Игра со львом. Цвета надежды. Пациент. Сильные духом [Нельсон Демилль] (fb2) читать онлайн

ИЗБРАННЫЕ РОМАНЫ Ридерз Дайджест

ИГРА СО ЛЬВОМ Нельсон ДеМилль 

«Смерть боится того, у кого сердце льва». 

      Арабская поговорка

Халил-Лев. Человек со многими лицами, он подкрадывается к намеченной добыче коварно и незаметно.

Какая тайна связывает его и его жертвы?

ГЛАВА 1

Можно подумать, что, схлопотав три пули и едва не став донором органов для какого-нибудь бедолаги, я уже не захочу искать приключений на собственную голову. Ан нет, во мне, вероятно, слишком прочно засело подсознательное желание выйти из игры «передам мои гены потомкам».

Я — Джон Кори, бывший сотрудник Отдела расследования убийств Полицейского управления Нью-Йорка, ныне — спецагент-контрактник Оперативной группы по борьбе с терроризмом, она же ОГБТ. В эту минуту я сидел на заднем сиденье желтого такси, ехавшего в Международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди. За рулем такси был пакистанец.

Приятный денек. Суббота. На Прибрежной парковой магистрали, которую еще называют Кольцевой, вполне терпимое движение. Время между двумя и тремя, чайки с ближней свалки роняют помет на ветровое стекло. Обожаю весну.

Я ехал по служебным делам вышеупомянутой опергруппы. Об этой организации знают очень немногие, да оно и к лучшему. Вся ОГБТ поделена на отделы, и каждый занимается своими шайками смутьянов и взрывников-террористов вроде Ирландской республиканской армии, Движения за независимость Пуэрто-Рико и других группировок, чьи названия мы опустим. Я приписан к самому крупному отделу — Ближнего Востока, хотя, сказать по правде, в ближневосточных террористах разбираюсь не очень. Предполагалось, что я буду учиться по ходу службы.

Мой водитель-пакистанец Фазид легко мог оказаться террористом, хотя выглядел и болтал как нормальный парень. Я спросил, давно ли он в Штатах.

— Десять лет.

— И как, нравится?

— А то. Кому не понравится! Кого-то встречаете в аэропорту?

— А что?

— У вас багажа нет.

— В наблюдательности вам не откажешь.

— Могу подождать и отвезти назад в город.

— Меня отвезут, — ответил я.

Вообще-то, я ехал встречать предполагаемого террориста, который добровольно явился в американское посольство в Париже, но делиться этими сведениями с Фазидом мне показалось необязательным. Поэтому я спросил:

— Болеете за «Янки»?

— Уже нет. — И он разразился тирадой по поводу дороговизны билетов на матчи, больших гонораров баскетболистов и всего такого прочего. Хитрый народ террористы, послушать их — обычные законопослушные граждане.

Ну, я выключил этого типа и стал думать о своей новой работе. Кажется, я упоминал, что занимался расследованием убийств и был одним из лучших в Нью-Йорке, я знаю, что говорю. Ровно год назад я сыграл на 102-й Западной улице в игру «увернись от пули» с парочкой джентльменов латиноамериканских кровей. То ли они обознались, то ли решили пострелять ради спортивного интереса. Как бы там ни было, преступники все еще разгуливают на свободе, хотя, как легко догадаться, ушки у меня всегда на макушке.

Побывав, можно сказать, в гостях у смерти, я отправился восстанавливать силы в домик своего дяди Гарри на Лонг-Айленде. Там меня втянули в расследование двойного убийства — жены и мужа, там же я два раза влюбился и чудом не был убит. Кстати, одна из женщин, Бет Пенроуз, по-прежнему играет в моей жизни определенную роль.

Пока на Лонг-Айленде разворачивались эти драмы, я наконец-таки получил развод. И мало того, что моя побывка на острове пошла псу под хвост, так я еще умудрился свести знакомство с пижоном из ЦРУ по имени Тед Нэш, которого невзлюбил всей душой и который — подумать только! — оказался со мной в одной команде ОГБТ.

Тогда же я встретил агента ФБР Джорджа Фостера. Выяснилось, что двойное убийство было чистой воды уголовщиной, так что в компетенцию федеральных служб не входило. Нэш и Фостер исчезли — но лишь затем, чтобы снова возникнуть на моем горизонте четыре недели назад, когда я попал в ОГБТ.

После всех неприятностей на Лонг-Айленде мне предложили на выбор: предстать перед дисциплинарным советом ПУН за несанкционированную работу по совместительству, а может, за что другое, чего они там придумали бы, или подать в отставку по состоянию здоровья. Я выбрал второе, но взамен выторговал работу в Колледже уголовного судопроизводства имени Джона Джея на Манхэттене, где, кстати, живу.

Я приступил в январе. От этих занятий напала на меня смертная скука. Мой бывший напарник Дом Фанелли прознал о федеральной программе контрактных спецагентов, по которой копов набирают на работу в ОГБТ. Я подаю заявление, и вот я здесь. Платят прилично, с надбавками и льготами в порядке, да и работа интересная.

ОГБТ — единственное в своем роде и, могу сказать, элитное формирование. Состоит оно в основном из детективов ПУН, сотрудников ФБР и псевдоштафирок вроде меня, которых берут, как говорится, до дюжины. В отдельных командах действуют также примадонны из ФБР, сотрудники АКН — Агентства по контролю за соблюдением законов о наркотиках, — прочие федералы и пара-тройка детективов из Управления Нью-Йоркского порта. От последних бывает польза в аэропортах, на автостанциях и вокзалах, в туннелях и доках, на мостах и в других местах, подведомственных их маленькой империи, вроде Центра международной торговли.

До аэропорта было рукой подать, и я спросил Фазида:

— Как вы справили Пасху?

— Пасху? Я ее не справляю, я мусульманин.

Усекаете? Федералы добрый час бились бы с этим парнем, чтобы он признал себя мусульманином. Я расколол его за пару секунд.

Фазид свернул с Парковой магистрали на скоростную Ван-викскую автостраду, ведущую прямо на юг к аэропорту.

— Вам куда? — спросил он.

— К международному терминалу прилетов.

У огромной махины терминала с двумя, если не тремя десятками эмблем авиалиний перед фасадом он спросил:

— Вам к которой?

Я направил его на дорогу, которая вела в противоположный конец большого аэропорта. Хороший прием выяснить, есть ли у тебя «хвост». Я прочитал о нем в каком-то шпионском романе и теперь пытался внедрить в нашу антитеррористскую шарашку.

У большого, служебного вида здания на западной стороне аэропорта Кеннеди я велел Фазиду остановиться. На этом участке полным-полно строений неопределенного вида и назначения. Я расплатился с водителем, дал ему чаевых и вошел в вестибюль, который украшала табличка: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. ВХОД ПО ПРОПУСКАМ».

Я поднялся по лестнице и двинулся по длинному коридору. В конце его на одной из серых стальных дверей красовалась табличка: «КЛУБ «КОНКИСТАДОР». ЧАСТНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ КЛУБА».

Сканирующее устройство для электронных карточек было липовым — как и все в клубе «Конкистадор». Тут нужно было прижать к прозрачной пластинке на сканере большой палец правой руки, что я и сделал. И дверь сразу открылась? Еще чего! Она скользнула в стену. Идиотский фокус-покус в духе ЦРУ.

Я, конечно, вошел. За секретарским столиком восседала Нэнси Тейт, воплощение бондовской мисс Манипенни, образчик расторопности, точности, подавленных сексуальных влечений и всего такого прочего. Я почему-то ей нравился, и она наградила меня радостным: «Добрый день, мистер Кори».

— Добрый день, мисс Тейт.

Слева от столика мисс Тейт находилась дверь с табличкой: «АУДИТОРИИ ЗАСЕДАНИЙ И ПЕРЕГОВОРОВ», которая на самом-то деле вела в комнаты для допросов и камеры заключения. Табличка на правой двери гласила: «КОМНАТА ОТДЫХА И БАР». Можно подумать, мне повезло? Как бы не так. За этой дверью находились центр связи и оперативный центр.

— Все в сборе, — сообщила мисс Тейт. — В оперативке. С вами будет пять человек.

— Спасибочки.

Я открыл дверь и вышел в коридорчик, откуда попал под своды настоящей пещеры — столы, консоли с компьютерами, отгороженные кабинки и все такое прочее. На задней стене располагалась огромная карта мира, подключенная к компьютеру, который мог увеличить любой квадрат до нужного размера, скажем, показать крупным планом самый центр Исламабада. Тут были все наисовременнейшие кунштюки.

Как бы там ни было, мое рабочее место находилось в доме 26 на Федеральной площади на Южном Манхэттене. Однако в этот субботний день мне надлежало пребывать именно здесь, чтобы оказать гостеприимство какому-то арабскому типу, переметнувшемуся на нашу сторону, и доставить его в целости и сохранности в центр Нью-Йорка, где его ожидало несколько лет переподготовки.

Я прямым ходом направился к бару. На подносе с пончиками я заметил надпись «ПУН», на подносе с рогаликами и бриошами — «ЦРУ», а на подносе с овсяным печеньем — «ФБР». Кто-то здесь явно имел чувство юмора.

Вся команда сгрудилась вокруг пустовавшего столика. В нее входили упомянутые Тед Нэш из ЦРУ и Джордж Фостер из ФБР, а также Ник Монти из ПУН и Кейт Мэйфилд из ФБР. Кейт Мэйфилд подошла к бару заварить себе чай. По должности она мой наставник, что бы это ни значило.

— Мне нравится ваш галстук, — сказала она.

— Снял с мертвого болгарина в ночном Стамбульском экспрессе.

— Неужели?

Прихлебывая кофе, я изучал ее, пока она возилась с лимоном. Видимо, лет под тридцать. Блондинка, глаза голубые, светлая кожа, фигура спортивная, безукоризненного жемчужного цвета брюки, ни украшений, ни макияжа и всего такого прочего. В школе, вероятно, занималась как минимум тремя видами спорта и собирала учеников на митинги. Терпеть не могу таких. Ну, не совсем, однако если у нас и есть что общее — так только внутренние органы, да и то не все.

Я бросил взгляд на ближайший телемонитор и отметил, что ожидаемый самолет — рейс 175 «Трансконтинентал» из Парижа — прибывает по расписанию.

— Сколько, по-вашему, это займет? — спросил я мисс Мэйфилд.

— От двух до трех часов. Час — на волокиту с бумагами здесь, потом — доставка нашего перебежчика на Федеральную площадь, а там ясно будет. Вы что, куда-то спешите?

— Вроде бы.

— Огорчительно, что интересы государственной безопасности вступают в противоречие с вашими личными планами.

— Интересам государственной безопасности я предан всей душой и отдаю себя в ее полное распоряжение до шести вечера.

— Можете покинуть нас в любое время, — заявила она и, забрав свой чай, присоединилась к остальным.

Впоследствии, возвращаясь мыслями к этой минуте, я уподобил себя дураку, попавшему в зыбучие пески. Вот они накрыли башмаки, но скоро ли, интересно, доберутся до носков? Тут-то я и успею выскочить. Увы, когда я снова взглянул на ноги, пески успели добраться до колен.

Сэм Уолтерс подался вперед в своем кресле и уставился на метровый зеленый экран радара прямо перед собой. Здесь, в лишенной окон комнате Нью-Йоркского диспетчерского центра управления воздушным движением в Айслине на Лонг-Айленде, в восьмидесяти километрах восточнее аэропорта Кеннеди, царил полумрак.

Боб Эшинг, старший диспетчер смены Уолтерса, остановился и спросил:

— Проблема?

— У меня отсутствие радиосвязи, Боб. С рейсом 175 «Трансконтинентал» из Парижа.

Боб Эшинг кивнул:

— Сколько времени продолжается ОРС?

— Около двух часов. Самолет не отвечает с тех пор, как свернул с североатлантического маршрута над Гандером.

— Есть другие данные, что что-то не так? — спросил Эшинг.

— Нет. Он повернул к юго-западу на пересечении трасс у Сарди и перешел ниже на трассу тридцать семь для реактивных судов согласно плану полета.

— Сами вызовут через пару минут, — заметил Эшинг, — еще начнут спрашивать, чего это мы не выходим на связь.

Уолтерс кивнул. ОРС случалось не так уж редко, особенно между пунктом управления воздушным движением и ведомым судном. В дежурства Уолтерса бывали дни, когда подобное происходило по два или три раза. После пяти минут настойчивых вызовов кто-нибудь из экипажа неизменно откликался: «Ой, прошу прощения!» — и объяснял, что упала громкость или набрали неверную частоту.

Уолтерс снова бросил взгляд на экран:

— Следует точно по курсу.

— Угу.

Вот когда огонек пропадет с экрана радара, подумал Уолтерс, дело запахнет керосином. И все-таки на душе у него было неспокойно. Слишком долго, беспрецедентно долго продолжалось на этот раз ОРС.

Сэм Уолтерс нажал на кнопки и произнес в головной микрофон по каналу интеркома:

— Сектор девятнадцатый, говорит двадцать третий. «Трансконтинентал», рейс 175, ОРС, перемещается к вам, начнете вести его минуты через четыре.

Выслушав в наушники ответ, Уолтерс сказал:

— Да, капитан у них стопроцентная бестолочь. Вот уже два часа его вызывают по всему Атлантическому побережью по ОВЧ, ВЧ, и не удивлюсь, если на диапазонах личной и служебной радиосвязи или даже дымовыми сигналами. — Уолтерс хихикнул и добавил: — Когда рейс закончится, ему придется исписать столько бумаги, что он себя Шекспиром почувствует. — Он обернулся и поймал взгляд Эшинга: — Все правильно?

— Да. Оповести всех, что первый вышедший на связь сектор должен передать капитану: как только они приземлятся, пусть позвонит мне в Центр по телефону. Хочу лично побеседовать с этим балбесом.

Уолтерс попробовал еще раз:

— «Трансконтинентал», рейс 175, вызывает Нью-Йоркский центр. Вы меня слышите?

Никакого ответа.

Уолтерс повторил вызов.

Никакого ответа.

— Не нравится это мне, — тихо сказал Эшинг.

— Мне тоже, — отозвался Уолтерс.

Эшинг взял вращающееся кресло за спинку и подкатил к Уолтерсу. Оглядев огромный экран, он остановил взгляд на лайнере, который заставил всех напрячься. Опознавательный ярлычок на экране гласил, что судно — «Боинг-745» новой, 700-й серии. Оно строго выполняло план полета, следуя в направлении Международного аэропорта ДФК.

Боб Эшинг не выдержал:

— Может, его захватили.

— Если б их захватили, они должны были бы сменить код на «судно захвачено», чтобы дать нам знать, — возразил Уолтерс.

— Пожалуй...

Эшинг понимал, что ситуация не отвечает ни одному из параметров захвата. Странным было только одно — зловещее молчание судна, которое во всех прочих отношениях вело себя нормально.

— Что будем делать? — спросил Уолтерс.

— Делай то, что делаешь, а я свяжусь со старшим Командно-диспетчерского пункта аэропорта Кеннеди, а потом с «Трансконтинентал».

— Хорошая мысль.

Эшинг направился к стеклянной выгородке в конце огромного помещения. Сел за свой стол и стал размышлять над тем, что скажет старшему диспетчеру КДП порта Кеннеди. Звонок, решил он, будет сугубо ДВС — «для вашего сведения», никаких намеков на беспокойство или тревогу, одни факты.

Он взял телефон и быстро прошелся по кнопкам, набрав номер КДП аэропорта. Пока шли гудки вызова, он подумал, что надо бы поделиться с ними своим предчувствием — произошло нечто страшное.

Я сидел за одним столом с коллегами — суперагентом ЦРУ Тедом Нэшем, бойскаутом из ФБР Джорджем Фостером, хорошим парнем из ПУН Ником Монти и Златовлаской из ФБР Кейт Мэйфилд. Все держали в руке по керамической кофейной кружке, все освободились от пиджаков, выставив ремни с кобурой на всеобщее обозрение. И все листали папки с материалами о нашем сомнительном перебежчике — Асаде Халиле. Кстати, то, что мы, копы, называем папками, мои новообретен-ные приятели именуют досье.

В моей папке, как и в их досье, материала было не густо: пересланный парижским посольством цветной снимок, краткая биография и сжатый отчет типа «вот на что, по нашему мнению, способен этот мешок дерьма». Из биографии следовало, что подозрительный перебежчик родился в Ливии и ему около тридцати. О семье данных не было, как и вообще никакой стоящей информации, кроме того, что он говорит по-английски и по-французски, немного по-итальянски, хуже по-немецки и, само собой, прекрасно изъясняется на арабском.

Я бросил взгляд на свои наручные, потянулся, зевнул и огляделся. Клуб «Конкистадор» давал крышу ОГБТ и в придачу служил рабочим офисом ФБР и ЦРУ, но в этот субботний день здесь находилась только наша пятерка из ОГБТ, дежурная — ее звали Мег — и Нэнси Тейт на переднем крае. Джордж Фостер возглавлял нашу команду. Тед Нэш, собственно, не состоял в постоянных сотрудниках, он объявлялся время от времени, когда того требовали интересы ЦРУ. Сегодня они как раз этого требовали.

Фостер, облаченный в жуткий костюм, на котором так и читалось: «где синяя саржа — там федерал», заявил с присущей ему прямотой:

— Через несколько недель Тед отбывает за океан с особым заданием. Нас останется четверо.

— Может, он отбудет прямо сейчас? — кротко предложил я.

Нэш рассмеялся. Выглядел он неплохо — хороший загар, волосы с проседью. При расследовании дела на Лонг-Айленде Бет

Пенроуз несколько на него запала. Я внушал себе, что проникся к нему неприязнью совсем не из-за нее, но это не помогло.

Я посмотрел на Ника Монти и перехватил его взгляд. В ПУН нам не доводилось контачить, но я знал, что он служил детективом в разведывательном подразделении, что полностью отвечало его нынешнему назначению. Я и обратился к Нику:

— Знаешь, почему итальянцам не по нутру «Свидетели Иеговы»?

— Нет. Почему?

— Потому что им не по нутру любые свидетели.

Ник расхохотался, у троих остальных лица выразили всю гамму чувств, от раздражения до замешательства. Федералы, надо вам знать, все сплошь сверхполиткорректные. Все мы со временем делаемся осторожнее и начинаем подбирать слова, но федералы просто свихнулись на том, чтобы, не дай бог, не оскорбить какую-то группу или меньшинство. От них впору ожидать: «Здравствуйте, господин террорист, меня зовут Джордж Фостер, сегодня мне выпала честь вас арестовать».

— Три взыскания, детектив Кори, — сказал Ник Монти. — Оскорбление национального достоинства.

Кстати, о Монти. Лет пятидесяти пяти, женат, двое детей, лысоватый, с брюшком, вид вполне безобидный. Отличный профи, а то бы федералы не увели его из ПУН.

Я изучил досье Асада Халила. Создавалось впечатление, что этот арабский господин много путешествует, и там, где он бывает, с американскими или британскими лицами или делами происходят разные неприятности — то бомба в британском посольстве в Риме, то бомба в американской церкви в Париже, то бомба в американской лютеранской церкви во Франкфурте, то зарубленный топором офицер американских ВВС в Англии, то убитые в Брюсселе три американских школьника, чьи отцы служили в НАТО. Последняя акция показалась мне особенно гнусной, и я задался вопросом, что движет этим типом.

Как бы там ни было, ни один из перечисленных случаев нельзя было напрямую связать с Халилом, поэтому за ним и установили наблюдение. Но, судя по материалам, у него не было никаких известных службам сообщников, никаких связей с конкретными лицами либо организациями.

Я изучил включенный в досье документ, написанный безымянным разведагентом: «Асад Халил приезжает в страну совершенно открыто по ливийскому паспорту, выдавая себя за туриста. Власти проявляют бдительность и устраивают слежку, чтобы выявить его контакты. Однако он неизменно ухитряется скрыться и тайно покинуть страну, причем факт пересечения им границы ни разу не был зафиксирован».

И все-таки явиться в посольство и сдаться американцам не вязалось с имиджем Асада Халила. В сущности, мы имели дело с одиночкой, которому западная цивилизация явно не нравилась. Да ладно, скоро выясним, что этот тип замышляет.

На фото мистер Халил выглядел малоприятно, но совсем не отталкивающе. Эдакий смуглый красавчик — крючковатый нос, прилизанные черные волосы и черные глаза.

Коллеги немного поболтали о нашем деле. По их словам, выходило, что сегодня от нас всего-то и требовалось, что взять мистера Халила под арест для его же безопасности, привести сюда и подвергнуть короткому предварительному допросу. Затем доставить его на Федеральную площадь, где, по моей прикидке, его встретят соответствующие лица и вместе с нашей командой решат, вправду ли он переметнулся на нашу сторону. В свое время мистер Халил окажется на одной из баз ЦРУ за пределами Вашингтона, где за год из него выкачают все, что он знает, а затем он получит новую личность.

— Асада Халила сопровождают Фил Хандри из ФБР и Питер Горман из ЦРУ. Они летят бизнес-классом в верхнем носовом отсеке 747-го. Халил в наручниках. — Мисс Мэйфилд посмотрела на часики: — Минут через десять отправляемся к выходу на летное поле.

— Мы не ожидаем неприятностей, — заметил Тед Нэш, — но следует проявить бдительность. Если парня надумают прикончить, то для этого имеются всего три возможности: в пере-ходе-«рукаве», по пути сюда в фургоне или при переправке его на Манхэттен.

— Я распорядился, чтобы поставили охрану на бетонированной площадке у фургона. А на Федеральную отправимся с полицейским конвоем.

— В Париже наши ребята натянули на него пулезащитный жилет, — добавила Кейт. — Мы приняли все меры предосторожности, здесь не может возникнуть проблем.

Не может. Я и в самом деле не помню случая, чтобы федералы или ПУН потеряли арестанта или свидетеля при перевозке из одного места в другое. И все же к самой обычной процедуре следует подходить как к бомбе с заводом. То есть когда речь идет о террористах, фанатиках, которые все время доказывают, что лишний день жизни для них — ничто.

Мы отрепетировали порядок следования: через здание аэропорта к выходу, затем по служебной лестнице «рукава» — на площадку парковки лайнера. Забираем Халила, Гормана и Хандри в бронированный фургон и возвращаемся в «Конкистадор». По телефону даем указание погранконтролю оформить въезд Халила, затем садимся в тот же фургон и кружным путем едем на Манхэттен, старательно огибая мусульманские кварталы Бруклина.

Нэнси заглянула в комнату и объявила:

— Фургон прибыл.

Фостер поднялся со словами:

— Пора топать.

В последнюю минуту он обратился ко мне и Нику:

— Кому-то надо остаться — вдруг позвонит начальство.

— Я останусь, — сказал Ник.

Потом я частенько задумывался: чем бы закончилась вся эта история, останься там я, а не Ник?

 ГЛАВА 2

Эд Ставрос, старший диспетчер КДП аэропорта Кеннеди, выслушал сообщение Боба Эшинга, старшего диспетчера Нью-Йоркского центра управления воздушным движением. Ставрос прочистил горло и спросил:

— Ты звонил в «Трансконтинентал»?

— Решил сперва позвонить тебе.

— Так, ясно. Я предупрежу аварийную команду полиции Управления Нью-Йоркского порта. Судно 700-й серии?

— Точно.

Ставрос кивнул про себя. Аварийщики, по идее, хранили данные обо всех известных марках воздушных судов — входы и выходы, аварийные люки, расположение посадочных мест.

— Я объявляю не аварийную ситуацию, — добавил Эшинг, — а всего лишь...

— Да-да, понимаю. Но будем действовать по инструкции, так что я сообщаю о ситуации три-два. Знаешь, что это? Еще не авария, но возможность возникновения таковой. Или следует сообщить о ситуации три-три?

— Это уж тебе решать, — ответил Эшинг. — Через пару минут судно с ОРС появится у тебя на экране.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Все, — закончил Боб Эшинг и повесил трубку.

Ставрос снял черную трубку телефона прямой связи с Центром коммуникаций Управления Нью-Йоркского порта. После третьего гудка ему ответили:

— Пушки и шланги на проводе. Сержант Тинтл.

Шуточки полицейских Управления порта, которые по совместительству исполняли функции аварийной и пожарной команд, были решительно не по вкусу Ставросу. Он сухо произнес:

— На посадку заходит судно с ОРС. «Трансконтинентал», рейс 175, «Боинг-747», серия 700.

— Вас понял, КДП. На какую полосу?

— По-прежнему держим для него четвертую правую, но откуда мне знать, что он надумает, если с ним нет связи?

— Точно схвачено. Ожидаемое время посадки?

— По расписанию — 16.23.

— Понял. Хотите готовность три-два или три-три?

— Давайте начнем с положенной три-два, а там решим по обстоятельствам — повысить или понизить.

— О’кей.

— Я повторю вызов по красной линии. — Ставрос повесил трубку, пододвинул к себе красный телефонный аппарат и нажал кнопку вызова. Сержант Тинтл ответил по уставу:

— Управление Нью-Йоркского порта, аварийная служба. — Это был официальный звонок, каждое слово записывалось, так что и Ставрос соблюдал протокол:

— Говорит КДП. Объявляю готовность три-два в отношении рейса «Трансконтинентал», «Боинг-747», серия 700, посадка на четвертую правую, ожидаемое время приземления через двадцать минут. Триста десять душ на борту.

Ставрос не мог понять, почему пассажиров и членов экипажа считают подушно — словно они уже на том свете.

Сержант Тинтл повторил сообщение и добавил:

— Отправляю команды.

— Спасибо, сержант.

Ставрос обвел взглядом огромную комнату КДП. Диспетчеры сосредоточенно вглядывались в экраны или переговаривались по головным телефонам. Он подошел к окну панорамного обзора. С высоты тридцатиэтажного дома вид на территорию аэропорта, залив и Атлантический океан производил впечатление, особенно при ясном небе и послеполуденном солнце, светившем в спину. Он взглянул на наручные часы и отметил: почти 16.00. К семи вечера его ждали дома на ужин — они с женой пригласили знакомую супружескую пару.

— Шеф!

Ставрос перевел взгляд на одного из диспетчеров, Роберто Эрнандеса:

— В чем дело?

— Шеф, поступило сообщение от диспетчера радиолокационного контроля о судне «Трансконтинентал» с ОРС. Лайнер пошел на снижение раньше положенного и едва разминулся с судном «Ю-Эс-эруэйз», которое следовало своим курсом.

— Господи... — Ставрос снова посмотрел в окно. Невероятно, как пилот «Трансконтинентал» мог не заметить другое судно в такой ясный, безоблачный день. Первый признак того, что дело могло обстоять далеко не лучшим образом.

Эрнандес взглянул на радар и сказал:

— Появился.

Ставрос подошел к пульту Эрнандеса и впился взглядом в пятнышко на радаре. Судно-нарушитель безошибочно заходило на посадку по приборам, держа курс на одну из северо-восточных взлетно-посадочных полос. Ставрос взял бинокль Эрнандеса и перешел к южному окну.

— Скорость?

— Двести узлов, — ответил Эрнандес. — Идет на посадку на высоте две тысячи метров.

Ставрос снова поднял трубку красного телефона, одновременно включив службу аварийного оповещения КДП, и объявил:

— КДП вызывает аварийную службу. Прием.

В затихшем помещении КДП раздался усиленный динамиком голос Тинтла:

— Аварийная служба, слушаю вас, КДП.

— С этой минуты готовность три-три.

Помолчав, Тинтл спросил:

— На каком основании?

— Лайнер едва не столкнулся с другим судном. Указанный лайнер заходит на посадочную прямую на правую четвертую ВПП. Повторите.

— Прямая в двадцать два километра, посадка на правую четвертую ВПП.

— Прием подтверждаю.

— Вызываю аварийное подразделение по тревоге три-три.

Ставрос опустил трубку и приложил к глазам бинокль. Он повел осмотр с начала полосы. По ее периметру он отметил скопление машин аварийной службы, их красные сигнальные огни вращались и мигали. Он насчитал две скоростные машины заграждения, четыре массивные пожарные машины Т2900, спасательный фургон аварийной службы, две «скорые» и шесть автомобилёй полиции Управления порта. В самом конце полосы стояли наготове машина с выдвижным трапом и передвижной госпиталь. Не хватало только передвижного морга. Этот подъедет, если в нем возникнет необходимость, впрочем, ему некуда будет спешить.

— Одиннадцать километров, — сообщил Эрнандес.

— Понял. — Ставрос снова повел биноклем по горизонту.

— Девять километров.

— Вот он! — Даже в окулярах мощнейшего бинокля лайнер выглядел блестящей пылинкой на синем небе. Но с каждой секундой пылинка увеличивалась.

— Семь километров.

Ставросу тысячи раз доводилось видеть, как гигантские авиалайнеры заходят на посадку с этого направления. Да и в данном заходе его беспокоило только одно — зловещее безмолвие радиопередатчика в такие ответственные минуты.

— Пять.

Ставрос надел радиофон, настроенный на частоту службы контроля за наземным движением, и передал:

— Первый спасательный, вызывает КДП.

— КДП, Первый спасательный принял, — раздалось в наушниках. — Чем могу помочь?

— Я Ставрос, старший диспетчер КДП. Кто на связи?

— Сержант Энди Макгилл.

— Наблюдаемое судно на подлете, Макгилл.

— Так точно. Мы тоже его наблюдаем.

— Идет по курсу, — добавил Ставрос.

— И по-прежнему ОРС?

— Да.

— Три километра, — сообщил Эрнандес. — Все так же идет по курсу. Высота снижения — двести пятьдесят метров.

Ставрос передал сообщение, Макгилл принял.

— Полтора километра, — продолжил Эрнандес, — по курсу, сто пятьдесят метров.

Теперь Ставрос ясно различал огромный авиалайнер:

— Подтверждаю: «Боинг-747», серия 700. Шасси выпущены, положение закрылков, похоже, в норме.

— Беру под особое наблюдение, — ответил Макгилл.

— Добро. Действуйте по обстоятельствам, — закончил Ставрос и отключился.

Эрнандес покинул свой пульт и присоединился к Ставросу. Диспетчеры облепили окна обзора.

Ставрос как завороженный следил за 747-м: могучее судно пересекло границу ВПП и опускалось на бетонное покрытие. Так мог бы садиться любой другой «Боинг-747», аккуратно и четко коснувшись полосы, решительно никакого отличия. И тем не менее Эд Ставрос вдруг понял со всей непреложностью: ужин дома с гостями не состоится.

Мы высадились из фургона у терминала прибытия международных рейсов и первым делом направились к выходу, закрепленному за «Трансконтинентал». Тед Нэш и Джордж Фостер шли первыми, мы с Кейт Мэйфилд чуть поотстали.

Я взглянул на табло прибытий. Рейс 175 прибывал без опоздания, значит, должен был приземлиться минут через десять и подкатить к «рукаву» двадцать третьего выхода.

Встречающие толпились у ограждения перед таможенным досмотром. Мы немного пофланировали, выглядывая подозрительных личностей.

— Постоим здесь пару минут, — сказала Кейт, — и пойдем к выходу.

— Прикажете поднять табличку «Асад Халил, мы вас ждем»?

— Не будем спешить. Может быть, у выхода, — ответила Кейт и добавила: — Перебежчики пошли полосой. В феврале был еще один. Ливиец, попросил политического убежища.

— Где он объявился?

— Там же, в Париже. Мы продержали его тут несколько дней, затем отправили в Вашингтон.

— А где он сейчас?

— Почему это вас интересует?

— Потому, что дело явно напоминает проверку — что происходит с перебежчиками, которые сдаются в Париже?

— Поглядеть на вас — не догадаешься, что мозги у вас работают как надо. У вас есть опыт борьбы с террористами?

— В известном смысле, да. Я был женат, — ответил я и поторопился добавить: — И читал романы о холодной войне.

— Я знала, что мы правильно сделали, пригласив вас.

— Вот именно. А этот другой перебежчик перечислил всех своих дружков в Ливии?

— Мы считали, что он давал показания добровольно, поэтому за ним не так уж внимательно следили. Он сбежал.

Мы прошли за таможню, мимо багажной карусели, по длинному сюрреалистическому коридору прибытия, мимо будок паспортного контроля — к двадцать третьим воротам. Теперь мы обгоняли Нэша с Фостером. Кейт спросила:

— Вы изучили психологический портрет Асада Халила?

Я ответил, что не обнаружил такового в досье.

— Как же, он там имелся, — возразила она. — Человек типа Асада Халила — кстати, Асад в переводе с арабского значит «Лев» — страдает комплексом неполноценности и застарелыми детскими психотравмами. Ваша задача — определить его самооценку.

Взглянув на нее, я увидел, что она улыбается. Вообще-то я быстро соображаю и сразу понял, что она разыгрывает меня. Я рассмеялся, а она игриво ущипнула меня за руку, что мне даже понравилось.

На прибытии обреталась дамочка в лазурной форме с планшеткой и рацией. Кейт сунула ей под нос удостоверение ФБР. Оказалось, что дамочка встречает прибывающих пассажиров, а из удостоверения личности с фотографией на лацкане форменного пиджака следовало, что ее зовут Дебра дель Веккьо. Самолет садится по расписанию, сообщила она.

— Когда подадите «рукав» к самолету, — объяснила ей Кейт, — мы подойдем к самому люку и будем ждать. Те, кого мы встречаем, выйдут первыми, и мы спустимся с ними на поле, где нас будет ждать фургон.

Вот так, впятером, мы продолжали толкаться у ворот, болтая о пустяках.

— Успели заполнить налоговую декларацию? — спросил я Кейт.

— А то. Я как-никак бухгалтер.

— Я-то считал, что вы юрист, — сказал я Кейт.

— И юрист тоже. И в придачу имею черный пояс карате.

— А как насчет печатать на машинке?

— Семьдесят слов в минуту. К тому же я дипломированный стрелок из пяти типов пистолетов и трех типов ружей.

— Посоревнуемся?

— Всегда готова.

Нет, о влюбленности не могло быть и речи, но интерес появился. Мисс дель Веккьо поглядела на свои часики, затем на рацию.

Порой возникает ощущение, что все идет вкривь и вкось. Тут оно у меня и возникло, поэтому я и спросил ее:

— Что-то не так?

Она опять посмотрела на свой маленький уоки-токи, снабженный, кстати, дисплеем, который она мне и показала: «Приземление».

Подождали, что он покажет еще. О рейсе 175 — ни слова.

— Пожалуйста, свяжитесь с кем-нибудь, — обратилась Кейт к мисс дель Веккьо.

Та пожала плечами и произнесла в трубку:

— Говорит Дебби. Ворота двадцать три. Сообщите, пожалуйста, данные о 175-м.

Выслушала ответ, вздохнула и сообщила:

— Проверяют.

— Почему они ничего не знают? — спросил я.

— На ВПП судном распоряжается КДП, а не «Трансконтинентал». Компанию вызывают, только если возникают проблемы. Нет вызова — нет проблем.

Я бросил взгляд на Теда Нэша — тот с непроницаемым видом подпирал стену. Как же ему нравилось изображать, будто знает он куда больше, чем говорит! Ну почему он так действует мне на нервы!

Но отдадим дьяволу дьяволово. Нэш извлек свой сотовый и набрал серию номеров. После короткого разговора он сунул телефон обратно в карман и сообщил:

— Самолет приземлился, не установив радиосвязи, и сейчас стоит в конце посадочной полосы. Никаких сигналов бедствия не поступало, и в КДП не знают, в чем дело. На ВПП аварийные службы в полном наборе — полиция, пожарные, врачи. Я распорядился, чтобы послали кого-нибудь на борт привести сюда наших клиентов и чтоб на выходе никого не было.

— Пойдемте-ка к самолету, — предложил я.

Однако наш бесстрашный вождь Джордж Фостер возразил:

— Лайнер обложен аварийной командой, на борту двое наших сотрудников. Мы там не нужны.

Нэш тоже хотел возразить, но промолчал. Кейт поддержала Джорджа, и я, как всегда, оказался белой вороной.

Фостер достал сотовый и сообщил какому-то фэбээровцу из тех, что ошивались на ВПП, об изменениях в программе.

Я же рассматривал сложившуюся ситуацию как учебное задание, которое предложил мне инструктор. В полицейской академии учат придерживаться разработки до тех пор, пока начальство не прикажет действовать иначе. Но в академии также учат проявлять здравый смысл и личную инициативу, если положение меняется. Тут главная хитрость — когда ждать, а когда действовать. По всем объективным показателям мне надлежало выжидать, но внутренний голос твердил — действуй! Во-обще-то, я привык полагаться на внутренний голос, но тут я очутился в незнакомой стихии, так что приходилось принимать на веру, что эти ребята хотя бы знают, что делают.

Вот мы и топтались на месте в ожидании, когда полиция Управления порта снимет с борта Хандри, Гормана и Халила и доставит к фургону под нашим «рукавом», после чего агент Джим Какойто свяжется с нами, мы спустимся на поле, загрузимся в оный фургон и махнем в «Конкистадор».

Старший сержант Энди Макгилл, начальник аварийной команды Управления порта, каковая команда неофициально именовалась «Пушки и шланги», стоял на подножке СМ3 — скоростной машины заграждения, — которую вел пожарный Тони Соренти-но. На сержанте был жаропрочный костюм, и он уже начал потеть. Он смотрел в бинокль на «Боинг-747», приземлившийся на ВПП 43. На его взгляд, с судном все было в полном порядке.

Лайнер катился по полосе, снижая скорость. Макгилл находился в первой из ехавших за «боингом» машин, за которой следовали пять других, а уж за этими — шесть полицейских автомобилей и две «скорые помощи».

Машины окружили махину авиалайнера и заняли каждая положенное ей место. СМ3 с Макгиллом нырнула под гигантское крыло лайнера и держалась под его носовой частью до тех нор, пока тот наконец не остановился. Макгилл наклонился в открытое окно кабины СМ3 и крикнул Сорентино, перекрывая рев самолетных двигателей:

— Не вижу ничего необычного.

— Почему он не включил обратную тягу? — возразил Сорентино.

— Не понимаю.

Макгиллу показалось, что посадочная скорость была выше обычной, но он знал, что конструкция «Боинга-747» предусматривает остановку с помощью одних лишь колесных тормозов. Стало быть, чего-то сверхособенного не наблюдалось.

