Книга в формате epub! Изображения и текст могут не отображаться!
Эта история началась в тот день, когда я впервые оказался у дверей загородного особняка, которому предстояло на целых полгода стать в каком-то смысле моим домом. Помню, что я помедлил несколько секунд, прежде чем нажать на кнопку звонка. Мне хотелось запомнить этот момент, потому что я собирался переписать свою жизнь заново, с чистого листа.
Если бы я смог волшебным образом вернуться в тот день и час — не знаю, как бы я поступил. Не исключено, что повернулся бы спиной к закрытой двери и постарался бы оказаться как можно дальше от этого дома и его обитателей. Возможно, это стало бы самым благоразумным из всех возможных решений. Как хорошо, что у меня нет и не будет подобного шанса.
Незадолго до этого произошло несколько весьма неприятных событий, круто изменивших мою жизнь. В результате неудачного падения с лошади во время тренировки я оказался на больничной койке и, несмотря на то, что довольно быстро оправился, вскоре выяснилось, что на моей спортивной карьере поставлен жирный крест. Так из подающего надежды спортсмена, который имел все шансы попасть в олимпийскую сборную, я превратился в самого обыкновенного недоучившегося студента-медика, да еще и без гроша в кармане. А между тем, мне надо было оплатить еще один год обучения в университете и на что-то жить.
В последнее время я неплохо зарабатывал, занимаясь с платными группами для любителей верховой езды. Не так модно, как теннис, коньки или горные лыжи, зато с претензией на аристократичность. Родители готовы платить хорошую денежку за то, чтобы их чадо тренировал чемпион международного класса, даже если ребеночек трусит по кругу, вцепившись обеими руками в седло и зажмурившись от страха.
Конечно, я мог бы продолжать работу. Теоретически. Не обязательно садиться на лошадь, работая с новичками. Можно было бы оставить себе работу в манеже и не ездить «в поля». Но… все время быть среди лошадей и не иметь возможности самому сесть в седло — это все равно, что алкоголику работать барменом. Потому я так ни разу и не появился в манеже после выхода из больницы — что толку мучить себя пустыми сожалениями, сыпать соль на рану.
Выход нашелся неожиданно. Врач, бывший моим куратором во время практики в отделении травматологии, предложил мне работу как раз по профилю — уход за пациентом, который стал инвалидом после автомобильной аварии.
Конечно, без пяти минут врачу работать сиделкой не очень престижно, но в моем положении не выбирают, тем более что у меня не было ни диплома, ни опыта подобной работы.
Собеседование с моим потенциальным работодателем прошло на удивление быстро и легко — возможно, он имел основания доверять рекомендовавшему меня врачу, или действительно неплохо разбирался в людях. Впрочем, даже краткого знакомства с Евгением Петровичем мне было достаточно, чтобы понять — за свои деньги он привык получать от работника по максимуму и не повторяет распоряжений дважды.
Мой будущий босс был крупной акулой в море бизнеса — это было очевидно даже для меня, хоть я и ничего не смыслил в подобных делах. Фирма, имеющая офис такого размера в центре города, явно не разменивается по мелочам. К счастью, мне предстояло иметь дело не с самим Евгением Петровичем, а с его сыном. Мне оставалось только надеяться, что мужчина не пошел характером в отца, иначе предстоящая работа могла обернуться для меня суровым испытанием.
После посещения офиса я был готов к тому, что загородная резиденция, где мне предстояло жить, будет не менее впечатляющей, но увидел не совсем то, что ожидал. Довольно большой, но не огромный, двухэтажный дом, стилизованный под усадьбу XVIII века, окруженный парком. Никаких теннисных кортов, вертолетных площадок и прочих символов богатства и процветания.
Дверь открылась почти сразу, как я нажал кнопку звонка — очевидно, меня здесь ждали. Встретивший меня представительный пожилой мужчина в строгом костюме назвался Федором и добавил, что он «отвечает за домашний персонал».
Это больнично-гостиничное словечко немного удивило меня — слишком уж оно контрастировало с внутренним убранством дома, выдержанном все в том же духе старинной усадьбы. Обстановка была стильной, но слегка мрачноватой: толстые ковры, заглушавшие шаги, тяжелые портьеры на окнах, массивная мебель из темного дерева.
Честно говоря, я чувствовал себя немного неловко, и дело не в том, что место было новым и незнакомым. Меня нельзя назвать стеснительным — спорт учит спокойно относиться к ситуациям, когда ты находишься в центре внимания. Проблема в том, что я плохо представлял себе жизнь людей этого круга и не очень понимал, каково мое место в здешней иерархии. С одной стороны, я наемный работник, по сути, та же прислуга, с другой — медик, почти что дипломированный специалист, а не какая-нибудь горничная или шофер. Например, должен ли я считать Федора своим начальником, или нет? Со слов босса я понял, что отчитываюсь перед ним, но складывалось впечатление, что именно Федор командует всем в доме.
Как выяснилось, мой будущий пациент в тот момент был чем-то занят, и Федор вызвался показать мою комнату, а затем, во время обеда, познакомить с остальным «персоналом», после чего я буду представлен хозяйскому сыну, Эдуарду Евгеньевичу.
Персонал оказался куда менее многочисленным, чем я мог представить себе, исходя из размеров дома. Когда я спустился в столовую, то кроме Федора, за столом сидели две женщины, «помощницы по хозяйству», как он их представил, шофер и блондинка лет тридцати, о специальности которой Федор почему-то не упомянул. Кроме них была еще мрачного вида женщина, подававшая на стол, — очевидно, она занималась кухней.
Обед прошел в полном молчании, изредка прерываемом короткими репликами вроде просьб передать хлеб или соль. Похоже, мое появление никого не заинтересовало, только блондинка кинула на меня пару любопытных взглядов.
Я нарочно слегка замешкался за столом и не ошибся — в отличие от старших коллег, она явно стремилась к общению. Стоило нам остаться вдвоем — не считая угрюмой поварихи, громыхавшей посудой в соседней комнате, — как она тут же нарушила молчание:
— Моя фамилия Семенова, я репетитор при хозяйском сыне. Вы уже успели с ним познакомиться?
Я покачал головой и, в свою очередь, представился.
— Можете называть меня по имени — Наталья, мы ведь с вами почти одного возраста, так сказать, исключение из правил. Евгений Петрович предпочитает пожилых слуг — вы, наверное, заметили?
Мне понравилось, что она не стала использовать словечки вроде «персонал», хотя то, что она отнесла меня к слугам, неприятно задело. Свой статус она явно считала более высоким… Репетитор?..
Я бесцеремонно перебил Наталью и попросил разъяснений, в ходе которых меня ожидал большой сюрприз. Разговаривая с Евгением Петровичем, мужчиной за шестьдесят, я представлял себе его сына тридцати-, а то и сорокалетним. Оказалось, Эдику недавно исполнилось восемнадцать, он почти полгода после аварии провел в больнице, а теперь учится заочно, с помощью приходящих на дом преподавателей.
Я решил на всякий случай погладить даму по шерстке:
— Вы профессионал, может быть, дадите мне несколько советов, как лучше наладить контакт с моим пациентом? Расскажите о нем: что он любит, чем увлекается, какой у него характер…
— Нет ничего проще. Это злобный маленький гаденыш, который изводит всех своими капризами. Время от времени он впадает в депрессию, и тогда в доме все ходят на цыпочках, с такими лицами, будто кто-то при смерти. Потом ему надоедает сидеть в темной комнате одному, и снова начинаются истерики и скандалы из-за пустяков. И ему все сходит с рук — как же, мальчику так тяжело! Его все жалеют — или боятся поставить на место, чтобы не лишиться работы.
Видимо, я не смог скрыть свое удивление, и она рассмеялась, увидев выражение моего лица.
— Да-да, я могу позволить себе быть откровенной, потому что увольняюсь в конце этой недели. Хватит с меня его наглых выходок. Отлынивает от занятий, задает вопросы не по теме или прикидывается идиотом, чтобы я по нескольку раз объясняла ему элементарные вещи! Впрочем, способности у него ниже среднего, так что удивляться нечему.
— Мне кажется, он будет не слишком огорчен вашим уходом, — вырвалось у меня. Как бы скверно не вел себя мальчишка, вряд ли он заслуживал такую неприкрытую ненависть в свой адрес.
— Ну что вы, он будет просто счастлив. Возможно, даже вообразит, что это он вынудил меня уйти, и посчитает это своей личной победой. Вы же понимаете, что с моей внешностью я не могла не быть для него постоянным раздражителем, — она посмотрела на меня многозначительным взглядом.
Если последняя фраза не была плодом воображения этой самоуверенной особы, то парню повезло — после подобных травм многие пациенты начисто утрачивают интерес к сексуальной жизни.
Перезрелая крашеная блондинка с рыхловатым бюстом, туго обтянутым акриловым свитерком, не показалась мне особо привлекательной, но что еще оставалось бедолаге — остальные представительницы прекрасного пола в этом доме по возрасту годились ему в бабушки.— Вам еще предстоит сделать немало интересных открытий, Андрей, — она покровительственно похлопала меня по запястью, и я с трудом сдержался, чтобы не отдернуть руку. — Вы даже не представляете, какие скелеты можно отыскать в здешних шкафах, если проявить чуточку наблюдательности. Я бы поделилась с вами, но думаю, вам самому будет интересно — вряд ли у вас найдется много других развлечений в этом доме.
Наслушавшись рассказов о скверном поведении моего будущего пациента, я ожидал увидеть этакого плохиша-мажора, но парень выглядел как отличник из старого советского фильма: худенький, серьезный и с очками на носу. Правда, вместо короткой мальчишеской стрижки у него были довольно длинные волосы, доходившие до ворота рубашки — во время разговора он то накручивал прядку на палец, то нервным жестом заправлял их за уши. Про себя я отметил, что пациент явно находится не в лучшей физической форме — и неудивительно, если он целыми днями не выходит из комнаты, обстановку которой составляют кровать, пара кресел и навороченный компьютер.
— Здравствуйте. Значит, вы и есть мой новый… — он на мгновение запнулся, — помощник?
— Меня зовут Андрей. Называй меня по имени и на «ты» — я не намного старше.
И уж конечно, я не собирался называть этого сопляка Эдуард Евгеньевич. Да и он пусть привыкает относиться ко мне проще — обращение на «вы» к человеку, который помогает тебе надевать штаны, только усиливает неловкость и смущение.
— Отец говорил, ты студент? Какая специальность?
— Реабилитационная медицина.
— То, что надо. Ну и как, по-твоему, есть у меня шансы?
— Трудно сказать. Я читал твою больничную карту и прочие бумаги. Но самого главного там, конечно же, нет.
В его глазах я наконец-то увидел любопытство.
— Я пока не знаю, что ты за человек, — пояснил я. — Есть пациенты, которые сразу перестают бороться, смирившись с болезнью. Иногда им становится лучше, если природа берет свое, но чаще всего нет. Другие полны решимости, но сдаются при первых неудачах, и тогда…
— Все так же, как с первыми?
— Да. Больше всего шансов у тех, кто не сдается до последнего, но и тут нет никаких гарантий.
— Если ты прав, то мне ничего не светит — я давно сдался. Почти сразу. Я по натуре нытик и пессимист, к тому же боюсь боли.
— Жаль, — как можно более равнодушно сказал я, — это был бы интересный материал для изучения — наблюдать, как ты выздоравливаешь. Возможно, я даже мог бы использовать это для дипломной работы. Ну да ладно.
Кажется, он растерялся окончательно. Возможно, со стороны Эдика этот разговор был проверкой, и я выдал совсем не тот результат, которого он ожидал.
— Ты даже не попытаешься меня переубедить? — недоверчиво спросил он.
— Зачем? Это твое решение и твоя жизнь.
— Ты ведь не уволишься? Ну, из-за того, что я забил на лечение и ты не получишь своего материала для диссертации?
— Для диплома. Нет, не уволюсь, размер моей зарплаты не зависит от того, чем мы будем заняты в рабочее время. Кстати, что это за лечение, на которое ты забил?
— Реабилитационный центр для инвалидов. Бассейн, массаж, плюс жалкая пародия на тренажерный зал. Фитнес для убогих.
— Подкачаться бы тебе не мешало, — я окинул критическим взглядом его фигуру. — Кстати, дай мне адресок этого центра, съезжу в свободное время, может, увижу что-то интересное. И раз уж ты больше не занимаешься, то почаще переключай коляску на ручное управление.
Назвать приспособление, в котором Эдик передвигался по дому, инвалидной коляской было не совсем верно — автоматизированное кресло с мотором, со встроенным пультом от всех приборов, специальными подставками и прочими наворотами. Большинство людей в его ситуации о подобном только мечтают, а он, скорее всего, и не задумывался об этом.
— Зачем мне самомукрутить колеса, это скучно, — поморщился Эдик. В его голосе впервые за время нашего разговора зазвучали капризные нотки.
— Посмотри на свои руки. Тощие, как у девчонки. Сразу видно, что ничего тяжелее пульта от телевизора ты не поднимаешь.
Он явно начал злиться, и я почти ожидал с его стороны какой-нибудь грубости или резкого слова, но, похоже, его мысли приняли совсем другое направление.
— Зачем тебе тратить свободное время на всякую ерунду? Можем вместе съездить в спортзал, я тебе там все покажу.
— Вот и отлично. Тогда с утра и поедем, и раз уж мы будем в городе — подумай, чем ты еще хочешь заняться. Можем навестить кого-то из твоих друзей.
Он молча покачал головой, а я поздравил себя с первым серьезным промахом.
Ситуация была очень знакомой. Я всегда был общительным парнем и считал, что у меня много друзей. Как оказалось, ровно до тех пор, пока я не выпал из тусовки — сначала загремев в больницу, а потом покончив со своей спортивной карьерой. В тот момент я подумал, что прежние друзья Эдика тоже оказались не слишком надежными — у них своя жизнь, в которую ему теперь вход заказан. Как выяснилось, я был прав лишь отчасти, но об этом мне предстояло узнать немного позже.
Первый рабочий день принес мне больше вопросов, чем ответов. И главный из них: зачем вообще меня наняли. В доме было сделано все, чтобы облегчить мою будущую работу. Планировка здания учитывала все потребности инвалида, или оно было подвергнуто капитальной переделке. Широкие коридоры, в которых удобно в любой момент развернуться на коляске, пандусы, лифт. Комната Эдика была оборудована по последнему слову медицинской техники — в ней были все возможные приспособления для того, чтобы сделать жизнь больного как можно более комфортной.
С небольшой помощью прислуги Эдик вполне мог справляться со всем этим сам, и не было никакой необходимости в том, чтобы кто-то постоянно находился рядом. Похоже, что парню больше нужен был компаньон, а не медбрат.
Несмотря на краткость и формализм нашего знакомства, Евгений Петрович показался мне человеком, не страдающим излишней сентиментальностью. Вряд ли он нанял меня для того, чтобы я был еще одной нянькой, вытирающей сопли юному страдальцу. Возможно, он рассчитывал на то, что появление нового человека развлечет больного, и капризный пациент меньше станет доставать всех остальных.
В одном я был уверен — если я не оправдаю ожиданий своего нового босса, он просто вышвырнет меня, не дав второго шанса, и мое место займет другой кандидат. Так что мне предстояло разобраться со всем самостоятельно, и как можно скорее.
На следующий день я окончательно определил для себя линию поведения: общаться с Эдиком как с обычным парнем его возраста, не делая скидку на болезнь. И уж конечно, не позволять ему помыкать мной, как всеми остальными в доме.
В этом отношении мой прежний опыт тренера мог очень пригодиться. В моих группах всегда была строгая дисциплина, и я быстро ставил на место и избалованных ребятишек, и тех взрослых, которые не сразу понимали, кто тут главный. Да и общение с лошадьми очень меняет характер — вырабатывает настойчивость и умение держать себя в руках.
Пока Эдик вел себя со мной просто идеально, из чего я сделал вывод, что в ближайшее время он устроит мне какой-нибудь подвох в качестве очередной проверки. Эта игра даже начала меня забавлять. И не только меня — Эдик выглядел куда более оживленным, чем накануне.
Инструктор, молодой парень, наверняка тоже из бывших спортсменов, мне понравился с первого взгляда — похоже, у меня неожиданно появился союзник. Я заметил, что при встрече с ним Эдик слегка напрягся, точно ожидал выволочки или нотаций, но тот ограничился тем, что поздоровался и спокойно спросил:
— Ты вернулся или просто в гости заехал?
— Пока не знаю. Андрею было интересно посмотреть на наш спортзал.
Ответ мне понравился — Эдик не сказал «нет», и в сочетании с вырвавшимся у него «наш» это давало надежду на осуществление моего тайного плана.
— У меня сейчас занятия, так что побудь за хозяина, а потом поболтаем, если захочешь.
И тренер отошел к занимавшемуся на соседнем тренажере подростку, предоставив нас самим себе.
Сработало — Эдик оживился и тоном заправского экскурсовода начал рассказывать о том, для чего предназначен тот или иной тренажер.
Вчера я несколько покривил душой, сказав, что мне все равно, чем мы будем заниматься. Торчать сутками в полутемной комнате в компании скучающего капризного пациента мне совсем не хотелось. В глубине души я надеялся, что и Эдику осточертело столько времени находиться в четырех стенах.
На одном из тренажеров упражнялся парень чуть младше Эдика — я лишь бегло взглянул в его сторону, чтобы не смущать, но он неожиданно ответил мне приветливой улыбкой, а увидев Эдика, и вовсе засиял от радости.
Воспользовавшись случаем, я оставил их вдвоем и подошел к тренеру — хотелось обговорить все детали без посторонних ушей. Впрочем, я ни на секунду не выпускал своего подопечного из вида.
Эдик отвечал собеседнику неохотно и то и дело поглядывал в нашу сторону. Его пальцы нервно теребили пуговицу на рубашке. Я еще вчера приметил у него этот жест — очевидно, он означал раздражение и нетерпение.
— Этот парень — приятель Эдика? — спросил я у тренера.
— У Эдика нет здесь друзей. Во всяком случае, среди пациентов.
— Не хочет иметь дело с ущербными?
— Не совсем так. Завязать отношения с такими же, как он, инвалидами, — для Эдика это означает смириться со своим поражением. Признать, что теперь это его мир.
Похоже, Эдик не был до конца откровенен со мной, когда сказал, что давно сдался. И это было еще одним аргументом в пользу моего плана.
— Поговорим о графике занятий, — увидев, что Эдик наконец-то избавился от своего назойливого знакомого и приближался к нам, я перешел к делу. — Давайте выберем то время, когда у вас меньше посетителей.
— Тогда лучше в утренние часы. Вечером народу всегда больше, многих ребят родители могут привозить только после работы. Будете приезжать два раза в неделю или три?
Я убедился, что Эдик слышит меня, и сказал, подпустив в голос нотки сомнения:
— Наверное, все-таки два раза. Парень слабоват, вряд ли ему по силам ваши обычные нагрузки.
— Вот еще, — вспыхнул Эдик. — Будем ездить трижды в неделю, Андрей, не думай, что будешь даром получать зарплату.
Тренер незаметно подмигнул мне и достал толстый блокнот
— Давайте посмотрим, что я вам могу предложить.
Это был любимый трюк моей мамы — простой, но я с самого детства ловился на него с удручающей регулярностью, а когда я понял его суть, то не раз с успехом использовал в своих целях. Про себя я называл его «шаг через ступеньку».
Главное — правильно сформулировать вопрос, так, чтобы на него нужно было ответить не «да» или «нет», а выбрать один из двух предложенных вариантов. Само собой, в каждый из них изначально заложен ответ «да».
Выясняя вопрос о времени и количестве посещений, мы незаметно проскочили тот момент, когда я должен был уговаривать Эдика вернуться к занятиям, а он, прежде чем согласиться, долго бы ломался и капризничал.
Казалось, он несколько растерялся и безуспешно пытался сообразить, кто кого тут обвел вокруг пальца. А я отметил про себя, что мне не стоит злоупотреблять подобными фокусами, приберегая его для особых случаев. Возможно, Наталья была отчасти права, рассказывая о непростом характере Эдика, но в одном она ошибалась — он определенно не был невнимательным и глупым.
Через пару недель жизнь вошла в привычную колею. После завтрака наступало время занятий — замена стервозной блондинке нашлась быстро. К моему удивлению, с новым преподавателем Эдик не думал капризничать и занимался довольно усердно. И дело вовсе не в том, что я первое время не оставлял их наедине, чтобы при необходимости призвать Эдика к порядку. В Валентине Ивановне было нечто такое, что не послушаться ее просто не приходило в голову. Было ли это какое-то секретное педагогическое воздействие, которому обучали педагогов в прежние годы, или все дело в немалом опыте — я и сам в ее присутствии машинально выпрямлял спину и убирал локти со стола. Похоже, и во мне, и в Эдике срабатывали какие-то полузабытые рефлексы времен начальной школы.
Три раза в неделю, как и условились, мы ездили на занятия в реабилитационный центр. Для меня эти дни были настоящим праздником — я скучал по привычным физическим нагрузкам. Сначала я стеснялся сам подходить к тренажерам, чтобы не смущать других пациентов, но они, напротив, наблюдали за мной с живым интересом, задавали вопросы или просто стремились поболтать о чем-то постороннем. В такие моменты Эдик часто подзывал меня к себе без особой необходимости: похоже, он всерьез считал мое внимание исключительно своей собственностью и не собирался добровольно им ни с кем делиться.
Домой мы возвращались к обеду, и оставалось скоротать только вторую половину дня, часть из которой Эдик посвящал самостоятельным занятиям, а потом до позднего вечера с головой окунался в Интернет. Я старался потратить это время с пользой — листал учебники и старые конспекты, чтобы не позабыть за год все то, чему меня научили на предыдущих курсах. В отличие от большинства моих сверстников, я был совершенно равнодушен и к онлайн-играм, и к интернет-общению — у меня не было привычки к подобным развлечениям.
Заставить Эдика вовремя лечь спать было сущим мучением — он капризничал, выторговывал себе лишние минутки, потому что по ночам жизнь в сети становится куда более оживленной, чем днем. Впрочем, с тех пор, как мы начали тренировки, он уже не засиживался допоздна — в какой-то момент его начинало вырубать. Замечая, что он начинает зевать и таращиться в монитор, сонно моргая глазами, я гнал его в постель.
Примерно раз в неделю Эдик проводил утро с отцом — обычно они уезжали куда-нибудь вдвоем, «проветриться». К счастью, мое участие им не требовалось, потому что мой наниматель по-прежнему вызывал у меня душевный трепет. Он редко произносил в разговоре со мной больше двух-трех фраз, исключительно о самочувствии Эдика, и слушал мои ответы не слишком внимательно — полагаю, он получал куда более полную информацию из других источников. Он ни разу не повысил на меня голос и никаким образом не высказал своего неудовольствия, и все-таки в его присутствии я постоянно ощущал слабость в коленках.
Одно для меня было совершенно очевидно — он без памяти любил своего сына. Нескольких минут, в течение которых я наблюдал их рядом друг с другом, когда он забирал Эдика и привозил обратно, было достаточно, чтобы это понять — по его лицу, по голосу, в котором вдруг возникали теплые нотки.
Я долго ломал голову, чем занять дневные часы в те дни, когда мы не ездили на тренировки. В конце концов я решил, что раз уж мне положено заботиться о здоровье пациента, то стоит вывести его на прогулку. Когда я в первый раз предложил это Эдику, он скроил недовольное лицо.
— Мне не хочется. Гулять скучно, — капризно сказал он. — Можно открыть окно и дышать тем же самым воздухом, не разъезжая по дорожкам в коляске как какой-нибудь дряхлый старикан.
— Глупо весь день торчать дома, имея такой шикарный парк. И потом, это пойдет тебе на пользу, будешь на человека похож.
Эдик тут же доверчиво заглотил наживку.
— А сейчас на кого я похож?
— На зомби. Лицо серо-зеленого цвета, и глаза красные.
Определенно, были времена, когда Эдик неравнодушно относился к своей внешности, поскольку легко велся на такие маленькие провокации. Когда я на следующий день снова завел речь о прогулке, он тут же согласился, хотя ворчал и делал недовольный вид.
А вот Федор, кажется, был очень удивлен и даже пытался что-то возразить — он считал, что подобные вещи мне следует сначала согласовывать с Евгением Петровичем. Наш спор разрешил Эдик — не допускающим возражений приказным тоном, за который мне тут же захотелось надрать мальчишке уши. Тем не менее, это сработало — двери нашей темницы немедленно отворились, и мы оба невольно зажмурились из-за ослепляющей белизны свежевыпавшего снега.
— Избаловали тебя, наследный принц, до неприличия, — вполголоса проговорил я, выкатывая коляску на крыльцо, — мало драли в детстве, сразу видно.
— Что ты там бормочешь, Андрей? — полуобернулся ко мне Эдик.
— Погода говорю, сегодня замечательная, — дипломатично ответил я. — Хорошо, что мы с тобой все-таки выбрались наружу.
— Федор слишком много на себя берет. С чего это он взял, что может тобой командовать? Ты только мой.
«Ага, размечтался», — мысленно прокомментировал я. В каком-то смысле такое собственническое отношение ко мне приносило пользу — Федор несколько раз пытался поручить мне работу по дому, когда Эдик уезжал с отцом или занимался с репетитором. Но в этом отношении мой пациент был весьма категоричен — в его представлении моё время и я сам принадлежали только ему.
Для начала я решил прокатить Эдика по аллее вокруг дома, заодно и оглядеться на новом месте. К счастью, дорожки были тщательно очищены от снега, хотя по ним никто не гулял — Федор не давал «персоналу» бездельничать.
— Нравится дом? — поинтересовался Эдик. — Его мама построила. Не сама, конечно, но она придумала его, разрабатывалапроект вместе с архитектором, потом следила за строительством. Отцу некогда было — у него как раз бизнес круто в гору пошел. Впрочем, ему всегда некогда.
Я удивился сам себе, почему раньше не задался вопросом: а где мать парня. Очевидно, потому, что еще не отошел от того впечатления, которое на меня произвел его отец. О жене хозяина никто не упоминал, и в доме не было никаких следов присутствия еще одного члена семьи, пусть даже находящегося в отъезде.
— А твоя мать?.. — спросил я, почти готовый услышать, что она погибла в той же аварии.
— Она ушла от отца. У него тяжелый характер, а она молодая была, веселая. Он её отпустил, но меня не отдал.
— Скучаешь? — осторожно спросил я.
— Да не очень. Я ее почти не помню. Я тогда совсем маленький был, — пояснил Эдик. — Я знаю, ты сейчас подумал, что он из мести отобрал у нее ребенка, как в дешевом сериале из жизни злобных олигархов. А все просто. Он знал, что любит меня больше, чем она. Так что можешь не делать такое жалостливое лицо, у меня была замечательная жизнь, пока не случилась эта гребаная авария. И вообще, поехали обратно, дурацкая была идея.
С этим утверждением я был в корне не согласен, хотя бы потому, что мне совсем не хотелось возвращаться в дом и до обеда зевать над старыми конспектами.
— Ты прав, скучно таскаться туда-сюда по дорожкам, как будто мы два столетних деда из дома престарелых. Давай-ка встряхнемся немного, в снежки, например, поиграем, а хочешь — снежную бабу слепим.
— Ты что, сдурел? Мне, по-твоему, сколько лет? Снежки, выдумал тоже!
— А что, сыновья олигархов в такое не играют? Не царское это дело?
Я развернул коляску и направил ее на газон, засыпанный снегом.
— Давай, вооружайся. Тебе полезно понаклоняться, а то пузо отрастишь, сидя за компом с утра до ночи.
И тут же получил метко пущенным снежком в лоб.
— Надо же, ты, оказывается, и это умеешь! — восхитился я. — А я думал, что за тобой Федор ходил с серебряным подносом, а на нем — свежевылепленные снежки ручной работы.
— Ага, позолоченные и с монограммой, — хихикнул Эдик. — Что за бред ты несешь, а?
От второго снежка я увернулся, а третий коварно влетел между шеей и воротом, и пока я вытряхивал снег из-под куртки, получил еще пару прямых попаданий.
Когда я заметил, что Эдик устал каждый раз тянуться за новой горстью снега, то просто вывалил его из коляски в ближайший сугроб.
— Окапывайся. Это твоя огневая точка. Через пять минут начинаю атаку.
Хитрющий Эдик нагреб вокруг что-то вроде снежного вала и удивительно метко стрелял из-за него, ловко уклоняясь от моих ответных выстрелов.
— Мазила!
— На, получи, это тебе не мышкой щелкать, задрот компьютерный.
— Ах так!..
Неосторожно разинув рот для очередного ехидного ответа, я получил снежный ком прямо в физиономию и, признав поражение, замертво свалился в сугроб под издевательский хохот Эдика. Кажется, это был первый раз, когда я слышал, как он смеется.
Бабу мы тоже слепили, совсем небольшую, росточком с пятилетнего ребенка. Собственно, у нас получился снежный мужик, потому что Эдик ловко придал ему сходство с Федором, вылепив массивный нос и украсив его снизу пышными усами из наломанных веточек. Я разыскал в кармане обрывок какого-то шнурка и завязал нашему голему галстук.
— Как живой! — восхитился Эдик и проговорил басом: — Вам что, заняться нечем? Работайте!
— Давай завтра слепим ему подружку, может быть, он подобреет, — предложил я.
— Нет, Федор у нас однолюб, на снежную бабу не поведется. Он уже много лет безответно влюблен в моего отца. Держит его фотографию на тумбочке около своей кровати.
Я онемел от изумления, но заметил, что Эдик, глядя на меня, с трудом сдерживает смех. Я тоже рассмеялся. Представить себе Федора влюбленным, да еще в грозного Евгения Петровича, было довольно забавно — вот уж кто совершенно не походил на человека, способного испытывать сильные чувства. Зато я очень легко мог вообразить, какую длинную и занудную нотацию он мне прочтет, если мы с Эдиком опоздаем к обеду, поэтому, несмотря на его протесты, решительно повернул к дому.
В холле мы, не сговариваясь, притихли — наши голоса звучали слишком громко в гулкой тишине дома. То ли дело парк, где мы могли вволю орать и смеяться. Увидев вышедшего навстречу Федора, мы переглянулись и дружно хихикнули, вспомнив снежную скульптуру нашего производства. Федор окинул нас внимательным взглядом.
Я посмотрел на Эдика — он был весь в снегу, взъерошенный, с красными щеками, растрепанный и взмокший. Думаю, я выглядел не лучше.
— С вами все в порядке, Эдуард Евгеньевич? — спросил Федор.
Эдик собрался было ответить, но я его опередил. В конце концов, за своего пациента отвечаю я и отчитываюсь только перед боссом.
— Разумеется, с ним все в порядке, и это не…
— Федор, попроси приготовить нам чай и отнести наверх. Мы ужасно замерзли, — перебил меня Эдик.
— Ты с ним поосторожнее, фильтруй базар, — негромко сказал Эдик, настороженно глядя в спину уходящего на кухню Федора. — Он — папины глаза и уши. А вообще в этом доме все за всеми шпионят.
— Зачем?
— Отец приучил. Он у нас любит быть в курсе всего. Думает, что знать — значит контролировать. Только это нихуя не работает. Моя прежняя репетиторша стучала ему, как дятел. И где она теперь? У меня свои методы.
— Думаешь, я тоже доношу на тебя?
— Нет. Если бы отец знал, как ты со мной обращаешься, тебе бы здорово влетело. Да ты и сам-то понимаешь, наверное.
Я решил не комментировать это высказывание — мне не хотелось ни отрицать его слова, ни соглашаться, но похоже, Эдик и не ждал ответа.
— Я знаю, что тебе стоит принять горячую ванну и переодеться, — сказал я, — а то еще простынешь, тогда нам обоим точно влетит.
***
Я напустил в ванну горячей воды и добавил пенки — это был один из наших проверенных приемов, тайный способ щадить самолюбие Эдика. Он вообще не слишком охотно принимал мою помощь в таких делах, так что по молчаливому уговору между нами я позволял ему по возможности справляться самому, а когда требовалось моё участие, деликатно отводил глаза. Постепенно мы наладили определенную последовательность действий, когда я переодевал его, помогал забраться в ванну, укладывал спать.
Поначалу я думал, он стесняется каких-нибудь следов, оставшихся после аварии, но через некоторое время убедился, что на коже нет ни шрамов, ни ожогов. Без одежды он выглядел как обычный парень его возраста, который больше времени проводит за компьютером, чем в спортзале. Не знаю, из-за чего он так смущался — возможно, вспоминал о больнице, где ему то и дело приходилось раздеваться перед чужими людьми. Или это было одним из проявлений его стремления к независимости. Оно, кстати, проявлялось у Эдика весьма своеобразно, так сказать, избирательно. Он мог позвонить Федору, чтобы тот переставил чашку или задернул штору, и тут же раздраженно огрызался, когда я пытался помочь ему застегнуть пуговицу на рубашке, когда он опаздывал на занятие.
В конце концов я решил придерживаться простого принципа — не делать ничего, с чем Эдик мог бы справиться сам. После пары наглядных примеров в виде очень доброжелательных советов, как именно он может сделать то, чего хочет от меня, Эдик принял мои правила игры. Он хотел поладить со мной не меньше, чем я с ним — думаю, это и было нашим самым главным секретом.
Откинувшись головой на бортик, Эдик блаженно застонал и прикрыл глаза. И тут же спохватился:
— Эй, а как же ты? Готов поспорить, ты тоже весь промок! Тебе срочно нужно под горячий душ и переодеться, а то простынешь.
— Ничего, я подожду.
Оставить Эдика одного в ванне я не мог ни при каких обстоятельствах, это не обсуждалось.
— Не, я хочу подольше поваляться… Ты мне так весь кайф сломаешь, — заныл Эдик.
— Позвать кого-нибудь тебя покараулить? Федора?
Эдик скорчил кислую мину.
— Слушай, а чем тебе этот душ не подходит? Лезь и грейся, а я с тобой буду разговаривать, если что — позову.
Это показалось мне неплохой идеей. Душевой кабиной мы пользовались нечасто, только когда Эдику было лень лезть в ванну. Я усаживал его на табуретку и включал душ — этому способу меня научили в больнице, так мыли пожилых и тяжелых больных, которым трудно стоять на ногах.
Я с удовольствием сбросил с себя мокрые шмотки и влез под упоительно горячие струи.
— У тебя классная фигура, — заметил Эдик. — Отец говорил, ты бывший спортсмен?
— Да, я занимался конкуром. Знаешь, что это такое?
— В общих чертах. А почему бросил?
— Травма. Смещение позвоночного диска. Сказали, если буду продолжать ездить верхом, проблема будет прогрессировать.
— Скучаешь по прежней жизни?
— Нет смысла. Нужно привыкать к тому, что у меня есть.
Эдик замолчал, как будто уловил мое настроение, что было для меня неожиданно — по моим наблюдениям, он не отличался особой чуткостью. Я поспешно отогнал грустные воспоминания и окликнул его:
— Эй, говори что-нибудь, чтобы я знал, что ты не уснул в своей пенке.
— Расскажи мне еще что-нибудь о себе. У тебя есть девушка?
— В данный момент нет.
— Это хорошо.
На мой взгляд, тут не было ничего хорошего. Ну разве что для Эдика — я целыми днями торчал рядом и развлекал его, вместо того чтобы спешить на очередное свидание. Я ведь даже выходной ни разу не брал, а зачем? Сидеть в одиночестве в своей комнате? Поехать в город — мне там даже приткнуться негде, квартира сдана, а беспокоить кого-то из знакомых не хочется. Да и что я там не видел, в городе?
— Ну, что замолчал, — хихикнул Эдик, — замечтался о подружках? Может, мне тебя не отвлекать? Если что, не стесняйся, я подожду.
Вот паршивец!
— А у тебя как обстоят дела с подружками? — спросил я и тут же почувствовал горячее желание стукнуть себя чем-нибудь тяжелым по дурной голове. Иногда я и вправду «терял поле» и начинал разговаривать с Эдиком как с обычным парнем, без скидки на его болезнь.
Как ни странно, Эдика ничуть не расстроила моя бестактность.
— Сейчас, как ты понимаешь, моя личная жизнь еще хуже, чем у тебя. А вообще, я давно не девственник, если ты об этом спрашиваешь.
Еще бы. Золотая молодежь любит поразвлечься: клубы, дискотеки, дорогие курорты, алкоголь и травка… Наверняка девушки ему проходу не давали – красивый парень, да еще и с полными карманами бабла.
Раз у нас зашла речь о личном, я решил воспользоваться моментом и задать один интимный вопрос. Я кое-что заметил, когда будил Эдика по утрам, и это могло быть важно для диагностики его состояния.
— Мне показалось, у тебя сохранилась восприимчивость в этой сфере… ну, физиологические реакции…
— Ты про утренний стояк, что ли? — спокойно переспросил Эдик. — Не так, как раньше, но случается. Кстати, с тех пор, как я начал регулярно тренироваться, намного чаще.
— Это естественно — упражнения улучшают кровообращение в области малого таза.
— Ты иногда говоришь, как какой-нибудь очкастый ботан из телевизора, — фыркнул Эдик. — Улучшают кровообращение! А нахрена оно мне, если все равно трахаться не с кем.
Слова Эдика направили мои мысли в неожиданное русло. В самом деле, не буду же я полгода жить монахом, довольствуясь своей правой рукой и парочкой старых порножурналов, припрятанных на самом дне моего чемодана. Я припомнил несколько своих бывших: со всеми я расставался по-хорошему, так что если кто-нибудь из них не у дел, то есть шанс возобновить отношения — до тех пор, пока у меня или у нее не появится в жизни что-то более серьезное.
А вот у Эдика, похоже, таких понимающих подружек нет. Может, сделать парню подарок, подогнать ему телочку?
Я представил, как поведу мимо Федора какую-нибудь красотку в мини юбке, а потом попрошу его не беспокоить Эдуарда Евгеньевича часок-другой… Только ради того, чтобы полюбоваться на физиономию Федора в тот момент, стоило бы такое провернуть. Впрочем, он тут же настучит боссу, и я буду уволен. Или получу надбавку к зарплате — за догадливость, кто знает.
На следующий день Эдик отказался от прогулки — жаловался на вялость и головную боль. Я слегка занервничал, что простудил-таки парня во время наших снежных баталий, но температура оказалась нормальной, да и других тревожных симптомов я не заметил. Федор, против ожидания, довольно мирно заговорил со мной и пояснил, что у Эдуарда Евгеньевича иногда бывает такое состояние при перемене погоды, еще с детских лет.
Я удобно устроил Эдика в кресле с пачкой журналов — заниматься он отказался, прикрываясь плохим самочувствием, — и отправился на кухню за чашкой чая: для себя я старался все делать сам, не обращаясь к прислуге. Я и так испытывал неловкость оттого, что за мною убирают комнату и моют посуду, я к этому не привык.
Когда я вернулся, то увидел, что Эдик задремал. Похоже, ему действительно нездоровилось — раньше я не видел, чтобы он спал днем, тем более, сидя в кресле.
Я засомневался, не лучше ли разбудить его и перенести в постель, и в конце концов решил не тревожить, лишь слегка повернул настольную лампу, чтобы свет не бил в лицо.
Наши прогулки и регулярные тренировки явно пошли ему на пользу: он уже не выглядел таким бледным и изможденным, почти исчезли круги под глазами — теперь он достаточно выматывался за день, чтобы вовремя засыпать и не торчать в сети всю ночь.
Внезапно на меня накатило совершено иррациональное чувство обиды на судьбу, которая бывает так несправедливо жестока к людям.
Эдикдолжен радоваться жизни, а не быть прикованным к коляске. Танцевать, гонять по городу на мотоцикле, заниматься сексом с красивыми девушками…
Эдик слегка пошевелился во сне, журнал, который он читал, соскользнул на пол. Я машинально поднял его и прочел название — «Queer». Не слышал о таком. С фотографии на обложке улыбался мускулистый парень, одетый в теннисные шорты. Что-то о спорте? Нет, скорее какая-нибудь глянцевая ерунда, где картинки занимают больше места, чем текст.
Я пролистал несколько страниц, прежде чем понял, что держу в руках. Мне вдруг некстати вспомнилась крашеная блондинка Семенова и ее гаденькая ухмылка. Смысл ее грязных полунамеков мне стал окончательно понятен.
