип: торговец будет работать лучше, если он находится в отношениях партнерства с производителем, вот и вся хитрость. И должен сказать — эта идея мне по душе. — Питер прокашлялся. — А что ты думаешь об этом?

Джонни на миг задумался.

— Даже не знаю, что и думать, — неуверенно проговорил он. — Я не располагаю достаточной информацией, но сумма звучит внушительно.

— И это еще не все, — с энтузиазмом добавил Питер. — У него есть еще одна идея, которая принесет нам лишних два миллиона и повысит нашу кредитоспособность. Я же говорю тебе, Джонни, он ловкий парень и знает, что делает.

— Тебе там виднее, Питер, — уклончиво ответил Джонни.

— Значит, ты не будешь возражать, если я решу продать ему долю.

Джонни колебался. Не нравилась ему эта затея, однако он не мог найти веских контраргументов. В конце концов, компания принадлежит Питеру, и он имеет полное право по своему желанию распоряжаться акционерным капиталом. К тому же, он на нуле, а эта сумма дает ему возможность улучшить собственное финансовое положение.

— У меня нет возражений, — наконец отозвался он. — Но, Питер, будь осторожен.

— Естественно! — все еще возбужденно откликнулся Питер. — Я буду осторожен.

Тут Джонни вспомнил об отчете, лежащем на его столе.

— Тебе известно что-нибудь о картине с рабочим названием «Объединившись, мы выстоим?» — спросил он.

— Нет, первый раз слышу. А в чем дело?

— В отчете за прошлую неделю упомянута эта картина.

Питер рассмеялся.

— Не стоит волноваться. Должно быть, Марк поменял одно из рабочих названий.

— Но… — возразил было Джонни, однако Питер перебил его.

— Я оставил Марку все необходимые инструкции по программе. Наверняка он просто поменял название. В конце концов, мы же должны дать ему немного самостоятельности, не так ли?

Джонни слушал Питера, и негодование закипало в нем, но он сумел справиться с собой. С тех пор как Джонни потерпел фиаско со звуковыми дисками, стоило ему затронуть вопросы производства, как Питер бесцеремонно обрывал его.

— Очень странное название, — тусклым голосом сказал Джонни. — Ни один фильм в нашем плане не бьет под него.

— Откуда ты можешь знать? — с вызовом спросил Питер. — Студией руководит Марк, а не ты. Ему видней.

Питер никак не мог забыть их резкий разговор относительно временного назначения Марка руководителем студии. По тону Питера Джонни понял, что тот уже утвердился во мнении и переубедить его невозможно. Поэтому он решил прекратить дальнейшие словопрения — пусть Питер спокойно ведет переговоры с Дэнвером, незачем вносить в дела излишнюю нервозность. У Джонни было ощущение, что этот Дэнвер скользкий тип, поэтому Питер должен быть в хорошей форме, чтобы постоянно держать ухо востро.

— Ладно, — примирительно сказал он, решив разобраться во всем сам. — Когда ты возвращаешься?

— Не знаю. Если я заключу сделку с Дэнвером, то, возможно, отправлюсь в двухмесячную поездку по континенту. Мне необходимо ознакомиться с положением дел в наших зарубежных филиалах. Последний раз я проверял их работу более двух лет назад.

— Хорошая идея, — согласился Джонни. — Поддай им там жару.

— Постараюсь.

— Передать что-нибудь твоим?

— Нет, спасибо. Я заказал разговор с Эстер, и как только мы с тобой закончим, меня с ней соединят.

— Тогда не буду тебя задерживать. До свидания.

— До свидания.

Джонни в задумчивости положил трубку. Ему хотелось верить, что Питер все хорошо обдумал. Он посмотрел на часы. Одиннадцать утра. В Лондоне, следовательно, пять вечера, а в Калифорнии восемь утра. Звонок Питера, таким образом, застанет семью за завтраком.

Когда в комнату вошел Марк, Дорис сидела за столом перед стаканом с апельсиновым соком и читала газету. Она подняла на брата покрасневшие от недосыпания глаза. Марк усмехнулся.

— Доброе утро, сестренка, — хриплым со сна голосом поздоровался он.

— Доброе утро, Марк, — Дорис не отрываясь смотрела на него. — В котором часу ты вчера лег спать?

— А в чем дело? — вскинулся Марк.

Дорис пожала плечами.

— Просто любопытно. Я легла в три, а тебя еще не было.

Марк уловил в ее последней реплике легкое раздражение.

— Я уже не ребенок, — угрюмо проворчал он, — и тебе вовсе нет необходимости меня дожидаться.

— А я и не дожидалась тебя. Я работала. — Дорис отложила газету. — Что тебя гложет последнее время? Уже месяц рычишь на всех.

— Видимо, переработал, — ответил Марк примирительно и изобразил на лице подобие улыбки.

Дорис вновь взялась за газету.

— Старайся ложиться пораньше, — спокойным голосом посоветовала она. — Это пойдет тебе на пользу.

Промолчав, Марк взял со стола стакан с соком, выпил. Услышав смех Дорис, взглянул на сестру.

— Что смешного?

— Да вот тут один любопытный абзац в колонке Мэриен Эндрюс, — объяснила Дорис. — Послушай. «Известный сын известного в нашем городе отца испытает сильное разочарование, когда папа вернется из деловой поездки. Поговаривают, что сын увивается за актрисой, которую отец уволил со студии по соображениям морального порядка». — Дорис вновь усмехнулась. — Интересно, кого она имеет в виду?

Марк опустил голову и принялся изучать расцветку скатерти. Он чувствовал, как краска заливает его лицо, и надеялся, что Дорис этого не заметит. Черт бы побрал эту проныру журналистку! Как она ухитрилась пронюхать? После первой встречи Марк и Далси соблюдали величайшую осторожность, стараясь, чтобы их не видели вместе.

Неожиданно раздался телефонный звонок, отвлекший внимание Дорис. Марк вздохнул с облегчением.

— Садись на мое место, — сказала Дорис. — Я подойду.

Она поднялась со стула и направилась к телефону.

— Алло? — На лице ее отразилось волнение. — Быстро позови маму, — попросила она, прикрыв трубку рукой. — Это папа звонит из Лондона.

Марк с глупым видом уставился на сестру. Неужели старик уже проведал про новую картину? Нет, маловероятно, у него не было возможности ознакомиться с отчетами, подумал он и бросился на кухню.

Эстер, как обычно, стояла у плиты и готовила яичницу, а повар сбоку наблюдал за ее действиями.

— Мама, — позвал Марк, — пойдем быстрее, отец звонит из Лондона.

Эстер оторвалась от сковороды и, вытирая о фартук руки, поспешила за сыном в столовую.

— Соединяйте, — увидев их, скомандовала Дорис и протянула матери трубку. Глаза ее сияли.

— Алло, папа? — громко спросила Эстер. Рука ее дрожала, она с трудом сдерживала волнение. — Как ты себя чувствуешь? Все в порядке? — Дорис и Марк слышали сквозь треск и шум голос отца, доносившийся из трубки. Секунду Эстер молчала, затем заговорила вновь. — Со мной все в порядке. Дорис и Марк тоже в норме. — Обернувшись, она с гордостью посмотрела на детей. — Да, папа. Марк работает очень напряженно. Со студии приходит поздно ночью. Вчера явился в четыре утра…

5

Дорис увидела его, когда он выходил из подъезда.

— Джонни, — крикнула она, поднявшись на цыпочки и помахав рукой. — Я здесь!

Их глаза встретились, и широкая улыбка появилась на его лице. Носильщик шел за ним следом с чемоданом в руке. Дорис бросилась к нему.

— О Джонни! Я так рада, что ты смог приехать!

Он смотрел на нее, и в уголках его глаз лучились озорные морщинки.

— Я и сам рад, моя дорогая. Но из-за чего суматоха?

Взгляд Дорис внезапно потух.

— Дело в Марке, — коротко ответила она, и в глазах ее мелькнул страх. — Джонни, с ним что-то происходит! Только я не могу взять в толк, что именно.

Лицо Джонни моментально стало серьезным, он взял Дорис под руку, и они направились к автомобилю. Он не проронил ни слова, пока Дорис устраивалась за рулем, а затем спросил:

— Что тебя в нем беспокоит?

Она включила стартер, автомобиль выехал на автостраду.

— На студии творится что-то неладное. Фильм, над которым он работает… Это совсем не тот фильм.

— Я тебя не понимаю, Дорис, — недоумевающе сказал Джонни.

— Мама на прошлой неделе получила от папы письмо. Поскольку очков у нее под рукой не оказалось, она попросила меня прочесть ей его вслух. В письме папа надеется, что дела пойдут лучше, если Марк сумеет закончить шесть фильмов, над которыми сейчас работает.

— Все правильно, — кивнул Джонни. — Что ж тут удивительного? Мы все возлагаем большие надежды на эти фильмы.

— И тем не менее, что-то здесь не то, — возразила Дорис. — На следующий день я ездила на студию забрать из папиного офиса кое-какие мамины вещи. Мисс Хартман, его секретарша, сообщила мне, что вся студия брошена на этот фильм «Объединившись, мы выстоим», а остальные работы приостановлены.

— Но ты спросила ее, что это значит?

— Спросила, и она сказала, что эта картина самая грандиозная из всех, которые когда-либо снимались на «Магнум пикчерз». Она упомянула сумму свыше двух миллионов долларов, в которую обойдется этот шедевр.

— Два миллиона долларов?! — невольно воскликнул Джонни. — Должно быть, она сошла с ума. Все шесть картин, находящихся в работе, вместе взятые не потянут на два миллиона.

— Именно об этом я и подумала, хотя не знала точной сметы. Мне известно, что папа получил от Дэнвера какие-то деньги, но я не верю, что он способен вложить их в одну единственную картину.

— А ты спрашивала об этом Марка? — с тревогой спросил Джонни.

— Да, за ужином я задала ему этот вопрос, но он рассердился и велел мне не лезть не в свое дело. Он сказал, что папа оставил на него студию, а не на меня и что сейчас самый подходящий момент показать всем, как следует по-настоящему работать, — Дорис покосилась на Джонни, который, казалось, застыл на сиденье. — Я также спросила его, права ли была мисс Хартман, когда сказала мне, что фильм обойдется в два миллиона.

— И что он ответил?

— Сначала он молчал и зло смотрел на меня. Затем ядовито произнес: «Ну и что, если так? Что в связи с этим ты думаешь предпринять? Побежишь докладывать Джонни?» Я ответила, что не собираюсь совать нос в чужие дела, просто меня взволновало письмо отца. «Папа, наверное, имел в виду что-то другое», — ответил он, пытаясь обратить все в шутку. Потом он улыбнулся своей очаровательной улыбкой, как он это умеет, ты же знаешь, и добавил: «Не забивай свою голову ненужными мыслями, сестричка. Твой брат соображает, что делает. Кроме того, папа дал согласие на все». Я прекратила разговор, однако позже вечером, когда заново все обдумала, решила все-таки позвонить тебе и узнать, не сможешь ли ты приехать. По телефону такие вопросы не решаются. Я была уверена, что ты обязательно приедешь. Марк не осмелится дурачить тебя.

Лицо Джонни стало непреклонным. Если все, что Дорис говорит, правда, то они попали в чертовски скверное положение. По условиям соглашения с Дэнвером, они должны предоставить шесть картин компании «Мартин сиэтерз» через полтора месяца. В дополнение к этому на первом заседании вновь избранного Совета директоров, состоявшегося в Нью-Йорке всего две недели назад, Марк уверил присутствовавших, что все шесть фильмов в настоящее время находятся в производстве и будут сданы в установленные сроки.

Сбои в графике явно им не понравятся. Неужели Марк забыл, что по закону должен получать одобрение от членов Совета на все свои действия? А Совет уже утвердил программу из шести фильмов; на нем еще присутствовал в качестве представителя Дэнвера этот парень Ронсен, который далеко не дурак, он собаку съел на деле Бордена. Да и вел он себя как-то странно. Джонни не смог бы точно определить, в чем эта странность конкретно выражалась, но чувство было такое, что человек этот предвкушает возможность непредвиденных осложнений. Всем своим видом он напоминал Джонни стервятника, кружащего над добычей.

Молчание Джонни длилось столь долго, что Дорис забеспокоилась. Она тревожно посмотрела на него и спросила:

— О чем ты задумался, Джонни?

Искорки гнева сверкнули в его глазах, когда он, повернувшись к ней, произнес:

— Мне кажется, что следует навестить мальца на студии и самим посмотреть, что происходит.

Вид у него при этом был самый угрюмый. А интонация, с которой было высказано это предложение, испугала Дорис. Руки ее еще крепче вцепились в руль автомашины.

— Джонни, если окажется, что все это делалось без ведома отца, то у нас будут серьезные неприятности, да? — спросила она.

Ответный смех Джонни был начисто лишен веселья.

— Дорогая, если Марк действительно это сделал, то нас ждут не просто неприятности, мы окажемся перед лицом настоящей катастрофы; катастрофы, с которой нам еще не приходилось сталкиваться!

Марк взглянул на часы: два с минутами.

— Мне пора возвращаться на студию, Далси. Самое время.

Она улыбнулась и проворковала:

— Что же, придется мне одной убивать вечер.

— Я должен доделать картину, крошка. Ты же не хочешь, чтобы я не уложился в срок.

Озорная улыбка заиграла на губах Далси.

— Нет, конечно, не хочу, — быстро ответила она, — но…

— Что «но»?

Взглянув на Марка с обворожительной улыбкой, Далси сказала:

— Я столько слышала об этом фильме, что мне хотелось бы лично посмотреть, как идут съемки.

— Ты же прекрасно знаешь, что тебе нельзя этого делать, — с удивлением возразил Марк.

Далси приподняла бровь и вызывающе спросила:

— Почему нельзя? Ты боишься взять меня на студию?

— Не боюсь, — рассмеялся Марк, но смех его прозвучал неубедительно. — Я просто считал, что это может вызвать у тебя не совсем приятные чувства, вот и все.

— Не думаю, — возразила Далси и трогательным голосом добавила: — Я так хочу посмотреть, как ты работаешь.

— Нет, — решительно сказал Марк. — Лучше тебе не ездить. Это вызовет лишние разговоры, а их и так предостаточно.

— Значит, ты испугался! — В голосе Далси слышалась насмешка.

— Говорю тебе — нет! — Марк поднялся и вновь взглянул на часы. — Я должен идти.

Он направился к двери. Далси подождала, пока он возьмется за ручку, затем резко окликнула:

— Марк! — Она решила не отступать. Он обернулся. — Если ты не возьмешь меня с собой, можешь мне больше не звонить, — сказала Далси с видимым равнодушием.

Марк бросился к ней, удивляясь собственной прыти.

— Далси, ты же знаешь, что я не могу этого сделать!

Он попытался обнять ее. Она высвободилась из его объятий и холодно заметила:

— Я ничего не знаю… за исключением того, что ты не хочешь взять меня с собой.

— Но, Далси… — все еще протягивая к ней руки, умоляюще простонал Марк.

Она отвернулась и ледяным тоном перебила его:

— Все отлично, Марк. Я понимаю. Ты просто не хочешь, чтобы тебя видели в моем обществе.

— Далси, ты не права, — заговорил Марк. — Разве я не предлагал тебе выйти за меня замуж?

Не сказав ни слова, она достала из пачки сигарету, зажгла спичку, медленно прикурила. Марк молча следил за ней. Лицо ее было спокойным и безмятежным. Неожиданно он сдался.

— Ну хорошо, Далси, — наконец произнес он. — Поехали.

Она повернулась к нему. Лицо ее светилось торжеством.

С того момента, как они вышли из машины, и до самых дверей своего кабинета Марк видел удивленные лица сотрудников, слышал обрывки фраз, даже излишне возбужденные голоса у себя за спиной. «Пусть только кто-нибудь вякнет», — со злостью подумал он и, тем не менее, испытал успокоение, когда они наконец, миновав съемочную площадку, очутились у него в кабинете.

Он закрыл дверь и посмотрел на Далси.

— Теперь ты удовлетворена? — еще никогда в разговоре с ней в его голосе не звучало столько едва сдерживаемой злости.

Далси была довольна — это было написано у нее на лице. Ведь Питер поклялся, что ее ноги никогда больше не будет на его студии, а гляди-ка — попал пальцем в небо! А если учесть, кто ее сюда привел!.. Она подошла к Марку и легонько поцеловала его в щеку.

— Да, дорогой. Я удовлетворена.

Марк посмотрел на нее, и чувство обожания, доселе ему незнакомое, засветилось в его глазах. Да, в выдержке ей не откажешь! Не у каждого хватит духа явиться туда, где тебя не жалуют. Он улыбнулся, обнял ее и поцеловал.

— Есть в тебе что-то дьявольское, детка, но мне это нравится. Ты — женщина как раз по моему вкусу.

Марк смотрел, как Далси медленно идет к выходу. Походка ее была свободной и грациозной, как у пантеры, а великолепное тело заставляло забыть обо всем.

— Позвонишь вечером? — бросила она через плечо у самой двери.

Он только собрался ответить, как дверь внезапно открылась. На пороге стояли Дорис и Джонни. Далси посмотрела на них, затем перевела взгляд на Марка. Уголки ее рта медленно раздвинулись в улыбке. Не торопясь, она обошла гостей, остановилась напротив Джонни, протянула руку и слегка потрепала его по щеке.

— Не буду мешать, дорогой! — грудным голосом уверенно сказала она. — Я как раз собиралась уходить.

6

В траве у подножия холма стрекотали сверчки. Ночь была темной, только блики лунного света играли на зыбкой поверхности воды в бассейне. Они сидели и молча смотрели на эти колышущиеся отражения. Оба были погружены в тяжелые мучительные раздумья. Ночная тьма скрывала выражение их лиц.

— Джонни, что ты собираешься делать?

Он медленно покачал головой. Он не знал, что делать, он просто не представлял себе, что тут можно сделать. Все оказалось гораздо хуже, чем он мог предположить. Более полутора из двух миллионов, выделенных на производство шести картин, были угроблены на «Объединившись, мы выстоим».

— Ты собираешься сказать папе? — спросила она. — Это может…

Незаконченная фраза повисла в воздухе.

Он повернул голову, с трудом различая напряженную озабоченность на ее лице.

— Говорить ему я не хочу, — с сомнением в голосе начал он, — но, боюсь, придется. У нас слишком мало наличных, их почти не осталось, а ведь картины нужно заканчивать.

— Но Джонни, — воскликнула она. — Это убьет его. Он так доверял Марку!

Джонни горько усмехнулся. В том-то вся и беда. Упрямство Питера привело к тому, что Гордон уволился, а они оказались в нынешнем плачевном состоянии. Эх, если бы Питер не совершил тогда этой ошибки. Какой опрометчивый шаг! Неожиданно Джонни подумал: «А чего, собственно, я так переживаю из-за его неосмотрительности?» Он откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. Да, он действительно устал от ошибок Питера, но чувство долга молоточком стучало у него в мозгу, не давало успокоиться. Нет, он не может допустить, чтобы Питер разорился. Питер всегда был рядом с ним не только на жизненном пути, но и в бизнесе. Нет, сейчас не время отступать. Слишком много лет их дружбе.

Джонни выпрямился.

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Поэтому-то я и сижу здесь, пытаясь найти выход!

Дорис придвинулась к нему, взяла за руку и прошептала:

— Джонни, я люблю тебя.

Он повернулся, взглянул ей в глаза. Лицо ее было спокойным, в глубине расширенных зрачков таилось тепло и доверие. Он обнял ее и робко спросил:

— Не могу себе только представить, за что?

Дорис молчала.

— В тебе есть внутренняя сита, — наконец проговорила она. — Ее чувствуют и в нее верят, Джонни. Ты излучаешь надежность, люди черпают от тебя часть твоей силы. Папа, например.

Голос ее звучал низко и задумчиво.

Джонни отвернулся, остановил взгляд на подножии холма. Ему не хотелось, чтобы Дорис увидела сомнение, возможно, вспыхнувшее в его глазах. Он очень надеялся, что она права, но Сам в себе не был уверен до конца. Слишком много проблем выпадало на его плечи.

Взять хотя бы эту встречу с Далси в кабинете Марка. Его так и бросило в дрожь от этого воспоминания. Он испугался возможного разговора с ней, не представлял даже, что бы он мог ей сказать. А когда она дотронулась до его щеки! Джонни обдало жаркой волной, поднявшейся от плоти к сознанию, — дань тем ощущениям, которые он испытывал долгими ночами, дань его страстным признаниям. Даже сейчас он все еще явственно чувствовал ее руку на своей щеке. Когда же это наваждение кончится?

— Хотелось бы мне, чтобы ты оказалась права, — с горечью сказал он.

Рука Дорис нежно повернула его лицо к себе, глаза их встретились. Понимание — вот что ему было нужно. И он увидел его — там, в глубине ее глаз.