Взяв микрофон, Макгилл запросил остальные пять аварийных машин:

— Кто-нибудь что-нибудь замечает?

Ответа не последовало — хороший знак, потому что, согласно правилам, экипаж спасательной машины выходит на радиосвязь, только если имеет сообщить нечто по делу.

Макгилл обдумал следующий ход. Следует вызвать пилота. Он передал на частоте наземного контроля:

— «Трансконтинентал»-175, вызывает Первый спасательный. Вы меня слышите? Прием.

Никакого ответа. Макгилл подождал и повторил вызов. Аварийные машины и 747-й глухо молчали. Все четыре двигателя «боинга» продолжали работать.

— Объезжай, чтобы нас смог увидеть пилот, — приказал Макгилл Сорентино.

Сорентино включил передачу и подъехал, обогнув лайнер спереди, к правой носовой части. Макгилл выбрался из кабины и помахал, глядя на лобовое стекло и показывая знаками, чтобы пилот отвел судно на рулежную дорожку.

Самолет не стронулся с места.

Сорентино просигналил Макгиллу резким гудком, тот поспешно вернулся к машине и вскочил на подножку.

— Сообщение от Ставроса, — сказал Сорентино. — Велел подняться на борт. С ним связались федералы, на борту, в верхнем носовом отсеке, находится перебежчик. Он в наручниках и под охраной. Высадишь его и двух сопровождающих и передашь ребятам одной из патрульных машин. Их ждут у двадцать третьих ворот.

— Хорошо. К правому переднему люку. Быстрей.

Когда СМ3 оказалась под люком, Макгилл влез по металлическим скобам на плоскую крышу машины, где была укреплена на шарнирах небольшая выдвижная лестница. Он выдвинул ее на всю катушку — два метра — и развернул к самолету. Верхним концом она как раз дотянулась до ручки люка. Макгилл надел маску, глубоко вдохнул и полез вверх. Придерживая топор на плече левой рукой, он приложил облаченную в рукавицу правую тыльной стороной к люку. Тыльная сторона пожарной рукавицы была тонкой, и, по идее, через нее можно было ощутить тепло. Макгилл выждал несколько секунд, но ничего не почувствовал.

Тогда он взялся за внешнюю рукоятку аварийного сброса люка и подал вверх, чтобы нейтрализовать автоматический аварийный бортовой трап-лоток. Потом вцепился в рукоятку и отжал от себя. Если на судне все еще действовала система герметизации, внутреннее давление не позволило бы люку поддаться, и тогда бы пришлось разбить топором иллюминатор, чтобы дегерметизировать самолет и дать выход скопившимся внутри парам. Сержант все давил и давил на рукоятку, и люк внезапно начал отходить внутрь. Макгилл выпустил рукоятку, люк автоматически скользнул в верхний паз.

Макгилл нырнул под кромку люка, чтобы не попасть под выброс дыма, жара или паров. Выброса, однако, не последовало. Он подтянулся и оказался на борту, на площадке у передней бортовой кухни. Он проверил, плотно ли сидит маска и хорошо ли поступает воздух, глянул на индикатор — убедиться, что баллон полон, и поставил пожарный топор на пол, прислонив к перегородке.

Из кухни Макгилл прошел в коридорчик. Справа, в носовом отсеке, находился салон первого класса, слева — большой салон второго класса. Винтовая лестница вела в верхний носовой отсек, к кабине экипажа и салону бизнес-класса.

Он на миг задержался в коридорчике, чувствуя, как корпус судна вибрирует от работы двигателей. Все выглядело как и должно было выглядеть, за исключением двух вещей. Царила мертвая тишина, а портьеры, отделявшие первый класс от второго, были задернуты. По правилам Федерального управления гражданской авиации при взлете и посадке их следовало держать раздвинутыми.

Чутье подсказывало Макгиллу проверить салоны, разделенные портьерами, но выучка требовала, чтобы он поднялся в кабину экипажа. Он забрал топор и двинулся к винтовой лестнице.

Поднимался он осторожно, хотя и переступал через ступеньки. Когда верхняя палуба стала ему по грудь, он остановился и начал разглядывать внушительный куполообразный верхний салон «Боинга-747». Вдоль каждой стороны располагались по два кресла, в центре — проход, восемь рядов, тридцать два посадочных места. За высокими спинками плюшевых кресел он не видел голов, зато видел руки, которые свешивались с подлокотников кресел, находившихся у прохода. Застывшие руки. «Что за черт...»

Макгилл двинулся по центральному проходу, разглядывая пассажиров слева и справа. У него не возникло ни малейших сомнений, что все они мертвы. Он наклонился и всмотрелся в лицо мужчины в кресле у прохода. Спокойное лицо, ни тени муки. Макгилл пришел к выводу, что все они впали в тихую, похожую на сон кому, за которой последовала смерть.

Сержант поискал взглядом перебежчика с двумя сопровождающими — и обнаружил в предпоследнем ряду в кресле у иллюминатора мужчину в наручниках. На мужчине был темносерый костюм, и хотя его лицо частично скрывала спальная маска, он мог быть латиноамериканцем, индусом или уроженцем Ближнего Востока. Его сосед, скорее всего, был копом. Макгилл нащупал кобуру у него на левом бедре. Затем он поглядел на мужчину, сидевшего в одиночестве на последнем ряду за этой парой, и решил: второй сопровождающий.

Макгилл обдумал положение. Здесь, в верхнем отсеке, все были мертвы, а так как системы подачи воздуха и внутреннего давления обслуживали все судно, он понял, что в первом и во втором классах тоже не осталось никого живого.

Макгилл подошел к заднему туалету за винтовой лестницей. Скользящая планка в двери гласила «СВОБОДНО», Макгилл открыл дверь — убедиться, что в туалете никого нет. Повернув назад, он заметил тело на полу вкухне. Бортпроводница лежала на боку, словно решила соснуть. Он наклонился и пощупал пульс. Пульс отсутствовал.

Макгилл быстро направился к кабине экипажа, дернул дверь, но она оказалась закрытой, как и предписывали правила. Он громко постучал и крикнул сквозь маску:

— Откройте! Аварийная служба! Откройте!

Ответа не было. Впрочем, сержант и не ждал ответа.

Он размахнулся и ударил топором в дверь кабины, туда, где должен был находиться запор. Дверь распахнулась, он увидел пилота и второго пилота. Они осели в креслах, уронив головы на грудь, будто дремали. Макгилла прошиб пот, он почувствовал, что у него подгибаются ноги. Сняв рукавицу, он дотронулся до лица пилота. Несколько часов, как мертв.

Он посмотрел на пульт управления, и в глаза ему бросился маленький экран дисплея с обозначением «АВТОПОСАДКА-3». Ему рассказывали, что автопилот способен обеспечить приземление этих реактивных лайнеров без вмешательства человека. Тогда он не поверил, но теперь у него не осталось сомнений.

Ему стало дурно, его подмывало завопить или убежать, но он взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Что теперь? Проветрить судно.

Макгилл дотянулся до аварийного люка у себя над головой, задействовал открывающее устройство, и люк распахнулся, явив взгляду квадрат голубого неба. Он помедлил, прислушиваясь к завыванию реактивных двигателей, которое стало громче. Двигатели следовало выключить, но он дал им еще поработать, чтобы система кондиционирования на борту полностью очистилась от отравы, породившей этот кошмар.

Ему показалось, что прошло много времени, хотя на самом деле, вероятно, не более двух минут. Макгилл перекрыл все четыре топливопровода. Вой двигателей мгновенно стих, наступила зловещая тишина.

Услышав шум в верхнем салоне, Макгилл обернулся к двери кабины и напряг слух.

— Кто там? — крикнул он сквозь маску.

Недоброе молчание. Но ведь он что-то слышал. Может, потрескивание остывающих двигателей. Или какой-то предмет сам собой сдвинулся или упал в одной из ниш для ручной клади над креслами.

Он снова сделал глубокий вдох и взял себя в руки.

Теперь требовался буксир «Трансконтинентал», чтобы убрать лайнер с ВПП и отвезти в закрытую зону, подальше от глаз встречавших и репортеров. Макгилл вызвал Сорентино:

— Пусть компания пришлет буксир, да поскорее.

Макгилл вышел из кабины экипажа, пробежал через верхний отсек, спустился по винтовой лестнице на нижнюю палубу и открыл бортовой люк напротив того, через который проник. Затем вернулся к правому открытому люку и снял маску и шлем.

Сорентино ждал его на подножке СМ3.

— Как там, наверху? — крикнул он.

Макгилл перевел дыхание и ответил:

— Хуже некуда. Передай в центр — на борту рейса 175 ни одного живого человека. Видимо, распыленное ядовитое вещество.

— О господи.

— Да. Отыщи ответственного за рейс. Кроме того, пусть представитель компании прибудет в закрытую зону. Подними всех на уши — таможню, багажную службу, всех.

— Есть, — ответил Сорентино и нырнул в кабину.

Макгилл повернулся в сторону салона третьего класса и принюхался. Он уловил слабый запашок. Что-то знакомое. Ну как же, миндаль.

Я уже начал дергаться, однако Джордж Фостер успел установить связь с агентом Джимом Линдли, который контачил с копом из Управления порта, а тот в свою очередь поддерживал прямую связь с КДП и аварийными службами на ВПП.

— Что сказал Линдли? — спросил я Джорджа.

— Что работник аварийной команды проник на борт и что двигатели выключены.

— Позвольте, я спущусь на поле и переговорю с Линдли.

Фостер, как всегда, начал мяться, так что ответила Кейт:

— Можете спуститься на поле, но — ни шагу дальше.

— Честное слово, — заверил я.

Мисс дель Веккьо набрала комбинацию на кнопочной дверной панели, дверь открылась. Я одолел длинную кишку «рукава» и спустился на поле по служебной лестнице.

Я подскочил к одной из полицейских машин Управления порта, стоявших у здания терминала, сунул под нос водителю в форме свою жестянку и со словами: «Мне нужно немедленно добраться до “боинга”» — уселся с ним рядом.

— Я считал, спасатели доставят ваших пассажиров прямо сюда, — заметил молодой коп.

— Планы переменились.

— О’кей. — Он тронулся с места и запросил у КДП разрешения пересечь взлетно-посадочные полосы.

До меня дошло, что кто-то бежит рядом с автомобилем. Я узнал агента ФБР Джима Линдли.

— Стой! — крикнул он.

Коп остановился.

Линдли предъявил удостоверение и спросил меня:

— Кто вы такой?

Неожиданно у машины возникла Кейт.

— Все в порядке, Джим. Мы собираемся проверить на месте, — сказала она и запрыгнула на заднее сиденье.

— Поехали, — сказал я водителю. — С сиреной и мигалкой. Вы уж постарайтесь, мне позарез нужно.

Коп пожал плечами, включил сирену с мигалкой и выехал с бетонной площадки в сторону рулежной дорожки.

— Обмануть захотели, — заметила Кейт.

— Простите.

Коп из Управления порта ткнул большим пальцем за спину:

— Кто это?

— Это Кейт. А я Джон. А вы?

— Эл Симпсон. — Он свернул на газон и поехал на восток. — По дорожкам и полосам лучше не ездить.

— Здесь вы хозяин, — сообщил я ему.

Казалось, что 747-й не очень и далеко, но это была иллюзия: мы чесали к нему напрямик, но он не увеличивался в размерах.

— Добавьте газу, — попросил я.

Патрульный автомобиль здорово тряхнуло на колдобине.

Я снова посмотрел на «боинг» и заметил:

— По-моему, он движется.

Симпсон вгляделся и ответил:

— Ага, его вроде тянет буксир.

— Но почему не в нашу сторону? Не к терминалу?

— Его буксируют в зону угона.

Я оглянулся на Кейт и понял, что она встревожена.

Симпсон прибавил в рации громкость, мы услышали множество позывных Управления порта и еще не разбери поймешь что.

— Можете объяснить, что происходит? — спросил я копа.

— Я и сам не понимаю, но что не угон — это точно. Да и техническая часть тут вроде ни при чем. — Он замолк, потом ойкнул: — Вот те раз.

— Что вот те раз? — спросила, наклонившись к нам, Кейт.

— Вызывают ПМ и МЭ.

Что означало передвижной морг и медэксперта. А это в свою очередь означало трупы.

— Добавьте газу, — попросил я еще раз.

Энди Макгилл освободился от душного пожарного костюма и кинул его на пустое кресло. Отер пот с шеи и оттянул прилипшую к телу темно-синюю полицейскую рубашку. Его взгляд упал на троицу, которую он должен был доставить с борта судна. Он подошел к тем, что сидели рядом, — федеральному агенту и задержанному в наручниках.

Макгилл решил забрать пистолеты, чтоб затем с этим не возникало проблем. Он расстегнул на агенте пиджак и обнаружил на ремне пустую кобуру.

— Что за черт...

Он перешел к агенту в последнем ряду — тот же результат: пустая кобура. Странно.

Судно замедлило ход. Прежде чем оно остановится и начнутся объяснения с начальством, сержанту требовалось отлить.

Макгилл подошел к туалету и дернул за дверцу, но оказалось, что та на запоре. Красная скользящая планка стояла на слове «ЗАНЯТО».

Он ошарашенно застыл перед дверью. Уборную он проверил, еще когда поднимался в верхний отсек. Получалась какая-то бессмыслица. Он снова потянул ручку, и на этот раз дверца открылась.

Лицом к нему стоял высокий смуглый мужчина в синем костюме-комбинезоне с эмблемой «Трансконтинентал» на нагрудном кармашке. Макгилл на миг утратил дар речи, потом выдавил:

— Кто вы такой, черт возьми?

Мужчина поднял правую руку, непонятно зачем замотанную по самый локоть в пассажирский плед.

— Я Ас ад Халил.

Макгилл едва расслышал приглушенный хлопок выстрела, но так и не почувствовал, как пуля 40-го калибра вошла ему в лоб.

— А ты — труп, — закончил Асад Халил.

Кейт, полицейский Симпсон и я прислушивались к тому, что доносилось из рации. Чей-то голос в динамике произнес:

— Похоже, отравляющие пары. Возгорание отсутствует. Все души мертвы.

— Господи, да как такое могло случиться? — сказала Кейт.

Полицейский Симпсон выбрался на рулежную дорожку к закрытой зоне. Спешить не имело смысла, и, когда он снизил скорость до двадцати километров в час, я не стал возражать.

Зрелище было почти сверхъестественное: махина авиалайнера медленно приближалась по рулежной дорожке к широкому проходу в стальной стене. 747-й миновал проход, крылья проплыли поверх стены. Мы въехали следом.

Внутри зона представляла собой огороженный участок в форме подковы, освещенный натриевыми лампами на высоких столбах. Взрывоустойчивая стена была высотой около четырех метров, примерно через каждые десять метров по внутреннему периметру возвышались стрелковые площадки, прикрытые бронированными щитами с узкими бойницами. Сегодня охранников на площадках не было.

Я выскочил из патрульного автомобиля и побежал. Позади раздался стук автомобильной дверцы и дробь каблуков Кейт.

Огромный участок был забит машинами, людьми и «Боингом-747». Нас остановил коп из Управления порта. Тут же обозначилось и его непосредственное начальство в лице сержанта, который спросил:

— Где горит, ребята?

Кейт предъявила удостоверение ФБР и объяснила:

— ФБР. На борту этого судна находятся перебежчик и двое наших сопровождающих.

— Тогда спешить незачем, — сказал сержант и добавил: — Все мертвы.

— Мы должны подняться на борт, — настаивала Кейт. — Сопровождающие имеют при себе личное оружие и секретные документы.

— Вон там командный пункт. — Сержант показал на фургон. — Ступайте и поговорите с кем-нибудь из начальства.

Мы поспешили к командному пункту. Еще не успев отдышаться, мы одновременно оглянулись и увидели, что наш сержант уже занят другим делом. Мы развернулись и бросились к «боингу».

К заднему люку успели подкатить трап, по нему поднимались несколько аварийщиков, а следом — парни в синих комбинезонах и мужчина в пиджачной паре. Я увидел на лацкане его пиджака бирку сотрудника «Трансконтинентал». Вид у него был хуже некуда. Я подумал, что он сейчас разревется, но он взял себя в руки и представился:

— Джо Харли, ответственный за багаж.

— ФБР, — сказал я. — Джо, не пускайте ваших людей на борт. Судно — место преступления.

Он выкатил глаза. Хочешь взять положение под контроль — только скажи: «Место преступления», и все тут же начнут тебя слушаться.

Мы с Кейт мигом взлетели по трапу и оказались в большом салоне. Люди начали просачиваться на борт и через другие открытые люки, поэтому мы с Кейт, размахивая удостоверениями, закричали:

— ФБР. Просим всех вернуться на трапы.

На борту оказался полицейский из Управления порта, он помог остановить приток поднимавшихся, мы же сразу направились в носовой отсек.

Время от времени я бросал взгляд через плечо на эти лида, глядевшие в никуда. Глаза открытые, глаза закрытые. Отравляющие пары. Знать бы, какие именно.

Мы выбрались на площадку, где были две входных двери-люка, кухня, два туалета и винтовая лестница. Там уже находилось изрядно народу, поэтому мы снова прибегли к испытанному способу.

— Слушайте все, — произнес я, — это — вероятное место преступления. Прошу покинуть судно.

На винтовой лестнице стоял парень в синем комбинезоне, я окликнул его:

— Эй, приятель, слезай-ка вниз.

Люди потянулись к люкам, и парень на лестнице смог наконец спуститься на последнюю ступеньку. Мы с Кейт протиснулись мимо него и начали подниматься, я первым.

Интересно, подумалось мне, сержант аварийной команды, который обнаружил все это, все еще на борту? Я позвал: «Эй! Есть кто-нибудь дома?» — и отодвинулся, пропустив Кейт. Первое дело — убедиться, что нам не грозит опасность, поэтому начать следует с закрытых дверей. В конце салона слева находилась уборная, справа — кухня. Я махнул Кейт, она вытащила из-под блейзера свою пушку, а я двинулся к уборной. Планка гласила «СВОБОДНО», я толкнул раздвижную дверцу и подался в сторону.

— Чисто, — сказала Кейт.

Между кухней и уборной находился стенной шкаф. Дверцы распахнула Кейт — я прикрывал. На вешалках — пальто пассажиров, плащи, куртки, складные саквояжи для одежды, на полу — всякая всячина. Кейт пошарила и обнаружила под шерстяным пальто военного покроя два кислородных баллона зеленого цвета, прикрепленных липкой лентой к раме на колесиках. Я проверил: вентили на обоих были открыты. Чтобы определить, что один баллон содержал кислород, а другой — нечто менее полезное для организма, мне понадобилось не более трех секунд.

— Баллон с медицинским кислородом, — сказала Кейт.

— Вот именно. — Я понял, что и она начала прикидывать, что к чему.

Я скользнул по проходу и остановился у дверцы в кабину экипажа. Запор был взломан. Открыл дверь, увидел осевших в креслах пилотов и вернулся в верхний салон.

Кейт стояла у кресел в самом конце. Я подошел, она сказала:

— Это Фил Хандри.

Я взглянул на того, кто сидел рядом. Он был в наручниках, лицо скрывала черная спальная маска. Я протянул руку И задрал маску на лоб. Мы с Кейт долго рассматривали лицо. Наконец она сказала:

— Разве... Нет, он не похож на Халила.

Мне тоже так показалось, хотя полной уверенности не было.

Кейт рванула его рубашку так, что отлетели пуговицы.

— Пуленепробиваемый жилет отсутствует, — констатировал я. Ох, не нравился мне весь этот расклад.

Кейт тем временем наклонилась над парнем, который занимал кресло за Филом Хандри:

— А вот и Питер Горман.

Но где же Асад Халил? И кто сыграл роль его манекена? Сообщник? Жертва? Или и то и другое?

— Позвольте ваш телефон, — попросил я Кейт.

Она отдала, я спросил, как позвонить Джорджу. Она назвала номер, я набрал и, услышав голос Фостера, сказал:

— Джордж, мы на борту самолета. Кругом одни покойники. Тип при Хандри и Гормане не похож на Халила. Халил все еще может быть на борту. Или успел смыться. Объявите общую тревогу. Перекройте в аэропорту все входы и выходы. Если этот парень отсюда выберется, хлопот не оберешься.

Отключив связь, я предложил Кейт:

— Давайте-ка всех здесь проверим.

Мы прошли по проходу, задерживая взгляд на каждом мужчине в верхнем салоне — а было их около дюжины. Мне попался тип, с головы до ног прикрытый двумя пледами, да еще с черной спальной маской на лбу. Я снял маску и обнаружил, что у него во лбу распустился третий глаз.

Я стащил с него пледы. На мужчине была темно-синяя полицейская рубашка с эмблемой Управления порта.

— Наверняка тот самый, из аварийной команды, который проник на борт.

Кейт кивнула, и мы перешли к другим. Живых никого не было, как не было и Асада Халила.

Кейт возвратилась к Филу Хандри. Расстегнула пиджак, взялась за кобуру на ремне — та оказалась пустой. С внутренней стороны пиджака была пришпилена бляха ФБР, Кейт ее забрала, а также бумажник и паспорт.

Я подошел к Питеру Горману, расстегнул пиджак и сообщил Кейт:

— Горман тоже без пушки.

Забрал его удостоверение ЦРУ, бумажник, а также ключи от наручников Халила — их, ясное дело, сунули Горману обратно в карман, после того как открыли наручники.

Я раскрыл бумажник Гормана и нашел в нем около двухсот долларов в купюрах и французские франки.

— У Гормана он деньги не взял, — сообщил я. — Дает нам понять, что в Америке у него с деньгами без проблем.

— Но забрал пистолеты, — напомнила Кейт.

— Значит, они ему нужны.

Кейт кивнула.

— Славные были ребята, — сказал я. Я-то видел, как она переживает, как дергается у нее верхняя губа.

Я позвонил и сообщил обо всем Фостеру. В салоне потеплело и появился сладковатый тошнотворный запашок. Кейт вернулась к мужчине в наручниках и приложила руку к его лицу.

— Тело явно теплее, — сказала она. — Этот умер с час тому назад, не раньше.

Голова трупа была запрокинута набок под явно неестественным углом. Кейт повернула голову взад-вперед и сказала:

— Перелом шеи.

Забрав оба кейса, мы с Кейт спустились по все той же винтовой лестнице. На очищенной от людей нижней площадке я предупредил какого-то копа из Управления порта:

— Не пускайте, пожалуйста, никого в верхний носовой отсек до прибытия следственной группы ФБР.

— Я знаю порядок, — ответил коп.

Портьеры перед третьим и первым классами были раздвинуты, я увидел, что в салоне нет посторонних. Мы быстренько все осмотрели. Как ни хотелось мне поскорей убраться из этого могильника, других живых федералов, кроме нас, на борту не было, и нам требовалось вызнать все, что удастся. Мы шарили тут и там, и Кейт заметила:

— У него должен был быть сообщник, который сел в самолет с двумя кислородными баллонами, теми самыми, что мы нашли в шкафчике.

— Один с кислородом, а второй с каким-то другим газом.

— Понятно.

Мне пришло на ум, что злоумышленник мог проникнуть в страну много проще — существовало с сотню путей и способов, — но этот мерзавец Асад Халил выбрал самый оскорбительно-вызывающий. И теперь этот подонок из подонков разгуливает на свободе в Америке. Лев-людоед в гуще нормальных людей. Не хотелось даже думать о том, что он теперь выкинет.

Мы вернулись к винтовой лестнице. Я остановился у правого люка глотнуть свежего воздуха. Меня преследовало чувство, что мы упустили нечто очень существенное. Не давала покоя мысль о том, почему Халил не взял удостоверения и паспорта федералов. Почему? Над этим-то я и ломал голову.

— Погоди, погоди, — в голове у меня что-то забрезжило. — Он хочет внушить нам, что теперь мы его не интересуем. Миссия его, стало быть, закончена. Он хочет заставить нас думать, что собирается сесть на другой рейс и улететь. И не хочет, чтобы у него все это обнаружили, случись личный досмотр.

— О’кей, значит, он остается здесь, — отозвалась Кейт.

Я все еще пытался связать концы с концами:

— Если он не взял удостоверений, чтобы не вляпаться, то зачем ему пушки? В терминал с ними никак не пройти, а если он удрал из аэропорта, его наверняка встретил сообщник с оружием. Так зачем ему пушки на территории аэропорта?

Тут меня озарило: а февральский перебежчик? — и вдруг пришла совершенно дикая мысль. Я метнулся к винтовой лестнице и взлетел в верхний отсек. Подбежал к Филу Хандри, схватил его правую руку, которую он как бы прижимал к телу, и поднял: большой палец был аккуратно отрезан.

— Проклятье!

Приподнял правую руку Гормана — то же самое.

Кейт — она уже была рядом — от потрясения потеряла дар речи, но всего на полсекунды, после чего выдохнула:

— Не может быть!

Мы оба скатились по лестнице, выскочили в люк и сбежали по трапу. Полицейский автомобиль Управления порта, на котором мы прибыли, оказался на месте, мы ринулись к нему, сели, и я бросил Симпсону:

— Мигалки с сиреной, полный вперед.

Вытащив сотовый телефон Кейт, я позвонил в «Конкистадор». Звонок должна была принять Нэнси Тейт, но никто не ответил.

— «Конкистадор» не отвечает, — сообщил я Кейт.

— Господи...

— Теперь слушайте, — сказал я Симпсону. — Нам нужно в западный сектор аэропорта, и как можно скорее. Плевать на дорожки и полосы. Ситуация десять-тринадцать.

«10-13» означало, что коп в опасности. Симпсон выжал газ, и мощный автомобиль рванул по ВПП с такой скоростью, словно имел форсажные камеры.

Тем временем я снова попытался дозвониться до «Конкистадора». И снова тщетно.

— Проклятье! — Я набрал номер сотового Фостера: — Джордж, не могу дозвониться до Ника. Мы уже на пути туда. Кто доберется первым, пусть будет поосторожнее. По-моему, Халил надумал туда наведаться. Он отрезал большие пальцы у Фила и Питера... Да-да, вы не ослышались. — Я сунул телефон в карман и сказал Кейт: — Надеюсь, еще не поздно.

Автомобиль несся по полосе со скоростью сто шестьдесят километров в час. Наконец я увидел здание, где помещался «Конкистадор». ВПП отделял от здания высокий забор из стальной проволочной сетки. Симпсон внезапно свернул с полосы, автомобиль пронесся по траве, врезался в забор и проскочил насквозь, словно сетки и не было. Выехав на асфальтовое покрытие, Симпсон нажал на тормоза. Машина пошла юзом и под визг тормозов остановилась метрах в трех от входа.

Я вытащил пушку и на бегу заметил у здания багажную тележку «Трансконтинентал». Здесь ей было совсем не место, но я догадывался, как она сюда попала.

Кейт с револьвером в руке обогнала меня и вбежала в здание, я — за ней со словами:

— Прикройте лифты.

Я взлетел по лестнице, пробежал коридор и прижал правый большой палец к сканеру. Дверь скользнула вбок, я протиснулся в проем, когда она начала закрываться, и пригнулся, поводя в стороны выставленным перед собой револьвером.

Нэнси Тейт лежала с пулевым отверстием во лбу на полу приемной позади своего стола. Я от души помолился, чтобы Асад Халил все еще был здесь. Через несколько секунд в комнату ворвались Кейт, Джордж Фостер и Тед Нэш с пушками в руках.

— Мы с Кейт — в оперцентр, вы проверьте другую сторону.

Они послушались и исчезли за дверью, ведущей в кабинеты допросов и камеры заключения. Мы с Кейт быстро нырнули в зал оперативного центра. Думаю, в глубине души мы уже знали, что Халила и след простыл.

Ник Монти лежал на полу с широко открытыми глазами. На его белой рубашке было как минимум два входных отверстия. Он так и не успел вытащить пистолет из кобуры.

Дежурная тоже была убита, лежала, привалившись к стене, в залитой кровью блузке.

Вошли Фостер и Нэш и уставились на Ника Монти. Останься я тогда вместо Ника, валялся бы на его месте и вскоре на полу обвели бы мелом контуры моего тела.

Джордж взял меня за плечо и развернул. Кейт сказала:

— Идемте отсюда.

Никто не возразил. Нэш забрал со стола досье. Тогда их было пять — по одному на каждого из нашей пятерки, — а осталось всего четыре. Мистер Халил, несомненно, позаимствовал один экземпляр и теперь знал все, что мы знали о нем.

Мы вернулись в приемную, которую постепенно заполняли копы из ПУН и Управления порта. Я извлек из досье фото Халила и передал лейтенанту в форме охраны Управления порта.

— Вот подозреваемый. Раздайте фото всем дежурным полицейским. Прикажите задерживать и досматривать любую машину, выезжающую из аэропорта.

— Я уже объявил его в общегородской розыск.

— Снаружи стоит багажная тележка, — сказал я. — Думаю, преступник добрался сюда на ней. Отбуксируйте ее в зону досмотра. Дайте знать, если где-нибудь обнаружите комбинезон «Трансконтинентал».

Маховик начинал раскручиваться, но Асад Халил действовал быстрее и уже минут десять-пятнадцать назад исчез с территории аэропорта.

Мы вышли из «Конкистадора» на солнце и увидели, что служебных машин прибывает.

— Вы трое отправляйтесь на Федеральную площадь, — распорядился Джордж Фостер. — Мне придется остаться, ввести в курс дела тех, кто подъедет.

Он отер пот с верхней губы и уставился в землю. Он сознавал, что мистер Асад Халил знал про его святая святых и проник в самое ее сердце. Знал он и то, что случилось это из-за фальшивого февральского перебежчика, который был целиком на его совести.

Тед Нэш занял место рядом с водителем в автомобиле полицейского Симпсона. Мы с Кейт сели сзади, где уже лежали два кейса. Так и возвращались на Манхэттен: Симпсон вел машину, а мы хранили молчание.

— Я считаю, его задачей было сделать то, что он осуществил на авиалайнере и в «Конкистадоре», а затем смотать удочки, — заявил Нэш, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Я уже отмел эту теорию, — возразил я. — Спорю на десять баксов, мальчик объявится очень скоро и очень близко.

— Принимаю пари, — ответил Нэш. — У вас, Кори, нет опыта по этой части. Говорю вам, он авиатеррорист.

— Большое спасибо, мистер Нэш.

Господи, как мне хотелось его придушить.

— Интересная теория, Тед, — вмешалась Кейт. — Но пока мы не узнаем наверняка, мы задействуем по тревоге весь Ближневосточный отдел ОГБТ и установим наблюдение за всеми известными сторонниками террористов.

— Я не возражаю против стандартного порядка действий, — ответил ей Нэш, — но вот что я вам скажу: если этот тип еще не убрался из страны, то последнее место, где он может объявиться, — именно там, где вы будете его подкарауливать.

На подъезде к Бруклинскому мосту Кейт мне сказала:

— Боюсь, вы опоздаете на свидание на Лонг-Айленде.

— На сколько?

— Примерно на месяц.

Я промолчал.

— Скорее всего, завтра мы вылетим в Вашингтон, — добавила она.

Для федералов, как я догадался, это значило то же, что для нашего брата — вызов в ПУН, на Полицейскую площадь, чтобы получить изрядную головомойку.

Симпсон остановил автомобиль на Чэмберс-стрит, мы вылезли и пошли по Южному Бродвею. Опустились сумерки, так что на улицах было сравнительно спокойно. То был район государственных учреждений, и по субботам здесь почти не было народу. На ходу я обратился к мистеру Нэшу:

— Сдается мне, что вы, мальчики, догадывались, что сегодня у нас будут проблемы.

Нэш помолчал, затем ответил:

— Сегодня пятнадцатое апреля. Мусульманские экстремисты придают памятным датам огромное значение. В нашем календаре таких напряженных дней пруд пруди.

— Вот как? И чем же памятен сегодняшний день?

— В этот день, — сказал Тед Нэш, — только в восемьдесят шестом году, мы бомбили Ливию.

— Без дураков? — Я обдумал это и задал вопрос: — Но откуда Халил мог знать, что его переправят именно сегодня?

— Знать наверняка он, понятно, не мог, — ответил Нэш. — Но в нашем парижском посольстве не любят, а то и не хотят держать подобных типов более суток. Об этом он, вероятно, знал.

Мы дошли до небоскреба, имя которому было — Федеральная площадь, дом 26.

— Весь разговор мы с Кейт берем на себя, — сказал мне Нэш. — Открывайте рот, только если к вам обратятся.

— Я могу вам противоречить?

— У вас не будет для этого оснований, — заявил он. — Это единственное место, где говорят только правду.

 ГЛАВА 3

Только что прибывший рейсом 175 авиакомпании «Трансконтинентал» из Парижа Асад Халил, единственный выживший пассажир этого рейса, удобно устроился на заднем сиденье такси. Он разглядывал водителя, своего соотечественника Гамаля Джаббара.

Ливийская разведслужба в Триполи информировала Халила, что в Нью-Йорке много таксистов-мусульман и большинство из них можно убедить оказать небольшую услугу, хотя они и не избранные борцы за свободу. Куратор Халила в Триполи, которого он знал как Малика — Учителя, — заметил тогда с улыбкой: «У многих в Ливии родственники».

— Что это за дорога? — спросил Халил у Гамаля Джаббара. Джаббар ответил по-арабски, с ливийским акцентом:

— Она называется Кольцевая Парковая. Вон там — Атлантический океан. Это Бруклин. Здесь живет немало наших единоверцев.

— Знаю. А ты зачем здесь?

Джаббару не понравился тон, каким был задан вопрос, но у него имелся заготовленный ответ:

— Просто зарабатываю деньги в этой проклятой стране. Через полгода вернусь в Ливию, к семье.

Халил знал, что это неправда, и не потому, что Джаббар врал, а потому, что водителю оставалось жить не более часа.

Халил посмотрел в окно на дальний силуэт Манхэттена. Земли неверных многолюдны и богаты, но их жители отвернулись от своего Бога и были слабы. Халил обратился к Джаббару:

— Ты придерживаешься своей веры, Джаббар?

— Да, конечно. Рядом с моим домом есть мечеть.

— Хорошо. За то, что ты делаешь сегодня, тебе уготовано место в раю.

Халил откинулся на спинку и сосредоточился на последнем часе этого важного дня.

В самолете его застали врасплох, когда он услышал, как высокий мужчина в костюме произнес: «Место преступления», но потом он взглянул на Халила и приказал ему спуститься с винтовой лестницы. Халил улыбнулся. Выбраться из самолета оказалось не просто легко, ему еще и приказали это сделать.

— Ты понимаешь значение нынешнего дня? — спросил он Джаббара.

— Конечно. Я из Триполи. Когда прилетели американские бомбардировщики, я был еще мальчишкой.

Халил нечасто рассказывал, как пострадал от этой бомбежки, но, поскольку Джаббар в скором времени не будет представлять никакой опасности, поделился:

— У меня в Эль-Азизии погибла вся семья. Мать, двое сестер и двое братьев.

— Да, помню. Семья...

— Халила.

— Ваш отец тоже пал мучеником за наше общее дело.

Халил кивнул и отвернулся, чтобы выглянуть в окно.

— Его убили евреи из Моссада, будь они прокляты.

— Да отомстит Аллах за ваши страдания. Да ниспошлет вам Бог покоя и сил до встречи с семьей в раю.

Халил думал обойти стороной заведение под названием «Конкистадор» — секретную штаб-квартиру федеральных агентов, — но не устоял перед искушением. Он смаковал эту сладостную мысль с февраля. Тогда его предшественник Бутрос доложил Малику о существовании штаб-квартиры.

Халил подумал о Малике — учителе, наставнике, почти отце. Малика с Халилом связывало то, что оба они лишились отцов, убитых неверными, и оба поклялись отомстить. Малик предупреждал: «Это соблазнительное блюдо будет перед тобой сразу по прилете, но оно не насытит тебя так, как те, что подаются холодными. Взвесь все, прежде чем решиться».

Халил решил рискнуть.

Он также не придавал тому, что произошло в самолете, большого значения. Убийство отравляющим газом граничит с трусостью, но это входило в план. Бомбы, взорванные в Европе, не принесли Халилу особого удовлетворения, хотя он и оценил символичность этих убийств — способом, похожим на тот, каким трусливые американцы истребили его семью.

Самое глубокое удовлетворение он получил в Англии, зарубив топором офицера американских военно-воздушных сил. Халил хорошо помнил, как тот шел в темноте к машине, ощущая за спиной чье-то присутствие. Помнил, как тот обернулся и спросил: «Я могу вам помочь?»

Халил улыбнулся. Да, мне вы можете помочь, полковник Хэмбрехт. И Халил произнес: «Эль-Азизия». Ему никогда не забыть выражения лица полковника, перед тем как опустился топор.

Затем Халил подумал о трех американских школьниках, поджидавших автобус в Брюсселе. Вообще-то, их должно было быть четверо — по одному за каждую сестру и за каждого брата, — но в то утро их оказалось трое. С ними находилась взрослая женщина. Малик разозлился на него за то, что он оставил свидетельницу, но Халил не сомневался: до самой смерти женщина будет помнить только о том, как у нее на руках умирали трое детей. Так он отомстил за смерть матери.

Доехав до контрольного поста на мосту Верразано, Джаббар замедлил ход. Согласно инструкции, за проезд он расплатился наличными, не используя свой электронный пропуск, чтобы в компьютере не осталось отметки о пересечении моста его машиной. Затем, набирая скорость, он выехал на широкую проезжую часть автострады.

Халила предупреждали, что американская полиция многочисленна, хорошо оснащена и уже через полчаса после того, как он покинет аэропорт, будет располагать его фотографией и описанием внешности. Но ему также сказали, что уходить лучше всего в автомобиле. Их слишком много, остановить и досмотреть каждый просто невозможно. Ему следовало избегать аэропортов, автобусных станций, вокзалов, гостиниц, мостов и туннелей, где полицейские могли иметь его фотографию. Мост Верразано относился к этому разряду, но Халил был уверен, что стремительный темп побега позволит ему проскочить.

Джаббар пересек второй мост и свернул с магистрали на улицу, дома на которой выглядели бедными даже на взгляд Халила.

— Что это за место?

— Это Перт-Амбой. Мы в Нью-Джерси, сэр.