Закрыв журнал, я осторожно положил его на колени Эдика. Видимо, я сделал это недостаточно аккуратно, потому что он открыл глаза.
— Извини, я тебя разбудил…
Эдик очень внимательно посмотрел мне в лицо, потом перевел взгляд на журнал и снова на меня.
— Что? — с вызовом спросил он. — У тебя с этим проблемы?
— Нет, — честно ответил я.
У меня действительно нет предубеждения против сексуальных меньшинств. Среди пациентов встречаются самые разные люди: с физическими уродствами, с отклонениями в психике, с нарушениями полового влечения. Врач не имеет права на осуждение или брезгливость, это непрофессионально.
— Это совсем не мое дело, — как можно мягче сказал я, — но если тебе интересно мое мнение… Ты еще очень молод и, если называть вещи своими именами, серьезно болен. Психика нестабильна, и влечения могут принимать странную, неестественную форму. Как только твоя жизнь наладится, все должно прийти в норму.
— Как мило, что ты пытаешься найти мне оправдания, — криво ухмыльнулся Эдик, — но я в этом не нуждаюсь. Прикинь, я был геем еще до аварии. Не просто рассматривал фотки голых мужиков в журнальчиках или порнушку, у меня был секс, несколько раз, с парнями — и мне это нравилось! С девушками я тоже пробовал, но это мне совсем не по кайфу. Так что авария тут ни при чем. Если тебе противно иметь дело со мной…
— Не выдумывай! — жестко сказал я. — Хоть я и не совсем врач, но ты мой пациент.
— Плохо же тебя учат в твоем университете. Это не болезнь, Андрей. Это часть меня. И если ты не способен это принять, тебе лучше уволиться сразу, потому что я не изменюсь, даже если случится чудо, и я завтра проснусь здоровым.
— Будем считать, что мы все выяснили, — ответил я, — и давай закроем эту тему. Отдохни хорошенько, завтра тебе нужно быть в форме, если ты не собираешься в ожидании чуда снова забить на тренировки.
***
После этого разговора между нами некоторое время было все по-прежнему, но я кожей чувствовал какое-то странное напряжение, которое росло с каждым днем. Эдик стал отказываться от прогулок, занимался спустя рукава, и все свободное время просиживал за компьютером, развлекаясь убийствами монстров и демонов. Если раньше ему нравилось, когда я читал или занимался в его комнате, то теперь он при первой же возможности отсылал меня. Я понимал, что рано или поздно он не выдержит и сорвется, так и случилось.
Я уже давно не присутствовал на его занятиях, но, услышав через полуоткрытую дверь, как Валентина Ивановна прощается с Эдиком, спустился вниз — распорядиться, чтобы приготовили машину для поездки в спортзал. Это заняло у меня не больше четверти часа, но Эдик многое успел за это время. Он даже не начал собираться, зато на столике около его кресла появился полупустой стакан с жидкостью чайного цвета. Я принюхался — мои подозрения полностью оправдались.
— Тебе не стоит употреблять алкоголь, Эдик, — сказал я, — тем более в первой половине дня. К тому же, большинство из твоих лекарств с ним несовместимо.
— Плевать, — с вызовом ответил он.
Судя по всему, Эдик успел влить в себя изрядную порцию спиртного, и это не настроило его на мирный лад. Я твердо решил держаться спокойного нейтрального тона. Разборку ему устрою потом, какой смысл ругать взвинченного и нетрезвого мальчишку.
— Как я понимаю, у тебя сегодня нет настроения для занятий? Ничего страшного не произойдет, если ты пропустишь один раз, но это не должно войти у тебя в привычку — тренировки должны быть регулярными.
— От них все равно нет никакой пользы. Все это бессмысленно. Оставьте меня в покое, вы все!
Последнюю фразу он почти что выкрикнул, точно выплюнул мне в лицо.
— Не повышай на меня голос, пожалуйста.
— А что случится? Уволишься? — с вызовом спросил он. — Ха, так я и поверил! Я все про тебя знаю, Андрей, тебе некуда идти. Отец купил тебя со всеми потрохами, так что говорить с тобой я буду, как захочу. А ты делай, что тебе сказано и не вякай!
Моя пощечина была скорее театральным жестом, чем физическим наказанием, но Эдику хватило и этого — он тут же умолк и с изумлением уставился на меня, как-то совершенно по-детски прижав ладонь к щеке.
— Можешь сидеть и напиваться здесь в одиночестве, слабак, — жестко сказал я, — но запомни: я не стану терпеть твои пьяные истерики и не позволю себя оскорблять.
Опустив голову, Эдик повертел стакан в руках и вдруг со всего размаху швырнул его об стену.
Федор материализовался в комнате как по волшебству, словно подслушивал под дверью. Возможно, так и было.
— Извини, я тут немного намусорил, — обратился к нему Эдик, — пожалуйста, убери это и свари мне кофе покрепче.
Я повернулся и отправился к выходу.
— Андрей…
Я собирался выйти, не обернувшись, — чего уж там, меня наверняка уволят сегодня же вечером. А если даже и не уволят, то мне стоит уйти самому — следующий стакан может прилететь мне в голову, не говоря уже о том, что моё зависимое положение в доме дает Эдику массу других возможностей унизить меня.
Я бы так и сделал, будь он просто избалованным хозяйским сынком, а не беспомощным инвалидом, на которого у меня поднялась рука. Я ударил человека, который не мог дать мне сдачи, наверное, впервые в жизни. Потому я вернулся на прежнее место — в двух шагах от его кресла.
— Ты не мог бы позвонить тренеру и перенести занятия на завтра? Я сегодня немного не в форме.
Я молча кивнул и вышел. Мне стоило поспешить — очень уж странно у него блестели глаза. Пусть сохранит хоть каплю самоуважения после того, как я так жестко поставил его на место. Впрочем, мне пора было привыкать к тому, что проблемы Эдика меня больше не касаются. Для разнообразия стоило подумать о себе — например, как мне жить дальше.
Квартиру я сдал на полгода, из которых прошло чуть больше месяца. Оставалось надеяться, что мне хоть что-нибудь заплатят, прежде чем выгонят с позором за то, что я поднял руку на хозяйского сына — пьяного, несчастного мальчишку на грани нервного срыва. Я не сомневался, что он заслужил пощечину за своё хамское поведение, и не мог понять, почему же так паршиво на душе?..
Пока меня не уволили, я решил наведаться на кухню — неизвестно, как все дальше обернется, может, сегодня я буду ночевать не в уютной комнатке на втором этаже, которую я мысленно называл своей, а где-нибудь на вокзале.
Поел я без всякого аппетита — кажется, впервые с тех пор, как я появился в этом доме. Несмотря на неприветливое выражение лица, Катерина готовила восхитительно.
Я машинально сжевал все, что у меня было на тарелке, поглощенный своими мрачными мыслями. Федор задержал меня у выхода:
— Андрей, зайдите к Эдуарду Евгеньевичу.
Поскольку он не добавил: а потом собирайте свои вещи и проваливайте, я ответил так, как будто все еще намерен здесь работать.
— Я всегда прихожу к нему в это время, так что нет необходимости мне напоминать.
Даже если это последний мой день в этом доме, я не собирался позволять ему диктовать, что мне делать. Хватит с меня босса, остальные мне тут не начальники.
— Я знаю, — спокойно ответил Федор, — но Эдуард Евгеньевич попросил меня, чтобы я вам напомнил.
— В следующий раз не трудитесь, — ответил я, очень сильно сомневаясь, что он будет, этот следующий раз.
— Извините, но я всего лишь выполняю распоряжения хозяев.
Да, мне с ним не тягаться, с его-то опытом… Я не выдержал и подпустил шпильку:
— Например, когда принесли Эдику коньяк? Лучше бы вы не были столь исполнительны.
— Так не забудьте зайти к Эдуарду Евгеньевичу, — невозмутимо произнес Федор.
Все-таки оставил последнее слово за собой. Непробиваемый мужик.
Остановившись перед дверью в комнату Эдика, я сделал глубокий вдох, прежде чем войти.
В комнате был погашен свет, горел только торшер у стены. Я обратил внимание на то, что компьютер уже выключен — должно быть, Эдик и вправду решил вовремя лечь спать, чтобы быть в форме к завтрашней тренировке.
Я надеялся застать его в постели, но он все еще сидел в кресле, хотя и успел переодеться в пижаму — похоже, он попросил о помощи Федора, и это почему-то неприятно задело меня. Внешне он казался спокойным, но по своей любимой привычке накручивал волосы на палец, как всегда, когда нервничал или злился.
— Сам пришел? — нарушил молчание Эдик.
— Федор мне передал твою просьбу, но я бы и так зашел, как обычно.
— Сердишься?
— А ты?
— Один-один, — рассмеялся Эдик, — извини за сегодняшнее, ладно? Мне иногда бывает… трудно.
— Я понимаю.
— Тебе этого не понять, но все равно спасибо… Так что, мир? — Эдик снова как-то странно хихикнул. — Знаешь, я еще немного пьян, кофе не слишком помогает. В мозгах по-прежнему туман, только сердце быстрее колотится.
Я подошел к нему и взял за запястье — пульс действительно слегка частил. Ладонь Эдика вдруг коснулась моей щеки.
— Знаешь, иначе бы я, наверное, не решился, — едва слышно сказал он, и я невольно наклонился ближе к нему, думая, что он хочет мне что-то сказать.
В его дыхании я почувствовал запах кофе и коньяка, когда он вдруг придвинулся совсем близко и на секунду прижался своими губами к моим.
Я оттолкнул его и резко выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Какого черта ты делаешь? Совсем охуел?!
У Эдика часто срывались с языка грубые словечки, а я впервые позволил себе такое в этом доме, но сейчас мне было не до правил приличия.
— Теперь
ты
будешь орать на меня? — негромко спросил Эдик.
— Не смей так делать, никогда больше, понял? Мне это противно! Я — нормальный!
— Я знаю. Извини.
Глупо было выходить из себя из-за такого пустяка. Всего лишь легкое прикосновение, которое я едва успел почувствовать. Но это было… как удар в спину. Он обманул мое доверие, и это делало его поступок вдвойне отвратительным. Впрочем, судя по выражению лица Эдика, ему было еще хуже, чем мне. Его колотило как в лихорадке, но он все равно не отрывал взгляд от моего лица. Я очень хорошо знал, что означают подобные взгляды, но до этого на меня так смотрели только девушки…
Нет, не может быть, только не это! Я приказал себе не паниковать и заговорил преувеличенно оживленным голосом:
— Ладно, забудем. Это всего лишь неудачная шутка, верно? Давай помогу тебе лечь в постель — ты будешь читать перед сном, или мне сразу погасить свет? Завтра у нас трудный день, столько всего нужно успеть — ты помнишь, мы собирались…
— Андрей, пожалуйста, уходи. Завтра мы оба сделаем вид, что ничего не случилось. Наверное, у меня получится. Но сейчас я хочу побыть один.
Я промямлил что-то в ответ и вышел, стараясь не смотреть на него, но он все равно стоял у меня перед глазами: несчастный, растерянный, с красными пятнами на щеках, с умоляющим влюбленным взглядом. Во что же ты втравил меня, глупый мальчишка…
***
Похоже, моё позорное увольнение откладывалось на неопределенный срок, но от этого мне было ничуть не легче, потому что вместо одной проблемы у меня теперь было две. Первая: как дальше общаться с Эдиком, если я на свой страх и риск останусь тут работать. И вторая: то, что случилось, посерьезнее наших с Эдиком мелких секретов вроде нарушения режима.
Рано или поздно правда выплывет наружу, особенно если Эдик хоть раз посмотрит на меня так, как сегодня, при посторонних. Если Евгений Петрович узнает, что его единственный сын и наследник предпочитает мужчин, то …
— Евгений Петрович просит вас зайти к себе, — услышал я над ухом голос Федора и испуганно вздрогнул.
Похоже, что на обдумывание ситуации у меня не осталось времени. Оставалось надеяться, что босс просто уволит меня, как это принято в цивилизованном обществе. Со слов Эдика я знал, что Евгений Петрович сколотил свой первый миллион в лихие девяностые, и если он вдруг захочет вспомнить молодость, то мне точно не поздоровится.
Судя по выражению лица Евгения Петровича, он явно не собирался сообщать мне о прибавке к зарплате или хвалить нас с Эдиком за достигнутые успехи в учебе и спорте.
Конечно, он был уже в курсе произошедшего — в этом доме ничего не скроешь, и единственным моим шансом на спасение была полная откровенность. Мне нужно было поторопиться с признанием, пока он не дал понять, что ему все и так известно.
Я не сомневался, что он во всем обвинит меня, а не своего обожаемого сына. С него станется выставить меня негодяем, злоупотребившим доверием семьи, приютившей его у себя в доме, и совратившим своего пациента, уязвимого и страдающего от одиночества…
Я спохватился, что уже довольно долго сижу в кресле, погруженный в свои мысли, и поднял голову. Евгений Петрович пристально глядел на меня. Под его взглядом мне немедленно захотелось уволиться безобъяснения причин и без выходного пособия. Желательно, в ближайшие тридцать секунд.
— Я могу облегчить тебе задачу, Андрюша, — ласково сказал он, и я почувствовал, как у меня по спине медленно стекает струйка холодного пота.
— Ты не знаешь, как рассказать мне, что мой сын гей, и ты ему нравишься. Возможно, ты даже сомневаешься, стоит ли мне это говорить, так?
Я попытался взять себя в руки и кивнул.
— На будущее имей в виду, что не стоит скрывать что-либо от меня — я все равно узнаю, но не прощу нечестности и двойной игры. Это понятно?
Я снова кивнул. Пусть лучше он считает меня тупым идиотом, чем я ляпну что-нибудь лишнее.
— Все, что ты собирался, или не собирался сказать, мне известно. Про Эдика я знал еще до аварии, что же касается тебя…
Тут меня прорвало:
— Вы же не думаете, Евгений Петрович, что я как-то замешан в этом? Поймите, парень столько времени сидит в четырех стенах, ему одиноко, и возраст такой… располагает к романтическим чувствам! Если вы думаете, что я как-то поощрял… Ни в коем случае! Я нормальный, мне девушки нравятся!
— Прекрати психовать, Андрей.
Я перевел дух и заткнулся.
— Меня не интересуют все эти сантименты, а что касается ориентации — это твое личное дело. Мне важно, что мой сын захотел бороться за свое выздоровление, и именно благодаря тебе. Теперь наша главная задача — сделать так, чтобы он не утратил это желание, и неважно, как ты того добьешься. Если ты сумеешь помочь ему, получишь достаточно денег, чтобы закончить учебу и не хвататься за первую попавшуюся работу, а выбрать то, что тебе действительно интересно и принесет хорошие деньги. Конечно, если тебя чем-то не устраивает сложившаяся ситуация, ты можешь уйти, я не стану тебя удерживать и даже заплачу, сколько положено. Но если из-за этого моему сыну станет хуже, я тебя уничтожу.
Я откинулся на спинку кресла и попытался привести в порядок свои мысли, разбегавшиеся, как испуганные кролики.
«Каким образом я должен буду помочь его сыну? Он же не думает, что я буду поощрять увлечение Эдика и позволю ему… хоть что-то? Это совершенно невозможно! Я не гей, и даже не бисексуал. Более того, мне глубоко противна мысль об интимных отношениях с человеком своего пола. При одной мысли о том, чтобы поцеловать другого парня меня начинает мутить от отвращения, не говоря уже о чем-то более серьезном.
С другой стороны, я могу просто поддерживать Эдика, чисто по-дружески. Он почти два года жил среди женщин и пожилых слуг, потому увлекся первым же мужчиной подходящего возраста. Нужно организовать жизнь Эдика так, чтобы он чаще выезжал из дома, общался с другими людьми, нашел себе новых друзей, и тогда у него будет шанс встретить кого-то, кто лучше подходит для подобных отношений. Не станет же он насильно тащить меня в постель, в самом деле!»
— Итак, что ты решил, Андрей?
— Я останусь. Не из-за денег, и не потому, что испугался ваших угроз. Я действительно хочу ему помочь.
Я не солгал, но и не сказал всей правды. Мне не хотелось бросать Эдика в трудный момент — я же будущий врач, да и чисто по-человечески я ему сочувствовал. А еще — я хорошо помнил, что мне очень нужны деньги. И да, я испугался. А кто бы не испугался на моем месте?
Я полагал, что на следующий день Эдик попытается загладить нашу вчерашнюю ссору и будет вести себя как паинька, но ошибся — он был мрачен и еще более раздражен, чем накануне.
К тому же, с утра отец в очередной раз взял Эдика «проветриться» и не нашел ничего лучшего, как устроить ему встречу с приятелями из его прежней компании. Если бы босс снизошел до того, чтобы посоветоваться со мной, я бы постарался отговорить его от этой затеи. Эдик по-прежнему наотрез отказывался встречаться с кем-нибудь из старых знакомых, когда мы бывали в городе. Как-то он обмолвился, что только благодаря непробиваемому Федору ему удалось отвадить всех желающих продемонстрировать свое сочувствие несчастному калеке, а заодно и поглазеть на него.
Думаю, эти ребята должны сказать Федору большое спасибо, потому что от общения с Эдиком они вряд ли получили бы много удовольствия. А мне некуда было деться, и он изводил меня с утра до вечера. Чувствовалась большая практика в этом деле — вроде бы придраться было не к чему, но…
То ему было слишком холодно, то слишком жарко, а свет все время падал не с той стороны. Он сомневался: идти на прогулку или нет, заставляя меня то одевать его, то снимать одежду. Никак не мог решить, что съесть на обед, хочет ли он спускаться в столовую или есть в комнате.
Подушка была слишком жесткой, свитер кололся, а в чае оказывалось недостаточно или наоборот, слишком много сахара… Он как будто проверял, надолго ли хватит моего терпения. У меня даже мелькнула мысль о том, что Эдик хочет избавиться от меня. Раз со мной ничего не получилось, он, возможно, рассчитывает, что ему больше повезет со следующим помощником. Вполне разумно, хотя и обидно — это означало, что наши с ним доверительные отношения существовали только в моем воображении.
В десятый раз по-другому переложив подушки под спиной у Эдика, передвинув его ближе к окну, а затем откатив на прежнее место, потому что на него якобы дуло, я наконец-то заслужил снисходительный кивок и был отпущен к себе до обеда. Я выскочил из комнаты едва ли не раньше, чем Эдик закончил фразу — не хотелось оставаться рядом с ним ни одной лишней секунды. Пройдя по коридору, я завернул за угол — и чуть было не налетел на Евгения Петровича. Я удивленно уставился на него, забыв поздороваться: в такое время он редко появлялся дома.
Он коротко кивнул и уже взялся за ручку двери, чтобы войти в свой кабинет, где состоялся наш памятный разговор, но вдруг помедлил и спросил, обернувшись ко мне:
— Эдик, похоже, совсем тебя замучил?
Я чуть было не онемел от изумления — впервые он спросил о чем-то, что касалось меня. А потом слова хлынули сплошным потоком.
— Он просто издевается надо мной. Я, черт возьми, живой человек, сколько можно срывать на мне свое дурное настроение! Если бы мне было куда идти, я бы ни минуты здесь не остался. А вы еще хотели, чтобы я поощрял его интерес ко мне. Да мне придушить его хочется!
— Ты думаешь, мне легко? — устало вздохнул Евгений Петрович. — Я люблю своего сына, если у тебя достаточно мозгов в голове, то ты уже должен был это понять. Я принял его таким, какой он есть, а это для меня было непросто, хотя бы потому, что я вырос среди людей, для которых пидор — не человек. Тогда мне казалось, что это самое страшное, что могло произойти с нами. А потом он попал в аварию, и это разрушило не только его планы на будущее, но и мои. Эдик рассказывал тебе, что рос без матери?
Я кивнул.
— Пока Эдик был ребенком, я не мог привести в дом другую женщину — он с детства был слабым и впечатлительным, заболевал от любого пустяка. Чуть что — температура, рвота, обмороки…
На мой взгляд, Эдик с юных лет обладал талантом манипулятора. А нагнать себе температуру для истерической натуры — не проблема.
— Я ждал, когда он вырастет и станет самостоятельным, чтобы наконец устроить свою личную жизнь. Да, не удивляйся, и в моем возрасте мужчине хочется женского тепла. Но в нынешних обстоятельствах это стало невозможно. Интрижки на стороне меня не устраивают, как и женщины, согласные на подобные отношения. А если в нашем доме появится чужой человек, который может претендовать на моё внимание и любовь — Эдик этого не вынесет.
— По-моему, он достаточно взрослый, чтобы научиться думать не только о себе, — рискнул возразить я, — ему не станет лучше от того, что вы тоже откажетесь от нормальной жизни.
— Я не прошу у тебя совета, Андрей. Просто запомни — как бы тебе не было трудно, ему намного тяжелее. Поэтому мы не имеем права обижаться на него или осуждать. Тем более что тебе нужно продержаться всего несколько месяцев, а у нас с сыном впереди долгие годы такой жизни. Так что делай свою работу и не жди от меня жалости и сочувствия.
Вот уж это мне бы и в голову не пришло! Хотя в чем-то он был прав — всего-то полгода моей жизни, которые я смогу потом вычеркнуть из памяти. Людям порою приходится заниматься куда более неприятными вещами, и за меньшие деньги.
— Ладно, иди, и подумай над моими словами. Мне еще нужно поработать, у меня вечером важная встреча.
— Не зайдете к нему? — спросил я, в глубине души надеясь, что при отце Эдик ходя бы на время прекратит свои фокусы.
— Может быть, если вернусь не поздно.
Я собрался было спуститься вниз, но внезапно услышал знакомый звук — еле слышный шорох колес по толстому ворсу ковра.
Я заглянул за угол и увидел Эдика, нажимавшего кнопку для вызова лифта.
— Что случилось?
— Ничего. Хотел выпить воды, такой сушняк от этих таблеток, просто жуть. А Федор почему-то не отвечает на звонок. Решил поехать вниз, заодно размяться немного.
Я внимательно вгляделся в его лицо. Его голос звучал ровно, и он выглядел даже более спокойным, чем полчаса назад, когда мы с ним расстались. Хорошо, что он не слышал наш разговор. Выговорившись, я остыл, мне даже больше не хотелось прибить вредного гаденыша — ну разве что встряхнуть пару раз за шкирку, как нашкодившего щенка. Стукнуть Эдика чем-нибудь тяжелым, скорее за шкирку тряхнуть, для острастки.
— Возвращайся, уже время обеда. Скажу Федору, чтобы он не забыл про воду.
Эдик кивнул и послушно повернул назад. Похоже, пребывание в одиночестве хорошо повлияло на него — он сумел взять себя в руки, или же ему просто надоело капризничать.
После обеда Эдик захотел немного передохнуть, и я решил использовать это время с пользой. Я устроил его в кресле перед телевизором, подоткнув со всех сторон плед, и наконец-то урвал для себя немного долгожданной свободы.
Перед уходом мне пришлось предупредить о своей отлучке Федора, чего мне ужасно не хотелось, но он был на удивление дружелюбен. Мне даже показалось, что он испытывал ко мне что-то вроде сочувствия. Неудивительно — никто лучше него не знал, как трудно бывает с Эдиком, когда он не в настроении.
Выйдя из дома, я почувствовал себя как сбежавший с урока школьник. Полчаса быстрой ходьбы по морозному воздуху окончательно успокоили меня — сказалась давняя привычка сбрасывать напряжение таким способом. Конечно, промчаться галопом по снежной целине, чтобы невесомая серебряная пыль разлеталась из-под копыт, куда более приятно, но… это было в той, другой жизни. Теперь я должен довольствоваться своими двумя ногами или колесами старенькой «четверки», которую я с разрешения босса поставил в гараж на случай, если соберусь в город. Шофер Евгения Петровича, кажется, считал такое соседство оскорбительным для хозяйского «Лексуса», массивного «Фольксвагена», на котором Федор ездил за покупками, и специального микроавтобуса, на котором возили Эдика. В размышлениях о том, не заправить ли мне своего железного коня и не съездить ли в город развеяться, я в отличном настроении вошел в дом через заднюю дверь, которой обычно пользовалась прислуга.
И чуть было не споткнулся о сломанную коляску Эдика, валявшуюся у подножия черной лестницы и напоминавшую какое-то диковинное насекомое, раздавленное ногой великана. У меня на секунду потемнело в глазах.
— Что?.. — выдохнул я.
— С Эдуардом Евгеньевичем все в порядке, — торопливо сказал Федор, придержав меня за локоть.
Он взял коляску за колесо, чтобы оттащить в сторону.
— Подождите, — я схватил его за рукав, — что тут…
Со слов Федора, Эдик поднялся на лифте на третий этаж особняка, подъехал к лестнице в конце коридора и неудачно развернулся на площадке, потеряв равновесие. Федор был в своей комнате и вышел на звук колес — узнать, что нужно молодому хозяину на служебном этаже в такое время, и выхватил Эдика из коляски буквально в последнюю секунду перед падением.
— Я уложил его в постель и дал успокоительное, то, что ему прописал врач. Это правильно? — на секунду Федор утратил самообладание и посмотрел на меня растерянно и почти умоляюще. Кажется, впервые он серьезно отнесся к моему статусу медицинского работника и попросил помощи.
— Я сейчас к нему поднимусь, — сказал я, стараясь говорить спокойно и уверенно, — а вы прилягте, и, пожалуй, вам не помешает пара глотков чего-нибудь покрепче.
Он послушно кивнул, как будто мой совет и вправду был врачебным назначением. К сожалению, у меня не было никакой уверенности в том, что другой мой пациент будет столь же покладистым.
Я поднялся вверх по лестнице и остановился у комнаты Эдика. По уже сложившейся привычке я сосчитал до десяти, глубоко вздохнул и открыл дверь.
Его лицо было спокойным и каким-то пустым — и это напугало меня куда больше, чем разломанная коляска. Конечно, он слышал мой разговор с его отцом, теперь я в этом не сомневался. Похоже, я здорово недооценил самообладание и актерские способности Эдика.
— Какого хрена ты сделал это? — вырвалось у меня. Хотя я уже знал ответ.
— Так было бы лучше. Не хочу больше никого мучить. Отец… он еще может завести новую семью и другого сына, здорового. Думаешь, он его будет меньше любить, чем меня?.. Вот видишь. Даже он бы утешился через некоторое время. А кроме него — кому я нужен?
— Мне, например. Если ты свернешь себе шею, свалившись с лестницы, я останусь без работы и не смогу закончить учебу.
Эдик криво усмехнулся.
— Звучит довольно грубо. Зато честно. Мне нравится, что ты всегдаговоришь мне правду, Андрей, один из всех. И еще — ты не пытаешься меня убедить в том, что я обязательно поправлюсь. Не обещаешь чудес. Вот только знаешь — я, похоже, не готов к правде.
Он сказал это так просто и спокойно, что у меня по спине забегали мурашки. Не нужно быть знатоком психологии, чтобы понять, что Эдик на пределе. И я решил пойти на крайние меры.
— Можешь сделать кое-что, для меня? — осторожно спросил я. — У тебя ведь есть ко мне какие-то чувства?
— Не какие-то.
— Отлично, значит, ты тем более мне не откажешь. Если ты твердо решил все бросить и сдаться, то не мог бы подождать, пока истечет мой контракт?
Кажется, я добился своей цели — шокированный моей откровенностью, Эдик наконец-то пришел в себя. Он уставился на меня с таким удивлением, будто не поверил тому, что слышит.
— А ты не боишься, что за это время привяжешься ко мне? — с нервным смешком спросил он.
— Думаешь, я и вправду могу к тебе привязаться? — сказал я, копируя его интонации. — И не обидно проебать такой шанс?
— Хорошо, я обещаю, — кивнул он.
— Обещаешь что? — на всякий случай уточнил я.
— Обещаю вести себя хорошо, пока ты тут работаешь. Устраивает? Или мне нужно дать письменное обязательство и расписаться кровью?
— Не надо, твоего слова мне достаточно.
Он замолчал, склонив голову. Я подошел и осторожно взял его за руку, пытаясь незаметно нащупать пульс.
— Не говори отцу, ладно? — вдруг сказал он. — Федор ничего не расскажет, я его попросил. А больше никто не знает.
— Ладно, если Федор не проболтается, обещаю сохранить все в секрете. А теперь отдыхай, лекарство лучше подействует, если ты будешь лежать спокойно.
— Ты не мог бы налить мне сока, прежде чем уйдешь?
Я протянул ему стакан и уже направился было к двери, когда услышал за спиной ойканье и короткое матерное слово.
Я обернулся — на майке Эдика красовалось здоровенное мокрое пятно.
— Вот черт, — с досадой сказал он, — дай мне другую, пожалуйста.
Я подошел к нему и помог снять испачканную майку — он послушно поднял руки, как маленький ребенок. А потом вдруг обнял меня за шею и притянул к себе. Я попытался было возразить, но он тут же перебил меня.
— Подожди, Андрей, — прошептал он, — побудь со мной немного. Просто замри на минуточку, ладно? Если тебе не противно.
Противно не было, да и с чего бы — мне постоянно приходилось к нему прикасаться, я к этому привык. Когда больному трудно передвигаться, неизбежно возникает близкий физический контакт. Мы обнимали друг друга по много раз в день, но раньше для того всегда была веская причина. Необходимость.
— Эдик, не надо, — мягко сказал я, — ты же знаешь, что это невозможно.
— Знаю. Я калека и урод.
— Не в этом дело…
— В этом. Думаю, я мог бы выздороветь, если бы очень захотел. Если бы мне было, для чего хотеть. Или для кого. Для тебя.
Я попытался было возразить, но он быстро прижал ладонь к моим губам.
— Ничего не говори, ладно? Я понимаю, что тебе это не нужно, и, может быть, даже смешно слышать от такого, как я. Я просто хотел, чтобы ты знал, — он на секунду прижался губами к моей щеке и тут же отодвинулся. — Иди, уже поздно. Мне и вправду нужно отдохнуть.
Он хочет, чтобы я знал! А меня кто-нибудь спросил, готов ли я к этому? Я обычный человек, достаточно взрослый для того, чтобы воображать себя супергероем, защитником слабых и обиженных. Я ничем не заслужил того, чтобы он мне так верил.
***
Федор действительно ничего не сказал нашему боссу, и я впервые задал себе вопрос: кому он предан больше, отцу или сыну.
Примерно неделю Эдик вел себя почти как всегда, но накануне новогодних праздников снова захандрил. Он больше не изводил меня капризами и придирками, а впал в какое-то равнодушное оцепенение.
Он покорно разрешал вывозить себя на прогулку и даже не отказывался от тренировок, но занимался вяло и неохотно, да и то, когда я стоял у него над душой. Стоило мне чуть отвлечься, и он начинал халтурить. Я попытался делать вид, что не замечаю этого, и тогда он сменил тактику — не отпускал меня от себя ни на шаг, даже выдал в мой адрес какую-то язвительную фразочку насчет использования рабочего времени в личных целях.
Дома он почти не покидал своей комнаты, целыми днями бездумно щелкая пультом от телевизора, не задерживаясь больше минуты ни на одном канале, или просто глядел в окно.
Такое поведение Эдика, казалось, никого не удивляло и не беспокоило, кроме меня. Видимо, все остальные привыкли к таким перепадам в его настроении и старались лишний раз не беспокоить и не раздражать больного.
По моему мнению, это было неправильно и даже вредно — незачем позволять ему сидеть взаперти и вгонять себя в тоску, пусть лучше психанет как следует, сбросит напряжение и поскорее придет в себя. Так что я на свой страх и риск начал доставать его, пытаясь расшевелить.
Я твердо решил не повторять прежней ошибки — Эдику нужна адекватная реакция на то, что он делает. Терпение для него означает равнодушие. Когда я ставлю его на место, он, как ни парадоксально, чувствует, что он мне не безразличен. Что я вижу в нем личность, а не какой-то абстрактный объект для ухода и лечения.
— Чем бы ты хотел заняться на Новый год?
— В прошлом году в это время я отжигал с приятелями в клубе, а потом мы на две недели уехали на лыжный курорт. Вот чем-нибудь таким. Можешь это организовать? — огрызнулся Эдик.
— Нет, но это не моя вина.
— Да. А чья? Того шофера, который отрубился на трассе после бессонной ночи, или я сам во всем виноват, потому что сел за руль, не имея прав, а может, отец, научивший меня водить машину? Никто не виноват, не с кого спросить. Лучше бы я тогда умер.
— Лучше чем что? Чем сидеть в темной комнате и жалеть себя? Возможно.
— Иногда я тебя ненавижу, Андрей.
— Ну вот, то на шею вешается и в любви признается, то вдруг «ненавижу», — вполголоса, как бы рассуждая сам с собой, проговорил я.
— … … …!..!
«Ого, какие слова он, знает наш мальчик-отличник! Красиво сказано, и с большим чувством!» — подумал я, но вслух, разумеется, произнес совсем другое.
— Следи за своей речью, пожалуйста. И я, кажется, уже предупреждал, чтобы ты не смел повышать на меня голос.
— И что ты сделаешь — опять меня ударишь?
— Почему нет? Тебе же нравится, когда я отношусь к тебе как к нормальному здоровому парню?
Эдик снова уткнулся в свой журнал, а я мысленно поздравил себя с очередной победой и взял со стола учебник.
— Значит, горные лыжи и ночные клубы отменяются, — почти что спокойно произнес Эдик. — Ничего не поделаешь, будем праздновать дома. Нарядим ёлку, выпьем шампанского под бой курантов и загадаем желания. Пожалуй, попрошу у Деда Мороза новые ноги. Или волшебный эликсир, который меня исцелит.
Не знаю, действительно ли он загадал такое желание, или посчитал себя слишком взрослым для этого. В праздничной суете я быстро позабыл о нашем разговоре, а потом нам обоим стало не до пустяков.
Одно скажу — на волшебный подарок это оказалось совсем не похоже.
Как это ни странно, именно после того, как Эдик почти что в открытую признался мне в своих чувствах, мы наконец-то сумели по-настоящему подружиться.
Иногда с его молчаливого разрешения я бессовестно пользовался тем, что он ко мне неравнодушен: например, демонстрировал свое разочарование, когда он упрямился или ленился — после этого он, поворчав для виду, брался за дело всерьез. Если же Эдик старался как следует, то я обязательно поощрял его каким-нибудь ласковым словом или прикосновением — как собачку, правильно выполнившую команду дрессировщика. У меня вошло в привычку слегка флиртовать с ним, чтобы поднять настроение или заставить улыбнуться, а намеки на нежные чувства Эдика ко мне стали чем-то вроде домашней шутки, понятной только нам двоим.
Я стал больше доверять ему — во многом из-за того, что Эдик строго соблюдал неприкосновенность моего личного пространства.
Между нами по-прежнему был постоянный физический контакт из-за его болезни, но он никогда не пытался сделать его более тесным или затянуть дольше необходимого. После того пьяного поцелуя мне было не на что пожаловаться в этом отношении.
Впрочем, я ни минуты не сомневался, что это было частью хорошо продуманного плана. Если я дрессировал его, как собачку, то он приучал меня к себе, как капризную и независимую кошку, старым проверенным методом — не делать резких движений и терпеливо ждать, пока животное само прыгнет к тебе на колени и даст себя погладить.
Я не ожидал, что он может быть настолько чутким и внимательным, особенно учитывая то, что ко всем остальным он относился одинаково равнодушно. Эдик по-прежнему не желал сближаться ни с кем из ребят, посещавших оздоровительный центр, а приезжавших к нему во время каникул бывших одноклассников он впустил в дом только по моему настоянию.
Я предусмотрительно не стал оставлять их с Эдиком наедине — он запросто мог нагрубить им, лишь бы спровадить поскорей, а при мне ему поневоле пришлось изображать приветливого хозяина.
Гостей было трое: парень и две довольно симпатичные девушки, которые тут же начали со мной заигрывать. Против ожидания, Эдик отнесся к этому совершенно равнодушно. На парня он обращал еще меньше внимания, а тот буквально не сводил глаз с Эдика. Наблюдать за ним было очень забавно — никогда не думал, что один парень может так открыто показывать свой интерес к другому.
Он постарался сесть поближе и тщетно пытался втянуть Эдика в разговор, при этом то и дело как бы случайно прикасаясь к нему, например, передавая чашку с чаем.
Парнишка, кстати, был очень хорошенький, даже на мой гетеросексуальный взгляд — была в нем какая-то смутная, совсем не мужская притягательность. Я это почувствовал, хотя и остался равнодушен — просто отметил про себя, как некий забавный факт.
Раньше мне не приходилось близко общаться с геями и бисексуалами, конечно, если предположить, что все мои знакомые были достаточно откровенны. Хотя на это вряд ли можно рассчитывать, учитывая, что большинство людей не слишком лояльно относятся к подобным вещам.
Правда, был один парень на моем курсе, который с первых дней не скрывал своей ориентации. Его «друг» иногда появлялся у нас в универе — при встрече они целовались, как это принято у обычных пар, абсолютно не обращая внимания на публику. Сначала народ хихикал и перешептывался за спиной, были и те, кто предлагал проучить гомика, чтобы не зарывался, а потом все как-то поуспокоились. Привыкли, наверное, а может, дело было в том, что время шло, а парень был все тот же, и он продолжал регулярно встречать Генку после лекций. И на первом курсе, и на втором, и на третьем… Похоже, им и вправду было хорошо вместе, и не особенно интересно, что мы думали по этому поводу, а такой аргумент действует даже на самых скептически настроенных недоброжелателей.
— Этот пацанчик на тебя, кажется, запал,— сказал я, когда мы проводили наших гостей.
— Знаю, — слегка раздраженно сказал Эдик, — он еще в школе бегал за мной, как влюбленная девчонка. Надо же, до сих пор дурь не прошла. Блин, как же я устал от этой пустой болтовни, полдня потеряно даром. Надо будет напомнить Федору, чтобы не пускал ко мне посторонних.
— Только девиц, или парня тоже?
— Особенно его. Ну сам подумай, зачем мне это надо? Если ему позволить, он будет торчать тут с утра до вечера. Станет всюду таскаться за мной, смотреть грустными глазами, вздыхать. У некоторых людей совсем нет гордости. Навязываются со своими чувствами и не понимают, как это жалко выглядит.
Я слушал молча — ситуация становилась все более забавной. Наконец Эдик запнулся на полуслове и замолк, терзая очередную пуговицу на рубашке.
— Я не такой, — неуверенно сказал он.
— Такой-такой, — злорадно сказал я. — И оставь в покое эту несчастную пуговицу, она уже едва держится.
Эдик что-то проворчал и переместился к компьютеру, развернувшись ко мне спиной — так он обычно показывал, что обижен и не желает общаться. Пуговицу он оторвал и положил в карман, как будто поставив этим точку в нашем разговоре.
Весь вечер он подчеркнуто игнорировал меня и играл в какую-то тупую игру в стиле «беги и стреляй». На экране монитора то и дело разлетались во все стороны кровь, кишки и прочие части расчлененных вражьих тел. Вдобавок Эдик из вредности включил звук через колонки на полную громкость. Я не повелся на провокацию и сделал вид, что меня это ничуть не раздражает, тем более что издаваемые умирающими монстрами жуткие звуки были весьма оригинальным саундтреком к лекциям по хирургии, которые я перечитывал.
— Ты меня ненавидишь, наверное, — со вздохом сказал он, когда я помогал ему укладываться в постель.
— Иногда ты ужасно меня бесишь. Но я тебя не ненавижу.
Действительно, временами Эдик здорово доставал меня своими выходками, но я постепенно привык относиться к этому проще. Можно сказать, что я привязался к нему. Эдик стал для меня чем-то вроде младшего братишки, которому не даешь спуску, злишься на него и ругаешь, но все равно любишь — несмотря ни на что, так уж получается. Правда, когда я неосторожно поделился с Эдиком своими ассоциациями, он здорово психанул, а потом дулся на меня целый вечер. Похоже, он так и не оставил надежды когда-нибудь понравиться мне в другом качестве, но я уже давно перестал напрягаться из-за этого. Можно сказать, привык к этой егомаленькой и безобидной странности.
Куда больше меня беспокоило то, что Эдику не становилось лучше. Его врач, похоже, и не рассчитывал на это, и все его лечение заключалось в том, что он почти постоянно держал Эдика на снотворных и антидепрессантах. Регулярные упражнения сделали Эдика физически более крепким, но какого-либо прогресса в излечении болезни не было. И он, как и я, не мог не замечать этого.