— Я знаю, что я права, Джонни.

Снова наступило молчание. Дорис думала о том, что, конечно же, виной всему Далси — именно в ней корень всех его бед. Эти мысли болью отзывались в ее сердце. Его страдания были и ее страданиями, за себя она переживала меньше. Сможет ли она когда-нибудь сделать так, чтобы он забыл обо всем, что произошло? Может, да, а может, нет. Этого-то как раз она и не знала. Знала только, что любит его. Ее рука скользнула к нему в ладонь. Ладонь была мягкой и теплой. Она хотела унять его боль, ей казалось, что терпение и время позволят это сделать, подобно тому, как настойчивость и кропотливый труд воссоздают первоначальный облик разбитой китайской вазы.

— Может быть, мне удастся раздобыть достаточное количество денег, чтобы закончить другие картины и запустить их в прокат. Может, нам удастся скрыть эту историю от твоего отца, — размышлял Джонни вслух.

— Где ты сможешь достать столько денег? — спросила Дорис, и глаза ее засветились надеждой. — Ох, если бы ты только смог их найти!

Он посмотрел на нее и удивился произошедшей в ней перемене.

— Я бы мог продать свой пай, — предложил он.

— Джонни, ты не сделаешь этого! — Дорис была потрясена. — Ты зарабатывал его всю жизнь!

Он попытался улыбнуться.

— Ну и что? Как только дела у нас наладятся, я смогу его выкупить. Пока это единственная возможность, которую я вижу и которая может сработать.

— А что будет, если ты не вернешь свой капитал? Ты же потеряешь все!

Внутренний голос подсказывал ему, что скорее всего так и будет — ему не удастся вернуть свою долю. Что с воза упало, то пропало — эта истина стара как мир. Губы Джонни все-таки сложились в подобие улыбки. Сердце бешено колотилось, слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать:

— А ты не возражала бы выйти замуж за бедняка, дорогая?

Дорис взглянула на него с удивлением. Замерла на секунду, затем из глаз ее брызнули слезы. Она обвила его шею руками и поцеловала.

— О Джонни, — засмеялась Дорис, в то время как по щекам ее текли слезы. — Я готова выйти за тебя замуж независимо ни от чего. Я же люблю тебя!

Джонни привлек Дорис к себе и закрыл глаза. Ради этих слов стоило жить!

Марк сидел в своей комнате и нервно поглядывал на телефон. Часы показывали половину третьего ночи. Теплый ветерок шевелил шторы на открытых окнах. Он подошел и аккуратно прикрыл их. Сквозь стекло он смутно различал фигуры Дорис и Джонни, сидящих в легких креслах около бассейна.

— Будьте вы прокляты! — сквозь сжатые зубы произнес Марк негромко.

Он отошел от окна и выключил свет. Пусть думают, что он уже спит. Усевшись напротив телефона, он закурил новую сигарету. Черт бы побрал эти международные звонки! Сколько можно ждать? В Париже должно быть одиннадцать утра, и отец, конечно же, уже в своем офисе.

Резкий звук телефонного звонка нарушил ночную тишину. С бьющимся сердцем Марк схватил трубку. Если бы еще быть уверенным, что к линии никто не подключился, что его не подслушивают! Взяв себя в руки, он спокойно произнес:

— Алло!

Он услышал немного гнусавый голос оператора:

— Мистер Марк Кесслер?

— У телефона. Слушаю.

— Разговор с Парижем. Соединяю.

В трубке раздался негромкий треск.

— Алло, папа? — нервно спросил Марк.

— Марк? Что случилось? Мама здорова? — Голос отца выдавал тревогу.

— Мама здорова, с ней все в порядке, — быстро ответил Марк.

— Ты напугал меня, — с видимым облегчением ответил Питер.

Марк положил сигарету в пепельницу рядом с телефоном.

Несколько секунд он молча разглядывал тлеющий кончик и вьющийся вверх дымок. Он размышлял. Когда он заговорил вновь, голос его по-прежнему звучал спокойно:

— Я не по семейным делам, па. Я хотел поговорить о бизнесе.

— Говори, — настороженно произнес Питер. — Но помни: каждая минута стоит двадцать долларов.

Глаза Марка сверкнули, а голос зазвучал слащаво — как показалось Питеру.

— Я звоню насчет Джонни, па.

— Джонни? — удивился Питер. — Что случилось?

— Сегодня он приехал на студию и перевернул все вверх дном. Мне кажется, он что-то затеял.

— А что он сказал?

— Ничего конкретного. Но он недоволен абсолютно всем. Ему не нравится съемочный процесс. Он настаивает на преимущественном выпуске фильма «Объединившись, мы выстоим».

Питер рассмеялся.

— Не расстраивайся, Марк, тебе пора бы уже к этому привыкнуть. Нью-Йорк всегда указывает нам, чем заниматься. Не обращай на это внимания, вот и все решение проблемы.

— Но Джонни настаивает.

— А ты спросил почему?

— Спросил, но он уклонился от ответа. Он ведет себя очень странно в последнее время.

Питер на миг замолчал.

— Возможно, у него есть на то своя причина. Джонни очень ловкий малый.

— Тогда почему он ничего не говорит мне?

— Иногда на него находит, и он становится очень упрямым. Не обращай внимания. Делай фильмы и не переживай. Я поговорю с ним, когда вернусь.

— Не знаю, — с сомнением в голосе продолжал Марк. — Он ведет себя крайне нелепо. Мне случайно удалось услышать его разговор по телефону с Бобом Гордоном из «Борден пикчерз». Он смеялся, а потом заявил: «Трудно сказать, что может произойти, Боб, но вполне возможно, что скоро мы вновь будем работать вместе, и даже скорее, чем ты думаешь».

— Этого я не понимаю, — в голосе Питера послышалось недоумение.

— Я тоже, — поспешил согласиться с отцом Марк. — Но вкупе с тем, что я уже сказал тебе о его необычном поведении… В общем, я посчитал необходимым позвонить тебе. — Он секунду поколебался, затем решил, что стоит довести начатое до конца. — Не забывай, с кем нам приходится вести дело, па. Когда ты их всех хорошенько прижмешь, они предадут нас. Все они одним миром мазаны.

— Джонни не из таких, — проговорил Питер, но в его голосе уже не было обычной уверенности.

Марк обрадовался, услышав нотки сомнения в ответе отца.

— Я этою и не утверждаю, но осторожность еще никому не вредила.

— Это верно, Марк, — медленно сказал Питер. — Мы должны соблюдать осторожность.

— Именно поэтому я и позвонил, — заключил Марк. — Мне нужно было услышать твое мнение.

— Продолжай работать, — добавил Питер. — Мы еще вернемся к этому разговору, когда я приеду.

— Хорошо, па, — с напускной почтительностью ответил Марк и, неожиданно сменив тему, спросил: — А как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — ответил Питер, но голос его свидетельствовал о другом. Марк мог поклясться, что на отца произвела должное впечатление его информация.

— Рад это слышать, па. Береги себя.

— Постараюсь.

— До свиданья, па.

Марк положил трубку, закурил, посидел некоторое время в задумчивости. Затем поднялся и, подойдя к окну, выглянул наружу.

В ночной тьме он различил Дорис и Джонни, бредущих рука об руку по дорожке сада. Он улыбнулся. Он позаботился о Джонни. Улыбка начала сползать с его губ. И о Дорис тоже.

7

Витторио Гвидо медленно и неуклюже поднялся. Его нельзя было назвать хрупким мужчиной. Двигался он тяжело и неторопливо.

— Привет, Джонни, — сказал он и с каменным выражением лица протянул руку. Попытка Гвидо придать своему голосу сердечность только подчеркнула его неприязнь к гостю.

Джонни пожал протянутую руку.

— Как поживаешь, Вик?

Витторио кивнул.

— Хорошо.

— А как здоровье Эла? — задал следующий вопрос Джонни.

Витторио в упор рассматривал своего посетителя. Интересно, зачем он пожаловал? Витторио прекрасно понимал, что это не визит вежливости, никогда они не были близкими друзьями.

— Для своего возраста он в совершенном порядке, — напыщенно ответил Гвидо. — Доктор велит ему не волноваться и подольше жить на своем ранчо.

Он подвинул к Джонни коробку с сигарами. Джонни покачал головой. Тогда Витторио выбрал сигару себе и, раскуривая ее, предложил:

— Садись, Джонни.

Джонни продолжал стоять. Вик недолюбливает его, Джонни знал это. Эх, как жаль, что здесь нет Эла! В его присутствии дом наполнялся теплом, которого сейчас так не хватало. Наконец Джонни медленно, с достоинством опустился в кресло напротив своего собеседника.

Сигара Витторио дымилась, дым причудливыми струйками поднимался вверх, растворяясь в воздухе. Неожиданно по лицу Гвидо скользнула улыбка.

— Что ты задумал, Джонни? — спросил он и сразу же пожалел, что вступил в разговор первым. Он-то хотел, чтобы начал Джонни, но любопытство пересилило.

— Мне нужны деньги, Вик, — неохотно выдавил из себя Джонни. У него не было ни малейшего желания говорить с Виком о делах, но выбора не было.

Витторио откинулся в кресле и прикрыл глаза. Он изучал Джонни. Под его полуприкрытыми веками скрывалось вялое презрение. Все эти киношники одинаковы. Никогда у них нет свободных денег. Конечно, это вовсе не значит, что они их не делают, делают, и в достаточных количествах. Однако, сколько бы они их ни выколачивали из своих картин, рано или поздно они все равно приходят к нему.

— Сколько? — наконец спросил он.

Джонни бросил на него быстрый взгляд и отчетливо осознал, о чем тот думает.

— Миллион долларов, — мертвенным голосом ответил Джонни.

Вик ответил не сразу. Он думал. Сложив губы трубочкой, выпустил струю дыма. Хорошая сигара! Да, он оказался прав. Как бы Эл ни расписывал своего дружка, он ничуть не лучше других. В конце концов Гвидо решил удостоить Джонни взглядом.

— Для чего нужны эти деньги?

Джонни почувствовал себя неловко. Да, с Виком нелегко иметь дело.

— Я хочу купить половинную долю в фильме «Объединившись, мы выстоим», который снимается у нас на студии.

Вик опять прикрыл глаза. Он слышал об этом фильме. Безумный каприз Марка Кесслера — так прозвали картину в Голливуде. Ходили слухи, что стоимость ее превысит два миллиона. Интересно, зачем это Джонни брать на себя половину стоимости? Насколько Вик знал, картина эта была безнадежной. К то муже его чутье бухгалтера подсказывало, что «Магнум» не в состоянии замахнуться на двухмиллионный фильм. Откуда такие доходы?

— Ты знаешь наше отношение к кинобизнесу, Джонни, — поучительно сказал он. — «Магнум» должен нам два миллиона, и мы не имеем права предоставлять вам новый заем, пока не выплачен старый.

«Чепуха, — зло подумал Джонни. — Вик может сделать все, что захочет. Он просто не желает давать ссуду».

— Может быть, есть какой-нибудь иной путь достать деньги? — стараясь не выдавать своих чувств, спросил Джонни.

Во взгляде Витторио появилось любопытство. Значит, на студии происходит что-то действительно важное, если Джонни так настойчиво добивается денег.

— У вас есть какое-нибудь конкретное предложение? — осторожно спросил Витторио.

Джонни замялся. Ему не хотелось раскрываться, но иного выхода он не видел.

— А как насчет моих личных десяти процентов?

Гвидо показалось, что сердце его подпрыгнуло. Право собственности — вот единственный идол, которому молились все эти люди. Они могли торговать кинозвездами, режиссерами, контрактами. Некоторые из них, и это было ему точно известно, в случае необходимости запросто продавали собственных жен, но чтобы предлагать права на собственность… Этот случай в его практике — первый. Должно быть, Джонни оказался в совсем уж безнадежном положении, если идет на это. Его доля в настоящее время составляет миллион долларов по нынешним рыночным ценам. Так что можно без опасений выплатить семьдесят пять процентов этого капитала.

— Я не могу предоставить долгосрочную ссуду на этих условиях, Джонни, — начал Витторио. — Цены на рынке слишком неустойчивы. Но я могу выплатить тебе три четверти стоимости твоих акций на трехмесячный срок.

Джонни внимательно посмотрел на банкира. Семьсот пятьдесят тысяч — это все лучше, чем ничего. Кроме того, если дела пойдут хорошо, у него будет возможность получить свои деньги обратно в оговоренный срок.

Джонни тяжело дышал. Воздух толчками вырывался из его груди.

— Хорошо, Вик, — наконец согласился он. — Как скоро я смогу получить деньги?

— Сразу же, как только представишь нам документы на владение акциями, — улыбнулся Вик.

Джонни поднялся из кресла, посмотрел на Гвидо.

— Они будут здесь завтра утром.

Витторио тоже встал.

— Договорились, — кивнул он, протягивая руку. — Будем считать вопрос решенным.

Джонни пожал руку и подчеркнуто спокойно произнес:

— Благодарю, Вик.

— Рад был тебе помочь, Джонни, — улыбнулся тот.

— До свидания, Вик, — посмотрев в глаза банкиру, сказал Джонни и направился к двери.

— До свидания, Джонни, — крикнул Гвидо ему вдогонку.

Как только дверь за Джонни закрылась, невозмутимость на лице Витторио уступила место удовлетворению. Он на миг задержал взгляд на бумагах, разложенных на столе, и нахмурился. Следует все-таки разузнать, что там творится с «Магнум пикчерз».

Он подошел к окну, из которого был виден вестибюль банка, и среди множества посетителей увидел Джонни, пробирающегося к выходу. Когда тот скрылся из виду, Витторио перешел к окну, выходящему на улицу.

Джонни забрался в машину, припаркованную у входа в здание. Автомобиль был с откидным верхом, за рулем сидела молодая брюнетка. Гвидо успел заметить ее лицо, когда она поворачивалась к садящемуся на переднее сиденье Джонни. Да ведь это Дорис Кесслер! Он проследил, как их автомобиль влился в поток других машин и скрылся за углом.

Он вернулся к столу и тяжело уселся в кресло. Вновь на губах его заиграла довольная улыбка. Не исключено, что Сантос изменит свое высокое мнение об этом парне, когда узнает о том, что случилось.

Марк сидел за своим рабочим столом. Его душила обида. Обида на Джонни, обида на Дорис, обида на то, что они сказали ему. Подумать только, они еще утверждали, что хотели ему помочь! Какое лицемерие! Единственное, чего они хотели, так это унизить его и заставить плясать под их дудку.

Гневные мысли проносились в голове Марка, однако чутье подсказывало, что эти двое все-таки правы — он слишком далеко зашел со своей единственной картиной. Что ж, может и так, но когда фильм будет готов, он заставит их поджать хвосты, чтобы они поняли раз и навсегда, кто прав.

— Да, Джонни! — произнес он вслух и устыдился своей слабости. — Я понимаю!

Джонни смотрел на него сверху вниз, и без того жесткие черты его лица обострились еще больше, глаза были холодны как лед.

— Надеюсь, что теперь понимаешь, — подчеркнуто наставительным тоном заявил Джонни. — Я делаю это не только ради тебя. Твой отец умрет от разрыва сердца, если узнает, что ты тут натворил. Теперь договоримся о том, что мы скажем, когда он вернется. Необходимо придерживаться одной версии. — Марк не отвечал, продолжая зло смотреть на Джонни, который продолжил: — Мы скажем ему, что, будучи без ума от фильма, я ухнул в него половину наших денег. Фильм превысил немного сметную стоимость, и я согласился разделить с тобой перерасход средств при условии возврата необходимой суммы по первому требованию. Затем мы скинулись поровну до возмещения убытков, — тут он вопросительно взглянул на Дорис, — как ты смотришь на такой вариант?

Дорис одобрительно кивнула.

— Вполне правдоподобно.

Марк смотрел на них и с трудом сдерживал в себе желание расхохотаться. Этот наивный дурачок, сам того не ведая, играет ему на руку. Благодаря этой идиотской выдумке, у него теперь не будет никаких проблем с отцом. Он легко убедит его, что виноват во всех неурядицах Джонни.

8

Снег, неслышно падавший за окном, покрыл улицы толстым белым ковром, однако то там, то здесь виднелись длинные черные прогалины, оставляемые колесами машин. Как только Питер начал говорить, Джонни отвернулся от окна.

— Не могу понять, почему до сих пор нет ответа от Дэнвера на нашу телеграмму? — с волнением спросил Питер.

Джонни посмотрел на часы.

— Да, до начала Совета осталось совсем мало времени.

Питер кивнул и, покачав головой, добавил:

— Мне бы хотелось получить его ответ до начала Совета. Не могу понять, почему он до сих пор не выдал нам обещанного аванса.

Джонни молча смотрел на друга. Сделка с Дэнвером выглядела весьма выгодной в то время, как Питер заключал ее. К тому же, Питер всегда был оптимистом. Но с той поры ничего, кроме неприятностей, не было. Марк завалил производственный план. Только два фильма из шести обещанных были готовы, да и те были не из лучших. Фильм «Объединившись, мы выстоим», унеся два миллиона долларов, привел компанию в состояние тяжелого похмелья, а ведь еще предстояло изыскать несколько сот тысяч, чтобы его закончить.

В дополнение ко всему финансовые дела пошли хуже некуда, банковский счет таял не по дням, а по часам. Деньги, которые Питер получил по договору с Дэнвером, почти все истрачены на текущие нужды. Как дым растворилась и та сумма, которую предоставил Джонни. Теперь Питер отправил Дэнверу телеграмму с напоминанием об авансе, который тот должен был перевести им в соответствии с соглашением четыре месяца назад. Денег до сих пор не было.

Джонни еще раз посмотрел на часы, затем поднял глаза на Питера.

— Мне кажется, до начала заседания ответ не придет, нам вполне можно отправляться.

— Передай Джейн, — ответил Питер, — чтобы она мне немедленно позвонила, если ответ придет, когда мы будем на Совете.

Он снял с вешалки шляпу и пальто.

* * *

12 ноября 1936 года

Компания «Магнум пикчерз инкорпорейтед», Нью-Йорк.

Протокол заседания Совета директоров.

Место заседания: отель «Уолдорф-Астория», Нью-Йорк.

Время: 14.30.

Присутствовали: м-р Питер Кесслер, м-р Джон Эдж, м-р Лоренс Г. Ронсен, м-р Оскар Флойд, м-р Ксавье Рэндолф

Отсутствовали: м-р Марк Кесслер, миссис Кесслер, м-р Филипп Денвер

Заседание открыл президент компании в 14.35.

Протокол вел м-р Эдж, секретарь собрания.

На рассмотрение Совета вынесены следующие предложения:

Продление срока аренды здания биржи «Олбани Икс-чейндж» на прежних условиях. (Одобрено.)

Соглашение с местным филиалом фондовой биржи, включающее наем технического персонала для работы на студиях с выплатой жалованья, согласованного в ходе работы подготовительных комиссий с участием представителей всех компаний. (Одобрено.)

Условия заключения контракта с Мэриен Сент-Клер, актрисой, на семилетний период, с предоставлением привилегий на общих основаниях. Жалованье за первый год работы выплачивается из расчета семьдесят пять долларов в неделю с полной гарантией в течение сорока недель. Исключительное право на расторжение контракта в конце каждого года принадлежит компании. (Одобрено.)

Гонорар в размере двенадцать тысяч пятьсот долларов, предоставленный компанией Дэйлу, Коэну и Свифту за подготовку необходимой документации по вопросам акционерного капитала. (Одобрено.)

Ниже приведены основные моменты рабочей дискуссии.

Президент компании высказался относительно перспектив на ближайший год. Он сообщил, что прогноз для компании весьма благоприятен: общее количество контрактов на прокат фильмов за прошлый год увеличилось до шестисот, в будущем году компания гарантирует заключение по меньшей мере тысячи контрактов. Президент доложил также о своей поездке по Европе. У него сложилось впечатление, что европейский рынок в настоящее время очень нестабилен из-за политических противоречий. Тем не менее, президент был очень оптимистичен относительно британского рынка, где ему удалось заключить соглашение с мистером Дэнвером о прокате фильмов «Магнум» на Британских островах. Президент подчеркнул, что тесное сотрудничество с мистером Дэнвером имело результатом предоставление дополнительного временидля демонстрации кинопродукции в сети крупнейших кинотеатров Великобритании. Мистер Кесслер также сообщил присутствующим, что он с минуты на минуту ожидает известий от мистера Денвера о предоставлении аванса на прокат будущих фильмов Сумма аванса — два миллиона долларов, эти деньги оздоровят финансовое положение компании.

Мистер Ронсен задал вопрос, почему из шести картин, которые должны были быть выпущены к настоящему времени, готовы только две.