Халил вытащил бумажник из нагрудного кармана темно-серого костюмного пиджака, который передал ему Гамаль Джаббар. Он просмотрел свой новый паспорт — там он был в очках и с короткими усиками. Дернул себя за усики — они надежно держались. Очки лежали в том же нагрудном кармане. Халил снова сверился с паспортом. Имя — Хефни Бадр, национальность — египтянин. Халил провел в Египте много месяцев и не сомневался, что сможет убедить даже обамериканившегося египтянина, что они соотечественники.

В бумажнике он обнаружил американские деньги, немного египетских денег, водительские права, кредитные карточки египетского банка и «Американ экспресс» на его новое имя.

Положив все обратно в нагрудный карман, Халил открыл черную дорожную сумку, оставленную Джаббаром на заднем сиденье. В ней он нашел туалетные принадлежности, нижнее белье, спортивную майку, ручку, чистую записную книжку, две пластиковые бутылочки минеральной воды и Коран в карманном издании.

Только два предмета из сумки могли бы скомпрометировать Халила — тюбик зубной пасты, который на самом деле содержал клей для накладных усов, и жестянка с тальком для ног египетского производства, имевшим в действительности серый оттенок. Халил отвернул крышку, посыпал волосы порошком и тщательно расчесал их, глядя в карманное зеркальце. Результат был потрясающий — из блестящих черных они стали практически рыжевато-седыми. В зачесанных назад волосах он сделал левосторонний пробор, нацепил очки и обратился к Джаббару:

— Ну как?

Джаббар взглянул в зеркало заднего вида:

— Что же произошло с пассажиром, которого я взял в аэропорту? Что вы сделали с ним, мистер Бадр?

Оба рассмеялись, но Джаббар сообразил, что не должен был привлекать внимание к тому, что знает фиктивное имя пассажира, и замолк. Посмотрев в зеркало заднего вида, он увидел, что тот уперся в него взглядом черных глаз.

Халил открыл бутылочку минеральной, отпил половину, а остаток вылил на пол салона.

Они въехали на стоянку с табличкой: «АВТОМОБИЛЬ — АВТОБУС». Джаббар пояснил:

— Сюда приезжают на своих машинах и пересаживаются на автобус до Манхэттена. Но сегодня суббота, поэтому машин немного.

Халил обозрел выщербленную щебеночно-асфальтовую площадку, огражденную стальной сеткой. Кругом не было ни души.

Джаббар поставил такси на стоянку.

— Приехали, сэр. Видите прямо впереди черную машину?

Халил проследил за его взглядом — в нескольких рядах от них стоял большой черный автомобиль.

— Вот ключи. — Избегая глядеть на Халила, Джаббар протянул через спинку сиденья ключи. — Документы на прокат — в бардачке. Прокат оформлен на ваш новый паспорт. Если хотите, могу вывести вас назад на магистраль.

— В этом нет необходимости.

— Да поможет вам Аллах, сэр.

Халил уже держал в руке «глок» 40-го калибра. Засунув дуло в горлышко пустой пластиковой бутылки, он прижал ее дном к спинке водительского сиденья и выстрелил сквозь нее Гамалю Джаббару в сердце. Пластик заглушил звук.

Тело Джаббара обмякло, но ремень безопасности удержал его в сидячем положении.

Дожидаясь, пока Джаббар испустит дух, Халил отыскал и спрятал в карман гильзу от пули, а пустую бутылку сунул в дорожную сумку. Убийство брата-мусульманина не доставило Халилу удовольствия, но он выполнял священную миссию, и другие должны были жертвовать собой, чтобы он смог совершать то, чего не могли они, — уничтожать неверных.

Прихватив черную дорожную сумку, Асад Халил вылез из такси, закрыл дверцы на ключ и направился к черному автомобилю — это был «меркьюри-марки». Он сел в машину, завел ее и выехал со стоянки. На ум Халилу пришла строчка из еврейской Библии: «...ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить». Он улыбнулся.

Сотрудник ФБР Хэл Робертс встретил Кейт, Теда и меня в вестибюле дома 26 на Федеральной площади. Если кто-то встречает тебя в вестибюле по месту работы, жди либо почестей, либо пакостей. На лице мистера Робертса отсутствовала улыбка, и для меня это стало первым знаком, что на рекомендательные письма рассчитывать не приходится.

Мы вошли в лифт, и Робертс вставил личный ключ-пропуск в щель двадцать восьмого этажа, где обитали небожители. Нас препроводили в угловой кабинет с окнами на юго-восток. Табличка на двери гласила: «Джек Кониг». Мистер Кониг был специальным ответственным агентом — сокращенно СОА — и отвечал за всю Оперативную группу по борьбе с терроризмом.

Должен упомянуть, что, поскольку ОГБТ является объединенным формированием, ею на пару с Джеком Конигом руководит капитан нью-йоркской полиции Дэвид Стейн. По мнению комиссара полиции, этот еврей с высшим юридическим образованием достаточно умен, чтобы отстоять свою точку зрения перед шибко образованными федералами.

Тед и Кейт молча положили на круглый стол кейсы Фила и Питера. Мне приходилось привозить в полицейский участок значки, оружие и удостоверения. Примерно так же древние воины забирали мечи и щиты павших соратников и приносили домой. Однако в данном случае оружие отсутствовало.

Что касается Джека Конига, то я встречался с ним лишь однажды, когда меня брали на службу. Мне он показался человеком вполне разумным, уравновешенным и вдумчивым. А его ехидная ирония приводила меня в восхищение.

Мои наручные показывали семь. Я подозревал, что мистеру Конигу было мало радости от возвращения на Федеральную площадь субботним вечером. Он жестом пригласил нас присесть. Нэш и Кейт сели на диван, мы с Хэлом Робертсом — в мягкие низкие кресла. Сам мистер Кониг остался стоять.

В Джеке Кониге, высоком мужчине лет пятидесяти, все отливало сталью — короткие седые волосы, серые глаза, субботняя щетина и тяжелые челюсти. По понятным причинам он находился в мрачном настроении.

Он сразу взял быка за рога:

— Способен кто-нибудь из вас объяснить мне, как закованный в наручники и охраняемый террорист умудрился убить триста мужчин, женщин и детей, включая двух вооруженных сопровождающих и сотрудника аварийной службы Управления порта, проникнуть на надежно защищенный федеральный объект и убрать секретаршу ОГБТ, дежурного офицера ФБР и члена вашей команды из ПУН?

Само собой, никто не ответил на этот риторический, судя по всему, вопрос. Пусть босс спустит пар, вреда не будет. К чести мистера Конига, он быстро взял себя в руки и сел. Посмотрел на Теда Нэша:

— Мне жаль Питера Гормана. Вы его знали?

Нэш кивнул.

Кониг перевел взгляд на Кейт:

— Фил Хандри был вашим приятелем?

— Да.

Посмотрев на меня, Кониг заметил:

— Уверен, что и вы теряли друзей по службе и знаете, как это тяжело.

— Знаю. Ник Монти стал моим другом.

Джек Кониг уставился в пустоту. Пришло время почтить память погибших минутой молчания, но все знали, что сейчас придется вернуться к делам.

Кониг повернулся к Кейт:

— Итак, расскажите, что произошло.

Кейт объективно, быстро, но без спешки изложила события дня. Кониг слушал ее, не перебивая. Робертс записывал.

Кейт упомянула, что я настаивал, чтобы мы вышли к самолету, и что ни она, ни Фостер не сочли это нужным. Когда она рассказывала о том, как я вернулся в верхний носовой салон 747-го и обнаружил, что у Хандри и Гормана отрезаны большие пальцы, Кониг кинул на меня взгляд, и я понял, что останусь работать над этим делом.

Кейт продолжала, перечисляя исключительно факты, опуская рассуждения и версии. Когда она закончила, Джек Кониг откинулся на спинку кресла, и я понял, что он обдумывает факты. Потом он произнес:

— Создается впечатление, будто Халил опережал нас всего на пару шагов. Наш февральский перебежчик всего лишь разведывал, как мы действуем в подобных обстоятельствах. Если бы ему завязали глаза, он бы не увидел «Конкистадор», не знал его местонахождения и того, как открыть дверь.

Затем мистер Кониг задал Теду Нэшу интересный вопрос:

— Вы предполагали, что с этим делом могут возникнуть проблемы?

— Нет, — ответил Нэш.

Я считал иначе — эти типы из ЦРУ такие коварные параноики, что в жизни не догадаешься, что именно им известно, когда им вообще что-то бывает известно, и что они замышляют.

Нэш добавил:

— Убежден, что Халил покинул страну. Мы, возможно, больше его не увидим или же столкнемся с делами его рук через год. Пусть им займутся международные разведслужбы.

Кониг некоторое время глядел на Нэша. У меня возникло отчетливое впечатление, что они недолюбливают друг друга.

— Но вы не станете возражать, Тед, если мы продолжим искать следы здесь? — поинтересовался мистер Кониг.

— Разумеется, нет.

— Поскольку вы знаете это дело самым непосредственным образом, почему бы вам не попросить, чтобы вас перераспределили обратно в управление?

Нэш понял, куда тот клонит, и ответил:

— Если сможете без меня обойтись, я бы отправился в Лэнгли сегодня вечером или завтра и обсудил это с коллегами.

Походило на то, что Тед Нэш собирался, к великой моей радости, исчезнуть из моей жизни. Но вот беда: люди типа Нэша имеют обыкновение, исчезнув, возникать снова — и как раз тогда, когда их меньше всего ждешь и хочешь видеть.

В дверь постучали, она открылась. В проеме возник молодой человек:

— Мистер Кониг, вам звонят. Возможно, вы захотите поговорить из другого кабинета.

Кониг извинился и вышел.

Я посмотрел на Кейт. Несмотря на тяжелый день, она выглядела такой свежей и полной сил, словно было девять утра, а не вечера. А у меня ныло все тело. Я старше мисс Мэйфилд лет на десять, да и не оправился полностью от ранений, едва не загнавших меня в могилу.

Она положила ногу на ногу, и я заметил, что они у нее очень красивые. Когда до меня дошло, что она на меня смотрит, я оторвал взгляд от ее ног и перевел на лицо. Ее пухлые выразительные губы были полнее, чем мне казалось раньше. Прозрачные глаза глядели мне прямо в душу.

— Судя по вашему виду, вам нужно выпить кофе, — заметила Кейт.

Прочистив горло, я возразил:

— Откровенно говоря, мне нужно выпить.

— Попозже я вас угощу.

Я взглянул на свои наручные:

— Обычно в десять вечера я уже в постели.

Она молча улыбнулась. Сердце у меня заколотилось.

Мистер Робертс принес поднос, на котором стояли четыре кружки кофе. Кейт, Тед и я взяли по кружке и отхлебнули.

Довольно скоро появился и Джек Кониг с бумагами, судя по всему — факсами.

— Я говорил с заведующим криминалистической лабораторией ДФК. У них готов предварительный отчет, — сообщил он. Тряхнув бумагами, он обратился к нам с Кейт: — У вас двоих есть догадки или предположения о том, что произошло на самолете до того, как он приземлился?

Не желая выставлять себя идиотом, я спросил:

— Вероятно, они обнаружили два кислородных баллона в стенном шкафу верхнего носового салона?

— Обнаружили, — ответил Кониг. — Продолжайте.

— О’кей. Примерно за два часа до приземления Центр управления воздушным движением потерял связь с самолетом. Наверное, именно тогда человек, сидевший, скорее всего, в верхнем носовом салоне и имевший при себе баллоны с медицинским кислородом...

— Верно, — заметил Кониг. — Его звали Юсеф Хаддад. Он зарегистрировался по иорданскому паспорту с правом провоза медицинского кислорода в связи с эмфиземой.

— Ясно.Значит, иорданец, сидя в салоне бизнес-класса на месте два А, дышит настоящим кислородом. Затем он опускает руку и открывает клапан второго баллона. Газ рассеивается и проникает в систему кондиционирования воздуха.

— Очень хорошо. Вероятнее всего, в баллоне был гемотоксин, возможно, один из видов отравляющего цианида. Жертвы, в сущности, задохнулись. — Кониг посмотрел на меня и спросил: — Как, по-вашему, Халил избежал смерти?

— Ну, я не уверен в последовательности событий, но, думаю, когда газ был выпущен, Халил находился в туалете. Может, закрыл лицо мокрым бумажным полотенцем. Хаддаду пришлось поспешить к нему либо со своим кислородом, либо с маленьким баллончиком из тех, что держат на борту на случай, если кому-нибудь станет плохо.

Кониг молча кивнул.

— Минут через десять в самолете осталось только двое живых — Асад Халил и его сообщник Юсеф Хаддад. Хаддад находит у Питера Гормана ключи и снимает наручники прямо в туалете. Отравляющий газ постепенно выветривается, и они снимают кислородные маски.

Затем, — продолжил я, — они наводят порядок и забирают пушки у Фила и Питера. Спустя какое-то время у Халила отпадает нужда в сообщнике, и он ломает Хаддаду шею. Тело усаживает рядом с трупом Фила, надевает на Хаддада наручники и закрывает ему лицо спальной маской. На подлете Халил отрезал агентам пальцы.

— Правильно, — согласился Кониг. — Еще мы нашли переносную сумку с вешалкой, по всей вероятности, Юсефа Хаддада. Под костюмом обнаружился синий комбинезон грузчика авиакомпании «Трансконтинентал», предназначавшийся для мистера Хаддада. Нет сомнений, что там был и комбинезон для Асада Халила, который он в свое время и натянул.

Кониг продолжал:

— Халил сел в багажную тележку и укатил. Вот тут-то, после одной из самых дерзких акций в истории терроризма, большинство преступников сняли бы комбинезон, надетый поверх обычной одежды, и сели в первый же самолет до Ближнего Востока. Но не Асад Халил. Ему нужно было сначала задержаться в «Конкистадоре». Это очень находчивый и самоуверенный тип. Он использует возможности быстро и без колебаний.

Асад Халил сейчас приближается к надежному месту в Америке либо возвращается обратно в Ливию. Но действовать мы будем так, словно он близко и готовит новый удар, — заключил Кониг.

Кейт предположила:

— Здесь его могли встретить. Допустим, после этой встречи он уже не нуждается в помощи. Тогда надо искать труп второго сообщника. Нужно передать в ПУН, чтобы усилили наблюдение.

Кониг посмотрел на Нэша:

— Почему вы считаете, что Халил улетел?

Нэш поочередно посмотрел на каждого из нас:

— Предположим, что Халил прилетел в Америку, чтобы взорвать это здание или здание напротив, а может, Нью-Йорк или Вашингтон. Предположим, что где-то' спрятано ядерное устройство либо, что вероятнее, тонна ядовитого газа или тысяча литров возбудителя сибирской язвы. Будь Асад Халил тем самым агентом, который должен был доставить любое из этих средств массового поражения и уничтожения, он бы по фальшивому паспорту прибыл в Канаду или Мексику и без проблем пересек границу. Сегодня мы столкнулись с типичной акцией «чайки». — Он обвел нас взглядом и пояснил: — Человек прилетает, создает много шума, гадит, где и как может, и улетает.

Кейт кивнула.

— По-моему, Тед прав. То, что Халил должен был сделать, он выполнил. Его миссия завершилась в ДФК, и он имел все шансы улететь любым из послеполуденных рейсов.

Кониг взглянул на меня:

— Мистер Кори?

Я тоже кивнул:

— Тед привел сильные аргументы.

Однако кое-что меня беспокоило. Одна, а скорее две детали не укладывались в его схему. Первым и наиболее очевидным был вопрос — почему Асад Халил сам сдался офицеру связи ЦРУ в парижском посольстве? Куда проще было бы сесть на 175-й рейс «Трансконтинентал» по фальшивому паспорту. Тот же самый план с отравляющим газом ему было бы легче осуществить без наручников и конвоя из двух вооруженных федеральных агентов.

Асад Халил не желал быть еще одним безымянным террористом. Ему требовалось войти в парижское посольство, чтобы на него надели наручники и приставили сопровождающих, а затем ускользнуть, как Гудини. Он хотел отрезать большие пальцы, появиться в «Конкистадоре» и всех там поубивать. Фактически Халил всех тут оскорбил и унизил, поступив вроде древнего воина, который в одиночку пробрался во вражеский стан и изнасиловал жену вождя.

Лишь один вопрос не давал мне покоя — закончил Асад Халил или нет. Я считал, что нет. Парень пустился во все тяжкие. Я нутром чувствовал, что Асад Халил — Лев — прибыл в Америку, чтобы плюнуть нам в лицо, всем и каждому.

— У меня чувство, что Халил ненавидит американцев лютой ненавистью, — заметил я. — Думаю, что в свете нынешних событий можно признать некоторые, если не все, характеристики и предположения в его досье чистой правдой. А раз так, то именно он зарубил топором офицера американских ВВС и застрелил в Брюсселе трех невинных американских школьников. Если мы поймем его мотивы, то вычислим, что его снедает, а может, и что и кто теперь на очереди.

Тут вмешался Нэш:

— Британцы тоже были среди его жертв. Мы полагаем, что именно он взорвал бомбу в британском посольстве в Риме. Так что версия о том, что он одержим манией уничтожать только американцев, не подтверждается. Я в любом случае уверен, что сегодня имела место разовая акция и Халил улетел.

— А я считаю, что Халил сейчас в полусотне километров от нас. Мы поспорили с Тедом на десять долларов, что вскоре он даст о себе знать, — заметил я.

Мистер Кониг сумел улыбнуться:

— Вот как? Тогда ставки лучше оставьте мне — Тед отбывает за океан.

Кониг не шутил — он протянул руку. Нэш и я вручили, ему по десятке, и он спрятал их в карман.

Кейт закатила глаза: мальчишки всегда мальчишки.

Джек Кониг взглянул на Кейт, на Теда и на меня:

— Если Халил где-то поблизости, то ваши имена ему известны по оперативной записке в досье, которое он взял. Во всяком случае, я вижу в этом известные возможности.

Я подался вперед:

— Извините, какие такие возможности?

— Ну, мне очень не хочется употреблять слово «наживка», однако мы можем поместить в разделе новостей материал о Джоне и Кейт, даже напечатать фотографии.

— Не думаю, что в моем контракте есть такой пункт, — возразил я.

Кониг продолжал:

— Имя и фотографию Теда использовать мы не можем и не будем, поскольку его контора никогда не пойдет на -такое. Джордж женат, у него дети. Но ни вы, Джон, ни вы, Кейт, в браке не состоите и ни с кем не живете, верно?

— Отличная мысль. И как это я сам до нее не додумался? — посетовал я.

Тед Нэш прямо-таки расцвел от такой перспективы — Джону Кори перережет глотку психованный погонщик верблюдов. Удивительно, от каких вещей некоторые типы ловят кайф.

Джек Кониг подвел итоги:

— Несколько ближайших дней будут трудными. СМИ в целом настроены дружелюбно, но нам приходится слегка корректировать новости. К тому же завтра нам предстоит отправиться в Вашингтон и заверить там кого следует, что мы держим ситуацию под контролем. Встречаемся у стойки регистраций «Ю-Эс-эруэйз» в аэропорту Ла-Гуардиа в семь утра. Джордж останется в «Конкистадоре» охранять место преступления.

Он встал, мы тоже поднялись.

— Несмотря на исход сегодняшней операции, вы все проделали большую работу.

Он удивил меня, добавив:

— Молитесь за мертвых.

Мы все обменялись рукопожатиями — даже мистер Робертс. Кейт, Тед и я удалились.

Пока мы шли по длинному коридору двадцать восьмого этажа, я чувствовал, что на нас устремлено множество глаз.

 ГЛАВА 4

Асад Халил был намерен избегать все контрольные посты.

Как он просил в Триполи, «меркьюри-марки» был оснащен системой глобальной ориентации, так называемым спутниковым навигатором, в базу данных которого были заложены все дороги Соединенных Штатов. Халил получил информацию, как выехать на автостраду 1, и вот уже два часа следовал по ней на юг.

Он знал, что должен переехать реку Делавэр по мосту без поста. Далее он продолжал путь по автостраде до Трентона, где было два таких моста. Он вспомнил, как его инструктор Борис, бывший сотрудник КГБ, поживший в Америке, предупреждал: «Немного погодя на каждом посту, где надо платить, будет твоя фотография», Халил не мог понять, почему на одних мостах и дорогах нужно платить за проезд, а на других нет, но в Триполи только один Борис мог дать надежную и дельную информацию об Америке и американцах.

С автострады 1  Халил попал на шоссе 95 и по бесплатному мосту въехал в штат Пенсильвания. Солнце уже зашло, было темно. Халил устал, но еще не настолько, чтобы засыпать за рулем. В Триполи ему рекомендовали по возможности ехать ночью — чем дальше он отъедет от того, что за собой оставил, тем больше у него шансов скрыться. Скоро он пересечет границу штата Делавэр, где своя полиция и свое судопроизводство, и чем больше таких штатов будут отделять его от Нью-Йорка, тем меньше вероятность, что местная полиция будет его искать.

В девять двадцать вечера Халил въехал в Делавэр. Через четверть часа шоссе 95 влилось в платную автостраду имени Джона Ф. Кеннеди. Халил съехал на параллельное шоссе 40, связывающее южные и западные штаты, и направился к Балтимору. Еще через полчаса он оказался в Мэриленде. На большом зеленом с белым табло он прочитал, что до Вашингтона, округ Колумбия, оставалось пятьдесят километров, он улыбнулся. Цель была близка.

Столичную Кольцевую Халил пересек уже за полночь. Проехав по ней на юг, он свернул у базы ВВС Эндрюс и продолжил путь по дороге вдоль торговых центров и больших универмагов. Миновав несколько мотелей, он увидел светящееся табло «СВОБОДНЫЕ НОМЕРА». Халил въехал на стоянку. Он снял галстук, надел очки и, сверившись с компасом на приборной доске машины, определил, где восток.

Перед тем как лечь спать, он падет ниц лицом к Мекке и прочтет вечерние молитвы.

В полшестого утра Асад Халил проснулся в номере мотеля. Приняв душ, он взял в ванной влажное полотенце и протер все поверхности, где мог оставить отпечатки пальцев. Затем распростерся на полу, прочитал утренние молитвы, оделся и отнес дорожную сумку в машину.

Он занес в спутниковый навигатор нужный ему вашингтонский адрес и устремился в самое сердце вражеской столицы.

На авеню Конституции он медленно поехал по обсаженной деревьями улице с городскими особняками. На подъездной дорожке дома 415 стоял автомобиль, а в окне третьего этажа горел свет. Халил припарковался за полквартала от дома.

Без четверти восемь из парадной двери вышли мужчина и женщина средних лет. Дама была хорошо одета, а на мужчине красовалась синяя форма генерала ВВС. Халил улыбнулся.

В Триполи ему сказали, что генерал Теренс Уэйклиф — человек привычки и каждое воскресенье в четверть девятого посещает службу в Национальном соборе. И этим утром генерал не изменил своей привычке.

Халил наблюдал, как генерал сопровождает жену к машине. Этот высокий стройный мужчина, несмотря на седину, выглядел намного моложе своих лет. Халил знал, что в 1986 году генерал Уэйклиф был капитаном Уэйклифом. Его истребитель-бомбардировщик «Д-111» в составе эскадрильи из четырех самолетов нанес бомбовый удар по Эль-Азизии. Стрелком-бомбардиром у Уэйклифа был капитан, впоследствии полковник, Уильям Хэмбрехт, который встретил свою судьбу в Лондоне в январе. Теперь такая же судьба ожидала генерала Уэйклифа.

Халил увидел, как генерал открыл жене дверцу машины, сел за руль и задним ходом выехал с подъездной дорожки.

Затянув галстук потуже, Халил вышел из машины и, приблизившись к двери генеральского дома, нажал кнопку звонка. Он услышал лязг и заключил, что дверь закрыли на цепочку. Дверь чуть приоткрылась, и Халил увидел лицо молодой женщины. Халил с силой распахнул дверь, повалив женщину на пол. Он мгновенно заскочил внутрь и, вытаскивая пистолет, захлопнул дверь.

Молодая женщина лежала на полу, в ее глазах застыл ужас. Халил жестом приказал ей встать, она повиновалась. Женщина была маленькой, смуглой, в халатике, с босыми ногами. Она служила здесь экономкой.

— Кто дома? — спросил Халил.

—- Генерал дома, — с акцентом 'ответила она.

— Нет. Генерала дома нет. А его дети дома?

Она помотала головой, и Халил заметил, что она дрожит.

Он почувствовал запах кофе и приказал:

— На кухню.

Женщина нерешительно повернулась и пошла по длинному коридору в заднюю часть дома на кухню. Халил шел следом.

Оглядев просторную кухню, он увидел в глубине на круглом столе у окна две тарелки и две кофейные чашки.

— В подвал. Вниз.

Женщина показала на деревянную дверь.

— Ты идешь вниз, — объяснил Халил.

Она открыла дверь, включила свет и начала спускаться по лестнице. Халил последовал за ней. Подвал был забит картонными коробками и ящиками. Он увидел дверь и открыл ее — в маленьком помещении стояло отопительное устройство. Он жестом приказал женщине войти и, когда та прошла вперед, всадил ей пулю в затылок. Она умерла, еще не успев упасть на пол.

Вернувшись коридором к входной двери, Халил снял с крючка цепочки металлическую планку с желобком и вставил ее вместе с вырванными шурупами обратно в деревянную раму, из которой она и вылетела. Он оставил дверь запертой, но цепочку накидывать не стал, чтобы генерал с женой смогли открыть дверь ключом.

Халил поднялся на второй этаж — его целиком занимала просторная гостиная. Он пошел выше — на третьем этаже были спальни, а на четвертом — большой, обшитый деревянными панелями кабинет. На рабочем столе, боковом столике и стенах стояли или висели разные военные сувениры и памятные воинские вещицы.

На одной стене Халил увидел черно-белую фотографию — восемь мужчин перед истребителем-бомбардировщиком «Д-111». Под ней висела табличка «Лейкенхит, 13 апреля 1987 г.». Год бомбардировки был указан неверно, но он понял, что и само задание, и имена исполнителей хранились в тайне и генерал даже у себя в кабинете держал фотографию с ложной датой. Естественно, подумал Халил, ведь то, что совершили эти трусы, чести им не прибавило.

Он подошел к большому письменному столу красного дерева и осмотрел все, что на нем находилось. Нашел блокнот-ежедневник генерала и, открыв на субботе 15 апреля —- годовщине бомбардировки, — прочел: «Девять утра, совещание по телефону, эскадрилья».

Значит, они поддерживают связь. Может возникнуть проблема, особенно когда они начнут умирать один за другим. Но, если действовать быстро, пока они сообразят, что все должны умереть, в живых уже никого не останется.

Халил выдвинул ящики стола. В среднем он обнаружил кольт 45-го калибра с серебряными накладками. Убедившись, что магазин полностью заряжен, он засунул его за ремень. Затем он вернулся на кухню — ждать.

Мы все умудрились успеть на семичасовой рейс на Вашингтон, и в половине девятого Джек Кониг, Тед Нэш, Кейт Мэйфилд и ваш покорный слуга переезжали по мосту Потомак. На Пенсильвания-авеню мы остановились перед зданием Дж. Эдгара Гувера, штаб-квартирой ФБР. Размер и формы этого на редкость уродливого сооружения из бетонных плит не поддаются описанию. Нас провели в удобный конференц-зал на третьем этаже, предложили кофе и познакомили с шестью мужчинами и двумя женщинами. Парней поголовно звали Бобами, Биллами и Джимами, или, может, мне так показалось. Женщин звали Джейн и Джин. Все были в синих костюмах.

Целый день мы ходили из кабинета в кабинет, повторяя одно и то же перед разными слушателями. В половине случаев я не знал, с кем мы общаемся, а несколько раз мне показалось, что нас направили не в те кабинеты, поскольку людей там наш рассказ об отравляющем газе и парне по имени Лев приводил либо в смущение, либо в удивление. После трех часов пересказа вся история начала утрачивать конкретные очертания.

К полудню даже Кейт, Теда и Джека, судя по всему, полностью выкачали. При этом ни разу никто и словом не обмолвился о том, что было известно им, в бюро. После обеда нас обещали просветить. И только в том случае, если мы съедим все овощи.

Асад Халил услышал, как открылась входная дверь. Раздались голоса — мужской и женский. Женщина крикнула:

— Роза, мы пришли!

Халил допил кофе. Голоса становились все ближе, он встал сбоку у дверного проема и вытащил генеральский кольт.

Генерал с женой вошли в просторную кухню и увидели высокого человека в костюме. Женщина сдавленно вскрикнула. Генерал перевел дыхание и спросил:

— Вы кто?

— Ваш самый страшный кошмар. Вы тоже когда-то были моим кошмаром.

— О чем вы говорите?

— Вы — генерал Теренс Уэйклиф и, как я думаю, служите в Пентагоне. Верно?

— Вас это не касается. Немедленно уходите.

Халил посмотрел на синий генеральский мундир:

— У вас много наград, генерал. Но мне кажется, что за налет на Ливию медали не вручали. Я не ошибаюсь?

Халил впервые заметил страх в глазах Уэйклифа.

Генерал взглянул на жену, которая уставилась на него во все глаза. Они оба поняли, куда он клонит. Гейл Уэйклиф пересекла кухню и встала рядом с мужем.

Халил оценил ее мужество перед лицом смерти.

— Где Роза? — спросила она у него.

— Там, где вы и думаете.

— Ублюдок.

Асад Халил не привык, чтобы с ним так разговаривали, и уж тем более женщины.

— На самом деле я не ублюдок. У меня были отец и мать, состоявшие в браке. Отца убили ваши союзники — израильтяне. Мать погибла, когда вы бомбили Эль-Азизию. Тогда же я потерял обоих братьев и обеих сестер. Вполне возможно, миссис Уэйклиф, что их убила бомба, которую сбросил ваш муж.

Гейл Уэйклиф глубоко вздохнула:

— Мне жаль.

Генерал Уэйклиф посмотрел на Халила в упор:

— А мне — не жаль. Ваш лидер Каддафи — международный террорист. Он уничтожил десятки невинных мужчин, женщин и детей. База в Эль-Азизии была командным центром международного терроризма. Гибель нескольких гражданских лиц — чистая случайность.

Халил пристально смотрел на генерала:

— А бомба, что упала на дом полковника Каддафи, убила его дочь и ранила жену и двух сыновей? Это тоже случайность?

— Мне больше нечего вам сказать.

Халил поднял пистолет:

— И вправду нечего.

Генерал заслонил собой жену:

— Отпустите ее.

— Не смешите меня. Я сожалею лишь о том, что ваших детей нет дома.

Генерал бросился на Халила. Тот выпустил пулю прямо в знак отличия на левой стороне его мундира. Гейл Уэйклиф закричала.

Халил позволил женщине опуститься на колени рядом с умирающим мужем и выстрелил ей в голову.

В четверть одиннадцатого утра Халил уже ехал прочь от Вашингтона по автостраде 95. Оказавшись в штате Виргиния, он заметил, что на деревьях здесь больше листвы, чем в Нью-Йорке или Нью-Джерси, В Триполи Борис предупреждал: «Полицейские на Юге любят останавливать машины с номерами Севера, особенно с нью-йоркскими». Это было связано с Гражданской войной столетней давности. Борис также говорил: «Юг в основном заселен представителями белой и черной расы. Ты будешь выделяться на общем фоне».

Халил задумался над словами Бориса. И впрямь в этих краях у него могли возникнуть проблемы. В Европу арабы приезжали, многие там постоянно жили, но в Америке, за пределами Нью-Йорка, он мог привлечь внимание.

Халил обсудил это с Маликом. Малик заявил: «В Америке ты должен лишь улыбаться, давать пятнадцать процентов на чай и желать всем доброго дня. Будь прямолинейным, но не резким, дружелюбным, но не фамильярным. Американцы слабо знакомы с географией и другими культурами, поэтому, если захочешь назваться греком, назовись. Ты хорошо говоришь по-итальянски. Скажи, что ты из Сардинии, — они все равно о ней ничего не слышали».

В четверть второго Халил увидел транспарант: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕВЕРНУЮ КАРОЛИНУ». Оглядевшись, он не заметил, чтобы она чем-то отличалась от Виргинии.

Он подумал о человеке, которого посетит следующим, о лейтенанте Поле Грее. Ливийская разведка потратила более десяти лет и не один миллион долларов, чтобы получить доступ к списку с именами восьми человек, которые на четырех «Л-111» бомбили Эль-Азизию. Еще годы ушли на то, чтобы узнать местожительство каждого. Один из них, лейтенант Стивен Кокс, бомбардир, погиб, выполняя задание на войне в Персидском заливе. Халил испытывал радость при мысли, что тот принял смерть от рук борцов за ислам.

Первую жертву Асада Халила, полковника Хэмбрехта, доставили домой, в Америку, в январе — разрубленным на мелкие кусочки. Тело генерала Уэйклифа еще не успело остыть. Осталось пятеро.

Вечером лейтенант Пол Грей встретится в аду с тремя товарищами по эскадрилье. И тогда останется четверо.

Халил погрузился в нечто вроде транса — это было несложно на прямой однообразной трассе. Мысленно преодолев время и расстояние, он увидел дом в городе Дейтона-Бич и лицо мужчины по имени Пол Грей, известные ему по фотографиям. Он постарался представить или ощутить опасность, но ни затаившейся угрозы, ни готовой захлопнуться ловушки впереди не почувствовал. Виделось ему иное — Пол Грей, голый, бежит по пустыне от громадного хищного льва, который настигает его с каждым прыжком.

 ГЛАВА 5

В столовой штаб-квартиры ФБР по задумчивости Конига мне стало ясно: он не уверен, что у ОГБТ много шансов вести это дело или расследовать его до конца.

Больше всего Конига заботило то, что мы упустили мяч у самой лицевой линии ворот и нас вот-вот выведут из игры. По правде сказать, меня это тоже заботило.

Усугубляло положение и то, что один член нашей группы по имени Тед Нэш собирался продаться в свою прежнюю команду, а у той было больше шансов победить в игре.

По ходу обсуждения Тед разговорился, и я прислушался:

— Собираюсь завтра в Париж. Хорошая мысль — вернуться туда, где все началось, и плясать уже оттуда.

Мне захотелось проверить — смогу ли я салатной вилкой проткнуть ему горло.

После обеда мы направились на четвертый этаж — в маленькую комнату для совещаний. Туда пришли мужчина и женщина. Женщину звали Джейн, а парня Джим. Оба были в синем.

Они дуэтом спели песенку под названием «Ливия». Начала Джейн:

— Подозреваемый Асад Халил считается ливийцем, хотя время от времени разъезжает по паспортам других ближневосточных государств.

На экране появились фотографии Халила, сидящего в разных позах. Он явно не знал, что его снимают.

— Разведслужба посольства сфотографировала его в Париже во время допроса, — продолжала Джейн.

Настал черед Джима:

— При ближайшем рассмотрении план операции прост. Юсеф Хаддад летел бизнес-классом, а это всегда упрощает и провоз багажа, и решение проблемы с кислородом.

Я поднял руку.

— Как он узнал, каким рейсом полетит Асад Халил?

— Очевидно, была утечка информации через «Трансконтинентал» в аэропорту де Голля. Парижский информатор предупредил Юсефа Хаддада. И обратите внимание, Халил сдался именно в Париже, а не в другом городе, поскольку именно там имелся информатор.

— Откуда Халил и Хаддад знали, что 747-й запрограммирован на посадку в ДФК? — спросила Кейт.

— Это не секрет — во многих авиационных журналах все изложено подробнейшим образом, — объяснил Джим и добавил: — Единственное, чего никто не доверит компьютеру, — запуск движителей обратной тяги. Если компьютер даст сбой и запустит их во время полета, то двигатели или другие основные части самолета отлетят. Когда 747-й приземлился в ДФК без обратной тяги, это уже показывало — что-то не так.

Когда Джим закончил, Джейн предложила:

— Прервемся на четверть часа. Комнаты отдыха и кафетерий в конце коридора.

Мы быстренько вышли, пока хозяева не успели передумать.

Тед, Кейт, Джек и я немного поболтали и после перерыва вернулись в комнату. Вместо Джима и Джейн там находился господин арабской наружности. Прежде чем я успел вцепиться ему в глотку, он улыбнулся и представился Аббахом Ибн Абделлахом, добавив, однако:

— Зовите меня Беном.

Последнее хорошо вписывалось в здешнюю систему уменьшительных имен.

Несколько бочкообразный, лет пятидесяти, с бородой и в очках, мистер Абделлах, он же Бен, был облачен в слишком плотный твидовый костюм не синего цвета и флаг в клетку, который на скачках используют по назначению, а арабы — в качестве головного убора. Он начал со слов:

— Я специальный агент ФБР на контракте и профессор по вопросам ближневосточной политики из Университета Джорджа Вашингтона. Специализируюсь на изучении различных группировок с экстремистским уклоном.

— На террористических группах, — подсказал Кониг.

— Да. Можно сказать и так. Сам я египтянин, но хорошо знаю ливийцев. Интересный народ.

Профессор Абделлах бегло охарактеризовал ливийцев, дав пояснения об их культуре, традициях и всем таком прочем.

— Это обособленный народ, обособленный даже от других исламских стран. Их лидер Муамар Каддафи обладает почти мистической властью над умами многих ливийцев. Если Асад Халил работает на ливийскую разведку, значит, он работает непосредственно на Каддафи. Ему поручена священная миссия, и он будет выполнять ее с религиозным рвением.

Бен помолчал, чтобы мы это усвоили, и продолжил:

— У ливийцев есть выражение, очень похожее на французское: «Месть на вкус лучше в холодном виде». Понимаете?

Мы вроде бы поняли, и Бен развил мысль:

— Вероятно, существует какой-то старый конфликт, с которым Каддафи, как он считает, не до конца разобрался. Поищите, какие у него могли быть причины послать Халила в Америку, и, возможно, поймете, почему Халил сделал то, что сделал, и исчерпан ли конфликт.

— Может, это месть Халила, а не Каддафи, — заметил я.

Бен пожал плечами:

— Найдите Халила, и он с радостью вам расскажет. Даже если вы его не найдете, он рано или поздно сообщит вам, почему он так поступил. Для него важно, чтобы вы знали.

Профессор ушел, вернулись Джим и Джейн с новой парочкой — этих звали Бобом и Джин или как-то в том же роде.

На этом совещании обсуждался вопрос: «Что дальше?»