К счастью, с наступлением весны все свободное время Эдика заняла учеба — ему предстояло наконец-то сдать выпускные экзамены. В дом зачастили незнакомые люди с бумагами в толстых конвертах — Эдик по нескольку часов решал какие-то мудреные тесты под их бдительным присмотром, пока я маялся от безделья.
От скуки я свел знакомство с Семеном, хозяйским шофером, который давно косился на мою «четверочку». Как оказалось, вовсе не из брезгливости — моя побитая жизнью лошадка вызывала у него нежные ностальгические чувства. У Семена были золотые руки, и он скучал по тем временам, когда машина была чем-то вроде конструктора «Лего» для взрослых. Дорогие хозяйские тачки ломались редко, и в таких случаях их отправляли в сервис, так что Семену было решительно нечем себя развлечь. Я хоть и был сносным водителем, но слабо представлял, что у машины внутри, так что с удовольствием отдал ее в руки Семена, который перебрал ее по винтику, после чего старушка дивно похорошела и перестала преподносить мне неприятные сюрпризы, вроде неожиданно заглохшего посреди дороги мотора или черного дыма из выхлопной трубы.
Получив отремонтированное средство передвижения, я от нечего делать наведался наконец-то в город, и по чистой случайности столкнулся с одной из своих старых подружек. Светка была девчонкой веселой и без комплексов, готовой к постельным подвигам в любое время дня и ночи, так что я с удовольствием положил конец своему воздержанию. Правда, возвращаясь домой после очередной встречи, я каждый раз чувствовал себя виноватым перед Эдиком, который, пока я развлекаюсь, чахнет над учебниками, да еще наедине со своим неразделенным чувством.
Кажется, он догадывался, для чего я мотаюсь в город, но почему-то не проявлял ни тени ревности — он вообще удивительно спокойно относился к присутствию женщин рядом со мной, я это заметил еще во время визита его хорошеньких бывших одноклассниц. Однажды по недосмотру я привез на воротнике рубашки пятно от Светкиной помады и в таком виде явился к Эдику — он немало поехидничал по этому поводу и вовсе не показался мне расстроенным.
Бывали моменты, когда я был почти готов поверить, что он наконец-то избавился от своей нездоровой привязанности ко мне. И тут же ловил на себе его тот самый особенный взгляд — когда он был уверен, что я этого не замечу. Как только он понимал, что в очередной раз спалился, то смущенно отводил глаза и тут же начинал грубить или капризничать, точно пытаясь отвлечь меня, а, может, и нарываясь на наказание за проявленную им слабость.
Евгений Петрович, конечно же, мог избавить Эдика от всех формальностей, связанных со сдачей экзаменов, заплатив не такую уж большую по его меркам сумму. И я отлично понимал, почему он этого не сделал: он, как и я, старался найти Эдику какое-то занятие. По сути дела, мы всего лишь отвлекали его, тянули время, пытаясь отодвинуть тот момент, когда Эдику придется принять тот факт, что его жизнь не изменится, и он навсегда останется инвалидом. И свое будущее он должен планировать исходя из этого. И я абсолютно точно не хотел быть на месте человека, которому придется сообщить моему пациенту эту неприятную новость.
Когда Федор в очередной раз вызвал меня в кабинет к боссу, я мысленно перебрал в голове все наши с Эдиком прегрешения за последние дни. Ничего из ряда вон выходящего, обычные наши мелкие хитрости, вроде нарушений режима или внеплановых отлучек из дома. Было бы неплохо угадать, за что именно нас собираются вздрючить, и не сболтнуть лишнего — босс по-прежнему действовал на меня как удав на кролика — и под его строгим взглядом я был совершенно не способен хитрить и изворачиваться.
Евгений Петрович, против ожидания, перешел прямо к делу:
— Есть новый способ лечения. Ты должен убедить Эдика попробовать.
Вот так, в приказном порядке. Без всяких там «помоги, пожалуйста» или «не мог бы ты»…
— Что это за метод, вы посоветовались со специалистами?
— Ты думаешь, что я позволю лечить сына каким-нибудь шарлатанам? — холодно спросил он.
В этом вопросе я был, что называется, на своей территории, и потому не постеснялся возразить:
— Всякое случается. Больные и их родственники хватаются за любую возможность, особенно если обычные способы лечения не помогают. Мошенники довольно часто этим пользуются.
— Это новейшая разработка крупной фармакологической компании, проходит стадию клинических испытаний. Подробности ты можешь узнать у специалиста, он приедет на днях, чтобы оформить все бумаги. Если не вдаваться в детали, то они создали препарат, который вызывает регенерацию нервных тканей. Мне удалось добиться, чтобы сына включили в список, — не спрашивай, чего мне это стоило. Но поскольку он совершеннолетний, то должен дать своё официальное согласие на участие в эксперименте.
— Не понимаю, в чем проблема? С чего вы взяли, что он не согласится? Думаете, кому-то его возраста может нравиться быть прикованным к инвалидной коляске?
— Процедуры очень неприятные, а Эдик с детства слишком чувствителен к боли. Он очень тяжело перенес реабилитационный период после аварии, до сих пор не оправился от стресса, отсюда его раздражительность и проблемы со сном. Думаю, он откажется от лечения или бросит после первых сеансов. А если не провести цикл полностью, смысла нет. Препарат накапливается в организме постепенно и только потом начинает действовать. Поэтому Эдик должен понимать, на что идет, и настроиться на то, чтобы довести дело до конца. Ты имеешь влияние на моего сына и должен любым способом убедить его.
— Любым?!
— Да. Мой сын неравнодушен к тебе, и мы воспользуемся этим — для его же блага. Ты пообещаешь ему все, что он захочет, лишь бы Эдик дал свое согласие на лечение. И если для этого тебе придется с ним спать — ты будешь это делать, Андрей. Мне плевать, что у тебя другая ориентация и тебе нравится трахать грудастых телок. У моего сына наконец-то появился шанс выздороветь, и я порву любого, кто встанет у меня на пути. Если не будет другого выхода, я дам Эдику понять, что от его согласия зависит твоя жизнь и здоровье. Но это в самом крайнем случае. Мне бы не хотелось лишний раз расстраивать моего мальчика, ему и так будет нелегко. Так что для всех нас будет лучше, если ты сумеешь его уговорить. В противном случае, ты очень скоро узнаешь, что могут сделать с отставным спортсменом несколько хорошо подготовленных профессионалов.
— Вы не посмеете, — неуверенно сказал я.
— Хочешь это проверить? — поинтересовался Евгений Петрович.
Я не нашел, что ответить, и боссу этого оказалось вполне достаточно.
— Я поставил перед тобой конкретную задачу, Андрей. Мне все равно, каким способом ты её решишь — я совсем не против того, чтобы мои сотрудники проявляли инициативу, в рамках своих полномочий, разумеется. Мне важен результат, остальное — на твое усмотрение. Работай.
Представитель компании приехал на следующий день. Они с Эдиком разговаривали за закрытыми дверями, ни отцу, ни мне не было позволено присутствовать.
— Иди к нему и все выясни, — не допускающим возражений тоном приказал Евгений Петрович. — И помни, главное — результат.
На вопрос, чего может захотеть от меня Эдик в обмен на свое согласие, у меня было несколько ответов, и ни один из них мне категорически не нравился. Если я должен буду пообещать заниматься с ним сексом, то есть одна маленькая проблема — у меня не встанет на парня. А кстати, с чего я взял, что Эдик выберет пассивную роль? С его-то стремлением командовать! Впрочем, я представления не имел, как однополые партнеры решают между собой подобные вопросы. Подставлять кому бы то ни было свою задницу мне совершенно не хотелось, но если альтернативой будет мое пребывание на больничной койке с переломанными костями, то я уже не знаю, что хуже. Ситуация все более напоминала какой-то абсурдный дурной сон.
Я сразу понял, что разговор с врачом прошел не очень-то удачно — Эдик выглядел подавленным и заметно нервничал. Едва взглянув на него, я почувствовал себя полным идиотом — тоже мне, прекрасная принцесса, опасающаяся за свою девичью честь. Думаю, секс — это последнее, что в тот момент занимало его мысли.
Документы, украшенные логотипом известной фирмы, производящей медицинские препараты, аккуратной стопкой лежали на столе.
— Они дали мне время на раздумье до конца недели. Потом предложат следующему кандидату, — пояснил Эдик.
— Можно мне почитать? Если тебе будет что-то непонятно, могу помочь разобраться.
— Не нужно. Я не собираюсь давать согласие.
— Но почему?
— Не хочу. Это больно.
Я пролистал несколько страниц. Предварительные результаты испытаний были довольно впечатляющими, но это еще не гарантия успеха. Экспериментальное лекарство могло не сработать по многим, пока еще не выясненным причинам, или, того хуже, нанести вред. Недаром история с талидомидом вошла во все медицинские учебники. С другой стороны, это шанс… Сколько я еще смогу удерживать его на грани? Что произойдет с ним после того, как я уйду отсюда? Мой кошмарный босс абсолютно прав — нужно, чтобы Эдик согласился, и, похоже, добиться этого смогу только я. Любым способом. Возможно, сейчас решается его дальнейшая судьба, так что не время для угрызений совести.
«Я сделаю это, — мысленно пообещал я Эдику. — Я сделаю это для тебя. Потому что больше некому. Если мне придется солгать, чтобы ты не упустил свой единственный шанс, то к чертям правду. Дело того стоит».
— Что с тобой? — спросил Эдик. — Ты так странно смотришь…
— Значит, ты не согласишься? Даже если я тебя об этом попрошу?
— Ты не понимаешь, — он посмотрел на меня умоляющими глазами, — я просто не выдержу. Не заставляй меня, пожалуйста…
— Выдержишь. Я знаю, ты сильный.
Я обнял его за плечи и прижался губами к виску.
— Сделай это для меня. Для нас с тобой. Ты говорил, что смог бы выздороветь ради кого-то? Помнишь?
— Помню. И если у меня все получится — мы будем вместе? Обещаешь?
— Если ты захочешь, — твердо ответил я.
В конце концов, все может измениться. Даже если лекарство подействует, пройдет еще немало времени, прежде чем он окончательно выздоровеет. У меня будет время подумать над тем, что делать с моим опрометчивым обещанием. Лекарство может и не сработать, хотя быть освобожденным от обязательств таким способом мне хотелось меньше всего. Будем надеяться на лучшее, например, Эдик может влюбиться в какого-нибудь симпатичного врача, или он встретит замечательную девушку и станет играть за другую команду. Да мало ли что может произойти — в конечном итоге все как-нибудь само устроится… Потому что иначе я здорово влип.
Уважаемые читатели! Если у вас не срабатывает кнопка "купить" после ознакомительного фрагмента, попробуйте перейти на главную страницу книги:
file:///app/storage/app/books/dlya-tebya-1
Подписанные Эдиком бумаги Евгений Петрович отвез на следующий же день — видимо, боялся, что сын все-таки передумает. К моему облегчению, босс не стал задавать никаких вопросов по поводу того, как я добился согласия своего пациента, и вообще делал вид, что нашего с ним разговора не было.
Я был готов к тому, что придется перебираться вместе с Эдиком в больницу или ежедневно ездить в город: оказалось, напрасно — нам разрешили проводить лечение в домашних условиях, правда, под наблюдением специалиста. Оставалось надеяться, что мой босс не разорится на оплате всех этих бонусных услуг, и у него останутся деньги на мою зарплату.
Присланная для проведения процедур медсестра наверняка была профессионалом в своем деле — на работу в такие фирмы не берут кого попало, но она мне сразу не пришлась по душе. Судя по тому, какие она задала вопросы и как слушала ответы, Анна принадлежала к моему нелюбимому типу медработников, для которых пациент всего лишь абстрактный набор симптомов. Среди тех, кто занимается исследовательской работой, таких людей особенно много.
Курс лечения оказался несложным — внутривенные инъекции препарата в течение десяти дней. На это время следовало прекратить прием других лекарств и избегать физических нагрузок, а в остальном пациент мог вести привычный для себя образ жизни.
Я подробно рассказал Анне о своей квалификации, а также о характере больного, которого лучше лишний раз не нервировать. Видя, что она упорно не желает понимать намеков, я плюнул на дипломатию и высказался прямо:
— Нет необходимости тратить на нас свое время. Инъекции я сделаю сам, вам останется только заполнить бумаги.
— Это исключено. По протоколу исследования процесс должен быть под контролем на всех стадиях, — пояснила она. — И для пациента так будет лучше.
— Мне он доверяет, а вы чужой человек, — возразил я.
— Вот и хорошо. Лучше, если вы не будете ассоциироваться у него с неприятными ощущениями. Знаете, почему хозяевам не рекомендуют бить собаку поводком? Закрепляется неправильныйстереотип поведения, собака начинает бояться поводка, и хозяину становится сложно вывести ее на прогулку. Аналогия понятна?
— Не очень.
— Это очень болезненная процедура. Будет лучше, если вы останетесь в стороне от самых острых моментов. Потом вы сможете эффективнее успокоить пациента и настроить на дальнейшее лечение.
Я пытался было возразить, но она поставила точку в нашем споре.
— Я несу ответственность за эту часть исследования. Вы сможете участвовать в процессе ровно настолько, насколько я вам это позволю. В зоне эксперимента не должно быть неучтенных факторов, в том числе, связанных с психологическим состоянием пациентов.
Больше я решил с нею не спорить — раздражать человека, который будет втыкать иголку в Эдика, было бы неблагоразумно. Что же касается неучтенных факторов — я был уверен, для нашего случая в ее исследовании не найдется нужной категории, чтобы поставить рядом галочку.
Перед первой инъекцией Эдик не терпящим возражений тоном приказал мне выйти из комнаты. Что же, следовало ожидать, что он не захочет показать передо мной свою слабость.
Когда я вернулся, то от его самоуверенности не осталось и следа. Бледный, с искусанными губами, он испуганно вцепился в мою руку.
Анна с деловым видом складывала инструменты в сумку.
— Что, каждый следующий раз будет все больнее? — спросил Эдик.
— Нет, не больнее, дольше. Кстати, хочешь совет? Не пытайся сдерживаться. Кричи, ругайся, плачь. Не держи боль в себе, будет легче. Если окажется, что у тебя низкий болевой порог, то считай, повезло — где-то в середине курса начнешь терять сознание. До завтра. Осталось еще девять раз.
Эдик посмотрел на меня и, прежде чем я успел что-то сказать, покачал головой.
— Не спрашивай. Пойдем лучше погуляем.
Мы гуляли почти два часа и даже опоздали к обеду — удивительно, но Федор, который обычно готов был нас живьем съесть за малейшее нарушение режима, в этот раз не сказал ни слова.
На прогулке мы разговаривали на самые разные темы, точнее, говорил я, а Эдик лишь вставлял короткие реплики, когда я замолкал. Вскоре я понял, что ему нужен какой-то «белый шум» для фона и понес все подряд, что приходило в голову, лишь бы его отвлечь.
О самом главном я так и не решился заговорить — впрочем, его «не спрашивай» мне было вполне достаточно, чтобы понять все без лишних слов. Эдику было больно и страшно. И я не собирался позволять ему и дальше мучиться в одиночку.
Хорошо, что я сообразил договориться с Анной об утренних визитах — целый день ожидания был бы для Эдика непосильным напряжением.
Анна явилась точно в назначенное время, за что я был ей особенно благодарен — мы оба слишком нервничали, чтобы спокойно перенести даже несколько лишних минут ожидания. Вслед за ней в комнату вошел босс — вот уж кого я не чаял увидеть в такое время.
— Привет, пап, — как ни в чем не бывало поздоровался Эдик. — Мы еще не закончили, зайди попозже.
— Я никуда не уйду, — твердо ответил тот.
— Не стоит смотреть на это, — непривычно мягким голосом сказал Эдик, — тебя это расстроит.
— Ты не можешь быть один в такой момент.
Ну почему же единственный человек в этом доме, который все правильно понимает, готов меня сожрать с потрохами!..
— Андрей останется со мной, — вдруг заявил Эдик. — От него больше пользы, он почти что врач. Как ты говоришь: каждый должен заниматься своим делом. Так что иди, рули бизнесом, сделай еще немного денег, они нам пригодятся.
Я не верил своим ушам — Эдик разговаривал с отцом так, как будто ему предстояла не болезненная процедура, а прогулка по парку.
— Помнишь, мы собирались в круиз вокруг света? — продолжил он.
— Конечно, помню.
— Вот вылечусь и поедем. Иди, у нас все под контролем.
Евгений Петрович нерешительно посмотрел на меня, и я кивнул, демонстрируя уверенность, которую совсем не чувствовал.
— У него больное сердце, — пояснил Эдик, когда отец вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. — Лучше ему не видеть, как все это происходит. И тебе тоже, Андрей, так что можешь быть свободен.
— Да пошел ты, — решительно сказал я, — нечего тут командовать. Вместе так вместе, начинай понемногу привыкать.
— Возьми его за руку, — посоветовала Анна, набирая в шприц лекарство.
Эдик даже не вздрогнул, когда тонкая игла вошла в вену — эта была не та боль, которой он боялся. Шприц медленно наполнился кровью, Анна плавно нажала на поршень, и лекарство начало свое путешествие по кровеносным сосудам.
Эдик стиснул мои пальцы и откинул голову назад. На висках выступила испарина, из зажмуренных глаз текли слезы. Тело свело мучительной судорогой — оно как будто протестовало против вторгшейся в него чужеродной субстанции.
Мне не раз приходилось видеть людей, испытывавших сильную боль, но в такие моменты не до переживаний, нужно чем-то помочь, а если это невозможно, то хотя бы облегчить их страдания.
Но сейчас эта дрянь в крови Эдика на моих глазах убивала его, а я ничего не мог сделать.
Не выдержав, я отвел взгляд и сосредоточился на циферблате часов — Эдик говорил, что боль длится всего минуту, значит, когда стрелка часов обойдет полный круг, все кончится, кончится, кончится… Но стрелка, как нарочно, еле ползла, белое пятно циферблата расплывалось перед глазами…
— Эй, — Анна бесцеремонно тряхнула меня за плечо, — очнись и займись своим пациентом. Если ты будешь каждый раз впадать в такое состояние, то лучше оставайся за дверью.
Я мысленно послал ее по известному адресу и наконец-то решился взглянуть на Эдика. Кажется, все закончилось: он задышал ровнее и медленно открыл глаза.
— Ты как? — поинтересовалась Анна, проверяя его пульс.
— Спасибо, было очень больно, — мрачно ответил Эдик. — Скажите, а можно ввести остальное сразу — через капельницу, например? Чтобы один раз подольше помучиться и все? Я согласен.
— Можно, — Анна кивнула и сделала несколько пометок в своем журнале. — Но это тебя убьет. Даже полторы дозы вызывают смертельный болевой шок. Так что увидимся завтра. Осталось всего восемь инъекций.
— Заведу себе календарь и буду вычеркивать дни, — пообещал Эдик, когда за Анной закрылась дверь. — Ненавижу эту идиотку. Всего восемь. Заставить бы их сначала испытывать эту дрянь на себе. Ты как, в порядке? У тебя такой вид, как будто вот-вот хлопнешься в обморок. Я думал, медикам похуй на такие вещи.
— Это очень больно? — осторожно спросил я.
— Представь, что в каждую клеточку твоего тела заливают расплавленный металл. Поверь, это пиздец как больно.
— Если лекарство восстанавливает чувствительность нервных окончаний — неудивительно, что оно дает такой эффект.
— Наверное, я так и буду думать в следующий раз — если больно, то значит, действует, — сказал Эдик, пытаясь улыбнуться.
Это была настолько очевидная попытка подбодрить меня, и я окончательно потерял самообладание. Чувствуя, что из глаз вот-вот брызнут слезы, я отвернулся к окну. Похоже, Эдик неправильно расценил этот жест, поэтому заговорил совсем другим тоном, как будто извиняясь за свою попытку пошутить:
— Я понимаю, тебе со мной трудно. Но сейчас мне и вправду не справиться одному. Не оставляй меня, ладно? Потерпи.
Я строго приказал ему не говорить глупостей, но на душе у меня скреблись кошки. Только теперь я начал по-настоящему понимать, во что втравил своего пациента. Но обратного пути ни у него, ни у меня уже не было.
Следующим утром Эдик наконец-то задал мне вопрос, которого я ждал еще несколько дней назад:
— Ты уверен, что это поможет?
— Из всех существующих вариантов лечения этот выглядит наиболее эффективным, — дипломатично ответил я.
— А вдруг лекарство не сработает, и это все зря?
— Не может быть. Это было бы несправедливо.
— По-твоему, жизнь воздает всем по справедливости? И что я сделал, чтобы заслужить такое? — он похлопал себя по колену. — Или бог и вправду не любит педиков?
— Зачем он тогда их создал? — пытался отшутиться я. — И потом, неужто геем быть так плохо?
— Как когда. Иногда довольно приятно, но проблем хватает. Например, если из-за этого от тебя отвернутся друзья или родители. Или, например, влюбишься в убежденного натурала.
Разговор приобретал опасное направление, и я поспешил увести его в сторону:
— Неразделенная любовь бывает у людей любой ориентации, от этого никто не застрахован. А в остальном тебе повезло: отец относится с пониманием, и друзья не бросили — несмотря на то, что ты ведешь себя с ними отвратительно.
Я вспомнил влюбленные взгляды его симпатичного одноклассника и прибавил:
— А некоторые люди испытывают к тебе не только дружеские чувства.
Эдик посмотрел на меня удивленным взглядом, и я запоздало сообразил, что эта фраза прозвучала довольно провокационно — учитывая мои опрометчивые обещания, данные несколько дней назад, но было уже поздно.
— Иди сюда, — негромко позвал он, похлопав ладонью по дивану.
«Ну вот, попал», — подумал я и осторожно присел рядом. Но Эдик всего лишь взял меня за руку.
— Пообещай, что все получится, — попросил он.
— Откуда я могу это знать? Препарат новый, проходит испытания…
— Неважно, просто пообещай. Скажи это так, как будто не сомневаешься. Можешь ты хоть раз мне соврать, в порядке исключения.
Я чувствовал, что должен что-то сделать — именно сделать, а не сказать, — но совершенно не представлял себе, как ведут себя парни в такой ситуации. Девушку я бы нежно погладил по всяким приятным местечкам, поцеловал бы, нашептал бы ласковых слов на ушко… Только вот незадача — на мой придирчивый взгляд, у парней нет никаких мест, которые было бы интересно погладить, при одной мысли о поцелуе меня пробивала холодная дрожь, что касается нежных слов — если я обзову Эдика моей деткой или заинькой, то он наверняка попросит Федора вызвать психиатра.
— Мне так страшно, — грустно сказал Эдик. — Обними меня, пожалуйста.
Я приподнял его — привычным, доведенным до автоматизма движением — и усадил к себе на колени: если парни и этого не делают друг с другом, я уж и не знаю, как им удается довести дело до постели.
Эдику понравилась моя идея — он как-то сразу очень удобно пристроился ко мне, положив голову на грудь и обняв руками за плечи. Как ни странно, физический контакт успокаивал нас обоих — я это замечал уже не в первый раз. Решив закрепить успех, я осторожно погладил Эдика по спине, потом слегка растрепал волосы — он довольно засопел и потерся щекой о мое плечо. Не похоже, что он собирался приставать ко мне с какими-нибудь гомосяцкими нежностями, поэтому я окончательно расслабился.
Застав нас в такой недвусмысленной позе, Анна ничуть не удивилась — похоже, она уже сделала для себя выводы о наших с Эдиком отношениях.
Я собирался было перенести его в кресло, но она меня остановила:
— Так и сидите, заодно будешь за пульсом следить. И попробуй с ним разговаривать, это иногда помогает.
Глядя, как иголка входит в вену, я лихорадочно пытался найти подходящую тему, но все мысли вылетели у меня из головы.
— О чем говорить?!
— Да все равно о чем, хоть стихи читай, — посоветовала Анна, вводя лекарство, — лишь бы он хотя бы немного отвлекся от болевых ощущений.
Совершенно растерявшись, я забубнил первое, что пришло в голову — затверженный в школьные годы отрывок из «Медного всадника».
Очень скоро я стал путаться в словах, но Эдик вдруг начал подсказывать, и мы продолжили хором — с совершенно несоответствующими тексту драматическими интонациями. На «прозрачном сумраке» его наконец-то отпустило.
— Знаешь, а это работает. Но я, кажется, до конца своих дней буду ненавидеть стихи Пушкина, — сказал Эдик.
А потом уткнулся мне в плечо и жалобно и беззвучно расплакался — впервые за все это время.
После пережитого нам обоим не хотелось лишний раз шевелиться, так что я устроил Эдика рядом с собой на диване, и он задремал, положив голову мне на колени. Время от времени он вздрагивал — видимо, сны он видел не самые приятные. Неожиданно для себя я погладил его по волосам — он коротко вздохнул, и на губах на секунду промелькнула тень улыбки.
Я никогда не был сентиментален или излишне чувствителен. Наверное, потому, что моим воспитанием занимался отец, да и рос я среди таких же, как я, мальчишек-спортсменов — амбициозных и целеустремленных, считающих сочувствие или нежность проявлением слабости.
Но в тот момент все внутри меня сжалось от понимания того, как он уязвим и зависим от меня, и насколько я к этому не готов. Я допустил огромную ошибку, позволив эмоциям вкрасться в наши отношения, и уже не мог абстрагироваться, воспринимать Эдика как пациента. Я был вымотан почти до предела, а мы были только в начале пути, и дальше должно было быть еще тяжелее.
Дверь бесшумно отворилась, и я недовольно поднял голову. Всю прислугу я уже приучил к тому, что они не являются в комнату после сеансов без приглашения — каждая минута отдыха для Эдика на вес золота.
Но это был Евгений Петрович. У меня вновь мелькнула совершенно абсурдная мысль, что этот человек единственный, кто сможет меня понять, если я поделюсь с ним, тем, что сейчас чувствую.
— Как Эдик? — негромко спросил он.
— Держится.
— В основном благодаря тебе. Отличная работа. Ты не пожалеешь, что согласился — получишь все обещанное и еще нехилый кусок сверху.
— Послушайте, я не могу больше, — шепотом, чтобы не разбудитьЭдика, сказал я, — это слишком тяжело для меня. Я не могу взять на себя такую ответственность. Он болен и слишком остро все воспринимает. Одно мое неосторожное слово, неправильный поступок — и последствия могут быть ужасны. Я не хочу ему навредить. Возможно, мне лучше на какое-то время отойти в сторону и не вмешиваться.
— Даже не думай дезертировать, Андрей, — с угрозой в голосе ответил Евгений Петрович. — Он тут же все бросит. Я этого не позволю.
— Вы преувеличиваете. И потом, возможно, есть другие способы лечения. Медицина постоянно развивается…
— Ты знаешь, каково это — когда твой ребенок страдает, а ты ничем не можешь ему помочь? Ну хочешь, я на колени перед тобой встану, сопляк, мальчишка! Встану и буду стоять, пока ты не пообещаешь мне, что сделаешь все возможное…
Если бы он орал на меня, то было бы не так страшно, как этот срывающийся шепот.
Эдик заворочался и поднял голову.
— Пап, привет, — сказал он, сонно моргая.
— Привет, малыш, извини, что разбудили, — виновато проговорил Евгений Петрович.
— Вы что, ссоритесь? — окончательно проснувшись, подозрительно сказал Эдик. — Пожалуйста, не надо! Это из-за меня, да?
— Не выдумывай, — строго сказал я. — Можно подумать, кроме тебя нам больше не о чем поговорить.
— И вовсе мы не ссоримся, — добавил Евгений Петрович, — да, Андрей?
— Да! — сказал я и криво усмехнулся. — Мне еще жить не надоело.
Евгений Петрович рассмеялся, точно услышал какую-то очень забавную шутку.
— Ладно, мне пора, я только на минутку зашел посмотреть, как вы тут.
Выходя из комнаты, он бросил на меня многозначительно-предостерегающий взгляд.
— Папа иногда бывает слишком резким, — извиняющимся тоном сказал Эдик. — Что бы он тебе ни наговорил, выкинь это из головы, я никогда не позволю ему причинить тебе вред.
Я шутливо потрепал его по макушке.
— Не лезь во взрослые дела, мы уж как-нибудь сами разберемся, Спящая красавица.
Эдик ответил мне витиеватой нецензурной фразой, из чего я заключил, что он уже вполне пришел в себя, и спихнул его на диван — я считал совершенно излишним позволять между нами какие-то нежности без особой необходимости.
Вскоре боль стала настолько сильной, что он почти что терял сознание, но упорно удерживал себя на грани беспамятства.
К тому времени он уже отбросил всякое смущение и цеплялся за меня обеими руками, как утопающий за соломинку. Рубашка на плече промокала от слез, а с рук не сходили синяки от судорожно стискивавших меня пальцев. Я старательно прятал эти следы от Эдика, но однажды лоханулся, и он устроил мне настоящую истерику и снова чуть было не выставил за дверь. К тому моменту я и сам уже был почти что на грани срыва — в основном из-за того, что я ничем не мог ему помочь, чтобы облегчить боль.
— Ваши исследователи пытаются хоть как-нибудь убрать побочные эффекты? — допытывался я у Анны. — Например, снизить дозу — пусть лечение займет месяц или два, но воздействие будет более щадящим.
— Организм — не банковский сейф, частично препарат выводится почками и через кожу, при меньших дозах он не накопится в нужной концентрации.
— Неужели нельзя что-нибудь придумать, чтобы не было так больно? Общий наркоз?
— Это опасно — нужно контролировать состояние пациента, надежнее это делать, когда он в сознании.
— Есть специальные приборы…
— Слишком дорого. Куда надежнее естественный механизм анестезии — когда нагрузка на болевые рецепторы становится слишком сильной, организм отключает сознание.
— Считаешь, до этого мне было недостаточно больно? — поинтересовался молчавший до этого момента Эдик.
— Видимо, да, раз тебе удавалось оставаться в сознании.
— Что я должен сделать, чтобы…
— Не цепляйся за реальность, — посоветовала Анна, — позволь себе отключиться, и тебе будет легче, и нам.
— Андрей, обещай, что не уйдешь, пока я не очнусь. Что никто до меня не дотронется, кроме тебя.
— Что ты несешь! — вспылил я. — Неужели ты думаешь, что здесь кто-то способен причинить тебе вред!
Анна с упреком посмотрела на меня и слегка кивнула головой, и я сдался.
— Ладно, обещаю. Буду держать тебя за руку и никому не позволю и близко подойти.
Казалось, он только и ждал моего разрешения, потому что отключился почти сразу, как лекарство попало в вену. Тело продолжало трясти от мучительных судорог, но сама мысль о том, что он не осознает боли, которую испытывает, была для меня большим облегчением.
— Я думала, он куда раньше начнет отрубаться, — равнодушно заметила Анна.
Меня покоробил ее тон, и она, кажется, это поняла.
— Не считай меня бездушной стервой, Андрей. Если я буду думать о том, как подопытным больно и страшно — им не станет легче, а вот я стану работать куда менее эффективно. Лучшее, что я могу сделать — это продолжать исследования. Даже если нам не удастся убрать побочные эффекты, препарат будет иметь спрос — среди людей, которые любой ценой хотят встать на ноги.
— Не уверен, что решился бы на такое, если бы речь шла обо мне. Не понимаю, как он все это терпит.
— Похоже, мы оба недооценивали твоего пациента, Андрей. Честно говоря, я ожидала, что он уйдет из исследования после одной-двух процедур. Это тяжелое испытание, даже взрослые мужики порою не выдерживают.
Анна прислушалась к дыханию Эдика и проверила пульс.
— Он уже не в обмороке, спит. Не тревожь его, пусть отдохнет. Тяжело тебе с ним?
— Не то слово.
— Что ж, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — коротко сказала она, из чего заключил, что моя догадка была верна — Анна отлично поняла, что за отношения связывают меня с пациентом. К счастью, она не знала всей правды. Интересно, она бы тогда по-прежнему сочувствовала мне или начала презирать?..
— Дай ему выспаться и на всякий случай следи за пульсом. Последние инъекции переносятся особенно тяжело, неизвестно, как среагирует организм. У каждого свой предел прочности.
— Хочешь сказать, могут быть осложнения? — насторожился я.
— Не хочу сказать ничего подобного.
— Не хочешь или не можешь?
— Пациенты предупреждены о возможном риске. Подписывая бумаги, они дают своё согласие на…
— Были смертельные случаи? — перебил я ее.
— Подобная информация не подлежит разглашению. Если я отвечу на этот вопрос, то вылечу с работы с волчьим билетом.
Это был вполне очевидный ответ.
— Его отец знает? А он сам?
— Полная информация доступна только участникам эксперимента.
Значит, Евгений Петрович не знает, что мы с ним подтолкнули Эдика на то, чтобы рискнуть своей жизнью ради призрачной надежды на выздоровление.
— Мы должны прекратить, — решительно сказал я, — это слишком опасно.
— Нет никаких «мы», — жестко ответила Анна, — он принял решение, имея полную информацию. И сделал свой выбор, как взрослый дееспособный гражданин.
— Я могу отговорить его.
— Правильно ли я тебя поняла, Андрей? После всего того, что он вытерпел, в самый трудный момент ты хочешь дать ему понять, что не веришь в успех лечения? Отличная идея. Я абсолютно уверена, что он захочет довести дело до конца — думаешь, так ему будет легче?
— Что же мне делать?
— То же, что и раньше. Будь с ним рядом. Пусть он чувствует, что ему есть к кому и зачем возвращаться.
***
Анна в очередной раз оказалась права — не знаю, действительно ли это помогало Эдику, но я не позволял себе сомневаться на этот счет.
Я держал его за руку и мысленно привязывал ниточкой к этой реальности, к Дому, к себе. И каждый раз он через некоторое время возвращался туда, где я его ждал. Открывал глаза, искал меня взглядом и старался улыбнуться, показывая, что все в порядке.
Когда мы сделали последнюю инъекцию, Эдик проспал почти двенадцать часов. А еще через три дня он сумел слегка пошевелить пальцами на левой ноге.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Срок моего контракта истекал в конце мая, но Евгений Петрович недвусмысленно дал понять, что не потерпит моего бегства с корабля. Я попытался было взбрыкнуть, но, поразмышляв, смирился — к учебе мне предстояло приступить только осенью, а лишние деньги никогда не помешают. Кроме того, несмотря на улучшение, Эдик все еще нуждался во мне. Ему предстояло заново научиться ходить — только в плохом кино парализованный герой вдруг встает с кресла и танцует вальс со своей возлюбленной.
Видимо, Эдик рассчитывал на что-то подобное, поэтому ужасно злился и снова начал изводить домашних капризами и придирками. Неудивительно — он рассчитывал на награду после пережитых им мучений, а жизнь подсовывала ему очередную отсрочку.
Подвижность возвращалась, но медленно — нужны были регулярные упражнения и физиотерапия, так что врач посоветовал один из приморских курортов, специализирующихся на подобных проблемах. Мы должны были отправиться туда втроем — Евгений Петрович, как всегда, не стал ни о чем спрашивать, а просто поставил меня в известность о дне отъезда.
Даже если бы я мог отказаться, то не стал бы этого делать — Эдик еще не до конца оправился от пережитого стресса. В таком состоянии оказаться в новом месте, да еще среди незнакомых людей, к которым придется заново привыкать — это было бы для него непосильным испытанием.
К тому же, при мысли, что кто-то будет делать для него то, что до сих пор было моей обязанностью, я ощущал странный дискомфорт, как если незнакомый человек пьет чай из твоей любимой чашки. После всего, что мы пережили вместе, я, кажется, перенял у Эдика его собственнические привычки.
За пару дней до отъезда Евгений Петрович вдруг огорошил нас неожиданной новостью:
— У меня нет возможности поехать с вами, возникли некоторые проблемы, которые требуют моего присутствия здесь. Отправляйтесь вдвоем, а я присоединюсь через неделю-две.
Если честно, это меня даже обрадовало — я с трудом представлял себе, как буду целые дни проводить в его компании. Мы с Эдиком уже настолько притерлись друг к другу, что любой третий для нас был бы лишним, тем более босс с его привычкой во все вмешиваться и отдавать распоряжения.
Мы поселились в небольшом отеле на берегу, в нескольких шагах от всемирно известной реабилитационной клиники, где Эдик должен был проходить лечение. Мой босс, как всегда, не мелочился.
Когда я увидел приготовленный для нас номер люкс с двумя кроватями, у меня зашевелились смутные подозрения. Возможно, дела были лишь отговоркой, и Евгений Петрович с самого начала собирался отправить нас вдвоем. Хотя не исключено, что для меня приготовили другой номер, попроще, но это было неважно — я все равно не мог оставлять Эдика по ночам одного.
Во время лечения ему пришлось прекратить прием других лекарств, в том числе и снотворных. В тот момент это не было проблемой — препарат имеет небольшой седативный эффект, к тому же Эдик настолько изматывал себя за день, что вечером едва доползал до подушки и проваливался в сон.
По окончании курса Эдик решил не возвращаться к таблеткам — это было разумно, но спал неглубоко, беспокойно, и его часто мучили кошмары. Дома я оставлял дверь в его комнату открытой и иногда по нескольку раз за ночь подходил к нему — слегка встряхивал за плечо или переворачивал на другой бок. После таких ночей я полдня клевал носом — мне всегда сложно заснуть, если меня разбудили не вовремя, что называется, «перебили сон».
В первую ночь на новом месте он спал особенно плохо, и когда, наконец, успокоился, то продолжал держать меня за руку, переплетясь со мной пальцами, да еще прижавшись к ней щекой. Опасаясь снова разбудить его, я осторожно прилег на край кровати и незаметно для себя отключился — сказалось длительное недосыпание и разница в часовых поясах.
Утром я проснулся первым и решил было, что он так ничего и не заметил. Перед тем, как мы вышли из номера, Эдик что-то сказал консьержке, но я не обратил на это внимания, а когда мы вернулись после утренних процедур, то наши кровати оказались переставлены к стене и сдвинуты, образуя широкое и удобное ложе.
— Какого?..
— Это я попросил, — пояснил Эдик. — Тебе нужно нормально высыпаться, а это невозможно, если ты по нескольку раз за ночь вскакиваешь с кровати. Так я буду на расстоянии вытянутой руки, и ты сможешь встряхнуть меня за шкирку, чтобы я не мешал тебе спать, и дрыхнуть дальше.
— Мы с тобой не можем спать в одной постели. Пойдут сплетни. Вряд ли твоему отцу это понравится, когда он приедет.
— Ты представляешь, какой в этой стране уровень безработицы среди местного населения? — усмехнулся Эдик. — Здешняя прислуга из штанов готова выпрыгнуть, чтобы угодить постояльцам, так что все будут держать язык за зубами.
Впервые укладываясь с Эдиком фактически в одну постель, я был готов строго пресечь любые его домогательства. Но он мирно уснул на своей половинке, не сделав ни одной попытки хоть немного сократить расстояние между нами.
Спать рядом оказалось действительно удобно — стоило ему лишь слегка заворочаться, я, почти не просыпаясь, слегка тормошил его, отгоняя дурной сон. Через несколько дней я заметил, что он стал спать куда более спокойно — не знаю, приписать ли это целительному морскому воздуху, или тому, что он сквозь сон ощущал мое присутствие рядом.
В клинике за Эдика взялись всерьез — он проводил там полдня, от завтрака до обеда. Меня в это заведение и на порог не пускали,как и всех остальных здоровых обитателей курорта — с пациентами работали только врачи и медсестры клиники. Не иначе как оберегали собственные секретные методики — или это был их способ содрать побольше денег с клиентов.
По словам Эдика, процедуры были весьма разнообразные. Некоторые довольно смешные — вроде сидения в ванне с теплой грязью, некоторые неприятные — когда его кололи иголками в какие-то особенные точки.
— Меня все время хвалят за то, что я терпеливый и не капризный, — хвастался Эдик. — И никогда не жалуюсь на болезненные ощущения. Смешно, правда? После Аннушкиных ядовитых укольчиков это все для меня сущая ерунда.
Против ожидания, Эдик освоился на новом месте очень быстро. Оказывается, он мог быть очень милым и приветливым, когда хотел, и вскоре и в пансионате, и в клинике сделался всеобщим любимцем.
Неожиданно я осознал тот факт, что Эдик, во многом благодаря моим стараниям, уже давно не выглядит худым и изможденным, как при нашей первой встрече. И это тщеславное существо прекрасно понимает, какое производит впечатление, и втайне получает от этого большое удовольствие.