Президент сослался на непредвиденные обстоятельства, но заверил, что съемки идут полным ходом и он надеется завершить производственный план в ближайшее время.

Затем мистер Ронсен представил Совету телеграмму, которую он только что получил от мистера Дэнвера. По настоятельной просьбе мистера Ронсена, текст телеграммы приводится в данном протоколе:

«Дорогой мистер Ронсен, я чрезвычайно озабочен перспективами компании «Магнум пикчерз». В последней беседе мистер Кесслер уверил меня, что для проката в наших кинотеатрах будут предоставлены шесть фильмов, причем крайним сроком называлась дата 15 сентября. Однако на сегодняшний день в нашем распоряжении только два фильма, и те получены в конце октября. Мистер Кесслер направил мне телеграмму с просьбой об авансе в два миллиона долларов, как это предусматривалось нашим соглашением. Прошу Вас напомнить мистеру Кесслеру, что в соответствии с вышеупомянутым соглашением выдача аванса должна быть утверждена Советом директоров компании «Мартин сиэтерз». Несмотря на мое личное желание оказать мистеру Кесслеру услугу и выдать ему аванс, Совет директоров «Мартин сиэтерз» принял решение отказать в авансе до получения обещанных шести фильмов.

Филипп Дэнвер».

Президент сказал, что он чрезвычайно обеспокоен сообщением о решении совета директоров «Мартин сиэтерз» отказать в выдаче аванса. Он сообщил, что в свое время был информирован мистером Денвером о том, что утверждение аванса является пустой формальностью и не сопряжено ни с какими сложностями. Он заявил, что весьма сожалеет о том, что мистер Дэнвер не направил ответную телеграмму лично ему и что окажись сам мистер Дэнвер в подобной ситуации, он, безусловно, понял бы всю ее постыдность.

После этого мистер Ронсен внес следующее предложение: создать комиссию для проверки работы студии в целях выяснения причин задержки выполнения производственного плана.

Президент компании отверг данное предложение как незаконное, заявив, что оно не должно даже обсуждаться, поскольку для инспекции нет никаких оснований. Он дважды подчеркнул свой довод.

Мистер Ронсен после заявления президента вынес свое предложение на голосование. Голоса распределились следующим образом: за — три; против — два.

Мистер Ронсен предложил занести результаты голосования в протокол.

За предложение мистера Ронсена голосовали: м-р Ронсен, м-р Флойд, м-р Рэндолф.

Против: м-р Кесслер, м-р Эдж.

Мистеру Ронсену поручено провести инспекцию студии и подготовить отчет к следующему заседанию Совета через месяц.

На этом дискуссия прекратилась. Заседание было объявлено закрытым в 17.10.

* * *

В сильном возбуждении Питер мерил шагами свой кабинет. За окнами сгущались сумерки. Часы на столе показывали десять минут восьмого. Вот уже два часа после заседания он не находил себе места.

Внезапно он резко повернулся к Джонни и гневно посмотрел на него.

— Проклятые ублюдки! — заорал он. — Как же ты так опростоволосился, что подыграл им?

— Я? — Джонни опешил. — Подыграл? Но ведь это ты заключил соглашение с Дэнвером.

— Соглашение-шмаглашение! — кричал Питер. — Если бы ты не совал свой нос на студию, этого бы не случилось! Все шесть картин были бы готовы в срок! — Он резко развернулся, сделал шаг к окну, выглянул наружу и бросил через плечо: — Так ведь нет! Ты же у нас великий умелец, бизнес-махер, всезнайка! Марк рассказал мне, как ты заявился на студию и связал его по рукам и ногам этой картиной, заставив забыть обо всем остальном.

Повернувшись к Джонни, он смерил его уничтожающим взглядом. Джонни не мог поверить своим ушам.

— Для чего ты это сделал? — спросил Питер уже спокойнее. — Неужели из-за денег, которые ты вложил в этот фильм? Разве это достаточный повод, чтобы рисковать всем делом?

Джонни молчал. Смертельно побледнев, он судорожно вцепился в крышку стола и впился глазами в лицо Питера. Питер не вынес его взгляда, уставился в окно, тяжело опустив плечи.

— Для чего ты это сделал, Джонни? — переспросил он надтреснутым голосом. — Может, у тебя были более серьезные причины? — Он приблизился к Джонни, посмотрел ему прямо в глаза. Джонни увидел глаза Питера совсем близко. В них стояли слезы. — Как больно сознавать, что ты, имея свободные деньги, не помог мне. Если бы ты попросил у меня денег и они у меня были, я бы тебе не отказал.

9

Охлаждение между Питером и Джонни окружающие почувствовали сразу же. Только сами они тешили себя мыслью, что сумеют не выдать натянутости, возникшей в их отношениях. Джейн понимала состояние друзей, и ей было тяжело от того, что им приходится играть противоестественные для них роли.

Взять хоть последний случай. У нее на столе зазвонил телефон, она сняла трубку.

— Джейн? — это был Питер. — Передай Джонни, что я жду его у себя.

Положив трубку, Джейн испытала неприятное чувство. Обычно Питер связывался с Джонни либо напрямую по внутренней связи, либо просто заходил к нему, поскольку они занимали смежные кабинеты. Джейн нажала кнопку.

— Слушаю, Джейн, — моментально отозвался Джонни.

— Тебя хочет видеть Питер.

Несколько секунд Джонни молчал, затем устало выдохнул:

— Хорошо, иду.

Он хотел уже было отключить связь, как вновь услышал голос Джейн.

— Джонни!

— Да, Джейн?

— Что между вами происходит? Вы поспорили или случилось что похуже?

Джонни деланно рассмеялся, а затем прохладным тоном, в котором так и слышалось «не лезь не в свое дело, детка», ответил:

— Не будь дурочкой, — и отключил связь.

Джейн на все лады толковала его интонацию. Нет, что бы он там ни говорил, ей это все не нравится.

Он устало вошел в свой кабинет. Скорей бы уж Питер кончал обыгрывать это дело. Он был уже сыт по горло его претензиями и упреками относительно того, как он якобы вверг компанию в пучину неприятностей. Паршивая ситуация — ничего не скажешь в ответ. Ведь он обещал Дорис.

Телефонный звонок прервал его размышления.

— Слушаю, Джейн.

— Пришел мистер Ронсен. Он хочет поговорить с тобой.

«Интересно, зачем это он пожаловал», — подумал Джонни, а в трубку сказал:

— Пригласи его.

Дверь раскрылась, на пороге появился Ронсен. Увидев Джонни, он едва улыбнулся и направился к его столу.

— Перед отъездом в Калифорнию мне захотелось повидаться и поговорить с вами, мистер Эдж, — сказал он, протягивая руку.

Они обменялись рукопожатием; Джонни с удивлением отметил силу короткопалой руки Ронсена.

— Весьма признателен, что вы нашли для этого время.

Он жестом предложил гостю кресло.

Усевшись напротив Джонни, Ронсен начал с вопроса:

— Полагаю, вы раздумываете над тем, что привело меня к вам, мистер Эдж?

Джонни кивнул.

— В определенной степени да, — признался он.

Ронсен энергично подался вперед. За стеклами очков в массивной роговой оправе плясали озорные огоньки.

— А мне казалось, что у вас найдется, что мне сказать.

— Сказать о чем? — осторожно спросил Джонни, глядя в упор на собеседника.

— О студии. Вы же знаете, что завтра я отправляюсь на побережье, — на губах Ронсена играла улыбка.

Джонни улыбнулся в ответ. Оба умело разыгрывали свои партии.

— Боюсь, мне нечего вам сказать, мистер Ронсен, — аккуратно подбирая слова, начал Джонни, — за исключением разве того, что студия находится в надежных руках. Что же касается вопросов производства, то они в ведении Марка Кесслера, а не в моем, и я полагаю, он знает свое дело.

Улыбка не сходила с лица Ронсена. Несколько секунд он молчал, выжидая. Затем выражение его лица изменилось, словно в голову ему пришла новая мысль.

— В таком случае, промашка допущена не по вине студии. Ее причины следует искать в другом месте, — сказал он.

Лицо Джонни посуровело.

— На что вы намекаете, мистер Ронсен?

— Просто Ларри, — не переставая улыбаться, предложил Ронсен.

— Хорошо, Ларри, — согласился Джонни, — но это все-таки не ответ на мой вопрос.

Ронсен изучающе вглядывался в лицо Джонни. Эдж знаком с положением дел на студии лучше всех, за исключением разве что самого Кесслера. Он может быть чертовски полезен, если убедить его занять свою сторону.

— Не исключено, что ответственность лежит на мистере Кесслере, — Ронсен не сводил глаз со своего собеседника.

Ни один мускул не дрогнул в лице Джонни.

— Какие у вас есть основания так думать, Ларри? — бесстрастно спросил он.

Ронсен вновь удобно устроился в кресле.

— Мистер Кесслер стареет, вам это хорошо известно. Насколько я знаю, ему уже за шестьдесят, а в этом возрасте голова не больно ясная. Кому ведомо, какие у старика могут быть заскоки?

Джонни расхохотался.

— Это нелепо, Ларри. Вы не знаете его так, как знаю я. Конечно, я согласен, он уже далеко не молод. Но по работоспособности и умению вести дело он заткнет за пояс любого молодого.

— Даже вас, к примеру?

Джонни улыбнулся.

— Он президент, не так ли? Он владелец компании.

Ронсен хотел было уточнить последнее замечание, но решил, что это преждевременно.

— Вам не кажется, что вы могли бы управлять студией, будучи президентом, ничуть не хуже?

— Сомневаюсь, — ледяным тоном ответил Джонни.

Теперь пришел черед Ронсена рассмеяться.

— Перестаньте, Джонни, не скромничайте.

Джонни взглянул на хихикающего Ронсена. Что этому парню нужно? Не комплименты же расточать он сюда пришел.

— Я ответил так не из скромности, Ларри, — медленно проговорил Джонни. — Я работаю с мистером Кесслером вот уже тридцать лет, и более способного руководителя в нашем бизнесе, чем он, еще не встречал.

— Браво! — зааплодировал Ронсен. — Такая преданность достойна наивысших похвал!

— Я тут не при чем, Ларри, — быстро ответил Джонни. — Наивысших похвал достоин тот, кто внушает такую преданность. Преданность — это самое ценное в жизни. Ее нельзя купить ни за какие деньги.

Ронсен подумал, что и это утверждение Джонни можно оспорить, но опять сдержался: это шло в разрез с его основной целью. Он просто сидел и смотрел на Джонни. Тот, в свою очередь, тоже не сводил с гостя глаз. Если этот малый хочет сыграть с ним в словесный покер, то он постарается не ударить в грязь лицом и готов к следующему ходу.

Ронсен подался поближе к столу Джонни.

— Мне бы хотелось побеседовать с вами конфиденциально, если это, конечно, возможно, — деловито сказал он.

— Как вам будет угодно, — согласился Джонни, не выдав своей заинтересованности.

— Некоторые бизнесмены, — продолжал Ронсен, — дали мне понять, что они заинтересованы в том, чтобы выкупить долю мистера Кесслера в компании.

Бровь Джонни поползла верх. Вот, оказывается, в чем дело. Хотя можно было и раньше догадаться.

— Кто же эти люди?

Ронсен доверительно заглянул Джонни в глаза.

— Я не вправе называть их имена, но они сообщили мне, что считают вашу кандидатуру наиболее подходящей на пост президента в случае, если будет выработано соответствующее соглашение.

Джонни усмехнулся. «Да, этот парень не дурак. Сразу понял, что меня так просто не купить».

— Весьма признателен джентльменам за их великодушие, однако решение о продаже компании — прерогатива мистера Кесслера.

— Вы могли бы в значительной мере помочь нам добиться его согласия.

Джонни откинулся на спинку кресла. «Хорошо, что они ничего не знают о кошке, пробежавшей между мной и Питером», — подумал он.

— Я не позволю себе каким-либо образом влиять на мистера Кесслера в вопросах собственности и статуса компании. У мистера Кесслера на этот счет есть свои соображения.

Ронсен вновь рассмеялся.

— Но эти соображения не соответствуют требованиям сегодняшнего дня, не правда ли?

— Речь идет о личном мнении мистера Кесслера, имеющим под собой достойные основания. Что же до меня, то я не имею привычки судить о делах, которые меня не касаются.

Ронсен посмотрел на Джонни с любопытством.

— Что же вы тогда мне посоветуете, Джонни?

«Он или псих или дурак, если думает, что я способен себя скомпрометировать», — пронеслось в голове Джонни, а вслух он сказал:

— Я предлагаю вам поговорить непосредственно с мистером Кесслером, Ларри. Он единственный, кто сможет ответить на ваши вопросы.

— Люди, о которых я вам говорил, готовы заплатить мистеру Кесслеру очень хорошие деньги за его долю, учитывая нынешнее состояние дел. Очень хорошие деньги!

Джонни поднялся, давая понять, что разговор закончился.

— Все эти вопросы вправе решать только мистер Кесслер, Ларри.

Ронсен медленно встал из кресла. Его покоробила такая манера завершения разговора, однако он не выказал своего недовольства.

— Не исключено, что я встречусь с ним по возвращении из Калифорнии. И тогда, быть может, он прислушается к нашим доводам.

В голосе Ронсена слышалась убежденность. Джонни была знакома эта повадка, присущая людям, привыкшим властвовать и знающим, что в их силах абсолютно все.

— Кто, кроме вас и Дэнвера, стоит за этим, Ларри? — неожиданно спросил он.

Ронсен бросил на него острый взгляд, затем, улыбнувшись, ответил:

— В настоящий момент я не уполномочен говорить на подобную тему. К тому же, мне кажется, я вскользь касался ее.

Джонни внимательно посмотрел на него и принялся рассуждать:

— Это не Флойд и не Рэндолф, — спокойно начал он. — Они пешки. Они не в счет. — Лицо Ронсена стало непроницаемым. — Это может быть Герард Пауэлл из «Борден пикчерз». Подобные дела редко обходятся без его участия.

В глазах Ронсена что-то дрогнуло, и Джонни понял — он попал в точку. Усмехнувшись про себя, он вышел из-за стола.

— Не буду больше докучать вам своими предположениями, — сказал он после того, как они с Ронсеном обменялись рукопожатиями. — Я рад, что вы побывали у меня. Давно хотел познакомиться с вами поближе.

— Я также этому рад, — ответил Ронсен.

Джонни проводил гостя до двери и на прощание произнес:

— Желаю счастливой поездки, Ларри.

Говоря это, Джонни не заметил Питера, который, стоя на пороге своего кабинета, наблюдал за ними. Затем Питер тихонько прикрыл свою дверь и вернулся к столу. Что связывает Джонни с этим человеком? Какое трогательное прощание! Так ведут себя только близкие друзья.

Питер сцепил руки за спиной. Покачиваясь с пяток на носки, он думал. Ему не хотелось в это верить, но возможно, Марк был прав. Джонни действительно странно ведет себя в последнее время.

10

Далси делала вид, что слушает Марка, но не вникала в смысл его слов. Он начал ей надоедать. Пора было завязывать с ним. Больше из этого самодовольного болвана ничего не выудишь, да и к тому же — мавр сделал свое дело…

С тех пор, как Крэйг бросил ее, она не находила себе места — металась от одного мужчины к другому, пытаясь отыскать такого, который был бы ей так же близок, как Уоррен. Но тщетно. Рано или поздно все они становились игрушками в ее руках, и она начинала тяготиться ими.

С Уорреном все было иначе. Они с ним были очень схожи: сломить его было практически невозможно. В нем ощущался постоянный интригующий вызов, а это всегда было ей по душе. Он будил дремлющие силы, поднимавшиеся в ней, как прилив в море. В присутствии Крэйга каждая клеточка, каждый нерв ее тела оживали; встречи с ним были волнующими и неповторимыми.

Но он бросил ее, вернулся к бывшей жене Синтии. Далси горько усмехнулась. Жалкое подобие женщины! Чем она сумела прельстить такого мужчину?! Теперь у них двое детей. Она подозревала, что все началось с той самой ночи, когда неожиданно нагрянул Джонни. Далси вспомнила ту ночь. После того, как Джонни ушел, она вернулась в спальню. Крэйг в спешке одевался. Положив руку ему на плечо, она спросила:

— Куда это ты собрался?

— Догнать его, — нервно ответил Уоррен. — Он болен. Ему нельзя оставаться на улице в такую погоду.

— Не дури, — возразила она. — Пусть уходит. Если ты подойдешь в нему, он просто пристукнет тебя. Ты же видел, как он обошелся со мной.

Крэйг застегивал рубашку. Он посмотрел на Далси с удивлением.

— А чего ты ожидала? Аплодисментов? — Пуговица никак не хотела попадать в петлю. — А ты в состоянии представить себе, что у него было на душе, когда он вошел в спальню?

Далси прижалась к нему, обвила руками, заглянув в глаза, сказала с раздражением:

— Ничего с ним не случится. Все твои переживания — чистой воды поза.

— Он болен, — Крэйг вгляделся в ее лицо. — Только слепой мог этого не увидеть.

— Ну и что? — Далси не сводила с него глаз. — Ему есть куда пойти.

В ее широко раскрытых глазах, в маленьких зеркальцах черных зрачков Крэйг увидел собственное лицо. Рука его непроизвольно поднялась, и он, схватив Далси за волосы, потянул ее голову назад, от себя. Ей было больно, он это видел, но страха в лице ее не заметил. Она смотрела на него с всегдашней своей самоуверенностью. Какое-то время они стояли так молча. Затем Уоррен Крэйг медленно и тяжело, словно заколачивая гвозди, произнес:

— Далси, ты — сука.

Странное действие возымели на нее эти слова: на лице появилась похотливая улыбка, губы приоткрылись, и он увидел розовый кончик языка меж двух рядов великолепных жемчужных зубов.

— Хорошо, я сука, — полушепотом сказала она, притягивая его к себе, — однако вернемся в постель, нам необходимо закончить одно важное дело!

С тех-то пор все и переменилось. Однажды, придя домой, она увидела, что его вещи исчезли. На столе лежала записка: «Далси, я возвращаюсь к Синтии. Уоррен».

От неожиданности она даже всплакнула, а потом поклялась отомстить. Однако, тем не менее, все было кончено, изменить что-либо она уже не могла. Она начала чувствовать себя одинокой, и ни один мужчина, а их у нее перебывало множество, не смог завладеть ее душой и телом. На это был способен только Уоррен Крэйг.

Она взглянула на Марка. Как же он надоел ей своим хныканьем и вечными жалобами! Поначалу ей нравилось его дразнить. Она с любопытством наблюдала за тем, как он загорался, это было забавно! А когда он чуть-чуть выпивал, то начинал лепетать как ребенок. Иногда она удивлялась, как он вообще ее терпит, как сносит ее постоянное провоцирование, почему он до сих пор не овладел ею силой. Видимо, просто кишка тонка! Далси усмехнулась. А она-то думала, что он джентльмен международного класса. Жил в Париже, Вене. Уж, казалось бы, там мужчины должны понимать толк в женщинах, подобных ей. Внезапно мелькнула мысль: «А не съездить ли в Европу самой?» Она представила себя в центре всеобщего внимания, на приемах. Ее фотографии в Европе пользовались успехом.

Вдруг Далси посмотрела на Марка с интересом. О чем это он там толкует? Она прислушалась. Он говорил о каком-то инспекторе, посланном Советом директоров для проверки работы студии, и о том, как он, Марк, пускает ему пыль в глаза. Его похвальба показалась ей смехотворной.

— Как, ты говоришь, зовут этого инспектора? — с любопытством спросила она.

— Ронсен, — вызывающе ответил Марк. — Его считают докой в таких делах, но я делаю его одной левой.

Далси была заинтригована.

— И кто же стоит за всем этим?

Он пожал плечами.

— Кто-то, я полагаю, кто хочет подсидеть моего старика. Но у них нет шансов.

— Расскажи-ка поподробнее, — улыбнулась Далси.

Ей требовалось знать все. Может, удастся почерпнуть какую-нибудь информацию, которая позволит кое с кем свести счеты.

Ронсен в неудобной позе сидел на краешке стула. Его взгляд постоянно возвращался к вырезу ее платья, и тогда он стыдливо отворачивался.

Она наклонилась вперед, взяла кофейник, спросила сладким голосом:

— Еще кофе, мистер Ронсен?

Далси уже составила о нем свое мнение. Денежный. Очень скучный. Скорее всего женат, имеет детей и живет в одном из престижных районов.

— Спасибо, не надо, мисс Уоррен, — вежливо поблагодарил Ронсен и, прокашлявшись, добавил: — Так вот, насчет того дела, о котором мы говорили по телефону…

Она поставила кофейник на стол.

— Да, мистер Ронсен, — откидываясь на спинку кресла, резко сказала Далси, — насчет того дела. Если я вас правильно поняла, вы приехали сюда, чтобы изучить ситуацию на студии «Магнум пикчерз».