Мы прикидывали, каким будет следующий шаг Халила, и я не без удовольствия обнаружил, что моя версия идет в ход.

Боб подвел итог:

— Мы полагаем, что приписываемые Асаду Халилу террористические акты в Европе были прелюдией к его прибытию в Америку. Заметьте, в Европе он выбирал только американские и британские объекты. Также заметьте, что ни разу не выдвигалось никаких требований, не было ни до, ни после звонков в СМИ и ни Халил, ни одна из организаций не брали на себя ответственность за теракты. Это отвечает психологическому портрету человека, который сводит личные счеты — в противоположность политической или религиозной миссии — и хочет предать это гласности.

— Есть что-нибудь общее между жертвами Халила? — поинтересовался я.

— Нет. Пока, во всяком случае, не обнаружено.

Я не был в этом так уж уверен.

Боб продолжал:

— Похоже, у Асада Халила нет связей с экстремистскими организациями, но понятно, что это дело он бы не смог провернуть без помощи со стороны. Поэтому мы считаем, что им руководит ливийская разведка, которая находится под сильным влиянием еще прежнего КГБ. Ливийцы подготовили его, финансировали и состряпали план, по которому Халил должен был сдаться в американское посольство в Париже. Как вы знаете, в феврале имела место такая же перебежка, как мы понимаем, генеральная репетиция.

— Вышли на февральского перебежчика? — спросил Кониг.

— Его имя Бутрос Дхар, — сообщил Боб. — Он мертв. Полиция штата Мэриленд доложила об обгоревшем и разложившемся трупе в лесу за Силвер-Спринг. Ни документов, ни одежды, подушечки пальцев и лицо сожжены. Но нам удалось установить личность по оттискам зубов, которые мы у него взяли, когда он гостил у нас в Париже.

— Меня никто не поставил в известность, — заметил Кониг.

— Это вам следует выяснить у заместителя директора, руководящего антитеррористическими операциями, — посоветовал Боб. — В Ливии между тем живет всего пять миллионов, поэтому мы, возможно, что-нибудь узнаем о Халиле, если это его настоящее имя. Нам известно, что ливиец по имени Карим Халил, имевший чин капитана армии, был убит в Париже в 1981 году. Французская криминальная полиция сообщила нам, что его, скорее всего, убили собственные люди, а ливийское правительство пыталось списать убийство на Моссад. Французы считают, что Муамар Каддафи был любовником жены капитана Халила — Фариды, почему Каддафи от него и избавился. — Боб улыбнулся. — Но хочу подчеркнуть, что это версия французов. Ищите женщину.

Мы все фыркнули. Ох уж эти французы!

— Мы пытаемся выяснить, является ли Асад Халиk родственником капитана Карима Халила, — продолжал Боб.

Я предложил:

— Может, имеет смысл попросить средства массовой информации выдать в новостях историю о том, как Каддафи избавился от Карима Халила, чтобы упростить свою интимную жизнь. Тогда, если Асад — сын Карима, он вернется домой и порешит Каддафи — убийцу своего отца.

Боб прочистил горло и пообещал:

— Передам кому следует.

— На самом деле, мысль-то неплохая, — заметил Тед Нэш.

Подобный ход мысли был явно выше разумения Боба. Он произнес:

— Для начала нужно установить, существует ли родственная связь. Подобная психологическая операция вполне может дать обратный эффект.

Совещание длилось еще несколько часов. Около шести вечера мне показалось, что мы почти закончили. Но нет, нас пригнали в конференц-зал со столом величиной с футбольное поле.

В него стеклось человек тридцать — с большинством из них мы уже встречались. Мы второй раз все прослушали и составили план нападения. Каждый получил по толстой папке с фотографиями, контактными именами и телефонами, а также с конспектом того, о чем говорилось сегодня.

Хорошей новостью стало то, что Тед Нэш не возвращается с нами в Нью-Йорк.

— Вечером мне нужно быть в Лэнгли, — сообщил он.

Мы крепко обнялись, обещали переписываться и не терять связи, а при расставании послали ему воздушные поцелуи. Дай бог, повезет, и я больше не встречусь в Тедом Нэшем.

Через несколько минут подошел Джек и сказал:

— Я здесь останусь на ночь. Вы оба возвращайтесь, завтра увидимся. — Он добавил: — Утром перескажете основное Джорджу. Завтра назначу время и созову все команды, решим, как действовать.

— Мы с Джоном заедем вечером на Федеральную площадь, посмотрим, как там, — предложила Кейт.

— Что?!

— Хорошо, — согласился Джек. — Но не перетрудитесь. Скачки будут долгими.

Получив напутствие, Кейт и я в сопровождении охранника спустились в подземный гараж. Машина мигом домчала нас до аэропорта.

Мы успели на челночный рейс «Дельты» в полдесятого до аэропорта Ла-Гуардиа и сели в конце салона. Когда 727-й взлетел, я занялся разглядыванием видов из иллюминатора. Я видел залитый светом Капитолий, Белый дом, мемориалы Линкольна и Джефферсона и все такое прочее.

Некоторое время спустя Кейт поинтересовалась:

— Вы уладили дела с подругой на Лонг-Айленде?

Вопрос был провокационный, и мне было любопытно, почему Кейт его задала. Нет, на самом деле любопытно мне не было. В конце концов я ответил:

— Я оставил ей сообщение на автоответчике.

— Она женщина понятливая?

— Нет. Но она коп и такие вещи понимает.

— Это хорошо. У вас, возможно, еще долго не появится свободное время.

— В таком случае свяжусь с ней по электронной почте.

— Что случилось с вашим браком? — спросила Кейт.

Я уловил в ее вопросах определенную тенденцию, но, если вы думаете, что работа детектива помогает лучше разбираться в женщинах, подумайте еще раз.

— Она была юристом.

— Разве вы этого не знали, когда на ней женились?

— Я полагал, что смогу ее перевоспитать.

Кейт рассмеялась.

Настала моя очередь спрашивать:

— А вы когда-нибудь были замужем?

— Нет.

— Почему?

— Часто переезжала. У вас есть дети?

— Дети? Боже упаси. Мы так и не познали друг друга. Она не верила в супружеский секс. Может, мы сменим тему?

Мы обсудили то, что узнали за этот день, что случилось накануне и чем предстоит заняться завтра.

Мы приближались к Нью-Йорку, и я был рад увидеть его на прежнем месте и в россыпи огней.

Когда мы подлетали к Ла-Гуардиа, Кейт спросила:

— Поедете со мной на Федеральную площадь?

Я взглянул на свои наручные. Была половина одиннадцатого, а когда мы закончим дела на площади, будет уже около полуночи.

— Если хотите.

— Хочу.

Самолет приземлился, и, когда он замедлил ход на посадочной полосе, я задал себе вопрос, которым в подобных обстоятельствах задаются все мужчины: «Правильно ли я понимаю ее сигналы?»

Если я ошибался, мне грозили неприятности по работе, а если нет — проблемы личного порядка. Я решил подождать дальнейшего развития событий. Другими словами, когда дело касается женщин, я не играю вслепую.

Мы сошли с трапа, вышли наружу, сели в такси и поехали через Бруклинский мост на Федеральную площадь.

На двадцать седьмом этаже находилась дюжина усталых, несчастных и задерганных служащих. Телефоны разрывались, факсы пищали. Кейт прослушала свой автоответчик и просмотрела электронную почту. Было сообщение от Джорджа Фостера: «Встречаемся по указанию Джека в конференц-зале на двадцать восьмом этаже в восемь утра».

Невероятно. Кониг, находясь в Вашингтоне, собирает народ в восемь утра в Нью-Йорке. Эти люди либо неутомимы, либо обезумели от страха.

Кейт продолжала что-то выискивать, и я сообщил:

— Поеду домой.

Она отложила то, что читала, и предложила:

— Можем обсудить кое-что за стаканчиком.

Это прозвучало как предложение провести долгую совместную ночь, и я, поколебавшись, согласился:

— Идет.

Мы вышли и снова оказались на темной тихой улице. Пока мы поджидали такси, я поинтересовался:

— Где вы живете?

— На Восточной 86-й улице. Считается хорошим районом.

— Прекрасный район.

Подъехало такси, мы сели. Я сказал водителю:

— Две остановки. Сначала на... Восточную 86-ю.

Кейт назвала адрес, и мы тронулись. В основном мы молчали и минут через двадцать были у дома Кейт — современной высотки с привратником. Она предложила:

— Не хотите зайти?

Мое сердце получило сигнал и понеслось вскачь. Это я уже проходил.

— Может, в следующий раз?

— Конечно. — Она улыбнулась. — Спокойной ночи.

Кейт повернулась, и привратник поздоровался с ней, придержав открытую дверь.

Я посмотрел, как она пересекла холл, и сказал водителю:

— На Восточную 72-ю.

Водитель, парень в чалме, заметил:

— Может, не моего ума дело, но мне сдается, она хотела, чтобы вы пошли с ней.

— Да?

— Да.

Пока мы ехали по Второй авеню, я смотрел в окно. Странный денек. Когда мы добрались до моего дома, я дал таксисту щедрые чаевые. Он посоветовал:

— Пригласите ее еще как-нибудь, — и укатил.

Асад Халил выехал на дорогу, по обеим сторонам которой тянулись мотели, закусочные и агентства по прокату машин. В Триполи его инструктировали выбрать мотель поближе к Джэксонвиллскому аэропорту — там ни его внешность, ни номер машины внимания не привлекут.

Халил увидел приятный на вид мотель с названием «Шератон», знакомым ему еще по Европе, въехал на стоянку и подрулил к табло «МОТЕЛЬ — РЕГИСТРАЦИЯ».

Регистрация прошла гладко, только вот женщина-администратор за стойкой смотрела ему прямо в глаза, в отличие от ливийских женщин, избегающих встречаться взглядом с мужчинами. Он тоже смотрел ей в глаза, чтобы, согласно инструктажу, не вызвать подозрений, а заодно проследить, не выдаст ли она чем-нибудь, что знает, кто он на самом деле. Но женщина, судя по всему, решительно не подозревала о его подлинной личности.

Сев в машину, Халил подъехал к своему номеру на первом этаже. Он взял дорожную сумку, вышел из машины, закрыл ее и вошел в номер.

Было почти одиннадцать вечера, и Халил проголодался. Открыв мини-бар, он обнаружил банку апельсинового сока, пластиковую бутылку с водой, баночку с орешками разных сортов и плитку шоколада.

За едой он пультом переключал каналы телевизора, пока не нашел программу новостей. Ведущая говорила: «Этого мужчину власти считают главным подозреваемым в совершении теракта на территории Соединенных Штатов».

На экране появилась цветная фотография с подписью «Асад Халил». Асад Халил никогда такой не видел и решил, что его сняли в посольстве в Париже скрытой камерой.

Ведущая продолжала: «Если увидите этого человека, пожалуйста, сообщите властям. Он вооружен и опасен, не следует пытаться его остановить или задержать. Позвоните в полицию или в ФБР. Вот два бесплатных телефонных номера».

Под фотографией появились номера.

«Связь по этим номерам круглосуточная. Помимо этого, Министерство юстиции США назначило вознаграждение в один миллион долларов за информацию, которая приведет к аресту подозреваемого».

Халил подошел к настенному зеркалу, надел бифокальные очки и всмотрелся в свое отражение.

Асад Халил, ливиец на телеэкране, имел черные, зачесанные назад волосы, а у египтянина Хефни Бадра, находившегося в городе Джэксонвилле, штат Флорида, волосы были с проседью и на косой пробор. У Асада Халила глаза были черные. Хефни Бадр носил бифокальные очки, и стекла искажали форму и цвет его глаз. Асад Халил был чисто выбрит, а Хефни Бадр носил седоватые усы. На фотографии Асад Халил не улыбался, а Хефни Бадр в зеркале улыбался, потому что он не был похож на Асада Халила.

Он помолился и лег спать. 

 ГЛАВА 6

К восьми утра я прибыл на совещание на двадцать восьмой этаж дома на Федеральной площади, преисполненный чувства добродетели, поскольку не провел ночь с Кейт Мэйфилд. Глядя ей прямо в глаза, я с чистой совестью произнес: — Доброе утро.

Она ответила тем же, причем мне послышалось слово «козел», но, может, это было лишь моим самоощущением.

Мы болтали, стоя вокруг длиннющего стола для заседаний, пака нас не попросили занять места. Кейт села напротив меня. Сегодня на ней был синий деловой костюм в тонкую полоску, и выглядела она строже, чем в субботу, когда была в синем блейзере и юбке. Она улыбнулась мне, я — ей.

Впрочем, вернемся к совещанию Оперативной группы по борьбе с терроризмом. Все рассаживались по местам. На одном конце стола обретался только что прилетевший из Вашингтона Джек Кониг, а на другом — капитан Дэвид Стейн из ПУН — соруководитель нью-йоркской ОГБТ.

Собравшиеся были мне в основном знакомы, хотя соседа Конига справа я видел впервые. Я не сомневался, что этот одетый с иголочки джентльмен — из ЦРУ. Забавно, как я их вычисляю: они слишком много тратят на одежду и всегда напускают на себя утомленно-равнодушный вид.

Джек объявил совещание открытым и представил своего соседа:

— К нам присоединился Эдвард Харрис из Центрального разведывательного управления. Мистер Харрис работает в антитеррористическом отделе.

Харрис отреагировал на это, покачав карандашом туда-сюда на манер «дворников». Воплощенная невозмутимость.

Джек Кониг продолжил:

— Вашингтон принял решение сделать в средствах массовой информации заявление и опубликовать фотографию Халила. В заявлении говорится, что он подозревается по Делу, связанному с международным терроризмом, но нет ничего о 175-м рейсе.

Никто не произнес этого вслух, но у всех на лицах было написано: «Давно пора».

Капитан Стейн подключился на правах соруководителя:

— Командный центр расследования находится на двадцать шестом этаже. Все, кто работает над этим делом, переберутся туда. Информация будет проходить через КЦР и в нем собираться — досье, фотографии, карты, таблицы, наводки, доказательства и записи допросов. Члены ОГБТ могут находиться только в трех местах — в КЦР, в постели или на оперативной работе. В постели прошу не задерживаться. Вопросы?

Вопросов, похоже, ни у кого не возникло, и он продолжил:

— В центре внимания ПУН — ближневосточная община, — заявил он и передал слово сержанту Габриэлу Хайсаму.

Хайсам встал. Как единственный присутствующий араб и мусульманин, он мог бы нервничать и дергаться, но годы работы в разведотделе ПУН и нынешнее сотрудничество с ОГБТ сделали его невозмутимым. Однажды он мне признался: «На самом деле меня зовут Джебраил — Габриэл по-арабски, но никому об этом не говори. Я пытаюсь сойти за белого протестанта англосаксонских кровей».

Под началом у сержанта Хайсама находились группы надзора, задачей которых была слежка за лицами, подозреваемыми в связях с экстремистскими организациями. Его ребята часами сидели у домов и особняков, фотографировали, использовали звуковые детекторы дальнего радиуса действия и магнитофоны, вели слежку.

Однако Габриэл сообщил:

— С пяти вечера субботы до этого часа мы опросили около восьмисот человек — глав общин, подозреваемых, простых арабов и даже мусульманских религиозных лидеров. Должен сказать, что у нас нет ни единой наводки. Но нам осталось опросить еще около тысячи человек, и мы повторно проработаем кое-какие места и людей. Перетрясем ближневосточную общину по полной программе.

Сержант Хайсам сел, и поднялся капитан Генри Выджински из Управления Нью-Йоркского порта. Он продолжил:

— Вся полиция Управления порта, контролеры и прочие служащие снабжены фотографиями Асада Халила. Мы пытались, в соответствии с указаниями, пресечь распространение информации о 175-м рейсе, но слух уже пошел.

Капитан Выджински говорил еще некоторое время. Это дело было из тех, в которых полиция Управления порта играет большую роль. Беглец, как ни крути, не минует агента по продаже билетов, или дорожного контролера, или копа Управления порта на автобусной станции либо в здании аэропорта. Поэтому важно, чтобы все эти люди были настороже.

С Генри Выджински я не был лично знаком, но знал, что он несколько обидчив, как и большинство копов из Управления порта. Они требуют к себе почтения и уважения, которые и выказывают им самые умные сотрудники ПУН вроде меня. Это дельные ребята, готовые помочь и полезные.

— Когда фотографии Халила оказались у ваших людей? — спросил Кониг.

— Думаю, к девяти вечера в субботу, — ответил капитан Выджински.

— Значит, есть вероятность, что до девяти вечера Асад Халил мог сесть на самолет или автобус, а также пересечь мост, не будучи замеченным, — констатировал капитан Стейн.

— Верно, — согласился Выджински. — Фото Халила следовало показать по всем телеканалам через полчаса после преступления.

Капитан Стейн признал его правоту:

— Думаю, в Вашингтоне запаниковали и приняли неверное решение.

— Сейчас его фото переданы в СМИ, — заметил Кониг. — Но стоит вопрос, не улетел лиХалил сразу же.

— Я считаю, что он в Нью-Йорке, а если нет, то где-то в другом месте, но в этой стране, — заявил я.

Мистер ЦРУ впервые подал голос:

— Почему вы так уверены?

Я решил исходить из презумпции невиновности и разговаривать с мистером Харрисом вежливо:

— Он из тех, кто останавливается, только когда заканчивает дело, а он еще не закончил. Такой тип вполне мог продолжать пакостить Америке за границей и ускользать, как он долго и делал. Но он решает прибыть сюда и причинить еще больше вреда. Значит ли это, что он прилетел на час-другой? Была ли это миссия «чайки»?

Я обвел взглядом непосвященных и пояснил:

— Это когда парень прилетает, гадит на всех и улетает.

Кое-кто хихикнул, и я продолжал:

— Нет, это не миссия «чайки». Это скорее... скажем, миссия Дракулы. Граф Дракула мог безнаказанно сосать кровь в Тран-сильвании еще триста лет. Ан нет. Ему взбрело плыть в Англию. Зачем? В Англии было то, чего он хотел. У него страсть к крошке, а та — в Англии. Понимаете? Халил прилетел сюда не для того, чтобы убить всех в самолете или в «Конкистадоре». Эти жертвы — всего лишь закуска перед главным блюдом. Нам нужно определить личность и местонахождение крошки или ее эквивалента для Халила, и мы его заполучим.

В комнате воцарилось долгое молчание. В конце концов Эдвард Харрис, будучи как-никак джентльменом, произнес:

— Спасибо, мистер Кори. Интересный анализ.

Кое-кто фыркнул.

— Я поспорил с Тедом Нэшем на десять долларов, что я прав, — сообщил я. — Хотите такое же пари?

Харрис оказался парнем что надо:

— Конечно. Ставлю двадцатку.

— Принято. Отдайте деньги мистеру Конигу.

Харрис достал двадцатку и пододвинул ее к Конигу. Тот положил ее в карман. Я передал деньги через сидящих.

Кониг дураком не был. Он сказал:

— Спасибо, мистер Кори. Думаю, ваши шансы выиграть — пятьдесят на пятьдесят.

Кейт подняла глаза от блокнота:

— А я считаю, что мистер Кори полностью прав.

Она посмотрела на меня, и наши взгляды встретились.

Если б мы с ней переспали, я бы покраснел, но никто в помещении, хотя все здесь умели читать по лицам, не смог обнаружить ни намека на сговор в результате совокупления. Ей-богу, я правильно вчера поступил. В самом деле. Ведь так?

Джек Кониг нарушил молчание:

— После обеда состоится пресс-конференция ПУН и ФБР, а после нее еще одна, в которой примут участие губернатор штата Нью-Йорк, мэр города, комиссар ПУН и другие. Кто-нибудь по ходу пресс-конференции непременно сообщит о том, что 175-й рейс стал объектом международного терроризма. После этого пресса несколько дней будет сходить с ума, требуя подробностей, и в соответствующие ведомства начнут поступать множество звонков. Пожалуйста, отсылайте всех сюда — к специальному агенту Алану Паркеру, которому платят за общение с прессой.

Под конец капитан Стейн решил подстегнуть наше рвение:

— Если этот сукин сын еще раз объявится в Нью-Йорке, большинству из нас придется связаться с пенсионной службой.

В понедельник в шесть утра Асад Халил встал с постели, побрился, принял душ, подновил седину и с помощью укрепленного на стене фена расчесался на пробор.

Пол Грей, человек, с которым Халил собирался встретиться в этот день, был старым специалистом по трусливым бомбардировкам, а теперь стал экспертом по играм, где убивают, нажимая кнопки на пульте, и превратился в богатого торговца смертью. Скоро он станет мертвым торговцем смертью.

Халил прочитал утренние молитвы, затем поднялся, надел пуленепробиваемый жилет, чистое белье, рубашку и серый костюм. Он открыл телефонный справочник Джэксонвилла на разделе «Чартер авиасудов, прокат и наем». Халил выписал несколько номеров на листок бумаги и положил в карман.

Под дверь ему подсунули конверт со счетом и записку, что свежая газета за дверью. Халил посмотрел в глазок, ничего не увидел, отодвинул задвижку и открыл дверь. На коврике лежала газета. С первой страницы на него глядели две цветные фотографии его самого — анфас и в профиль. Подпись гласила: «Разыскивается Асад Халил, ливиец. Вооружен и опасен».

Халил заперся, подошел с газетой к зеркалу в ванной и поднял фотографии вровень с лицом. Лишь одна черта выдавала его — тонкий крючковатый нос, но, возможно, при очках и усах он не так выделялся. В любом случае выбора у него не было — только вперед.

Халил выбросил газету в корзину, собрал дорожную сумку и пошел к машине. Он выехал со стоянки мотеля «Шератон» и вернулся на автостраду.

В семь утра небо было ясным, а машин мало. Халил подъехал к торговому центру и припарковался у телефонных будок на стене супермаркета. Подошел к телефону и набрал первый из выписанных номеров.

— Служба «Альфа авиэйшн», — ответил женский голос.

— Я бы хотел заказать самолет с пилотом, чтобы к половине десятого утра прилететь на встречу в Дейтона-Бич, — сказал Халил.

— Туда и обратно?

— Да, но ждать меня придется недолго.

— Весь полет с ожиданием обойдется вам долларов в триста. Посадка и стоянка оплачиваются отдельно.

— Меня устраивает.

— Ваше имя, сэр?

— Демитриос Пулос.

В Триполи ему гарантировали, что в Америке арендовать самолет с пилотом легче, чем автомобиль. Чтобы арендовать машину, требуются кредитная карточка и водительские права. А при заказе самолета с пилотом вопросов задавали не больше, чем при заказе такси. Борис объяснил ему: «Частные полеты не пользуются пристальным вниманием со стороны властей. Удостоверения личности не понадобится. Наличные приветствуют больше, чем кредитки. Их отчетность по наличным не отличается педантичностью».

Халил кивнул про себя. Это облегчало путешествие. Он опустил монетку и набрал другой номер.

— «Программное обеспечение Грея». Говорит Пол Грей.

Халил перевел дыхание и ответил:

— Мистер Грей, говорит полковник Ицак Хурок из посольства Израиля.

— Да-да! Я ждал вашего звонка.

— Вам звонили из Вашингтона?

— Да, конечно. Назначили на половину десятого. Вы сейчас где?

— В Джэксонвилле. Я только что прилетел, но меня в аэропорту Крейга ждет частный самолет. Вы, как я понимаю, живете в аэропорту.

Пол Грей рассмеялся:

— Что ж, можно сказать и так. Это самолетный поселок — Спрус-Крик в окрестностях Дейтона-Бич. Убедитесь, что пилот знает, как приземлиться в Спрус-Крик.

— Спасибо, так я и сделаю, — сказал Халил и добавил: — Как вам говорил мой коллега, в моем визите есть доля секретности.

— Что? А, да. Верно. Я — один.

— Хорошо.

— Я подготовил для вас адское зрелище. Я имею в виду лучшую из когда-либо созданных программ имитации истребителя-бомбардировщика.

— Не терпится посмотреть.

Халил повесил трубку и сел в свой «меркьюри». Он запрограммировал навигатор на аэропорт Крейга. Через двадцать минут он подъехал ко входу.

Охраны не было, и, въехав в ворота, Халил проследовал по дороге к зданиям вокруг диспетчерской вышки. Он поставил машину на свободное место рядом с агентством по прокату таким образом, чтобы нью-йоркские номера не бросались в глаза. Взяв дорожную сумку, он направился к офису «Альфа авиэйшн». Халил открыл стеклянную дверь, и в лицо ему ударила волна холодного воздуха. За длинной конторкой стояла грузная женщина средних лет.

— Доброе утро. Чем могу помочь? — спросила она.

— Я — Демитриос Пулос. Я звонил...

— Да, сэр. Вы разговаривали со мной. Как будете платить за полет?

— Наличными.

— Хорошо. Может, вы оставите мне сейчас пятьсот долларов, и мы рассчитаемся, когда вы вернетесь?

Халил отсчитал пятьсот долларов, и женщина вручила ему квитанцию. Пока она звонила пилоту, Халил присел в приемной. На низком журнальном столике перед ним лежали две газеты — одну он уже видел в мотеле, а вторая называлась «Ю-Эс-Эй тудэй». С первых страниц обеих газет смотрела его цветная фотография. Халил взял «Ю-Эс-Эй тудэй» и посмотрел поверх газеты на женщину за конторкой. Он без колебаний убил бы ее, или пилота, или любого другого, в чьих глазах и мимике заметил бы малейший намек на узнавание.

Спустя несколько минут открылась боковая дверь и в офис вошла стройная женщина лет двадцати пяти. Она была в солнцезащитных очках, брюках цвета хаки и пуловере. Ее светлые волосы были коротко подстрижены, и Халил подумал сначала, что это мальчик, но понял, что ошибся. Больше того, он отметил, что женщина не лишена привлекательности.

Она подошла к нему и спросила:

— Мистер Пулос?

— Да, — ответил Халил. Он встал, сложил газету так, чтобы не было видно фотографии, и прикрыл ею вторую газету.

Женщина сняла очки, улыбнулась и таким образом спасла собственную жизнь и жизнь сослуживицы за конторкой.

— Привет, я — Стейси Мол. Я буду вашим пилотом.

На секунду Асад Халил лишился дара речи. Затем кивнул и заметил, что она протягивает ему руку. Он пожал ее, надеясь, что женщина не разглядит румянца, который залил ему щеки.

Она выпустила его руку и поинтересовалась:

— У вас есть багаж кроме этой сумки?

— Нет. Это все.

— Отлично. Кстати, вы курите?

— Нет.

— Тогда перекурю здесь.

Достав пачку из нагрудного кармана, женщина закурила.

— Всего одну минутку. Не хотите леденец или еще что-нибудь? Очки от солнца? Здесь можно купить. Во время полета они будут кстати.

Халил посмотрел в сторону конторки и заметил вертушку с солнцезащитными очками. Он взял одни с ценником $ 24.95. Сняв бифокальные, он надел солнцезащитные, посмотрел в маленькое зеркальце на вертушке и улыбнулся:

— Покупаю.

Женщина за конторкой сказала:

— Дайте мне двадцать пять, и я сделаю вам настоящую Флориду.

Халил совершенно не понял, что она имеет в виду, но достал из бумажника деньги и вручил ей.

— Дайте очки, я отрежу бирку, — сказала женщина.

Халил не знал, под каким предлогом отказаться, и снял очки. Но женщина, не взглянув на него, перерезала пластиковую нитку, на которой болтался ценник, и вернула очки.

Женщина-пилот сообщила:

— Перекур окончен. Следуйте за мной. — Она взяла его сумку и открыла дверь.

Когда они взлетели на бело-голубом самолете, который Стейси назвала «Пайпер-Чероки», она сообщила:

— Продолжительность полета до аэропорта Дейтона-Бич — сорок-пятьдесят минут. Может, меньше.

— Мне нужно не совсем туда.

— Куда точно вам нужно?

— Место называется Спрус-Крик. Вам оно знакомо?

— Конечно. Шикарный самолетный поселок. Я перепрограммирую.

Она нажала на приборной доске какие-то кнопки.

— Извините, если причинил затруднения.

— Никаких проблем.

Самолет летел на юг.

— Дело, конечно, не мое, но зачем вам в Спрус-Крик? — поинтересовалась Стейси.

— У меня там деловая встреча. С коллекционером греческих древностей. Это не надолго.

— Вы бывали в Спрус-Крик?

— Нет.

— Это охраняемый поселок. Приедешь на машине — фашист-охранник захочет тебя обыскать с ног до головы, если за тебя не поручится кто-то из жителей. А на самолете можно свободно влететь.

Халил кивнул. Он это знал, поэтому и арендовал самолет.

Они продолжали лететь на юг над поселками Флориды. Стейси Мол заложила медленный наклонный вираж.

— Идем на посадку, — сообщила она.

Халил посмотрел вниз — большие дома, пальмы, бассейны, зеленые лужайки. У некоторых домов стояли самолеты. Мужчина, который, возможно, уничтожил его семью, был там, внизу, и с улыбкой его поджидал.

Самолет мягко приземлился. Они остановились напротив центральной рулежной дорожки и выехали со взлетно-посадочной полосы.

— Где вы собираетесь встретиться с этим парнем? — спросила Стейси.

— У него дома. Он живет рядом с рулежной дорожкой.

— Правда? Большие бабки. Знаете его адрес?

— Рулежная дорожка Янки. Самый дальний конец.

Стейси свернула направо и проехала до конца рулежной дорожки, к бетонированной площадке перед большим ангаром. На стене ангара висела маленькая табличка с именем — «ПОЛ ГРЕЙ».

В открытую дверь ангара виднелись двухмоторный самолет, «мерседес-бенц» с открывающимся верхом, мототележка для игрока в гольф и лестница на верхний этаж.

— У этого парня полный набор игрушек. Он женат? — спросила Стейси.

— Нет.

— Спросите у него, не нужен ли ему второй пилот.

Она рассмеялась.

Заглушив двигатель, она протянула мимо Халила руку и толчком открыла дверцу.

— Я подожду в ангаре, в теньке, — сказала она.

— Хорошо. Встреча не должна занять много времени.

Он вылез из самолета и направился к бетонной дорожке, ведущей к дому. По дорожке, обсаженной какими-то кустами, он дошел до забранной сеткой двери. Позвонил и стал ждать.

Через минуту, не меньше, к двери подошел мужчина в желтовато-коричневых брюках и голубой рубашке.

— Полковник Хурок? — спросил он.

— Да. Капитан Грей?

— Да, сэр. Просто мистер Грей. Зовите меня Пол. Заходите.

Халил последовал за Полом Греем по запутанному лабиринту дома в большую комнату. Грей задвинул за ними дверь.

Халил осмотрел комнату, которая, по-видимому, объединяла кабинет и гостиную. Здесь все пахло роскошью — шикарный ковер, деревянная мебель и электронная аппаратура у дальней стены. Он увидел четыре компьютерных монитора. Перед каждым были клавиатура и другие рычаги управления.

— Полковник, программу, которую я собираюсь вам демонстрировать, можно отнести к секретным разработкам. Насколько я понимаю, показать ее представителю дружественного государства я имею право. Но когда вопрос зайдет о покупке, будет необходимо получить разрешение.

— Понимаю. Мои люди уже над этим работают.

— Присядем на минутку перед просмотром, — предложил Пол Грей, показывая на два кожаных вращающихся кресла. Между ними стояла консоль, и перед каждым креслом была клавиатура. Халил сел.

Все еще стоя, Грей объяснил:

— Это сиденья от старого «F-111», я прикрепил к ним вращающиеся ножки. Просто чтобы проникнуться атмосферой. А теперь, с помощью ручки управления и клавиатуры, я продемонстрирую вам программу. Затем мы пересядем в другие кресла и попадем в мир виртуальной реальности. — Он показал на два более замысловатых кресла. Перед ними не было телеэкранов.

Халил молчал.

Пол Грей продолжил:

— В смоделированной виртуальной действительности пользователь попадает в созданную компьютером обстановку, имитирующую реальность посредством интерактивных устройств.

Здесь у меня два шлема со стереоскопическим экраном для каждого глаза. В них можно наблюдать живые образы смоделированной реальности. Сенсоры улавливают движения пользователя и настраивают изображение. Когда я приглушу свет, вам понадобится снять солнцезащитные очки.

— Да.

Грей сел в самолетное кресло рядом с Халилом, взял со столика пульт дистанционного управления и нажал две кнопки. Тяжелые светонепроницаемые шторы затянули окна, и свет померк. Секунду они сидели в темноте, глядя на огоньки аппаратуры.

Экран осветился, и на нем появились кабина и ветровое стекло передового реактивного штурмовика-истребителя.

— Это кабина «Д-16», в данной программе могут быть использованы и некоторые другие модели. Первой я покажу вам имитацию операции по бомбардировке, — комментировал Грей.

Вид через стекло смоделированной кабины внезапно изменился — с голубого неба на зеленый горизонт.

— В программу занесены в основном условные мишени, — продолжал Пол Грей, — мосты, аэродромы, противосамолет-ные огневые позиции и ракетные установки. Они в вас стреляют. — Грей рассмеялся. — Но я ввел в программу несколько реальных объектов. При наличии данных авиарекогносцировки или снимков со спутника можно ввести и другие.

— Понятно.

— Хорошо. Давайте выберем мост.

На экране перед Халилом крупным планом сверху возник мост-имитация, по которому шла имитированная колонна бронетехники. Четыре грандиозных взрыва, сопровождаемые оглушающим ревом из динамиков, — и мост с бронетехникой превратился в огненный шар. Изображение застыло.

— В программе не больше крови и жертв, чем я хотел. Не желаю, чтобы меня обвинили в том, что мне это нравится.

— Но какое-то удовольствие вам это должно доставлять.

— На самом деле, полковник, война мне его не доставляет, — возразил Пол Грей.

— Я не хотел вас задеть.

Свет загорелся поярче, и, повернувшись к гостю, Пол Грей поинтересовался:

— Могу я взглянуть на документ, удостоверяющий вашу личность?

— Конечно. Но давайте сначала пересядем в виртуальные кресла и уничтожим настоящий объект. Может, у вас найдется, скажем, объект в Ливии? А именно Эль-Азизия?

Пол Грей встал:

— Да кто вы, черт побери?

Асад Халил тоже встал:

— А как вы думаете, кто я, если не полковник Ицак Хурок из израильского посольства?

Пол Грей не ответил.

— Я вам подскажу. Однажды, пятнадцатого апреля восемьдесят шестого года, наши судьбы пересеклись. Вы были лейтенантом на истребителе-бомбардировщике «Д-111», а я — шестнадцатилетним мальчишкой, который наслаждался жизнью с матерью, двумя сестрами и двумя братьями в местечке под названием Эль-Азизия. Той ночью они все погибли. А теперь я пришел в ваш великолепный дом, чтобы отомстить за мучеников Эль-Азизии и всей Ливии.

Халил выдернул из кармана пистолет и наставил на Грея. Взгляд Пола заметался по комнате.

— Посмотрите на меня, капитан Пол Грей. Я — реальность. Я — реальность из плоти и крови. Мое имя Асад Халил. Унесите его с собой в ад.

— О господи... У вас неверная информация. Я не участвовал в этой операции. Я...

Халил выстрелил ему в лоб.

— Спасибо за демонстрацию, мистер Грей, — произнес Халил, — но в моей стране война — не компьютерная забава. 

 ГЛАВА 7

В понедельник к середине дня я и еще около сорока мужчин и женщин перебрались со своими материалами в Командный центр расследования. КЦР разместили в большой общей комнате. Там все кипело: названивали телефоны, верещали факсы и все такое прочее. Наши с Кейт столы стояли один напротив другого в маленьком квадратном отсеке с выгородкой по грудь, что ставило нас в несколько неловкое положение.

Я изучал толстенную пачку памятных записок и протоколов допросов, когда в комнате появился Джек Кониг и подошел к нам с Кейт.

— Только что получил сверхсекретное сообщение из Лэнгли. Мужчина, отвечающий описанию Асада Халила, застрелил во Франкфурте американского банкира. Убийца скрылся, но четверо свидетелей-очевидцев сказали, что он был похож на араба. Немецкие полицейские показали им фотографию Халила. Все его опознали.

Мягко выражаясь, я был оглушен. Я взглянул на Кейт — она тоже была ошарашена.

Я встал и сказал Джеку:

— Ну, тогда вроде бы все...

— Сядьте, — тихо сказал Джек.

— Нет. Я ухожу. Извините.

Я вышел в длинный коридор и вызвал лифт. Неожиданно рядом появились Кейт и Джек.

— Послушайте, опознание не безусловно, — сказал он. — Все должны продолжать работу над этим делом, как если бы Халил все еще находился в Америке.

— Я так не могу. Из меня неважный актер. Да и зачем?

— Затем, что мы не знаем, действительно ли франкфуртский убийца — это Халил. — Джек попытался пошутить: — С какой стати Дракуле отправляться в Германию?

Я совсем не хотел, чтобы мне напоминали об этой дурацкой аналогии, но постарался трезво подумать:

— Может, это обман. Мнимое сходство.

— Верно, — кивнул Кониг. — Мы же не знаем.

Приехал лифт, дверцы открылись, но я не вошел. Я сообразил, что Кейт держит меня за руку.

— Предлагаю вам обоим полететь сегодня во Франкфурт и присоединиться к американской группе — ФБР, ЦРУ, немецкой полиции и немецкой разведке. Я считаю, вам следует полететь. — Он добавил: — День или два я пробуду с вами.

— Джон, мне кажется, мы должны лететь, — заметила Кейт.

— Да, пожалуй. Все лучше, чем торчать здесь.

Кониг посмотрел на часы:

— Есть вечерний рейс «Люфтганзы» из ДФК во Франкфурт — в десять минут девятого. Тед встретит нас...

— Нэш? Нэш там? Я считал, он в Париже.

— Я тоже так думал, но сейчас он на пути во Франкфурт.

Я кивнул. Что-то здесь было нечисто.

— Хорошо, давайте закругляться. Будьте в ДФК не позднее семи. Возьмите с собой вещи для длительной поездки.

Мы вернулись в КЦР к своим столам. Я сложил в кейс кое-какие документы, а Кейт навела порядок на своем рабочем месте.

— Поеду домой — укладывать вещи. Вы тоже уходите? — спросила она.

— Нет. Мне хватит на сборы и пяти минут. Встретимся в ДФК.