Во всей его внешности была какая-то хорошо продуманная небрежность — как будто он и не подозревает о своей привлекательности. Занятия спортом пошли на пользу его фигуре, и он закатывал рукава рубашки и носил ее полураспахнутой на груди, чтобы продемонстрировать проступающие из-под кожи мышцы. Отросшие волосы он завязывал в хвост, и несколько как бы случайно выбившихся из него прядок придавали ему одновременно озорной и трогательный вид.
Эдик притягивал к себе взгляды — и не только женские, но я не привык обращать внимание на мужчин, даже обладающих выразительной внешностью, поэтому чуть было все не прозевал. Впервые я как следует рассмотрел его, только увидев рядом с Эдиком.
Каким-то образом они успели сговориться за моей спиной, еще не успев сказать друг другу ни слова, и стоило мне оставить Эдика одного на несколько минут в саду возле нашего отеля, как этот тип нарисовался рядом. Я застал их за оживленной беседой, и мне поневоле пришлось проявить вежливость и представиться.
Как выяснилось, Самир лечил в клинике последствия травмы руки, которая беспокоила его к перемене погоды. Он говорил по-русски очень чисто и свободно, но с едва уловимым мягким акцентом. Примесь восточной крови придавала его чертам какую-то особую аристократичность. Породистый арабский конь, с которым нужно быть очень осторожным — в любой момент может лягнуть или укусить.
Я готов был поспорить, что женское население санатория, начиная с обитательниц люксов и кончая последней санитаркой, в восторге от томного восточного красавца. И напрасно — этого жеребчика явно не интересовали кобылки.
Перекинувшись с новым знакомым парой фраз о погоде и местных достопримечательностях, я бросил на Эдика выразительный взгляд — не пора ли вежливо попрощаться с его новым приятелем?
— Андрей, мы тут поболтаем, а ты сходи погуляй, — добрым голосом сказал Эдик.
И обращаясь к Самиру, продолжил:
— У Андрея совсем нет свободного времени, целыми днями возится со мной.
И ночами — хотел было добавить я, но благоразумно воздержался.
После такого недвусмысленного намека мне оставалось только ретироваться, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти Эдика на обед. В это время по парку прогуливается немало народу — этим двоим поневоле придется вести себя в рамках приличия.
Гулять мне почему-то совсем не хотелось, я вернулся в уже опостылевший мне номер и завалился на кровать, бездумно уставившись в стену. Причину моего дурного настроения угадать было нетрудно — поведение Эдика задело мое самолюбие. Впервые за время нашего знакомства он проявил столь откровенный интерес к другому человеку.
Я уже привык к мысли о том, что для Эдика нет никого важнее меня, и даже начал находить в этом определенное удовольствие. Но стоило рядом с ним появиться какому-то смазливому педику — и он тут же готов позабыть обо мне.
Подобное легкомыслие вызывало досаду и раздражение. Хотя, казалось бы, я должен радоваться — разве не этого я хотел? Вряд ли этот курортный романчик продлится долго, но Эдику это пойдет на пользу — он перестанет меня идеализировать и спокойно отпустит. И снова буду свободным. Независимым. Никому не нужным.
Должно быть, я пришел слишком рано, или эта парочка позабыла о времени. Подойдя ближе, я заметил, что Самир держит Эдика за руку, легонько поглаживая запястье. Я собрался было окликнуть их — не без некоторого злорадства, и тут же замер, увидев, как Эдик легко провел кончиками пальцев по его лицу. Осторожным и ласковым движением Самир перехватил его руку, на секунду прижав к щеке, а потом легко прикоснулся к ней губами.
Наконец вспомнив, что нужно дышать, я решительным шагом подошел к ним, постаравшись сделать это так, чтобы уж точно не остаться незамеченным. Эдик был не слишком доволен тем, что я прервал их общение в самый неподходящий момент, но не осмелился со мной спорить.
Ближе к вечеру, когда жара чуть спала, он заикнулся было о прогулке, но я отвез его в тренажерный зал. Следовало дать моему пациенту дополнительную нагрузку, учитывая, что он впустую потратил время, нежничая со своим восточным красавцем.
В гостинице жили в основном пациенты клиники и члены их семей, так что в зале было несколько тренажеров, подходящих для наших целей.
Против ожидания, Эдик не стал ныть и отлынивать, а напротив, занимался с необычным рвением, что еще больше меня насторожило.
Забеспокоившись, что он может переусердствовать, я вскоре остановил его и взял за руку, чтобы посчитать пульс. Он вдруг улыбнулся мне, но как-то неуверенно, и мы оба отвели глаза.
— Ну как, нормально? — нетерпеливо спросил Эдик. — Продолжим или все на сегодня? У меня есть еще дела.
Я спохватился, что позабыл о проверке, а вместо этого разглядываю голубые венки на запястье Эдика — как раз в это место его поцеловал Самир.
— О чем ты думаешь? — с улыбкой спросил Эдик. — У тебя такой сосредоточенный вид, как будто ты решаешь в уме сложную задачку.
— Так, ерунда. Что за планы?
— Мы с Самиром немного погуляем вечером, вдвоем.
— Это что, свидание?
— Да. Ты против?
Я насторожился, почуяв ловушку. Сказать «да» — признать, что наш уговор все еще в силе. Ответив «нет», я, по сути, признавался в том, что бессовестно ему лгал.
Я решил повести себя дипломатично и ответил вопросом на вопрос:
— Он тебе нравится?
— Он привлекательный, думаю, даже ты это заметил, как и его интерес ко мне. Я уже и забыл, как это приятно — когда меня хочет красивый горячий парень.
Я пожал плечами: что я могу знать о таких вещах?
— Мне надоело откладывать жизнь на потом, Андрей. Я хочу жить прямо сейчас. Наверное, я и вправду начинаю выздоравливать
***
Мне совершенно не хотелось куда-то отпускать Эдика на ночь глядя, но я упустил свой шанс сказать «нет».
Я решил проявить строгость и заставил его надеть свитер, потому что вечерами прохладно, — и тут же пожалел, потому что оказалось, что он очень выгодно подчеркивает цвет глаз и легкий золотистый загар.
Кстати, обычно серые глаза Эдика отливали сегодня прямо-таки небесной голубизной. Жулик. В последнее время он перестал носить очки и перешел на контактные линзы, хотя раньше все время ворчал, что это слишком хлопотно и ему не нравится лазить пальцами в глаза.
Я не раз ловил себя на мысли, что мне не хватает его серьезного взгляда сквозь очки и забавного жеста, когда он стягивал их с себя указательным пальцем, подцепив у переносицы — почему-то в это мгновение у меня каждый раз что-то вздрагивало внутри.
— Как я выгляжу? — требовательно спросил Эдик.
Я не успел ответить — в дверь постучали.
— Я приведу его домой к одиннадцати, — с порога улыбнулся Самир, и они оба рассмеялись, видимо, вспомнив какой-то разговор. У них уже появились шутки, понятные только им двоим.
Я не ответил на его улыбку — пусть оттачивает свое обаяние на ком-нибудь еще. наивных мальчишках и влюбчивых девушках, я уж точно не поведусь на это. Впрочем, его это вряд ли особенно огорчит — если он и хочет тут кому-то понравиться, то уж точно не мне.
Я завалился на нашу с Эдиком двуспальную кровать и щелкнул пультом телевизора. Мне предстояло провести очень скучный вечер в полном одиночестве.
На следующий день я снова нещадно гонял Эдика на тренажерах — от романтических прогулок при луне мышцы не укрепляются. Особенно если сидишь в коляске — хромать на костылях в присутствии своего ухажера Эдик отказывался наотрез. Это и вправду выглядело не очень романтично, особенно когда на дороге попадался какой-нибудь случайный камешек, и мой дурно воспитанный подопечный шипел и матерился сквозь зубы.
Как следует помучив его, я сменил гнев на милость и вместо полноценной тренировки дал себя уговорить на пару заплывов в бассейне.
Все врачи, от психотерапевта до ортопеда, настоятельно рекомендовали для Эдика этот вид физической нагрузки, к тому же нам обоим нравилось плескаться в воде. Море в это время года еще слишком холодное для купания — жаль, босс не отправил нас куда-нибудь на Мальдивы — но в отеле имелся бассейн с подогретой морской водой, не слишком глубокий и с низкими бортиками, так что я был спокоен за Эдика. Конечно, я не позволял ему отплывать от меня, из-за чего он ужасно злился, пока я не пригрозил нацепить на него спасательный жилет.
По сути, наши с Эдиком отношения были сложной системой взаимных уступок. Каждый из нас втайне считал, что одерживает верх по очкам — и только потому она продолжала работать.
Несмотря на утомительную тренировку, Эдик был в отличном настроении: брызгал на меня водой, болтал какие-то глупости, делал вид, что пытается уплыть от меня на середину бассейна. Поддавшись его настроению, я затеял с ним шутливую возню. В какой-то момент мы столкнулись друг с другом, и он окунулся с головой, изрядно глотнув воды. Я тут же подхватил его поперек туловища, уцепившись второй рукой за бортик.
— Добаловался? — строго спросил я. — Ты как ребенок, честное слово! Давай вылезать, пока ты меня не утопил.
— Дай мне хоть минутку отдышаться, — сказал он, отфыркиваясь от попавшей в нос воды.— Подержишь меня?
У меня возникло подозрение, что он только прикидывается уставшим, но отгонять его было лень — он так уютно пристроился рядышком, положив голову мне на плечо, как в старые добрые времена…
— Schmutzige Schwule! — вдруг рявкнул кто-то у нас за спиной.
Я поднял голову — у края бассейна стоял какой-то толстяк в плавках, возмущенно потрясая кулаком.
— Fuck off, — немедленно среагировал Эдик, подкрепив свои слова соответствующим жестом, и вполголоса добавил: — Сам ты грязный пидор, козлина.
— Не обращай внимания, — сказал я, — давай вылезать, нам пора.
— Подожди, — сказал Эдик, покосившись на толстяка, который с сердитым видом вытирался полотенцем. — Давай не при нем, ладно? Пусть уйдет.
— Не глупи, — строго сказал я, — не станем же мы мерзнуть тут из-за какого-то придурка, которому везде мерещится разврат. Если он скажет еще хоть слово, я пожалуюсь администрации отеля.
Я вылез из воды первым и подкатил коляску с расстеленным на ней полотенцем — обычно мы переодевались в номере.
Провозя Эдика мимо сидящего на скамейке немца, я с вызовом взглянул на него и остался доволен увиденным. Вид у того был довольно жалкий.
«Стыдно стало, значит, — мысленно обратился я к нему. — Так тебе и надо, хрен моржовый, раз не можешь отличить помощь больному человеку от сексуальных игр. А если тебе кругом чудятся педики, самое время задуматься: с тобой-то все в порядке?»
По пути в номер Эдик угрюмо молчал — похоже, эта история здорово его задела.
— Не бери в голову, — посоветовал я, — уверен, больше он тебе и слова не скажет.
— В том-то и дело. Ты заметил, как вежливо ведут себя люди с такими, как я? Стесняются даже голос повысить — жалеют несчастное, богом обиженное существо. Можно вести себя как последняя сволочь, и все сойдет с рук.
— Можно и не вести себя как сволочь, — заметил я, — тебе решать.
— Ты не понимаешь, я сейчас не об этом. Когда этот мужик стал орать на нас, я был для него просто парнем, который непристойно ведет себя в общественном месте. А ты вмешался и все испортил. Теперь смущенно-жалостливая рожа этого немца стоит у меня перед глазами и отравляет весь кайф. Мог бы дать мне еще пару минут побыть в шкуре обычного человека.
— Думаю, это не лучший способ.
— Согласен с тобой. Кстати, у меня сегодня свидание.
— Как и вчера, я полагаю.
— Не совсем. Мы поужинаем у него в номере, а потом… я останусь. Так что у тебя свободный вечер. Встретимся утром, за завтраком.
Я попытался было возразить, но он тут же перебил меня:
— Этот парень мне нравится, он хочет заняться со мной сексом и сказал, что знает, как преодолеть мою маленькую проблему, — Эдик похлопал себя по колену. — Так что давай обойдемся без нотаций, хорошо? И еще, мне нужно, чтобы ты помог мне с подготовкой.
Когда Эдик прямо и откровенно объяснил, что ему потребуется, я слегка смутился. И разозлился сам на себя — я же без пяти минут врач, черт возьми.
— Ты обычно так… — спросил я и смутился окончательно, теперь уже от собственной бестактности.
Но Эдик вовсе не был шокирован моим неуместным интересом.
— И так, инаоборот. Но в активе от меня в таком состоянии будет мало толку.
Он посмотрел на меня с любопытством.
— Тебя что, это смущает?
Не то чтобы смущало, но вызывало какой-то странный дискомфорт. Я привык защищать и опекать Эдика, и мне становилось не по себе от мысли, что какой-то чужой человек, которого он едва знает, станет прикасаться к нему и делать с Эдиком все эти ужасные неправильные вещи.
Было уже за полночь, а я все ворочался в кровати и не мог уснуть. В нашей с Эдиком импровизированной двуспальной кровати одному было уж слишком просторно и спокойно.
Никто не ворочался, не бормотал во сне — казалось бы, я должен разлечься в позе морской звезды и наконец-то насладиться спокойным сладким сном, в тишине и прохладе. Присутствие в постели еще одного тела при ночной температуре в 30 градусов не очень-то приятно, тем более что Эдик во сне забывал о соблюдении дистанции. Он норовил подползти ко мне поближе, да еще и обнять — сначала я отодвигал его, но он так грустно вздыхал во сне, что я смирился с этим неудобством. Как выяснилось, настолько, что мне стало неуютно спать одному.
Заснуть удалось только под утро, и то ненадолго — меня разбудил телефонный звонок.
Как всегда, босс перешел прямо к делу.
— Я думал, ты контролируешь ситуацию.
— А что я могу сделать! — огрызнулся я. — Его самочувствие улучшается с каждым днем. Он молодой парень, у него есть определенные потребности, которые я не могу удовлетворить.
Думаю, если бы Евгений Петрович стоял передо мной во плоти, а не был всего лишь сердитым голосом в трубке, я бы не осмелился говорить с ним таким тоном.
— Я уже говорил, что мне неинтересны твои сексуальные предпочтения. Изволь делать свою работу — присматривать за моим сыном. Никаких случайных связей быть не должно, и меня не волнует, как ты этого добьешься.
— Да что с ним случится, все происходит чуть ли не у меня на глазах!
— Например, он может чересчур привязаться к этому своему… — он произнес грубое жаргонное слово, царапнувшее слух своей неуместностью.
— Думаю, вы найдете способ купить и его для своего сына, — не выдержал я.
И тут же пожалел о своих словах — кажется, на этот раз я зашел слишком далеко.
— Мне показалось, что судьба Эдика тебе небезразлична? — спокойно спросил Евгений Петрович. — Я ошибался?
— Нет, — обреченно ответил я, понимая, что потерпел полное поражение.
— Тогда не выёбывайся передо мной, а займись делом. Рядом с моим сыном не должно быть посторонних людей, только те, кому я доверяю. Он слишком слаб и психологически нестабилен. Я не могу рисковать его здоровьем. Если это всего лишь легкая интрижка, тебе не составит труда отвлечь внимание Эдика, пока их отношения не вылились во что-то серьезное. Дальше действуй по обстоятельствам. Желательно обойтись без применения силы, но если понадобится, пришлю тебе пару человек на подмогу, у меня есть контакты в ваших краях.
— Не надо, я постараюсь сам, — перепугался я.
— И верно. Ты парень крепкий, здоровый. И можешь быть достаточно убедительным. Разрули все и сразу же отзвонись.
Выключив телефон, я усилием воли отогнал от себя соблазнительную картинку: я ставлю фингал под глаз этому арабскому принцу, чтобы ему было неповадно клеиться к Эдику. Исключительно по распоряжению шефа, конечно, кто бы сомневался! К сожалению, я уже не в том возрасте, когда все проблемы решаются честной дракой до первой крови, и мне нужно было искать какое-нибудь более взрослое решение этой проблемы.
С Эдиком мы встретились за завтраком, как и договорились накануне. Я с трудом сдержался, чтобы не начать задавать вопросы — вокруг было слишком много любопытных ушей.
Я украдкой разглядывал его, думаю, Эдик это заметил, но мое внимание его ничуть не смутило.
Пару раз он с трудом сдержал зевоту — похоже, он тоже не слишком хорошо спал ночью, но совсем по другой причине.
Вид у Эдика был довольный и расслабленный, а полурасстегнутый ворот рубашки почти не скрывал подозрительные красные пятна на шее. Никогда еще я не испытывал такого горячего желания как можно скорее приступить к выполнению распоряжений моего босса.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, когда мы наконец-то оказались в номере.
— Прекрасно. Как и положено после хорошего секса.
— Собираешься еще встречаться с этим типом?
— Его зовут Самир, и он очень хорош в постели. И да, мы будем встречаться. Он должен был уехать завтра, но готов изменить свои планы ради меня.
Эдик откинулся на спинку кресла и зажмурился, подставляя лицо солнечным лучам, проникшим в комнату через открытое окно.
— Что я должен сделать, чтобы ты это прекратил?
— Почему? — спокойно спросил Эдик, не открывая глаз.
— Потому что я так хочу.
— Ревнуешь? — улыбнулся он.
— Не хочу, чтобы он прикасался к тебе, — честно сказал я и добавил: — Да, ревную.
Эдик открыл глаза и внимательно посмотрел на меня.
— Принеси телефон и оставь меня одного на пару минут.
Выйдя на балкон, я прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. Если загробный мир существует, то за этот поступок я буду гореть в аду. И поделом.
Вскоре Эдик окликнул меня, и я вернулся в комнату.
— Он уедет завтра утром, как и собирался. И не беспокойся, тебе ничего не придется для этого делать. Если бы я знал, что тебе не все равно, то не стал бы… В следующий раз просто скажи, ладно?
Я кивнул, немного растерявшись — на такую легкую победу я не рассчитывал. Оставалось доложить шефу о выполнении задания и надеяться, что словам Эдика, в отличие от моих, можно верить.
***
Отъезд Самира не особенно опечалил Эдика, из чего я сделал вывод, что это было всего лишь легкое увлечение. Возможно, мы с его отцом слегка погорячились, не позволив Эдику немного поразвлечься.
Я ничуть не осуждал Эдика за его не слишком благопристойное поведение — в нашем возрасте жить без секса непросто, особенно когда вокруг мелькают соблазнительные полуголые тела.
Каждое утро я просыпался с внушительной эрекцией, от которой избавлялся стоя под душем путем унылой механической дрочки, которая приносила скорее облегчение, чем удовольствие. В последнее время я привык к почти регулярной половой жизни, поэтому мой организм бунтовал, требуя нормального секса.
Заводить интрижку на глазах у Эдика мне было неловко, особенно после того, как я так жестоко обломал его с сексом. Да и оставлять его вечерами — а тем более по ночам — в одиночестве я не мог. Не думал, что мне будет не хватать Федора и его вышколенного «персонала».
Поэтому я терпел и утешал себя тем, что обязательно наверстаю упущенное, как только босс наконец-то закончит свои дела и присоединится к нам. Тогда я с пользой употреблю все свободные вечера, какие у меня будут, не говоря уже о ночах, которые я буду проводить в своей собственной кровати.
И наверняка найдется девушка, которая захочет скрасить мое одиночество. В отеле жили в основном пациенты клиники, но многие из них приезжали сюда с семьями, да и среди персонала было немало симпатичных и приветливых девчонок.
Должно быть, я слишком много думал на эту тему, прежде чем заснуть, и неудивительно, что под утро мне пригрезилась моя последняя подружка Светка, делающая восхитительный минет.
Я изо всех сил старался не шевелиться, потому что знал, что она этого не любит, но после особенно дразнящего движения языка не вытерпел и слегка двинул бедрами, намекая, что неплохо бы взять глубже. Против ожидания, Светка вовсе не возражала, а позволила двигаться так, как мне хотелось, продолжая ритмично сосать, слегка сжимая член у основания. Я с благодарностью погладил ее по волосам, оказавшимся чуть более мягкими и длинными, чем мне запомнилось.
Несмотря на нарастающие приятные ощущения, у меня зародились смутные подозрения, что этот сон слишком уж реален. Вцепившись в волосы, я последним движением толкнулся вперед и кончил в судорожно сжимавшееся горло. И одновременно окончательно проснулся.
— Понравилось? — поинтересовался Эдик, похабно облизывая губы.
— Какого черта?!
— Не понравилось? — улыбнулся он.
Я был искренне возмущен — стоило мне начать доверять ему и слегка расслабиться, и он тут же воспользовался моим беспомощным состоянием. По сути дела, он меня изнасиловал, хотя и довольно нетрадиционным способом. И надо сказать, очень приятным.
— Что ты себе позволяешь? — рявкнул я.
— Не я первый начал. Ты прижимался ко мне своим железобетонным стояком, терся им об мою задницу и жалобно поскуливал, — холодно пояснил Эдик и уже куда спокойнее добавил: — Ты в курсе, что долгое воздержание вредно? Вам этого не говорили на лекциях? Считай, что это была медицинская процедура, вроде массажа.
— Ну, спасибо тогда, — ухмыльнулся я и ласково потрепал по волосам — в конце концов, парень старался. Не знаю, что он там вытворял со своими прежними партнерами, да и знать не хочу, но минет он сделал классный.
Эдик, увидев, что я не сержусь, полез ко мне обниматься — и тут же испуганно отстранился, но было уже поздно — я успел почувствовать, что его утренняя проблема тоже угрожает здоровью.
— Так, — сказал я, — а ну-ка иди сюда. Тебе тоже нужен массаж.
Все его наглые повадки разом испарились — он покраснел и засмущался. Я сунул руку под резинку пижамы и прислушался к себе — нет, мне не было противно — и принялся за дело. Вскоре Эдик часто задышал и уткнулся мне в плечо, пряча свое смущенное лицо. Я продолжал ритмично двигать рукой и вскоре он коротко простонал сквозь стиснутые зубы. Я вытер грязную ладонь об простыню, подумав, что прислуга получит очередную пищу для сплетен.
На следующее утро я проснулся от осторожного прикосновения пальцев к моему животу. Не открывая глаз, я придвинул Эдика к себе и запустил руку к нему в штаны.
— Сексуальный террорист, — пробормотал я, а Эдик только хихикнул, пристраиваясь к заданному мной ритму.
В конце концов, это было совершенно невинным занятием: мы не обжимались, не целовались, просто помогали друг другу сбрасывать напряжение. Я давно привык заботиться обо всех нуждах Эдика, к тому же, это и вправду было куда приятнее, чем дрочить в одиночку.
Я чуть было не совершил ошибку, но не собирался впредь позволять кому бы то ни было встать между нами. Евгений Петрович прав — рядом с Эдиком не должно быть посторонних и ненадежных людей.
И, кажется, Эдика это вполне устраивало. Я снова стал Солнцем его Вселенной.
Однажды позволив Эдику — и себе — подобное развлечение, я уже не мог отказать нам обоим в удовольствии.
Как ни странно, при всех особенностях своего характера Эдик оказался в постели очень внимательным и чутким партнером, даже на пике наслаждения не забывавшем обо мне — впрочем, мы подозрительно быстро синхронизировались в этом отношении.
Поначалу я твердо решил больше не позволять ему делать мне минет — хотя бы потому, что не собирался отвечать тем же.
— Держи свой наглый язык подальше от моего члена, — строго заявил я, — тебе я этого делать не буду, так что зря стараешься.
Этот разумный довод Эдик опроверг очень легко.
— Мне это нравится, и тебе так приятнее, — сказал он, глядя на меня честными глазами натурального цвета. Его блядские голубые линзы я выбросил на следующий же день после отъезда Самира, а Эдик сделал вид, что этого не заметил.
— Забей на эти глупые комплексы и не ломай нам кайф, — посоветовал он.
Прежде чем я успел возразить, он перешел от слов к делу, и тогда соображать стало очень затруднительно.
В результате я в очередной раз пошел у него на поводу, утешая себя тем, что если я кончаю от прикосновений другого парня, формально нет никакой разницы, делает он это пальцами или ртом, а так и вправду куда приятнее.
Постепенно дистанция между нами в такие моменты начала сокращаться. Я и сам не заметил, как наши весьма практичные услуги по снятию напряжения стали превращаться во что-то куда более интимное.
Сначала мы занимались этим по утрам — при свете дня все было быстро и по-деловому, без лишних сантиментов, а потом начали обмениваться приятными прикосновениями по вечерам, перед сном. В этом был свой резон: никуда не надо спешить, можно неторопливо ласкать друг друга, оттягивая кульминацию до того момента, когда уже невозможно удержаться.
Мне нравилось прикасаться к нему — в основном из-за того, как он на это реагировал. Было забавно наблюдать, как он откликается на мои почти что невинные ласки. Это льстило мне и, что уж врать, здорово заводило. Ни одна женщина не хотела меня так сильно и так откровенно.
Я все еще придерживался некоторых правил — например, запретил себе любые проявления эмоций на людях. Никаких интимных разговоров, прикосновений, а тем более поцелуев. Все это только в номере, за запертой дверью.
А еще — мы ни разу по-настоящему не поцеловались. Взаимная дрочка двух парней — это довольно экстремальный способ снять напряжение, но все-таки не делает их педиками. Помочь партнеру возбудиться — ну, в конце концов, мы не животные, чтобы тупо совокупляться, почему нет? Но поцелуи — это уже слишком… интимно. Нормальные парни не целуются друг с другом — в этом я не сомневался.
***
Воспользовавшись тем, что я задумался, лежа в кровати рядом с Эдиком,
он немедленно влез на меня иудобно улегся, опираясь подбородком на сложенные ладони.
— Эй, приятель, ты все-таки не кошка, — проворчал я, пытаясь стряхнуть его с себя.
— Не ерзай, это меня возбуждает, — и тут же, противореча собственным словам, он потерся об меня бедрами.
Я в очередной раз отметил, что его подвижность улучшается с каждым днем. И сексуальная активность тоже, судя по тому, что его напрягшийся член ощутимо давил мне на живот.
При такой жаре и учитывая наши регулярные сексуальные игры, мы уже давно спали без одежды, и его тесно прижавшееся ко мне тело вызвало вполне определенную реакцию.
Стыдно признаться, что я привык возбуждаться от его близости: от запаха, от вкуса его кожи, от прикосновений. Что-то вроде условного рефлекса.
— Пожалуйста. Один раз. Просто позволь мне. Тебе ничего не придется делать. Если не понравится, я больше никогда даже не заговорю об этом.
— Очень плохая идея, — сказал я, отстраняя его от себя. Он послушно отодвинулся, но и не подумал слезть — остался сидеть сверху, задумчиво поглаживая пальцами по моему члену.
— Тебе противно заниматься сексом с калекой? Но я уже почти здоров.
— Дело не в том, здоров ты или болен, — разозлился я, — ты, бля, парень, понимаешь! Я не трахаю парней.
— Конечно, нет, — кивнул Эдик, спокойно раскатывая по моему готовому лопнуть от возбуждения члену неизвестно как оказавшийся в руке презерватив, — будем считать, что я в очередной раз тебя насилую.
Он сделал это раньше, чем я успел сообразить, что происходит, — приподнялся и направил член в себя. Похоже, это было не спонтанным поступком, а хорошо продуманной и подготовленной атакой на меня.
Я не слишком разбирался в анальном сексе, но достаточно, чтобы понять — все получилось уж слишком легко. Похоже, он заранее растянул и смазал себя, недаром подозрительно долго проторчал в ванной. И все равно он слегка поморщился и коротко вздохнул — и я замер, боясь причинить ему неудобство.
Интересно, откуда у него все необходимое, привез из дома или хватило наглости послать горничную в здешнюю аптеку? — кажется, это была моя последняя разумная мысль, потому что ощущения были просто охренительные. Я невольно подался бедрами вперед, помогая ему насадиться до конца.
Происходящее было неправильно, но слишком приятно, чтобы у меня хватило духу это прекратить. Особенно когда он начал двигаться, заставляя мой член то погружаться, то почти полностью покидать его тело.
Одного Эдик не предусмотрел — он был все еще слишком слаб для таких физических упражнений. Он приподнимался надо мной, опираясь на руки, и вскоре начал уставать и сбиваться с ритма.
— Слезай, не мучайся, — вздохнул я, перекатив его на бок и не без сожаления покидая приятное местечко в его теле.
— Черт, — беспомощно выдохнул он. — Нужно было подождать, но я уже не мог больше терпеть… Так хотел тебя…
Да пошло оно все!..
— Ладно, раз уж начали… Ложись на спину. И запомни — это больше не повторится.
В этот момент я почти что верил своим словам.
Утром, глядя на спящего Эдика, я испытал приступ паники. Вчера, в полумраке, все-то как-то сгладилось, но при свете дня выглядело совсем по-другому.
Нежная кожа, длинные волосы, послушное легкое тело — все это отступило на второй план перед вполне очевидным фактом.
Парень. Я трахнул парня. У него есть член, который, кстати, я сжимал в ладони, пока он подо мной кончал — тогда эта деталь почему-то меня не смутила.
В конце концов, что тут ужасного, — храбро подумал я. Я трахнул его — это было приятно. Я мужик, мне нравится трахать кого-то. Это нормально. Если бы я ему задницу подставил, а то…
— Доброе утро! — торопливо сказал я, заметив, что Эдик открыл глаза.
Он лениво потянулся и, придвинувшись ближе, спросил:
— Можно к тебе?
Пусть он и не того пола, но мы занимались сексом, и я не мог вот так просто оттолкнуть его — это было бы жестоко и непорядочно.
— Ладно, иди сюда, — сказал я, обнимая его, — только не лезь целоваться.
— Трахнуть меня ты можешь, а поцеловать — нет?
Эдик говорил спокойно, но в его голосе я уловил обиду. Его можно было понять — Эдик не заслуживал того, чтобы я обращался с ним, как с какой-нибудь шлюхой. Я же не брезговал целоваться со случайными подружками, а Эдик был мне куда ближе, чем они.
Я осторожно прикоснулся к его губам, прислушиваясь к ощущениям. Эдик терпеливо ждал, что будет дальше, я стал действовать смелее, и он начал потихоньку отвечать. Губы у него были нежные и послушные — попытайся он вести, я бы тут же запаниковал и прекратил. Но он вел себя так, как будто это его первый поцелуй и он во всем полагается на меня.
— Вот видишь, совсем не страшно. Как говорится, один раз…
— Сейчас получишь! — пригрозил я.
— Впрочем, ты мне пообещал еще, так что…
— Я… что сделал?! — спросил я, и память тут же услужливо подкинула мне соответствующую картинку.
Я ясно вспомнил, что перед тем, как кончить, он выгнулся подо мной, закусив губы чуть ли не до крови. И я выдохнул, глядя на него, — за секунду до того, как из меня вышибло остатки самоконтроля: "В следующий раз не смей так делать, мать твою. Кричи".
— Ты сказал, чтобы я не сдерживался, в следующий раз, — выдал Эдик отредактированную версию моего предоргазменного бреда. — Только знаешь, я очень шумный. Вся гостиница будет знать, что мы трахаемся.
— Полагаю, они бы очень удивились узнав, что мы начали только сейчас, — вздохнул я.
Шумный — это еще мягко сказано. Он абсолютно не умел сдерживаться. В процессе Эдик громко стонал, а в финале вопил, как кошка на случке. Я даже попытался однажды зажать ему рот — результат был плачевный. Этот весьма условный намек на насилие почему-то так резко возбудил меня, что я кончил раньше ожидаемого и куда более энергично, чем планировал, из-за чего Эдик потом полдня ерзал в своей коляске и кидал на меня преувеличенно рассерженные взгляды. Вдобавок не намного отстававший от меня Эдик чувствительно вцепился зубами в мою ладонь.
Его громкие стоны поначалу пугали меня — по неопытности я боялся причинить боль, но Эдик быстро отучил меня от моих страхов: стоило мне притормозить или попытаться смягчить движения, он пребольно вцеплялся ногтями мне в зад, как будто лошадь пришпоривал. Был ли он всегда таким темпераментным или старался наверстать долгое воздержание — не знаю, но его откровенно развратное поведение привело к тому, что я и сам отбросил остатки смущения.
Такая сексуальная раскрепощенность настораживала — учитывая то, что из-за болезни последний год Эдик прожил в полном воздержании. Я было навоображал себе всяких ужасов: например, дурное влияние какого-нибудь соратника Евгения Петровича, отмотавшего пару сроков в тюряге — а там известно, какие нравы…
После моего осторожного вопроса Эдик легко выложил мне всю правду о трех своих непродолжительных, но приятных романах с парнями чуть постарше и поопытнее, и даже о платонической подростковой влюбленности в старшего брата одной из его одноклассниц.
Его мнимая искушенность объяснялась очень просто — после года дрочки на порноролики из интернета он горел желанием опробовать на практике свои любимые сюжеты.
Я уже махнул рукой на то, как мы выглядим в глазах окружающих. Моя исцарапанная спина, засосы у Эдика на шее — его несдержанность оказалась очень заразительна, шум из нашего номера — думаю, в отеле ни у кого не оставалось сомнений на наш счет.
Думаю, единственной причиной того, что меня не обвинили в сексуальном насилии над беспомощным пациентом, был его довольный вид.
Состояние Эдика заметно улучшалось, и я замечал это не только потому, какое расстояние он проходил днем, опираясь на ненавистные ему костыли, или сколько упражнений делал в спортзале. Он непринужденно закидывал ноги мне на плечи, или обвивал вокруг талии, крепко прижимая к себе — ему нравилось глубокое проникновение, и совершенно не смущал мой немаленький от природы размер.
Поза наездника давалась ему все лучше и лучше, хотя рано или поздно он все-таки уставал, и тогда я с нетерпеливым рычанием переворачивал его на спину и от души вколачивал в матрас до полной отключки.
Я перестал закрывать глаза, потому что мне начало нравиться смотреть на него в такие моменты. В конце концов, это естественно — когда доставляешь кому-то удовольствие, хочется видеть это в подробностях, особенно когда партнер так остро и искренне реагирует.
Наш регулярный — что тут скрывать, ежедневный — и энергичный секс можно было посчитать физической нагрузкой, но я уберегся от такого соблазна и по-прежнему строго требовал от Эдика соблюдения режима тренировок, пока в какой-то момент не почувствовал, что мы оба порядком вымотались, и решил устроить выходной.
Немного безделья не повредит — в конце концов, у нас обоих каникулы. Иногда хочется просто поваляться на пляже без единой мысли в голове. А когда надоест, можно сделать вид, что любуешься пейзажем, и незаметно разглядывать симпатичных загорелых девчонок в открытых купальниках.
Как раз две такие знойные красотки расположились неподалеку от нас, и я с удовольствием понаблюдал, как они натирают друг друга солнцезащитным кремом, а потом укладываются на полотенца в тщательно продуманных непринужденных позах.
Заметив это, Эдик скептически хмыкнул, но никак не прокомментировал мое внезапно развившееся косоглазие. Он вообще был на удивление снисходителен к моим гетеросексуальным слабостям.
Иногда я, не стесняясь его присутствия, слегка флиртовал с кем-нибудь из персонала или обитательниц пансионата — просто от скуки и чтобы не потерять форму. Он никогда не проявлял ревности, а, напротив, наблюдал за происходящим с большим любопытством. Впрочем, учитывая, что вечером я все равно ложился в постель с ним, в этом не было ничего удивительного.
Вскоре девушки начали поглядывать в нашу сторону — очевидно, я все-таки был не самым лучшим конспиратором. Эдик приветливо улыбнулся им и помахал рукой.
— Если ты не планируешь двойное свидание, то почему бы тебе не уткнуться носом в полотенце и не перестать отвлекать их от меня? — поинтересовался я.
— Ты как всегда смотришь не туда, лошара. Тебе ничего не светит, телочки не одни, с ними вон тот парень в зеленых плавках.
Я посмотрел на предполагаемого конкурента, который стоял в паре шагов от прекрасных дам, подставляя солнцу очень прилично прокачанный рельефный живот и мускулистую грудь. Неплох, что и сказать, хотя мы с Эдиком могли бы составить ему достойную конкуренцию. У меня фигура не хуже, а перед мальчишеским обаянием Эдика мало кто может устоять.
Сделав этот вывод, я почему-то не отвернулся, чтобы продолжить изучение прелестей наших загорелых соседок, а продолжал скользить взглядом по фигуре парня — обтягивающие плавки мало что скрывали. К тому же он время от времени подносил ко рту запотевшую бутылку с пивом, очень выразительно обхватывая горлышко губами.
Спохватился я, только почувствовав знакомую приятную тяжесть и тепло в паху. Торопливо перевернувшись на живот, я смущенно отвернулся и тут же поймал насмешливый взгляд Эдика:
— Что, увидел мир другими глазами?
— Твое дурное влияние, — огрызнулся я.
— Я просто помог тебе кое-что узнать о твоих сексуальных предпочтениях. Расширил горизонты. И зря ты отказываешься попробовать еще что-нибудь новенькое, — Эдик хитро улыбнулся.
Время от времени он предлагал поменяться ролями — думаю, он не рассчитывал всерьез на мое согласие, а делал это исключительно потому, что ему нравилось меня дразнить.
Я протянул руку и стряхнул песок, прилипший у Эдика к спине. Почему-то убирать руку мне не хотелось, и я медленно провел пальцами вдоль позвоночника, собирая мелкие песчинки. Потом обвел пальцем сначала одну, потом вторую ямочку на пояснице…
— Андрей, — негромко окликнул меня Эдик, приподняв голову, — ты как, соображаешь, что делаешь, или на солнце перегрелся?
— Может, домой пойдем? — спросил я и поцеловал его: на глазах у девочек, захихикавших у нас за спиной, и атлетичного красавца, который, судя по звукам, подавился пивом.
— Охуел совсем, — пробормотал Эдик, обнимая меня за шею и тут же возвращая поцелуй с солидными процентами. — Чертов идиот, давай хоть с пляжа уйдем, на нас все смотрят.
Уйти было неплохой идеей — даже не потому, что на нас действительно смотрели, а совсем по другой причине. После этого случая закрывать глаза на очевидные факты стало совершенно невозможно. Следовало признать, что если я и был натуралом, то совершенно никудышным. Никакой натурал не вытащит приятеля с пляжа посреди дня потому, что хочет его оттрахать и не может дотерпеть до вечера.
На этот раз звонок босса был для меня неожиданностью. Разговор был очень недолгим — да и вряд ли это можно назвать разговором. Я получил краткие инструкции о нашем отъезде и указание как можно скорее оформить все бумаги в клинике. Через час в номер принесли авиабилеты и счет — мы вылетали домой меньше чем через сутки.
Что же, рано или поздно это должно было случиться, я и так задержался на этой работе дольше, чем рассчитывал. Как раз накануне нашего отъезда в клинику мне звонили из деканата — сообщить, что в сентябре я могу приступить к занятиям, если вовремя внесу оплату. Теперь это не было для меня проблемой — из своей зарплаты япотратил лишь небольшую часть, так что мог вплотную заняться учебой, не думая о хлебе насущном.
Главной моей проблемой оставался предстоящий разговор с Эдиком. Мысленно я готовил себя к любому сценарию: скандалу, угрозам, очередной депрессии, к тому, что он потребует от отца не отпускать меня. Или что он тихо и беспомощно расплачется, едва за мной закроется дверь — и я до конца своих дней не смогу себе этого простить.
К тому времени, как Эдик сонно заворочался в кровати, просыпаясь, я уже успел упаковать чемоданы.
— Ты сегодня рано, — заметил он, — что-то случилось?
— Твой отец звонил. Мы возвращаемся домой.
— Даже хорошо, что вот так вдруг, без предупреждения, — помолчав немного, сказал Эдик. — Не нужно считать, сколько дней осталось. Каникулы кончились, пора вернуться в реальность. Как, кстати, у тебя с учебой?
— Все в порядке, начну с сентября, — сказал я, окончательно растерявшись.
Кажется, Эдик вовсе не собирался устраивать драму из нашего будущего расставания. Он отреагировал именно так, как я и мечтал — уверенный, что это совершенно невозможно.