Он кивнул. Странное и не очень приятное чувство охватило его от такой манеры вести беседу. Но он вовремя вспомнил, что это Голливуд, а не Уолл-стрит, где дела вершатся несколько иначе. А эта женщина — она заставляла его волноваться, она… э-э-э, как бы это лучше выразить… Ронсен пытался найти точное слово. Неожиданно его осенило. Она ужасающе сексуальна. Ужасающе! Краска начала медленно заливать его лицо.

— Не смогу ли я вам помочь? — спросила Далси.

— Буду весьма признателен, мисс Уоррен, — чопорно поблагодарил Ронсен.

Не торопясь, во всех деталях она рассказала ему обо всем, что сделал Марк Кесслер. По мере того, как она спокойно, без лишних эмоций излагала суть дела, в нем росло возбуждение. Ему стоило больших усилий не перебивать ее. Лишь изредка он вставлял реплики.

— Вы хотите сказать, что в рабочих отчетах намеренно искажались размеры ассигнований? — был его первый вопрос.

Далси кивнула.

— Да. Это продолжалось до тех пор, пока не приехал Джонни Эдж. Он быстро во всем разобрался и положил этому конец.

— Но как мистер Эдж умудрился возместить сумму, которая была незаконно истрачена на картину?

— Это оказалось не так уж сложно сделать. Он взял деньги в «Независимом банке» под залог своей доли акций в «Магнум пикчерз». Затем он внес сумму, равную половине стоимости фильма, и дело было сделано.

— На какой срок он взял заем? — волнуясь, спросил Ронсен. Наконец-то вдали забрезжил огонек удачи. Может быть, все окажется проще, чем он думал.

Вспоминая слова Марка, Далси нахмурилась.

— На три месяца, если не ошибаюсь. Это произошло в то время, когда Кесслер-старший был еще в Европе.

— Срок, следовательно, подходит, — автоматически подсчитал Ронсен.

— Вероятно, — согласилась она.

— Интересно, есть ли у него деньги, чтобы покрыть долг? — продолжал размышлять вслух Ронсен.

— Не думаю, — улыбнулась Далси. — Он рассчитывал на деньги от запуска и проката фильма, но фильм только близится к завершению.

Лицо Ронсена расплылось в широкой улыбке. Он уселся удобнее, снял очки, протер стекла платком. Затем водрузил их на нос и посмотрел на Далси.

— Великолепно! — Он и вправду был на верху блаженства.

— Мне тоже кажется, что это был интересный рассказ, мистер Ронсен. — Далси в упор смотрела на своего собеседника. — Как вы считаете?

Ронсен несколько раз моргнул.

— В высшей степени интересный, — улыбнулся он ей.

Она улыбнулась в ответ. Взаимопонимание было полным.

11

Телефон на столе Джонни зазвонил удручающе настойчиво. Он поднял трубку.

— Витторио Гвидо на проводе, — сказала Джейн.

Джонни на миг задумался. Что понадобилось Вику? Срок платежа истекает на этой неделе. Может быть, воспользоваться его звонком и просить об отсрочке? Он все равно не достанет денег до выхода фильма, что произойдет в лучшем случае через полтора месяца.

— Соединяй, Джейн, — наконец сказал он.

Раздался щелчок, в трубке возник густой бас, в котором, как ни странно, звучали совершенно ему несвойственные дружеские, почти сердечные нотки.

— Привет, Джонни.

— Привет, Вик. Как поживаешь?

— Не лучше и не хуже. А ты?

— Нормально.

Джонни замолк, ожидая, что Витторио перейдет к делу. Внезапно его пронзила страшная мысль. Эл! Неужели с ним что-то случилось? От волнения Джонни заговорил о какой-то чепухе, но Гвидо перебил его.

— Я звоню, чтобы напомнить о твоей долговой расписке, Джонни. Срок приближается, ты помнишь?

Джонни чуть повернулся в кресле. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. Он испытал облегчение от того, что с Элом все в порядке.

— Я помню, Вик, — спокойно ответил он. — Я как раз собирался звонить тебе по этому вопросу.

— У тебя достаточно средств, чтобы покрыть долг? — тревожно спросил Витторио.

— Нет, Вик. Именно об этом я и хотел с тобой говорить. Я прошу продления срока.

Тревога Гвидо, казалось, исчезла. Голос его вновь стал добрым и сердечным.

— Извини, Джонни, но я ничего не могу поделать, — сочувственно сказал он. — Мы влипли в одну неприятную историю, и правление не утвердит продление займа без дополнительного обеспечения.

— Боже милостивый! — воскликнул Джонни. — Какое же они хотят дополнительное обеспечение? Неужели им мало ста тридцати трех процентов?

— Не я разрабатывал правила, Джонни, — сухо возразил Витторио. — И ты это знаешь.

— Но послушай, Вик, я не могу терять свою долю, — возразил Джонни. — Это для меня сейчас самое важное!

— Может быть, ты сумеешь достать деньги где-нибудь в другом месте, чтобы расплатиться с кредитом? — спросил Витторио.

— Это невозможно. Мне некуда обратиться за подобной суммой.

— А ты все же попробуй. Сам понимаешь, как мне не хочется выдергивать из-под тебя твою долю акций. Хотя, конечно, в деньгах ты не потеряешь. Если мы получим что-нибудь сверх нормы, то просто вычтем проценты и кредитуем оставшуюся часть твоего счета.

— Это не выход. В данном случае я забочусь не о деньгах, это не самое важное. Мне необходим акционерный капитал.

— Я подумаю, как тебе помочь, Джонни, — в голосе Гвидо были нервозность и уверенность одновременно. Джонни отметил некую двусмысленность в его интонациях. — Держи со мной связь.

— Хорошо, Вик, — сухо произнес Джонни.

— До свидания, Джонни, — приветливо попрощался Витторио.

Джонни бездумно смотрел на зажатую в руке телефонную трубку. Вик подумает, как ему помочь… Ха-ха, как бы не так. Он хорошо знал этого парня. На миг пришла мысль позвонить Элу на ранчо. Но тут же внутри что-то сникло, и он отказался от этой идеи. Нельзя же всю жизнь бегать к Элу за помощью. Нужно самому искать выход.

Джонни положил наконец трубку.

Может быть, все еще образуется. Марк говорил, что Ронсен не обнаружил на студии никакого криминала. Хорошо, если так. Джонни очень на это надеялся, хотя в глубине души понимал, что надежды эти вскоре рухнут, как карточный домик.

Витторио Гвидо положил трубку и, улыбаясь, посмотрел на посетителя, сидевшего напротив.

— Похоже на то, что вы получите эти акции, мистер Ронсен, — медленно проговорил он.

Губы Ронсена растянулись в улыбке.

— Весьма признателен, мистер Гвидо. Должен вам сказать, что для меня лично будет большим облегчением, когда «Магнум» вновь начнет работать должным образом. Мне противно видеть, когда большой бизнес делают так, как неумелый сапожник тачает сапоги.

— Полностью с вами согласен, мистер Ронсен. Я испытываю те же чувства. Если бы не покровительство мистера Сантоса, они бы не получили от нас ни цента.

— Можете быть уверены, мистер Гвидо, — сказал Ронсен, поднимаясь, — что при правильном руководстве «Магнум» вновь обретет былую мощь и выполнит свои обязательства перед вами. Я лично прослежу за этим.

Гвидо с трудом высвободил свое массивное тело из кресла.

— Я свяжусь с вами на следующей неделе, как договорились.

Ронсен кивнул.

— Да, на следующей неделе, — повторил он.

Витторио проводил гостя до дверей. «Может, хоть теперь Эл убедится в том, что я был прав, когда говорил, что Джонни не такой уж и вундеркинд», — подумал он.

Джонни лежал и смотрел через открытое окно в ночное небо. Заснуть он не мог. Разговор с Гвидо подействовал на него больше, чем он предполагал вначале. Он сел в постели и включил свет. Посмотрел на телефон.

Соединили быстро. Уже через несколько секунд он услышал голос Дорис.

— Джонни, как я рада твоему звонку!

Ему было приятно слышать ее счастливый голос.

— Мне требуется всплакнуть на родном плече, моя милая, и я подумал, что твое плечо мне вполне подойдет, — шутливо сказал он.

— Что случилось, Джонни? — участливо спросила Дорис.

Он рассказал ей о своем разговоре с Гвидо.

— Означает ли это, что он продаст твою долю акций?

— Именно так, дорогая.

— Но это же гадко, — крикнула она. — Стоит ему немного подождать, и он получит свои мерзкие деньги обратно!

— Я думаю, Вику это известно не хуже нашего, — с горечью сказал Джонни, — но он хочет сделать все от него зависящее, чтобы мое положение стало совершенно невыносимым.

— Негодяй! Меня так и подмывает позвонить ему и высказать все, что я о нем думаю.

Джонни даже стало чуточку забавно от неистовой страстности, с которой Дорис произнесла эти слова. Неожиданно его настроение улучшилось. Они сам не мог понять, отчею ему стало легче, ведь ничего не изменилось. Однако возникло ощущение близости, как будто она здесь, рядом с ним в этой комнате.

— Лучше не делать этого, милая, — сказал он. — Не поможет. Единственное, что нам остается, это ждать. Чему быть, того не миновать.

— Извини меня, Джонни, — сказала Дорис чуть не плача.

— Ни о чем не беспокойся, душа моя, — ободряющим тоном сказал он. — Это ведь не твоя вина.

— Но послушай, Джонни, — начала всхлипывать Дорис, — кругом одни неприятности. Папа на тебя сердит, Гвидо не вернет тебе твой пай. Бизнес разваливается.

— Не плачь, родная. Все образуется.

Секунду она молчала, а потом спросила тихо:

— Ты действительно так думаешь, Джонни?

— Конечно, — без колебаний солгал Джонни.

— Тогда, если папа перестанет на тебя дуться, мы сможем пожениться?

Джонни улыбнулся в трубку.

— И даже раньше, если ты этого захочешь.

Вернувшись с обеда, он обнаружил у себя на столе телеграмму. Он взял бланк, уселся в кресло, принялся читать. По телу пробежал холодок. Все кончено. Вик продал его со всеми потрохами. Он стиснул кулаки. Ублюдок! А он еще на что-то надеялся, верил в людскую порядочность. Будь проклят этот предатель! Он вновь перечитал телеграмму:

«Дорогой Джонни! Сожалею необходимость продажи сегодня обеспечения за один миллион плюс наросшие проценты по твоей расписке. Остаток двести пятьдесят тысяч положен на твой счет. Жду распоряжений. Почтение. Вик».

Он скомкал телеграмму, швырнул в корзину для мусора. «Жду распоряжений!» Сказать бы ему, что он должен сделать. Пусть возьмет эти чертовы деньги и спустит их в унитаз. Доллар за долларом, бумажку за бумажкой.

Марк вошел в комнату как раз в тот момент, когда Дорис складывала письмо. Улыбаясь, он подошел к ней.

— От дружка? — спросил он весело.

Она подняла глаза и посмотрела на брата так, как будто видела его впервые.

— Да, — сухо ответила она.

— И что же он пишет?

Отвернувшись в сторону, тем же пустым голосом Дорис ответила:

— Вик Гвидо вчера продал его.

— Неужели? — удивился Марк.

Она кивнула.

— Плохо, очень плохо, — посетовал Марк, но душа его пела.

Внезапно Дорис перевела взгляд на него, шепотом проговорила:

— А ведь это ты во всем виноват!

— Я ни о чем его не просил, — запротестовал Марк.

Повинуясь неодолимому внутреннему порыву, Дорис вскочила и отвесила брату звонкую оплеуху. Марк не успел увернуться. Рука его дернулась к щеке. Удар не был сильным, но Марк почувствовал, как лицо его заливает краска — стыда? Он посмотрел на Дорис. Она тоже не сводила с него глаз, полных слез.

— Это тебе за Джонни, — сказала она зло. — Он потерял из-за тебя все, что имел. Ты — подонок!

С этими словами она, прижимая к глазам платок, выскочила из комнаты.

12

Лицо Питера было мрачным и усталым. Он стоял у окна и смотрел вниз, на большую, расцвеченную гирляндами огней рождественскую елку, установленную на площади. Вокруг елки был залит каток, и в лучах лампочек лед казался монолитом из слоновой кости. Несколько человек с ленивой грациозностью скользили по льду и о чем-то переговаривались. Часы показывали шесть, и Питер видел нескончаемый поток торопящихся с работы людей.

Вот и еще один миллион долларов перекочевал из его кармана в кассу компании — Дэнвер отказался выплатить аванс, а наличных денег не было. Пришлось выложить свои.

Тяжелой походкой он вернулся к столу, посмотрел на телеграфную ленту. Окончательный вариант «Объединившись, мы выстоим» наконец был готов к показу. Предварительный просмотр решили организовать завтра в маленьком кинозале на окраине Лос-Анджелеса.

Питер опустился в кресло, прикрыл глаза. Хорошо бы сейчас оказаться дома! Вот уже шесть месяцев, как он в разъездах, но дела все еще держат его в Нью-Йорке. Столько проблем! Слава Богу, что, по крайней мере, не надо беспокоиться о студии. Марк хороший, добросовестный мальчик. Свои плоть и кровь всегда надежны!

Он выпрямился в кресле и посмотрел за окно. Если бы не такая суровая зима, он попросил бы Эстер приехать к нему в Нью-Йорк. С ней всегда чувствуешь себя уверенней. Однако с ее артритом такие поездки чреваты серьезными последствиями.

Размышления Питера прервал звук открываемой двери. На пороге стоял улыбающийся мужчина.

— Мистер Кесслер? — спросил он с выражением любопытства на лице.

Питер взглянул на вошедшего. Кто такой? Каким образом прошел через его личную дверь, минуя приемную? Обычно, кроме Питера, этой дверью никто не пользовался.

— Да, — ответил он усталым голосом.

Мужчина пересек кабинет и подошел к столу. Вытащил из внутреннего кармана пальто конверт, положил его перед Питером. По лицу его скользнула тень улыбки.

— Веселого Рождества! — пожелал он и, повернувшись, мгновенно исчез, плотно прикрыв за собой дверь.

Питер медленно подался вперед и взял оставленный незнакомцем конверт. С обратной стороны большими черными буквами было напечатано одно только слово: ПОВЕСТКА. В первое мгновение он ничего не понял. Лениво вскрыл конверт, начал читать. Внезапно лицо его вспыхнуло. Выпрыгнув из кресла, он подбежал к двери, распахнул ее, выглянул. Холл был пуст. Тогда, пройдя через свой кабинет, он раскрыл дверь, ведущую в офис Джонни. Тот диктовал Джейн какое-то письмо. Оба с удивлением подняли глаза на Питера, они уже и забыли, когда он появлялся у них так запросто.

С багровым от злости лицом Питер подошел к Джонни и швырнул ему на стол бумагу.

— Прочти это, — задыхаясь от гнева, прохрипел он. — Полюбуйся, что сделали твои дружки!

Питер сидел спиной к окну, за которым яркими огнями сияли улицы большого города. Напротив разместился адвокат. Ритмично постукивая пальцами по сложенному листу бумаги, он с важным видом посмотрел на Питера и медленно проговорил:

— Насколько я могу судить, суть дела заключается в картине «Объединившись, мы выстоим». Остальные обвинения — некомпетентность, растрата, плохое управление — весьма неопределенны и почти недоказуемы. Если этот фильм будет иметь успех, дело лопнет, как мыльный пузырь, и превратится просто-напросто в борьбу мнений — твоего и их. Если же картина окажется неудачной, это уже другой вопрос, причем довольно сложный. Тебе придется отстаивать свое мнение на общем собрании пайщиков. Существует много способов откладывать эту процедуру, тянуть ее можно практически до бесконечности, а реально — до тех пор, пока ты не обеспечишь себе достаточного количества голосов.

Питер кивнул.

— Я обеспечу большинство голосов.

Как-никак вместе с Джонни у них в общей сложности пятьдесят пять процентов акций.

— В таком случае единственный повод для беспокойства — сам фильм, — заключил адвокат и спросил: — Это действительно стоящий фильм?

— Не знаю, — откровенно ответил Питер. — Я его еще не видел.

— Было бы неплохо его посмотреть или хотя бы выслушать компетентное мнение, — задумчиво проговорил адвокат. — Это сразу прояснит нашу позицию.

— Мы узнаем об этом послезавтра. Картину будут просматривать в Лос-Анджелесе. — Питер на мгновение задумался. Неожиданная мысль пришла ему в голову. — А чтобы знать наверняка, я сам слетаю туда и посмотрю фильм.

— Что ж, неплохая идея, — согласился адвокат. Взглянув на часы, он добавил: — Тебе придется провести в самолете всю ночь.

— Значит, проведу в самолете всю ночь. По крайней мере, буду себя уверенно чувствовать среди этой стаи волков на следующем Совете.

— Когда состоится Совет?

— На будущей неделе. В среду.

Жаль, конечно, что он не успеет предупредить Эстер о своем приезде, но в данном случае это не имеет значения. Вечером он уже будет дома.

Голос Далси звенел как колокольчик.

— Конечно же, я буду на просмотре, Марк. Приеду во что бы то ни стало!

— Я заеду за тобой в половине седьмого, идет? — спросил он.

— Идет. Поужинаем у меня, а затем отправимся.

— Прекрасно, — согласился Марк. — Просто прекрасно.

Он повесил трубку и крутанулся в своем кресле, весело насвистывая. Может быть, теперь, когда картина готова, она прислушается к его аргументам.

13

Питер влетел в дом как раз в тот момент, когда семья садилась ужинать. С раскрасневшимся от быстрого подъема по лестнице лицом он предстал перед домашними на пороге столовой. Его самолет приземлился в Лос-Анджелесе менее часа назад.

Эстер, вскрикнув от радости, выскочила из-за стола и бросилась к нему. Питер обнял жену, поцеловал.

— Наконец-то ты дома! Просто не верится!

Глаза Питера увлажнились. Посмотрев на голову Эстер, покоящуюся у него на груди, он увидел все те же, несмотря на пробивающуюся седину, иссиня-черные волосы.

— Ну, ну, — нарочито грубовато сказал он. — Ты же видишь, все в порядке.

Дорис подошла с другой стороны и поцеловала отца в щеку.

— Здравствуй, папа, — прошелестел у него над ухом ее голосок. — У меня было предчувствие, что ты приедешь на Рождество.

Все так же прижимая к себе Эстер, Питер подошел к обеденному столу. Как хорошо среди родных! Иногда он даже задавался вопросом: стоит ли весь его бизнес тех лишений, которые он из-за него терпит: ведь сам себе не принадлежишь, шутка сказать — полгода не был дома! Питер внимательно огляделся по сторонам.

— Где Марк? — с удивлением спросил он.

— Он ужинает не дома, — ответила Дорис.

Питер недоуменно посмотрел на дочь.

— Не дома? — переспросил он.

Эстер подняла на него глаза и кивнула.

— Он сказал, что у него важные дела.

Питер вопросительно посмотрел на жену. Не было еще такого случая, чтобы перед просмотром нового фильма вся семья не собралась бы вместе за обеденным столом.

— Ты идешь на просмотр? — обратился он к Эстер.

— Какой просмотр? — удивилась она.

— Такой просмотр! — нетерпеливо бросил Питер. — Просмотр картины «Объединившись, мы выстоим».

— Нам ничего об этом не известно, — вмешалась Дорис. — А во сколько?

— В половине девятого. Кинотеатр «Риволи».

— Впервые об этом слышим.

Питер повернулся к Эстер.

— Иногда я просто не могу понять этого малого, — с раздражением сказал он. — Почему он не предупредил вас? Он прекрасно знает, что на просмотр ходят всей семьей.

— Возможно, он был занят и забыл нам сообщить, — попыталась защитить сына Эстер.

— Уж ему-то не следовало бы забывать, — ядовито заметил Питер.

Эстер взяла мужа за руку и улыбнулась.

— Ну и что же ты бесишься из-за этого? — спокойным тоном спросила она. — Ты дома, так что мы все вместе пойдем смотреть фильм. Ничего страшного не случилось. В конце концов, папа, мальчик очень напряженно работает. Естественно, может что-то и забыть. Поэтому садись и спокойно поешь. Ты устал с дороги.

Марк был уже навеселе. Лицо его раскраснелось, над верхней губой блестели бисеринки пота. Он размахивал руками и лепетал в своей обычной манере:

— А после фильма мы поедем… поедем отметить это дело. Покажем им всем в этом Голливуде, кто на что способен. Они еще узнают меня.