— До скорого.

Сделав несколько шагов, она вернулась и, подойдя вплотную ко мне, произнесла:

— Если Халил здесь — вы были правы. Если он в Европе — вы будете там. Ведь так?

Я заметил, что на нас стали поглядывать.

— Спасибо, — ответил я.

После ее ухода я сел за стол и стал размышлять над поворотом событий, пытаясь понять, чем же тут пахнет. Даже если Халил и покинул страну, то убийство банкира — явно неравноценная акция по сравнению с тем, что он провернул здесь. И все же...

Я сидел и напряженно ворочал мозгами. Лететь в Европу с Кейт, размышлял я. Но высший голос разума предостерегал: кто-то хочет избавиться от тебя, увести с места действия.

Я встал, чтобы уйти, затем опять сел и снова встал. Одним словом, вел себя странно. Поэтому я забрал кейс и направился к дверям с твердым намерением принять решение до отъезда в аэропорт.

Я подошел к лифту и тут увидел Габриэла Хайсама — он направлялся ко мне. Поманив меня рукой, он тихо сказал:

— В комнате для допросов сидит парень — ливийский таксист. У него есть зять — тоже ливийский таксист, по имени Га-маль Джаббар. Так вот, рано утром в субботу Гамаль Джаббар звонит своему шурину Фади Асваду и говорит, что у него особый заказ — он должен встретить в ДФК одного пассажира — и он совсем этому заказу не рад.

— Я весь внимание.

— Гамаль к тому же просит Фади, если он задержится, позвонить его жене, сестре Фади, и успокоить ее. В общем, Гамаль говорит шурину...

— Понял. Что-то типа: «Я, может, задержусь очень основательно».

— Верно. Вроде: «Меня, может, убьют».

— Ну, и где же Гамаль?

— Мертв. Но Фади этого не знает. Я сам только что узнал об убийстве. Копам из Перт-Амбоя сегодня утром позвонила ранняя пташка. Он приехал на стоянку «автомобиль — автобус» на рассвете и увидел желтое такси с нью-йоркскими номерными знаками, а в нем — парня, наполовину сползшего с водительского кресла. Дверцы закрыты. Он хватает свой сотовый и набирает 911.

— Пойдем побеседуем с Фади, — предложил я.

Мы пошли по коридору.

— У меня есть предварительное заключение судмедэкспертизы. Этот парень, Гамаль, был убит одним выстрелом через спинку сиденья.

— Пуля сорокового калибра?

— Да. Деформирована, но определенно сорокового. Парень мертв со второй половины дня или раннего вечера субботы.

— Кто-нибудь проверил его кредитную книжку водителя?

— Да, но в ней ни единой отметки дорожного поста за субботу. Гамаль жил в Бруклине, поехал, видимо, в ДФК, а оказался в Нью-Джерси. Мы не сможем проследить его маршрут, но, судя по спидометру, он проехал из ДФК прямо до места, где его и нашли.

Я открыл дверь, и мы вошли в небольшую комнату для допросов. За столом сидел и дымил сигаретой Фади Асвад. На нем были джинсы, кроссовки и зеленая спортивная фуфайка.

Увидев Хайсама, Фади вскочил, и мне это понравилось.

Габриэл представил меня свидетелю:

— Фади, это полковник Джон.

Ух, ты! Наверное, по меркам сержанта, я с отличием сдал экзамен. Я пригласил всех сесть. На столе стоял магнитофон, и Гейб нажал на кнопку «Запись».

— Расскажи полковнику то, что сообщил мне.

Фади явно хотел угодить, но в то же время был до смерти напуган. Хочу сказать, что арабы почти никогда не приходят сами, если только они не агенты-провокаторы. В любом случае парень, о котором Фади рассказывал, Гамаль Джаббар, был мертв, так что эта часть истории подтверждалась. Хотя он этого еще не знал.

Как бы там ни было, по-английски Фади говорил вполне сносно, хотя несколько раз меня не понял. Периодически он переходил на арабский и обращался к Гейбу за переводом. Закончив рассказ, он прикурил от окурка очередную сигарету.

Я выждал добрую минуту, заставив его немного вспотеть. Затем наклонился к нему и спросил, тщательно выговаривая слова:

— Послушайте, вы пришли в ОГБТ не просто заявить о пропавшем зяте. Вы явно знаете, кто мы и чем занимаемся. Вы считаете, что исчезновение вашего зятя как-то связано с тем, что случилось в субботу с рейсом «Трансконтинентал» в ДФК?

Опустив глаза, Фади Асвад вымолвил:

— Да.

— Вы понимаете, что муж вашей сестры, ваш зять, предполагал, что его могут убить?

— Да.

— Так, может, он оставил какую-нибудь другую зацепку, какой-нибудь...

Я посмотрел на Гейба. Тот задал вопрос на арабском.

Фади ответил по-арабски, и Гейб перевел:

— Гамаль сказал Фади, что тот должен будет позаботиться о его семье, если с ним что-то случится. Еще Гамаль сказал, что у него не было выбора и он не мог отказаться от этого особого заказа.

Воцарилось молчание. Фади был сильно расстроен.

Я использовал паузу, чтобы все обдумать. Если в такси Гама-ля действительно был Халил, то куда он скрылся? В Ньюаркский аэропорт? Как он туда добрался? На другом такси? Или его поджидал в своей машине на стоянке «автомобиль — автобус» сообщник? А может, на машине, что взял напрокат?

Я встал:

— Хорошо, Фади. Вы правильно сделали, что пришли к нам. Возвращайтесь на работу и делайте вид, что ничего не произошло. Договорились?

Он кивнул.

— К тому же у меня для вас плохие новости. Вашего зятя убили.

Фади посмотрел на Гейба, который заговорил с ним по-арабски. Фади рухнул на стул и закрыл лицо руками.

— Скажи ему, чтобы помалкивал, если к нему обратятся из Отдела расследования убийств ПУН, — попросил я Гейба.

Мы с Гейбом вышли. В коридоре я сказал:

— Установите круглосуточное наблюдение за ним, его семьей, его сестрой и прочими. Отправьте нескольких ребят на Полицейскую площадь, дом один, и выясните, не нашли ли еще где убитых таксистов.

— Я уже запросил. Проверяют.

— Спасибо. За мной должок, — поблагодарил я Гейба.

Я вернулся в КЦР, где все еще кипела работа, хотя время перевалило за шесть. Я позвонил домой Кейт и услышал автоответчик. Оставив сообщение, я перезвонил ей на сотовый, но она не ответила. Я набрал домашний номер Джека Конига на Лонг-Айленде, но жена сказала, что он уехал в аэропорт. Я попробовал дозвониться до него на мобильный — безуспешно.

Кто-то прошел мимо и положил мне на стол запечатанный конверт с пометкой: «СРОЧНЫЙ ФАКС — ЛИЧНО В РУКИ». Я его вскрыл. Это был предварительный отчет об убийстве во Франкфурте. Из краткого резюме следовало, что жертва — мистер Лейбовиц — был легкой добычей для третьесортного киллера, который походил на Асада Халила.

Через некоторое время зазвонил телефон. Это была Кейт.

— Какого черта вы там делаете? Мы с Джеком ждем вас в зале ожидания бизнес-класса. Вы собрались?

— Нет. Послушайте, я считаю — след здесь.

Я кратко рассказал ей о Гейбе Хайсаме, Фади Асваде и Тамале Джаббаре.

Она выслушала не перебивая и попросила:

— Не вешайте трубку.

Возобновив разговор, Кейт сказала:

— Это все же не доказывает, что Халил не сел на самолет в Ньюарке и не улетел в Европу.

— Бросьте, Кейт. Этот тип уже находился в аэропорту, меньше чем в километре от международного терминала. Да копы в Ньюарке встали на уши уже через десять минут после того, как копам Управления порта в ДФК объявили о состоянии тревоги. Между ДФК и Ньюарком час езды. Мы говорим об Асаде Льве, а не об Асаде Индюке.

— Будьте на линии.

Я снова услышал, как она переговаривается с Конигом. Он взял трубку и начал брюзжать.

Я его оборвал:

— Джек, показания свидетелей и описание внешности сходятся, потому что нас хотят обвести. Асад Халил только что совершил преступление века, и не улетел он в Германию, чтобы хлопнуть этого банкира. А если он собирался в Ньюаркский аэропорт, зачем ему было приканчивать таксиста, еще туда не добравшись? Если хотите, летите во Франкфурт. Я остаюсь.

И повесил трубку, пока он не успел меня уволить.

Я вернулся за стол и принялся прочесывать отчеты различных ведомств. Где-то в этой кипе мог обнаружиться ключ.

Примерно без четверти девять вошла Кейт и села напротив.

— Где Джек? — поинтересовался я.

— Улетел во Франкфурт.

— Ясно. Я уволен?

— Нет, но вы еще об этом пожалеете. Расскажите еще раз о допросе.

Я пересказал, вдаваясь в подробности, и Кейт задала уйму вопросов. Она очень умна и именно поэтому находилась сейчас в КЦР, а не летела «Люфтганзой» во Франкфурт.

— Вы считаете, что на стоянке «автомобиль — автобус» Халила ждала машина, на которой он смылся. Он убивает Джаб-бара и пересаживается в нее. Был в ней водитель или сообщник? — спросила Кейт.

— Не думаю. Зачем ему водитель? Достаточно ключей от машины и документов на нее, ему их, возможно, и передал Джаббар. В машине на стоянке или в такси Джаббара должна была лежать сумка с деньгами, фальшивым паспортом и, вероятно, предметами для изменения внешности. Асад Халил теперь совсем другой человек, и он несется по великолепным американским автострадам.

— Куда он направляется?

— Не знаю. Допустим, убийца свободно разъезжает по стране, — нам остается просто ждать, что он предпримет.

Она кивнула и встала.

— На улице меня ждет такси с багажом. Поеду домой, распакуюсь.

— Могу я помочь?

— Буду ждать в такси.

Кейт вышла.

Несколько минут я просидел, пытаясь понять, почему спросил: «Могу я помочь?» Я совершенно не разбираюсь в половых отношениях. Не знаю, как я в них ввязываюсь, как мне себя вести и как из них выпутываться.

К тому же, с тех пор как я вступил в связь с Бет Пенроуз, я ей не изменял и совсем не хотел усложнять себе жизнь.

Я принял решение. Встал, взял пиджак и кейс и, спустившись вниз по лестнице, сел с Кейт в такси.

Покончив с делом в Спрус-Крик, Асад Халил вернулся в аэропорт Крейга и забрал «меркьюри-марки». Он поехал по автостраде 95, повторяя свой путь из Джэксонвилла — через Джорджию в Южную Каролину. По дороге он избавился от некоторых компьютерных дискет, которые, уходя, прихватил из офиса Пола Грея.

За рулем он анализировал утреннюю операцию. Безусловно, к вечеру кто-нибудь хватится Пола Грея. В какой-то момент обнаружат тело. Предположат, что причина убийства — похищение секретных программ. Тут все шло по плану. Только вот, понял он, вопрос с женщиной-пилотом был плохо продуман. Вполне возможно, сегодня же вечером или завтра утром об убийстве в Спрус-Крик узнает кто-нибудь из «Альфа авиэйшн», и Стейси Мол, которая подрулила самолет к самым дверям убитого, конечно же, вспомнит имя Пола Грея. На ангаре была табличка с его именем.

Тогда женщина позвонит в полицию и сообщит, что, возможно, кое-что знает о преступлении. Существовала, понятно, и другая возможность — увидев первые страницы газет, она поймет, кто на самом деле был ее пассажиром... Несомненно, женщину надо было убить, но, как сам себе объяснил Халил, он оставил ей жизнь не из жалости, а потому, что знал: с каждым трупом опасность возрастает.

Халил взглянул на часы на приборной доске — было пять минут четвертого. Примерно через час он подъедет к местечку Монкс-Корнер. «Теперь, — произнес он про себя, — я с большим опозданием навещу лейтенанта Уильяма Сазеруэйта, который ждет сегодня меня, но не смерть».

 ГЛАВА 8

Билл Сазеруэйт сидел в маленьком бетонном строении, стоявшем на территории аэропорта округа Беркли в Монкс-Корнер, штат Южная Каролина, задрав ноги на захламленный стол. Он прижимал плечом к уху телефонную трубку и Слушал голос Джима Маккоя. Вентилятор трещал, и струйка холодного воздуха слабо сочилась из отверстия. Был только апрель, а воздух уже прогрелся почти до тридцати градусов.

— С Полом разговаривал? — спросил Маккой. — Он собирался тебе позвонить.

— He-а. Жаль, что не смог принять участие в телефонной перекличке. Выдался трудный денек.

— Что поделаешь. Я просто решил позвонить — узнать, как у тебя дела.

— Хорошо.

Сазеруэйт посмотрел на ящик стола, над которым покоились его ноги. Он знал, что в нем лежит почти полная бутылка виски «Джек Дэниэлс». Затем он перевел взгляд на настенные часы: десять минут пятого. Где-то на свете шел уже шестой час — самое время пропустить стаканчик. Но к четырем должен был прийти клиент, заказавший чартерный рейс...

— Я говорил тебе, что несколько месяцев назад летал в гости к Полу? — поинтересовался Сазеруэйт.

— Да, ты...

— Ага. Посмотрел бы ты, как он устроился. Большой дом с бассейном, ангар, двухмоторный «бичкрафт», горячая и холодная вода. — Он рассмеялся: — Когда я подлетал на своем старом «апаче», меня даже не хотели пускать.

Маккой тут же к слову заметил:

— Пола немного встревожило состояние твоего «апача».

— Да? Пол — старая дева. Именно такие перестраховщики и попадают в аварии. — Он добавил: — «Апач» прошел техосмотр Федерального управления авиации.

— Я просто передал его слова, Билл.

— Ну да. Но ты и впрямь должен слетать к нему, посмотреть на его хоромы.

На самом деле Джим Маккой бывал в Спрус-Крик несколько раз, но не хотел говорить об этом Биллу Сазеруэйту, которого Пол пригласил всего однажды.

— Да, надо бы.

Пол как-то пригласил Сазеруэйта на выходные. Как он впоследствии рассказывал Маккою, уик-энд получился особенно длинным. До того случая никто из ребят не понимал, как сильно деградировал Билл Сазеруэйт за семь лет, что прошли с последней неофициальной встречи экипажей эскадрильи. Теперь знали все.

Джим Маккой в своем кабинете в Музее колыбели авиации на Лонг-Айленде с трудом узнавал в Билле Сазеруэйте на том конце провода Билла Сазеруэйта, которого помнил. Прежний Билл Сазеруэйт был хорошим пилотом и офицером, который делал честь ВВС. Но, слишком рано выйдя в отставку, он планировал вниз по крутой глиссаде.

Джима Маккоя тревожило, что Билл Сазеруэйт хвастался своим участием в том самом налете. Упоминать об участии в бомбардировке было не положено — и уж тем более называть имена других пилотов. «Никогда не говори, что ты участвовал в этом налете, Билл, — предупреждал Маккой. — Перестань о нем рассказывать».

На что Билл Сазеруэйт обычно отвечал: «Да я горжусь тем, что сделал. И не трясись ты. Эти тупые бурнусники ни в жизнь не объявятся в Монкс-Корнер сводить счеты».

Маккой начал прощаться.

Сазеруэйт попросил:

— Не отключайся. Я жду клиента. Ему нужно в Филли и на следующий день — обратно. Как у тебя с работой?

— Неплохо. Это музей мирового класса. Еще не все готово, но у нас великолепные образцы самолетов. Есть «F-111» и даже модель «Духа Сент-Луиса». Тебе нужно выбраться и посмотреть на нее.

— Да? А почему все-таки колыбель?

— Колыбель авиации. Так называют Лонг-Айленд.

— Прилетай как-нибудь на днях. Приземлишься в аэропорту Макартура на Лонг-Айленде, я тебя встречу и отвезу к себе.

— Идет. В ближайшие дни. А как поживает Боб Каллем?

— Передает тебе привет.

Билл Сазеруэйт поежился в кресле. Он гнал от себя мысли о Бобе Каллеме и его раке. Последнее, что он слышал о Бобе, — тот работает наземным инструктором в Военно-воздушном училище в Колорадо-Спрингс.

— Он еще работает? — спросил Сазеруэйт.

— Да. Все там же. Позвони ему.

— Позвоню. Не повезло парню. — Немного подумав, он добавил: — Пережить войну и умереть от того, что пострашнее.

— Может, он еще вытянет.

— Ага. И последнее, но не менее важное. Как там Чип?

— Не мог его разыскать, — ответил Маккой. — Последнее письмо, которое я ему отправил, вернулось без пересылочного адреса. Телефон отключен. Никакой информации нет. Ты сказал, что у тебя вылет?

— Ага. Клиент что-то опаздывает.

— Билл, ты пил?

— Перед полетом? Я, слава богу, профессионал.

— Хорошо...

Маккой подумал, что Билл врет про выпивку, и понадеялся, что насчет клиента он тоже врет. Он на мгновение представил всю их эскадрилью — Стив Кокс погиб на войне в Персидском заливе; Уилли Хэмбрехта убили в Англии; Терри Уэйклиф завершает блестящую военную карьеру; Пол Грей преуспевает на гражданке; Боб Каллем загибается от рака в Колорадо; Чип Уиггинс не вышел на перекличку, но, скорее всего, в порядке; Билл Сазеруэйт стал тенью себя прежнего; наконец, он сам, Джим Маккой, директор музея, — хорошая работа, плохая зарплата. Из восьми человек двое мертвы, один умирает от рака, другой — от жизни, еще один куда-то запропастился, и только у троих пока все складывается нормально.

Он мягко обратился к Биллу:

— Нам всем надо бы слетать к Бобу. Не стоит откладывать. Я все организую. Идет?

Несколько секунд Билл Сазеруэйт молчал, затем произнес:

— Идет. Обязательно. Обязательно.

Сазеруэйт положил трубку и вытер увлажнившиеся глаза. Он достал из ящика бутылку, сделал торопливый глоток и положил ее в дорожную сумку. Обвел взглядом свой обшарпанный офис. На боковой стене висели большая аэронавигационная карта и выцветший, покоробившийся от влажности старый плакат с портретом Муамара Каддафи, разрисованная под мишень, где голова была большим «яблочком». Выудив из хлама на столе дротик, Сазеруэйт метнул его в Каддафи. Дротик угодил тому точно в середину лба, и Сазеруэйт воскликнул:

— Есть!

Он посмотрел на стол и проверил запись — «Алессандро Фа-нини». Какой-то тупой иностранец, вероятно, поставщик наркотиков.

— Добрый день.

Сазеруэйт обернулся и увидел в дверном проеме высокого мужчину в черных солнцезащитных очках.

— Я Алессандро Фанини. Извините за опоздание.

Сазеруэйт встал, и они обменялись рукопожатиями.

— Нет проблем, — произнес Сазеруэйт.

Он заметил, что в руках у мужчины была большая черная матерчатая сумка, а сам он — в сером костюме.

— У вас есть другой багаж?

— Оставил в гостинице.

— Отлично. Вы не возражаете, если я останусь в футболке и джинсах?

— Ни в коем случае. Но, как я говорил, мы летим туда с ночевкой.

— Да. Я возьму дорожную сумку.

Сазеруэйт подошел к провисшей полке, сгреб в охапку рулоны карт, затем принес дорожную сумку.

— Готовы?

Он проследил за взглядом клиента — тот смотрел на плакат с Каддафи. Сазеруэйт усмехнулся:

— Знаете, кто это?

— Конечно, — ответил Асад Халил. — У моей страны с ним было немало конфликтов.

— Вот как? Не поладили с Муамаром Каддафи?

— Да. Он нам многократно угрожал.

— К вашему сведению, я как-то раз чуть было не прикончил сукиного сына.

Помолчав, Сазеруэйт спросил:

— Вы из Италии?

— С Сицилии.

— Как-то раз, если б у меня кончилось горючее, мне пришлось бы там приземлиться.

— Извините?

— Длинная история. Мне запрещено о ней говорить. Забудьте. А теперь, если откроете мне дверь, мы пойдем к самолету.

— Кстати, еще одно. Мои планы несколько изменились. Фирма посылает меня в Нью-Йорк.

— Да? Я не хотел бы лететь в Нью-Йорк, мистер...

— Фанини. Я с удовольствием доплачу.

— Какой аэропорт?

— Он называется Макартур. Слышали о таком?

— Еще бы. Пригородный аэропорт на острове Лонг-Айленд.

Сазеруэйт поискал другую карту.

— Забавное совпадение, — заметил он. — Я только что разговаривал с парнем с Лонг-Айленда. Старым товарищем по эскадрилье. Он хотел, чтобы я его навестил. Может, позвоню ему.

— Может, лучше сделать ему сюрприз? Или позвонить, когда прилетим?

— Ага. Сейчас, только возьму его телефоны.

Сазеруэйт порылся в потрепанной вращающейся картотеке и извлек карточку.

— Он живет рядом с аэропортом? — поинтересовался Асад Халил.

— Не знаю, но он меня заберет.

— Если захотите, можете воспользоваться машиной, которую я заказал. В мотеле для нас зарезервированы два номера.

— Я как раз собирался вас об этом спросить. Я не сплю в одной комнате с мужчинами. Кстати, не хотите заплатить вперед? Получите скидку.

— Сколько будет всего?

— Ну, летим мы в Макартур, плюс топливо, плюс уроки по пилотажу, которые завтра у меня пропадут... Скажем, восемьсот наличными.

— Вполне приемлемо.

Халил достал бумажник и отсчитал восемьсот долларов. Он отдал большую часть наличности, но знал, что эти деньги скоро к нему вернутся.

Билл Сазеруэйт взял карты и сумку:

— Если других изменений не будет, можем трогаться.

Халил открыл дверь, и они попали в пекло.

Пока они шли по раскаленной бетонке к старому двухмоторному «апачу», находившемуся в полусотне метров от конторы, Сазеруэйт спросил:

— Мистер Панини, а что у вас за бизнес?

— Фанини. Как вам говорил мой коллега, который звонил из Нью-Йорка, я занимаюсь производством текстиля. Здесь мне нужно закупить американский хлопок.

— Да-а? Тогда вы прибыли в то самое место. Со времен Гражданской войны здесь ничего не изменилось, разве что теперь рабам приходится платить. — Сазеруэйт рассмеялся и добавил: — Вы когда-нибудь видели хлопковые плантации? К вопросу о паршивой работе. Там не хватает рабочих рук. Может, нужно ввозить арабов собирать хлопок? Они солнце любят. И платить им верблюжьим навозом. — Он снова рассмеялся.

Асад Халил подумал: «Никто так не заслуживает смерти, как эта американская свинья».

Они сели в самолет, Сазеруэйт запустил двигатели и проверил приборы. Оглядев аэропорт, он вырулил «апач» на взлетно-посадочную полосу, прибавил тяги, и самолет начал разбегаться. Он набрал скорость и взлетел с середины полосы.

— Если, как обещал прогноз, ветра будут попутными, мы доберемся до Макартура часа за три с половиной, — сообщил Сазеруэйт и сверился с часами: — Значит, должны приземлиться около половины девятого.

— У вас не возникнут сложности с приземлением в темноте? — спросил Халил.

— Нет, сэр. Это хороший аэропорт. Авиалинии используют его для реактивных судов. Да и я — летчик опытный. Я имею в виду, что бывал в боях, и могу вас заверить — там быстро все схватываешь.

— И в какой войне вы участвовали?

— Да во многих. В Персидском заливе была большая война. Хотите жвачки?

— Нет, спасибо. А на каком самолете вы летали?

— Я летал на разных самолетах, но закончил на «F-111».

Халил посмотрел в иллюминатор — на зеленое пространство внизу. Какова ирония, подумал он, — только что он убил боевого товарища этого человека, а теперь тот самолично доставляет его туда, где он убьет еще одного.

Когда такси тронулось, Кейт спросила:

— На этот раз вы зайдете? Или вам необходимо поспать?

Это прозвучало почти как колкость, а может, даже как вызов моей мужественности. Женщина начинала соображать, на какие кнопки давить.

— Я поднимусь, — ответил я.

В такси мы почти не разговаривали. Шофер был изХорватии. Я всегда этим интересуюсь.

Как бы там ни было, мы подъехали к дому Кейт, и я расплатился с таксистом.

Швейцар открыл дверь. Уверен, ему хотелось бы знать, почему это мисс Мэйфилд ушла с чемоданом, а через несколько часов вернулась с тем же чемоданом и мужчиной в придачу. Я понадеялся, что он промучается всю ночь.

Я пронес ее чемодан в лифт и дальше в квартиру. Стены в этой небольшой квартире с современной мебелью так и оставили белыми, ковры на дубовом полу отсутствовали. Не было ни цветов в горшках, ни картин, ни статуэток, ни безделушек, ни, слава богу, намека на наличие кошек. В стенке стояло множество книг, телевизор и проигрыватель для компакт-дисков с колонками на полу.

Кухня была открытого типа. Мисс Мэйфилд прошла в нее и открыла стенной шкафчик.

— Виски? — предложила она.

— Да, спасибо.

Я опустил на пол ее чемодан и мой кейс.

Кейт налила виски. Мы чокнулись и выпили. Затем она подошла к проигрывателю и вставила диск. Старую добрую Билли Холидей.

Кейт скинула туфли, сняла пиджак. Под ним оказались элегантная белая блузка и «глок» на ремне. Пиджак она швырнула в кресло и, расстегнув ремень, положила «глок» на пиджак. Я ждал, что Кейт удобства ради избавится еще от чего-нибудь, но не дождался.

Вооруженного преимущества я не хотел, да оно мне и не было нужно. Я снял пиджак и отстегнул поясную кобуру.

— Хочу прослушать автоответчик и сообщить в КЦР, что я дома, — сказала Кейт, посмотрев на меня.

— Хорошо.

Она прошла в спальню.

Я сел у стойки и начал потягивать виски, размышляя о цели и продолжительности моего посещения. Я знал: если уйду, мы с мисс Мэйфилд больше не будем приятелями. Если же я останусь на ночь, мы равным образом уже не будем приятелями.

Как бы там ни было, она вернулась, присела рядом и, помешав пальцем лед в виски, сообщила:

— Я позвонила в КЦР.

В конце концов я не удержался:

— Вы упомянули, что я здесь?

— Да. Дежурный пустил наш разговор по громкой связи, я слышала возгласы всеобщего одобрения.

Я улыбнулся.

Мы послушали «Вижу только тебя» и немного поговорили. Затем она пошла к дивану, прихватив бутылку виски.

— Давайте посмотрим новости.

Я переместился на диван со своим стаканом. Она выключила проигрыватель, нашла пульт и включила одиннадцатичасовой выпуск новостей на Си-би-эс.

Главной новостью был 175-й рейс «Трансконтинентал». Ведущая сообщила: «Сегодня на совместной пресс-конференции ФБР и Полицейского управления Нью-Йорка прозвучало то, о чем вполголоса говорили последние дни: гибель пассажиров авиарейса «Трансконтинентал» является результатом террористической акции, а не несчастного случая. Главный подозреваемый — уроженец Ливии Асад Халил». На экране появилась и на какое-то время застыла фотография Халила.

Кейт переключилась на Эн-би-си. То же сообщение и по сути в том же ключе. Кейт прошлась еще по нескольким каналам, и мы уловили главное в различных изложениях события. Основной итог: тайное стало явным и физиономия Асада Халила засветилась на всех экранах. Сделать это следовало бы раньше, но лучше поздно, чем никогда.

Кейт вырубила телевизор и с того же пульта снова включила проигрыватель. Поразительно.

Настал решительный момент.

Она вытянулась на диване, я ее обнял. Мы прихлебывали виски из одного стакана и слушали «Одиночество» в чувственном исполнении Билли Холидей.

Я кашлянул и спросил ее:

— Разве мы не можем быть просто друзьями?

— Нет. Вы мне даже не нравитесь.

— Ух...

Значит, мы поцеловались, и не успел я глазом моргнуть, как все, что на нас было надето, уже валялось разбросанным по полу. В один миг мы изменили характер наших профессиональных отношений.

Потом она призналась:

— Я уже восемь месяцев в Нью-Йорке, но ты у меня первый.

— Ну, что мне сказать? Я встречаюсь с женщиной, ты же знаешь.

— Может, мы от нее избавимся?

Я рассмеялся.

— Нет, Джон, я не шучу. Я готова делить тебя с ней недели три или четыре, но после этого буду себя чувствовать как... ты понимаешь.

Мы посмотрели друг на друга долгим взглядом. Я встал на скользкий путь, ведущий в бездну любви, сродства душ и счастья, а вы знаете, чем это кончается. Горем и бедой. Ну и что? Отказываться нельзя. И я сказал Кейт:

— Утром позвоню Бет и скажу, что между нами все кончено.

— Спасибо.

Она потянулась, зевнула и пошевелила пальцами ног.

Я бросил взгляд на электронные часы, стоявшие на видеомагнитофоне, и произнес:

— Нужно идти. У меня нет с собой зубной щетки.

— И не думай. У меня есть туалетный комплект для мужчин, который выдают на борту пассажирам бизнес-класса.

Она прошла в спальню и взмахом руки пригласила меня к себе в постель. Я забрался под простыню, и мы уютно устроились, сплелись руками и ногами. Простыни были свежими и прохладными, подушка с матрацем — твердыми. Такой же была и Кейт Мэйфилд.

Это было куда приятней, чем засыпать в кресле перед телевизором.

Старенький «апач» держал курс на северо-восток, к Лонг-Айленду. Асад Халил смотрел, как под самолетом проплывает сельская местность.

Халил взглянул на часы. Четверть восьмого. Солнце почти скрылось за горизонтом, земля внизу погрузилась в сумрак.

— Я подумал о совпадении, что у вас есть друг на Лонг-Айленде, — обратился Халил к пилоту. — Армейский друг?

— Ага. Джим — директор музея авиации. Если время позволит, я покажу вам мой родной «F-111», у них есть один.

— Моего клиента на Лонг-Айленде тоже зовут Джим.

— Неужели Джим Маккой?

— Да. Он и есть директор музея авиации?

— Ну да! Будь я про... Но откуда вы его знаете?

— Я с ним не знаком, но он покупает хлопковый брезент у моей фабрики на Сицилии. Это особый хлопок, ткань отлично натягивается на каркасы старых самолетов в его музее. Он был очень доволен качеством моего хлопкового брезента. — Помолчав с минуту, Халил предложил: — Может, мы посетим мистера Маккоя нынче вечером? Я не воспользуюсь тем, что вы друзья, и не стану говорить с ним о делах. Я только хочу посмотреть на самолеты, обтянутые моим брезентом.

Сазерузйт, поразмыслив, ответил:

— Конечно. Думаю... Да я ему позвоню. Джим так и так хотел показать мне музей.

— Прекрасно. Я хочу пожертвовать музею две тысячи квадратных метров брезента для рекламы моего товара, и это даст мне возможность вручить дар.

— Конечно. Ну и совпаденьице. Тесен мир.

«И с каждым годом становится все теснее», — улыбнулся про себя Халил.

Через двадцать минут после приземления Халил и Сазеруэйт забрали на стоянке автомобилей черный «линкольн таун-кар», заказанный по «золотой карточке» в фирме проката «Херц».

Халил вел машину по магистрали в южном направлении, а Сазеруэйт в это время договаривался по его сотовому ссрсвоим другом Маккоем. Следуя карте, они свернули с магистрали на ответвление М4, где было помечено «МУЗЕЙ КОЛЫБЕЛИ АВИАЦИИ». Знаки-указатели привели их к огромной конструкции из стекла и стали, за которой возвышался купол.

Перед главным входом их встретил охранник в форме. Халил остановил автомобиль.

— Можете здесь его и оставить, — сказал охранник.

Халил выключил зажигание, выбрался из «линкольна» и

взял из багажника свою черную сумку. Сазеруэйт тоже вышел, но свои вещи оставил в машине.

Халил закрыл «линкольн» дистанционным ключом.

— Мистер Маккой ждет вас у себя в кабинете, — сказал охранник и добавил, обращаясь к Халилу: — Вам нужна эта сумка, сэр?

— Да. В ней подарок для мистера Маккоя и фотоаппарат.

— Хорошо. Попрошу следовать за мной.

Халил и Сазеруэйт проследовали за охранником и, войдя в здание, оказались в атриуме высотой с четырехэтажный дом.

— Это центр для посетителей, — пояснил охранник. — Как вы можете видеть, здесь расположены выставочная площадка, магазин сувениров и кафе.

Халил и Сазеруэйт обвели взглядом возносившийся ввысь купол атриума. Халил отметил, что светильники большей частью потушены, и поинтересовался:

— Нынче вечером мы у вас единственные посетители?

— Да, сэр. На самом деле официально музей еще не открыт, но мы устраиваем экскурсии для возможных жертвователей.

Они миновали атриум и прошли в дверь с табличкой «СЛУЖЕБНЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». За дверью оказался коридор с рядами дверей по обеим сторонам. Охранник остановился перед одной из них с табличкой «ДИРЕКТОР», постучал и открыл.

— Приятного вам пребывания, — произнес он.

Джим Маккой ждал их за письменным столом в маленькой приемной. Он встал, обогнул стол и направился к ним с протянутой рукой.

— Билл, старый черт, как поживаешь?

— На все сто. — Билл Сазеруэйт сжал руку товарищу по эскадрилье.

Они обменялись парой фраз, затем Сазеруэйт обернулся со словами:

— Джим, познакомься, это мой пассажир мистер...

— Фанини, — произнес Асад Халил. — Алессандро Фанини. — Он протянул руку, и Джим Маккой ее пожал. — Я изготовляю брезент.

Маккой не выказал тревоги.

— Компания мистера Фанини продала... — начал было Сазеруэйт, но Халил его прервал:

— Моя компания поставляет брезент для обшивки старых летательных аппаратов. В знак благодарности за этот частный осмотр я бы хотел вам отправить две тысячи метров превосходного хлопкового брезента. — И добавил: — Вам это ничего не будет стоить.

Джим Маккой ответил, хотя и не сразу:

— Очень щедро с вашей стороны. Мы принимаем любые пожертвования.

Сазеруэйт подумал, что получается вроде какая-то нестыковка с тем, что мистер Фанини говорил ему раньше, однако ничего не сказал.

Маккоя, похоже, задело то, что Сазеруэйт притащил на их встречу незнакомого человека, но он улыбнулся и пригласил:

— Пойдемте посмотрим летательные аппараты. — И, обращаясь к Халилу, добавил: — Сумку можно оставить здесь.

— Если вы не против, я возьму ее с собой — у меня там фотоаппарат.

— Хорошо.

Маккой провел их коридором обратно в атриум, а оттуда, минуя последовательность высоких ворот, они подошли к сообщающимся ангарам.

В них стояло около пяти десятков воздушных машин, принадлежавших разным десятилетиям XX века. Маккой остановился перед очень старым желтым бипланом:

— Это «Кертисс IN-4», его называли «Дженни», создан в восемнадцатом году. Первый самолет Линдберга.

Асад Халил извлек из сумки фотоаппарат и для правдоподобия пару раз щелкнул объективом.

— Вот здесь — «Сперри Мессенджер», военный разведывательный самолет, созданный в двадцать втором году. А там, в дальнем углу, стоят...

Халил его перебил:

— Простите, мистер Маккой. Я чувствую, время всех нас поджимает, а мистер Сазеруэйт наверняка хотел бы взглянуть на свой бывший боевой самолет.

Маккой посмотрел на гостя, кивнул и произнес:

— Хорошая мысль.

Через огромный портал они прошли во второй ангар, где находились в основном реактивные самолеты. Маккой направился прямо к «F-111» — блестящему серебристому двухдвигательному истребителю-бомбардировщику с прямым стреловидным крылом. На фюзеляже со стороны кресла пилота красовалось имя машины: «Попрыгунья Бетти».

— Вот он, дружище, — сказал Джим Маккой Биллу Сазер-уэйту. — Будит воспоминания?

Сазеруэйт смотрел на самолет таким взглядом, словно сам ангел Божий протягивал ему руку, чтобы вознести в небеса. Глаза у него затуманились.

— Я назвал его в честь жены, — улыбнулся Маккой.

Асад Халил не сводил с самолета глаз, уйдя в собственные воспоминания.

Сазеруэйт нежно погладил алюминиевую обшивку.

— А ведь мы на них летали, Джим, — произнес он.

— Что было, то было. В незапамятные времена.

Халил закрыл глаза, и перед его мысленным взором смутные очертания обрели четкие формы, он ясно увидел, как эта чудовищная машина изрыгает пламя, словно адский демон.

Он услышал, что его позвал Сазеруэйт, и обернулся.

У фюзеляжа со стороны пилотского кресла стояла теперь передвижная алюминиевая лесенка с площадкой наверху. Сазеруэйт попросил Асада Халила:

— Эй, вы можете щелкнуть нас в кабине?

Именно это и входило в намерения Халила.

— С удовольствием.

Джим Маккой первым поднялся по лесенке. Фонарь кабины был откинут, Маккой опустился в правое кресло стрелка. Сазеруэйт взобрался следом, прыгнул в кресло пилота и испустил воинственный клич:

— Йоуууииа! Смерть бурнусникам! Ура!

Маккой посмотрел на него с осуждением, но промолчал, не желая портить другу удовольствие.

Асад Халил поднялся по лесенке.

— Вперед, в Пустынию, — крикнул Сазеруэйт и принялся играть с приборами управления, подражая голосом звуку двигателей. — Зажигание — первый, зажигание — второй.

Джим Маккой поднял глаза на мистера Фанини, тот стоял на площадке на верху лесенки. Маккой вымученно улыбнулся гостю, жалея, что Сазеруэйт не приехал один.

Асад Халил поднял фотоаппарат, наставил объектив на мужчин в кабине и спросил:

— Готовы?

Сазеруэйт во весь рот улыбнулся в объектив. Сработала вспышка. Маккой постарался принять безучастный вид, когда вспышка сработала вторично.

— Ну, лад... — Снова вспышка. — Эй, хватит.

Асад Халил опустил фотоаппарат в сумку и вытащил пластиковую бутылку, которую прихватил в «Шератоне».

— Щелкну еще два раза — и конец, — произнес он.

Маккой сморгнул, чтоб прогнать ослепление от вспышки, и увидел бутылку из-под воды, странное выражение на лице мистера Фанини — и мгновенно осознал, что происходит нечто ужасное.