— Тем более, нам пора домой, — рассудительно продолжил он, — у тебя будет много хлопот. Я-то могу не спешить, первый год все равно буду учиться заочно. Заканчивай свои сборы и проводи меня в клинику — надо попрощаться со всеми. Монетку в море я бросать не буду. Надеюсь, мне не придется возвращаться сюда без тебя. Это было бы слишком… скучно.
В дороге Эдик был мрачен и неразговорчив: он не любил самолеты — мне казалось, он слегка побаивался летать, к тому же укачивался на взлете и посадке. В машине Эдик задремал — или сделал вид, чтобы не отвечать на вопросы Семёна о нашей поездке, — так что мне пришлось отдуваться одному.
Федор встретил нас у двери — при виде Эдика, бодро марширующего на костылях, он на секунду утратил свое невозмутимое выражение лица, но тут же взял себя в руки. После весьма сдержанных приветствий я собрался было проводить Эдика наверх, но Федор остановил меня.
— Андрей, Евгений Петрович хотел поговорить с вами до отъезда в офис. Идите, я сам помогу Эдуарду Евгеньевичу.
Если босс ради меня отложил встречу с сыном — дело серьезное.
***
— Твоя зарплата и премия. — Евгений Петрович положил на стол толстый конверт. — На этом наш контракт заканчивается. Думаю, стоит попрощаться прямо сейчас — сборы не займут у тебя много времени, так что вечером мы уже не увидимся. Ты отлично поработал, спасибо, дальше мы справимся сами.
— Вы не хотите сначала поговорить с сыном?
— Я знаю достаточно, чтобы самому разобраться в ситуации. Давай не будем все усложнять. Ты неплохой парень, и я вполне допускаю, что ты искренне привязался к моему сыну, как и он к тебе. Будет лучше, если ты останешься в его памяти светлым воспоминанием — не нужно, чтобы он знал об истинных причинах твоих поступков. Впрочем, если ты будешь вести себя благоразумно, этот маленький секрет останется между нами. Мне бы не хотелось огорчать сына, в жизни у него будет еще достаточно возможностей разочароваться в людях.
Я машинально пожал протянутую руку — Евгений Петрович недвусмысленно дал понять, что аудиенция закончена. Свою позицию он сформулировал предельно ясно — я мог уйти по-хорошему или быть уличенным в неблаговидном поступке, после чего все равно покинуть дом. Похоже, выбирать было не из чего.
Собрать вещи было недолгим делом. Даже чемодан не пришлось распаковывать — Евгений Петрович, как всегда, поступил очень рационально. Потом я уселся у окна и подождал, пока по аллее проехала машина моего теперь уже бывшего босса. Судя по тому, как скоро это произошло, его разговор с Эдиком был не слишком долгим.
Я принял все поставленные мне условия, но не собирался уезжать, не попрощавшись, даже если бы Евгений Петрович запретил мне это. Чего он, кстати, не сделал — босс всегда знал, как не перегнуть палку и вовремя остановиться. Впрочем, после всего сказанного я был для него решенной проблемой. Готов поспорить, он распланировал жизнь Эдика на двадцать лет вперед. Что же, Евгения Петровича ожидает немало сюрпризов — теперь я куда больше знал про своего пациента, друга и любовника.
Эдик сидел на своем любимом месте у окна.
— Пришел попрощаться? — проницательно спросил он.
— Послушай… — начал я и замолчал, не зная, что сказать.
— Андрей, не напрягайся. Мы оба знали, что это должно случиться, так что не надо излишне драматизировать ситуацию. Ты же не думал, что я всерьез воспринял твое обещание остаться со мной? Тогда я был болен и нуждался в твоей помощи, и ты пообещал мне то, что я хотел услышать. С твоей стороны это был очень великодушный поступок, но я, конечно же, не стану злоупотреблять твоей добротой.
Лучше бы он ударил меня, наорал, обвинил во лжи и предательстве — мне было бы куда легче. Если бы он знал, что на самом деле я трусливый двуличный подонок, а не тот ангел-хранитель, каким он меня считал, наверное, приказал бы охране вышвырнуть меня за дверь, чтобы не пачкать руки о такую мразь.
— Ну, давай прощаться, Андрей. Удачи тебе.
— И тебе, Эдик. Только не бросай тренировки.
— Конечно, это в моих интересах. Хочу в следующем году учиться как нормальный студент, ходить на лекции на своих двоих, ну, или на трех.
Я попытался возразить, но он отмахнулся.
— Врачи в клинике мне все объяснили. Не сразу, только когда я их прижал как следует, я все-таки сын своего отца. Возможно, я не вылечусь окончательно, буду всю жизнь ходить с палкой. Но я не жалею, дело того стоило, даже если так. Спасибо тебе, один бы я не справился.
На прощание я неловко обнял его за плечи — Эдик слегка отодвинулся — и я тут же опустил руки.
— Целоваться не будем, ладно? — улыбнулся он. — Ну, иди, у меня еще куча дел на сегодня, да и тебе есть чем заняться дома.
— Если я буду тебе нужен, позвони, я сразу приеду.
— Хорошо, Андрей, — послушно сказал он.
Я знал, что он не позвонит. Мы оба это знали.
Федор, проводив меня до дверей, хотел было что-то сказать, но, взглянув на мое лицо, ограничился крепким рукопожатием и пожеланием удачи. Смешно вспомнить, что когда-то я его почти ненавидел, а теперь, наверное, буду скучать по нему.
Выйдя из особняка, я остановился и посмотрел на фасад. Окно комнаты Эдика было плотно зашторено. Он в очередной раз доказал, что куда благоразумнее меня.
Больше не оглядываясь, я зашагал по дорожке к гаражу, где меня ждала верная белая лошадка, чтобы отвезти домой бестолкового принца, в котором тут больше не нуждались.
Машинка приветливо заурчала, точно соскучилась, и я вырулил по подъездной дороге к повороту на шоссе, чтобы никогда больше не вернуться в этот дом. Свобода, которую я так мечтал обрести, была в моих руках, и теперь мне предстояло решить, что с ней делать.
Моё будущее со всей ясностью стояло перед моими глазами. Я окончу университет, стану врачом, может быть, спасу чью-то жизнь или вылечу от тяжелой болезни. Или все будет куда более прозаично, как у рядового спортивного врача: лед на место ушиба, повязка при растяжении, сотрясения и переломы. А возможно, я буду сидеть в кабинете районной поликлиники, оформлять больничные листы, выписывать старушкам «Валокордин» или лечить простуженных школьников.
Так живут миллионы людей, и я один из них — самый обычный. И теперь впереди у меня были долгие годы того, что эти люди называют нормальной жизнью.
Уезжая из Дома, я впопыхах позабыл про одно немаловажное обстоятельство — моя квартира все еще занята, жильцы съедут только в конце месяца. Мне предстояло сделать выбор: попросить приюта у кого-нибудь из прежних приятелей или пожить пару недель у Светки.
У второго варианта было куда больше плюсов — я знал, что Светка уж точно не положит меня спать в проходной комнате на скрипучем гостевом диване, к тому же накормит и приласкает. Если, конечно, захочет со мной разговаривать — после нашего отъезда в лечебницу я даже ни разу не позвонил ей.
Наше первое свидание после долгой разлуки расставило для меня все точки над ё. Она по-прежнему была рада меня видеть, хоть и поворчала из-за того, что я безо всяких объяснений пропал так надолго. После таких вполне справедливых упреков мужчина может заслужить прощение только одним способом — продемонстрировать, как сильно он соскучился.
Несмотря на проснувшийся во мне сексуальный интерес к своему полу, женское тело не стало для меня менее желанным, чего я втайне опасался. Наличие у Светки пышной аппетитной груди и отсутствие по понятным причинам члена между ног ничуть не уменьшило ее привлекательности в моих глазах — и я не замедлил этим воспользоваться, к нашему обоюдному удовольствию.
К счастью, я не успел рассказать ей о своих жилищных трудностях, потому что после наших постельных упражнений я задал себе простой вопрос: а что мы будем делать вдвоем все остальное время, когда не будем трахаться? Немного поразмышляв на эту тему, я понял, что скрипучий диван и слипшиеся пельмени на ужин уже не кажутся мне такой уж большой проблемой.
Меня приютили приятели, жившие в общаге, — без особого энтузиазма, но хорошо хоть не выгнали. Я старался не доставлять никому лишних хлопот и приходил только ночевать. К счастью, погода была еще по-летнему теплой, и я мог целые дни гулять по городу. Загородных прогулок я старался избегать — ухоженные парки с чисто выметенными дорожками вызывали у меня грустные воспоминания, по этой же причине я отказывался от поездок на залив в компании приятелей, проводивших на пляже последние солнечные деньки.
Однокурсники приняли меня довольно равнодушно. Неудивительно — кому интересно завязывать дружбу с новичком в последний учебный год. Те, кто нуждался в компании, уже давно нашли себе приятелей.
Некоторые девушки показались мне довольно привлекательными, среди парней я тоже нашел кое-кого вполне в моем вкусе — это было немного неожиданно, но не удивило и не шокировало. Эдик мог бы гордиться собой: благодаря ему я стал совсем по-другому смотреть на некоторые стороны человеческих отношений.
Не буду врать, я скучал по нему — и дело было не только в сексе. В какой-то момент мы стали настолько близки, что теперь я не мог не чувствовать пустоты рядом с собой.
Я запрещал себе думать о том, как он живет, как справляется без меня, вспоминает ли обо мне. Я надеялся, ему удалось то, что никак не получалось у меня: выбросить эту историю из головы.
У Эдика сильный характер, к тому же с детских лет перед глазами был отличный пример того, как использовать людей и избавляться от них за ненадобностью. Когда он нуждался во мне, то не отпускал от себя ни на минуту, можно сказать, ни днем ни ночью. Он спал со мной — но не потому ли, что отец не оставил ему выбора? Теперь у Эдика появилась масса новых возможностей — зачем ему нищий студент, у которого из всех достоинств только хорошая фигура и симпатичное лицо.
Нужно было поскорее забыть о нем. Просто вычеркнуть это время из своих воспоминаний. Найти себе кого-нибудь… девушку. Да, так проще. Традиционные отношения не вызывают ни у кого излишнего любопытства, да и скрывать их нет необходимости. Я собирался вести обычную жизнь среднестатистического студента: лекции, семинары, свидания с подружкой, пьянки в общаге, дешевые клубы по выходным. Все, как у нормальных людей.
Через несколько дней после начала занятий я отправился в библиотеку — опыт подсказывал мне, что учебников не всегда хватает на всех желающих, а мне надо было привыкать расходовать деньги экономно, чтобы не искать подработку в конце года, когда нужно будет защищать диплом.
Выйдя из здания, я обнаружил, что погода стремительно портится — небо затянули подозрительные серые тучки. Я притормозил, раздумывая: проехать ли пару остановок на метро или все-таки отправиться домой пешком, рискуя попасть под дождь.
— Привет! Я вижу, ты никуда не торопишься, — услышал я за спиной знакомый голос. — Может, подскажешь мне, где тут можно выпить кофе?
Вот уж кого я не ожидал увидеть в этой реальности — как назло, очередной привет из прошлого. Впрочем, что удивительного в том, чтобы встретить возле университетской библиотеки амбициозную девушку, причастную к экспериментальным исследованиям.
Просто довести ее до кафе и попрощаться было бы не очень вежливо, так что пришлось составить Анне компанию. В конце концов, когда-то она дала мне пару полезных советов, чего совсем не обязана была делать — хотя бы за это стоило угостить ее чашкой кофе.
Общих тем у нас было немного: работа и Эдик. Не дожидаясь, пока она заговорит о нем, я поспешил первым задать вопрос:
— Как ваше исследование?
— Продвигается, — коротко ответила Анна.
— Это хорошо. Аварии происходят каждый день, тысячи больных ждут это лекарство.
— И напрасно, им оно не поможет. В контрольной группе с травмами нет значимых результатов. А вот у больных с ДЦП неплохая динамика, так что мы продолжим исследования в этом направлении.
— Но Эдику стало намного лучше! — возразил я.
Анна скептически пожала плечами.
— Статистически один пациент — это недостоверный результат, который ни один специалист не примет во внимание. Всего лишь случайное стечение обстоятельств.
— Чудо?
— Нет такого термина в медицине. Возможно, прежние методы лечения наконец-то дали эффект. Или этопсихогенная ремиссия. Стресс из-за болезненных инъекций, плюс вера в то, что они помогут, — пациенты с таким психотипом, как у Эдика, часто преподносят сюрпризы и искажают общую картину.
«Думаю, дело не в этом. Он просто очень хотел выздороветь. Для меня, как я его просил», — подумал я. Но не стал произносить это вслух — вряд ли я смог бы объяснить случившееся человеку, для которого выздоровление Эдика было всего лишь «недостоверным результатом».
Анна допила свой кофе довольно быстро — неудивительно, собеседник из меня был неважный. Я почти не слушал ее и отвечал невпопад, поглощенный своими мыслями.
Две части картинки никак не хотели состыковываться между собой, как будто на них было изображено два разных человека.
Судя по тому, что сказала Анна, один из них сделал невозможное, потому что хотел быть со мной.
А второй спокойно отпустил меня, чтобы мы оба начали жить заново. Кто-то из этих двоих бессовестно врал, и я уже начал догадываться, кто.
Я все-таки отправился домой на метро — как только мы вышли из кафе, начался мелкий и противный дождь. В отличие от меня, у Анны был зонтик — такие, как она, всегда рассчитывают все возможные варианты, и в жизни у них не случается неприятных неожиданностей.
На следующей станции в вагон вошли двое парней, примерно моего возраста. Они сели прямо напротив меня, о чем-то переговариваясь между собой. Мне показалось, что они уж слишком тесно прижались друг к другу даже для близких приятелей, и тут же отмахнулся от этой мысли, обозвав себя озабоченным извращенцем.
Один из парней шутливо обнял приятеля за плечи. Тот слегка покраснел, но не отодвинулся, а лишь слегка приподнял голову. На секунду их губы оказались на расстоянии поцелуя — и тут, кажется, засмущались оба. Отвели глаза и снова стали болтать о чем-то, но первый так и не убрал руку. Я мысленно пожелал ему удачи и подумал, что еще совсем недавно и не заметил бы этого маленького происшествия.
Смотреть на эту парочку было приятно, но у меня были заботы посерьезнее, чем смущать двух влюбленных. Я пытался понять, что же на самом деле произошло с парнем, который столько времени был одержим мною, а потом вдруг подозрительно легко выставил из своей жизни.
Этому было только одно разумное объяснение, и я должен был давно его отыскать, вместо того, чтобы жалеть себя и обвинять Эдика в цинизме и равнодушии.
Поначалу он действительно верил в то, что мы будем вместе, и это помогло ему перенести мучительное и, как оказалось, бесполезное при его болезни лечение, которое дало результат по неизвестным науке причинам.
Выполнив свою часть нашего договора, он отпустил меня, потому что не хотел, чтобы я остался с ним из жалости или чувства долга.
Он сделал все, чтобы я мог уйти со спокойной душой, поэтому морочил мне голову благоразумными рассуждениями и ни слова не возразил против моего увольнения.
Это может означать только одно — он все еще любит меня.
Придя домой, я вытряхнул учебники из сумки и начал машинально расставлять их на полке, ровно, корешок к корешку. Если бы так же легко было навести порядок в моих мыслях!
Возможно, в глубине души он все-таки надеялся, что я не откажусь от своих обещаний и останусь, потому что хочу быть с ним. Но я струсил и предпочел поверить его словам, а не тому, что на самом деле чувствовал.
Теперь Эдик имел полное право презирать меня. Ему, наверное, стыдно, что он был столько времени влюблен в такое ничтожество. С другой стороны, он тоже виноват — почему не поговорил со мной откровенно? Весь в отца: думает, что может решать за всех, что для них лучше.
— Решил в очередной раз поиграть в мученика? Чертов эгоист, а меня ты спросил?
Я поймал себя на том, что говорю вслух, а, плевать, кого мне стесняться в совершенно пустой квартире. Никто не удивится, не спросит, не спятил ли я — некому.
— Отпустил меня, да? А то, что от этой свободы мне на стену лезть хочется, это как? Я, между прочим, скучаю по тебе…
Глупо вот так стоять посреди комнаты и орать в пустоту. Надо все ему высказать. Я взял телефон и решительно набрал намертво застрявший в памяти номер.
— Федор, это Андрей. Передай трубку Эдику, пожалуйста.
— Подожди минутку.
Я растерялся от неожиданности, потому что ожидал долгого спора. Впрочем, рано обрадовался — вместо Эдика я услышал голос Евгения Петровича.
— Андрей? В чем дело? Я думал, мы поняли друг друга.
— Я хочу с ним поговорить.
— Нет, Андрей, эти три недели дались нелегко и ему, и нам. Я не хочу, чтобы после твоего звонка все началось снова.
— Если вы не дадите мне с ним поговорить, я приеду и разнесу к чертям ваши гребаные ворота, — решительно сказал я.
— Какого хрена, пап! Дай мне трубку… Андрей, ты в порядке? Что-то случилось?
Случилось? Ты случился, чертов самоуверенный идиот, извращенец, чума на мою голову! Сейчас я тебе все выскажу, что накипело…
Но сказал я совсем не то, что собирался:
— Ты мне нужен.
— Где ты? Я приеду…
— Ну все, Эдик, хватит, дай сюда трубку. Андрей, если ты понимаешь, что делаешь, то, пожалуй, тебе действительно стоит приехать. Я даже не стану запирать двери и вызывать охрану. Но за последствия ты ответишь без всякого снисхождения с моей стороны. Надеюсь, ты еще помнишь, что благополучие Эдика для меня на первом месте.
Конечно, помню. Наверное, это единственное, что у нас общего с моим бывшим боссом.
В дом я вошел через черный ход — вот что значит сила привычки. Дверь распахнулась раньше, чем я нажал на кнопку звонка — если бы у Федора было чуть менее невозмутимое выражение лица, я бы подумал, что он специально следил из окна, чтобы не пропустить мое появление. Как оказалось, ждал меня не только он.
Эдик сидел на ступеньках той самой лестницы, с помощью которой когда-то чуть не свел счеты с жизнью. Он был в знакомых мне до последней заклепки стареньких джинсах и с очками на носу. Рядом стояла коляска, родная сестрица безвременно погибшей, и у меня что-то нехорошо сжалось внутри — это могло означать, что ему стало хуже.
Увидев меня, Эдик медленно встал, держась за перила. Я двинулся было к нему — и тут же остановился, забыв о том, что собирался сказать и сделать.
Убрав руку с перил, он замер, словно прислушиваясь к себе, а потом сделал шаг. Маленький и неуверенный. Ко мне.
Я поспешил подстраховать его, и вовремя: его слегка качнуло в сторону, но я уже крепко удерживал его, обняв и прижав к себе.
— Ты видел? У меня получилось!
— Я же говорил, что так и будет, — сказал я, с трудом проглотив комок в горле. — Скоро ты у меня бегать начнешь. На длинные дистанции.
— Обязательно, — пообещал Эдик, привычно пристраивая голову мне на плечо.
— Ты похудел, — сказал я, осторожно проводя ладонями по его вздрагивающей спине. — Не кормят они тебя, что ли?
За спиной я услышал возмущенный возглас Федора, который, конечно же, и не подумал оставить нас наедине.
— А как насчет прогулок? Можешь не отвечать, сам вижу — бледный и синяки под глазами. Опять целыми днями сидишь в комнате?
Полуобернувшись к Федору, я констатировал:
— Стоило мне ненадолго отлучиться из дома, и сразу начался бардак.
Я торжествовал — впервые за все время нашего знакомства Федор не сразу нашел что ответить. Впрочем, мой триумф оказался недолгим.
— И не говори, Андрюша, — с ехидными нотками в голосе ответил Федор, — совсем Эдуард Евгеньевич без тебя от рук отбился. Ну, раз ты вернулся, теперь беспокоиться не о чем. Пойду, распоряжусь насчет обеда.
И он неторопливо отправился в сторону кухни, старательно делая вид, что очередная победа надо мной не доставила ему ну ровным счетом никакого удовольствия.
— А у нас тут все по-прежнему, — сказал я Эдику, поймав себя на том, что глупо улыбаюсь, — как будто и не уезжал никуда. Да не вцепляйся в меня так — я никуда не денусь.
— Кажется, я сейчас упаду в обморок.
— Только попробуй, — строго сказал я, стягивая с его носа очки. — Я уже здесь не работаю, так что не стану таскать тебя на руках.
Почувствовав, что наши нежные поцелуи приобретают все более порнографический характер, я не без труда оторвался от него и спросил:
— Как ты себя чувствуешь? Не тяжело стоять? Может, тебе немного отдохнуть, прилечь?
Я бы с удовольствием уложил его в постель на пару дней. И сам бы пристроился рядом — разумеется, только на всякий случай, чтобы понаблюдать за его состоянием.
Эдик встряхнул головой, как будто пытаясь вернуть себе ясность мысли.
— Подожди, ты сказал, я тебе нужен, — он озабоченно нахмурился. — Что случилось, у тебя неприятности?
— Еще какие, — пожаловался я. — Похоже, что без тебя мне еще хуже, чем с тобой.
— Звучит неплохо. Почти как признание в любви.
— Поедем со мной. Квартиранты наконец-то съехали, я найду работу… а через год уже буду дипломированным врачом. Мы справимся.
— Может, сначала дашь ему окончательно встать на ноги? И сам спокойно доучишься? — поинтересовался Евгений Петрович, спускаясь вниз по лестнице.
Удивительно, что в таком огромном доме, где обитают всего несколько человек, совершенно невозможно остаться наедине!
Услышав голос отца, Эдик не отодвинулся от меня ни на миллиметр, и это придало мне уверенности.
— У меня есть более конструктивная идея, чем рай в шалаше, который ты предлагаешь моему сыну, — продолжил мой бывший босс. — Как ты смотришь на то, чтобы вернуться к своим прежним обязанностям? Правда, Эдику уже намного лучше, так что зарплату я тебе платить не стану. Будешь работать за стол и крышу над головой. Ну и бензин для твоего ржавого корыта, чтобы ты мог ездить в город на лекции.
— Если это твой способ сказать «Добро пожаловать в семью», папа, то у тебя почти получилось, — заметил Эдик.
— К счастью, Андрей вполне прагматичный юноша, и не ждет от меня сентиментальных излияний. Достаточно того, что охрана не прострелила ему покрышки, когда он въехал на частную территорию без приглашения.
— Отлично, — Эдик нетерпеливо потянул меня за руку. — Знаешь, пап, нам надо все это обсудить… и вообще…
— Обсудить… да, надо, обязательно,
вотпрямосейчас
, — подтвердил я.
— Я почему-то так и подумал, — с совершенно серьезным выражением лица сказал Евгений Петрович, которого, надеюсь, мне не придется называть папой. — Тогда отложим наш разговор до вечера, мне уже пора на работу. Думаю, к моему возвращению вы уже закончите, хм… обсуждение.
Едва закрыв за собой дверь в комнату, мы снова начали целоваться, торопливо и бестолково, сталкиваясь носами и задыхаясь от нетерпения. Одновременно я пытался стянуть с волос Эдика резинку — почему-то это казалось мне куда более важным, чем снять с него штаны. Впрочем, это я тоже сделал — сразу после того, как справился с упрямой махрушкой, чуть не вывихнув при этом пальцы.
Уронив Эдика на кровать, я на всякий случай предупредил:
— Только не ори, ладно? А то Федор подумает, что я тебя убиваю, и явится спасать.
— Здесь хорошая звукоизоляция, — успокоил меня Эдик, нетерпеливо ерзая по простыне.
— С кем-то уже проверил? — грозно спросил я.
— Сам справился. На пробу громко выл на луну от тоски. Ни хрена не помогло, кстати.
— А у тебя загар почти сошел, — пробормотал я ему куда-то в пупок и, спустившись ниже, наконец-то сделал то, на что раньше никак не мог решиться.
Эдик не раз уверял меня, что минет делать приятно. Но тогда я толком не разобрался в своих ощущениях — куда интереснее было наблюдать за его реакцией. Он стонал, кусал губы и едва сдерживался, заставляя себя лежать неподвижно. Я понимал, что ему хочется и быстрее, и глубже, и всего сразу — но он терпит, чтобы я чувствовал себя уверенно и делал лишь то, на что готов сам. Если в такой момент парень способен думать не только о себе — это почти что признание в любви.
Так что я старался как мог, хотя довести дело до конца таким способом не рискнул — когда партнер давится и отплевывается, это портит все удовольствие. Я и так сделал чертовски много для парня, еще недавно считавшего себя убежденным натуралом.
Под матрасом у него оказалась припрятана пачка презервативов со знакомой пестрой картинкой на упаковке — мой сентиментальный мальчик привез с курорта сувенир… или все-таки надеялся, что я вернусь? Спрашивать я не стал — честно говоря, разговаривать мне совсем не хотелось. Хотелось лапать его, тискать, целовать. И как следует оттрахать — за все те дни, которые мы потеряли по собственной глупости. Только очень осторожно — все-таки мы давно не были вместе.
— Что ты со мной так нежничаешь? — возмутился Эдик, когда я, протиснувшись на пару сантиметров вглубь, замер и нервно поинтересовался, все ли с ним в порядке.
— Сразу видно, без меня по девкам таскался! — проницательно заметил он и по своей милой привычке вцепился ногтями в мою беззащитную задницу.
От неожиданности я дернулся вперед и одним движением вошел на всю длину.
— Да, это мой парень, — довольно простонал Эдик, — совсем другое дело. Давай, трахни меня как следует. Я охуеть как по тебе соскучился.
***
К возвращению Евгения Петровича мы почти успели. Так, слегка подзадержались, минут на пятнадцать. И вовсе незачем ему было так на нас смотреть, брал бы пример с Федора — у него был такой вид, будто я старинный друг семьи, который заехал с визитом на чашку чая.
«И вовсе мы не выглядим так, как будто весь день не вылезали из постели, — мысленно продолжал я свой воображаемый диалог с отцом моегосчастливого, хотя и слегка затраханного бойфренда. — Всего-то полдня, маловато конечно, но ничего — у нас все выходные впереди. Надо только за вещами в город смотаться».
Вот так неожиданно я вернулся в Дом, хотя и немного в другом качестве, но в целом моя жизнь не слишком изменилась. Мы с Федором по-прежнему отпускаем ехидные замечания в адрес друг друга. Семён встретил мою железную лошадку как старую подружку и на радостях поменял в ней бензонасос и масляные фильтры. Хмурая Катерина все так же подкладывает мне добавку, едва я опустошаю тарелку. Что касается моего бывшего босса — не знаю, кем он теперь мне приходится — он так и не оставил привычки отдавать мне распоряжения. Но я понемногу учусь давать ему отпор. Правда, из-за каких-нибудь пустяков мы никогда не спорим, чтобы не огорчать Эдика.
К счастью, Евгений Петрович по-прежнему проводит много времени на работе, а с недавних пор стал отлучаться из дому по вечерам, и в такие дни он особенно тщательно одет и причесан. Это очень подозрительно, особенно учитывая его обещание кое с кем нас познакомить в сочетании с некоей гримасой, которая по его меркам может считаться улыбкой.
Сначала я занял свою прежнюю комнату и прокрадывался к Эдику в ночи, как влюбленный рыцарь к прекрасной даме. Куда менее романтично было просыпаться рано утром и полусонным возвращаться в свою холодную постель, чтобы нас не застукал кто-нибудь из прислуги.
Несколько дней понаблюдав за моими мучениями, Эдик решил проблему в своем любимом стиле — быстро и ни с кем не советуясь. Мой каминг-аут он провернул за одно утро, пока я был на занятиях: попросил Федора заказать в магазине двуспальную кровать, а горничных — с завтрашнего дня приносить в его комнату завтрак на двоих. После этого прятаться стало не от кого.
Я принял это почти спокойно — поорал на него полчасика, а напоследок пообещал хорошенько отлупить по заднице, если он не прекратит принимать важные решения за нас двоих. Правда, Эдик ничуть не испугался моей угрозы, а наоборот, как-то подозрительно заинтересовался, и мне пришлось по-быстрому его отвлечь, предложив испытать новую кровать в деле. Думаю, для экстремальных развлечений в стиле СМ он еще недостаточно окреп.
Пока будем придерживаться традиционного секса — я еще летом заметил, что Эдику это идет только на пользу. Об этом я, конечно, не стану упоминать в своей дипломной работе по реабилитационной медицине, боюсь, мой научный руководитель не одобрит такой нетрадиционный метод лечения.
Теперь у меня нет сомнений, что мрачные прогнозы врачей не оправдались — Эдик в очередной раз натянул нос официальной медицине, и выздоровление будет окончательным, это только вопрос времени.
В универе я всем говорю, что живу со своим любимым человеком. На вопрос: чем занимается, отвечаю, что учится на первом курсе. Нет, пожениться не собираемся, но отношения серьезные. Главное, следить за своей речью и не употреблять личных местоимений, тогда и врать не придется. А если правда все-таки выплывет наружу — ну что же, так тому и быть, переживу.
Теперь я твердо придерживаюсь правила — никому не позволять вмешиваться в мою жизнь. Например, сразу сказал Евгению Петровичу, что он может не тратить свое драгоценное время, планируя мою дальнейшую карьеру по своему вкусу. Я уже нашел себе подходящую работу: в центре реабилитации для инвалидов, куда мы ездили с Эдиком, собираются открыть манеж. Верховая езда полезна при многих заболеваниях, поэтому там пригодится и мой врачебный диплом, и опыт спортсмена и тренера. Против ожидания, Евгений Петрович не стал со мной спорить, похоже, не только я извлек полезный урок из нашей с Эдиком истории.
Эдик собирается работать вместе со мной, в качестве волонтера, в свободное от учебы время. Возможно, в этом решении, кроме желания помочь людям, есть и капелька банальной ревности, но это не так уж важно. Главное, что он хочет вместе со мной делать что-то для других, быть частью моей жизни за стенами нашего дома. А когда двое начинают вместе строить планы на будущее — это значит, есть шанс, что у них все всерьез и надолго.
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ
Как и у любого человека, у лошади тоже бывают дни, когда не хочется работать. И если всадник не будет настойчив и не сумеет настоять на своем, тренировка пойдет насмарку.
У Маришки слишком мягкий характер, а Вертикаль не в настроении, поэтому они уже в третий раз заходили на прыжок, но перед барьером лошадь сбавляла скорость и уходила в сторону, не слушая команд.
Я сидел на скамье возле края манежа и терпеливо ждал, пока мои девочки придут к согласию. У Маришки было такое лицо, будто она вот-вот расплачется, но вмешиваться в отношения лошади и ее всадника — последнее дело. Они должны сами найти общий язык, иначе никакие тренировки не помогут достичь результата.
Новички под строгим контролем своего тренера, Александры, чинно трусили по кругу, отрабатывая смену направления через центр манежа и по диагонали.
Я помахал Маришке рукой — заканчивай, мол, но она упрямо помотала головой и снова выехала на стартовую позицию.
— Долго тебе еще? — Эдик подошел со стороны конюшен, а не от главного входа, значит, уже успел поздороваться с нашими маленькими пациентами, которые недавно закончили занятие.
Профессиональным взглядом я заметил, что Эдик сильнее обычного опирается на трость, поэтому похлопал ладонью по скамейке, приглашая его присесть рядом. На самом деле, я мог уйти — Маришка добросовестно отшагает упрямую Вертикаль, расседлает и вычистит, она тренируется не первый год. И дежурство сегодня не мое, а Александры, которая терпеливо учит новичков входить в поворот с нужной ноги, словно они не обычные прокатчики, а будущие чемпионы по выездке. Но я немного сжульничал, чтобы дать Эдику повод передохнуть. Он не любит признаваться в том, что ему трудно или он чего-то не может. Для него это до сих пор больная тема.
Маришка с решительным видом подняла Вертикаль в галоп, и я почти поверил, что у них получится, но перед самым барьером лошадь снова вильнула в сторону.
Эдик отчетливо хмыкнул — к верховой езде он всегда относился весьма скептически.
— Андрей, может, все-таки дашь ей другую лошадь, — спросила, подойдя к нам, Александра, которой тоже надоело наблюдать за Маришкиными мучениями. — Привет, Эдик.
— Ничего, пусть притираются, — ответил я. — Как тебе новая группа?
— Как обычно. Половина отвалится через неделю-другую, с остальными буду работать. Кстати, приглядись к парню, который едет направляющим, толковый и умеет больше других. Может, к себе возьмешь? Раз уж Эдика уговорить никак не можешь, — шутливо добавила она.
— Без обид, но это не для меня, — ответил Эдик. — Средство передвижения должно слушаться, а не рассуждать. Кнопку нажал — поехала быстрее или медленнее. Такого вот мне не надо. — Он указал на Маришку, которая уныло вышагивала Вертикаль в поводу по краю манежа.
— Зато я никогда не слышал о том, чтобы кто-то по пьяни въехал на лошади в стену, — не сдержался я.
— Лошадь не средство передвижения, это еще и личность, — сказала Александра. — И друг.
— А в спорте еще и часть команды, — добавил я.
— Ну уж нет, я предпочту автомобиль. Сложностей в отношениях мне и с людьми хватает.
Этот разговор у нас был уже не в первый раз, и мне так и не удалось уговорить Эдика даже попробовать. Это особенно забавно, учитывая, что его отец — наш главный спонсор, фактически владелец. Но об этом никто не знает, как и о природе наших с Эдиком отношений и о том, как связано нынешнее финансовое благополучие Центра с моим появлением здесь.
Все думают, что меня взяли в штат потому, что появились дополнительные средства, а не наоборот. Я по этому поводу не загоняюсь. Главное, что я делаю хорошее дело, и Евгений Петрович тоже, хоть и ни за что в этом не признается. Как обычно, нашел отговорку — мол, не хочет, чтобы его сын тусовался в сарае, где дует изо всех щелей.
Сам он здесь ни разу не бывал — у него щека начинает дергаться, даже когда он видит весьма оптимистичные фотки маленьких пациентов на сайте нашего Центра.
Зато теперь у нас есть крытый манеж, еще одна конюшня и теплые раздевалки. Дело того стоит.
Несмотря на не слишком удачную тренировку, я чувствовал себя абсолютно счастливым. Я занимаюсь любимым делом, у меня многое получается, есть перспективные ученики и толковые коллеги. Рядом со мной мой самый близкий человек, с которым мы через многое прошли и многого добились вместе.
У нас по-прежнему классный секс, а еще мы лучшие друзья и союзники в борьбе против всех неприятных сюрпризов, которые подкидывает нам жизнь.
Если бы в этот момент кто-то мне сказал, что это последний мой спокойный день перед тем, как нас накроет очередной пиздец, я бы засмеялся и не поверил, но так и вышло.
Погода была отвратительная, и манеж под ногами за считанные часы превратился в скользкое и вязкое болото. А я как назло вытащил на жеребьевке предпоследний стартовый номер.
Мы прошли почти всю трассу, осталась финишная прямая с последним барьером — средней сложности. Может быть, я слишком расслабился, или просто не повезло. Уже в самом начале прыжка я чувствовал - что-то пошло не так. Когда занимаешься конкуром не один год, то еще по заходу на прыжок понимаешь такие вещи. Но мы с Атласом всегда были отличной командой, и нам почти удалось — он коснулся жерди копытом, но не сбил. А потом оступился и рухнул на землю, едва не придавив меня собой. От удара я на некоторое время разучился дышать. Не понимал, почему мне не больно — и из-за этого по-настоящему испугался. А потом боль вернулась — никогда в жизни я ей так не радовался…
Я осторожно пошевелил пальцами ног, потом поднял руку. Все вроде работает. Ребра только побаливают — меня прижало, когда сработала подушка безопасности.
Так что? Некоторое время я глубоко дышал, закрыв глаза, потом медленно их открыл. Ну конечно.
Падение с лошади давно в прошлом. Я уже давно не занимаюсь спортом, только тренирую. Я был в машине.
Эдик. Со мной был Эдик. Мы ехали с моей работы, болтали о том, чем займёмся вечером, Эдик подкалывал меня по поводу Александры, которая якобы тайно по мне вздыхает. И вдруг что-то ударило в борт, нас швырнуло в сторону, кажется, несколько раз перевернуло…
Я попытался сесть, но вынужден был снова откинуться на подушку, пережидая приступ тошноты. Сделал вторую попытку, — и меня тут же вернули в исходное положение, мягко надавив на плечо.
— Лежите спокойно, — услышал я строгий женский голос. — Вы в больнице. Попали в аварию. У вас небольшое сотрясение и ушибы. Ничего серьезного, но вам нужно отдыхать. Обещайте, что не будете пытаться вставать с кровати, пока врач не даст разрешение.
— Пообещаю, — прохрипел я, — если вы мне расскажете, что случилось с моим пассажиром. Он жив?
— Не волнуйтесь, с ним все в порядке. Уже перевели из реанимации в обычную палату. Но нужен покой. Как и вам. Вот, выпейте воды. — Она поднесла к губам стакан и терпеливо держала его, пока я осторожно пил через край. — А теперь отдыхайте.
Я подождал, пока она закроет за собой дверь и затихнут шаги в коридоре. А потом ухватился за край кровати и сел, спустив ноги. Голова слегка закружилась, но я благоразумно подождал, пока перед глазами не перестанут мелькать цветные круги, стараясь дышать глубоко и ровно, отгоняя дурноту.
Как же, стану я разлеживаться! Эдик наверняка переживает обо мне не меньше, чем я о нем, так что нам стоит увидеться как можно скорей. Если с ним действительно все в порядке, нужно забрать его отсюда, и мы будем спокойно выздоравливать дома, вместе.
Сначала я несколько раз прошелся взад-вперед по палате — не хотелось бы грохнуться в обморок посреди коридора, когда буду искать Эдика. Постепенно из рук и ног ушло странное оцепенение, и я, вдохновленный успехом, подошел к раковине в углу и посмотрел в висящее над ней зеркало. Синяк на скуле, несколько царапин на подбородке и шее — ничего страшного. Главное, чтобы с Эдиком действительно было все в порядке — тут верить на слово я никому не собирался, тем более медикам. Они что угодно скажут, если будут считать, что это на пользу больному — уж это мне хорошо известно, я и сам без пяти минут дипломированный врач.
Светлый коридор с глушащим шаги покрытием на полу, выкрашенный светло-бежевой краской, в котором не пахло ни едой, ни лекарствами, ни чем-то похуже, подтвердил мое предположение, что мы не в обычной больнице, а в частной клинике.
Евгений Петрович наверняка уже в курсе случившегося. Он позаботился об Эдике, ну и мне перепало, как всегда. Хотя с такими ерундовыми травмами я мог бы и в дежурной больничке подлечиться. Но одноместная палата и внимательный персонал — это не так уж плохо.
Я пошел по коридору, осторожно приоткрывая двери. Две палаты были пусты, в следующей спал под мерное попискивание монитора здоровенный мужик в полосатой пижаме.
Оставалась последняя дверь, после чего мне придется вернуться назад и пойти по коридору в противоположном направлении. Жаль, потому что я уже здорово устал, и голова кружилась все сильнее.
К счастью, в последней палате мне повезло. Эдик полулежал на кровати, подсунув под спину подушку. Выглядел он бледным, на скуле красовались несколько ссадин, но, судя по всему,серьезно он не пострадал.
— Привет, — сказал Эдик. — Выглядишь паршиво.
— Ты тоже. Но главное — жив.
— Ну, если так посмотреть, — сказал он. — Кстати, меня зовут Эдуард, можно просто Эдик.
— Очень приятно, Андрей, — сказал я. — На самом деле, это не смешно.
— Конечно, не смешно, имя как имя, — вдруг обиделся он.
— Я не об этом. — Присев на край его кровати, я положил руку поверх его ладони. — Но это даже хорошо, что ты шутишь, значит, идешь на поправку. Я ужасно испугался.
— Эй, ты чего, — спросил Эдик, осторожно убирая руку.
— Что, больно? — встревожился я. — Ну извини.
— Да ничего… — Он смотрел на меня задумчиво и настороженно, словно не решаясь что-то сказать или спросить. — Слушай, — в конце концов сказал он. — Андрей, да?.. Можешь вон ту кнопку нажать, над кроватью?
— Тебе нехорошо? Да, сейчас, погоди. — Я торопливо вдавил кнопку в стену, на всякий случай повторив это действие несколько раз.