Далси забавлялась, глядя на него. В Голливуде и так все прекрасно знали, на что он способен. Эти пройдохи из кинематографической элиты обладали особым нюхом: они сразу чуяли, кто сумеет добиться успеха, а кто нет. Успех, как магнит, притягивал к счастливчику людей. По окружению того или иного режиссера можно было без труда определить его категорию и общественный, статус. Те, кто делал по-настоящему сильные и кассовые фильмы, ходили в друзьях у самых влиятельных людей города. А вокруг посредственности группировались одни прихлебатели и подхалимы, пытающиеся хоть как-то выдвинуться, пусть даже за чужой счет. Друзья Марка относились к последней категории. Далси не знала ни одного человека, который бы искренне его уважал. Ему набивались в друзья, чтобы пить и веселиться за его счет. А за глаза смеялись над ним.

Далси незачем было идти на просмотр. Она знала, что фильм получился слабый. Слушок об этом уже ходил по городу. Но чего ей хотелось, так это самой увидеть, насколько он плох. Она не могла себе позволить упустить этот сладостный миг возмездия. После этого она укажет Марку на дверь. Все. Хватит.

Она взглянула на часы.

— Время, Марк. Пора ехать.

Глядя осоловевшими глазами, Марк возразил:

— У нас еще масса времени.

— Пойдем, — проворковала она. — Ты ведь не хочешь опоздать на премьеру собственного фильма?

Он посерьезнел.

— Это правильно. — Его качнуло. — А то будет некрасиво.

Предварительные просмотры фильмов, выпущенных в Голливуде, устраивались с соблюдением определенных правил.

Изначальная идея сводилась к тому, чтобы не допустить широкой огласки. Просмотры назначались в маленьких кинозалах где-нибудь на окраине. В них собиралась типичная для подобного рода кинотеатров публика. Делалось это для того, чтобы определить реакцию среднестатистического зрителя. Каждому пришедшему выдавалась специальная карточка, на обратной стороне которой ему предлагалось изложить свое мнение о просмотренном фильме. Затем карточки пересылались на студию, где снимался фильм. Таким образом определялась вероятность успеха картины.

Со временем элемент неожиданности, сопутствующий выпуску нового фильма, был утрачен. За день до предварительного просмотра в город таинственным образом просачивались слухи, что такая-то картина будетдемонстрироваться в таком-то кинотеатре в такое-то время. Естественно, к указанному часу у касс выстраивалась очередь. У зрителя был двойной интерес. Во-первых, он мог похвастаться перед приятелем: «А, тот фильм? Я видел его еще на просмотре, до выхода на широкий экран. Так, ничего особенного». Во-вторых, на просмотрах обычно присутствовали известные члены съемочных групп, а толпа любит поглазеть на знаменитостей.

Когда Питер в сопровождении Эстер и Дорис подъехал к кинотеатру, в фойе уже толпился народ. Рекламный агент студии, стоявший у входа рядом с контролером, узнал его.

— Здравствуйте, мистер Кесслер, — радушно сказал он. — Фильм вот-вот начнется. Пойдемте, я посажу вас.

Они проследовали за ним в зрительный зал. Свет уже был погашен, и в темноте они едва различали сидящих в ожидании начала картины зрителей. Несколько рядов в центре зала у прохода были специально отведены для представителей студии. Стараясь не шуметь, все трое прошли к последнему ряду в этой части зала и уселись.

Питер огляделся. Глаза его уже привыкли к темноте, и он начал различать знакомые лица. Ему показалось, что над местами для избранных атмосфера наэлектризована. Именно здесь сидели люди, для которых успех или провал фильма означал либо их взлет, либо падение. Питер почувствовал, что его лоб покрыла испарина. Так у него случалось всегда перед просмотром, хотя в зале, где они сидели, было прохладно.

Он повернулся в жене, нашел в темноте ее руку, Эстер по прикосновению мужа поняла, что с ним происходит, улыбнулась и шепотом спросила:

— Волнуешься?

Питер кивнул.

— Больше, чем за собственные фильмы, — ответил он тоже шепотом.

Эстер понимающе склонила голову. Уж она-то знала, чем этот фильм является для ее мужа: от его успеха или неуспеха зависела вся дальнейшая судьба Питера, к тому же, это был фильм его сына. А в общем-то, оба они больше волновались за Марка, чем за себя.

В поисках Марка Питер продолжал напряженно вглядываться в окружающие его лица. Неожиданно прямо перед собой он услышал голос сына, беседующего с какой-то девушкой, сидящей рядом. Ее профиль показался Питеру знакомым, но темнота мешала рассмотреть соседку Марка как следует. Наклонившись вперед, он хотел уже было похлопать Марка по плечу, чтобы дать ему знать, что он здесь, как вдруг зазвучала знакомая музыка, сопровождавшая заставку всех фильмов «Магнум». Питер откинулся на спинку кресла и довольно подумал: пусть его присутствие на просмотре станет для Марка сюрпризом, они увидятся после окончания картины. И он нетерпеливо впился глазами в оживший экран.

На темно-синем фоне появилась зеленая бутылка шампанского с сияющей золотистой этикеткой. Она выплыла из правого нижнего угла экрана и быстро переместилась в центр, причем план укрупнялся до тех пор, пока на этикетке не стали четко видны слова: «МАГНУМ ПИКЧЕРЗ». С резким хлопком из бутылки вылетела пробка, из горлышка ударила пенящаяся струя. Мгновенно появившаяся на экране мужская рука подхватила бутылку, и под сверкающую струю другая рука, уже женская, подставила хрустальный бокал. По мере того, как шампанское медленно наполняло его до краев, бокал удалялся, и во весь экран наплывом пошли огромные буквы, выполненные готическим шрифтом: МАРК Г. КЕССЛЕР, ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ И ДИРЕКТОР ПРОИЗВОДСТВА ПРЕДСТАВЛЯЕТ «ОБЪЕДИНИВШИСЬ, МЫ ВЫСТОИМ».

Питер придвинулся к Эстер.

— Что это за чертовщина «Марк Г.»? — возбужденно прошептал он. — Откуда взялось это «Г»? Что оно означает?

Эстер с недоумением посмотрела на мужа, однако через секунду ее лицо просветлело.

— Должно быть, это от Гринберг, — предположила она. — Моя девичья фамилия.

Неожиданно чья-то рука легла Питеру на плечо. Он обернулся. Раздраженный голос с заднего кресла тихо, но четко выговаривая слова, произнес:

— Высчитаете, что если пришли сюда бесплатно, то можете шуметь?

— Прошу прощения, — извинился Питер и повернулся к экрану. Этот человек прав, подумал он. Чем я лучше тех, кто пришел сюда, заплатив за билет?

Уже от первых кадров на душе у Питера стало муторно. А через несколько минут он понял, что это не фильм, а дерьмо. Чтобы окончательно убедиться в этом, ему не надо было смотреть на экран. Из реплик, которыми обменивались сидящие вокруг люди, из их беспокойного ерзанья и покашливания, из откровенного смеха в особо неудачных местах все было и так ясно. Питер почувствовал себя настолько несчастным, что ему захотелось вжаться в спинку кресла и исчезнуть.

Казалось, пелена спала с его глаз. Чтобы убедиться в собственных ошибках и разувериться в собственной безапелляционности, ему понадобилось лишь раз взглянуть на сходные ошибки, сделанные другим человеком, и все сразу же встало на свои места. С первых минут фильма Марка он осознал всю беспочвенность прежних своих амбиций. Он почувствовал себя неудачником и осознал, что современный кинобизнес ему больше не по плечу, что он так до конца и не понял значения звука и синхронности.

Джонни оказался прав и тогда, когда они говорили о Гордоне. Если бы только он прислушался к его мнению! Он повернулся к Эстер — какие несчастные у нее глаза! Затем взгляд его вновь скользнул по экрану, и в нем начал закипать гнев. Даже если Джонни и был прав насчет Гордона, все равно он не должен был настаивать на производстве этого дерьма.

Краем глаза Питер заметил, как Марк наклонился к уху своей соседки. Он услышал даже его тихий шепот и ее ответный скромный смешок. Что-то знакомое вновь почудилось ему, на этот раз в тембре ее голоса. Ему захотелось узнать, о чем говорит Марк. Он наклонился вперед, прислушался и прямо-таки окаменел в кресле. Его сын развлекал девицу рассказом о том, как оставил всех в дураках, в том числе и собственного отца, который обвинил во всех грехах Джонни. «Не правда ли, ловко устроено, детка?» Девица, взяв Марка под руку, смеялась вместе с ним. Казалось, эта история их изрядно забавляла.

Питер откинулся в кресле. Его трясло. Если бы его спросили, о чем, в конечном счете, фильм, он не смог бы ответить. Он не видел ничего. Глаза заволокло горячими, слепящими слезами. Время остановилось. И это его сын! Плоть и кровь! Кому же тогда можно доверять в этом мире?

Наконец картина закончилась. Он сидел с закрытыми глазами, пока не зажегся свет. Тогда он медленно разлепил веки.

Марк как раз поднимался с кресла, помогая своей спутнице накинуть манто. Затем, как сквозь туман, Питер увидел сына в проходе. Вот он скрылся из виду, окруженный толпой. И тут его взгляд случайно наткнулся на лицо девушки. Силы небесные! Он подумал, что сходит с ума.

Далси Уоррен! Что может связывать его сына с этой женщиной? Ведь Марк прекрасно знает, какого мнения о ней его отец. Наблюдая за ними, Питер заметил, как она легонько поцеловала Марка в щеку. Затем они снова исчезли из поля зрения.

— Твоя картина слишком хороша, она предназначена для элиты, а не для среднего зрителя, Марк, — услышал Питер чьи-то слова и, не сдержавшись, с искаженным от гнева лицом бросился сквозь толпу к сыну. Далси, прижавшись к плечу Марка, смотрела на него снизу вверх и улыбалась.

— Этого-то я и опасался, — согласился Марк. — Уровень среднего зрителя, знаете ли, весьма низок.

Последняя фраза застряла у него в горле, потому что он вдруг увидел отца, который был неузнаваемым.

— Питер! — Марк попытался улыбнуться, но у него это не получилось. Лицо его приобрело землистый оттенок. — Как ты здесь оказался? — Марк почувствовал, как Далси осторожно высвободила свою руку. — А я и не знал, что ты здесь!

Питер на мгновение потерял дар речи. А когда все-таки заговорил, голос его сорвался в пронзительный крик.

— Ты не знал, что я здесь! — передразнил он Марка. — Да, я был здесь. Я сидел сзади тебя в течение всей этой дерьмовой картины и слышал все, что ты говорил этой… этой… — он взглянул на Далси, стоящую рядом с Марком. Мозг его лихорадочно подыскивал подходящее слово. — Этой дешевой курве! Я слышал каждое сказанное тобой слово, каждое!

Марк нервно огляделся. Лица окружающих были полны ожидания — ну, дальше, дальше, что же вы замолчали? Возникшая суматоха привлекла всеобщее внимание, люди начали стекаться к ним отовсюду. Ах, как падок обыватель на такой вот скандальчик!

— Папа, — еле шевеля побелевшими губами, произнес Марк, указывая рукой на собравшихся вокруг людей.

Но Питер был настолько вне себя, что не обратил никакого внимания на жест сына.

— В чем дело, Маркус? — спросил он, сбиваясь на местечковый акцент и уже не следя за правильностью своей английской речи. — Это ты стыдишься людей? Это ты сделал слишком хорошую картину, которую не в состоянии понять простой человек? — Питер приподнялся на носках и начал гневно размахивать пальцем перед носом сына.

— Таки вот! Мне есть что тебе сказать! Фильм может быть недоступен массовому зрителю только в одном случае — если это будет еще более вонючее дерьмо, чем то, что сделал ты!

Тирада Питера вызвала одобрительные смешки. Марк почувствовал, что стал цвета вареной свеклы. Так бы и провалился сквозь землю, чтобы не видеть этих рож вокруг! Он беспомощно повернулся к Далси, но той уже след простыл. Марк успел лишь увидеть, как она быстро идет по проходу в сторону дверей. С несчастным видом он вновь повернулся к отцу.

— Но, папа, — в голосе его слышалась мольба, он даже всхлипнул.

— Кого ты там высматриваешь, Маркус? — продолжал грохотать Питер, не в силах остановиться. — Свою потаскуху? Может, ты хочешь пойти с ней? — Марк уставился в пол, он онемел. — Тогда чего же ты ждешь? — прорычал Питер. — Беги за ней. Давай! — Он выбросил вперед руку. — Ты уже сделал все возможное, чтобы обгадить нас с ног до головы! Твои фокусы стоили мне дела всей моей жизни! Ступай за ней. У нее тебе самое место!

Неожиданно Питер умолк, увидев пробивающуюся сквозь толпу Эстер. Марк поднял глаза на родителей. На лице матери он увидел слезы, она попыталась увести Питера. Марк сделал шаг к матери. Она легонько покачала головой и через плечо кивнула ему на выход. Марк повернулся и двинулся по проходу. Но Питер успел крикнуть ему вдогонку:

— И больше не возвращайся, ты… ты… кровопийца!

Ничего не видя перед собой, Марк брел к выходу. До его слуха донеслись сопровождаемые саркастическим смехом злые слова:

— Да, это было поинтереснее фильма. Так что мы не зря истратили деньги на билеты. Я же говорил тебе, что все эти киношники одного поля ягода. Проходимцы. Все до одного.

Марка душил гнев. Во рту пересохло, в горле першило. Завтра весь Голливуд будет перемывать его косточки и насмехаться над ним. Он с остервенением дернул дверцу машины, забрался на сиденье и уткнулся головой в руль. Из глаз потекли слезы.

Питер и Эстер уселись сзади, Дорис заняла место за рулем. Голова Питера устало покоилась на спинке сиденья, он что-то бормотал тихим голосом. Разобрать слова было невозможно. Затем Питер повернулся к жене, начал шептать ей что-то на ухо. Голос его был сух и лишен всякого чувства. Казалось, силы покинули его.

— Теперь наш единственный шанс, — слабым голосом рассуждал Питер, — это акции. Если Джонни проголосует вместе со мной, то, возможно, все обойдется.

Эстер успокаивала мужа.

— Отдохни, — мягко говорила она, прижимая его голову к своему плечу. — Не волнуйся. На Джонни ты всегда можешь положиться.

Но хоть внешне Эстер и была спокойна, сердце ее разрывалось от горя. «Марк, Марк, ты же был таким добрым и милым мальчиком. Как же ты мог так поступить с собственным отцом?»

14

— Ты собираешься отвезти меня домой? — раздался ровный голос Далси с заднего сиденья.

Выйдя из кинотеатра, она не смогла поймать такси, поэтому ей ничего не оставалось, как забраться в машину Марка и там скрыться от любопытных глаз.

Марк медленно оторвал голову от руля. Повернулся и посмотрел на нее. Огонек ее сигареты при каждой затяжке ярко вспыхивал в полутьме автомобиля. Но глаза ее все-таки были видны — блестящие и невозмутимые.

Всю дорогу оба не проронили ни слова. Краем глаза он уловил выражение ее лица. Оно было абсолютно бесстрастным. Посмотреть на нее, так вроде бы ничего и не случилось. Однако Марк был уверен, что ее точит какая-то мысль. Иначе она не прикуривала бы одну сигарету от другой.

Далси вставила ключ в замок, повернула. Дверь приоткрылась. Не переступая порога, она обернулась к нему и равнодушно сказала:

— Спокойной ночи, Марк.

Он заглянул ей в глаза, лицо его гневно вспыхнуло.

— И это все, что ты можешь мне сказать? Или сегодня вечером ничего не случилось? «Спокойной ночи, Марк», и все? — хрипло спросил он.

Далси мягко пожала плечами.

— А что еще можно сказать? — тем же, лишенным всякого чувства, голосом ответила она вопросом на вопрос и вошла в прихожую. Собираясь захлопнуть дверь, она добавила: — Все кончено, Марк.

Он вставил ногу в проем двери, с откровенной злостью посмотрел на Далси. Она подняла на него свои прекрасные глаза, спокойные и уверенные в своей силе.

— Я устала, Марк. Пусти, я хочу спать.

Марк молчал. На миг он застыл у двери, затем положил руку Далси на плечо и, втолкнув ее в комнату, закрыл за собой дверь.

Ее глаза расширились, но страха в них не было.

— Что ты делаешь? — быстро спросила она. — Почему не идешь домой? Сегодня был трудный для всех нас день.

Он все так же молча прошел к буфету, достал бутылку виски. Открыв ее, выпил из горлышка изрядную дозу, с наслаждением ощущая, как жгучая жидкость согревает гортань. Затем повернулся к ней.

— Ты слышала, что сказал мой отец?

— К утру он успокоится, — мягко сказала Далси и, подойдя к нему, попросила: — А сейчас иди, пожалуйста, домой.

Марк резко выбросил вперед руки и привлек ее к себе. Поцелуй его был грубым и нетерпеливым.

Она попыталась вывернуться из его объятий.

— Марк, — в ее голосе послышались первые нотки беспокойства, — ты не отдаешь себе отчета в том, что делаешь!

— Да ну, — усмехнулся он, еще крепче прижимая ее к себе. — Мне следовало это сделать гораздо раньше!

Теперь она испугалась по-настоящему. На его лице появилось какое-то звериное выражение, раньше она его таким не видела. Она уперлась руками ему в грудь, оттолкнула.

— Убирайся! — завизжала она.

На его лице медленно зазмеилась улыбка.

— Ты выглядишь просто очаровательной, когда сердишься, Далси, — низким голосом проговорил он, вновь приближаясь к ней. — Но это, собственно, тебе и самой известно, не так ли? Все твои любовники говорили тебе примерно то же самое!

Марк схватил Далси за плечо. Она сделала еще одну попытку освободиться, однако он держал ее крепко, и в руке его остался кусок ее платья. Он вновь поймал ее. Пальцы Далси вцепились в его лицо, царапая глаза.

— Отпусти меня! Отпусти, ты, маньяк! — визжала она.

И тут он внезапно ударил ее по лицу. Ударил так, что у нее помутилось сознание. Потом еще раз, еще и еще. Она упала на пол. Обрывки ее платья остались в руке Марка. Он наклонился и снова ударил ее.

Далси инстинктивно прикрыла лицо.

— Только не по лицу, — закричала она в диком ужасе. — Только не по лицу!

Марк еще ниже склонился над ней, усмехнулся.

— В чем дело, крошка? Боишься за свою внешность? — спросил он, и его руки начали срывать с нее белье. Неожиданно все прекратилось. Она медленно открыла лицо, взглянула перед собой. Струйка крови стекала из уголка ее разбитого рта. На языке был солоноватый привкус.

Марк снимал пиджак. Тупо уставившись на него, она наблюдала, как он раздевается. Внезапно она ощутила холод. Озноб пробежал по ее нежной коже. Она посмотрела на свое тело — сплошь синяки и ссадины на белой плоти. Ее начало трясти.

Он опустился на колени рядом с ней, довольно усмехнулся. Она смотрела на него и конвульсивно вздрагивала, на лице ее был написан страх. Он посмотрел на нее и ударил по щеке в очередной раз. Она почти не слышала, что он говорил.

— Плохо то, что рядом нет дивана, — рассудительным тоном заметил Марк. — Но и на полу сойдет!

С этими словами он навалился на нее.

15

Сизый табачный дым заполнял конференц-зал отеля «Уолдорф». Джонни огляделся. Напротив него сидел Ронсен. Он о чем-то перешептывался с Флойдом и Рэндолфом, на лбу его выступили капельки пота.

Джонни взглянул на часы. С минуты на минуту должен приехать Питер. Его самолет совершил посадку час назад. Джонни вновь оглядел присутствовавших.

Под его взглядом Ронсен почувствовал себя неуютно. Они еще не сказали друг другу ни слова с тех пор, как Джонни полчаса назад появился в этом зале. Все с нетерпением ждали прибытия Питера.

За дверью послышались чьи-то голоса. В зале повисла гнетущая тишина. Дверь приоткрылась, и глаза собравшихся устремились на вошедшего Питера, которого сопровождали Эстер и Дорис.

Джонни был удивлен не менее других. Он никак не ожидал, что Питер возьмет с собой Дорис. Мужчины, не спуская глаз с двух женщин, неловко поднялись со своих мест. Когда Питер с усталым видом представил жену и дочь, каждый из них в знак приветствия пробурчал что-то нечленораздельное. Воспользовавшись тем, что все повернулись к Питеру, Джонни взглянул на Дорис. Она улыбнулась ему в ответ.

Питер положил пальто и шляпу на свободное кресло и занял свое место за столом. Эстер села рядом, Дорис пристроилась на стуле у стены. Питер повел глазами по рядам.

— Готовы приступить к делу? — спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: — Как председатель заседания призываю всех к порядку.

Он взял в руку председательский молоток и резко ударил по столу. Звук удара эхом отозвался в конференц-зале.

Питер не спеша достал авторучку, посмотрел на часы, записал время в свой блокнот. Когда он вновь поднял глаза, Ронсен был уже готов держать речь. Джонни усмехнулся про себя. Эти ребята не теряют времени даром.