Асад Халил улыбнулся:

— Итак, мистер Маккой, вы уже догадались, что я не поставляю брезент. Быть может, я поставляю саваны.

Билл Сазеруэйт пришел в замешательство. Он посмотрел на Маккоя, затем перевел взгляд на Халила.

— Что такое?

— Замолчи, Билл, — сказал Маккой и обратился к Халилу: — Здесь полно вооруженной охраны и камер наблюдения. Немедленно уходите, и я не...

— Молчать! Говорить буду я и обещаю быть кратким.

В голове у Сазеруэйта слабо забрезжило понимание.

— Пятнадцатого апреля восемьдесят шестого года я был маленьким мальчиком и жил с семьей в городке под названием Эль-Азизия.

— Вы там жили? — спросил Сазеруэйт. — В Ливии?

— Молчать! Вы оба прилетели в мою страну, бомбили мой народ, убили мою семью. Сейчас вы за это заплатите.

Наконец до Сазеруэйта дошло, что сейчас он умрет. Он повернулся к сидевшему рядом Джиму Маккою:

— Прости, дружище...

— Молчать. Я хочу, чтобы вы знали — я уже убил полковника Хэмбрехта, генерала Уэйклифа, его жену...

— Ублюдок, — вполголоса сказал Маккой.

— ...Пола Грея, а теперь убью вас двоих.

Билл Сазеруэйт начал поливать Халила отборнейшими ругательствами.

Халил натянул горлышко бутылки на дуло «глока» и всадил Сазеруэйту пулю в лоб.

Джим Маккой окаменел в кресле. Но вот его губы зашевелились — склонив голову, он начал читать молитву. Халил услышал его:

— ...долиною смертной тени, не убоюсь зла...

— Мой любимый еврейский псалом... потому что Ты со мной...

Они дочитали псалом в два голоса.

— Аминь, — произнес Асад Халил и выстрелил Джиму Маккою в сердце. Он смотрел, как тот умирает, их глаза встретились за миг до того, как Джима Маккоя поглотила тьма.

Халил покинул здание через одну из входных дверей. Охранника не было видно, Халил сел в арендованный автомобиль и уехал. Он посмотрел на часы на приборной доске: 22.57.

Он прекрасно знал, что его время истекает. Эти убийства будут в центре внимания, хотя полиция не сразу сообразит отправиться в аэропорт выяснять, где же самолет, на котором прилетел Сазеруэйт.

Но безотносительно к тому, что предпримет полиция, Асад Халил успевал осуществить следующий акт возмездия. В полночь арендованный им частный реактивный самолет «лир» доставит его под именем мистера Сэмюэла Перлемана из аэропорта Макартура в Денвер, а оттуда — в Сан-Диего.

Однако же, сидя за рулем, он впервые ощутил присутствие опасности и понял, что кто-то идет по его следам. Он был уверен, что преследователь не до конца проник в его замыслы. Но Асад Халил чуял: охота за ним, за Львом, началась. 

 ГЛАВА 9

В наше первое совместное утро мы с Кейт взяли кейсы и отправились на службу как заурядные американские супруги, разве что у каждого был при себе «глок» 40-го калибра.

На Кейт были черные брюки и блейзер цвета кетчупов «Хайнц» поверх белой блузки. На мне — то же, что и накануне, хотя в нижнем белье суточной давности я чувствовал себя не совсем приятно. Для первостатейного мужика я просто помешан на чистоте, хотя, понятно, могу обходиться без привычных удобств.

Мы спустились на лифте в холл, вышли на улицу, я остановил такси. Сели, и я сказал:

— Федеральная площадь, дом 26.

Водитель не знал, как проехать, пришлось объяснять.

— Откуда вы?

— Из Албании.

Я повернулся к Кейт и поцеловал ее в щеку. И пахла, и выглядела она отлично.

— А ты откуда взялась? — спросил я.

— Отовсюду. Я невоспитанное дитя ФБР. Отец на пенсии. Он родом из Цинциннати, а мама — из Теннесси. Мы все время переезжали.

— Родители тобой гордятся?

— Еще бы. А твои?

— На все сто. Даже наградили меня ласкательным именем — Выродок.

Она рассмеялась и, помолчав, сказала:

— У меня была долгая связь с одним агентом. Он жил в другом городе. Я рада, что мы соседи. Так проще. И лучше.

Я подумал о своей связи с Бет Пенроуз, которая тоже жила не близко, и усомнился, лучше это или хуже. Но ответил:

— Конечно.

Мы болтали о пустяках, чтобы лучше узнать друг друга.

На Федеральную площадь такси прибыло до девяти, и мы вместе вошли в холл. Там купили в газетном киоске «Таймс», «Пост», «Дейли ньюс» и «Ю-Эс-Эй тудэй». Дожидаясь лифта, я бегло проглядывал материал на первой полосе «Таймс» — о только что признанной фактом террористической акции. Мой взгляд привлекли знакомые имя и лицо. Я показал газету Кейт, она рассмотрела полосу и сказала:

— Ого...

«Таймс» напечатала мою фамилию и фотографию, сделанную предположительно в субботу в аэропорту ДФК, хотя я не помнил, чтобы в субботу на мне был этот самый костюм. Снимок был явной фальшивкой, как и несколько моих реплик не помню, чтобы я нес такое. Я сделал себе зарубку на памяти — расквасить нос спецагенту Алану Паркеру.

Кейт проглядела «Дейли ньюс» и заметила:

— А здесь приводят мои слова. Я сказала, что мы едва не схватили Халила в ДФК, но сообщники помогли ему скрыться.

Она посмотрела на меня, пожала плечами и добавила:

— Что ж, мы сами согласились быть этой... Как ее?

— Наживкой. А где твой снимок?

— Я не такая фотогеничная.

Мы поднялись на двадцать шестой этаж в КЦР и направились к своим столам. Никто не отпустил ни единой шутки по поводу моего снимка в газете. Тут царит высокий профессионализм. В Отделе расследования убийств ПУН меня бы встретило увеличенное изображение снимка с подписью «Асад Халил ищет этого человека. Помогите Халилу».

Я сел за стол. Шансы, что моя фотография выманит Халила или что он станет за мной охотиться, были практически ничтожны. Разве что я подберусь к нему слишком близко.

Кейт сидела напротив, роясь в бумагах, а я поискал в «Таймс» материал об убийстве американского банкира во Франкфурте. Наконец я нашел крохотную заметку Ассошиэй-тед Пресс, но в ней приводился минимум подробностей и не было ни слова о какой-либо связи с Асадом Халилом.

Я показал заметку Кейт. Она сказала:

— Должно быть, они сомневаются. — И прибавила: — И не хотят сыграть на руку ливийской разведке, если убийство действительно имеет к нему отношение.

Во всяком случае, в новостях не было ничего нового, поэтому я обратился к автоответчику, последовав примеру Кейт. Первую запись оставила в 7.12 утра Бет Пенроуз: «Приветик! Звонила тебе домой вчера вечером и нынче утром. Где ты прячешься? До восьми звони мне домой, а потом по служебному. Тоскую. Целую крепко-крепко. Пока».

Кейт сделала вид, что не слушает.

Следующую запись оставил Джек Кониг: «Вниманию Кори и Мэйфилд. Перезвоните». И далее — длиннющий номер.

Аналогичное сообщение оставил и Тедди Нэш — его я стер. Больше ничего не было. Выждав пару минут, Кейт взглянула на меня и спросила:

— Кто звонил?

— Джек и Тед.

— Я говорю о первой записи.

— Э... э... матушка?

В ответ я получил загадочную фразу «след собачий». Впрочем, я мог перепутать. Кейт встала и вышла.

И вот я сижу за своим столом, невыспавшийся, со старой дыркой в брюхе, которая дает о себе знать, и нынешний последний взлет в моем послужном списке висит на волоске, а тут еще какой-то психованный террорист изучает мою физиономию во всех газетах. Ладно. Со всем этим я бы уж как-нибудь справился. Но чтоб еще и такое? Я начал было пересматривать мое отношение к мисс Мэйфилд, но тут она объявилась с двумя кружками кофе.

— Без сливок, один кусок сахара. Я не ошиблась?

— Никоим образом. Стрихнина не нужно, спасибо.

Я склонил голову и принялся вникать в памятную записку.

Она уселась за свой стол и начала прихлебывать кофе. Я почувствовал, что она на меня смотрит, и поднял взгляд. Голубые глаза, совсем недавно небесного оттенка, превратились в ледышки.

Мы уставились друг на друга. Наконец я сказал:

— Впредь буду осторожнее.

— Вот и будь, — ответила она.

И мы вернулись к своим бумагам.

— Предварительный отчет судмедэкспертизы по такси, обнаруженному в Перт-Амбое, — сообщила Кейт. — Шерстяные волокна, найденные на заднем сиденье, соответствуют волокнам с костюма Халила, в котором тот был в Париже.

Потом она зачитала:

— «Элементы беспримесного полиэтилентерефталата в теле водителя и в спинке его сиденья». Черт возьми, что это значит?

— А то, что убийца использовал вместо глушителя обычную пластиковую бутылку.

— Так, пуля сорокового калибра. Видимо, отсюда следует, что он стрелял из пистолета одного из наших агентов. В автомобиле полно отпечатков пальцев, ни один не соответствует отпечаткам Халила.

Кроме шерстяных волокон, других бесспорных доказательств того, что Халил находился в такси, не имелось. А это ни на шаг не приближало нас к его поимке.

Кейт подумала и сказала:

— Он в Америке. Франкфуртское убийство — отвлекающий маневр.

— Вот именно. Так что мы и не идем по этому следу. Но, в сущности, мы вообще не идем по следу. След мы потеряли в Перт-Амбое.

Мы вновь занялись каждый своими бумагами. Я начал с самого начала, с Европы, и внимательно прочитал все об убийствах и других акциях, в которых подозревался Халил. Ключ находился где-то в Европе, но я его не находил.

Кто-то затребовал из ВВС личное дело полковника Уильяма Хэмбрехта. Экземпляр оказался у меня на столе. Его дело, как и любого военнослужащего, имело гриф «конфиденциально». Мне показалось любопытным, что дело затребовали два дня тому назад, еще до начала расследования.

— Посмотри, нет ли у тебя личного дела полковника Уильяма Хэмбрехта, — попросил я Кейт и показал ей первый лист. — Вот как оно выглядит.

— Я затребовала его в пятницу, когда получила задание встретить Асада Халила в аэропорту. Закончила чтение полчаса назад.

— Потрясен. Папочка, должно быть, хорошо тебя выучил.

Я раскрыл дело. Первый лист содержал информацию личного характера — ближайшие родственники и все такое прочее. Уильям Хэмбрехт был женат на Роуз, и, будь он в живых, в марте ему исполнилось бы пятьдесят пять.

Я бегло листал дело. Большинство материалов представляли собой краткое изложение долгого и, судя по всему, безупречного послужного списка. Я подумал, что полковник Хэмбрехт, возможно, был связан с военно-воздушной разведкой и поэтому мог иметь контакты с экстремистскими группами. Он был пилотом, затем командиром звена, командиром эскадрильи и командиром крыла. Отличился на войне в Персидском заливе, имел много орденов, благодарностей и медалей, служил в различных местах по всему свету. Был прикомандирован к штаб-квартире НАТО в Брюсселе, потом назначен штабным офицером на базу Королевских ВВС в Лейкенхите, графство Суффолк, где занимался боевой подготовкой пилотов. Ничего необычного, вот только он уже служил в Лейкенхите с января 1984 до мая 1986 года.

Я уже собирался закрыть дело, когда увидел на последнем листе запись: «Изъяты сведения — см. Приказ МО 369215-25, Распор. 279651-351-Ос. гос. без. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Ни намека на то, какой материал и за какой период изъят, но я понял, кто это сделал и почему. Кто — Министерство обороны по личному распоряжению Президента США. Основание — соображения государственной безопасности.

Номера приказа и распоряжения могли кому-то открыть допуск к изъятой информации. Кому-то — но не мне.

Я поднял глаза на Кейт:

— Обнаружил, чего тут нет.

— Точно. Я уже подала запрос Джеку — у него есть допуск. Он подаст запрос директору, и тот затребует изъятые листы. Если кто-нибудь наверху решит, что этого нам знать не требуется или что изъятые сведения не имеют отношения к нашему делу, нам этих листов не видеть как своих ушей.

Я снял трубку и набрал номер домашнего телефона в Анн-Арборе, штат Мичиган. В деле этот номер был обозначен как не включенный в справочники.

На вызов отозвался автоответчик голосом женщины средних лет, наверняка миссис Хэмбрехт. Прозвучал сигнал, и я произнес в трубку.

— Миссис Хэмбрехт, говорит Джон Кори от имени ВВС. Пожалуйста, позвоните, как только сможете, речь идет о полковнике Хэмбрехте. — Я продиктовал мой номер и добавил: — Или свяжитесь с мисс Мэйфилд. — И я дал номер Кейт, который она считала со своего аппарата.

Телефон Кейт зазвонил — это был Джек Кониг. Через пару секунд она мне сказала:

— Возьми трубку.

Я переключился на ее номер и произнес:

— Кори.

— Возвращаюсь в Нью-Йорк и прибываю в Центр к восьми вечера по нью-йоркскому времени, — сообщил он. — Извольте быть на месте, если это не причинит вам неудобств.

Мы заверили его, что о неудобствах не может быть и речи, а я воспользовался случаем и попросил:

— Не могли бы вы ускорить прохождение запроса Кейт на сведения, изъятые из личного дела полковника Хэмбрехта?

— Министерство обороны уведомило нас, что эти сведения не имеют отношения к его убийству. Хэмбрехт имел допуск к ядерному оружию. Изъятые сведения касаются именно этого. Изымать из личных дел информацию по ядерным вопросам — стандартная процедура. Не тратьте на это времени.

Джек перешел на другие темы — убийство в Перт-Амбое и все такое прочее. Он спросил о том, что напечатали утренние газеты, и я ответил:

— Мою фотографию.

— Адрес, надеюсь, указали точно? — рассмеялся он. Кейт тоже рассмеялась.

— За это с вас причитается, — заявил я Джеку.

— В каком смысле?

— Выступать мишенью не входит в мои обязанности. И если я попрошу вас об одолжении, так оно за вами.

— Вы, ребята, умеете вести счет, верно?

«Вы, ребята», понятно, означало полицейских.

— Так за вами должок, — напомнил я.

— Ладно. Что вам нужно?

— Правду.

— Я как раз над ней работаю.

Это смахивало на признание, что в деле имелось кое-что нам не известное.

— Вспомните девиз наших друзей из ЦРУ, — сказал я. — «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

— Истина может сделать вас трупом. Вы очень умны, Кори. А эта линия не защищена от прослушивания.

— Auf Wiedersehen, — ответил я и повесил трубку. Затем поднялся и сказал Кейт: — Пойду поищу Гейба. Ты не против побыть на месте — вдруг позвонит миссис Хэмбрехт.

— Конечно. А о чем ты хочешь ее спросить?

— Пока сам не знаю. Умасли ее и пошли кого-нибудь за мной.

— О’кей.

Сержанта Габриэла Хайсама я застал в коридоре за разговором с детективами из ПУН. Он подошел ко мне.

— А я видел твой снимок в газетах.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Гейб, хочу тебя кое о чем спросить. Ты, как араб, мог бы проникнуть в мысли этого типа? Что у него на уме?

Гейб поразмыслил над вопросом и сказал:

— Что ж, подумай, чего он не совершил. Он не проник в эту страну под чужим именем. И прибыл он сюда за наш счет — не только в прямом смысле.

— Верно. Продолжай.

— Всех нас мажет верблюжьим дерьмом и наслаждается. Но еще больше наслаждается тем, что сам себя заложил. Ему нужно показать неверным, как действует храбрый моджахед.

— Мой... джа... — кто?

— Исламский борец за свободу. У арабов, как и на американском Западе, есть старая традиция одинокого всадника, который разъезжает сам по себе и готов сразиться с целой армией. Есть даже знаменитое стихотворение: «Всадник одинок и страшен, с верным йеменским клинком, а клинок не изукрашен — лишь зазубрины на нем». Понимаешь?

— Понимаю. Так что у него на уме?

— У него на счету около трехсот двадцати человек, и это еще не предел. Халил охотится на крупную добычу. Не удивлюсь, если он объявится под видом официанта на банкете по сбору средств в фонд кандидата в президенты. Он ищет встречи лицом к лицу.

— Продолжай.

Он подумал и произнес:

— Араба можно подвигнуть на отчаянную храбрость во имя Аллаха, иногда во имя родины, но по-настоящему им движет другое — личная месть. Скажем, если ты убил моего сына или отца или изнасиловал дочь или жену, я стану преследовать тебя до последнего и убивать всех твоих знакомых и родственников, пока не доберусь до тебя.

— Понимаю. Это кровная месть.

— Точно. К тому же Халилу безразлично, уцелеет он или погибнет. Для него главное — попытаться. Если он и погибнет, то все равно отомстит и попадет на небо.

— Постараюсь ему с небом помочь.

— Когда и если вы двое встретитесь, тот, кто вторым опознает противника, и отправится в рай, — рассмеялся Гейб.

Я ушел. Почему все потешаются над тем, что мой снимок попал в газеты?

В КЦР я взял в баре чашечку кофе и размышлял над тем, что услышал от Гейба, когда появилась Кейт:

— Миссис Роуз Хэмбрехт на проводе.

Я поспешил к своему столу, поднял трубку и произнес:

— Миссис Хэмбрехт, говорит Джон Кори из оперативной группы ФБР. Прежде всего, примите мои глубокие соболезнования в связи со смертью вашего мужа.

— Благодарю вас, — ответила она. В ее голосе чувствовалось хорошее воспитание.

— Мне поручено провести дополнительное расследование, касающееся его гибели. По моим данным, вас расспрашивали ФБР, уголовно-следственный отдел ВВС и Скотленд-Ярд. Я не ошибся?

— Нет. А также британские службы МИ-5, МИ-6 и ЦРУ.

Я переглянулся с Кейт, которая слушала наш разговор по своему телефону.

— Это наводит на мысль, что некоторые считают, будто убийство вызвано политическими мотивами, — заметил я.

— Я лично того же мнения. Но со мной никто не делится своими соображениями.

— Однако, судя по его личному делу, ваш супруг не был связан ни с политикой, ни с разведкой.

— Совершенно верно. Он всю жизнь был пилотом, затем командовал авиаподразделениями, а недавно получил назначение на штабную должность.

— Не было в его послужном списке чего-то такого, что, по вашему мнению, заставило какую-нибудь экстремистскую группировку сводить счеты именно с ним?

Пауза. Затем ответ:

— Участие в войне в Персидском заливе могло навлечь на него ненависть мусульманских экстремистов. Но в этой войне участвовали тысячи летчиков. А после смерти Гейл и Терри Уэйклиф и вовсе бессмысленно думать, будто гибель моего мужа была случайной или связана с войной в Персидском заливе. Терри к этой войне вообще не был причастен.

Я бросил взгляд на Кейт, та пожала плечами.

— Вы можете что-нибудь добавить к тому, что мы знаем о смерти Уэйклифов? — спросил я, изобразив, что кое-что мне все же известно.

— Немногим больше, чем было в газетах.

— Какие сообщения вы читали?

— Какие сообщения? В «Эр форс тайме». Сообщила, конечно, и вашингтонская «Пост». Почему вы спрашиваете?

Я взглянул на Кейт — она уже лихорадочно стучала по клавиатуре компьютера.

— Ряд сообщений не отличались точностью, — ответил я. — Как вы впервые услышали об их смерти?

— Их дочь Сью мне вчера позвонила, — сказала миссис Хэмбрехт. — Судя по всему, их убили в воскресенье.

Я подскочил на месте. Убили? Преднамеренно? Принтер Кейт щелкал, выбрасывая распечатки.

— Дочь не намекала, что в смерти родителей было нечто подозрительное?

— Ну, она была сама не своя, как легко догадаться. Сказала, что похоже на грабеж, но по ее голосу можно было понять, что она в этом не уверена. Кстати, экономку тоже убили.

Наконец Кейт сунула мне распечатку. Я попросил миссис Хэмбрехт не вешать трубку и пробежал глазами оперативное сообщение из вашингтонской «Пост», уяснив, что Теренс Уэйклиф был генералом ВВС и служил в Пентагоне. Адъютант генерала, встревоженный тем, что тот в понедельник не явился на службу и не отвечал на телефонные звонки и вызовы по пейджеру, ближе к полудню отправился в его особняк, где и обнаружил застреленными всех троих — генерала, его жену и экономку.

Я вернулся к разговору с миссис Хэмбрехт:

— Миссис Хэмбрехт, позвольте сказать вам правду. Сейчас у меня на столе лежит личное дело вашего мужа. Из дела изъяты какие-то сведения, мне трудно определить, какие именно, и оценить их. Мне необходимо знать, что было изъято. Я хочу выяснить, кто убил вашего мужа и почему. Вы можете мне помочь?

Последовало долгое молчание. Наконец миссис Роуз Хэмбрехт произнесла:

— Мой муж, как и генерал Уэйклиф, участвовал в одной операции. В бомбардировке... Почему вы этого не знаете?

И тут меня озарило: я знал. Слова Гейба все еще звучали у меня в голове, и когда Роуз Хэмбрехт сказала «в бомбардиров-

ке», все разом сложилось в единую картину, словно одним ключом отомкнули дюжину запоров и дверь открылась.

— 15 апреля 1986 года, — сказал я.

— Да. Теперь понимаете?

— Да, понимаю.

Миссис Хэмбрехт продолжала:

— Я даже допускаю связь между трагедией в аэропорту Кеннеди — она пришлась на тот же день — и тем, что случилось с Уэйклифами.

Я перевел дыхание.

— Связь возможна, хотя я не уверен. Однако кто-нибудь еще из подразделения вашего мужа попал в беду?

— Не думаю. Я знаю, что Стивен Кокс погиб на войне в Персидском заливе, но об остальных сказать не берусь. Те, кто выполнял с моим мужем эту операцию, поддерживали друг с другом связь.

— Понимаю. Сколько самолетов участвовало в операции?

— Четыре.

— А людей? Восемь, верно?

— Верно.

Снова затянувшаяся пауза, потом голос миссис Хэмбрехт:

— Четыре самолета «F-111», на одном из которых летел мой муж, имели боевую задачу разбомбить военную базу близ Триполи. Она называлась Эль-Азизия. Возможно, вы помните по сообщениям того времени, что один самолет сбросил бомбу на дом Муамара Каддафи.

Я глянул на Кейт, которая снова стучала по клавишам, и понадеялся, что она сумеет набрать без ошибок «Эль-Азизия», «Муамар Каддафи» или другие слова, какие ей понадобятся для информации.

— Когда мужа убили, — продолжала миссис Хэмбрехт, — я подумала, что, возможно, это как-то связано с его заданием в Ливии, но верхи ВВС решительно заверили меня, что имена пилотов, бомбивших Ливию, держатся в строжайшем секрете и до них невозможно добраться. Я положилась на их заверения — до вчерашнего дня, когда узнала об убийстве Уэйклифов.

— Итак, из восьми человек, бомбивших Эль-Азизию...

— Один погиб на войне в Персидском заливе, а моего мужа убили, как и Терри Уэйклифа.

— Кто пятеро оставшихся? — спросил я.

— Я не имею ни права, ни желания их называть. Никогда.

Довольно бесповоротный отказ. Тем не менее я спросил:

— Вы могли хотя бы сказать, все ли они живы?

— Они перезванивались пятнадцатого апреля. Не все, но

Терри мне затем позвонил и сказал, что те, с кем он разговаривал, чувствуют себя хорошо и передают привет.

Почувствовав, что дальше путь закрыт, я произнес:

— Спасибо за сотрудничество, миссис Хэмбрехт. Даю честное слово, мы делаем все возможное, чтобы отдать под суд убийцу вашего мужа.

— Благодарю вас, — ответила она.

— Я дам вам знать, — закончил я и повесил трубку.

Мы с Кейт помолчали с минуту, после чего я глубоко вздохнул.

— Ну, вот, теперь мы, пожалуй, знаем, какие сверхсекретные сведения были изъяты. И дело не в допуске к ядерной информации, как объяснили нашему уважаемому начальству.

— История начинает приобретать смысл. Согласна?

Она кивнула и заметила:

— В ней с самого начала был смысл. Не такие уж мы умники, как нам кажется.

— Тут у нас вообще нет умников. Но разгадки всегда выглядят легкими, когда их находишь. К тому же в этом деле не только ливийцы водят нас за нос.

Кейт воздержалась от высказываний о моей параноидальной идее, однако заметила:

— Где-то находятся пять человек, чья жизнь в опасности.

— Сегодня уже вторник, — ответил я. — Сомнительно, чтобы все пятеро были живы.

 ГЛАВА 10

Потрескивание динамика внутренней связи реактивного «лира» прервало короткий сон Асада Халила. Землю внизу покрывала тьма, он видел лишь скопления огоньков. В салоне раздался голос второго пилота:

— Мистер Перлеман, мы начинаем снижение для посадки в Колорадо-Спрингс. Пожалуйста, пристегните ремни.

Халил так и сделал. Он услышал, как выпустили и закрепили шасси.

Самолет летел по прямой над землей, через пару минут приземлился и повернул на рулежную дорожку. Второй пилот отодвинул скользящую переборку и сообщил:

— Мы проследуем на стоянку и высадим вас, а потом будем дозаправляться. Вы знаете, на сколько задержитесь, сэр?

— Может, хватит и двух часов, а то и меньше. С другой стороны, если переговоры пройдут успешно, то последуют подписание контрактов и, вероятно, совместный завтрак. Тогда я вернусь около девяти утра, но никак не позже.

— Прекрасно. Летим по вашему графику, — ответил второй пилот, добавив: — Мы на стоянке для частных реактивных судов. Вас здесь встречают?

— Боюсь, не здесь. Мы встречаемся на аэровокзале, а затем проследуем в другое место. Мне нужно добраться до вокзала. — Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.

«Лир» остановился недалеко от ряда высоких ангаров. Пилот договорился с агентом по разгрузке, что тот за десять долларов подбросит Халила к аэровокзалу.

Машина доставила его к главному входу в два часа ночи по местному времени. Он быстрым шагом прошел через главный зал, так как запомнил по фотографиям и схемам, где располагаются бизнес-центр и комнаты для совещаний.

На примыкавшей к залу площадке он увидел дверь с табличкой «КОМНАТА ДЛЯ СОВЕЩАНИЙ 2». Вторая табличка на ней гласила: «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО». Он набрал код на кнопочном замке, открыл дверь и вошел. В комнате находились стол, стулья, телефоны, факс и компьютер с приставкой.

Опустив сумку на пол, он сел за клавиатуру компьютера и защелкал «мышью», пока не открыл свой электронный почтовый ящик. Он прочел единственное сообщение, набранное на английском и отправленное Перлеману из Иерусалима:

«Нам сообщили, что ваши дела идут успешно. Поездка Сола во Франкфурт завершена. Этим делом занимается конкурирующая американская фирма во Франкфурте. Сведений о том, что американские конкуренты знают о вашем маршруте, не поступало. Делом в Колорадо можно пренебречь. Взвесьте все «за» и «против». Калифорния много важнее. Порядок возвращения в Израиль остается без изменений. До скорой встречи. Просьба ответить. Мазельтов^[1]. Мордекай»

Халил направил ответ: «Дела в порядке. Калифорния на очереди». В более многословном сообщении не было надобности. В Триполи ему сказали, что сойдет любое, лишь бы в нем было слово «дело» или «дела», что означало: с ним все в порядке, американцы его не схватили. Халил выключил компьютер.

До дома полковника Роберта Каллема было меньше получаса езды. За десять минут такси доставило бы его от аэропорта до агентства по прокату автомобилей. И там ждал автомобиль, заказанный на имя Сэмюэла Перлемана.

Халил встал и начал ходить по комнате. «Делом в Колорадо можно пренебречь. Калифорния много важнее». Почему бы не заняться и тем и другим?

Впервые с той минуты, когда Асад Халил вошел в американское посольство в Париже, он ощутил даже не опасность, но нежелательность промедления. Время, чувствовал он, иссякает.

Асад Халил забрал свою черную сумку, вышел из комнаты и быстро пересек безлюдный зал. На улице он увидел одинокое такси, в котором дремал водитель. Он сел сзади и громко хлопнул дверцей. Водитель, вздрогнув, очнулся.

— На стоянку для частных самолетов, — сказал Халил. 

Водитель завел мотор, включил передачу и машина рванулась с места.

Позднее, уже в воздухе, Халил посмотрел в левый иллюминатор на предгорья и горы внизу. Где-то там лежал в постели полковник Роберт Каллем, пожираемый страшной болезнью. Халил вовсе не чувствовал себя обманутым, как не чувствовал и в тот раз, когда узнал, что Стивен Кокс погиб на войне с Ираком. Аллах, решил он, пожелал востребовать свою долю военной добычи.

Остаток утра мы с Кейт, образно говоря, били в набат. Спустя полчаса после разговора с миссис Хэмбрехт агенты ФБР, вооружившись предписанием, пытались выяснить на телефонных узлах номера звонивших миссис Хэмбрехт и, понятно, генералу Уэйклифу 15 апреля и тех, кому звонили они. Другие агенты лезли вон из кожи, стремясь установить фамилии пилотов, которые бомбили Эль-Азизию. Я не знал, держали ЦРУ в курсе событий или нет, но надеялся на второе. Я не мог расстаться с фантастическим предположением, что кое-что об этом деле там уже знают.

Воспользовавшись короткой передышкой, я взялся за распечатки, которые Кейт по-прежнему выуживала из киберпространства. Начал я со статьи от 16 апреля 1996 года под заголовком «Ливия требует суда за налеты 1986-го» и прочитал вслух: «В понедельник Ливия потребовала от Соединенных Штатов выдачи тех, кто спланировал и осуществил воздушные налеты на ливийские города десять лет тому назад».

Посмотрев на Кейт, я откомментировал:

— Мы никого не выдали, и Каддафи потерял терпение.

— Читай дальше, — сказала она.

— «Мы не можем забыть о случившемся, — заявил Каддафи в связи с десятилетием со дня нападения США, которое, по словам ливийской стороны, унесло жизни тридцати семи человек, в том числе приемной дочери Каддафи. — Разве эти дети — животные, а американцы — человеческие существа?” — спросил Каддафи в интервью, которое он дал на развалинах своего разбомбленного дома, простоявших нетронутыми все эти десять лет».

— Предполагаю, что семья Халила жила на территории этой военной базы, как и семья Каддафи, — сказала Кейт.

— Верно. — Я подумал и добавил: — Должно быть, Халил мстит за своих и за семью Каддафи.

Я взял со стола другую распечатку, проглядел и сказал Кейт:

— Послушай, ты читала интервью, которое Ассошиэйтед Пресс взялоу миссис Каддафи 19 апреля 1986 года?

— Кажется, нет.

— «В первый раз после налета жена ливийского лидера Муамара Каддафи встретилась с репортерами и заявила, что ее полуторагодовалая приемная дочь Хана погибла при бомбежке, — прочитал я. — Сидя перед своим разбомбленным домом, Сафия Каддафи поклялась, что будет вечно считать Соединенные Штаты своим врагом, «если только они сами не приговорят Рейгана к смерти». «Если я когда-нибудь доберусь до пилота, который разбомбил мой дом, то убью его собственными руками», — сказала она». Вот так-то, — обратился я к Кейт. — Эти люди ничего не скрывают. Вся беда в том, что мы считаем их угрозы пустыми словами, но они-то вкладывают в них буквальный смысл.

Кейт кивнула.

Я открыл свою электронную почту и обнаружил сообщение из службы по борьбе с терроризмом округа Колумбия с пометкой «СРОЧНО». Сообщение предназначалось исключительно для сотрудников КЦР. Я считал с экрана: «Перешли к той части телефонного разговора Роуз Хэмбрехт с нью-йоркскими агентами, которая касалась военно-воздушной операции: четыре «F-111» — бомбардировка Эль-Азизии, восемь пилотов. Миссис Хэмбрехт отказалась назвать фамилии по телефону. С авиабазы Райт-Паттерсон в Дейтоне, штат Огайо, к ней домой в Анн-Арбор направлен офицер общей специальности с сопровождением. Миссис Хэмбрехт заявляет, что назовет им фамилии при личной встрече по предъявлении документов о снятии запрета на разглашение и т. п. Ждите сообщения».

Я обдумал сложившееся положение.

Во-первых, миссис Хэмбрехт — крепкий орешек, и никакие приказы, просьбы и уговоры по телефону не заставят ее выложить то, о чем ей велели молчать. Во-вторых, где-то когда-то тайну фамилий уже выдали, это было ясно как день. Поэтому-то Асад Халил располагал списком, а мы нет.

Я молюсь редко — и никогда за собственную персону, но я помолился за этих ребят и их домашних. Помолился за тех, кто уже умер, и тех, кому вскоре предстояло умереть.

После этого у меня возникла блестящая мысль, я полистал записную книжку и набрал телефонный номер.

«Лир» набирал высоту над Колорадо-Спрингс. Асад Халил перебрался к левому борту и сел в крайнее кресло.

Пилот сообщил по интеркому:

— Мы только что получили разрешение на полет в Сан-Диего. Время полета — час пятьдесят минут, приземлимся в четверть седьмого утра по калифорнийскому времени.

— Спасибо. Сообщите, пожалуйста, когда будем пролетать над Большим Каньоном.

— Есть, сэр.

Большой Каньон не интересовал Халила ни в малейшей степени. Он всего лишь подстраховался, чтобы его разбудили, если он ненароком заснет.

Халил откинул спинку кресла, прикрыл глаза и почувствовал, что погружается в сон. Ему снился тот, кто его выслеживал. В путаном сне он и преследователь летели над пустыней, Халил впереди, другой следом, но его не было видно, а над ними обоими летел ангел Смерти. Ангел — и Халил это чувствовал — размышлял, кого из двоих коснуться и низвергнуть на землю.

Затрещал интерком, и Халил, вздрогнув, проснулся.

— Подлетаем к Большому Каньону, мистер Перлеман, — сообщил пилот.

Халил прокашлялся и произнес в микрофон:

— Благодарю.

Затем снял аэрофон и по памяти набрал номер.

— Слушаю, — ответил мужской голос.

— Это Перлеман, — сказал Халил. — Простите, что разбудил.

— Говорит Танненбаум. Не надо извиняться.

— Я звоню выяснить, каковы деловые перспективы.

— Здешняя обстановка располагает к ведению дел, — ответил мужчина. — Конкурентов не видно и не слышно.

Произнеся заранее условленные реплики, Халил закончил:

— С нетерпением жду нашей встречи.

— Как запланировано.

Халил повесил трубку, взял интерком и связался с первым пилотом:

— У меня изменились планы. Сейчас мне нужно попасть в Санта-Монику. Полагаю, это несложно.

— Ничуть, сэр, — ответил пилот. — От этой точки время полета примерно такое же.

Об этом Халил уже знал.

— Прекрасно.

Халил-Лев перевел часы на калифорнийское время — 5.55 — и обратился мыслями к очередной жертве. Малик говорил: «Когда лев охотится, он ни на миг не отвлекается от добычи. Знает, когда и где уйти в сторону, когда остановиться и слиться с зарослями».

Элвуд Чип Уиггинс, как ему объяснили в Триполи, был непоседа — в отличие от людей привычки и в силу этого предсказуемых. Тех, кого он уже убил. Поэтому в Калифорнии у Халила будет помощник. Халил не хотел помощи и в ней не нуждался, но эта часть задания была самой серьезной и самой опасной, а к тому же, как в ближайшем будущем предстояло узнать всему миру, и самой важной.

Неуловимого Уиггинса в конце концов обнаружили в Бербанке, но тут он вдруг перебрался дальше на север, в прибрежный городок с названием Вентура. В результате Уиггинс оказался даже ближе к тому месту, где. Асад Халил собирался завершить свой визит в Америку. У Халила не осталось сомнений в том, что рука Аллаха расставляет немногих последних участников этой игры по местам.

В Вашингтоне подняли трубку, и мужской голос произнес:

— Отдел убийств. Детектив Келлам.

— Говорит Джон Кори, Отдел убийств ПУН, — представился я. — Мне нужен детектив Кэлвин Чайлдерс.

— На этот вечер у него алиби.

Все мы комики. Я включился в игру и ответил:

— Он черный, вооружен — и он мой.

Келлам расхохотался и сказал:

— Не вешайте трубку.

Через минуту я услышал голос Кэлвина Чайлдерса:

— Привет, Джон. Как там у вас в Нью-Йорке?

— Отлично, Кэл. Я занимаюсь этой историей с «Трансконтинентал».

— Фу-ты ну-ты! И как же ты отхватил такой куш?

— По правде говоря, я теперь работаю на ФБР.

— Я знал, что ты плохо кончишь.

Мы посмеялись. С Кэлом Чайлдерсом мы познакомились несколько лет тому назад на учебном семинаре в штаб-квартире ФБР и прониклись взаимной симпатией в основном на почве общей нелюбви к начальству и федералам.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил Кэл.

— Значит, так. Хочешь, чтобы я выложил всю правду, или постараться тебя убедить, что чем меньше ты знаешь, тем лучше?

— Нас могут прослушивать?

— Вероятно.

— У тебя есть сотовый?

— Еще бы.

— Перезвони.

Он дал мне номер своего прямого телефона. Я положил трубку и попросил Кейт:

— Прости, можно я воспользуюсь твоим сотовым?

Она была занята компьютером, поэтому, даже не посмотрев на меня, молча протянула мне телефон.

— Спасибо.

Я набрал прямой номер Кэлвина, тот ответил, и я спросил:

— Ты занимаешься убийством генерала Уэйклифа?

— Нет, но знаю ребят, которые занимаются.

— Добро. У твоих ребят есть наводки?

— Нет. А у тебя?

— Я знаю, как зовут убийцу.

—- Вот как? Он за решеткой?

— Еще нет. Поэтому мне и нужна твоя помощь. Мне нужны фамилии пилотов, которые вместе с Уэйклифом участвовали в одной бомбардировке. Скажу тебе прямо, фамилии глухо засекречены, и ВВС и Минобороны стоят насмерть.

— Тогда как же мне их узнать?