Уже знакомая мне медсестра возникла на пороге палаты почти сразу же. Я хотел было объяснить, что Эдик плохо себя чувствует, но он меня опередил:
— Вы не могли бы его отсюда убрать, он странный какой-то. Наверное, головой сильно ударился. Что у вас за больница, психи запросто по палатам бродят!
— Я же сказала, что вам нужно лежать, хотите в реанимацию угодить? — строго спросила медсестра, беря меня за локоть и уводя за собой.
Я так растерялся, что послушно пошел за ней, все меньше понимая, что происходит. Что это было, глупая шутка? Не похоже на Эдика. Он как будто совсем не переживал за меня и не думал, что я стану беспокоиться.
Дойдя до палаты, я улегся на кровать под строгим взглядом медсестры, которая еще раз повторила приказ лежать спокойно и ждать врача.
Я согласился на все и даже извинился за свое непослушание, но мысли были заняты совсем другим. Прогулка явно пошла мне на пользу, изгнав из головы муть и туман, и хотя я основательно устал, но мыслить стал яснее, чем при пробуждении. Итак, я дождусь врача. Потребую, чтобы меня выписали, а потом попытаюсь выяснить, что происходит с Эдиком.
Я с надеждой повернул голову на звук открывающейся двери, но это был не долгожданный врач. На пороге стоял Евгений Петрович, в белом халате прямо поверх делового костюма, в котором он обычно ездит в офис.
— Почему ты к нему пошел, если должен был лежать в постели? Хотя зачем я спрашиваю. — Он тяжело вздохнул и вдруг подошел и присел на край моей кровати. Таким усталым и уязвимым я его видел нечасто, и это всегда было связано с Эдиком. Никакие проблемы с бизнесом, происки конкурентов или экономические кризисы не заставляли его терять самообладание ни на минуту.
— Ну хорошо, хоть вы меня помните, — бодро сказал я. — А то я уже устал гадать, попал ли я в параллельную вселенную или просто крышей поехал.
— Вы с Эдиком попали в аварию. Сразу скажу, виноват был не ты, водитель на перекрестке не справился с управлением. Травмы вы получили незначительные. Но у Эдика есть проблемы с памятью. Когда он очнулся, то устроил настоящую истерику, требовал сказать, что со мной. Врачи не могли понять, почему он говорит о своем отце и о том, что сам был за рулем.
— Он совсем ничего не помнит? — уточнил я.
— Ничего из последних двух лет. Он думает, что находится в больнице после той аварии, в которую мы с ним тогда попали. Не помнит свою инвалидность, лечение и прочее.
Прочее — это про меня. Ну, могло быть и хуже. Евгений Петрович мог просто забыть меня в этой больничке, а после выздоровления запретить и близко подходить к Эдику.
— Врачи говорят, это вполне объяснимо — психика вытесняет неприятные воспоминания, а эти два года были кошмаром. Без обид.
— Какие уж тут обиды. Вещи мне можно собрать? Или вы мне их с шофером пришлете?
Я был готов к тому, что получу выговор за свой грубый тон, но Евгений Петрович вдруг усмехнулся:
— Что, неужели вот так сразу готов сдаться?
— Вообще-то нет, но на вашу помощь не рассчитывал, — честно сказал я.
— Вот и зря. Что бы ты обо мне ни думал, я на твоей стороне. Вы с Эдиком отлично ладили, так что уж лучше знакомое зло, второй раз мне с зятем может так не повезти. И еще…
— Да? — спросил я, уже зная ответ, но мне хотелось, чтобы суровый родитель моего парня сказал это сам, по собственной воле.
— Если он все вспомнит, то никогда мне не простит, что я тебя выставил за дверь, — нехотя сказал он. — Так что, ты согласен остаться?
Надо же, какой прогресс в отношениях — Евгений Петрович не раздает приказы, а просит.
— Я останусь, но при одном условии. Не говорите ему, что у нас были отношения. Пусть вспомнит сам. Представьте, что вы приходите в себя и чужой человек предъявляет на вас какие-то права. Эдику и так нелегко будет вернуться к обычной жизни, зачем дополнительный стресс.
Перед моими глазами все еще стояло испуганное лицо Эдика, когда меня выводили из его палаты. Можно его понять — приходит незнакомый мужик с побитой рожей, за руки хватает…
— И что ты предлагаешь, познакомиться с ним заново? Тебе не кажется, что это уже каким-то водевилем попахивает?
— Я могу остаться в вашем доме в том же качестве — медбрата и компаньона Эдика. Никого не удивит мое присутствие — нужно будет за ним наблюдать, дозировать нагрузки, заниматься терапией, потому что новая травма может повлиять на прогресс прежнего лечения.
— Я уже обсуждал это с врачами. Обследования не показали каких-то серьезных повреждений, но в таких случаях никогда не знаешь, чего ожидать. Могу ли я вообще верить каким-то врачебным прогнозам, если никто мне так и не смог объяснить, почему он встал на ноги, как именно его тогда вылечили! Так что да, ты прав, твое присутствие будет вполне обоснованным и даже желательным. Но ты должен понимать, не исключено, что он тебя так и не вспомнит.
— Может быть. Но я в любом случае его не брошу.
Я знаю Эдика, он боец, и рано или поздно со всем этим справится. И в тот момент я должен быть рядом. Чтобы он даже на одну минуту не подумал, что я мог его оставить одного.
Я пробыл в больнице еще три дня, хотя и не видел в этом особой необходимости. Настоял Евгений Петрович, объяснив, что не может доверить мне присмотр за своим сыном, не будучи уверенным, что я сам абсолютно здоров.
Меня привезли в особняк за день до возвращения Эдика, чтобы я собрал свои вещи и перенес обратно в мою бывшую комнату.
Это заняло довольно много времени, потому что мы с Эдиком никогда не делили территорию на его и мою.
В шкафу на вешалках и полках наши вещи лежат вперемешку, в стопке дисков возле музыкального центра большая часть нравится нам обоим, мы часто читаем одну и ту же книгу, смешно переругиваясь из-за кочующей со страницы на страницу закладки.
Эдик обожает мои футболки, которые ему великоваты, и постоянно таскает их у меня, чтобы носить дома. У нас одни наушники на двоих и парные кружки с персонажами из любимого комикса. Удивительно, что меньше чем за год мы обросли таким количеством общих привычек и интересов. Только две сферы не соприкасались — он был равнодушен к лошадям, а я к компьютерным играм-бродилкам, в которых Эдик мог зависать часами.
Мы спим под одним одеялом, потому что Эдик постоянно мерзнет, а иногда видит дурные сны, стоит ему переутомиться или понервничать. Их легко отогнать, просто погладив его по спине и уложив поудобнее.
Я не представлял, как все это можно поделить пополам — не сами вещи, а все, что с ними связано. Мы с Эдиком как два дерева, которые посадили слишком близко, и они переплелись не только ветками, но и корнями, и я не понимал, как можно вот так запросто одного из нас вырвать с корнем и пересадить на новое место.
***
На больничное крыльцо Эдик вышел самостоятельно, неловко опираясь на трость — он наотрез отказался сесть в коляску даже для того, чтобы его довезли до машины.
Я открыл дверь и помог ему устроиться на заднем сиденье, потом обошел машину и сел рядом. Евгений Петрович прислал за нами один из своих автомобилей с личным шофером, но сам не приехал. Умный ход — пусть Эдик заново привыкает к моему присутствию рядом с ним и знает, что его отец мне полностью доверяет.
— Ты не сердишься, что я тебя психом обозвал? — спросил Эдик. — Я по ходу сам… того. Тебе, наверное, рассказали.
Я молча кивнул. Он отвернулся к окну и надолго замолчал.
— Куда мы едем? — спросил он через некоторое время.
— Домой, конечно, куда же еще? — удивился я. — Разве Евгений Петрович тебе не сказал?
— Я даже не спросил, где мы теперь живем. Все там же?.. Вот и хорошо, хватит с меня перемен. — И он снова уставился в окно.
Немного оживился Эдик, только когда мы подъехали к дому. Даже то, что мне пришлось помочь ему выйти из машины, не испортило его настроения. Но он тут же снова нахмурился, увидев широкий пандус сбоку от лестницы. А войдя в вестибюль, удивленно покрутил головой:
— Здесь все выглядит по-другому.
— Некоторое время после аварии ты не мог ходить, твой отец позаботился, чтобы тебе было удобно, — объяснил я.
— Да, он мне рассказывал. Неудивительно, что я не могу это вспомнить, не очень-то и хотелось. Поможешь мне подняться по лестнице? — Я протянул ему руку, но Эдик помотал головой: — Просто иди сзади и подстрахуй меня, чтобы я не наебнулся.
Он начал подниматься по лестнице, держась за перила и опираясь на трость другой рукой, сначала неловко, но, пройдя несколько ступенек, приспособился и дело пошло на лад. Тело помнит простые движения лучше, чем разум. Нельзя разучиться плавать или ездить на велосипеде. С чувствами в этом смысле сложнее…
Закончив подъем, Эдик остановился, переводя дыхание, а потом уверенно направился по коридору к своей комнате. Неудивительно, учитывая, что он в этом доме прожил всю жизнь.
После моей вчерашней ревизии в комнате прибрали, вытерли пыль и как следует проветрили, и она уже не выглядела заброшенной и нежилой. Нужно будет поблагодарить Федора за внимание к деталям, ему будет приятно, хотя он и не подаст виду.
— Ну что, все в порядке? — спросил я у Эдика.
— Кровать другая. — Он присел на край, пощупал матрас. — А остальное вроде не изменилось… Врач сказал — не спешить и не пытаться вспомнить все сразу. Постепенно придет само. Или нет. Так и буду жить с дырой в памяти размером почти в два года. Вот же пиздец.
— Ты, наверное, устал, не хочешь прилечь, отдохнуть с дороги?
— Не, меня это еще в больничке достало, належался до полного охуения, — сказал Эдик, откинулся назад и лег на кровать, раскинув руки. — Знаешь, что я заметил? Ты каждый раз дергаешься, стоит мне выругаться. Как будто я скребу гвоздем по стеклу. Ты действительно такой занудный?
— Просто непривычно. Раньше ты не ругался, кроме совсем уж экстренных случаев.
— А еще раньше ругался, и не вижу причин фильтровать базар. Считай, я деградировал до уровня семнадцатилетки. И что ты будешь с этим делать? — Эдик посмотрел на меня с вызовом, а я едва не рассмеялся. Он меня не помнит, но это все еще тот самый Эдик, который любит провоцировать окружающих. И я прекрасно знал, как с этим справляться.
— Будешь вести себя как невоспитанный подросток, так же буду к тебе относиться. Тогда мне придется тебя наказать. Никаких развлечений, компьютерных игр допоздна и шоколадного печенья вечером в постели. Только учеба, здоровая пища и тренировки.
— Даже мой отец никогда… — с апломбом начал Эдик.
— Так я не он, — перебил я. — И у меня ну очень широкие полномочия. Хочешь проверить?
— Чуть позже, — холодно ответил Эдик. — Сейчас я слишком устал. Схожу, пожалуй, в душ.
— Ладно, — сказал я, подошел и задрал на нем футболку. Эдик машинально поднял руки и позволил ее снять, но когда я взялся за пояс его штанов, опомнился и возмутился:
— Эй, ты что делаешь?
— Да ладно, чего я там не видел? — ляпнул я.
И в ответ на вопросительный взгляд Эдика пояснил:
— Я ухаживал за тобой, пока ты был болен, и мы отлично ладили. Ты можешь не стесняться и просить моей помощи, если нужно.
— Теперь я уже почти здоров, со штанами как-нибудь справлюсь. Найди себе другое занятие.
— Могу набрать тебе ванну и помочь в нее забраться. Это я тоже делал и не один раз.
— Спасибо, обойдусь душем.
Отвоевав свое право не снимать при мне штаны, Эдик пошарил на полках и, взяв с собой сменную одежду, направился в ванную. А я в это время успел обшарить его голый торс профессиональным взглядом медика. Пара синяков в районе ребер, длинные царапины на правом предплечье — выглядят неопасно, скоро заживут. Слегка похудел — ну, с этим мы справимся без труда, перед стряпней Катерины Эдик никогда не мог устоять.
— Там есть табуретка, присядь, если устанешь, — посоветовал я, глядя ему вслед. — И не геройствуй. Зови, если что.
— Если тебе так спокойнее, могу не запираться на всякий случай.
На самом деле, задвижки на двери никогда и не было, но об этом я упоминать не стал. Пусть Эдик привыкает сотрудничать и идти на уступки.
Вскоре в ванной зашумела вода, а я, воспользовавшись случаем, еще раз прошелся по комнате и проверил, не осталось ли какого-нибудь компромата.
Как оказалось, не зря: я вовремя вспомнил о милой привычке Эдика засовывать под матрас презервативы, чтобы не вставать, если внезапно приспичит, а такое случалось у нас довольно часто. Кровать перестелили, но под матрас никто не заглянул. Засунув туда руку, я извлек сразу несколько штук, причем двух разных марок.
Запасливый хомяк мой Эдик. На всякий случай я запихнул их поглубже в задний карман джинсов. Такаянаходка вызвала бы у Эдика массу вопросов, на которые я не хочу отвечать. И на это у меня есть официальное разрешение врача — он очень кстати рекомендовал выждать и дать памяти восстановиться.
— Андрей, дашь полотенце? — крикнул Эдик из ванной. — Мне не дотянуться!
Все еще не до конца вынырнувший из воспоминаний, я вошел в ванную, снял полотенце с крючка и отодвинул дверцу душевой кабины. Набросил полотенце на Эдика, тот привычно ухватился руками за мои предплечья, и я помог ему перешагнуть бортик, прижав к себе. До автоматизма отработанное движение — я никогда не доверял скользким полам, да и Эдик чувствовал себя не очень уверенно, когда мог потерять равновесие. Сработала та самая память тела, причем синхронно у нас обоих.
Мы замерли, разделенные эфемерной преградой из одного слоя одежды. Мне не хотелось разрывать контакт, по которому я успел соскучиться за прошедшие несколько дней. Эдик всегда был очень тактильным и меня к этому приучил — мы то и дело дотрагивались друг до друга, просто так, без всякого повода. Я таким образом словно проверял, все ли с Эдиком в порядке, а он как будто лишний раз убеждался, что я рядом и помню, что он тоже здесь. Вроде бы пустяки, но я скучал по этим невинным прикосновениям едва ли не больше, чем по сексу. Хотя по сексу тоже скучал, что уж тут скрывать.
Не знаю, чувствовал ли Эдик то же самое, но его тело точно соскучилось по интиму, потому что откликнулось самым недвусмысленным образом.
Эдик покраснел и знакомо прикусил губу — обычно через несколько секунд после этого он накидывается на меня с поцелуями и начинает стаскивать одежду. Но на этот раз он отстранился и еще больше покраснел. Но я успел почувствовать даже через джинсы, как напрягся его член, так удачно прижатый к моему бедру.
— Спасибо, я сам, — сказал Эдик, выдергивая край полотенца у меня из рук и туго в него заворачиваясь. — Ты не мог бы выйти, пока я одеваюсь?
— Как скажешь, — ответил я, понимая, что мне не помешает побыть наедине с собой и немного остыть. И надеяться, что Эдик был слишком смущен своей реакцией на чужого ему парня, чтобы заметить, что я совсем не против нашего внезапного объятия.
Он вышел из ванной через пару минут, одетый в спортивные штаны и любимую футболку с растянутым воротом. Босиком.
Я открыл шкаф, не глядя взял с полки пару шерстяных носков и кинул на кровать.
— Спасибо, бабуля, — проворчал Эдик, тем не менее послушно натянув носки на наверняка уже озябшие ноги.
Посмотрел на меня искоса, вздохнул и начал:
— Только не подумай, что я какой-нибудь…
— Ну да, ну да, — серьезным тоном ответил я. — Конечно, ты не.
Эдик снова вздохнул.
— Ты и это обо мне знаешь?
— Ну да, однажды спалил тебя с гейским порножурналом, — сказал я чистую правду.
— А… отец? — неуверенно спросил Эдик. — Ты ему не сказал?
— Он уже и так знал. Не скажу, что он от этого в восторге, но, как видишь, из дома тебя не выгнал и наследства не лишил. Не знаю, сам он догадался или ты с ним поговорил, это случилось еще до моего появления.
— Надеюсь, что сам. Это значит, что я стал охуительно крут, раз не зассал и каминаутнулся перед ним, — сказал Эдик, беря с тумбочки свой ноутбук.
В нем я тоже основательно покопался, когда наводил в комнате порядок. Много времени не понадобилось — Эдик не был фанатом соцсетей и забросил свои странички еще во время болезни, когда постить ему было нечего, а смотреть на то, как развлекаются его приятели, пока он прикован к инвалидному креслу, удовольствия мало. За то время, пока мы были вместе, он запостил только рекламу нашего Центра и несколько фоток из парка с красивыми видами.
Никакого палева. Никаких совместных фоток. Нам казалось, что у нас впереди все время мира, и мы щедро тратили его друг на друга, без оглядки, без сожалений. И не особенно стремились останавливать мгновения и фиксировать их на память.
Поэтому не осталось почти никаких материальных свидетельств наших отношений. Только мои воспоминания, одни на двоих.
Воспользовавшись тем, что Эдик нашёл себе занятие, я решил сделать передышку, а заодно и проверить, все ли в порядке в моем новом жилище, от которого я успел отвыкнуть.
Раскладывать вещи по местам ужасно не хотелось, ведь это означало признать, что я обосновался здесь надолго, поэтому я даже сумку не разобрал, просто затолкал в шкаф. Заниматься этим мне по-прежнему не хотелось, и я достал только самое необходимое, снова захлопнул дверцу и завалился на кровать. Слишком мягкая и непривычно узкая.
«Но что тут поделать, придется заново привыкать», — подумал я, зарываясь носом в подушку.
Через некоторое время я почти задремал, но вдруг услышал негромкий стук в дверь и торопливо вскочил с кровати.
— Пришел узнать, всем ли вы довольны, — пояснил Федор, из деликатности не оглядываясь по сторонам. — А также упомянуть, что я уже в курсе новых обстоятельств. Если вам что-то будет нужно, для Эдуарда Евгеньевича или для себя лично, — только скажите.
— Я думал, вы не одобряете характер взаимоотношений, который сложился между мной и Эдуардом Евгеньевичем, — сказал я.
Почему-то с Федором я всегда попадал под его настрой и начинал разговаривать витиеватым слогом.
— На моей должности не подобает обсуждать или оценивать действия хозяев, это совершенно неуместно. Но преданность Семье я оценить могу.
На прощание он то ли кивнул, то ли коротко поклонился, слегка наклонив голову, и величественно удалился. Иногда мне на полном серьезе казалось, что это Федор позволяет всем нам жить в доме, пока мы выполняем предписанные нам роли, а не состоит тут на жаловании.
Вернувшись в комнату Эдика, я застал семейную сцену: он спорил с отцом. Ну прямо бальзам на душу — раз Евгений Петрович не опасается повышать голос, значит, осмотревший Эдика утром врач увидел положительную динамику в его состоянии.
— Я буду выглядеть как идиот, — настаивал Эдик.
— Это было твое решение, и теперь придется ему следовать.
— Я этого даже не помню! — возмутился Эдик.
— От этого решение не перестает быть твоим. Думай, как выкрутиться. Посоветуйся с Андреем, в конце концов, он тебе посоветует, как студент студенту. А мне пора. Увидимся. Буду поздно.
Кажется, Евгений Петрович намеревался обнять Эдика перед уходом, но, заметив мое присутствие, только потрепал по плечу.
— Он с кем-то встречается? — с подозрением спросил Эдик.
— Возможно. Почему бы тебе не спросить у него?
— И спрошу. Пусть снова на меня наорет, это даже приятно. Кое-что не меняется.
— Так из-за чего скандал?
— Не знаешь, с чего мне дома не сиделось, а приспичило мотаться каждый день на занятия? Такой отстой!
На самом деле, это была моя идея. Эдик наследник своего отца, рано или поздно ему придется заняться делами семьи. Поэтому не стоит замыкаться в узком круге людей, которые его окружают, нужно учиться общаться, заводить друзей, ладить с людьми и разбираться в них. Интуиция у Эдика отличная, но практика в таких делах не помешает.
Евгений Петрович поначалу был против — он еще та наседка, когда дело касается Эдика. Но я между делом, очень дипломатично, поделился с ним своими соображениями, и он с неохотой признал, что в этом есть рациональное зерно.
— Что тебя смущает? — спросил я. — Что тебе станут задавать вопросы по поводу твоего… состояния?
— Почему я хромаю, можно ли это вылечить и прочее? Думаю, эти вопросы мне успели задать еще в первые дни. В общей массе люди ужасно любопытные и бестактные существа. Меня не это беспокоит. Я просто не знаю, как со всем этим справлюсь. Я не помню ничего, что проходил в прошлом году. Не помню кабинетов, преподов, однокурсников. Быть хромым фриком — отстой, но терпимо, а вот хромым фриком, у которого плохо с головой — это уже перебор. Половина сокурсников будет тупо на меня пялиться, а вторая половина — пялиться, жалеть и пытаться помочь. Это будет ад.
— Не преувеличивай. Ты не так давно с ними учишься, никто не удивится, если ты будешь слегка путаться в именах и плохо ориентироваться. Помощь тебе действительно не помешает, но половина курса — это многовато, хватит и одного человека. Ты говорил, что в первые дни какой-то парень настойчиво предлагал тебе помощь. Кажется, Денис, точно. Староста группы. Самое время к нему обратиться. На такую должность соглашаются те, кто любит брать на себя ответственность за других. Ну и мелкие карьеристы. Такой человек может быть тебе полезен. Можешь сказать, что у тебя плохая память и ты слегка переоценил свои силы. Уверен, он ухватится за такую возможность.
— А ты не такой простой парень, каким кажешься, — с уважением сказал Эдик.
И согласился на мое осторожное предложение пролистать свои прошлогодние тетради, чтобы хоть немного представлять себе, что он будет изучать на этом своем экономическом факультете. Остаток дня он провел, зарывшись в тетрадки со своими лекциями и ворча под нос, что его почерк с каждым годом становится все более криповым.
А я отправился к себе в комнату, чтобы впервые за очень долгое время заснуть в одиночестве.
Я был уверен, что это будет непросто, но вырубился моментально и в итоге чуть не проспал будильник. Одевшись и умывшись, я спустился на кухню и провел восхитительные четверть часа в компании молчаливой Катерины и стопки свежеприготовленных блинчиков, которая после моего ухода изрядно уменьшилась.
У Эдика, к которому я зашел пожелать доброго утра, дела обстояли не так хорошо.
— Выглядишь не особо счастливым, — сказал я. — Как спал?
— Да так же, как выгляжу — отвратительно. Новая кровать просто отстой. Неудобная, и матрас жесткий.
— Полезно для твоей спины.
— А нафига она такая огромная? Неуютно же. И одеяло дурацкое, я всю ночь с ним возился, не мог укрыться нормально, со всех сторон задувает, а под утро обмотался им, как блин с начинкой. Кароч, я не выспался и хочу кофе. — Он жадно уставился на кружку в моей руке. — Хочешь шуточку в тему? Если тебе плохо — выпей чашечку кофе. Лучше не станет, но хоть кофе выпьешь!
Я вздохнул и отдал кружку Эдику — некоторые вещи не меняются. Хорошо, что первую порцию кофе я всегда выпиваю на кухне, подальше от жадных Эдиковых лап.
— Не помню такую, это новая? — спросил он, разглядывая рисунок на кружке. — Что за мужик? Ничего такой.
— Как-нибудь потом тебе расскажу, — пообещал я, — можем даже кино посмотреть. Но комикс лучше. Допивай и собирайся, а то опоздаешь.
Нам предстоял непростой день. Эдик поедет на лекции, чтобы начать наводить мосты среди своих однокурсников, а я собирался в Центр — посмотреть, как Александра справляется там без меня. Общение с лошадьми всегда помогало мне обрести душевное равновесие и хотя бы на время позабыть обо всех проблемах.
Легко было пообещать, что буду просто оставаться рядом — но как это сделать, если за каждым углом и поворотом таятся воспоминания, от которых на душе становится одновременно и грустно, и тепло.
Из панорамного окна на первом этаже дома открывается вид на центральную аллею, где мы с Эдиком играли в снежки во время первой совместной прогулки. И там же я возил его в коляске, оттягивая момент, когда придется вернуться домой и терпеть очередной укол.
Были и более приятные воспоминания, например, как Эдику неожиданно захотелось предаться любви при лунном свете. Мы старались не шуметь, но получалось не очень хорошо. Разбуженный нами Федор появился не в самый подходящий момент. Он деликатно сделал вид, что не заметил мои расстегнутые штаны и руку у Эдика на заднице, но прочел нам короткую лекцию о пользе здорового сна и опасности холодного и сырого вечернего воздуха. После этого я еще несколько дней не осмеливался поднять на него глаза. Чувствовал себя, как бедный родственник, которого пустили в приличный дом, а он топчет сапогами дорогие ковры и щиплет за задницы служанок.
Впрочем, в последнее время Федор стал относиться ко мне более благосклонно, должно быть, стареет. Или действительно ценит ту самую преданность, о которой недавно упомянул.
Именно Федор нашел меня, когда я грустно смотрел на парк и предавался воспоминаниям. Увидев его, я привычно напрягся, вспоминая, где должен находиться и чем заниматься в это время дня. Так Федор действовал на всех обитателей дома, за исключением, пожалуй, Эдика, который всегда был его любимцем.
Оказалось, Федор не случайно подловил меня праздно глазеющим в окно, а искал, чтобы передать распоряжение хозяина: я должен был немедленно явиться к нему в кабинет.
Видимо, для разработки дальнейшей тактики и стратегии. Точнее, мне предстояло выслушать распоряжения ЕП и внести в них свои коррективы, действуя дипломатично и не вступая в споры. На самом деле, те приемы, которые я использовал для Эдика, отлично срабатывали на ЕП. О чем он, конечно же, ни в коем случае не должен был догадаться.
Воспользовавшись отсутствием Эдика, мы с Евгением Петровичем подробно обсудили наши дела и пришли к соглашению. План такой: три раза в неделю я забираю Эдика из универа, вожу на процедуры — массаж и физиотерапию, работаю по обычному графику, а свободное время проводим по его вкусу с поправкой на самочувствие и настроение. Последний пункт, как по мне, требовал разъяснений — я совершенно не представлял себе, как развлекался Эдик в те времена, когда был здоров, а для него это было словно вчера.
Евгений Петрович, видимо,тоже думал об этом, поскольку не удивился моему вопросу — каким Эдик был до нашей встречи и до той первой аварии. Так случилось, что я никогда не задумывался о том, насколько то трагическое происшествие повлияло на его характер.
По словам Евгения Петровича, Эдик никогда не питал слабости к тусовкам и рисковым развлечениям, в которые его пытались втянуть золотые детишки — сыновья деловых партнеров и соратников ЕП, но время от времени участвовал в них просто потому, что так принято. Пробовал алкоголь, легкую наркоту и прочие радости жизни. Запрещать ему познавать мир по-своему ЕП не хотел, чтобы не нарушить доверительные отношения между ними, как он объяснил с несвойственным для него смущением.
Мне вдруг вспомнилось, как однажды Евгений Петрович привел на ужин какую-то знакомую, явно имевшую на него виды. И та едва заметно поморщилась, когда я, слегка опоздав после работы, привычно чмокнул Эдика в щеку, прежде чем сесть на свое место за столом.
Евгений Петрович тогда ничего не сказал и вел себя как обычно, но больше мы этой дамы рядом с ним не видели, а его вечерние отлучки на некоторое время прекратились.
При всем нашем несходстве в возрасте, характере и жизненном опыте у нас всегда было одно общее — благополучие Эдика и для него, и для меня всегда стояло на первом месте.
***
Моя машина после аварии была не в лучшем состоянии, так что пришлось согласиться на то, от чего я давно уже отбрыкивался — взять ключи от одной из хозяйских. Зато я смог без проблем доехать до работы и провести полдня в обстановке, не таившей никаких сюрпризов, где все было просто и понятно и не нужно было ничего скрывать, и это сильно подняло мне настроение. Я бы задержался подольше, но мне не терпелось узнать, как прошел у Эдика первый учебный день.
Как оказалось, не так уж и плохо, во всяком случае, настроение у него было получше, чем с утра. Он даже был расположен к общению настолько, что не стал дожидаться, пока по возвращении я приду к нему, а явился сам ко мне в комнату. И тут же удобно устроился на моей кровати, впрочем, предварительно спросив разрешения, хоть и не дождавшись ответа.
— Как дела в универе? — спросил я.
— Ты был прав, — признал он. — Никто ничего не заподозрил, судя по тому, что от меня не шарахались и не пялились как на опасного психа. Неплохо для первого дня. Как оказалось, я мало с кем общался, отсиживал занятия и сразу сваливал. Денис охотно согласился меня опекать и здорово помог. Но знаешь, он по ходу подкатывает ко мне яйца. — Эдик скорчил недовольную гримаску.— Не похоже, что ты сильно рад, — заметил я, — хочешь, я его шугану? Приеду тебя встретить и намекну, что ему тут не светит. Пусть думает, что ты занят.
— Не надо, когда мой настоящий парень объявится, будет неловко. Вот только не надо такое лицо делать, — вдруг огрызнулся он, — чему ты удивляешься, я, по-твоему, никому не могу понравиться?
— Расскажи, что ты помнишь, — попросил я, игнорируя провокационный вопрос.
— Ничего. Но я уверен, что у меня есть парень и он скоро даст о себе знать. В компе ничего нет, наверное, мы связывались по телефону, который я в аварии проебал. И я совершенно уверен, что у нас с ним был секс.
— Дай угадаю — этого ты тоже не помнишь.
— Ну вот что ты докапываешься! Ладно, скажу как есть. Коробка с моими любимыми игрушками нашлась в дальнем углу на самой нижней полке. И там кое-где даже батареек нет. Зато в рюкзаке початая пачка презиков и полтюбика смазки. А ещё я отлично знаю, как себя чувствую, когда у меня долго не было секса.
Интересно, что про игрушки я ничего не знаю. Ну да, иногда мы с Эдиком экспериментировали с разными играми и позами, но такое… Должно быть, содержимое коробки напоминало Эдику о вынужденном воздержании во время болезни, вот он и задвинул ее подальше...
— Ну, что ты молчишь? Не хочешь мне рассказать или хотя бы дать наводку?
— Ты о чем? — не понял я, отгоняя от себя внезапно возникшие в воображении порнокартинки.
— Андрей, не тупи, — со вздохом сказал Эдик. — Ты со мной повсюду таскался, то есть сопровождал. Живешь у нас в доме. Раз ты в курсе моей ориентации, то я бы не стал особо скрываться. Если я тебе не рассказывал, то ты мог сам догадаться. Я знаю, что должен вспомнить сам, но хотя бы намекни, куда смотреть, где искать.
— Ты мне не рассказывал ни про какого парня, ни из вуза, ни из других мест, с которым у тебя есть отношения, — сказал я. Чистую правду, кстати.
— Что за пиздец, — расстроенно сказал Эдик. — Ладно, я наберусь терпения и буду ждать. Все как в том анекдоте: лежат двое в постели, она спрашивает: и когда же мы с тобой женимся. А он: да кому мы с тобой нужны!
— Несмешной какой-то анекдот.
— Так и должно быть, это черный юмор. А ты не выкупаешь, как я посмотрю, ладно, проехали. Расскажи лучше, как твой день прошел. Чем ты занимался, почему меня водитель забрал после занятий, а не ты?
— Я ездил на работу. Официально у меня больничный, так что я просто ненадолго заехал посмотреть, как дела.
— Это то место, которое в рекламе на моей странице? Там настоящие лошади? Круто!
— Подвинься, — скомандовал я и устроился рядом на кровати.
По опыту знаю, что когда Эдик слишком перегружен впечатлениями после тяжелого дня, его хорошо успокаивает звук моего голоса. И секс, конечно, — это вообще срабатывает на ура, но тут мне ничего не светит. Хорошо, что другим тоже — во всяком случае, пока Эдик хранит верность своему воображаемому парню. Другое дело, что он рано или поздно устанет ждать — но, как известно, проблемы надо решать по мере поступления.
И я начал рассказывать все наши новости. О недавно ожеребившейся кобылке, о новых ребятах в оздоровительной группе, о Маришке и ее проблемах с концентрацией, об Александре, грозившейся выйти замуж и уйти в декрет, если в ближайшее время я не появлюсь на работе и не освобожу ей время для общения с любимым женихом…
Через некоторое время я взглянул на Эдика и обнаружил, что тот сладко спит, свернувшись клубочком на краешке моей кровати. Будить его у меня рука не поднималась, учитывая жалобы на плохой сон накануне и ожидающийся утром ранний подъем. Поэтому я сходил в комнату Эдика за второй подушкой и пристроился рядом с ним, погасив свет. Я тоже изрядно устал за этот день. А если завтра с утра Эдик наорет на меня за нарушение личных границ — так тому и быть, зато хоть выспимся как следует.
Проблему с утренним пробуждением Эдик решил легко и просто — по-тихому слился, пока я досыпал самые сладкие минутки перед звонком будильника. Проснулся я один, заботливо укрытый одеялом.
Когда я забирал Эдика с занятий, он явно был в дурном настроении, но про обещанную экскурсию напомнил сам, из чего я сделал вывод, что дело не во мне.
— Имей в виду, что это не просто конюшня с манежем, — предупредил я.
— Центр реабилитации и иппотерапии, я помню, — отозвался Эдик. — Я очень внимательно прочел вашу рекламу. Сайт кстати неплохой.
Сказать ему, кто помогал его делать, или не смущать?..
— Тогда ты, наверное, догадываешься, что там можно встретить не совсем здоровых людей, — продолжил я. — Мы стараемся не акцентировать на этом внимание.
— Так, подожди. Ты сейчас пытаешься МНЕ сказать, чтобы я не шарахался от людей с физическими недостатками и не смотрел на них как на второй сорт, серьезно?
— Конечно, нет. Я просто хочу тебя предупредить, что это может оказаться сложнее, чем ты думаешь. Главное — их не нужно жалеть. Это непросто, особенно если речь идет о больных детях. Но они и их родители приходят к нам как раз для того, чтобы почувствовать себя такими же, как все, и радоваться жизни. Так что — позитив в общении, строгость и требовательность, когда это нужно. Без сюсюканья и потакания.
— Если ты и со мной так обращался, неудивительно, что я выздоровел. Жаль, что тебя нельзя пригласить в универ, прочесть лекцию на эту тему моим однокурсникам.
— Что, достают заботой? Или просто пялятся?
— Пялиться уже почти перестали, привыкли. Зато теперь каждый старается продемонстрировать за мой счет свою доброту и сострадание к неполноценным. Например, пропускают вперед при входе в аудиторию, будто я упаду замертво, если простою у двери пару минут. Или стул пододвигают, когда я собираюсь садиться, а некоторые норовят место уступить на первом ряду у прохода — да я ебанусь, если стану на всех лекциях сидеть перед носом у препода, ни отвлечься, ни в телефон позалипать, ни вздремнуть… Не то чтобы я часто так делал, но хочется же иметь возможность, если что!
— Так ты из-за этого такой пасмурный сегодня?
— Нет. Давай не будем об этом.
Значит, мне не показалось, что он неохотно отвечал на мои расспросы о своем учебном дне.
Прошли те времена, когда он, не дожидаясь вопросов, вываливал на меня все свои проблемы и взахлёб делился впечатлениями. Мы, по сути, вернулись на исходную позицию — мне предстояло заново завоевывать его доверие. Но теперь я знал Эдика куда лучше, чем при первом знакомстве, что давало мне некоторое не совсем честное преимущество.
Я сразу же решил для себя, что не стану делать ничего, за что может быть стыдно, когда Эдик все вспомнит. Даже если этого и никогда не произойдет. Никакой нечестной игры.
— Лучше расскажи еще об этом своем Центре, — попросил Эдик. — Ты там самый главный?
— Это как посмотреть. Я старший тренер, и остальные тренеры под моей ответственностью, я отвечаю за их работу и за работу волонтеров. Финансовые вопросы решает управляющий, а хозяйственные — старший конюх, у него в подчинении все остальные технические работники.
— Вроде нашего Федора, ясно. Ну а кто самый-самый главный?
— Твой отец.
— Да ладно. Мой отец не знает даже с какого конца подходить к лошади.
— Однако именно он финансирует наш Центр и еще несколько подобных проектов из специального благотворительного фонда.
— И зачем это ему?
— Говорит, что за вложение денег в благотворительность получает налоговые льготы.
— Понятно, — вздохнул Эдик. — Из-за меня, значит.
— Да, из-за тебя. Твоя болезнь очень повлияла на него. Был период, когда врачи серьезно опасались, что ты никогда не встанешь на ноги. Поэтому он близко к сердцу принимает нашу работу.
— Получается, из всех моих проблем в результате получилось что-то хорошее для других. Это здорово, — сказал Эдик.
А я подумал, не слишком ли быстро повелся на его личину беззаботного раздолбая. Может, не так уж его изменила болезнь, а просто научила не прятать лучшее, что в нем есть?..
В Центр мы успели как раз к тренировке старшей спортивной группы, которой вскоре предстоят квалификационные соревнования. Эдик замолчал на полуслове и залип.
Я смотрел и привычно подмечал ошибки — первый всадник зашел на препятствие под немного неправильным углом и потерял в скорости, второй слишком заваливается вперед при прыжке, усложняя лошади задачу, вместо того чтобы помогать… А вот Маринка порадовала — образцовый прыжок, как по учебнику, и выезд красивый. Аккуратный, словно на нее смотрят невидимые судьи. Не люблю, когда спортсмен, выполнив упражнение, сразу расслабляется, плохая привычка.
Александра считает, что я излишне муштрую ребят, надо давать им порадоваться, поозорничать немного, выпустить пар. Нет, я в принципе не против, но пусть сначала отработают тренировку с полной отдачей, потом отшагают лошадей, расседлают и вычистят, сдадут амуницию… И выйдут за пределы манежа — а там пусть расслабляются сколько хотят, главное, чтобы на следующую тренировку пришли вовремя и со свежей головой.
В общем, права Александра, я зануда и солдафон. Зато на разряд они у меня все сдадут, вот погодите, вернусь я к работе…
Когда прыжковая часть тренировки закончилась, Эдик разочарованно вздохнул.
— Не похоже, чтобы у этих ребят были проблемы со здоровьем, — заметил он.
— Это спортивная группа, о которой я тебе говорил. Мои ученики, но пока за ними приглядывает Александра, видишь, та девушка в красной куртке.
— Симпатичная, — равнодушно сказал Эдик. — И молодая совсем.
— Слишком мягкая, — проворчал я. — Считает, что у меня чересчур суровые методы и балует моих ребят. Кстати, ты с ней знаком, так что не удивляйся, если она с тобой заговорит.
— Ага, круто, — невпопад ответил Эдик, не сводя глаз с лошадей в манеже.— Пожалуйста, скажи, что я умею так? Ну или хотя бы как-нибудь?
— Увы, мне не удалось убедить тебя даже попробовать. Ты утверждал, что для транспортного средства лошадь слишком самостоятельна.
— Ну и дурак. Лошадь не транспорт, лошадь это… это чудо. Я очень хочу покататься, ну хоть чуть-чуть. Научишь меня?
— Запомни, катаются на карусели, на лошади ездят. Если захочешь, я поучу тебя самым азам, но не раньше, чем это одобрит твой лечащий врач.
— Права твоя Александра, ты жуткий зануда, — проворчал Эдик. — Ладно, давай продолжим экскурсию, что у нас по плану — конюшня? Или так тоже нельзя говорить, надо — лошадиный дом?
Показывая Эдику наших лошадей, я не мог не испытывать гордость, хотя и только что открестился от того, что я тут хозяин. Но учитывая сколько сил, времени и нервов я вложил в этот проект, мне было чем гордиться.
Люблю этот запах — опилки, сено, немного навоза и лошадиного пота. Не понимаю тех, кто морщится от такого букета, люди тоже потеют и не розами какают, а если в конюшне порядок, то запах не такой уж и сильный. Лошади животныечистоплотные, и никто не ухаживает за ними так фанатично, как спортсмены — конники. До и после тренировки начистить своего коня до блеска — обязательный ритуал. Нас учили строго, и я старался придерживаться этой высокой планки, хотя и спортсменов у нас в центре не так уж много. Даже тем, кто ездит просто для удовольствия, немного муштры не помешает.