— Господин председатель, — обратился к Питеру Ронсен.

Питер наклонил голову.

— Мистер Ронсен, — объявил он.

— В связи с обстановкой, сложившейся на студии, и, если брать шире, во всей компании — а обстановка эта вызывает большую озабоченность, — я хочу поставить перед председательствующим вопрос о выкупе его доли акций.

Питер, не отрываясь, смотрел на Ронсена.

— Нет, — сухо сказал он.

Джонни наблюдал за Питером. По тому, как он ответил, чувствовалось, что его душит гнев. Да, видимо Ронсену придется выложиться в борьбе. Джонни испытал гордость за Питера. Ему вспомнились те далекие времена, когда Питер, глядя в упор на Сигала, указал ему на дверь. Тогда Питер умел постоять за себя. А сейчас выяснилось, что время не стерло его бойцовских качеств. Питер непрерывно что-то писал в блокноте, в то время как Ронсен продолжал стоять. Он смотрел на Питера сверху вниз. Твердые и решительные линии его рта также выдавали готовность бороться до конца.

— Я бы хотел подчеркнуть, — сказал Ронсен, — что некоторыми держателями акций против него был возбужден иск, который при рассмотрении в суде может быть весьма обременительным для компании.

Питер покачал головой.

— Кинобизнес уже давно приучил нас ко всякого рода неожиданностям, мистер Ронсен. Мы привыкли быть в центре внимания средств массовой информации и не боимся общественного глаза. — Питер степенно встал из-за стола и посмотрел на Ронсена в упор. — До тех пор, пока я являюсь владельцем контрольного пакета акций в этой компании, я не допущу никакой распродажи. Меня не так-то просто запугать. В особенности тем людям, которые заключили соглашение с единственной целью — тотчас же нарушить его. Этих людей я считаю плутами и обманщиками.

— В свете заявления председательствующего не будет ли разумным, леди и джентльмены, прийти к какому-нибудь решению? — сказал Ронсен, и глаза его загадочно засияли; их блеск был заметен даже сквозь толстые стекла очков.

Питер кивнул.

— Председательствующий не возражает.

Ронсен огляделся.

— На нашем Совете представлены все держатели акций. Председательствующий не возражает против устного голосования? Если возникнет такая необходимость, можно будет провести и тайное голосование.

Когда Ронсен занял свое место, Питер повернулся к Джонни.

— Итак, вопрос сводится к следующему: буду я продавать свои акции или нет. Предлагаю секретарю нашего собрания сделать перекличку. — Питер уселся и вновь выжидательно посмотрел на Джонни.

Джонни не отводил взгляда от Питера. Сердце его, казалось, готово было выскочить из груди. Неужели Питер не знает, что Джонни лишился своей доли акций? Сказала ему об этом Дорис или нет? Он посмотрел на нее. Она судорожно прижимала руку к губам. Глаза ее были прикованы к Джонни, лицо бледное и испуганное.

Джонни поднялся.

— Мне кажется, что выносить этот вопрос на голосование на нынешнем заседании Совета неправомочно, — предпринял Джонни отчаянную попытку спасти положение. Голос его звенел подобно натянутой струне.

Питер повернул голову в его сторону.

— Не будь мальчишкой, Джонни. Голосуй не раздумывая, — сказал он и, видя растерянность Джонни, встал и гневно бросил: — Ну, хорошо, тогда я сделаю это сам.

Колени Джонни подрагивали, когда он опускался в свое кресло. Он хотел написать записку, но руки так тряслись, что он практически не мог вывести ни строчки.

— Не будем тянуть время, джентльмены, — твердым голосом произнес Питер. — Председательствующий голосует против внесенного предложения, а это сорок пять процентов акционерного капитала, — в его голосе слышалась уверенность. — Теперь ты, Джонни, — поворачиваясь к другу, сказал Питер.

Джонни поднял на него глаза и ничего не ответил. Он открыл рот, но слова не шли.

— Я… я не могу голосовать, Питер, — выдавил он наконец из себя какое-то хрипящее бульканье.

Питер в недоумении посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду под «не могу голосовать»? Не дури, Джонни! Делай свое дело, и давай кончать с этим!

— У меня больше нет акций, — выкрикнул с надрывом Джонни.

— Если их нет у тебя, то у кого же они есть? — недоверчиво спросил Питер.

В этот момент вновь поднялся Ронсен. Холодное торжество было написано на его лице.

— У меня, господин председательствующий, — спокойно и веско произнес он, в голосе его слышался властный металл и уверенность в своих силах. — У меня.

Джонни повернулся к нему. Ему следовало и самому догадаться! Ронсен был у Витторио, и тот продал ему акции. Сукин сын! Питер побледнел. Он облокотился на стол, затем медленно опустился в кресло. Осуждающе, с горечью посмотрел на Джонни и мрачно сказал:

— Ты продал меня, Джонни. Ты меня продал.

16

Он нажал на кнопку звонка. Из-за закрытой двери донеслось звяканье, затем звук приближающихся шагов. Наконец дверь открылась — на пороге стояла Дорис.

Он вошел в прихожую, поцеловал ее.

— Тебе уже удалось поговорить с Питером? — спросил он, затем снял шляпу, прошел в гостиную.

— Нет, — безнадежно покачав головой, ответила Дорис. — Отец никому не разрешает упоминать твое имя. Он ничего не хочет слышать. Я сказала маме, но это не помогло. Он даже ей запретил говорить о тебе. Он заявил, что не желает ничего знать ни о тебе, ни о Марке.

Джонни опустился в кресло и закурил.

— Старый осел! Пора бы ему уже перестать упрямиться! — сказал он и, взглянув на Дорис, добавил: — Ну, что мы будем делать?

Дорис подняла голову.

— А что мы должны делать?

— Так будем мы жениться или нет? — вопрос Джонни прозвучал довольно резко.

Дорис прикоснулась к его щеке.

— Нам придется подождать, — мягко ответила она. — Это только ухудшит его состояние.

Джонни взял ее за руку.

— Я уже устал ждать.

Умоляющим взглядом Дорис как бы просила его набраться терпения, подождать еще немного.

— Что тебе здесь нужно?! — неожиданно раздался с порога рык Питера. Джонни ошеломленно уставился на него. Глаза Питера сверкали бешенством.

— Я пришел, чтобы выяснить, смогу ли я вложить немного здравого смысла в твою безмозглую упрямую голову, — ответил Джонни.

Питер приблизился к нему и дрожащим от злости голосом проговорил:

— Убирайся из моего дома, Иуда!

Джонни встал и примирительно поднял руки.

— Питер, почему ты не хочешь выслушать меня? Ты должен знать, что я…

— Я не нуждаюсь в твоих лживых объяснениях! Мне вполне достаточно того, что ты сделал, — перебил его Питер и, повернувшись к Дорис, осуждающе спросил: — Это ты пригласила его?

— Она тут ни при чем, — поспешно ответил Джонни. — Это была моя идея. Нам необходимо решить ряд вопросов.

Питер вновь повернулся к нему.

— «Необходимо решить ряд вопросов», — передразнил он. — Ты что, собираешься и ее настроить против меня? Тебе мало того, что ты уже натворил? Ты все еще не удовлетворен?

— Мы хотим пожениться, — упрямо сказал Джонни.

— Пожениться?! — от удивления голос Питера сорвался в режущий ухо крик. — Чтобы Дорис вышла за тебя замуж? За тебя, антисемита? Только через мой труп. Убирайся вон, или я сам спущу тебя с лестницы!

— Папа, — Дорис положила руку на плечо отца. — Ты должен выслушать то, что хочет сказать тебе Джонни. Он не подводил тебя. Он заложил свои акции, чтобы…

— Замолчи! — резко одернул Питер дочь. — Если ты уйдешь с ним, я навсегда вычеркну тебя из своей жизни. Если ты уйдешь с ним, это будет предательством твоего народа, ты предашь нас, твоих родителей, твою плоть и кровь! Неужели ты не видишь, что все эти годы он завидовал мне? Строил за моей спиной козни, чтобы прибрать к рукам мою компанию. Меня душат слезы, когда я вспоминаю о том, каким я был дураком, как доверял ему. Он ничем не лучше других! Они ненавидят евреев. И твой Джонни такой же, как и все! А сейчас он пытается настроить тебя против собственного отца!

Дорис беспомощно смотрела на Питера. В глазах ее стояли слезы. Она перевела взгляд на Джонни и увидела вместо его лица бледную застывшую маску. Как бы в гипнотическом трансе, он отвернулся от нее и посмотрел на Питера.

— Ты не хочешь слушать, — с горечью сказал он. — А если бы и выслушал, то все равно бы не поверил. Конечно, ты уже пожилой человек, усталый и озлобленный, и тебя раздирают вполне понятные мне чувства. Но ты еще не так стар, чтобы в один прекрасный день не понять, насколько ты неправ сейчас.

С этими словами Джонни взял шляпу и направился к выходу. У самых дверей он обернулся и посмотрел на Дорис. В этот момент в комнату влетела Эстер. Глаза Джонни застилали слезы, и он не заметил ее появления. Ломким голосом он спросил:

— Дорис, ты идешь со мной?

Это был даже не вопрос, это была мольба.

Она покачала головой, подошла ближе к родителям. Мать взяла ее за руку. Джонни все еще стоял в дверях и смотрел на них. В уши ему ударил резкий голос Питера.

— Иди! — жестко сказал он. — Иди отсюда! Чего ты ждешь? Видишь, она не пойдет с тобой. Ступай к своим друзьям, своим гнусным и вероломным корешам! Ты думаешь, что им можно доверять? Полагаться на них? Ничего, скоро сам во всем убедишься. Придет день, и они обдурят тебя и вышвырнут вон. Когда ты им станешь не нужен. Точно так же, как ты это проделал со мной, когда решил, что я тебе больше не нужен!

Джонни ничего не видел сквозь слезы. Он мог только слышать оскорбления и проклятия, которые его старый друг, не в силах остановиться, бросал ему в лицо:

— Ты насмехался надо мной, ха-ха! Над маленьким человечком из скобяной лавки в Рочестере, над тем, кого ты протолкнул в кинобизнес! Ты крутил и вертел им без зазрения совести, а когда он стал ненужным, решил избавиться от него! Я должен был раскусить тебя раньше, Джонни, а вместо этого я верил тебе, верил больше, чем самому себе. Ты же все это время насмехался в душе надо мной. Потому что все это время заставлял меня думать, что это мой бизнес, тогда как на самом деле заправлял-то всем ты, ты! Ты всласть позабавился над маленьким евреем из Рочестера, но теперь твоему всесилью пришел конец! Можешь собой гордиться. Господи, как же ты одурачил меня! Но теперь все, хватит, я прозрел наконец! Можешь идти. Ничего больше ты от меня не добьешься!

Неожиданно голос его сломался. Он всхлипнул. Джонни сделал несколько шагов к Питеру. Тот молча смотрел на него, затем каким-то резко постаревшим и надтреснутым голосом спросил:

— Зачем ты это сделал, Джонни? Зачем? Почему ты поступил именно так, ведь ты же мог в любой момент подойти ко мне и сказать: «Питер, ты мне больше не нужен. Бизнес перерос тебя». Или ты не знал, что я это и сам понимаю? — Он устало прикрыл глаза, тяжело вздохнул. — Если бы ты пришел ко мне, пришел сам, я бы передал тебе все дела. Я больше не нуждаюсь ни в деньгах, ни в борьбе. Я всю жизнь занимался этим, с меня уже достаточно. — Голос его между тем креп. — Но нет! Ты все сделал по-своему! Воткнул мне нож в спину!

Это были последние слова Питера.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. Казалось, в комнате, кроме них двоих, больше никого нет. Джонни пытался рассмотреть в темных зрачках друга хоть какой-то намек на теплое чувство. Но видел только холодную враждебность.

Он посмотрел на Дорис, затем перевел взгляд на Эстер. На их лицах он прочел жалость. Жалость к нему, к Джонни. «Дай ему время, — говорили глаза обеих женщин. — Дай ему срок!»

Наконец он повернулся и молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Сердце гулко стучало в груди. Он не помнил, как дошел до лифта. Остановился, повернул голову, еще раз посмотрел на закрытую дверь. Горячие слезы жгли веки.

Черты лица Джонни заострились, оно сделалось похожим на гротескную маску. Он крепко сжал губы. Надел шляпу. Лифт остановился перед ним. Он открыл двери, вошел. Тридцать лет. Тридцать долгих лет. Ради чего выброшено полжизни?

ИТОГ. 1938. ВОСКРЕСЕНЬЕ И ПОНЕДЕЛЬНИК

Мы выехали в половине седьмого утра. Завтракать и обедать пришлось в пути. Было уже около двух часов дня, когда мы свернули на узкую песчаную дорогу, ведущую к ранчо. Яркое солнце давно уже висело высоко в небе над нашими головами и палило нещадно. Работавшие в поле мужчины, с трудом разгибая спины, выпрямлялись, чтобы с любопытством посмотреть на нас из-под своих широкополых шляп, защищавших от солнца их и без того загорелые лица и шеи.

Мы подъехали к стоянке напротив дома.

На крыльцо вышел мужчина, бросил взгляд в нашу сторону. Это был человек мощного телосложения, с круглым лицом и темными волосами. Я узнал его. Вик. Витторио Гвидо. Выбравшись из автомобиля, я зашагал к нему.

— Привет, Вик, — поздоровался я.

Он достал из кармана рубашки очки в массивной оправе, нацепил их и пристально посмотрел на меня.

— Джонни Эдж! — воскликнул он без особого энтузиазма. — Что ты здесь делаешь?

Я вернулся к машине и, распахивая дверцу перед Дорис, ответил:

— Захотелось проехаться и повидать твоего босса. Где он?

Прежде чем ответить, Гвидо несколько мгновений рассматривал нас.

— Он на заднем дворе, рядом со старым карнавальным вагончиком. Наблюдает за игроками в бокка, — ответил Вик и угрюмо добавил:

— Если хотите, могу вас проводить.

— Нет, благодарю, — улыбнулся я. — Я знаю, как туда пройти.

Вик не ответил, повернулся и молча зашел в дом.

— От этого человека меня бросает в дрожь, — передернула плечами Дорис.

Я улыбнулся.

— С Виком все в порядке. — Я взял Дорис под руку, и мы направились по дорожке вокруг дома. — Он всегда так себя ведет со мной. Думаю, он просто ревнует меня к своему боссу.

Подойдя к заднему двору, мы услышали возбужденные голоса. Вагончик стоял в двух сотнях ярдов от дома и выглядел весьма нелепо посреди ровной площадки. Он был выкрашен в яркий красный цвет, на фоне которого желтым были намалеваны слова «Карнавалы и представления Сантоса». Перед фургоном, по обеим сторонам чего-то похожего на кегельбан, расположились человек двадцать мужчин.

Бокка — старая итальянская игра в тяжелые шары, сделанные из прочного дерева примерно такого же размера, что и шары для боулинга. Один игрок запускает шар меньшего размера вдоль дорожки, а второй с противоположного конца дорожки должен сбить его шаром чуть большего размера. Я никогда не мог понять, почему эта игра вызывает такой азарт, да и смысла особого в ней не видел. Может, что-то ускользало от меня?

Эл сидел на ступеньках вагончика с неизменной незажженной черной сигарой во рту и наблюдал за игрой. Когда мы подошли к нему, его загорелое веснушчатое лицо расплылось в улыбке. Он встал, вынул изо рта сигару, протянул навстречу руки.

— Джонни! — воскликнул он с искренней радостью.

Несколько смутившись от проявления таких теплых дружеских чувств и ощущая себя немного виноватым за повод, приведший меня сюда, я протянул ему руку, пытаясь за улыбкой скрыть неловкость.

— Привет, Эл, — глупо и растерянно улыбнулся я. Воистину, только это мне и оставалось.

Он отвел мою руку, обхватил меня, крепко прижал к себе. Затем сделал шаг назад, чтобы рассмотреть получше.

— Я рад, что ты приехал, — просто сказал он. — Я как раз думал о тебе.

Лицо мое вспыхнуло, я быстро огляделся по сторонам — не наблюдает ли кто за нами. Волнения оказались напрасными, все были слишком поглощены игрой.

— Сегодня прекрасная погода для поездки, — выдавил я ничего не значащую фразу.

Эл повернулся к Дорис.

— Очень рад видеть тебя, моя дорогая, — ласково сказал он, беря ее за руку.

Дорис поцеловала его в щеку и, улыбнувшись, ответила:

— Ты прекрасно выглядишь, дядюшка Эл.

— Как поживает отец? — поинтересовался Сантос.

Улыбка Дорис стала еще ярче.

— Ему значительно лучше, спасибо. Думаю, худшее позади, сейчас ему нужен покой и время, чтобы окончательно окрепнуть.

— Это верно. — Эл одобрительно кивнул. — Скоро он совсем придет в норму, — уверенно сказал он и, поворачиваясь ко мне, спросил: — А ты? С тобой все в порядке?

Я достал носовой платок, обтер вспотевшее лицо. Ну и пекло!

— Да вроде бы да.

Эл с тревогой посмотрел на меня.

— Пройдем-ка лучше в вагончик, — гостеприимно предложил он. — На таком солнце вредно оставаться долго. Особенно тем, кто к нему не привык. — И, повернувшись, он повел нас по ступенькам вверх, открыл дверь фургона. Солнце, отражаясь от его выгоревшей до белизны рубахи из грубого полотна, било в глаза, а брюки в обтяжку лоснились на коленях и на заду.

Внутри вагончика было прохладно и темно. Эл вытащил из коробка спичку, достал откуда-то видавшую виды керосиновую лампу и запалил фитиль. Затем повесил лампу на крюк. Вагончик наполнился уютным золотистым светом. Я с любопытством осмотрел убранство этого импровизированного жилища. В памяти проснулись воспоминания давно минувших дней. Большой круглый стол по-прежнему стоял у стены. Койки, как и прежде, были аккуратно застелены. Уцелел даже старый стул, на котором Эл любил почитать газету. Глядя на Сантоса, я усмехнулся.

— Я рад, что сохранил этот фургон. — Он гордо улыбнулся. — Человеку необходимо иметь под рукой что-нибудь из его молодости как напоминание о том, кем он некогда был.

Я посмотрел на Эла с интересом. Он высказал забавную мысль, и он был прав на все сто процентов. Он никогда всерьез не считал себя банкиром, он как был, так и остался распорядителем карнавалов. Несмотря на свой потрясающий жизненный успех.

Я вновь огляделся. Вагончик разбудил во мне множество воспоминаний, но все же я явно не ощущал того, что испытывал Эл. Я не был парнем с карнавала, возможно, я им никогда не был. Мое призвание — кинобизнес.

Мои размышления прервал вопрос Эла. Слова его удивили меня. Он прошелся мимо нас, аккуратно прикрыл дверь и, серьезно посмотрев мне в глаза, спросил:

— В чем дело, Джонни? У тебя неприятности?

Я взглянул на него, потом — на Дорис. Ее темные глаза были широко раскрыты, на губах по-прежнему играла легкая улыбка.

— Тебе следует рассказать ему все, Джонни, — тихо посоветовала она. — Ведь те, кто тебя любит, могут читать твои мысли по твоему лицу, как по раскрытой книге.

Я глубоко вздохнул, повернулся к Элу и начал свой рассказ. Он слушал, не сводя с меня глаз, губы его были плотно сжаты.

Мне вспомнились те далекие дни, когда мы вот так же любили посидеть в этом вагончике друг против друга и поболтать после вечерних представлений.

Повествуя о своих злоключениях, я не переставал удивляться Элу. Он почти не изменился за эти долгие годы; мне даже было трудно поверить, что ему уже семьдесят семь.

Когда я закончил свой рассказ, Эл чиркнул спичку о каблук и поднес ее к сигаре, которую так и не вынимал изо рта, пока я говорил. Выпустив густую струю дыма, он задул огонек и принялся усердно пыхтеть, пока сигара не раскурилась как следует. Спичку он бросил прямо на пол вагончика. Все эти действия отняли у Эла несколько минут, в течение которых он хранил полное молчание. Потом он некоторое время сидел и смотрел на меня своими ясными, проникающими в самую душу глазами. Молчание затянулось настолько, что у меня возникло совершенно реальное ощущение того, что атмосфера в вагончике сгустилась. Краем глаза я заметил, что Дорис тянется к моей руке. Повернув голову, я улыбнулся ей. Эл тоже заметил ее движение. Его наметанный, проницательный глаз фиксировал мельчайшие детали нашего с ней поведения. Наконец он заговорил размеренно и спокойно:

— Что же ты предлагаешь? Какие действия я могу предпринять?

Секунду поколебавшись, я ответил:

— Не знаю. Не думаю, что ты сможешь что-нибудь сделать. Просто у меня теперь не так много друзей, и я должен был поговорить с тобой.