— Ну, отправься в дом жертвы и поищи в его адресной книжке или в архиве. Может, найдется фотография или что-нибудь в том же духе.

— Дай дополнительные сведения.

Рассказав ему о налете бомбардировщиков, я добавил:

— Я почти на сто процентов уверен, что генерала Уэйклифа убил этот тип Асад Халил...

— Тот самый, который удушил целый самолет?

— Тот самый. Думаю, он хочет прикончить всех пилотов и бомбардиров, которые участвовали в налете на Эль-Азизию. Думаю, под этими бомбами погибли его близкие.

— И теперь он возвращает долги.

— Вот именно. Бомбардировка была пятнадцатого апреля восемьдесят шестого года. Бомбили четыре «F-111» с экипажем из двух человек, всего там задействовали восемь пилотов. Одного, полковника Уильяма Хэмбрехта, зарубили топором в январе у базы Королевских ВВС в Лейкенхите, это в Англии. Уэй-клиф тоже участвовал в налете. Вот у тебя уже две фамилии.

— Почему этот парень сводит счеты с таким опозданием?

— В то время он еще был подростком. Теперь-то он вырос. — Я кратко пересказал Кэлу то, что знал о Халиле.

— Послушай, если его забрали в Париже, у вас должны быть его отпечатки и остальное.

— Точно схвачено. Попроси лабораторию ФБР выслать тебе все, чем она располагает. У них есть даже волокна с его костюма. Жертв убили из сорокового калибра?

— Нет, из сорок пятого. У генерала имелся автоматический пистолет сорок пятого калибра, который, по словам дочери, исчез.

— Я думал, не ты расследуешь это дело.

— Дело-то громкое. Белые люди, сам понимаешь.

— Понимаю. Что ж, хоть это убийство на тебя никак не навесить.

Он рассмеялся.

— Значит, так, дай мне три-четыре часа.

— Один час максимум, Кэл. Нужно прикрыть оставшихся. Мы и так опаздываем, и кому-то из них уже не помочь.

— Ясно, договорились. Я сам Отправлюсь в дом убитого.

— И многим меня обяжешь. — Я продиктовал номер мобильника Кейт и добавил: — Никому ни слова.

— С тебя причитается.

— Мы в расчете. Я назвал тебе убийцу — Асада Халила.

Закончив разговор, я положил мобильник на свой стол. Кейт подняла глаза от компьютера и сказала:

— Я все слышала.

— Но только неофициально.

— Да ладно. Я считаю, ты не превышаешь полномочий. У тебя есть право использовать все законные каналы расследования. Я все-таки юрист.

Мы улыбнулись. По-моему, между нами снова установились мир и согласие.

Имел место и незамысловатый разговор из тех, какие обычно ведут добрые любовники после небольшой размолвки на тему: пора избавиться от третьей стороны, с которой он или она состоит в связи.

Я встал, потянулся и предложил:

— Разреши пригласить тебя на обед. Мне нужно сменить обстановку. Пойдем, а пищалку захватим с собой. — И я опустил сотовый Кейт себе в карман.

— Хорошо.

Я повел Кейт в заведение под названием «Экко», находившееся всего в паре кварталов. Не то чтобы у полицейских водились лишние деньги, но при случае мы умеем себя побаловать. «Экко» — уютный ресторанчик, где все напоминает о старом Нью-Йорке, кроме цен.

Метрдотель поздоровался, назвав меня по имени, что неизменно производит впечатление на гостей клиента. В зале было много народу, но нас провели к удобному столику на двоих у окна на улицу. Хозяин — его звали Энрико — лично принял заказ на два бокала вина по восемь долларов каждый. Белое вино для дамы, красное — для джентльмена.

Когда Энрико принес вино, я сказал ему:

— Возможно, мне понадобится получить сообщение по факсу. Не могли бы вы дать мне ваш номер?

— Разумеется, мистер Кори.

Он записал номер факса на бумажной салфетке и удалился.

Я чокнулся с Кейт и произнес:

— Slainte.

— Что это значит?

— За твое здоровье. На гэльском. Я наполовину ирландец.

— С чьей стороны?

— С материнской. Папаша — англичанин. Супружеская пара что надо. Посылают друг другу бомбы в конвертах.

Кейт рассмеялась, и мы занялись меню. С последнего моего посещения цены успели несколько подскочить, но меня спас вызов по сотовому. Я извлек его из кармана и сказал:

— Кори.

— Значит, так, — сообщил Кэлвин Чайлдерс, — я в генеральской берлоге. Тут имеется фотография восьми пилотов, снятых на фоне реактивного самолета, мне подсказывают — «F-111». Дата под снимком — 13 апреля 1987 года, а не 86-го.

— Ага, понятно. Задание было секретным, так что...

— Ясно, но имена пилотов отсутствуют.

— Черт...

— Спокойнее, приятель. Делом занимается Кэлвин. Я нахожу большую черно-белую фотографию с надписью «48-е тактическое истребительное авиакрыло, база Королевских ВВС, Лейкенхит». На снимке — пятьдесят или шестьдесят парней, а под ним указаны фамилии, как обычно: слева направо в первом ряду, во втором ряду, стоят. Я вооружаюсь лупой, рассматриваю лица и определяю всю восьмерку с фото, где «F-111». Записываю их фамилии, вернее, фамилии семерых — как выглядит Уэйклиф, я и без того знаю. Далее. Беру телефонную книжку покойного и переписываю семь адресов и телефонов.

Я испустил глубокий вздох и сказал:

— Отлично. Не хочешь перебросить мне фамилии и номера телефонов по факсу?

— В кабинете покойного имеется таковой. Давай номер.

Я сообщил ему номер факса ресторанчика и присовокупил:

— Спасибо, дружище.

— Где, по-твоему, сейчас этот Халил?

— Навещает наших пилотов. Кто-нибудь из них живет в районе округа Колумбия?

— Нет. Флорида, Южная Каролина, Нью-Йорк...

— Адрес в Нью-Йорке?

— Сейчас гляну... Джим Маккой. Проживает в Вудбери. Место работы — Музей колыбели авиации на Лонг-Айленде.

— Перешли по факсу — а заодно и фото восьми пилотов.

— О’кей. И смоюсь-ка я отсюда, пока не намозолил глаза.

Я нажал на кнопку разъединения. Кейт на меня посмотрела, и я сказал:

— У нас все адреса и фамилии.

Подозвав официанта, я распорядился:

— Дайте счет и принесите факс, поступивший на ваш аппарат. Факс адресован Кори.

Я залпом допил вино, и мы с Кейт встали.

— Обед за мной, — сказал я.

Мы направились к выходу, где нас перехватил официант. Я вручил ему двадцатку, а он мне — пришедшие по факсу две рукописные страницы и довольно размытую фотографию.

Буду краток. Просидев час на телефоне и за компьютером, мы с Кейт все узнали. Новости были хуже некуда. В живых оставались только Боб Каллем и, может быть, Чип Уиггинс, который не отвечал на звонки.

— Я звоню в наши отделения в Денвере и Вентуре, — заявила Кейт. — Распоряжусь, чтоб устроили на Халила засаду в домах Каллема и Уиггинса.

Я поднялся:

— Минут через пятнадцать вернусь.

— Ты куда?

— К Стейну. От него — сразу назад.

Кабинет капитана Стейна находился в юго-западном углу двадцать восьмого этажа. Я пулей пронесся мимо двух секретарш и оказался в кабинете перед широким письменным столом, за которым сидел капитан и разговаривал по телефону. Увидев меня, он повесил трубку и сказал:

— Или у вас что-то крайне важное, Кори, или ждите больших неприятностей.

Он указал на стул напротив, и я сел.

Мы посмотрели друг другу в глаза и без слов согласились, что дело крайне важное.

— Что мы имеем? — спросил он.

— Все или почти все, но с опозданием на трое суток.

— Послушаем.

И я быстренько выложил ему все как коп — копу. Уэйклиф, Маккой, Сазеруэйт и Грей убиты. Каллема охраняет в Колорадо-Спрингс ФБР. Уиггинс неизвестно где. ФБР устраивает засаду у него дома в Вентуре, штат Калифорния.

Стейн слушал, ничего не записывал, а когда я закончил, остался сидеть, погрузившись в раздумье. Наконец он сказал:

— Что ж, у нас есть шанс взять этого типа, если он еще не добрался до Уиггинса или направляется к Каллему.

— Точно.

— Мы сделали все, что в наших силах?

— Мы — да. По-моему. О всех прочих судить не берусь.

На это он ничего не ответил и поднялся. Я тоже встал.

— Что ж, хорошая работа, — сказал он. — Передайте мисс Мэйфилд, что я и ее поздравляю. А теперь линяйте. Мне нужно сделать массу звонков.

Но я не слинял. Я сказал:

— Разрешите мне полететь в Калифорнию.

— Зачем? Там сейчас не протолкнуться от полиции и ФБР. И кстати, почему не в Колорадо-Спрингс? Колорадо по пути в Калифорнию, я в прошлый раз уточнил.

— Устал я гоняться по пятам за этим подонком. Хочу его упредить.

— Хорошо, летите, раз уж вам хочется. Даю разрешение. Расходы мы вам потом возместим. И не дайте себя убить — вам еще отчеты писать. Бегите, пока я не передумал.

— Я возьму с собой напарника, — сказал я.

— Берите кого хотите. Сегодня вы у нас юный герой.

Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями.

Я мигом сбежал по лестнице в КЦР, понимая, что там меня может перехватить телефонный звонок или какой-нибудь крупный чин из ФБР. Направился прямиком к столу Кейт, потянул ее за руку и сказал:

— Отбываем.

— Куда?

— В Калифорнию.

— Правда? Кто дал раз...

— Стейн.

— О’кей. — Она встала. — Что мне нужно...

— Ничего. Только пушку и значок.

— Жетон. Мы говорим «жетон».

Мы направились к лифту и спустились в вестибюль. Я остановил такси, мы сели, я бросил водителю:

— В Кеннеди.

В полете показывали кино, и мы с Кейт держались за руки, будто дети в кинотеатре. Когда кино кончилось, я заснул. Как то нередко бывает, во сне ко мне пришло решение проблемы, над которой я тщетно бился наяву. То есть мне внезапно открылось все — что задумал Халил, куда он теперь отправится и что нам сделать, чтобы его изловить. Увы, когда я проснулся, сон почти полностью выветрился у меня из головы, включая блестящие выводы, к которым я в нем пришел.

Впрочем, я уклоняюсь. Мы сели в Лос-Анджелесском международном в 7.30 вечера. На радость или на горе себе, но мы были в Калифорнии. Там, где нам следовало быть — или не следовало. Скоро нам предстояло это выяснить.

 ГЛАВА 11

Мисс Кейт Мэйфилд в свое время два года прослужила в Лос-Анджелесском отделении ФБР и знала, на какие кнопки нажать. По прибытии нас встретил фэбээровец и отвез на полицейский вертодром, откуда вертолет должен был доставить нас в Вентуру. Через двадцать пять минут мы сели на площадку какой-то больницы.

Там нас ждал синий автомобиль, седан «краун-виктория», с парнем по имени Чак за рулем. Чак был облачен в светло-коричневые брюки, спортивную куртку и кроссовки. Он представился агентом ФБР, но больше смахивал на смотрителя парка. ФБР в калифорнийском исполнении.

Чак повез нас к дому мистера Элвуда Чипа Уиггинса. Когда подъезжали, он связался с наблюдательными постами вокруг дома, чтобы там сдуру не открыли огонь. Затем позвонил по сотовому агентам в самом доме и предупредил о том же. Судя по последним фразам Чака, агенты не пришли в восторг от непрошеных гостей. Скверно. Дело-то вел я.

Как бы там ни было, мы катили по длинным прямым улицам пригородной зоны.

— Вот этот дом, на правой стороне, — сообщил Чак. — Я останавливаюсь, вы выходите, я уезжаю. Дверь не заперта.

Машина остановилась, мы выскочили и быстрым шагом, однако не переходя на бег, проследовали по бетонной, в трещинах, дорожке. Я открыл дверь, мы вошли и оказались в Г-образ-ной столовой-гостиной, которую освещала тусклая настольная лампа. Посреди комнаты стояли мужчина и женщина в синих слаксах и рубашках и нейлоновых фэбээровских ветровках с пришпиленными служебными удостоверениями

— Я Роджер Флеминг, а это Ким Ри, — сказал мужчина.

Агент Флеминг воздержался от улыбки, как и агент Ри. Последняя осведомилась:

— Вы долго здесь пробудете?

— Столько, сколько понадобится, — ответил я.

— Мы не собираемся участвовать в задержании подозреваемого, если он здесь объявится, — сказала Кейт, — разве что потребуется наша помощь. Мы здесь с одной целью — опознать его и снять показания после задержания. Кроме того, мы доставим его назад в Нью-Йорк или в Вашингтон, где федеральные власти предъявят ему обвинения.

— Мы рассчитали, что с точки зрения безопасности и логики шесть — оптимальное число агентов, которым следует оставаться в доме, — ответила мисс Ри. — Поэтому, если подозреваемый появится в этом районе, мы попросим вас удалиться в заднюю комнату, какую именно — мы покажем.

Кейт, нужно отдать ей должное, сменила тон:

— Послушайте, мисс Ри, мистер Флеминг, мы ведем это дело с той минуты, как Халил приземлился в Нью-Йорке. Мы видели триста с лишним трупов на борту самолета, которым он прибыл. Несколько членов нашей группы убиты.

До них дошло, и они даже кивнули в ответ.

Мисс Ри предложила познакомить нас со своими коллегами, и мы прошли следом за ней на кухню. Там тоже находились мужчина и женщина в такой же экипировке городских коммандос: темные брюки, темно-синие рубашки, нейлоновые ветровки. Джентльмена звали Хуан. Чернокожую даму звали Иди. Она нам помахала, не отрываясь от наблюдения за задним двором.

Затем мы вернулись в Г-образную комнату и вышли из нее в небольшой холл с тремя дверями. За самой маленькой была ванная. А в самой большой комнате, спальне, сидел за компьютерной установкой мужчина в костюме — дежурил при рации и двух сотовых телефонах и одновременно рылся в файлах портативного компьютера мистера Уиггинса.

Мужчина — его звали Том Стокуэлл — объяснил:

— Я пробую установить с помощью компьютера Уиггинса, где он может находиться. Он и его подруга — туристы, так что, вполне возможно, разбили где-нибудь лагерь.

— Нам хотелось бы взглянуть на остальные помещения, — сказала Кейт Ким Ри.

Мисс Ри повела нас в вестибюль и открыла дверь в комнату с окнами на задний двор. Вероятно, раньше здесь была спальня, но теперь находился развлекательный центр — огромный телевизор, аудиоаппаратура и динамики в количестве, способном вызвать землетрясение. На полу я заметил шесть дорожных сумок. До этого я считал, что нет хуже кошмара, чем обед в кругу моей семейки в День Благодарения. Однако безвылазное пребывание в небольшом доме с агентами ФБР оставляло обед далеко позади.

Мы вернулись на кухню, и мисс Ри открыла дверь в захламленный гараж. За грудой картонных коробок, так, чтобы его не было видно, если гараж внезапно откроют, в садовом кресле сидел молодой загорелый блондин.

— Это Скотт, он вызвался дежурить в гараже, — сообщила нам с Кейт мисс Ри и, представьте себе, даже улыбнулась.

Скотт выглядел так, словно минуту назад ступил на землю с доски для серфинга. Он продемонстрировал ровные зубы ослепительной белизны и помахал нам.

Мисс Ри закрыла дверь. Хуан и Иди по-прежнему были на кухне.

— Мы запаслись консервами и замороженными продуктами, чтобы не выходить из дома, если дело затянется, — сказала мисс Ри.

Я зевнул. Видимо, из-за перелета мои биоритмы нарушились, да и недосыпал я последние несколько дней.

Тогда, в спальне, Том заверил, что делается все возможное, чтобы обнаружить Уиггинса, прежде чем он тронется в обратный путь. «Почем знать, вдруг Халил попытается его перехватить на обратном пути, — сказал он. — У Уиггинса лиловый «джип гранд-чероки», которого нет на месте, так что мы высматриваем эту машину».

Что тут скажешь? Все они, говоря профессиональным языком, действовали единой командой. Пока что дела шли лучше, чем я мог ожидать еще сутки назад. Асад Халил находился где-то недалеко. Что могло не сработать? И не спрашивайте.

Иди угостила нас кофе. Кейт, Ким, Иди и я уселись за кухонный стол, Хуан наблюдал за черным ходом. Им всем было очень интересно узнать о том, чего не было в выпусках новостей и ведомственных отчетах. Им хотелось знать о настроениях на Федеральной площади, 26, и о мнениях большого начальства в Вашингтоне.

Время шло. Пять агентов сменяли друг друга на постах наблюдения. Мы с Кейт пытались кого-нибудь подменить, но они, похоже, определили нам место на кухне.

Около девяти вечера где-то зазвонил телефон, и разговор прекратился.

Через пять секунд Том явился на кухню с сообщением:

— Соседние дома объезжает синий автофургон, в нем — один человек, водитель. Наблюдатели с приборами ночного видения говорят, что он соответствует описанию подозреваемого. Все по местам. А вы ступайте в комнату с телевизором, — это нам с Кейт.

Он выскочил из кухни, Ким Ри нырнула в гараж, где теперь дежурил Роджер Флеминг. Дверь за собой она не закрыла, и я увидел Роджера, который пригнулся за коробками с пистолетом в руке. Ким извлекла свою пушку и подошла к дверям гаража. Хуан стоял у черного хода с оружием наготове.

Мы с Кейт прошли в гостиную, где Иди и Том замерли по сторонам парадной двери с пушками в руках. Скотт стоял перед дверью, прильнув к глазку. Я не мог не заметить, что он в одних плавках, из которых сзади торчала рукоятка «глока». Тайный агент по-калифорнийски, заключил я.

Увидев нас, Том еще раз настойчиво предложил нам удалиться в комнату с телевизором, но тут же сообразил, что мы прилетели за пять тысяч километров не для того, чтобы смотреть телевизор в момент задержания, и сказал:

— Спрячьтесь вон там.

Кейт присоединилась к Тому, который был слева от двери, и вытащила пистолет. Я втиснулся рядом с Иди между дверью и правой стеной гостиной. Дверь открывалась в нашу сторону и скрыла бы нас от вошедшего. Я взглянул на Кейт, она улыбнулась и подмигнула. У меня колотилось сердце, но, боюсь, не из-за Кейт Мэйфилд.

Том прижимал к уху сотовый и внимательно слушал.

— Фургон сбавляет скорость в нескольких домах от нас, — сообщил он.

— Останавливается у нашего, — добавил приклеившийся к глазку Скотт.

Было слышно, как агенты дышали. Поддержка, дублирование и разные новейшие технические штучки — это, конечно, прекрасно, но ничто не сравнится с мгновением, когда готовишься встретить вооруженного убийцу лицом к лицу.

Скотт довольно невозмутимо, на мой взгляд, заметил:

— Из фургончика выходит мужчина... обходит его, открывает задние дверцы. Забирает какой-то пакет... Идет сюда. Высокий, типаж — Ближний или Средний Восток.

— Имейте в виду, — прошептал Том, — он может оказаться обычным посыльным. Уложить на пол, но не усердствовать.

В дверь позвонили. Скотт выждал с пять секунд, взялся за шарообразную ручку и открыл дверь.

— Мистер Уиггинс? — спросил голос с явным иностранным акцентом.

— Нет, — ответил Скотт. — Я тут просто за домом присматриваю.

— Когда мистер Уиггинс будет дома?

— В четверг. Может, в пятницу. Я за него распишусь, все в порядке.

— Хорошо. Пожалуйста, распишитесь здесь.

— Ручка что-то не пишет. Зайдите-ка в дом, — услышал я голос Скотта.

Он попятился от двери. Смуглый высокий мужчина едва успел пройти в гостиную на ширину двери, как Иди захлопнула ее ударом ноги. Через четыре секунды, не больше, наш гость лежал на полу лицом вниз, я держал его за ноги, Иди принимала подошвой шею, а Том и Скотт защелкивали на нем наручники.

Кейт открыла дверь и подала сигнал тем, кто следил в бинокль, подняв большие пальцы. Затем сбежала по дорожке к фургону, я следом. Мы убедились, что в фургоне никого нет. На дне фургона валялось несколько пакетов, а на переднем сиденье Кейт нашла сотовый телефон и забрала.

Мы бегом вернулись в дом. Пленник уже лежал на спине, Иди и Скотт скрупулезно его обыскивали. Я взглянул на мужчину и не очень удивился, обнаружив, что он не Асад Халил. Мы с Кейт посмотрели друг на друга, потом на всех остальных. Большой радости на лицах я не заметил.

Парень всхлипывал, по щекам у него текли слезы.

К этому времени в гостиную подошли Роджер и Ким, последняя заявила, что радирует всем постам — посыльный не тот, кого мы ждем, и пусть продолжают наблюдение.

Скотт порылся в бумажнике задержанного и извлек водительские права.

— Ваше имя? — задал он вопрос.

— Азим Рахман.

— Место жительства?

Тот назвал адрес в Лос-Анджелесе.

— Дата рождения?

Ответы полностью совпадали с данными, отмеченными в правах, но тут Том принялся задавать вопросы, ответы на которые водительские права не предусматривали, например:

— Что вы тут делаете?

— Я приехал доставить пакет, сэр.

Роджер тщательно осмотрел небольшой пакет, но, понятно, не стал вскрывать — вдруг в нем маленькая бомба.

— Что там внутри? — требовательно спросил он.

— Не знаю, сэр.

— Обратный адрес отсутствует, — объявил Роджер и добавил: — Вынесу из дома и вызову службу обезвреживания.

С этими словами он вышел, и у всех на душе стало легче.

Появился Хуан. К этому времени Азим Рахман, вероятно, ломал голову над вопросом, с чего это дом мистера Уиггинса нашпигован федералами в ветровках. А может, и не ломал, потому что знал ответ.

Иди позвонила ему домой по номеру, который он дал, и подтвердила, что автоответчик сообщил: «Квартира Рахмана» — голосом, похожим на голос нашего гостя. Иди, однако, добавила, что телефонный номер, указанный на автофургоне «Служба быстрой доставки», не задействован. Я со своей стороны заметил, что краска на фургоне выглядит совсем свежей. Все уставились на Азима Рахмана.

Он понял, что опять под ударом, и пустился в объяснения:

— Я только начал свое дело. Совсем недавно, может, всего четыре недели.

— И поэтому вывели на фургоне взятый с потолка номер в надежде, что его-то и предоставит вам телефонная компания? Вы нас за тупиц принимаете? — спросила Иди.

Мистер Рахман приходил в себя.

— Я бы хотел, позвонить адвокату, — произнес он.

Ого! Волшебные слова. Я пропустил их мимо ушей и задал вопрос:

— Ты откуда?

— Из Западного Голливуда.

Я улыбнулся:

—- Не валяй дурака, Азим. Откуда?

Он сглотнул и ответил:

— Из Ливии.

Никто ничего не сказал, но мы посмотрели друг другу в глаза, и Азим заметил, что снова оказался в центре внимания.

— Где ты взял пакет для доставки? — спросил я.

Он воспользовался конституционным правом не отвечать на вопросы.

Хуан сходил к фургону, вернулся и сообщил:

— Пакеты — липа. Все обернуты в одну и ту же коричневую бумагу, обмотаны одинаковой лентой и даже надписаны одним и тем же почерком.

После этого у нас, вероятно, появилось достаточно оснований для законного ареста, и я понял, что Том об этом подумывает. А арест — это зачтение прав, адвокаты и все такое прочее.

Однако некий Джон Кори, не столь обремененный предписаниями и заботой о карьере, мог позволить себе известный вольности. Поэтому я помог мистеру Рахману перейти из вертикального в горизонтальное положение и оседлал его, чтобы полностью завладеть его вниманием.

— Кто тебя послал? — спросил я.

Молчание.

— Быстренько расскажи нам, а то оболью тебя бензином и поднесу спичку, — пообещал я, каковое обещание, разумеется, было всего лишь идиоматическим выражением, которое не следовало понимать буквально. — Так кто тебя послал?

Молчание.

— По-моему, тебе лучше рассказать мне, кто тебя послал и где он сейчас.

Должен упомянуть, что в эту минуту у меня в руке был «глок», а мистер Рахман почему-то захотел взять в рот его дуло.

Мистер Рахман испытывал должный ужас.

К этому времени все находившиеся в комнате федералы, включая Кейт, разошлись по сторонам и отвернулись от нас — в самом прямом смысле слова.

— Вышибу тебе мозги, если не будешь отвечать на мои вопросы, — проинформировал я мистера Рахмана.

В широко раскрытых глазах мистера Рахмана читалось, что до него начало доходить — я не такой, как все остальные. Он еще не понимал, в чем разница, и, чтобы привести его в полное понимание, я заехал ему коленом в пах.

Он вскрикнул.

Мои коллеги удалились из комнаты, остались только Иди, Том и Кейт — как очевидцы того, что мистер Азии Рахман дал показания добровольно, без всякого давления.

Но он по-прежнему не хотел говорить.

Не буду вдаваться в подробности, но кончилось тем, что мистер Рахман осознал все преимущества добровольного сотрудничества и выказал к таковому готовность. Я рывком привел его в сидячее положение и в очередной раз спросил:

— Кто тебя послал?

Он пустил слезу. Я видел, что его раздирают противоречивые желания, и напомнил:

— Мы можем тебе помочь. Можем спасти тебе жизнь. Говори, а не то я верну тебя в твой фургон — и отправляйся себе на встречу с приятелем и объясняй все уже ему.

Азим еле слышно произнес:

— Я не знаю его имени. Он... я знаю его как мистера Перлемана, но...

— Перлемана? Еврейское имя?

— Да, но он не еврей. Он говорит на моем языке.

Кейт сунула ему под нос фотографию. Рахман вгляделся и кивнул.

— Они сейчас выглядит так? — спросил я.

Азим отрицательно покачал головой.

— Сейчас он в очках... с усами. И волосы седые.

— Где он?

— Не знаю. Не знаю.

— Хорошо, Азим. Когда и где ты видел его последний раз?

— Я... я встречал его в аэропорту Санта-Моники...

— У главного терминала.

— Нет, на другой стороне. В кафе...

Отсюда я сделал вывод, что Халил прибыл на частном самолете. Разумно.

— Когда ты его встречал?

— Рано... в шесть утра.

Теперь, когда необходимость в силовых приемах отпала и свидетель пошел на сотрудничество, все шесть федералов собрались в гостиной.

— Куда ты его отвел? — спросил я Рахмана.

— Он захотел поехать в машине, мы и поехали.

Из дальнейшего допроса выяснилось, что двое наших ливийских джентльменов совершили приятную автопрогулку по живописному побережью, которая заняла час с небольшим, а затем вернулись в Вентуру, где мистер Халил выразил желание кое-что купить и, быть может, перекусить.

— Как он был одет? — поинтересовался я.

— В темно-серый костюм с галстуком.

— Что было у него в руках? Багаж?

— Только сумка, сэр. Он ее выбросил в каньон.

— Сумеешь найти этот каньон?

— Ну... не знаю. Может, днем. Я постараюсь.

— Да уж, постарайся. А ты ему что-нибудь передал? У тебя был для него пакет?

— Да, сэр. Два пакета. Что в них, не знаю.

— Опиши их — вес, размер и все такое прочее.

Мистер Рахман описал самую обычную коробку размером с микроволновую печь, но легкую, из чего мы заключили, что в ней могла быть одежда и, вероятно, кое-какие документы. Второй пакет выглядел более интересным и зловещим. Длинный. Узкий. Тяжелый. Мы переглянулись. Азим Рахман и тот понимал, что в нем было.

Я пришел к выводу, что теперь Асад Халил щеголяет в новых шмотках, с новыми документами и с сумкой, а может, рюкзачком, где лежит разобранная снайперская винтовка.

— Этот человек послал тебя посмотреть, дома ли мистер Уиггинс? — осведомился я у мистера Рахмана.

— Да.

— Этого человека зовут Асад Халил, он убил всех на борту того лайнера, что приземлился в Нью-Йорке. Если ты ему помогаешь, тебя расстреляют, повесят или поджарят на электрическом стуле. Ясно?

Мне показалось, что он сейчас грохнется в обморок, и я продолжил:

— Но если ты нам поможешь его схватить, то получишь в награду миллион долларов. Так что, мистер Рахман, мне нужно от тебя полное сотрудничество.

— Я так и делаю, сэр.

— Хорошо. Кто послал тебя встретить его в аэропорту?

Он кашлянул и ответил:

— Не знаю... честное слово.

Последовал путаный рассказ о таинственном незнакомце, который попросил его помочь соотечественнику, предложил за это десять тысяч долларов — десять процентов задатка, остальные потом, — и так далее. Классическая схема вербовки тайным агентом несчастного простака, которому нужны деньги и у которого на родине родственники.

— Они тебя прикончат, не заплатив, — сказал я Рахману. — Ты слишком много знаешь. Понял?

Он понял.

— Ладно, вот главный вопрос. Где, как и когда ты должен связаться с Асадом Халилом?

Он глубоко вздохнул и ответил:

— Я должен ему позвонить.

— Прекрасно. Давай позвоним. Какой у него номер?

Азим Рахман назвал номер, и Том заметил:

— Это номер сотового.

— Ага, — согласился мистер Рахман. — Я передал ему сотовый телефон. Мне велели купить два сотовых телефона. Второй у меня в машине.

Теперь он уже был у Кейт. Телефон имел функцию определителя номера входящего звонка, и я предположил, что сотовый Асада Халила тоже с определителем. Но проследить звонки по сотовому очень трудно.

— Посмотри мне в глаза, Азим, — сказал я нашему федеральному свидетелю. — Вы договорились о кодовом слове, которое означает опасность?

Он воззрился на меня так, словно я открыл тайну мироздания.

— Да, если я в таком положении, как сейчас, я должен сказать в разговоре слово «Вентура».

— Ладно, смотри не скажи ненароком «Вентура».

Я взглянул на свои наручные. Мистер Рахман находился здесь около двадцати минут.

— Ты должен позвонить в определенное время?

— Да, сэр. Я должен был отдать пакет ровно в девять, затем проехать десять минут и позвонить из фургона.

— Ладно, скажешь, что немного сбился с пути. Ты должен с ним встретиться после разговора по телефону?

— Да, где он скажет.

— Хорошо. Ты уж поговори с ним так, чтобы он эту встречу назначил.

Особой радости мои слова у него не вызвали.

— Если ему от тебя всего-то и требовалось, что приехать и выяснить, дома ли мистер Уиггинс, зачем ему снова встречаться с тобой? — спросил я.

Мистер Рахман не имел ни малейшего представления. Пришлось открыть ему глаза:

— Затем, что он хочет тебя убить. Ты слишком много знаешь. Понял?

Мистер Рахман с трудом сглотнул и кивнул.

— А теперь набери номер. И говори по-английски.

— Попытаюсь.

Азим Рахман набрал номер и стал слушать гудки вызова — мы все их слушали. Затем он сказал в телефон:

— Да, говорит Танненбаум.

Танненбаум?

Он послушал и произнес:

— Простите, я заблудился.

Снова послушал. Внезапно выражение его лица изменилось, он поднял на нас глаза, произнес в телефон фразу по-арабски и продолжал говорить на родном языке, жестами пытаясь дать нам понять, что ничего не может поделать. Было ясно, что Халил основательно прижал Рахмана. Последнего даже прошиб пот. Наконец он просто сказал:

— Он хочет поговорить с моими новыми знакомыми.

Гробовое молчание.

— Простите. Я старался, — произнес мистер Рахман с очень расстроенным видом. — Он слишком умный. Просит меня нажать на клаксон фургона. Он знает. Я ему ничего не сказал. Честное слово.

Я взял у него сотовый и вступил в разговор с Асадом Халилом.

— Алло, — вежливо сказал я. — Мистер Халил?

— Да, — ответил низкий голос. — Кто вы?

Называть террористу свое имя не самое умное, поэтому я ответил:

— Приятель мистера Уиггинса.

— Вот как? А где сам мистер Уиггинс?

— Где-то в здешних местах. А где вы, сэр?

Он рассмеялся. Ха-ха. И ответил:

— Тоже где-то в здешних местах.

Я прибавил громкости, отвел телефон от уха, и к нему потянулись разом семь голов.

—• Вы ничего не хотели бы мне рассказать?

— Возможно, и хотел бы, но не знаю, кто вы.

— Я придан Федеральному бюро расследования. Меня зовут Джон. Так что бы вы хотели мне рассказать?

— А что бы вы хотели узнать, Джон?

— Думаю, я и так знаю почти все.

Он рассмеялся. Ненавижу, когда подонки смеются.

— Тогда послушайте то, чего, возможно, не знаете. Я Асад из рода Халилов. Когда-то у меня были отец, мать, два брата и две сестры. — Он пустился в рассказ о той ночи 15 апреля 1986 года, словно она все еще стояла у него перед глазами. Закончил он так: — С тех пор я живу, чтобы отомстить за семью и за родину.

Мне хотелось подержать его на связи, поэтому я использовал трюк, которому нас учили на курсах переговоров с террористами, захватившими заложников.

— Не пора ли поведать вашу историю всему миру?

— Еще нет. Моя история еще не закончена.

— Ясно. Что ж, когда будет закончена, вы, уверен, пожелаете поделиться с нами всеми подробностями, а мы с удовольствием предоставим вам такую возможность.

— Вы оскорбляете мой здравый смысл. Всего хорошего.

Рыбка была готова сорваться с крючка, поэтому я глубоко

вздохнул и произнес:

— Кто-то организовал убийство во Франкфурте, чтобы мы подумали на вас.

— Да, это было умно. — И он точно и кратко изложил мне, как путешествовал в автомобилях и на самолетах, с кем встречался и кого убил, где останавливался, что видел и делал и все такое прочее. — Единственное, о чем я, понятно, жалею, — что не смог повидать мистера Уиггинса. Что до полковника Каллема, пусть страдает и умрет в муках.

Я слегка разозлился:

— Можете сказать мне спасибо — это я спас Уиггинсу жизнь.

— Вы? Но кто вы?

— Я же сказал — Джон. А не сказал ли я вам также о том, что был одним из первых федеральных агентов, поднявшихся на борт того лайнера? И знаете, о чем я еще подумал? О том, что мы могли видеть друг друга. Я имею в виду, что на вас был синий комбинезон работника багажной службы «Транскнтинентал». Так?

— Верно.

— А на мне — светло-коричневый костюм. Со мной еще была красивая блондинка. — Я подмигнул Кейт. — Помните нас?

— Да. Я стоял на винтовой лестнице, и вы приказали мне очистить борт, — рассмеялся он. — Спасибо.

— Будь я проклят! Так это были вы? Тесен мир.

Мистер Халил подхватил тему:

— Вообще-то, я видел ваш снимок в газетах. Ваш и этой женщины — мистер Джон Кори и мисс Кейт Мэйфилд. По-моему, мне даже приснился о вас сон, мистер Кори. Вы пытались меня поймать, но я оказался и умнее, и быстрее вас.

— Неужели? А мне приснилось наоборот. Нет, мне и вправду хотелось бы с вами встретиться и угостить выпивкой.

— Я не пью.

— Вы не пьете спиртного. Вы пьете кровь. У вас с головой не в порядке. Вы это знаете?

Он обдумал вопрос и сказал:

— Возможно, мы встретимся до моего отъезда. Как мне с вами связаться?

Я дал ему номер моего телефона в ОГБТ, добавив:

— Звоните в любое время.

— И будьте добры, передайте мистеру Рахману, что его навестят — как и мистера Уиггинса.

— Об этом, приятель, и не мечтайте. Кстати, когда я вас поймаю, то загоню зубы в глотку и оторву голову.

— Поглядим, кто кого поймает, мистер Кори. Передайте от меня привет мисс Мэйфилд. Всего самого хорошего.

— Твоя мать трахалась с Каддафи, поэтому Муамар и распорядился, чтобы твоего отца убрали в Париже, ты, кретин...

Связи не было. Я немного постоял, пытаясь взять себя в руки. В комнате повисло молчание.

Наконец Том произнес:

— Вы отлично сработали.

— Угу.

Я вышел из гостиной, проследовал в комнату с телевизором, направился к бару, налил виски и выпил залпом. Вошла Кейт и тихо спросила:

— Пришел в себя?

— Скоро приду.

Я налил еще виски и уставился в пустоту.

— Думаю, теперь мы можем ехать, — сказала Кейт.

— Куда?

— Переночуем в мотеле, утром отметимся в Лос-Анджелесском отделении. Потом, если захочешь, я повожу тебя по городу, затем — обратно в Нью-Йорк.

— Он здесь, — сказал я. — Где-то совсем рядом. Я хочу, чтобы проверили все пункты проката автомобилей. Я хочу, чтобы ливийское землячество прочесали вдоль и поперек, чтобы установили наблюдение за всеми точками выезда или вылета, чтобы на границе с Мексикой...

— Джон, мы знаем, что делать. Все уже задействовано.

Я сел и принялся цедить виски.

— Черт возьми!

— Послушай, хватит нам отвлекать ребят от дела.

Я допил виски и поднялся:

— Ладно. Мотаем отсюда.

Мы вернулись в гостиную попрощаться.

— Я вызвал Чака, он отвезет вас в мотель, — сказал Том.

Тут сотовый Тома заверещал, и все замолчали. Том прижал

телефон к уху, послушал и распорядился:

— Ладно, ладно... Нет. Не надо останавливать. Разберемся здесь, в доме. — Он закончил разговор и сообщил нам: — Уиггинс едет сюда, с девушкой.

Оставаться, чтобы увидеть это захватывающее зрелище, не имело смысла, так что мы с Кейт вышли из дома и стали ждать Чака, наслаждаясь разлитым в воздухе благоуханием.

— Чип Уиггинс — большой везунчик, — заметила Кейт.

— Что верно, то верно. — Немного подумав, я спросил: — Зачем Халилу винтовка?

— Мы не знаем, что в пакете была винтовка.

— Допустим, была. Так зачем ему винтовка? Не для того же, чтобы прикончить Чипа Уиггинса вего доме.

— Может, он собирался пристрелить его в другом месте.

— Нет. Этот тип убивает при встрече лицом к лицу. Зачем ему винтовка? Затем, чтобы прикончить кого-то, к кому он не может подобраться.