Эдик внимательно слушал мои объяснения, гладил лошадиные морды, пока наше внимание не привлек какой то шум снаружи — смех, детские голоса, — и я сообразил, что на занятия собирается следующая группа.
— А вот это действительно пациенты, — предупредил я. — И они тебя знают и любят. Так что держись.
Стоило выйти во двор, они окружили нас почти мгновенно и загомонили все разом:
— Эдик, пливет!
— Не пливет, а пр-р-ривет! Пр-р-ривет, Эдик!
— А где ты был? Почему не приезжал?
Я был готов прийти на помощь, но это не понадобилось.
— Мы с Андреем были заняты, — важно сказал Эдик. — Сражались с огромным железным драконом!
— Это он вас поцарапал, да? — пискнул кто-то.
— А вы его победили?
— Конечно. Андрей победил. А я ему помогал. У меня же есть моя волшебная палочка. — Эдик подкинул вверх свою трость и ловко поймал.
— А он умер, да? — грустно сказал один из малышей. — Железный дракон.
— Ну что ты, только крыло помял! Специальный доктор железных драконов его починит, и будет как новенький.
На самом деле, кроме крыла еще фару надо менять и боковое стекло, но ладно уж, сказка есть сказка.
Ребята загомонили, обсуждая дракона и способы борьбы с ним — тут же возник спор, можно ли убедить дракона не нападать и подружиться с ним. А я смотрел на них со стороны и у меня в горле стоял комок.
В группе их шестеро, дошколята от пяти до семи лет. И все без шансов на выздоровление, даже на серьезное улучшение. Когда мы начинали, я не знал, что мы можем дать этим детям — как любой спортивный врач я, прежде всего, нацелен на конкретный результат.
Но когда впервые увидел, с каким восторгом эти дети смотрят на лошадей, все встало на свои места. Исцелить важно не только тело, но и душу. Для этих детей наши занятия — это праздник, возможность ненадолго позабыть о своей болезни. Это общение, радость, свобода.
Прежний Эдик понимал этих детей куда лучше, чем я, и отлично с ними ладил. И я был рад увидеть, что и сейчас у него это получается.
Наконец мы сдали малышей с рук на руки нашим волонтерам — таких детей нельзя просто посадить верхом и отправить в манеж, с каждым рядом находится взрослый.
— Ты, наверное, очень любишь свою работу, — задумчиво сказал Эдик.
Ну да, хотя иногда мне так не кажется. Например, если приходится вскакивать среди ночи и ехать в конюшню, потому что прорвало трубу, а дежурный конюх новенький и не знает телефонов аварийных служб.
Или когда лучший ученик заваливает программу на квалификационных соревнованиях на разряд, потому что накануне его бросила девушка и он страдает.
Бывают и более серьезные проблемы — например, один из пациентов перестает приезжать на занятия, и ты понимаешь, что это значит: стало хуже, и лучше уже не будет.
Но есть в нашей работе и светлые моменты, например, как сегодня, когда Маришка так чисто взяла сложное препятствие в полном согласии со своей лошадью. Или когда кто-то из пациентов начинает прогрессировать, и ты пронимаешь, что в этом есть и наша заслуга. И когда малыши так нам обрадовались, а Эдик не растерялся и рассказал им сказку про железного дракона.
Так что да, пожалуй, люблю.
***
На обратном пути в машине Эдик то и дело клевал носом, и я был уверен, что он уснет, едва добравшись до постели, поэтому решил отложить разговор по душам на завтра. Однако примерно через час он появился на пороге моей комнаты с немного смущенным видом.
— Можно с тобой поболтать, если ты не занят?
— Конечно. У тебя ведь что-то случилось сегодня?
— Да ничего особенного.
— Возможно. Но это тебя расстроило, да?..
— Такая глупость, тебе, наверное, будет смешно, — сказал Эдик, снова забираясь на мою кровать. Я вздохнул и сел рядом, выжидательно глядя на него.
— Сегодня во время перерыва ко мне подошел какой-то парень, стал со мной разговаривать, так, будто мы давно знакомы. Что-то втирал про наше с ним общее задание, про препода, который валит всех, кроме хорошеньких девчонок. Я кивал и поддакивал, к счастью, он оказался из тех, кто обожает говорить и не очень-то слушает. Раньше такие люди меня раздражали, а теперь я научился их ценить.
— Я так и не понял, в чем проблема? Он что-то сказал или сделал, обидел тебя?
— Он тут вообще ни при чем. Этот случай заставил меня задуматься о той части своей жизни, которую я не помню. Может, дело вовсе не в болезни. Может, я сделал что-то плохое, впутался в грязную историю, связался с плохими людьми, и мне теперь стыдно об этом вспоминать? Или страшно. Если я ничего не помню, это меня не оправдывает, так ведь? Да никто и не поверит, если что, отмазка неубедительная, потеря памяти — такое только в книжках бывает и в дешевых телесериалах…
— Так, стоп. Хватит себя накручивать. Чего ты боишься — что состоишь в банде или наркотой торгуешь? Или тебя завербовали иностранные спецслужбы? Вот уж точно, сюжет из дешевых сериалов. Запомни: ты обычный студент из благополучной обеспеченной семьи. Нет у тебя никакой тайной жизни.
— У меня, может, и нет. А вдруг это как-то связано с моим парнем? Как получилось, что его никто не знает, даже ты? Почему он не выходит на связь? И если я его смог от тебя скрыть, может, ты и еще чего-то обо мне не знаешь?
Наплевав на конспирацию, я сделал то, что и всегда, когда Эдику бывало плохо — сел рядом и обнял его, а он привычно уткнулся носом в мое плечо.
— Слушай, я знаю ТЕБЯ, — сказал я, старясь говорить спокойно и уверенно. — Налажать ты можешь, как и любой человек. Но сознательно делать то, что считаешь неправильным, ты не станешь. Ни из-за денег, ни ради власти и влияния, ни под давлением — ну разве что это вопрос жизни и смерти, но такое я бы точно не пропустил. Не говоря уже о твоем отце — ты же знаешь, как он любит контролировать все на свете.
— Это точно, — криво улыбнулся Эдик. — Но знаешь, в последнее время он изменился к лучшему. По-прежнему следит за каждым моим шагом, но стал прислушиваться к моему мнению, даже советуется иногда.
«Это потому, что ТЫ изменился, Эдик, — сказал я про себя. — Поэтому отец уже не относится к тебе как к капризному ребенку, который нуждается в постоянной опеке. Ты доказал, что у тебя есть характер и сила воли — когда преодолел болезнь и когда настоял на том, чтобы мы были вместе».
— Спасибо тебе, Андрей. Думаю, ты прав, а я зря себя накрутил. И все равно спасибо, что выслушал, что веришь мне и поддерживаешь. Ты настоящий друг. Надеюсь, и я был тебе хорошим другом.
Я замялся — врать мне не хотелось. Эту стадию мы с Эдиком прошли так быстро, что я даже сомневался, что она у нас была — то, что я принимал за дружескую симпатию со своей стороны, на самом деле было началом чего-то большего.
Мою заминку Эдик понял по-своему и виновато вздохнул.
— Отец не раз говорил, что нужно ценить людей, на которых можно положиться в трудных обстоятельствах. Но для меня это ничего не значило, потому что ни обстоятельств таких не было, ни людей рядом со мной. Но теперь я понимаю, что он имел в виду. И он прав. Так что я стану тебе хорошим другом, и ты сможешь всегда положиться на меня, обещаю. — С этими словами Эдик протянул мне руку, и я с серьезным видом ответил на рукопожатие.
— Хочешь анекдот в тему? — сказал Эдик, и я притворно вздохнул, зная, что он все равно расскажет. — Один психолог начал встречаться с девушкой, но у них ничего не вышло, потому что за несколько дней задушевных бесед он случайно помирил ее с бывшим.
Ну, в конце концов, дружба — это тоже неплохо. За неимением большего.
С врачом я поговорил — услышав о моей квалификации, тот дал добро, если не будет никакого экстрима вроде прыжков или езды по пересеченной местности. Я клятвенно пообещал, что Эдик будет чинно трусить по манежу под моим неусыпным контролем.
— Ты не передумал поучиться ездить верхом? — спросил я у Эдика на следующий день, забирая его после занятий. — Как раз сегодня у меня свободный вечер.
— Сегодня не получится. Я пообещал Денису.
— Хотите позаниматься? — удивился я. Такое рвение к учебе в начале семестра для Эдика совершенно нехарактерно.
— Нет, — неохотно ответил Эдик. — У нас… вроде как свидание.
— Мне показалось, он тебе не особенно нравится, — осторожно уточнил я.
— Ну почему, он ничего такой, — по-прежнему без энтузиазма ответил Эдик. — Даже симпатичный. И он гей. Но главное — я ему нравлюсь.
— Как-то уныло звучит. И с каких пор это главное?
— Рассказать, или сам догадаешься? — вдруг огрызнулся Эдик. — Тебе хорошо, ты красивый и здоровый парень. Наверняка целая куча девчонок по тебе вздыхает. А мне что, куковать одному и ждать прекрасного принца?
— Это не повод идти на свидание с первым встречным. И потом, ты же был уверен, что у тебя есть парень?
— Похоже, с этим я промахнулся. Я симку уже несколько дней как восстановил, а там ничего. Ни звонков, ни сообщений. Либо он меня бросил, либо его и не было, а я просто трахался с какими-нибудь парнями от случая к случаю. И то и другое неудивительно. Кто захочет встречаться с калекой. Ну разве что тайком, чтобы не было стыдно перед друзьями, что не нашёл кого-то получше.
— Не говори так! — возмутился я.
— Почему, если это правда? Я понимаю, вы в своем Центре привыкли говорить пациентам, что они ничем не хуже обычных здоровых людей и для них все дороги открыты, но это же не так! Мы не в сказке, не все желания исполняются, даже если очень хочешь. Так это работает в реальной жизни. Скажешь, нет?
— Скажу. Дороги для них и вправду открыты, просто придется приложить больше усилий, чем «обычным здоровым людям». Это несправедливо, но, как ты правильно сказал, такова жизнь. Я не стану учить их смиряться с ситуацией и довольствоваться тем, что есть. И ты тоже не должен. Нахуй Дениса.
— Ладно, убедил, — проворчал Эдик. — Значит, у нас сегодня тренировка? Едем прямо сейчас?
— Нет, сначала я те6я покормлю, — сказал я и, прежде чем он успел возразить, добавил: — Я тоже проголодался, так что возражения не принимаются. Нам с тобой обоим понадобится энергия.
Посмотрев на неброский интерьер заведения, куда я его привез, Эдик только хмыкнул, но комментировать ничего не стал. Я устроил его за нашим любимым столиком у окна и направился к раздаче.
— Ты даже не спросил, что мне заказать, — сказал он, когда я вернулся с полным подносом.
— Мы бывали тут столько раз, что перепробовали весь ассортимент, и я уже выучил все твои любимые блюда.
— Гречка, серьезно? — спросил он, когда я поставил перед ним глиняный горшочек.
— С грибами и жареным луком. Попробуй, — сказал я и сосредоточился на своей тарелке с голубцами.
— М-м-м, вкусно, — через некоторое время согласился Эдик. Потом с подозрением покосился на картонный стакан с напитком. — Надеюсь, ты в сахар чай не положил? Или там кофе?
— Сахар я бы класть не стал, я знаю, что ты пьешь несладкий. И нет, там не чай. И не кофе. Морс, смородиновый.
— О, это мой любимый! — обрадовался Эдик.
— Конечно, — важно сказал я. — Я же твой… — я притормозил, чтобы правильно подобрать слова, — спутник и компаньон. У меня такая работа — знать о тебе все.
— И угождать? — хитро сверкнув глазами, уточнил Эдик.
— И угождать, — со вздохом согласился я. — Но кофе ты все равно не получишь, иначе не уснешь.
— Ну вот, — сказал Эдик, капризно надув губы. — Пригласил на свидание, а теперь обламывает.
Я не пойму, он что, флиртует со мной, что ли?
— Хочешь, расскажу анекдот? — предложил Эдик и, как всегда, не дождавшись ответа, начал рассказывать: — Парень пытается склеить девушку, говорит: «Я буду за вами красиво ухаживать, дарить цветы, приносить утром кофе в постель». Она ему: «Я замужем». А он: «Ну, тогда два кофе».
Никогда раньше не замечал у него привычки рассказывать анекдоты по любому поводу. Видимо, к моменту нашего знакомства у него осталось не так уж много поводов для шуток.
***
— Знакомься, это Атлас. Большой умница, и характер покладистый, — отрекомендовал я.
Мерин к тому же, что дает дополнительные плюсы к спокойному нраву. Но эту информацию я попридержал — некоторые новички бывают шокированы такими подробностями, особенно парни.
— А вдруг он не станет меня слушаться? — несколько испуганно спросил Эдик.
— Тогда придется тебе показать, кто тут главный.
Эдик погладил Атласа по носу.
— Я не хочу делать ему больно.
— И хорошо, потому что за такое я выгоняю из манежа сразу, — сказал я, помогая Эдику усесться в седло. — Ты должен отдавать команды четко и понятно. Например, когда слегка сжимаешь бока коленями, это означает «вперед», тянешь поводья на себя — «стоп». Если ты будешь делать это одновременно…
— …Он решит, что я тупой и слушаться меня необязательно. Я все понял. Противоречивые сигналы сбивают с толку, да? — многозначительно добавил он.
Я не понял, к чему эта фраза, но на всякий случай кивнул, подтянул подпругу и посоветовал Эдику сесть удобнее, слегка откинувшись назад.
— Сегодня я вас просто погоняю на корде, для первого раза достаточно, — сказал я.
— Корда это где?
— Это — что. Вот этот длинный ремень, на одном конце буду я, на другом твоя лошадь, так что все подконтролем.
Я пустил Атласа шагом. Он шел ровно и спокойно, иногда встряхивая гривой и отгоняя вездесущих мух. Что до Эдика, то для новичка он вел себя идеально — не вцеплялся испуганно в седло, не дергал поводья, а старательно пытался приноровиться к лошадиной походке.
— Попробуешь рысью? — спросил я, когда убедился, что он окончательно освоился.
— Конечно! А что мне делать?
— Просто держи колени плотно и постарайся поймать ритм, двигайся вместе с лошадью. Это проще почувствовать, чем объяснить.
Я не сомневался, что он справится: у Эдика отличное чувство ритма, и он неплохо умеет сохранять равновесие — характерная черта людей с проблемами опорно-двигательного аппарата, приобретаемая поневоле.
Атлас бежал по кругу ровной нетряской рысью, за которую его особенно ценили новички.
Впервые за время, прошедшее с момента аварии, у меня было хорошо и спокойно на душе. Я на своем месте, на любимой работе, где меня ценят и у меня многое получается. Эдик рядом со мной — и явно получает удовольствие. Только сейчас я понимаю, как мне хотелось, чтобы он попробовал то, что составляло важную часть моей жизни, и понял, что я в этом нахожу. Не такой ценой, конечно…
— Пока достаточно, теперь перейди на шаг, — скомандовал я.
— Чуть откинуться назад и потянуть повод? — спросил Эдик.
В его голосе явно звучало разочарование, что я дал ему так немного времени. Но для первого раза этого достаточно. Верховая езда — не такое уж легкое занятие, и завтра Эдик это прочувствует, когда у него заноют мышцы в самых неожиданных местах.
— Знаешь, это круто, — восхищённо сказал Эдик, когда я помог ему спешиться. — Обещай, что научишь меня всему, ладно? Я видел, ребята за ворота выезжали, тут парк рядом. Мы же сможем ездить вместе?
Это самое малое, чем я могу отблагодарить Эдика за то, что в прошлом году он заставил меня пройти обследование и лечь на операцию. Дорога в большой спорт мне все равно закрыта, но я не переживаю — оказалось, что тренировать мне нравится куда больше, чем соревноваться самому. И главное, я теперь могу провести несколько часов в седле, не боясь, что попаду на больничную койку.
— Только когда я буду уверен, что ты освоил азы, — ответил я. — И если будешь меня слушаться.
— Конечно, — легко согласился Эдик. — Я весь твой, командуй. Спасибо, Атлас, ты очень хороший конь, — добавил он, гладя мерина по носу.
— В следующий раз оседлаешь сам. И вычистишь после занятия.
— Какой строгий тренер! — сказала, подходя к нам, Александра. — Давно за вами наблюдаю. Эдик, ты молодец. Андрей все-таки уговорил тебя попробовать? — И кокетливо похлопала меня по плечу кончиком хлыста.
Некоторое время постояв рядом и убедившись, что Эдик увлечен разговором с Александрой о программе обучения новичков, я ненадолго отлучился, чтобы поставить Атласа в денник и угостить яблоком за отличную работу. И поспешил вернуться к Эдику; на Александру можно положиться, она не спустит с него глаз, пока меня нет рядом, как и всегда, но меня беспокоило не это.
Я никогда не задумывался, какими выглядят наши с Эдиком отношения для людей, которые постоянно видят нас вместе. Но теперь понимаю, что многие в Центре если не знают, то догадываются, хотя мы всегда вели себя очень сдержанно — работая с детьми, лучше не афишировать свою ориентацию, иначе жди неприятностей. Александра не станет заводить с Эдиком разговоры о чем-то личном, не настолько они близки, да и сама она тактичная девушка, но… Она может случайно сказать что-то, и это наведет его на мысль, что я не совсем откровенен.
Я отсутствовал несколько минут, но по лицу Эдика мне показалось, что оправдались мои худшие ожидания. Он очень холодно попрощался с Александрой, и мы в полном молчании уселись в машину.
— Ты чего такой скучный? — в конце концов спросил я. — Устал?
— Вот еще! — фыркнул он. — Кстати, я заметил, что ты смотрел, не хромаю ли я больше обычного. Так вот, это бесит! Не нужно шпионить за мной!
— Да что на тебя нашло? — спросил я.
— Ничего, просто бесит, что ты контролируешь каждый мой шаг, а о себе ничего не рассказываешь! Почему ты не сказал мне, что собираешься жениться? По-твоему, меня это не касается? Нет, я и без твоей помощи обойдусь, но мог бы и поделиться!
— И на ком же я собираюсь жениться, по-твоему? — спросил я, изо всех сил стараясь не рассмеяться от облегчения. Что бы ни вообразил себе Эдик, это явно не касалось той части нашего прошлого, которую я пытался скрыть.
— Да хватит прикидываться. Александра мне все рассказала. Кольцо, кстати, красивое, у тебя хороший вкус. И в Турцию в самый раз в это время года… Хотя, может, ты и прав, что ничего не рассказал, это не мое дело. Просто предупреди, когда будешь увольняться.
— Так, притормози на минутку, — попросил я. — Когда ты разговаривал с Александрой, заметил парня, который прогуливал по манежу белую лошадь? Все его зовут Дрюней, так он с детства привык, дворовое прозвище. Александре не нравится, она говорит, Андрей красивое имя, зачем его уродовать.
— И я ее понимаю. Не хотел бы, чтобы моего парня кто-то называл Дрюней, фу… Так, погоди, так это он ее жених? Этот долговязый дрыщ на белом коне?
— Это не конь, а кобыла. И кстати, для выездки у него отличная конституция — и рост, и вес. Он перспективный спортсмен, учится в ветеринарной академии, так что отличная будет пара, с общими интересами. Я бы хотел, чтобы они и дальше работали в Центре, хорошо ладят оба и с детьми, и с лошадьми.
— Значит, ты не с Александрой, — задумчиво сказал Эдик, — а вообще у тебя девушка есть?
— Нет, — ответил я, очень надеясь, что Эдик не спросит, есть ли у меня парень, потому что выкрутиться будет сложнее.
— Это хорошо, что нет, — сказал Эдик, и я получил очередную порцию дежавю.
— Потому что буду меньше отвлекаться от более важных дел? — со вздохом спросил я.
— Ну типа того. Ты же весь принадлежишь своему Центру. И немножко мне. И главное — ты все-таки мне не врешь. Обещай, что будешь всегда говорить мне правду, хорошо?
— А ты обещай, что не будешь себя унижать, называя неполноценным и ущербным. И считать себя недостойным любви.
— Не ожидал, что тебя это так зацепит. Но, кажется, понимаю — почему.
Он многозначительно замолчал, с важным видом глядя на меня.
— Поделишься догадками? — спросил я, а у самого сердце ушло в пятки. Ох, неужто я себя чем-то выдал?..
— Это же ты помог мне встать на ноги. А я вроде как обесцениваю твою работу, которой ты очень гордишься. С моей стороны это некрасиво. Я повел себя как неблагодарная свинина. А потом напустился на тебя из-за Александры... Еще день не закончился, а я уже два раза успел облажаться.
— Ладно, забыли, — великодушно сказал я. Это было даже мило — наблюдать, как Эдик, словно в добрые старые времена, пытается полностью завладеть моими временем и вниманием.
— И вот еще что… Может, будем вечерами у меня зависать? На случай, если я снова отрублюсь, пока буду с тобой болтать. А то я тебе выспаться не даю.
— Да ничего, я нормально сплю в любых условиях.
— Везет тебе. Я то ворочаюсь полночи, то засну, а потом просыпаюсь, из-за чего и не помню толком… А с тобой рядом сплю спокойно. И как-то даже привычно. Мы что, раньше так делали?
Я только что пообещал Эдику его не обманывать, поэтому ответил максимально правдиво.
— Во время лечения у тебя бывали кошмары — возможно, из-за препарата, который тебе кололи, или это была реакция на стресс. Оказалось, если тебя слегка потормошить, но не будить до конца, то ты успокаиваешься. Поэтому я спал с тобой рядом, чтобы не вскакивать с кровати несколько раз за ночь. Ты сам это предложил, когда мы были на море и жили в одном номере.
— Знаешь, мне кажется, я это помню — море, горячий песок, солнце светит сквозь листву. И у меня хорошо на душе. Мне это даже снилось как-то. Или это было воспоминание?
Приятно было бы надеяться, но… За свою жизнь Эдик много раз бывал на море, на разных курортах, где были солнце и песчаный пляж, может, по нескольку раз в году, с таким-то папой. И я решил не торопиться с выводами, чтобы не разочароваться, если мои ожидания так и не оправдаются.
Войдя вечером в комнату Эдика, я с порога словил очередное дежавю, как удар под дых. Хотя что тут врать, ничего я не ловил, у меня просто-напросто заскулило, заныло что-то внутри, и стало одновременно и больно, и хорошо. Потому что я словно увидел картинку из нашего совсем недавнего счастливого прошлого.
Эдик сидел на кровати, подсунув под спину обе подушки, листал что-то в телефоне, свободной рукой накручивая на палец прядь волос. Похоже, уже готовый ко сну — одетый в домашние шорты и мое любимое худи, которое он без всякого уважения к модному бренду и европейскому качеству называл кофтой. Видимо, Эдик его особенно ловко спрятал, раз я не обнаружил пропажу, когда обыскивал комнату на предмет разного палева и компромата.
— О, ты пришел! — обрадовался Эдик. — Я уж думал, забыл.
— Я даже со своей подушкой, — сказал я, — раз у нас с тобой пижамная вечеринка. И кстати, на тебе моя кофта.
— Фигушки, — сказал Эдик. — Не отдам, даже не думай.
Некоторые вещи не меняются. От привычки таскать у меня понравившиеся шмотки его не излечит никакая амнезия. За эту у нас с Эдиком велась настоящая война, шуточная, разумеется, но из-за этого не менее упорная. «Кофта» ему велика, рукава достают до кончиков пальцев, и поэтому Эдик обожает кутаться в нее, когда мерзнет, и держать чашку обжигающе горячего чая, обнимая надежно защищенными рукавами-ладонями. А еще на капюшоне кофты имеются уши, — я этот факт гордо игнорирую, потому что я взрослый мужик, и вообще делаю вид, что никакого капюшона нет, так, болтается сзади что-то. А Эдик без стеснения накидывает его на голову и валяется в таком ушастом виде на кровати, втыкая в телефон, и я тайком любуюсь этой картинкой, последовательно проходя все стадии умиления по нарастающей.
Но это вовсе не значит, что я был готов отдать ему мою кофту без боя.
Я испробовал все: начал с намеков на то, что таскать у своего парня одежду — это девчачья привычка. Эдик на это ответил: «Пф-ф-ф-ф», и я понял, что не сработало. И попробовал пустить в ход тяжелую артиллерию — сказал, что кофта слишком длинная и скрывает от моих глаз аппетитную задницу Эдика, к которой я питаю слабость. Посетовал, что он прячет от меня такую красоту. Кофта тут же была снята. Как и все остальное. С меня тоже. Так я получил спонтанный секс вне графика. Не то чтобы я был против…
— Андрей, не зависай, мне завтра рано вставать, — сказал Эдик, возвращая меня из счастливого вчера в очень неопределённое сегодня. — Гаси свет и лезь под одеяло. Поболтать можно и в темноте, зато потом не надо будет вылезать и топать к выключателю.
Некоторое время мы лежали молча — Эдик тихонько сопел, делая вид, что спит, но я-то знаю, как он дышит во сне. А я думал о том, что он очень удачно заказал тогда по каталогу самую широкую кровать — на ней и вправду можно целомудренно спать, каждому на своей половине, не мешая друг другу. Раньше мне это не приходило в голову, мы ценили размер этой кровати совсем за другое — приятно иметь возможность поменять позицию, не опасаясь свалиться на пол…
— Не спишь? — шёпотом спросил Эдик.
— Нет.
— Я вот что хотел сказать… Насчет нашего сегодняшнего разговора: на самом деле, мне не все равно, уйдешь ты или останешься. Это я со злости сказал. И дело не в том, что я без тебя не справлюсь, хотя ты мне очень помогаешь и не думай, что я это не ценю. Просто я не умею во все эти… условности. Я вообще немного аутист, как мне кажется.
Я едва не сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Это Эдик-то, который любого случайного человека может за считанные минуты обворожить своей улыбкой и заставить с ног сбиваться, чтобы ему угодить!..
— Так что если вдруг что-то будет не так, сразу говори. Я не хочу, чтобы ты уходил. Вокруг меня такой дурдом с этой амнезией, я все время дергаюсь, чтобы не сказать и не сделать не то. И куча людей рядом, которых я не знаю, и это тоже напрягает. А ты нет, с тобой мне спокойно. Я откуда-то знаю, что могу тебе доверять, и мне не так страшно. Звучит эгоистично, но раз уж тут темно, я могу не стесняться и сказать правду… Даже если ты подумаешь, что я нытик и слабак, цепляюсь за тебя, как ребенок. Точно подумаешь. Потому что так и есть.
— Ты не слабак, уж поверь. Я тебя знаю. Ты очень сильный и смелый.
— Похоже, ты меня знаешь лучше, чем я сам. Или это какой-то новый я? Версия два-ноль? Только вот физика подкачала. Кстати, я у всех врачей спрашивал, буду ли я хромать всю жизнь, и никто мне не говорит ни да, ни нет. Темнят что-то. Может, расскажешь?
— Они и в самом деле не знают. На физическом уровне никаких нарушений нет. Думаю, ты рано или поздно справишься со всем.
— Круто. Хочешь шутку про оптимиста и пессимиста? Так вот, пессимист — это человек, у которого всё хорошо уже было. А у оптимиста всё хорошо вот-вот случится.
Эдик дождался моего одобрительного хмыка — на самом деле мне было совсем не смешно, анекдот-то прямо про меня! — широко зевнув, уткнулся носом в подушку, и вскоре уже засопел по-настоящему.
А я все никак не мог уснуть, точно сглазил сам себя, когда утром сказал Эдику, что без проблем засыпаю в любом месте и в любое время.
Когда я в очередной раз перевернулся с боку на бок в надежде все-таки поймать ускользающий сон за хвост, Эдик сонно что-то проворчал и, не просыпаясь, притянул меня к себе,привычно устроившись головой на моей груди и перекинув ногу через бедро. Любимая его поза, он как будто даже во сне боялся, что я куда-то денусь и крепко держался за меня.
Некоторое время я лежал, замерев и боясь даже дышать, чтобы не спугнуть его, но постепенно расслабился и тоже уснул.
Когда я проснулся, за окном занимался рассвет. Я покосился на будильник — есть еще время до того, как он зазвонит. Перед этим мне обязательно нужно отодвинуться, чтобы проснувшийся Эдик подумал, что мы всю ночь спали так, как улеглись вечером…
— Уже пора? — сонно пробормотал Эдик и еще плотнее прижался ко мне. Как всегда, очень удачно — его напряженный утренней эрекцией член приятно проехался по моему животу. — Мы что, будильник завести забыли?
— Вроде нет, — шепнул я, боясь лишний раз пошевелиться. Мне так не хотелось раньше времени разрушать волшебство момента. А еще где-то под ребрами томительно сжалось в надежде — а вдруг? Может, он проснется и… вспомнит?
— М-м-м, неохота вставать, — промурчал Эдик, проведя губами по моему плечу. Ресницы его дрогнули, он открыл глаза и потрясенно выдохнул: — Бля… Я что?.. — И залился краской до самых ушей.
И эта невинная ромашка опасалась, что связалась с дурной компанией и трахала все, что движется? Ну-ну…
— Извини, пожалуйста, — прошептал он. — Мне, наверное, что-то приснилось… Извини, я не… — продолжил он, понемногу отползая на другой край кровати.
— Да не переживай, даже приятно, когда тебя так будят, — весело сказал я, хотя на душе кошки скребли. — Всем нужны обнимашки, особенно утром перед длинным рабочим днем. Хочешь, я тебе анекдот в тему расскажу?
— Ну, давай, — осторожно сказал Эдик.
— Если утром вам принесли кофе в постель, улыбнитесь и поблагодарите. И не надо спрашивать — кто вы такой, что делаете в моей квартире?
— Думаешь, можно так шутить с человеком, у которого амнезия? — с преувеличенным возмущением спросил Эдик. — Это совсем не круто, братан.
Я ушел из дома рано, оставив Эдика досыпать — везет же тем, кому посреди недели ко второй паре, а у меня тренировки с утра и до самого вечера.
За день я успел соскучиться и надеялся, что Эдик тоже ждет меня. В каком-то смысле так и случилось — едва я вошел в комнату, мимо уха просвистела кружка, которая ударилась о стену и разбилась на мелкие кусочки.
— И тебе тоже добрый вечер! — сказал я. — Обязательно с тяжких телесных начинать? Какая муха тебя укусила?
— И когда ты, сука, собирался мне сказать? — прошипел Эдик.
— Ты что-то вспомнил? — обрадовался я. Если так, то пусть чем угодно в меня кидает, я на радостях все прощу!
Вместо ответа в меня полетела толстая тетрадь, которую я, уже готовый к любым неожиданностям, поймал на лету.
Я заглянул под обложку. Ровные ряды формул, пометки красной ручкой. Судя по всему, какой-то раздел математики, который Эдик одолевал в прошлом году с репетитором.
— Что такое, тебя настолько травмируют интегральные исчисления? И при чем тут я и твоя любимая кружка?
— С обратной стороны посмотри, — сквозь зубы пробормотал Эдик. И уселся на кровать, завернувшись в плед и глядя на меня исподлобья.
Я перевернул тетрадь и обнаружил записи, явно не относящиеся к математике — орнаменты из заштрихованных кругов и квадратов, которые Эдик часто рисовал на бумаге, когда задумывался, несколько вариантов его подписи, какие-то наброски — дерево над рекой, летящая птица. А в промежутках - неровные строчки, залезающие на поля: одна-две фразы, без заглавных букв и знаков препинания.
— Не знал, что ты вел дневник, — сказал я.
Если это так, то записи Эдика смогут здорово помочь в восстановлении памяти. Это же совсем не то, что слушать чужие рассказы о каких-то событиях…
— Это не чертов злоебучий дневник! — рявкнул Эдик. — Я просто записывал свои мысли, как мне посоветовал чертов психолог в злоебучей больнице! Говорил, это поможет контролировать негативные эмоции! Хуй там, только хуже стало. Короче, я забил. Но кое-что успел записать. Ты читай, не стесняйся. Для тебя-то тут ничего нового не будет.
Я стал читать, с трудом разбирая и без того мелкий почерк Эдика — он словно нарочно писал так, чтобы было сложнее прочесть.
отец нанял мне помощника
совсем молодой парень
его зовут Андрей
у него удивительные руки
сильные и ласковые
он меня бесит
он не врет мне
он честный
он настоящий
как бы я хотел
(дальше зачеркнуто — так, что бумага порвана в нескольких местах)
я сказал ему
и поцеловал
я все испортил
теперь он меня ненавидит
или нет потому что жалеет и это еще хуже
я испортил все
лучше бы я не выжил в той аварии
После этой фразы больше записей не было, из переплета тетради торчали корешки неровно выдранных листов.
— И ты позволил мне нести эту хуйню про дружбу, — с отвращением сказал Эдик, — хотя отлично знал, что я не дружить с тобой хотел. Очень трудно было не засмеяться мне в лицо? Кстати, что значит «все испортил» — я тебе признался и ты меня послал? Отвечай! И не смей врать!
— Ну что-то типа того, — нехотя сказал я.
— Вот и молодец, сказал что думал! А теперь-то что? Я к тебе обниматься лезу, с хуя ли ты терпишь? Жалеешь, да? Мало того, что калека, так еще и с поехавшей крышей. Такого даже пнуть жалко, как хромую шелудивую собачонку? Сука, лучше бы ты меня ударил, когда я к тебе полез, чем это вот все… Но ты же так не можешь, несчастненькие — твоя специальность, ты ж у нас святой… А если бы я не нашел эту злоебучую тетрадь, ты, может, и переспал бы со мной из жалости? В качестве акта благотворительности, а?
— Может, дашь мне хоть слово вставить, или я так и буду слушать этот бред? — поинтересовался я.
— Бред, серьёзно? — вскинулся Эдик. — Ты же сам только что мне сказал… Ладно. Молчу. Говори, что у тебя. Но если ты попробуешь мне соврать…
— Больше никакой лжи, — пообещал я. — Да, я знал о твоих чувствах. Когда ты признался, был в шоке, но никогда над тобой не смеялся и не унижал жалостью. И я все еще рядом с тобой — догадываешься почему?
— Я уже изложил тебе свою версию. Неужели все мимо?
— Абсолютно. Я с тобой потому, что сам этого хочу. Потому что мы вместе. Да, именно в этом смысле. Не как друзья.
— Подожди, — Эдик нахмурился, потом поднял на меня недоверчивый взгляд и осторожно спросил: — Ты что, любил меня?
— Почему «любил»? — удивился я. — Для меня ничего не изменилось, я-то память не терял.
— Так значит, ты и есть мой парень? И почему ты молчал, дурака кусок? Из-за отца? Думал, он выгонит тебя?
— Что? Нет, конечно. Твой отец все знает и не против. Один раз он попытался от меня избавиться, но передумал, потому что ты был готов уйти со мной. Он благоразумно не предложил тебе выбирать, он или я.
— То есть вы сговорились, ну отлично. Чья была гениальная идея?
— Моя, — признался я. — Я подумал, что у тебя и так слишком много стресса из-за того, что ты не помнишь свое прошлое, и тебе заново придется привыкать к своим проблемам со здоровьем. А тут еще совершенно незнакомый парень заявляет, что вы вместе живете…
— Что за бред! Ладно отец, у него в личной жизни вечный пиздец, начиная с моей мамы. Но ты — неужели думал, что одному мне будет лучше? Или если я решу, что мой парень меня бросил, потому что не дорожит нашими отношениями, и ему нахуй не сдались все мои проблемы с головой — в придачу к ногам. Почему было правду не рассказать? Блин, ты же обещал никогда мне не врать!
— Я не врал. Я просто не говорил всей правды.
— Это то же самое. Я спросил тебя про моего парня. Ты должен был не вилять, а сразу сказать — не тупи, это я. И, если что, ты на меня можешь положиться. Ты, сука, не один.
— Я уже понял, что ошибся. Но тогда мне казалось, что я поступаю правильно.
— Хотел как лучше, а получилась хуйня, как всегда у тебя… Блядь, я тебя ненавижу. Жаль, что кружка была только одна, я бы в тебя целый сервиз запулил, на двенадцать персон, с чайником и сахарницей.
— Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — спросил я.
— Сейчас — ничего. Просто уйди. Я хочу побыть один.
Эдик еще туже завернулся в плед, улегся на кровать и отвернулся лицом к стене, ясно давая понять, что разговор окончен.
Что мне оставалось — я ушел, как побитый пес. А что делать, если Эдик кругом прав. Он считает себя обманутым, преданным, и это так и есть. Нет никакой полуправды на свете, это та же ложь, завернутая в красивую обёртку. Я уже давно это понял, но не знал, что делать, и поэтому запутывался еще больше.
Сидя у себя в комнате, я услышал, как к дому подъехала машина, и сообразил, что надо было позвонить и предупредить ЕП, что наш заговор раскрыт. Я поспешил на перехват, но сегодня явно был не мой день, потому что ЕП не отправился, как обычно, на свою половину, а пошел прямо в комнату к Эдику. И очень скоро оттуда начали доноситься звуки разговора на повышенных тонах.
У Эдика и ЕП только два стиля общения. Они либо орут друг на друга во всю мощь своих темпераментов, либо одновременно вспоминают про больное сердце у одного и впечатлительную нервную натуру у другого, и общаются так, словно собеседник — старинная ваза из тонкого хрусталя, да еще и с трещинкой… Сегодня общение явно строилось по первому варианту.
Вмешиваться в таких случаях не стоило, это я знал по собственному опыту, иначе огребешь от обоих, но сидеть в своей комнате и бездействовать я тоже не мог, потому ходил туда-сюда по коридору, как тигр в клетке.
Развернувшись в очередной раз, я едва не налетел на идущего мне навстречу Федора.
— Заварили вы кашу, Андрей, — сказал тот, безошибочно вычислив виновника происходящего.
Потом прислушался к доносящимся из комнаты Эдика звукам.
— Думаю, еще с четверть часика поорут, — задумчиво сказал он, — потом устанут и подуспокоятся, тут я им чаю подам, с вареньем, как Эдуард Евгеньевич любит. Посидят, попыхтят друг на друга, да и помирятся. А вы, Андрей, идите к себе, отдохните, сил наберитесь. Они до завтра отойдут немного, может статься, и на вас с двух сторон накинутся.
Если Федор затевает чайную церемонию, у него под ногами лучше не путаться, да и в словах его была доля разумного, так что я вернулся в свою комнату. Улегся на кровать, открыл планшет и начал составлять расписание занятий на следующий месяц. Но, как ни старался, не мог сосредоточиться и все время возвращался мыслями к Эдику.
Я нашел для нас с ним очень удачное время для тренировок — в день, когда он рано заканчивает в универе, а у меня только утренние группы. Можно было бы съездить в парк, пока не испортилась погода, покататься по дорожкам, усыпанным осенними листьями. Только вот захочет ли он продолжить со мной заниматься. Между тренером и учеником должно быть доверие, а может ли он мне теперь доверять?..
Эдик прав, что злится на меня. В наших отношениях он всегда ценил честность и искренность, на всех стадиях — и пока мы были медбратом и пациентом, и когда он был в меня влюблен, а я еще не осознавал, что к нему чувствую.
Одно знаю — я сделаю все, чтобы он меня простил. Потому что он — самое важное, что есть у меня в жизни, и я не хочу его потерять. И не потеряю — я что-нибудь придумаю, мы и не из таких переделок выбирались.
На этой оптимистической мысли меня наконец отпустило, и я неожиданно для себя задремал, сунув под подушку ненужный планшет.
Проснулся я оттого, что меня кто-то довольно бесцеремонно пихнул локтем в бок.
— Знаешь, какая самая лучшая поза в постели? Когда обоим партнерам телевизор видно, — сказал Эдик, бесцеремонно отбирая у меня половину одеяла. — И да, я все еще злюсь на тебя, но мне не уснуть. Это ты виноват, так что будешь страдать вместе со мной. Буду всю ночь толкаться и спихивать тебя с кровати.
— Может, все-таки в твою комнату пойдем? — предложил я.
Эдик некоторое время повозился, пытаясь одновременно устроиться удобнее и в то же время не коснуться меня ни одной частью своего тела.
В конце концов он чуть не загремел с кровати, я едва успел ухватиться за рукав моей — теперь уже его — любимой кофты.
— Ладно, пошли ко мне, — сдался он.
Мы крадучись вышли в тускло освещенный коридор.