Эл пристально посмотрел на меня.

— Ты не хочешь уходить из компании, — сказал он мягко, но тем не менее это было утверждение, а не вопрос.

Мне пришли на память слова, которые произнес вчера Питер. Эл точно угадал мои мысли.

— Да, — ответил я просто. — Я отдал этой компании тридцать лет своей жизни. Для меня это уже не просто бизнес. Он стал частью меня самого, и я не хочу потерять эту часть. — Я замолчал, затем, горько усмехнувшись, добавил: — Это вроде ноги, которой я лишился во Франции. Можно, конечно, прожить и без кино, не исключено, что со временем я найду другой, не менее достойный и дорогой для меня интерес в жизни, но все равно это уже будет нечто искусственное. — Я похлопал себя по протезу, помолчал. — Я к нему привык, Эл. Он служит мне верой и правдой, но где-то в глубине души все равно присутствует ощущение ущербности. И от этого невозможно избавиться.

— А вдруг ты все же ошибаешься, Джонни? — спросил меня Эл, голос его был по-прежнему мягок и участлив. — Когда мне было столько же лет, как сейчас тебе, то для меня тоже существовало только мое любимое дело — мой бизнес. В конце концов я стал богат, даже очень богат. Так, может, и тебе пора успокоиться, уйти на отдых?

Сделав долгий выдох, я еще раз обвел глазами скромное убранство вагончика, а затем остановил взгляд на Эле. Слова сами собой, без всякого участия сознания, слетели с губ.

— Если я уйду на отдых, то не смогу купить студию и разместить ее на заднем дворе.

Эл выслушал меня совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Если бы не дымящийся кончик сигары, его можно было бы принять за каменное изваяние. Просидев так некоторое время, он, наконец, вытащил изо рта сигару, внимательно посмотрел на нее, затем, глубоко вздохнув, поднялся и открыл дверь. Повернувшись к нам, сказал:

— Пойдемте-ка в дом.

Солнце светило все так же ярко и безжалостно. Игроки, с головой ушедшие в игру, не обратили на нас никакого внимания. Через заднюю дверь мы прошли на кухню.

Толстая смуглая женщина раскатывала тесто на большом деревянном столе. Когда мы вошли, она прервала свое занятие, посмотрела на нас и сказала Элу несколько слов по-итальянски. Он буркнул ей что-то в ответ на родном языке и провел нас через кухню в просторную гостиную, где предложил сесть, а сам направился в холл. Мы с Дорис переглянулись в недоумении. Что это он собрался делать?

— Витторио! — донесся до нас из холла его голос. — Витторио!

Откуда-то сверху послышался приглушенный ответ. Эл отдал какое-то распоряжение по-итальянски и вернулся к нам. Садясь в кресло напротив, он заметил:

— Сейчас придет Витторио.

Интересно, зачем Элу понадобился Витторио, что хорошего можно от него ждать?

Голос Эла прервал мои мысли.

— Когда вы собираетесь пожениться? — задал он неожиданный для нас с Дорис вопрос. — Мне уже надоело ждать, когда вы наконец решитесь.

Смутившись, как пара школьников, мы переглянулись и только что не прыснули.

— С тех пор, как заболел папа, — ответила Дорис, — нам было не до этого. У нас не было даже времени, чтобы обсудить этот вопрос.

— Обсудить? А что тут обсуждать?! — взорвался Эл, вовсю дымя сигарой. — Неужели вы все еще не уверены в самих себе?

Я было начал что-то мычать в ответ, но, увидев смешку в глазах Эла, понял, что он решил немного подразнить нас, и тут же закрыл рот. В этот момент в комнату вошел Витторио. Не обращая на нас абсолютно никакого внимания, он приблизился к Элу.

— Что ты хотел, Эл?

Тот взглянул на него и ответил:

— Соедини меня с Константином Константиновым в Бостоне.

Вик бросил на меня беглый взгляд, затем посмотрел на своего шефа. Из уст его вырвалась довольно длинная тирада на итальянском, судя по интонации, явно протестующего характера. Эл поднял руку, и Витторио мгновенно затих, как поперхнулся. Мне показалось, что он даже в размерах уменьшился.

— Я сказал, чтобы ты вызвал его по телефону. Мне необходимо поговорить с ним. Это первое. Второе: следи за своими манерами. В присутствии людей, не понимающих нашего языка, тебе следует говорить по-английски. Не будь невежей.

Хоть все это было сказано Элом без малейшего намека на раздражение, в каждой нотке его голоса слышалась железная непреклонность и решительность.

— Я взял Джонни к себе еще ребенком, — продолжал между тем Эл, — я доверяю ему и знаю, что ни одно слово, сказанное здесь, не вылетит за пределы этой комнаты.

Гвидо негодующе взглянул на меня, но, тем не менее, направился к креслу, стоящему рядом с телефонным столиком. Я смотрел во все глаза на Эла. Я не знал о том, что он знаком с Константиновым и терялся в догадках относительно того, что он собирался делать. Да и что он мог предпринять? Сегодня воскресенье, Константинов в Бостоне. Влиятельнейшая личность, он был хорошо известен как человек абсолютно непреклонный в вопросах, касающихся интересов его бизнеса. Ходили слухи, что он был одним из богатейших людей Америки, хотя до той поры, когда в 1927 году Бостонская корпорация коммерческих банков не начала выдавать ссуды кинопромышленникам, о нем мало кто слышал.

— Какой смысл ему звонить, Эл? — спросил я. — Он не захочет тебяслушать.

Эл только заговорщически улыбнулся.

— Константинов выслушает меня, — спокойно ответил он, и в его голосе прозвучало нечто, заставившее меня усомниться в собственном мнении. Эл знал, что говорил.

— Константин на проводе, — сказал Вик.

Эл приподнялся, взял протянутую Виком трубку. Улыбаясь посмотрел на нас, затем произнес:

— Привет, Константин. Как поживаешь?

Из трубки, неплотно прижатой к уху Эла, я слышал треск и невнятный голос на другом конце провода.

— Вполне прилично для моего возраста, — отозвался на него Эл.

Снова раздался треск, после которого Эл перешел к делу.

— Я бы хотел поговорить с тобой о компании «Магнум». Я, признаться, немного обеспокоен тем, что там происходит. — Эл несколько секунд слушал собеседника, затем продолжил: — Я полагаю, следует ясно определить нашу позицию в связи с обострившимся там положением. Мое личное мнение сводится к тому, что Фарбер вносит путаницу и неразбериху в работу компании. Его деятельность в высшей степени губительна для «Магнум пикчерз».

Снова послышался уже начавший меня раздражать треск мембраны. Эл, однако, был терпелив. Выслушав ответ Константинова, он авторитетным тоном заявил:

— Мне нет дела до того, что сказал тебе Ронсен. Фарбер неминуемо создаст на студии конфликтную ситуацию, а вполне возможно, что и затормозит в целом развитие студии. Я хочу, чтобы ты проинформировал Ронсена о том, что если Фарбера допустят в «Магнум», то никаких переговоров о продлении займа я вести не буду.

Снова треск, но уже гораздо более тихий, приглушенный.

— Вот и хорошо, — заключил Эл. — Передай ему, что мы ни при каких обстоятельствах не согласимся на то, чтобы кто-то вмешивался в вопросы производства и управления. — И, выслушав ответ, Эл сказал на прощанье: — Хорошо, Константин, я поговорю с тобой еще раз, возможно, уже на этой неделе. Всего хорошего.

Положив трубку, Эл подошел ко мне и какое-то время молча смотрел на нас с Дорис.

— Все улажено, Джонни, — наконец медленно произнес он. — Мне кажется, что теперь у тебя с ними не будет проблем.

Я открыл рот от изумления.

— Как ты осмелился учить его тому, что он должен делать? — едва выговорил я.

Эл улыбался, его явно забавлял мой изумленный вид.

— Очень просто, — пожал он плечами. — Видишь ли, владельцем корпорации являюсь я.

И Эл поведал мне историю, которая повергла меня в еще большее изумление.

Когда мы возвращались в автомобиле домой, я испытал, наконец, блаженное чувство настоящего покоя. Этот загорелый веснушчатый старик в выгоревшей холщовой рубахе и лоснящемся комбинезоне, от которого я только что уехал, оказался самым влиятельным человеком в кинобизнесе. Он контролировал весь капитал, независимо от того, откуда он поступал — с Запада или с Востока.

После рассказа Эла вся ситуация предстала передо мной как на ладони и оказалась на редкость простой. Я вновь испытал восхищение талантом этого удивительного человека, который ворочал миллионами, но всегда считал себя не более чем распорядителем карнавалов. Он сразу смекнул, что рано или поздно наступит время, когда киноиндустрия перерастет покартинный метод финансирования, поэтому уже в 1925 году, когда компании стали смотреть телячьими глазами в сторону Уолл-стрит, он открыл на Востоке маленький офис, на входе которого красовалась табличка «Бостонская корпорация коммерческих банков».

Офис состоял из двух комнат: приемной и кабинета, на дверях которого можно было прочесть незамысловатую надпись: «Константин Константинов, исполнительный вице-президент. Отдел выдачи займов и побочных платежей». С тех пор Константинов стал служащим в офисе Эла. За два коротких года напряженной работы, по мере того как кинобизнес завоевывал рынки восточных штатов и требовал дополнительных капиталовложений, офис разрастался и к 1927 году занимал уже целый этаж в административном здании в центре делового и консервативного района в Бостоне.

Эти мысли вызвали у меня улыбку. Займы, оптовая торговля, розничная продажа… Кто сейчас будет связывать себя с финансированием одной-единственной картины? Никто. Достаточно посмотреть на «Независимый банк» Эла в Лос-Анджелесе — сорок картин для всей компании зараз. А что уж говорить о корпорации коммерческих банков? Я вновь усмехнулся, подумав о кинопромышленниках из других компаний, которые, как я знал, очень гордились тем, что сумели вырваться из железных тисков Сантоса, сами того не подозревая, что все равно делают бизнес вместе с ним, только под другим именем.

Мне пришел в голову вопрос: каким же реально капиталом владеет Эл? Пятьдесят миллионов? Больше? Какая, впрочем, разница. Я был доволен. Эл вполне заслужил свое положение.

Было уже около десяти вечера, когда мы подъехали к дому. Я прошел в библиотеку, а Дорис отправилась на кухню приготовить коктейли со льдом.

Едва мы успели чокнуться, как вошла медицинская сестра.

— Мистер Кесслер хотел бы видеть вас немедленно, — доложила она.

— Он все еще не спит? — удивился я.

Сестра кивнула.

— Он не пожелал спать, не увидевшись с вами, — заявила она неодобрительно. — Поэтому постарайтесь не задерживаться у него надолго. У него был ужасно тяжелый день, и он очень нуждается в отдыхе.

Оставив стаканы нетронутыми, мы заторопились по лестнице наверх, в комнату Питера. Войдя, мы увидели Эстер, сидящую у его постели. Рука Питера покоилась в ее руке.

— Здравствуйте, дети, — приветствовала она нас.

Дорис подошла к матери, поцеловала ее, а затем, нагнувшись, поцеловала отца.

— Как вы оба себя чувствуете? — спросила она родителей.

Возможно, тому виной был приглушенный свет — в комнате горела всего одна маленькая лампа, — но мне показалось, что Питер выглядит очень изнуренным.

— Нормально, — ответил он дочери и, подняв голову, обратился ко мне: — Ну?

— Ты был прав, босс, — улыбнулся я. — Он действительно-таки помог нам. Теперь все будет в порядке.

Голова Питера запрокинулась на подушки, он прикрыл глаза. Некоторое время он лежал молча и неподвижно, затем глаза его раскрылись. Взгляд их был затуманен. И Питер никак, я видел это, не мог сфокусировать его на мне. Но голос был звучным и сильным, и я услышал в нем нотки удовлетворения.

— Так когда же вы поженитесь?

Я замер. Второй раз за сегодняшний день всплывает эта тема. И снова ответила Дорис. Она опустилась на колени перед постелью отца и легонько поцеловала его. Я заметил, как Эстер сжала руку дочери.

— Сразу же, как только ты будешь достаточно здоров, чтобы быть посаженным отцом, папа, — сказала она.

Питер попытался улыбнуться, но мне показалось, что на глазах у него блестят слезы. Он снова опустил веки.

— Не нужно долго ждать, детка, — медленно произнес он. — Я хочу поскорее увидеть у себя на коленях внуков.

Дорис посмотрела на меня. Я подошел поближе к кровати.

— Не беспокойся об этом, Питер, — уверил я его и взял Дорис за руку. — Обязательно увидишь.

Он снова улыбнулся, но не ответил, просто устало шевельнул головой на подушке.

В этот момент вошла медсестра и начала энергично выпроваживать нас. Мы попрощались:

— Доброй ночи, Питер.

— Доброй ночи, Джонни.

Голос его зазвучал по-прежнему слабо и безжизненно.

Дорис поцеловала отца и повернулась к матери.

— Пойдем, мама?

Эстер покачала головой.

— Я останусь здесь, пока он не уснет.

Обернувшись, я увидел Эстер на стуле рядом с кроватью, лежащую поверх одеяла руку Питера, которую, заметив мой взгляд, Эстер сразу же накрыла своей ладонью. Когда я закрывал дверь, она еще раз улыбнулась нам. В моей памяти так и запечатлелась эта сцена.

В молчании мы спустились вниз и вернулись в библиотеку. Как только мы переступили ее порог, Дорис повернулась ко мне. В ее широко распахнутых глазах я увидел испуг. Она дрожала как в лихорадке.

— Джонни, — слабым голосом позвала она, — Джонни, я боюсь.

Я обнял ее.

— Чего ты боишься, сердечко мое?

Дорис покачала головой и неуверенно ответила:

— Не знаю. Но у меня нехорошее предчувствие. Что-то ужасное должно произойти.

От беспомощности и испуга ее глаза стали наполняться слезами. Я нежно взял Дорис за подбородок, посмотрел ей прямо в глаза.

— Не беспокойся, сердечко мое, — попытался я успокоить ее. — Это естественная реакция на происшедшее за последние несколько недель. И не забывай, что сегодня у тебя тоже был тяжелый день. Ты провела за рулем почти двенадцать часов. Все будет в порядке.

Дорис смотрела на меня снизу вверх, и лицо ее светлело, в глазах начали поблескивать огоньки. Как она мне верила!

— Ты и в самом деле так думаешь, Джонни? — с надеждой спросила она.

— Я в этом уверен, — со всей возможной убедительностью произнес я.

Но я ошибся. В тот вечер я видел Питера живым последний раз. Но узнал я об этом только в понедельник.

В офис я отправился довольно-таки рано. Мне хотелось быть на месте, когда сотрудники узнают приятную новость. Стоял ясный, светлый день. В небе сияло солнце, весело пели птицы, когда я, беззаботно насвистывая, проходил через ворота студии. Как всегда, привратник, приветствуя меня, вышел из своей будки.

— Чудесное утро, не правда ли, мистер Эдж?

Я улыбнулся ему и сказал:

— Похоже, будет отличный день, приятель.

Каблуки моих туфель гулко стучали по цементному покрытию. Вереница людей безостановочным потоком лилась через ворота. То были актеры, актрисы, статисты; режиссеры и ассистенты режиссеров; операторы и помощники операторов; агенты по рекламе, осветители, подсобные рабочие; бухгалтеры, секретари, машинистки, клерки; рассыльные и молоденькие девчонки прямо с университетской скамьи, работавшие стенографистками. Все они шли на студию. Мои люди. Киношники.

Я прошел в кабинет. Там меня уже ждал Гордон.

— По какому поводу такое приподнятое настроение? — он вопросительно посмотрел на меня.

Усмехнувшись, я бросил шляпу на диван, приблизился к своему креслу и сделал широкий жест в направлении окна.

— Посмотри, какая чудесная погода, — пустился я в объяснения. — Так чего же хмуриться? Доброе утро, Роберт. Ты просто шикарно выглядишь в этом небесно-голубом галстуке.

Боб взглянул на меня как на ненормального. Может, и вправду во мне в тот момент была сумасшедшинка, хотя сам я на это ровным счетом плевал. Если все ненормальные так хорошо себя чувствуют, я не желаю быть нормальным! На душе у меня был праздник. Я сидел в кресле и смотрел на Боба. Наконец он не выдержал и рассмеялся. Встал со стула, подошел ко мне.

— Похоже, ты уже поднабрался! — в голосе его слышалось осуждение.

Я протестующе поднял правую руку.

— Это все погода! — поклялся я. — И капли в рот не брал.

Секунду-другую он скептически рассматривал меня, затем, усмехнувшись, спросил:

— Куда ты подевал этого сукина сына?

Я расхохотался.

— Послушай, Боб, как ты можешь так говорить о нашем выдающемся председателе Совета!

Засунув руки в карманы, Гордон, не церемонясь, уставился на меня.

— Когда я говорил с тобой в пятницу, то по твоему голосу понял, что тебя долбанули по голове кузнечным молотом. Сегодня же утром ты сияешь и веселишься, как щенок, получивший долгожданную кость. Отсюда я могу сделать только один вывод: если ты не пьян, значит, ты угробил этого подонка, этого сукина сына, — он расплылся в улыбке и добавил: — Признавайся, Джонни! Если это так, то мы вместе закопаем где-нибудь его хладный труп.

— Я же говорил тебе, что у меня был план, — остановил я его.

— Это я знаю, — кивнул Роберт.

— На самом деле все оказалось очень несложно, — начал я, выделывая руками какие-то немыслимые движения, напоминавшие, видимо, со стороны танец змей. — Ряд примитивных манипуляций, и наш общий друг после звонка от банкиров из Нью-Йорка — пуф! — вылетает из окошка вместе со своим милым племянничком.

— Честно, Джонни? — рассмеявшись, переспросил Гордон.

Я встал из-за стола и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты сомневаешься в словах Высокочтимого и Честнейшего Джона Эджа, непревзойденного мастера своего дела на всей территории по эту сторону от Лас-Вегаса? — загробным голосом спросил я.

— Просто не верится, — не мог успокоиться Боб. — Как тебе удалось от него избавиться, Джонни?

— Секрет фирмы, сынок, — продолжал я в том же шутливом тоне. — В один прекрасный день, когда ты подрастешь, папа Джонни расскажет тебе кое-что о птичках и пчелках, а пока… — я сделал паузу и указал ему на дверь. — За работу! Твой долг зовет тебя, Роберт Гордон, и даже я не вправе задерживать тебя долее!

Улыбаясь, Боб направился к выходу. Уже в дверях он низко склонил голову, протянул в мою сторону руки, с почтением проговорил:

— Навечно ваш раб, о Великий магистр!

Я рассмеялся и, вернувшись за стол, залюбовался картиной, раскрывавшейся перед моим окном. Что за шикарный день сегодня! Обычно подобные пейзажи изображают на поздравительных открытках. Я увидел, как какая-то очаровательная девушка в гриме прошла под моим окном. Ее бы на ту открытку, и можно было бы смело ставить подпись «Добро пожаловать в Калифорнию!» Я встал, подошел к окну и, усевшись на подоконник, свистнул ей вслед. Она обернулась, узнала меня и, обворожительно улыбнувшись, помахала рукой. Я тоже поднял руку в ответ. Утренний ветерок донес до меня ее слова:

— Привет, Джонни!

Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду.

Ну и походочку же они вырабатывают! Миленькая девчушка. Одна из тех, кто пробивает себе дорогу наверх из статисток. Эта пробьется! В ней чувствуется сила. Моего поля ягода. Киношница.

Я снова вернулся к столу, сел в кресло. Закурил. Никогда еще я так хорошо себя не чувствовал.

Было уже почти десять часов, когда на моем столе зазвонил телефон внутренней связи. Я нажал кнопку и по сигнальному индикатору определил своего абонента.

— Слушаю, Ларри!

— Ты будешь у себя еще несколько минут? — в голосе его слышалось беспокойство. — Мне нужно поговорить с тобой.

Меня рассмешила его интонация.

— Жду, Ларри, — предупредительно ответил я. — Всегда к твоим услугам.

Когда он вошел в кабинет, на лице его было написано замешательство. Он явно волновался. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять причину его тревоги. Конечно же, он уже имел разговор с Константиновым.

— Джонни, произошла ужасная ошибка! — воскликнул он, еще не успев подойти к моему столу.

Я притворился тугодумом и, вопросительно приподняв бровь, спросил после некоторой паузы:

— Ошибка? — мой голос был нежнее шелка. — Какая ошибка?

От моего вопроса он совсем опешил и в крайнем удивлении посмотрел на меня.

— Ты читал субботние и воскресные газеты? — наконец произнес он.

Я кивнул. На лбу Ларри я увидел крупные капли пота.

— Совет поставил новые условия, — быстро произнес он. — Теперь они вроде бы не собираются утверждать Фарбера и Рота без твоего согласия.