— Только тихо, — громким шепотом сказал Эдик. — А то Фёдор нас спалит, у него слух как у филина и такая же ночная активность. Я вообще думаю, что он никогда не спит, как вампир.
Шикая друг на друга, мы на цыпочках прокрались в комнату Эдика, производя больше шума, чем если бы мы не таясь прошли по коридору из одной спальни в другую. К счастью, Федор, даже если и услышал нас, благоразумно проигнорировал странные звуки из коридора.
— Чего ты ухмыляешься? — подозрительно спросил Эдик, забираясь на кровать.
— Да так, вспомнил, как первое время пробирался к тебе тайком посреди ночи и заводил будильник, чтобы вовремя уйти, пока все еще спят. А потом ты заказал двуспальную кровать и заявил, что мы теперь официально живем вместе.
— Вот почему правда всегда лучше обмана и умолчания, — наставительно сказал Эдик. — Давай лезь ко мне. Кажется, я понял, откуда бессонница — пустое место в кровати меня нервирует. Так что давай займи его собой. И спи, испускай в меня сонные альфа-волны или что ты такое делаешь, что я вмиг засыпаю как убитый.
Вообще-то лучшим снотворным для Эдика всегда был секс, после оргазма он мгновенно отрубается и спит до утра. Но я решил пока об этом не упоминать, особенно когда его острый локоть так близко кмоим ребрам. Еще стукнет или отправит обратно в мою комнату, и будем мучиться врозь бессонницей до самого утра.
А вообще он как-то подозрительно легко принял тот факт, что мы спим вместе. Может, я правильно все-таки поступил, что не стал его сразу огорошивать, а дал время к себе привыкнуть?
— Ты все еще злишься? — спросил я.
— Угу, — совсем не сонно ответил Эдик.
— Ну извини. Я облажался, — сказал я и осторожно потянул его к себе. — Помиримся?
Эдик коротко вздохнул и уткнулся лбом мне в плечо.
— Да что с тобой поделать, даже злиться на тебя не хочется, такой ты дурачок. Хуйню натворил, но вроде как из лучших побуждений.
— Не ругайся, — сказал я, взъерошивая ему волосы. И немного отодвинулся, стараясь сделать это не очень заметно. От знакомого запаха, тепла тела, звука дыхания мой организм начал реагировать на привычную близость Эдика не совсем пристойным образом.
— Ты такой теплый, уютный, — сонно промурлыкал Эдик, — можешь покрепче меня обнять?
— Могу, — сказал я, — если тебя не шокирует мой стояк в состоянии полуготовности. Который от такого обращения меньше не станет.
С Эдика разом слетела вся дремота и он уставился на меня широко открытыми глазами.
— А что, — сказал я, — ты же сам велел говорить только правду.
— Это из-за меня? — почему-то шепотом спросил Эдик.
— А что, ты видишь здесь кого-нибудь еще? — так же шепотом ответил я.
— Тьфу на тебя, балда, — фыркнул Эдик. — Хочешь, анекдот расскажу? — И продолжил тоненьким голосом: — Дорогой, почему у тебя футболка мокрая?
— Бегал. — А морда почему вся в царапинах? — Догнали.
— Ну вот, теперь себя чувствую каким-то грязным извращенцем, — лицемерно пожаловался я.
— Ты не один такой, — сказал Эдик и, зажмурившись, снова уперся лбом мне в плечо. — Слушай, это же нормально, если мы, ну… Друг другу? Парни так делают. Дружеская взаимопомощь.
Я не выдержал и хмыкнул.
— Нет, молчи, плохая идея. Все, забыли.
— Эдик… — позвал я.
— Забыли, я сказал!
— Я не против. Тебе это нужно. Нам. Иди сюда.
Когда он, посопев, придвинулся ближе, я почувствовал, что он тоже возбужден. А чему удивляться, к воздержанию он не привык и всегда заводился очень быстро. Свою жадность до радостей плоти Эдик совершенно серьезно объяснял тем, что жизнь задолжала ему кучу оргазмов, пока он валялся на больничной койке, и теперь ему нужно нагнать упущенное. Почётную обязанность помочь ему в этом непростом деле я нес с честью и с удовольствием.
И это уж точно не тот случай, когда я постесняюсь использовать свое преимущество — что из нас двоих хотя бы я все помню. И что-то мне подсказывало, что на этот раз Эдик будет не против…
Я знаю, как ему нравится — сначала медленно, словно нехотя, притормаживая и чередуя движения вверх-вниз по стволу с круговыми вокруг головки. Обычно терпения Эдика хватает примерно на пару минут, после чего он начинает возмущенно сопеть и толкаться навстречу моей руке — так и получилось на этот раз. Но я никак не ожидал, что он не постесняется и сам запустить руку мне в штаны.
Эдик с моим членом обращался довольно уверенно, и меня запоздало тряхнуло ревностью. Я никогда не просил у него подробностей о его прошлых партнерах, но теперь, когда они словно стали на два года ближе… С другой стороны, ни об одном из них Эдик даже не задумался, когда пытался вычислить своего парня, так что для него они действительно были неважны, как он мне и рассказывал, а не просто забылись со временем.
— Если полезу целоваться, стукни меня, чтобы не увлекался, — попросил Эдик.
Зря он это сказал. Теперь мне еще больше хочется поцеловать его, и я знаю, что он тоже хочет — Эдик обожает поцелуи до, после и во время. Только как к нему сунешься — у нас же сейчас сеанс суровой мужской дружбы, еще схлопочу от него по шее, да и дрочки можно лишиться.
К счастью, я знаю, против чего он точно не может устоять, поэтому прихватил губами кожу чуть ниже уха. Он вздрогнул, с трудом давя стон, и тут же сбился с ритма. А я коварно ущипнул его за задницу, одновременно ускоряя темп.
— Бля, — выдохнул он сквозь зубы, выгибаясь в моих объятьях.
— Всегда срабатывает, — самодовольно сказал я, стряхивая его сперму с пальцев.
И тут Эдик меня удивил — не прекращая дрочить мне, он нагнулся и широко и влажно обвел языком головку. И ловко увернулся, слегка отстраняясь и продолжая с исследовательским интересом наблюдать, как из моего члена толчками выплескивается сперма.
— Вот это кайф! — простонал он, с довольным вздохом вытягиваясь возле меня на простыне. — Ты прав, нам обоим это было нужно. Надо делать это почаще. Если ты не против, конечно. Извини, что я на тебя так накинулся. Фактически использовал.
— Ага, соблазнил и совратил, — подтвердил я, размазывая нашу сперму по его животу.
— Фу-у, — сморщился Эдик. — Ты грязное животное. Иди в душ.
— Нет, ты иди.
Конечно, ни в какой душ мы не пошли — кому охота вылезать из кровати и стряхивать с себя послеоргазменную расслабленность. Тем более что Эдик, как обычно, почти моментально отрубился, прижавшись ко мне и напоследок как следует перемазав нас обоих.
Я прижался щекой к теплой макушке и слушал его дыхание, уверенный, что точно не усну. И услышал звон будильника — вот это да, я был уверен, что только на минуту закрыл глаза!..
Эдик сонно заворочался рядом.
— Это твой будильник или мой? — спросил он.
— Думаю, нам обоим пора. Как спалось?
— Отлично, — сказал Эдик, снова уткнувшись в подушку.
— Ты пытаешься снова заснуть или смущаешься?
— Все сразу, — пробормотал он. — Ничего, что я вчера?..
— Ничего, — сказал я. И не мог не подпустить шпильку: — Я уже привык. Ты своего не упустишь, пока не получишь что хочешь, не отстанешь.
— Можем мы это не обсуждать, пожалуйста? — простонал он в подушку.
— Моя любимая шлюшка, — прошептал я ему в ухо.
— Фу-у-у-у, — немедленно отозвался он, накрывшись с головой одеялом. — Ну и гадость! Только не говори, что мы с тобой любим грязные разговорчики в постели!
— Ты же хотел не обсуждать.
— И не стану. — Он немного помолчал, потом одеяло съехало вниз. Любопытство Эдика сильнее его стеснительности, это меня всегда радовало и умиляло.
— А как у нас с тобой было в первый раз? Только без подробностей, пожалуйста!
— Да примерно как сейчас. И это была твоя идея, если совсем уж без подробностей.
— Значит, ты всегда такой тормоз, — сделал Эдик неожиданный вывод. — И я все правильно сделал, иначе бы мы до сих пор только за руки держались.
На самом деле, я и сам не прочь проявить инициативу. И проявляю. Когда удается опередить Эдика, а это бывает нечасто.
— Я не тормоз, — решил я реабилитировать себя хотя бы частично. — Просто на тот момент у тебя было больше опыта.
— Только не говори, что ты мне достался девственником, в твои-то годы и с таким телом! — фыркнул Эдик. — Или ты имеешь в виду, что я у тебя был первым парнем?
— Ты у меня — и первый, и единственный парень, — уточнил я.
И я ни разу об этом не пожалел. Не скажу, что не заглядываюсь иногда на симпатичных парней, как и на девушек, но дальше любования картинкой дело не заходит. И в мыслях не возникает даже в шутку пофлиртовать, потому что… Какой смысл? Мой парень все равно самый лучший, хотя иногда он меня выводит из себя.
— Хватит сопеть и ерзать, — вздохнул я. — Спрашивай уже, чего хотел.
— Мы с тобой менялись? — выпалил он. — Ну, ты понял.
Значит, кто обычно сверху, вопросов не возникает. Ну ладно…
— Да, менялись, — честно ответил я.
Было, что там. Не стану врать, тем более что ничего обидного для себя в этом не вижу. Непривычно, да. Но не скажу, что не понравилось. А смотреть на Эдика, когда он командует — это всегда горячо, и неважно, кто в кого член сует. Я ж бисексуал, мы вообще не заморачиваемся на такое.
— И что, ты бы снова мне дал? — поинтересовался Эдик равнодушным голосом, и я не выдержал.
— И дал бы, и взял, — сказал я, загребая его в объятия и заваливая спиной на матрас. — Зачем ты спрашиваешь — для меня-то все по-прежнему! И зря ты просил без подробностей — я бы мог тебе такого порассказать!
— Так, пойду-ка я и правда в душ, — хихикнул Эдик, — что-то мне жарко стало…
Тут в дверь постучали — и Эдик замер, как заяц под кустом.
Я откинулся на подушку, с удовольствием наблюдая за паникой на его лице. Будем считать, что это моя месть за душевные травмы тех времен, когда я только переехал к нему в комнату и не привык к утренним ритуалам этого дома.
Я поудобнее устроился в кровати, целомудренно укрывшись одеялом до подмышек, пригладил волосы и громко сказал:
— Да-да, войдите!
— Доброе утро! — возвестил с порога Федор. На серебряном подносе, который он держал в руках, как обычно, красовался кофейник. И чашки тонкого фарфора, две — интересно, есть в доме что-нибудь, о чем ему не становится известно по прошествии пяти минут?
Чтобы поутру выманить Эдика из кровати, нужен кофе, и Федор всегда приносит его сам. Так повелось с тех пор, как Эдик обзавелся отдельной комнатой после отъезда матери — разумеется, в детстве это были какао или чай с молоком.
Все мои попытки отказаться от этого ритуала Федор игнорировал. Не помогли ни тонкие намеки, ни прямые просьбы. И в конце концов мы с Федором добились компромисса — он стучит и ждет разрешения войти, чтобы я и Эдик успели привести себя в пристойный вид. Или хотя бы прикрылись одеялом.
— Завтрак накроют в столовой через полчаса, — тем же торжественным тоном проговорил Федор и величественно удалился.
Когда-то мне казалось, что у Федора есть только два выражения лица на все случаи жизни — нейтральное и недовольное. Со временем я узнал его получше и начал разбираться в нюансах. Так вот, его невозмутимая с виду физиономия тем не менее выражала одобрение увиденным. Его обожаемый хозяин снова под круглосуточным присмотром проверенного человека — то есть меня. Все на своих местах и как положено.
— О-ху-еть, — потрясенно, по слогам, сказал Эдик.
— А чему ты удивляешься? — небрежно спросил я. — Он же каждое утро тебя так будит, лет с четырех, кажется, или с пяти?
— Ты не понимаешь, это же Федор! И он вот так запросто приходит, зная, что мы с тобой тут… вдвоем! И бровью не повел!
— Мне кажется, Федора ничто не может вывести из душевного равновесия, — сказал я. Тут мне вспомнилась старая байка Эдика, и я решил над ним подшутить: — Федор очень предан этому дому и вашей семье. Возможно, потому, что много лет влюблен в твоего отца.
Эдик недоверчиво хмыкнул, а потом замолчал, прихлебывая кофе. Я почуял неладное и решил внести ясность:
— Я прикалываюсь, вообще-то.
— Нет, подожди. Он ведь у нас много лет служит, начал еще до моего рождения. Сначала был у отца помощником, потом взял на себя дом. И я не помню, чтобы у него было хоть что-то похожее на личную жизнь. Он всегда тут, на работе.
В чем-то Эдик прав — благополучие Дома и Семьи (именно так, с большой буквы!) всегда стояли у Федора на первом месте. Может, в шутке Эдика и есть доля правды, кто знает. Или Федор просто нашел свое призвание и то место, где ему хорошо.
Вызова на ковер к грозному ЕП так и не последовало. Полагаю, что в то короткое время, пока мы с Эдиком одевались и спускались к завтраку, Федор поделился с хозяином информацией, что наша ссора благополучно окончилась примирением. И об этом уже наверняка знают все обитатели дома, как это всегда здесь и бывает.
Иногда я чувствую себя не простым наемным работником или бойфрендом хозяйского сына, а персонажем фэнтезийного романа про дворцовую жизнь. Принц-наследник, преданный дворецкий, грозный король-отец, тиран и самодержец… И я в роли деревенской простушки, на которой принц женился по любви, совершив досадный мезальянс.
Хорошо хоть не придется производить на свет наследников, чтобы упрочить свое положение при дворе. Все-таки есть свои плюсы в том, чтобы быть парнем.
За завтраком Эдик был непривычно задумчив. Мне было любопытно, что за мысли бродят у него в голове, но вопросов я задавать не стал — точно знаю, что в таком случае он напустит на себя таинственность и ничего не расскажет. А если не настаивать, то не выдержит и понемногу все выболтает — не умеет мой Эдик хранить секреты.
Поэтому я позавтракал в приятной тишине, отвез Эдика на занятия и попрощался с ним до вечера. Подождав, пока он войдет в двери, я заглушил мотор и устроил засаду по всем правилам.
Как-то Эдик обмолвился, что Денис приходит в универ за минуту до начала лекций, что жутко раздражает моего зануду-перфекциониста.
К операции я готовился заранее, еще с того момента, как расстроил неудавшееся свидание. Найти Дениса в соцсетях не составило труда — на своей страничке ВКонтакте он указал и название вуза, и факультет, и даже номер группы. Это была довольно скучная страница, с перепостами информации об официальных вузовских мероприятиях, однако с помощью нее я отыскал аккаунт Дениса в Инсте. Он мне понравился еще меньше, но уже по другой причине — там была целая куча фотографий из аудиторий и коридоров родного универа, и почти на каждой был Эдик — в компании однокурсников или рядом с Денисом. Наверняка и сольные фотки Эдика у него есть в заветной папочке на компе, над которой этот тип тайком дрочит вечерами.
Последние фотографии из студенческой жизнилюбимой группы он запостил буквально накануне, и одна из них меня особенно выбесила: Денис наклоняется к Эдику, стоя у него за спиной и по-хозяйски опираясь на спинку его стула, и что-то рассказывает, шевеля губами в паре сантиметров от его уха. На лице у Эдика отрешенное выражение, как всегда, когда ему неинтересно и он игнорит происходящее, не замечая, как белый шум. Это отчасти примирило меня с ситуацией, но ясно было одно — испорченное свидание не охладило пыл Дениса. Собственно, именно поэтому я и затеял свой крестовый поход.
Свою добычу я увидел, когда до лекции оставалась пара минут. В реальности Денис оказался куда менее симпатичным, чем на фотках — похоже, этот читер вовсю пользовался фильтрами.
Но в целом личная встреча только подтвердила мои первые впечатления — с таким парнем Эдик мог согласиться пойти на свидание только совершенно отчаявшись, потому что такой тип людей он на дух не переносил и всегда высмеивал. Его нелюбимый типаж — прилизанный отличник с замашками всеобщего любимчика, карьерист с амбициями, которые наверняка подкреплены материально богатеньким папочкой. Впрочем, тут таких — каждый второй, будущие акулы бизнеса, наследники заводов-газет-пароходов.
Должно быть, Денис всерьез запал на Эдика, раз все еще отирается возле него, такие парни не привыкли, чтобы их кидали накануне обещанного свидания, предпочитают взять что дают или купить понравившееся, чем добиваться и обхаживать. А если принять во внимание дурные манеры Эдика, его привычку всех высмеивать, материться и рассказывать несмешные анекдоты — тут явно замешаны чувства.
Впрочем, в этом океанариуме, среди акул и пираний, Эдик, должно быть, выглядит как пестрая тропическая рыбка. И невдомек некоторым ротозеям - яркая она потому, что ядовитая.
Денис влетел в холл на полной скорости, но у меня хорошая реакция, так что он был пойман мною за локоть и вежливо отведен к ближайшей стене.
— Ну что такое? — недовольно спросил он. — Я спешу. Расписание напротив деканата, по отработкам к кураторам курса, все прочие вопросы в часы заседаний студсовета.
— Это займет ровно одну минуту, — сказал я проникновенным голосом.
С приветливостью, видимо, переборщил, потому что с лица Дениса мгновенно сползло самодовольное и высокомерное выражение. А еще он попытался освободиться от захвата, а когда ему это не удалось, перестал наконец дергаться и хмуро уставился на меня.
— Ну, что у вас за вопрос? — совсем другим тоном сказал он.
— Не вопрос. Предупреждение. Слушай внимательно. Ты слушаешь? — Он торопливо кивнул, нервно облизнув губы. — Держись от Эдика подальше, — сказал я, глядя в испуганные глаза Дениса. — Не говори с ним, не прикасайся к нему, даже думать о нем забудь. Он мой.
Я ухватил его покрепче и немного встряхнул, чтобы лучше дошло.
— Да что вы себе позволяете! — возмутился он, слегка повысив голос. Расчёт был понятен, на нас уже начали поглядывать, и Денис решил обезопасить себя, привлекая еще большее внимание.
Ну и трусло, еще бы «спасите-помогите» заорал.
— Тебе все понятно? — повторил я.
— Да понял я, пусти, — прошипел он. — На нас же все смотрят.
С этим я вынужден был согласиться, запоздало сообразив, что чуть было не устроил Денису принудительный камин-аут, да и Эдику заодно. Оставалось надеяться, что суть нашей беседы не долетела ни до чьих ушей.
Я планировал спокойный разговор с глазу на глаз, но слегка увлекся, и в результате получилась какая-то бандитская стрелка в стиле 90-х.
Говорят, когда люди долгое время общаются друг с другом, то становятся в чем-то похожими. По всему выходит, что я подцепил от Эдика его собственнические замашки. Еще немного, и начну ругаться матом и рассказывать по любому поводу несмешные анекдоты.
По пути на работу я вспоминал эту сцену со стыдом и корил сам себя за несдержанность. Взрослый человек, тренер, педагог — и чуть было не опустился до драки в общественном месте. В учебном заведении. С тем, кто младше (пусть и совсем чуть) и уж точно слабее — хотя тут Денис сам виноват, сразу видно, ничего тяжелее смартфона не поднимает, мог бы и получше за формой следить…
На этой драматической ноте я приказал себе прекратить самобичевание, потому что мои ребята уже начали нервничать. И понятно: тренер не гоняет, не придирается, а только корчит трагические рожи. Пугает такое с непривычки, наверное.
Я встряхнулся и вернул себя к обычным настройкам, режим тренировки «умри все живое», и парни с некоторым облегчением включились в работу. Только Маринка продолжала настороженно на меня посматривать, точно гадая, что же такое приключилось с любимым тренером, что он с утра сам не свой.
К малышам я шел уже со спокойной душой. В конце концов, вечером карма меня настигнет — в этом их элитном вузе сплетни разносятся со скоростью звука. У всех гаджеты, все обладают полезным навыком снимать и рассылать видосики, чем еще заниматься в универе за папины деньги. Я наверняка получу хорошую трепку от Эдика за свою художественную самодеятельность, так что перегибать с рефлексией не стоит.
Домой я шел даже с некоторым нетерпением и предвкушением — представлял себе, как Эдик наорет на меня, выговорится, я повинюсь, он меня простит, и все будет позади. Главное, Дениса я отвадил, это точно — по глазам понятно было, что он проникся. А Эдик и его душевный комфорт стоит любой взбучки от него.
Однако все с самого начала пошло не по плану.
— Ты отцепил от меня Дениса, серьезно? — восторженно спросил Эдик, едва я переступил порог комнаты.
— Просто сказал пару слов, — ответил я и скромно опустил глаза.
— Это новость номер один на факультете, весь день ее обсуждают, гадают, что случилось — он кому-то задолжал или чужую девчонку увел… Но я, кажется, догадываюсь, в чем дело: судя по тому, что Денис от меня шарахается как от чумы, вы не о погоде говорили. Очевидцы говорят, что ты его чуть не побил?
— Преувеличивают. Слегка встряхнул, чтобы скорее дошло, — сказал я и уточнил: — Так ты не сердишься?
— Вообще-то, стоило бы, но я не могу! — признался Эдик. — Это, блядь, так мило! Я как прекрасная принцесса, а ты — мой рыцарь в сияющих доспехах.
Значит, не я принцесса, уже хорошо. Повысили до рыцаря.
— Ты мой герой, проси что хочешь! Что там полагается — шарф на копье намотать, граффити с сердечками на щите намалевать, или чего?
— За подвиг полагается поцелуй прекрасной дамы, — ляпнул я.
— Да говно вопрос. Целуй, — согласился Эдик.
От таких предложений не отказываются, ясное дело. Я подошел к Эдику, полный решимости не увлекаться и не выходить из роли верного принцессиного рыцаря. Благородного и целомудренного.
Эдик доверчиво подставил губы, и я легонько прикоснулся к ним, собираясь этим и ограничиться, но они так податливо и нежно приоткрылись мне навстречу, что я подумал — ну ладно, еще чуть-чуть. Должны же быть у меня в жизни простые невинные радости? Я так скучал по нему, такому вот — домашнему, растрепанному, в старой растянутой футболке и в очках на кончике носа, которые Эдик предусмотрительно снял, стоило мне приблизиться.
Эдик просто обожает нежничать, как он это называет. Иногда, когда на него нападало такое настроение, мы валялись на кровати, переплетались конечностями и неспешно целовались, просто так, ради удовольствия от самого процесса и от ощущения близости, а не в качестве прелюдии к сексу.
Эдик всегда был тактильным, и я тоже любил касаться его, гладить, запускать руки под одежду, водить ладонями по голой коже, пропускать сквозь пальцы волосы. И этого мне не хватало не меньше, чем секса.
Хотя секса мне тоже не хватало. Одно дело — лениво ласкаться друг с другом, когда тело еще помнит недавнее удовольствие или рассчитывает получить его чуть позже, торопиться некуда.
И совсем другое дело, когда столько дней провёл на голодном пайке, и вдруг тебя подпустили так близко, охотно отвечают на ласки и щедро дарят в ответ. Я и сам не заметил, как проскользнул руками под его футболку, гладя прижавшееся ко мне горячее тело. Что до поцелуя, то он уже даже с натяжкой не мог считаться целомудренным, потому что в ход пошли и языки, и легкие покусывания, а ладонь Эдика, лежавшая у меня на груди, сползала все ниже и ниже…
Усилием воли я оторвал себя от него, позволив холодному воздуху хлынуть между нашими разгоряченными телами.
— Извини, что-то я увлекся.
— Теперь, как честный человек, ты должен на мне жениться, — заявил Эдик. — Или мы можем просто взять и наконец заняться сексом, как взрослые люди. Понятно, что у нас все этим кончится, так чего тянуть.
Ну что ж, рано или поздно так и должно было случиться. Этого я и боялся.
— Мне очень жаль, но мы не можем, — сказал я. Как бы ни хотелось мне согласиться, я не мог так поступить с Эдиком.
— Почему? Ты хочешь, я хочу. Мы в отношениях. Еще немного, и я подумаю, что ты разлюбил меня и ищешь предлог для разрыва.
— Это не так. И дело не во мне. Ты нездоров, чувствуешь себя одиноким и потерянным и тянешься к тому, кто с тобой рядом. Ты не можешь сейчас принимать взвешенные решения по поводу своей жизни. Поэтому я и не хотел рассказывать тебе о наших отношениях.
— Чтобы не навредить мне? — спокойно уточнил Эдик.
Я кивнул. Ох, не люблю я, когда он начинает говорить таким ровным и безэмоциональным тоном. После этого почти всегда разражается буря.
— Потому что только это и имеет значение, — продолжил Эдик. — Я, мои чувства, мое благополучие? — Он снова вопросительно посмотрел на меня.
— К чему это ты? — не выдержал я, чувствуя, что каждый раз, когда я соглашаюсь с Эдиком, который говорит вроде бы разумные вещи, то еще больше загоняю себя в ловушку.
Он встал с кровати, подошел к окну и надолго замолчал.
— Скажи, а ты вообще хоть когда-нибудь думаешь о себе? — спросил он, когда я уже начал гадать, не ждет ли он, пока я уйду. — В отношениях участвуют двое, и это все происходит с нами обоими. Про меня и мои чувства ты уже произнес целую речь. В основном всякую хуйню, но об этом позже. Главный вопрос — а что насчет тебя?
Я пожал плечами, потом сообразил, что Эдик этого не видит, и сказал:
— Со мной все в порядке.
— Да неужели? — насмешливо спросил Эдик. — Давай-ка посмотрим. Парень, которого ты любишь, тебя не помнит — это нормально? Тебя это не ранит, не мучает, тебе не плохо от этого? Как ты себя чувствовал, когда я сказал, что собираюсь встречаться с другим? Если бы я все-таки решил пойти на свидание, ты бы сказал правду или так и промолчал бы? А ведь Денис приглашал меня не на прогулку или в кино, а к себе домой — посидеть вдвоем, поужинать, выпить… Чем такие свиданки кончаются, тебе рассказать, или сам догадаешься?
Это было по-настоящему больно. Я и забыл, каким он может быть безжалостным и прямолинейным, когда отстаивает свою точку зрения.
— Так нечестно, Эдик. Сейчас ты меня провоцируешь, разводишь на эмоции. Я думал, мы поговорим серьезно, как взрослые люди.
— Ну хорошо, я согласен по-взрослому. Нахуй Дениса. Давай по существу. Если память ко мне так и не вернется, ты что собираешься делать? Преданно торчать рядом со мной в роли друга, помощника и жилетки для соплей, пока я в конце концов не найду себе кого-то? И что тогда — просто отпустишь?
— Если так будет лучше для тебя, — сказал я, наконец-то обретя почву под ногами. Очевидно, что он не раз задавал себе эти вопросы, но я тоже, поэтому знал, что ответить. — Я бы не стал удерживать тебя, если бы ты влюбился в кого-то. И неважно, помнишь ты обо мне или нет.
Эдик встал напротив меня и нехорошо прищурился.
— У тебя спина не чешется, случайно? — ехидно спросил он. — Кажется, вот-вот крылышки прорежутся! Ты вечно обо всех заботишься — обо мне, о своих учениках, о лошадях, даже о моем отце. И я это принимаю, такой уж ты человек. Вот только скажи, а кто позаботится о тебе? Когда ты позволишь это хоть кому-нибудь, мне, например? Я тоже могу быть сильным, поддерживать тебя, помогать, оберегать от всякого дерьма в этой жизни! Это в две стороны работает, когда ты уже это поймешь!
— Эдик… — беспомощно произнёс я. Потому что теперь я был окончательно уверен, что мне не показалось.
— Да стопятьсот лет я уже Эдик! — сердито сказал он. — Ну, что еще?
— Где твоя трость?
— Ну вот, опять начинаешь! Ты вообще слышал хоть слово из того, что я тебе сказал?
— Слышал, — сказал я, расплываясь в улыбке, которую я был уже не в силах сдержать. — Каждое слово, клянусь. А еще я на тебя смотрел. Как ты ходишь по комнате туда-сюда. Почти что бегаешь. Без трости. И даже не хромаешь.
Эдик замер посреди комнаты, потом взмахнул рукой, словно ища в воздухе невидимую опору.
— Ты ведь не стал бы так шутить со мной?
— Ни за что, и ты это знаешь не хуже меня.
— И что же мне теперь делать? — растерянно спросил Эдик.
— Ты говорил, что хочешь заботиться обо мне? Отлично. Знаешь, прямо сейчас мне нужны обнимашки от моего парня, которого я очень люблю, хотя он и злющий, как помойный кот, и так же шипит на меня. Иди сюда.
— А если я упаду? — неуверенно сказал Эдик.
— Я поймаю, — пообещал я. И поправил сам себя: — Поймал бы. Но ты не упадёшь.
Эдик осторожно сделал шаг, чуть качнувшись в сторону, потом второй, еще более уверенно. Я встал, готовый подстраховать его, если он потеряет равновесие, но это непонадобилось.
— Что за хуйня со мной происходит? — растерянно сказал Эдик, цепляясь за мое плечо. — Я что, раньше тупо притворялся? Манипулировал вами, чтобы срубить свои ништяки в виде заботы и жалости? Вот дерьмо…
— Не думаю. Ты ненавидел свою беспомощность и был на все готов, чтобы стать здоровым. Просто твое тело никак не могло окончательно принять тот факт, что ты здоров. И подстраховывалось таким образом.
— А теперь, когда мне перемкнуло мозги, мои ноги окончательно починились? — недоверчиво спросил Эдик. — Перезагрузка и откат к базовым настройкам исправили все баги?
— Видимо, да. Но давай не будем торопиться с выводами. Посмотрим, как все будет завтра. А пока уложим тебя в постель, и ты хорошенько отдохнешь.
— Ага, давай. Кстати, хочешь шуточку в тему? Ну правда, она смешная! Слушай: дорогой, ты же говорил, что в нашей постели не будет никаких запретов, а сам: «С пельменями нельзя! Батон не кроши! Куда арбуз тащишь!» Как тебе?
— Обхохочешься, — мрачно сказал я.
— Это я к чему — на постель я согласен, но отдыхать будем чуть позже. А для начала я хочу заняться любовью со своим парнем. Мы оба это заслужили. И не говори, что я не отвечаю за то, что делаю, это не так. Я в здравом уме и знаю, чего хочу. Как и ты.
— И мы опять вернулись к началу нашего разговора, — вздохнул я.
— Да, но тогда я увлекся и упустил самое главное. На всякий случай теперь с этого и начну. Да, я не помню, как мы встретились и что у нас было. Но это неважно. Потому что я влюбился в тебя. Снова. И если ты готов начать сначала вместе со мной — давай сделаем это. Прямо сейчас самое время.
Неделю спустя
— Ты это брось, со мной эти фокусы не пройдут, — услышал я голос Эдика из соседнего денника. — Будешь плохо себя вести — Андрей не возьмет нас в парк, отправит нарезать круги по манежу, как будто мы с тобой новички и ничего не умеем!
Гнедая кобылка с белой проточиной на лбу по кличке Кассандра чем-то похожа на Эдика — нервная, слегка взбалмошная и капризная. Для соревнований такая лошадь не годится, детям тоже не подходит, так что с ней обычно работают ребята постарше. Вот я и подумал, что для Эдика она в самый раз, пусть вместе учатся контролю над эмоциями и концентрации.
Эдик тут же переименовал ее в Кисяндру, а потом и просто в Кису, и с тех пор они стали почти неразлучны. Если Эдик не наблюдает за прыжковой тренировкой, тихо сгорая от зависти, возится с нашей дошкольной группой, развлекая их очередной сказочкой, то его с большей вероятностью можно найти в деннике у Кисы — он начищает до блеска ее копыта или полирует шерсть скребницей, а то и гриву в косички заплетает — и где только научился!
И что интересно — его совсем не смущают ни запах конского пота, ни навоз на подошве сапог, ни солома в волосах. Наш избалованный мальчик, который и кружку за собой не вымоет, если ему не напомнить, гребет лопатой грязные опилки, таскает брикеты с сеном и ведра с водой, даже не пикнув и не наморщив нос.
Под моим пристальным взглядом Эдик взнуздал и оседлал Кису, и вывел в манеж. И только фыркнул, когда я засунул два пальца под подпругу, проверяя, все ли сделано правильно.
— Давай обычную разминку. Шесть кругов шагом, потом учебная рысь со сменой направления через центр и по диагонали.
Эдику обучение давалось легко. Я давно заметил: у кого хорошо получается ладить с детьми, тот и с животными находит общий язык. Собственно, все работает по одной схеме: последовательность, терпение, чуткость. И стрессоустойчивость, разумеется.
— Ну что, мы с моей красавицей заслужили веселье? — спросил Эдик, подъезжая ко мне.
— Уговорил, едем в поле, — сказал я.
Вообще-то я заранее запланировал этот выезд, в тот день, когда у меня нет больше тренировок и можно не торопиться обратно. Но Эдику я об этом не сказал — пусть считает, что это награда за их с Кассандрой успехи.
Для себя я оседлал немолодого и смирного жеребца по кличке Мотив — на нем ездят новички, и он нечасто выезжает за ворота манежа, пусть тоже порадуется. Кассандра игриво выгнула шею и затанцевала мелкими шажками, делая вид, что собирается куснуть его за холку, но меланхоличный Мотя только мотнул головой, отгоняя ее, как назойливую муху.
Мы чинно выехали за ворота и направились к парку по полузасыпанной палыми листьями дорожке.
— Знаешь, а я, кажется, понял, почему раньше отказывался даже попробовать, — сказал Эдик. — Думаю, я боялся, что у меня не получится, и ты во мне разочаруешься. Не, ну а что ты смеешься? Сейчас я знаю, как для тебя это важно. И тогда знал. А потом забыл и на шару влез в этот блудняк, не побоялся. Вот все и получилось. Давай галопом, а? Что мы как старички?
— Ну ладно, но только до конца аллеи. А потом я покажу тебе одно прикольное место.
Я нашел его совершенно случайно. Обычно сюда никто из наших не заезжает — ребята любят погонять по широким аллеям, а на эту полянку возле маленького пруда можно попасть только спешившись и проведя лошадей по узкой тропинке между рядами кустарников. Зато вид открывается чудесный: все оттенки желтого — от бледного, почти бежевого, до золотого, с яркими красными пятнами кленов и зеленью елок, гладкая осенняя вода, от которой уже тянет холодком.
Я постелил на траву предусмотрительно захваченный с собой плед, и мы с Эдиком уселись рядом, давая лошадям немного передохнуть.
— Красиво тут, — сказал Эдик. — Настоящая золотая осень. Очей очарованье, багрец и золото, и всякое такое. Как там дальше? Ну, вспоминай, ты же у нас Пушкина наизусть шпаришь только так.
Он откинулся на плед, улегшись на спину и глядя в блеклое осеннее небо.
Сначала я порадовался, что он говорит о тех непростых временах с юмором, я лично до сих пор иногда вижу в кошмарах его побелевшее лицо и закушенные до крови губы, тело, сведенное судорогой от боли… Я ведь просто был рядом, а каково было ему пережить эти пытки?
Так, а ну стоп…
— Можно вопрос, Эдик? — поинтересовался я, укладываясь рядом. — Когда ты собирался мне рассказать, что все вспомнил?
— Это не так работает, — неохотно признался Эдик. — Не бабах! — вспышка! — и память вернулась. Какие-то моменты вдруг всплывают, одно за другое цепляется. Возникает в памяти так, будто ты всегда это знал. Без спецэффектов. Например, сегодня утром я пошел в душ, и пока намылил голову, вспомнил, как мы выбирали этот шампунь, я кучу флаконов перенюхал, потом голова болела, и в машине чуть не стошнило. А ты смеялся, что я выбираю косметические средства с запахом любимой еды — шоколад, апельсины, кофе. И что жаль, что нет шампуня с запахом шашлыка. Было такое?
Я кивнул, и Эдик уже куда охотнее продолжил:
— Или вот сегодня: чашку твою увидел и вспомнил, что их было две, на твоей Олег, на моей Серега. Я тебя долго уговаривал сходить в кино на этот фильм, а ты упирался, говорил, что комиксы это для подростков, а самому понравилось даже больше, чем мне, хоть ты и не признался. Просто молча притащил нам эти кружки. Вроде бы ерунда, но… Понимаешь, это как пазл, который постепенно собирается у меня в голове, причем кусочки я нахожу в самых неожиданных местах, и они постепенно сцепляются вместе.
— Ну и как тебе картинка? Неплохо получается или хочется остальные кусочки куда-нибудь засунуть и потерять навсегда?
— Иногда хочется. У меня даже была трусливая мыслишка оставить все как есть. Ничего не вспоминать, начать с чистого листа. Вместе с тобой, конечно. Особенно когда у нас все получилось. Снова. Но я подумал — когда мы были вместе, у нас было много хорошего. И жалко было бы это потерять навсегда. Хотелось вспомнить… разное. Самое важное хотя бы. Нашу первую встречу, первый поцелуй, первый раз. И неважное тоже. Всякие фишечки и приколы, общие, только наши. Этого ведь тоже жалко, правда? Не так уж много в нашей жизни настоящего, хорошего. Важен даже самый маленький кусочек.
Наверное, никогда не перестану ему удивляться. На первый взгляд —легкомысленный и поверхностный парень, капризный и инфантильный, а иногда как скажет что-то — и как будто разговариваешь с взрослым человеком, который жизнь прожил и многому у нее научился.
— Как ты думаешь, если я сейчас полезу к тебе целоваться, это будет очень неприличный поступок? Все-таки общественное место.
Разумеется, я не стал ему говорить, что в таком месте и в это время нас никто не увидит. Я ж не совсем дурак.
— Это будет ужасно непристойно, — важно сказал я. — Нас даже могут арестовать. Или выдворить отсюда с позором.
— Хочешь анекдот? — оживился Эдик.
— О, только не это!
— Да послушай, он и правда смешной, и в тему. Пришла женщина к врачу, говорит: «Муж ко мне охладел». Он ей дал таблетки, говорит: «Подмешайте мужу в еду». Она приходит на следующий день, благодарит — мол, все подействовало, положила мужу в суп, он пару ложек съел и прямо на стол меня завалил. «Наверное, на столе было неудобно», — говорит тот. А она ему: «Ну да, доктор, не очень удобно, в этот ресторан нас теперь больше не пустят».
— Тебе не хватает в наших отношениях романтики или экстрима? — грозно сказал я, задрал на нем футболку и начал щекотать за бока, а Эдик — хохотать и отбрыкиваться. Киса с Мотей подняли головы и задергали ушами, но быстро потеряли к нам интерес, продолжив пощипывать под кустом пока не прихваченную заморозками траву.
Устав от возни, мы лежали на пледе и тихо целовались, когда Эдик вдруг нахмурился и спросил:
— А как я тебя раньше любил, я теперь, наверное, и не вспомню. Все переплелось, одно с другим. Тогда и сейчас перемешалось в голове. Ты меня поправляй, если что, ладно? Понимаю, звучу сейчас как ебанутый псих, но … Это не так уж и важно, как думаешь?
Я придвинулся поближе, и мы уютно обнялись, глядя на осенний лес и на его отражение в водной глади.
На самом деле, это не такой уж сложный вопрос. Думаю, Эдик прав, как и всегда. Неважно, вспомнил ли он чувства ко мне или влюбился заново, главное, что мы вместе.
— Так что насчет тебя, все норм? — спросил Эдик, и я по голосу понял, что он волнуется, хоть и изо всех сил старается не показать вида.
— Когда-то я был готов ради тебя протаранить своей машиной наши чугунные ворота. Если понадобится, я снова это сделаю. Устроит тебя такой ответ?
— Да, я тоже тебя люблю, Андрей, — фыркнул Эдик. — Кстати, хочешь анекдот в тему?
Я показательно закатил глаза и рухнул на плед. Ну а что поделать, говорят, своих любимых надо принимать со всеми их достоинствами и недостатками.
КОНЕЦ
Последние комментарии
13 часов 54 минут назад
21 часов 8 минут назад
21 часов 10 минут назад
23 часов 53 минут назад
1 день 2 часов назад
1 день 4 часов назад