Я по-прежнему молча наблюдал за ним. Мне было приятно видеть его смятение и хождение вокруг да около. Пусть это будет для него наукой. Ситуация тешила мое самолюбие. Наконец, я съязвил:

— Это очень плохо.

— Что ты имеешь в виду? — в крайнем волнении спросил Ларри.

— Помнишь, что я сказал вчера? Или они, или я, — для большей убедительности я сделал вид, что колеблюсь, а затем добавил: — Так вот, ухожу я!

На миг мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Я был готов в этом поклясться. Лицо его стало пепельно-серым, он широко открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Я почти смеялся ему в лицо.

— Но послушай, Джонни, — сказал он слабым голосом, — я уже говорил тебе, что произошла ошибка! Совет поставил новые условия.

— Поставил новые, перечеркнул старые, — пробормотал я себе под нос.

Наконец эта свистопляска начала меня утомлять. Хватит играть в кошки-мышки. Почему он не говорит прямо? Неужели от того, что ему стыдно передо мной? Умей проигрывать с достоинством, Ларри! Тогда можно будет обсудить все откровенно. Мы же не дети и прекрасно оба знаем, что в кинобизнесе, как в вестерне: кто быстрее выхватит кольт, тот и выиграет.

Естественно, напрямую об этом говорить нельзя. На то есть неписаные законы — внешне все должно выглядеть чисто и благопристойно, однако каждому ясно, что быть честным невыгодно. И это действительно так.

Я вновь посмотрел на него.

— Что же ты предлагаешь? — мой голос звучал спокойно, почти устало.

Ларри долго изучал меня. Кровь снова прилила к его щекам.

— Я уже отослал опровержение в газеты, — слабая надежда вновь зазвучала в его голосе, он наклонился ко мне. — Извини, что все так получилось, Джонни.

По-моему, это у него вышло довольно искренне, во всяком случае, я поверил ему. Было похоже, что он действительно осознал свою вину. Люди, подобные Ларри, могут совершить ошибку, но выглядеть подлецами в чужих глазах — явно не в их характере.

Я поднялся из кресла.

— Хорошо, Ларри, — примирительно улыбнувшись, сказал я. — Ошибки неизбежны. Забудем о них.

Я мог себе позволить быть великодушным.

Он улыбнулся мне в ответ, сначала с недоверием, но вскоре выражение его лица смягчилось, стало более спокойным. Я увидел, как из глаз его постепенно уходит волнение стоимостью в три миллиона долларов. Когда он покидал мой кабинет, он был уже близок к нормальному человеческому состоянию. Я же почувствовал, что проголодался.

После обеда на меня навалилась усталость и лень. За удачное решение вопроса я выпил пару коктейлей, и утреннее возбуждение куда-то улетучилось. Но настроение у меня по-прежнему было хорошее, день по-прежнему казался чудесным.

На рабочем столе я обнаружил записку. «Позвоните мисс Кесслер», — прочитал я и, взяв трубку, попросил телефонистку соединить меня с домом Питера. Напевая что-то себе под нос, я ждал ответа. Наконец трубку сняли.

— Алло, — голос Дорис звучал на редкость устало.

— Привет, дорогая, — поздоровался я. — Рад тебя слышать.

— Джонни, — мне показалось, что я слышу не голос Дорис, а лишь его далекое эхо. — Папа умер.

От этих слов меня как током пронзило. Я задрожал, словно в ознобе. Было такое ощущение, что меня на миг опустили в ледяную воду. Я не сразу смог ей ответить.

— Мне очень жаль его, Дорис. Когда это произошло?

— Час назад, — еле слышно сказала она.

— Я буду у вас, — сказал я глухо. Потом, спохватившись, спросил: — Как мама?

— Сейчас она с ним наверху. — Из трубки послышались рыдания.

— Возьми себя в руки, дорогая. Питеру бы это не понравилось, — сказал я.

— Да, не понравилось бы, — всхлипнула она. — Отец не мог видеть меня плачущей. И я часто пользовалась этим, когда была маленькой. Чтобы получить что-нибудь от него, я садилась напротив и начинала пускать слезу.

— Милая девочка, — попытался я приободрить ее. — Буду у вас сразу же, как освобожусь.

Положив трубку, я тупо уставился на телефон. Затем, развернувшись вместе с креслом, посмотрел в окно. День был все так же безоблачен, но для меня он потерял всю свою прелесть. Что-то безвозвратно исчезло. Я почувствовал, как на глазах набухают слезы. Я постарался взять себя в руки. «Прекрати, Джонни, старый черт! Не веди себя подобно малому дитяте. Никто не живет вечно, а Питер прожил богатую, полную событий и смысла жизнь». Да, бывали и неприятности, и душевные травмы. В отчаянии я положил голову на стол и расплакался как ребенок. Какого черта! У меня не меньше оснований для слез, чем у кого-либо другого.

Я оторвал голову от стола только тогда, когда услышал звук открываемой двери. Кто-то вошел в кабинет. Боб. Он стоял на пороге и смотрел на меня.

— Ты уже слышал о нашем старике, — догадался он по моим глазам.

Я устало поднялся с кресла и обошел вокруг стола. Взял с дивана шляпу, молча посмотрел на него. В его глазах я увидел искреннюю боль.

— Представляю себе твое состояние, Джонни, — сочувственно сказал Боб. — Питер был славным стариком.

— Никто из нас даже не представляет, насколько великим человеком он был. По крайнем мере, он никогда не держал камня за пазухой.

Боб кивнул.

Я физически ощутил вдруг обрушившуюся на нас тишину, будто на нас опустили толстый ковер, поглотивший все звуки. Я взглянул на Гордона.

— Какая жуткая тишина.

— Наши люди уже знают обо всем. И, естественно, им не до работы.

Я кивнул. Ничего удивительного.

Пройдя мимо Роберта, я вышел из офиса. В коридоре маленькими группками толпились сотрудники. Все они горестно смотрели на меня. Один или два человека подошли, с искренним чувством пожали руку, мол, крепись, Джонни.

Я вышел на залитую солнечным светом улицу. И там толпились люди, переговаривались приглушенными голосами. Как и в коридоре, я ощутил невидимые волны сочувствия, исходившие от них.

Я медленно направился к воротам. Студия безмолвствовала. Даже в цехе звукозаписи царила тишина. Люди выходили из производственных помещений и молча смотрели мне вслед.

Неожиданно слух мой резанули звуки саксофона. Опешив, я взглянул вверх. Музыкальный цех. Я уже настолько свыкся с тишиной, что эта нелепая рулада прошлась по моим нервам пилой. Я даже ощутил физическую боль в ребрах. Какое право имеют эти горе-творцы заниматься своей дребеденью в такие минуты?! Хватило же ума у остальных прекратить работу.

Развернувшись, я направился к дверям цеха, вошел. Здесь музыка звучала просто оглушающе. Но вот она стала постепенно стихать, и я услышал молодой звонкий женский голос, исполняющий какую-то песню. Взглянув на сцену, я увидел у микрофона девушку. Мелодия, казалось, исходит не из ее уст, а из волшебной золотой флейты. Я не стал мешать, повернулся и вышел.

Вдруг кто-то схватил меня за плечо. Обернувшись, я увидел Дэйва, глаза его возбужденно сияли.

— Послушай эту канареечку, Джонни!

Я вновь вперил взгляд в фигурку на сцене.

У девушки действительно был дивный голос, но сейчас мне было не до ее пения. Краем глаза я увидел, что к нам приближаются Ларри и Стэнли Фарбер. Интересно, Ларри уже сообщил ему? Хотя какое мне до этого дело. Единственное, чего мне сейчас хотелось — это убраться отсюда поскорее.

Дэйв снова схватил меня за рукав и жарко задышал мне в ухо:

— Я еще раз тебе повторяю: эта крошка — готовые деньги на нашем счете в банке! Шелест банкнот я слышу в каждой ее ноте.

Он повернулся к Ларри и Фарберу и вопросительно посмотрел на них, явно надеясь найти у них одобрение своим словам.

— Верно я говорю, не так ли?

Оба кивнули в знак согласия.

Наконец я не выдержал.

— Вы слышали, что Питер Кесслер умер?

— Да, я слышал, — сказал Ларри. — Очень прискорбно, но этого следовало ожидать. Он был уже в возрасте.

Я застыл, огорошенный этими словами. Ларри был прав. Спору нет, это очень прискорбно. Только он не представлял себе, насколько прискорбно. Я грубо выдернул свой рукав из руки Дэйва и, повернувшись к ним спиной, заспешил к воротам.

Уже у самого выхода до моих ушей донеслись слова Дэйва:

— Интересно, чего это он так взбеленился?

Ответа я уже не расслышал, я почти бежал.

В офисе никого не было. Я сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги. Перо отвратительно скрипело. Наконец, рука моя остановилась, я взглянул на слова, которые только что написал:

Совету директоров компании

«Магнум пикчерз инкорпорэйтед»

Затем, не выходя из-за стола, я сквозь открытую дверь выглянул в коридор и через мгновение вновь взялся за перо. Как-то разом мне все стало ясно. Я вспомнил слова Эла, сказанные после того, как он сообщил мне, что является владельцем «Бостонской корпорации коммерческих банков».

— Питер говорил мне, что в один прекрасный день ты приедешь повидать меня, — добродушно посмотрев на меня, произнес он.

— Говорил? — удивленно переспросил я. — Откуда он мог знать? Решение ведь было принято только вчера!

Эл покачал головой.

— Ты ошибаешься, Джонни, — спокойно возразил он. — Это произошло почти два года назад, когда он продал свою долю в «Магнуме».

Никогда еще не приходилось мне испытывать такого удивления. Я посмотрел на Дорис, затем вновь на Эла.

— Как же он мог тогда знать? — недоуменно спросил я.

Эл поднял глаза на Вика. Тот, искоса посмотрев на меня, со злостью повернулся и вышел из комнаты. Эл уселся напротив меня.

— Ты помнишь тот день, когда ты поцапался с Питером и он выставил тебя из дома?

Я кивнул. Краем глаза я видел, что Дорис, не отрываясь, смотрит на меня. Эл взял новую сигару.

— Сразу же после твоего ухода он позвонил мне. — Обратившись к Дорис, Эл спросил: — Я правильно говорю?

— Да, я помню этот случай, — Дорис во все глаза смотрела на Эла. — Он звонил, когда я выходила из комнаты. Разговора я уже не слышала.

Эл вновь повернулся ко мне и пересказал их тогдашний разговор.

— Знаешь, какие первые слова он произнес? «Джонни предал меня». Затем попросил заем, чтобы выкупить контрольный пакет акций. Я уже знал от Вика обо всем, что произошло, и был зол как черт. Однако дело было сделано, мы были бессильны дать ему обратный ход. Я сказал Питеру, что могу одолжить ему денег, но выразил сомнение, действительно ли это то, что ему нужно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Они предлагают тебе за твою долю четыре с половиной миллиона, — ответил я. — Зачем тебе все эти хлопоты? Стоят ли они такой огромной суммы? Бери деньги, уходи на покой и живи кум королю.

Несколько секунд он молчал. Я понимал, что он обдумывает мои слова. Тогда я рассказал ему о том, что с тобой проделал Витторио. Снова наступила пауза. Наконец он заговорил. Голос его звучал глухо и неуверенно.

— Я ошибался насчет Джонни? — спросил он.

— Ты ошибался, — подтвердил я.

— В таком случае, — воскликнул он, — мне нужны деньги!

— Потому что Джонни потерял все, — сообщил он. — Я просто обязан ему помочь, без меня он потеряет работу в компании.

— Джонни не потеряет работу, — уверил его я. — Он нужен им. Он единственный, кто знает компанию и кинобизнес как свои пять пальцев.

Однако Питер никак не мог успокоиться, и мне стоило больших усилий убедить его в правоте моих слов.

— Ты же знаешь, что настанет день, и у Джонни обязательно будут неприятности, — возразил Питер. — Уж они постараются провернуть с ним такую же штуку, что и со мной. Что ему тогда прикажешь делать? Кроме тебя и меня у него никого нет.

— Если у него возникнут неприятности, — ответил я, — то я помогу ему. А тебе я советую успокоиться. Ты сделал все, что мог, для становления кинопромышленности. А сейчас тебе надо отдохнуть. Люби жену, семью. С четырьмя с половиной миллионами в кармане у тебя нет причин для беспокойства.

Выслушав меня, Питер велел мне дать слово, что если ты попадешь в беду, то я помогу тебе. Я дал слово. Собственно, этого и не требовалось — я бы помог тебе в любом случае. После моего обещания Питер успокоился и согласился продать свой пай.

Эл закончил рассказ и начал запаливать сигару. Все молчали. От переполнявших меня чувств я не мог выговорить ни слова. Питер и Эл всегда были моими ангелами-хранителями. Мне всю жизнь с ними не расплатиться. А мне-то, дураку, казалось, что это я такой ловкий и оборотистый. На поверку же вышло несколько иначе.

Занятые производством фильмов, мы настолько увлеклись созданием для наших киногрез все более и более красивых глянцевых обложек, что нам даже не приходило в голову, что мы оказались единственными, кто верил в эти грезы по-настоящему. Мы настолько погрузились в этот мир грез, что любое проникновение в него повседневной жизни вызывало у нас панику, и мы моментально бросались латать продырявленную блестящую целлулоидную обложку.

Я не был исключением. Я жил в удивительном мире снов, который сам создал для себя и который вполне меня устраивал. Я построил для себя дом из глянцевого целлулоида. Однако целлулоид не вечен. Он имеет свойство плавиться под лучами солнца. Но так же, как все прочие в нашем бизнесе, я забыл об этом. Я считал, что мой дом достаточно крепок, чтобы защитить меня от реальной жизни. Оказалось, что нет.

Оказалось, что прочность дома определяется надежностью окружающих людей, помогающих строить этот дом. Только теперь я осознал, что фундаментом и стенами моего дома был Питер. Без него не было бы дома. Без него не было бы и того мира грез, который он создал и оставил мне.

Теперь я понял все. А следовало бы понять это значительно раньше.

Задумываясь над словами, я снова заскрипел пером:

«Настоящим представляю на рассмотрение вопрос о моей отставке с поста президента и члена Совета директоров компании».

— Ты не сможешь этого сделать, Джонни! — От неожиданности я вздрогнул. Прозвучавший голос был твердым и уверенным.

Я поднял глаза. Надо мной стояла Дорис: бледное лицо, широко раскрытые, колючие глаза. Несколько секунд я не мог выговорить ни слова. Наконец мне удалось прохрипеть:

— Почему ты не дома рядом с мамой?

Мой вопрос Дорис пропустила мимо ушей.

— Ты не сможешь этого сделать, Джонни! — повторила она, глядя на меня в упор. — Ты не можешь просто так уйти из компании!

Я поднялся из кресла. Подошел к окну, открыл его. Из музыкального цеха, расположенного через дорогу, донеслась исполняемая на трубе мелодия.

— Не смогу, ты уверена? — повернулся я к Дорис. Мой голос по-прежнему звучал хрипло. — Ты только послушай! Я не желаю, чтобы в день моей смерти в моем доме гремела музыка. Как будто ничего не произошло?! Я заставлю их прекратить это. Пусть хоть на час, хоть на минуту! Но я заставлю их считаться с состоянием людей, заставлю их запомнить этот день!

Дорис медленно подошла ко мне. Ее сосредоточенный взгляд свидетельствовал о том, что она погружена в себя. Она немного наклонила голову, как бы к чему-то прислушиваясь и запоминая. Наше молчание длилось очень долго. Когда же она, наконец, заговорила, в ее голосе прозвучали особые лирические нотки, которых я раньше никогда не слышал.

— Какой еще более величественный памятник может пожелать себе человек, — мягко спросила она, — чем дар доставлять людям удовольствие и отвлекать от ежедневных забот?

Я не ответил.

Ее глаза снова встретились с моими. Я увидел в них пелену слез.

— Именно поэтому ты и не можешь уйти, Джонни. — Голос Дорис звучал по-прежнему мягко и певуче. — Ты и папа, сами того не зная, уже давно заключили сделку. И теперь ты не имеешь права нарушать ваш негласный уговор. Он никогда не хотел, чтобы ты ушел из-за него. Поэтому он и послал тебя к Сантосу, прекрасно зная, что сам уже никогда не сможет вернуться. — Дорис замолчала и, сделав жест в сторону окна, продолжила свою мысль. — Есть и другие причины, по которым ты не сможешь уйти. Погляди на этих людей. Они надеются на тебя. Надеются, что ты сохранишь им работу, сохранишь их дома, их семьи. А это ведь твои люди, Джонни. Киношники. Да и ты сам, Джонни, никогда не простишь себе, что ушел. Вспомни, что ты сказал в свое время Сантосу: «Нельзя разместить студию на заднем дворе». Это ведь твои слова! Но главная причина, по которой ты не можешь уйти, кроется в том, что более тридцати лет назад в провинциальном городишке ты начал работать вместе с маленьким человечком, жившим над скобяной лавкой, и в ходе этой работы вы проделали долгий путь — почти три тысячи миль по стране — из захолустья сюда, на эту студию, в этот офис. — Она взяла мою руку и заглянула в глаза. — И только сейчас ты способен продолжить начатое вами вместе дело и выполнить свой долг по отношению к папе. Именно поэтому ты и не сможешь уйти, Джонни, — последнюю фразу Дорис выдохнула почти шепотом.

Внезапно я почувствовал прилив сил — я набрал в легкие воздуха и шумно выдохнул. Дорис права. Я, собственно, понимал это еще до того, как она начала говорить. Что я за мужчина, если бегу от жизни при первом же уколе судьбы? У нее умер отец, а она утешает меня, а следовало бы мне утешать ее. Я поднес ее ладонь к губам и поцеловал, чувствуя легкие прикосновения ее пальцев к моим щекам. Легкие, почти воздушные.

Я забрал со стола бумагу со своим заявлением, и мы вышли из кабинета. Когда мы выбрались на солнечный свет, я почувствовал себя гораздо лучше. Музыка уже не резала мой слух. Дорис права. Найти в себе силы и не поддаться минутной слабости — этим может гордиться любой мужчина.

Ворота студии закрылись за нами. Неожиданный звук льющейся воды заставил меня обернуться и поднять глаза. Я увидел большую бутылку и сверкающую в лучах солнца струю воды. Она падала на землю с таким же звуком, как в большой хрустальный бокал.

Я почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Прикрыл веки, и в ушах сразу же прозвучал голос Эстер. Боже, сколько лет прошло. «Назовем компанию «Магнум пикчерз». Звучит?» — спросила она тогда. «Магнум». В честь той большой бутылки шампанского, которую Питер заказал в день празднования начала совместной работы. Я снова открыл глаза. Сколько воды утекло с тех пор, скольких друзей мы потеряли.

Машина Дорис была припаркована сразу же за воротами. Я открыл дверцу, и она уселась на водительское место. Я еще некоторое время помедлил в раздумье, поставив ногу на подножку автомобиля и глядя на Дорис. Что же удерживало меня? Наконец я понял. Заявление, которое я все еще продолжал сжимать в руке. Посмотрев на этот лист бумаги, я разорвал его на мелкие кусочки и выбросил на дорогу.

Мы молча наблюдали, как они кружатся на ветру, подобно белым хлопьям крупного снега в лучах солнца. Затем лицо Дорис повернулось в мою сторону, она протянула мне руку, глаза ее сияли. От этого прикосновения сердце мое замерло и блаженное чувство благодарности разлилось по всему телу.

— Там, у меня в кабинете, ты не ответила на мой вопрос. Почему ты не дома рядом с мамой? — спросил я.

Глаза Дорис распахнулись во всю ширь, и в них появилось выражение такого сочувствия и понимания, которых мне никогда в жизни не постигнуть.

— Мама велела привезти тебя, — ответила Дорис. — А еще она сказала, что сейчас я нужна тебе больше всех на свете.

Я на миг опустил глаза, затем забрался в машину.

— Все хорошо, Дорис, — сказал я. — Едем домой.

Примечания

1

Опцион — преимущественное право на приобретение чего-либо. — Прим. перев.

(обратно)

2

Список лиц, занимающих государственные должности в США. — Прим. перев.

(обратно)

Оглавление

ИТОГ. 1938. ПОНЕДЕЛЬНИК

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1908

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

ИТОГ. 1938. ВТОРНИК

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1911

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

ИТОГ. 1938. СРЕДА

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1917

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

ИТОГ. 1938. ЧЕТВЕРГ.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1923

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

ИТОГ. 1938. ПЯТНИЦА

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1925

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

ИТОГ. 1938. СУББОТА

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. 1936

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

ИТОГ. 1938. ВОСКРЕСЕНЬЕ И ПОНЕДЕЛЬНИК

*** Примечания ***

Пожертвовать