— Да, пожалуй, ты прав.

Прибыл автомобиль, мы сели: я рядом с водителем, Кейт — сзади.

Я все думал о мистере Халиле, пытаясь проникнуть в его свихнувшийся ум, вычислить его следующий ход.

В одном я был уверен: Асад Халил не собирался домой, он еще даст о себе знать. И скоро.

 ГЛАВА 12

Чак позвонил по сотовому и заказал для нас два номера в мотеле «Вентура инн» на берегу. Кейт он вручил бумажный пакетик со словами:

— По дороге я купил вам зубную щетку и пасту. Если нужно что-нибудь еще, можем остановиться.

— А мне что купили? — спросил я.

Он извлек и вручил мне еще один бумажный пакет. Я его открыл и обнаружил зубную щетку, зубную пасту, бритву и крем для бритья в крохотном тюбике.

— Спасибо.

Пакет я сунул в карман пиджака. Через десять минут мы подъехали к высокому зданию. Надпись на навесе над парадной дверью гласила: «Приморский отель “Вентура инн”». Чак подогнал автомобиль ко входу и сказал:

— Если чего понадобится, звоните.

— Если что-то произойдет, не забудьте нам позвонить, а не то я рассержусь сильно-сильно.

— Джон, вы настоящий мужчина. На Тома произвело большое впечатление, как вы склонили этого посыльного к добровольному сотрудничеству.

— Психологический подход творит чудеса.

— По правде сказать, у нас тут полно вегетарианцев, так что иной раз приятно поглядеть на динозавра-хищника. Когда утром за вами заехать?

— В половине восьмого, — ответила Кейт.

Чак помахал нам и укатил.

Из открытой двери бара доносились звуки пианино. Регистратор сообщил, что отвел нам роскошные номера с видом на океан на двенадцатом этаже. Мы заполнили регистрационные бланки и получили карточки-ключи. Я предложил Кейт зайти в бар пропустить по маленькой.

— Я совсем вымоталась, пойду спать, — отказалась она.

— Времени всего десять вечера.

— По нью-йоркскому уже час ночи. Я устала.

Я вдруг с грустью подумал, что и пить, и спать мне придется в одиночестве. Мы сели в лифт и стали молча подниматься. Где-то на уровне десятого этажа Кейт спросила:

— Дуешься?

— Дуюсь.

Лифт доставил нас на верхний этаж, мы вышли.

— Ладно, не хочу, чтоб ты дулся. Зайдем ко мне в номер выпить, — предложила она.

Мы отправились к ней, быстро соорудили две порции виски с содовой из запасов мини-бара и прошли на лоджию, где уселись напротив друг друга за круглый столик и стали созерцать океан в лунном свете.

— О чем задумался? — спросила Кейт.

— О жизни.

— Лучше не надо, — заметила она. — Тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты работаешь как одержимый, лишь бы не оставалось времени задуматься о жизни?

— Хватит, прошу.

— Нет, ты послушай. Ты мне по-настоящему дорог, и я чувствую — чего-то тебе не хватает.

— Чистого исподнего.

— Так простирни свое идиотское исподнее. Послушай, Джон, мне тридцать один год, а я не была даже обручена.

— Не понимаю почему.

— Вовсе не потому, что желающих не было.

— Уяснил.

— Ты не думаешь, что мог бы снова жениться?

— Сколько, по-твоему, я буду лететь до земли, если прыгну с лоджии?

Я думал, она разозлится на меня, но она рассмеялась "Иной раз что мужчина ни сделает — все к худшему, а иной раз — к лучшему. И зависит это не от него, а только от женщины.

Как бы там ни было, мы на время оставили эту тему. Потягивали виски и завороженно смотрели, как океан катит волны на берег. Был слышен шум прибоя. Потрясающий вид.

— Тебе тут нравится? — спросил я.

— В Калифорнии хорошо. Очень дружелюбный народ.

— У тебя здесь был дружок?

— Вроде того. Скверно было разводиться? — спросила она.

— Вовсе нет. Скверно было жить в браке.

— Зачем же было жениться?

— Ну, мне казалось, я ее любил. Вообще-то, она была помощницей окружного прокурора, и мы оба служили закону. Потом она подалась на высокооплачиваемую работу, стала адвокатом на уголовных процессах и изменилась.

— Изменилась ее работа. Она, вероятно, не была тебе парой и тогда, когда служила помощницей прокурора.

— Хороший довод. Можно прыгать? Или еще чего скажешь?

— Скажу. И вот ты знакомишься с Бет Пенроуз, которая, как и ты, защищает закон. С женщиной-копом тебе жить удобно. Представляю, каково тебе было на службе — мужу защитницы преступников.

— По-моему, хватит.

— Нет, не хватит. Тут появилась я. Идеальный вариант. Верно? ФБР. Юрист. Твое начальство.

— На этом ставь точку, — сказал я, поднимаясь. — Мне пора.

— Ты не можешь вечно прятаться за маской крутого парня. Когда-нибудь, может скоро, ты уйдешь в отставку, и тогда тебе придется жить с настоящим Джоном Кори. Ни пушки. Ни жетона. Никто не станет нуждаться в твоей защите. Ты будешь сам по себе, а ведь ты себя даже не знаешь.

— Ты тоже. Спокойной ночи.

Я ушел с лоджии и из ее номера, вышел в коридор и вошел в свой номер, соседний. Я понимал, чего добивается Кейт, знал, что она и не думала меня уязвить, но я решительно не нуждался в том, чтобы меня волокли к зеркалу и тыкали носом в жуткое отражение.

Женщины считают, что для идеальной жизни им не хватает только идеального мужа. И ошибаются. Во-первых, идеальных мужей не бывает. Хороших и то раз-два и обчелся. Во-вторых, она все правильно обо мне сказала, я такой и не стану лучше, если буду жить с Кейт Мэйфилд.

В дверь постучали. Я посмотрел в глазок и открыл. Она вошла. В таких положениях я способен проявлять железную твердость. На ней, однако, был белый махровый гостиничный халат, она развязала пояс, и халат соскользнул на пол.

— У меня не работает душ. Можно воспользоваться твоим?

— Милости просим.

Она вошла в ванную, включила воду и встала под душ.

Сами подумайте, что мне оставалось делать? Я составил ей компанию.

Соблюдая приличия, она ушла к себе в номер в час ночи —-на тот случай, если ни свет ни заря позвонят из ФБР.

Спалось мне не очень, я проснулся в четверть шестого. Пошел в ванную, где обнаружил, что мои выстиранные трусы висят над ванной на вытяжной веревке для сушки белья.

Я побрился, снова принял душ, вышел на лоджию и встал голым на легком ветерке, глядя на океан.

Услыхав, как по другую сторону бетонной перегородки открылась раздвижная стеклянная дверь, я окликнул:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — раздалось в ответ.

Перегородка выступала вперед за лоджию, так что заглянуть за нее я не мог.

— Ты голая? — спросил я.

— Да. А ты?

— Конечно. Прекрасное ощущение.

— Встретимся через полчаса за завтраком.

— Идет.

Мы переговаривались довольно громко, и у меня возникло чувство, что другие постояльцы прислушиваются к нашему разговору. Вероятно, Кейт подумала то же самое, потому что спросила:

— Как, ты говорил, тебя звать?

— Джон.

— Верно. Ты хорош в постели, Джон.

— Спасибо. Ты тоже.

Вот так мы, двое взрослых федеральных агентов, стояли голыми, разделенные перегородкой, и вели себя глупо, как обычно ведут себя начинающие влюбленные.

— Ты женат? — окликнула Кейт.

— Нет. А ты замужем?

— Нет.

Какова должна быть моя следующая реплика? Две мысли одновременно возникли у меня в голове. Первая: мною манипулирует профессионалка. Вторая: мне это по душе. Я глубоко вздохнул и спросил:

— Пойдешь за меня?

Последовало долгое молчание.

Наконец снизу донесся женский голос:

— Да ответьте же вы ему!

— Хорошо, я за тебя выйду, — произнесла Кейт.

Где-то двое захлопали в ладоши. Я пришел в самое настоящее замешательство, за которым скрывалась паника. Что же я натворил?!

Я вернулся в номер, оделся, спустился в кафе и взял кофе. Появилась Кейт, я встал, мы коснулись друг друга губами, уселись и начали изучать меню.

— Когда? — спросила она.

— Э-э... в июне?

— Идет.

Она посмотрела на меня.

— Ты не против, если мы поженимся в Миннесоте?

— Отлично. В Миннесоте. Это штат или город?

— Совсем потерял голову от страха?

— Просто небольшая изжога. Приходит с возрастом.

— Все будет в порядке. Ты меня любишь?

— Вообще, да, но любовь...

— Почему тогда борешься со своим чувством?

— Мы что, снова займемся анализом?

— Нет. Я просто объясняю, как обстоят дела. Я тебя безумно люблю. Я хочу за тебя выйти. Хочу иметь от тебя детей. Что еще ты хочешь от меня услышать?

Мы поглядели друг на друга. Наконец я произнес:

— Ладно, не стану распространяться о службе, о твоем переводе, о жизни в Нью-Йорке, о десяти годах разницы в...

— Четырнадцати. Послушай, жениться на мне — для тебя самое лучшее. Не смейся. Посмотри мне в глаза.

Я так и сделал. Страх внезапно исчез, и на меня нахлынуло чувство неземного умиротворения — как в тот раз, когда я истекал кровью на 102-й Западной улице. Нужно только перестать сопротивляться — смерти или женитьбе, — махнуть рукой и сдаться — и видишь свет осиянный, сонм поющих ангелов возносит тебя к небесам, и чей-то голос произносит: «Не пойдешь добром — надену наручники».

Нет. На самом деле голос произносит: «Борьба позади; конец страданиям; начинается новая жизнь, и понадеемся, что она будет немного счастливей, чем прежняя».

Я взял Кейт за руку, мы посмотрели в глаза друг другу.

— Я тебя люблю, — сказал я. И это было правдой.

В половине восьмого Чак встретил нас у гостиницы и сообщил:

— Ничего нового.

Что не вполне отвечало истине: я был помолвлен и собирался жениться.

По пути в Вентурское отделение Чак спросил:

— Вы выписались из гостиницы?

— Да, — ответила Кейт. — Проведем несколько дней в Лос-Анджелесе.

— Насколько я слышал, большое начальство хочет видеть вас обоих на пресс-конференции в Вашингтоне завтра во второй половине дня.

— На какой еще пресс-конференции? — осведомился я.

— На очень большой. Все о 175-м рейсе, о Халиле, воздушном налете на Ливию в восемьдесят шестом году, убийстве пилотов и о том, что вчера было с Уиггинсом.

— Мы-то, — поинтересовался я вслух, — зачем им понадобились?

— По-моему, им требуется героическая пара — парень и де-

вушка, — сказал Чак и добавил: — Из вас двоих кто-то очень фотогеничен. — Он рассмеялся. Ха-ха.

День начинался не лучшим образом.

Через несколько минут Чак высадил нас перед Вентурским отделением ФБР и объявил:

— Прилив нарастает. Мне пора.

Я предположил, что он шутит. Как бы там ни было, мы вошли в дом, поднялись на лифте и позвонили в дверь. Нас впустила дежурная.

— Джек Кониг ждет вашего звонка, — сообщила она. — Вот там пустой кабинет.

Мы с Кейт вошли в кабинет, я набрал номер Джека Конига. В Лос-Анджелесе было восемь утра, в Нью-Йорке — одиннадцать.

Секретарша Джека соединила меня, и Джек произнес:

— Доброе утро.

Я уловил в его голосе довольные нотки, что меня сильно встревожило.

— Доброе утро. — Я включил громкую связь и сообщил Джеку: — Здесь Кейт.

— Привет, Кейт. Во-первых, хочу вас обоих поздравить с выдающимся успехом, а Джона — с весьма эффективными, как мне сообщили, приемами допроса Азима Рахмана.

— Коленом в пах. Старый прием.

Пауза. Затем:

— Я также говорил с Чипом Уиггинсом и кое-что выяснил о подоплеке налета в восемьдесят шестом году. Вы не знали, что база Эль-Азизия была и остается центром подготовки террористов.

— Накачиваете для этой идиотской пресс-конференции?

—- Не накачиваю. Инструктирую.

— Джек, мне все это до фонаря. Мне нужно поймать преступника. Преступник же здесь, а не в Вашингтоне.

— Мы не знаем, где находится подозреваемый. Зато я знаю, что директор ФБР и начальник Отдела по борьбе с терроризмом, не говоря уже о Высшем должностном лице страны, хотят видеть вас завтра в Вашингтоне. А теперь расскажите о телефонном разговоре с Халилом.

— Разве вам о нем не докладывали?

— Докладывали, но мне нужны ваши личные впечатления о настроении Халила, вероятности того, что он возвращается на родину или остается здесь. И прочее в этом плане.

— У меня сложилось впечатление, что я говорю с человеком, который прекрасно владеет собой. Хуже того, он разговаривал так, словно все еще был хозяином положения, хотя из-за нас его планы провалились. Если б мне пришлось биться об заклад, я бы поспорил на то, что он собирается помаячить здесь еще какое-то время. Кстати о закладе. Я хочу получить десять долларов Нэша и двадцать его приятеля Эдварда.

— Но вы утверждали, что Халил находится в районе Нью-Йорка.

— Они находился. Затем слинял. Потом вернулся на Лонг-Айленд. Главное, что он не улетел в Пустынию.

Я взглядом попросил Кейт о поддержке.

— Джон прав. Он выиграл спор, — сказала она.

Наконец Джек Кониг великодушно признал:

— Что ж, я получил урок не спорить с вами на деньги. — Затем обратился к Кейт: — Сами решайте, каким рейсом лететь в Вашингтон, но не позже, чем ночным.

Кейт заверила, что в самом крайнем случае мы прилетим ночным.

— Да, вот еще что, Джек, — сказал я. — Винтовка.

— Какая винтовка?

— Та, что была в длинном пакете.

— Определить, была ли в пакете винтовка, невозможно.

— Ладно, возьмем наихудший сценарий — длинную компактную охотничью винтовку с оптическим прицелом. Как Халил намерен ее использовать?

— Есть мнение, что Халил собирался поохотиться на Уиггинса, когда тот жил в палатке в лесу.

— Не тянет на объяснение, Джек. Халил сделал бы все возможное, чтобы посмотреть в глаза Чипу Уиггинсу, прежде чем всадить ему пулю в лоб.

Джек выждал несколько секунд и произнес:

— Ладно. Есть и другое мнение. Если в пакете действительно находилась винтовка, то Халил собирался пустить ее в ход, чтобы скрыться. Например, если б пришлось устранить патрульного пограничника на границе с Мексикой.

— Хорошо, Джек. До встречи в Вашингтоне.

Я нажал на кнопку «РАЗЪЕДИНЕНИЕ». Мы помолчали с минуту, затем Кейт сказала:

— Эта винтовка не дает мне покоя. Может, она для охоты на нас?

— Возможно. Хочешь, позаимствуем сицилийские майки?

— Чего-чего?

— Пуленепробиваемые жилеты.

— Умеешь ты поиграть словами, — рассмеялась Кейт.

Мы вернулись в общую комнату и, не присаживаясь, непринужденно поговорили с шестью агентами, которые там оказались, в том числе с Хуаном, Иди и Ким.

— Собираемся поехать с Рахманом поискать каньон, куда он возил Халила и где тот выбросил сумку, — сообщила Иди.

Я кивнул. В этой истории меня тоже тревожило непонятно что. Как бы там ни было, ни я, ни Кейт не стали одалживать пуленепробиваемые жилеты. К чему? В этот день нам всего лишь предстояло прокатиться по Лос-Анджелесу.

Оказалось, к нашим услугам был автомобиль без водителя. Дежурная вручила нам ключи. Голубой «форд» ждал нас на стоянке, Кейт скользнула в кресло водителя. Она, видимо, очень радовалась тому, что снова за рулем в Калифорнии.

Мы катили по прибрежной автостраде на юг к Городу Ангелов: справа — океан, слева — гора. Голубое небо, голубая вода, голубой автомобиль, голубые глаза Кейт. Идеал.

Как бы там ни было, мы поколесили по Лос-Анджелесу. Я не переживал, что убиваю время, благо убивал я его недалеко от тех мест, где в последний раз обретался Халил, и все надеялся: вот-вот затрещит телефон Кейт и поступит сообщение, после которого мне не придется лететь в Вашингтон. День мы закончили кратким пребыванием в удобном мотеле в Марина-дель-Рей.

Около четверти одиннадцатого вечера мы выбрались из постели, помылись, оделись, расплатились по счету, сели в машину и поехали в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы поспеть на рейс в 23.59 до вашингтонского аэропорта Даллеса. В Нью-Йорке время приближалось к двум часам ночи, и мои биологические часы совсем сбились.

Машину вела Кейт. Аэропорт находился всего в нескольких километрах.

— Знаешь, чего я боюсь? — сказала она. — Пока мы будем лететь, Халила схватят. Вот уж чего мне никак не хотелось бы пропустить. Да и тебе тоже. Эй, проснись.

— Я думаю.

Мы подъехали к аэропорту, Кейт оставила машину на стоянке отделения Полицейского управления Лос-Анджелеса. Вежливый дежурный отправил нас на полицейском автомобиле к терминалу внутренних линий. Он пожелал нам доброго вечера и мягкой посадки. Боюсь, мне никогда не привыкнуть ко всем этим деликатностям.

На терминале мы прошли регистрацию и получили пропуска в «Клуб красного ковра», где, устроившись за стойкой, стали ждать объявления о посадке. Я тянул кока-колу, грыз арахис и листал газету.

Кейт смотрела на мое отражение в зеркале над стойкой, я перехватил ее взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и сказала:

— Не нужно мне обручального кольца, только деньги впустую потратим.

— Может, переведешь свои слова на нормальный язык?

— Я и в самом деле так считаю. Перестань умничать.

Заверещал ее сотовый, она извлекла его из сумочки и ответила:

— Мэйфилд. — Послушала и сказала: — Ясно. Спасибо. — Сунула телефон в карман и сообщила: — Звонил дежурный. Ничего нового.

Я включил мозги на полную мощность.

— По-моему, винтовка и есть разгадка, — сказал я Кейт.

— Чего?

Я посмотрел на лежавшую на стойке газету, и в голове у меня что-то забрезжило. Газета. Что? Нет, опять ускользнуло.

— Объявили посадку.

— Я думаю. Помоги мне. Что замыслил Халил?

— Джон, идет посадка на наш рейс.

— Вот и лети. Я остаюсь.

— Я не полечу без тебя.

— Еще как полетишь. Ты делаешь карьеру и зарабатываешь пенсию. А я контрактник и пенсионер. Я ничего не теряю. Ты теряешь. Не разбивай отцу сердце. Иди.

— Нет. Без тебя не пойду, и точка.

— Помоги разобраться, Кейт. Зачем Халилу винтовка?

— Чтобы кого-то убить с дальнего расстояния.

— Верно. Кого? Думай по-газетному.

— По-газетному. Важное лицо, кого хорошо охраняют..

— Именно. Мне все время приходят на память слова Гейба. Он сказал, что Халил охотится на крупную добычу. Сказал: «Всадник одинок и страшен... клинок... зазубрины». Сказал, что это кровная месть.

— Знаем. Халил отомстил за родных.

— До конца ли? В его списке есть кто-то еще.

— Вернись к той минуте, когда эта мысль впервые пришла тебе в голову, Джон. Еще в Нью-Йорке. Я всегда так делаю. Возвращаюсь к...

— Вот оно! Я читал материалы из газет о налете. — По радио объявили, что посадка заканчивается. — Жена Каддафи. Что она говорила в том интервью?

Кейт подумала и ответила:

— Она сказала, что будет вечно считать Соединенные Штаты своим врагом, если только... — Кейт на меня посмотрела. — Да нет, быть такого не может. Неужели правда?

Мы поглядели друг на друга. Все было ясно, как за прозрачным стеклом. Все это время мы смотрели сквозь него — и не видели.

— А где он живет? Он живет здесь. Верно? — спросил я.

— В Бель-Эр. У него также ранчо в окрестностях Санта-Барбары.

Я встал с табурета и направился к выходу. Кейт шла рядом.

— Где Бель-Эр?

— Километрах в тридцати к северу отсюда.

— А Санта-Барбара?

— В пятидесяти километрах на север от Вентуры, — Кейт внезапно остановилась: — Халил же там спрятал сумку!

— Позвони в отделение, — сказал я.

Мы вышли из терминала, и она дозвонилась по домашнему номеру до своего прежнего начальника по окружному отделению Лос-Анджелеса.

— Даг? Прости, что беспокою тебя в такое время, но... — Она закатила глаза. — Да, мы пропустили самолет. Послушай...

— Дай мне чертов телефон, — попросил я. — Говорит Джон Кори, напарник Кейт. На основании того, что мне только что пришло в голову после пяти дней работы по делу Халила, я считаю, что этот подонок собирается убить Рональда Рейгана.

 ГЛАВА 13

Мы вернулись на такси к полицейскому отделению при аэропорте. Нашу машину еще не успели отогнать обратно в Вентуру. И на том спасибо.

Мы сели в нее и устремились на север. По словам старины Дата, Рейганы находились на своем старом ранчо севернее Лос-Анджелеса — Ранчо-дель-Сиело, которое в свое время называли Западным Белым домом. Кейт вела машину на большой скорости.

— Неужели Халил и впрямь... Ведь у Рейгана болезнь Альцгеймера. Какой смысл его убивать? — спросила она.

— Ну, он-то, может, и теряет память, зато у тех, кто хочет его убить, память долгая.

— А вдруг мы ошибаемся? Тогда нас просто уволят.

— Откроем пансион с завтраком.

— Какого черта я с тобой связалась?

— Рули-рули! Смотри — все сходится. Я думаю так: Халил, возможно, намеревался убить Рейгана в Бель-Эр, а когда прибыл в Калифорнию, получил новую информацию и велел Ази-му Рахману отвезти его севернее Санта-Моники, чтобы изучить местность вокруг ранчо Рейгана и спрятать в каньоне дорожную сумку, где, скорее всего, находятся «глоки» и фальшивые документы. Все один к одному, все логично.

— Нам следовало лететь. Можно было обойтись телефонным звонком.

— Я стараюсь действовать правильно. Это — правильный поступок.

— Вовсе нет. Правильно исполнять приказы.

— Ты только представь, сколько нового мы сможем рассказать на пресс-конференции, если ночью возьмем за шкирку Халила.

— Ты безнадежен.

Мы продолжали ехать в северном направлении по Сан-Ка-който бесплатной автостраде.

— Ты знаешь, где ранчо? — спросил я.

— Где-то в горах Санта-Инес, рядом с Санта-Барбарой.

— Сколько туда добираться?

— До Санта-Барбары часа два, если не помешает туман. Как оттуда ехать к ранчо, не знаю, но мы выясним.

Мы ехали с хорошей скоростью, но бывший босс Кейт, несомненно, уже объявил тревогу, и дюжина агентов Секретной службы были в пути, чтобы подкрепить штатный контингент охраны ранчо.

Мы доехали до транспортной развязки. Кейт свернула на трассу 101, и примерно через полчаса я заметил, что мы среди гор, или холмов, или как они там называются. Было уже четверть второго. Длинный денек.

— У тебя есть план? — поинтересовалась Кейт.

— Еще нет. Решим на месте. Что-нибудь да придет на ум.

Дальше мы ехали молча. Тут зазвонил ее сотовый. Она ответила и передала телефон мне:

— Пола Доннели из КЦР. Некто звонит на твой прямой номер и желает говорить с тобой, и только с тобой. — Она зачем-то добавила: — Асад Халил.

Я приложил телефон к уху:

— Пола, это Кори. Можете нас соединить?

— Могу, но он не хочет. Просит ваш номер. Если не возражаете, я дам ему номер сотового Кейт.

— Хорошо. Дайте. Спасибо, Пола.

Я нажал кнопку.

Мы с Кейт не произнесли ни слова. Как нам показалось, мы прождали порядочно. В конце концов раздался звонок, и я ответил:

— Кори.

— Добрый вечер, мистер Кори. Или доброе утро?

— Чем же вы занимались после нашего разговора?

— Путешествовал. А вы?

— Я тоже, — ответил я и добавил: — Забавно, только что говорил о вас.

— Уверен, в последние дни вы редко говорите на другие темы.

— Я не кошка, у меня одна жизнь. А у вас?

Похоже, он не понял идиомы.

— Разумеется, я жив. Мистер Кори, вы где?

— В Нью-Йорке. А вы?

— В Ливии.

— Без шуток? А слышно, как будто вы за углом.

— Может, и так. Может, я и в Нью-Йорке.

— Возможно. Посмотрите в окно и попытайтесь определить, где находитесь. Там верблюды или желтые такси?

— Мне не нравится ваше чувство юмора, мистер Кори, и, поскольку мы оба говорим неправду, нет никакой разницы, кто где находится.

— Именно. Так зачем вы звоните?

— Во-первых, передайте, пожалуйста, мистеру Уиггинсу, что я его убью, даже если мне понадобится еще пятнадцать лет.

— Бросьте, Асад. Не пора ли простить и...

— Во-вторых, то же относится к вам и мисс Мэйфилд.

— Знаете, Асад, всех проблем вам насилием не решить. Живущий мечом от меча и...

— Тот, чей меч проворнее, останется жить. На моем языке есть стихотворение, оно об одиноком грозном воине...

— Да я его знаю! — Прочистив горло, я продекламировал: — «Всадник одинок и страшен, с верным йеменским клинком, а клинок не изукрашен — лишь зазубрины на нем». Ну как?

После долгого молчания Халил спросил:

— Откуда вы его знаете?

— От друга-араба. У меня много друзей-арабов, которые со мной работают. И работают хорошо — чтобы вас схватить.

— Они все попадут в ад, — заявил Халил.

— А вы куда попадете, приятель?

— В рай.

— Да вы уже в Калифорнии.

— Я в Ливии. Я закончил свой джихад.

— Ну, если вы в Ливии, мне этот разговор не интересен, только деньги зря проговариваем, поэтому...

Я услышал в трубке птичий щебет, и это навело меня на мысль, что Асад Халил находится не в доме, разве что у него есть канарейка. Должен заметить, я не очень разбираюсь в птичьих голосах, но этот щебет был похож на тот, что я слышал ночью в Калифорнии.

— Что вы мне говорили в прошлый раз? — спросил он.

— Кажется, среди прочего я сказал, что у вас с головой не в порядке.

— О моих матери и отце.

— Ах да. Ну, в общем, ФБР, а точнее, ЦРУ располагает достоверной информацией о том, что ваша мама была, скажем, очень близкой подругой мистера Каддафи. Понимаете? Ну, мы, мужчины, понимаем такие вещи.

— Продолжайте.

— Хорошо. — Я посмотрел на Кейт — она в знак одобрения подняла вверх оба больших пальца. Я продолжил:

— Вы уверены, что и в самом деле хотите узнать? То есть вы знаете, каковы люди. Просят: «Не останавливайтесь, рассказывайте. Я на вас не разозлюсь». А когда выкладываешь им дурные известия, тебя же и ненавидят.

— У меня нет к вам ненависти.

— Но вы хотите меня убить. Так какой мне смысл рассказывать вам про вашего отца?

Он обдумал вопрос и ответил:

— Если вы расскажете мне, что вам известно, даю слово не причинить зла ни вам, ни мисс Мэйфилд.

— Ни Уиггинсу.

— Такого обещания я не дам. Он — ходячий труп.

— Ну, ладно. Лучше что-то, чем ничего. Итак, на чем я остановился? На парижском деле. Не хочу сеять в вашей душе семена недоверия, знаю, как вы мстительны, но вам стоит задать себе вопрос, которым задаются все копы, расследующие убийства. Кому могла быть выгодна смерть вашего отца?

— Само собой — израильтянам.

— Бросьте, Асад. Многих ли капитанов ливийской армии приканчивают израильтяне в Париже на улице? Им нужны веские основания, чтобы кого-то порешить. Чем им так насолил ваш отец?

— Он был антисионистом, — прочистив горло, ответил Халил.

— А кто в Ливии не антисионист? Перестаньте, Асад. Вот вам горькая правда. Мои приятели из ЦРУ уверены, что папу убили вовсе не израильтяне. На самом деле, по информации ливийских перебежчиков, его убрали по личному приказу Муамара Каддафи. Мне жаль.

Он промолчал.

— Может, они разошлись в политических взглядах, — продолжил я, — или причина была в маме. Кто знает? Это уж вам судить.

— Ты жалкий лгун, и я с громадным удовольствием отрежу тебе язык, прежде чем перерезать глотку.

— Вот видишь! Я знал, что ты обозлишься. Сделай одолжение... Алло?

Я нажал на кнопку «КОНЕЦ СВЯЗИ» и положил телефон на сиденье между собой и Кейт. Пересказав ей суть последней реплики Халила, я заключил:

— Мы ему, похоже, не нравимся.

— Мы? Это ты ему не нравишься. Он тебе хочет перерезать глотку и отрезать язык.

— Да, есть у меня друзья, которые этого хотят.

Мы рассмеялись, пытаясь разрядить обстановку.

— Во всяком случае, мне кажется, ты правильно к нему подошел. Если он вернется в Ливию, то потребует конкретных ответов.

— Если он задаст подобные вопросы в Ливии — он покойник.

Мы ехали дальше, и я обратил внимание на то, что дорога совсем пустынна. По земле стелился туман, за окнами автомобиля его пряди и завихрения напоминали привидения. Только полный идиот мог оказаться под открытым небом в такую ночь.

— Ты все еще считаешь, что Халил в Калифорнии? — спросила Кейт.

— Надеюсь, что да.

Трасса 101 привела нас в Вентуру, где автострада спускалась с холмов и переходила в прибрежное шоссе. Туман был таким густым, что мы едва различали дорогу в пяти метрах.

Сквозь туман я разглядел указатель, который гласил, что Санта-Барбара находилась в пятидесяти километрах.

Кейт достала из кармана сотовый и позвонила в Вентурское отделение. Она попросила их связаться с ранчо и сообщить Секретной службе, что мы подъезжаем, и добавила:

— Джон только что разговаривал с Асадом Халилом... Да, вы не ослышались. Между ними установились особые отношения, и это может принести нам огромную пользу в дальнейшем... Верно. Да, я подожду...

Она закрыла рукой трубку и объяснила:

— Они созваниваются с ранчо.

Через несколько минут Вентурское отделение снова было на связи. Кейт прослушала и ответила:

— Хорошо. Спасибо. Едем.

Закончив разговор, она заметила:

— Твои отношения с Халилом распахнули перед нами двери. Том сообщил, что Секретная служба впустит нас на ранчо.

Мы медленно ползли сквозь туман, я не видел океана, но ощутил, что он слева. Справа я различил подъем, но гор, которые, по словам Кейт, в некоторых местах спускались прямо к морю, не было видно.

Мы остановились размяться. Затем за руль сел я, и мы проехали по трассе 101 на север еще километров тридцать пять. В конце концов слева появилась открытая равнина. Сквозь туман виднелась светящаяся вывеска «ПРИМОРСКИЙ МОТЕЛЬ».

Кейт показала на него и объяснила:

— В километре слева будет парк-заповедник Рефухьо, а справа — дорога Рефухьо. Не пропусти.

Мы увидели указатель к парку, и буквально в последнюю секунду Кейт заметила поворот. Я свернул направо. Через несколько минут мы уже двигались вверх по узкой дороге. Туман сгустился. Я погасил фары и включил габаритные огни — их свет туман отбрасывал назад не так сильно.

Мы ползли вперед, почти не разговаривая. Дорога стала уже, круче и ухабистей.

— Видишь обрывы по обе стороны дороги? — спросила Кейт.

— Нет. Слишком плотный туман. Думаешь, следует развернуться?

— Ты не сможешь. Здесь едва хватает места для машины.

По мере того как мы забирались выше, туман рассеивался, что было кстати, поскольку дорога стала много хуже. Она начала петлять — зигзаг за зигзагом. Это выматывало.

Через четверть часа дорога превратилась в прямую и пологую. Я чувствовал, что наше путешествие подходит к концу. Тут из тумана на дорогу вышел мужчина и поднял руку. Я разглядел, что на нем темная ветровка с приколотым жетоном и бейсболка с надписью «Секретная служба». Я опустил стекло:

— Добрый вечер. Полагаю, вы нас тут ждете.

Мы предъявили ему удостоверение.

— Вообще-то, я ждал, что к этому времени машина будет валяться на дне ущелья и крутить колесами в воздухе, но вы добрались. Мне приказано сопровождать вас на ранчо.

Проводник вывел нас сквозь туман к большому невзрачному на вид казенному дому. Мы проследовали за ним в просторную комнату отдыха. Выглядела она неухоженной и пахла плесенью.

Вошел другой мужчина — седой, краснолицый, лет примерно пятидесяти. На нем были джинсы, серый спортивный свитер, синяя ветровка и черные кроссовки. И он, представьте себе, улыбался.

— Добро пожаловать на Ранчо-дель-Сиело — Небесное Ранчо. Я Джин Барлет, начальник охраны. Что привело вас в такую ночь?

Мужчина производил впечатление нормального человека, и я ответил:

— Мы с субботы ловим Асада Халила и предполагаем, что он здесь.

Он понимал, что значит инстинкт сыщика, и кивнул.

— Да, мне кратко рассказали об этом типе и о том, что у него может быть винтовка. Возможно, вы правы.

За кофе я ввел его в курс дела. Он внимательно слушал. Под конец я поинтересовался:

— А где все?

— На стратегических точках.

— Другими словами, у вас не хватает людей.

— Дом и дорога надежно защищены, — возразил он.

— Но любой может проникнуть на территорию ранчо пешком, — заметила Кейт.

— Не исключено, — согласился Джин Барлет и пояснил: — Можем ли мы обеспечить стопроцентную безопасность? Ясно, что нет. Ни тогда, ни сейчас. Но сейчас по крайней мере мы можем ограничить передвижения Ранчеро и Радуги — мистера и миссис Рейган.

— То есть они будут находиться в доме, пока вы не сможете их вывезти, — заключила Кейт.

— Верно. В Бримстоуне — их доме — толстые кирпичные стены, портьеры и шторы задернуты, три агента внутри и двое снаружи. Завтра мы продумаем, как вывезти Рейганов. Возможно, понадобится «дилижанс» — бронированный лимузин. К рассвету подтянется подкрепление: вертолеты с командами обезвреживания снайперов, оборудованные тепловыми датчиками и другими средствами обнаружения. Если ваш Халил где-то поблизости, у нас неплохие шансы его найти.

— Надеюсь. На нем уже достаточно трупов, — заметила Кейт.

— Но поймите, наша первейшая задача — защитить мистера и миссис Рейган и отправить их в безопасное место.

— Большинство мест станут безопасными, если вы возьмете Халила, — сказал я.

— Пока туман не рассеется и не взойдет солнце, мы ничего не сможем предпринять, — сказал Барлет.

— Мне бы хотелось осмотреться. Не собираетесь проверить посты или еще что-нибудь?

— Конечно. На вас есть пуленепробиваемые жилеты?

— Мой сдан в стирку. У вас запасные найдутся?

— Нет. А свой я вам не отдам.

Мы покинули здание Секретной службы и прошли к открытому джипу «рэнглер». Джин сел за руль, Кейт — рядом. Я устроился сзади. Мы поехали.

— Президент в свое время изъездил здесь все верхом. Пока он не возвращался, у меня сердце было не на месте, — рассказал Джин.

По конным тропам мы забрались в самую глушь. С противотуманными желтыми фарами видимость была неплохой.

— Там в чехле — винтовка М-14. Могли бы достать, — предложил Джин.

— Отличная мысль.

Я открыл чехол и вынул увесистую винтовку с оптическим прицелом.

— Умеете обращаться с прицелом ночного видения? — спросил Джин.

— Да это мой конек!

Однако кнопку включения я найти не смог, и Джин меня проинструктировал.

Минуту-другую спустя я уже смотрел сквозь хитрый ночной прицел. Все стало зеленым. Я поразился тому, как эта игрушка, последнее слово техники, все высвечивала и увеличивала. Мне пришло на ум, что, если Халил где-то здесь с таким же прицелом ночного видения, он может влепить мне пулю в лоб. А если у него винтовка еще и с глушителем, в чем я не сомневался, то я тихо вывалюсь из джипа, а Джин с Кейт даже и не заметят.

Через какое-то время мы остановились, и из тумана появился мужчина в черном с винтовкой, снабженной оптическим прицелом.

— Это Геркулес Один, сотрудник группы обезвреживания снайперов, — сообщил Джин.

Они поздоровались, и Джин представил нам Геркулеса, чье настоящее имя оказалось Берт.

Они с минуту поболтали, и мы поехали дальше. Рация Джина затрещала, он приложил ее к уху. Выслушав, он ответил:

— Хорошо, я их туда доставлю, — и пояснил нам: — Кое-кто хочет вас видеть.

Мы ехали еще минут десять сквозь туман по высокому плато, покрытому камнями и полевыми цветами. Дорога отсутствовала, но нам она и не была нужна: плато было ровное и открытое.

Сквозь клубы тумана я увидел, что впереди что-то белеет. Это была бетонная постройка величиной с большой дом. За ней на вершине крутой насыпи стояло высокое сооружение, напоминавшее перевернутую воронку.

— Навигационный маяк. Посылает радиосигналы военным и гражданским самолетам, указывая курс, — объяснил Джин.

— Здесь мы и должны с кем-то встретиться? — спросил я.

— Да. — Джин остановил джип в двадцати метрах от бетонной постройки и попрощался: — Ну, до скорого.

— Погодите. Нам что, выйти? Здесь никого нет.

— Здесь вы. И здесь кое-кто ждет вас.

— Что ж, сыграем в эту игру, — сказал я Кейт и выпрыгнул из открытого джипа. Кейт тоже вышла.

— Можно одолжить винтовку? — спросил я у Джина.

— Нет. До скорого.

— Ладно, Джин, спасибо за поездку. Если когда-нибудь окажетесь в Нью-Йорке, я отвезу вас ночью в Центральный парк.

Джин включил передачу, и машина растворилась в тумане.

Я подумал, что Кейт на удивление спокойна. Где-то недалеко бродит псих-убийца, мы вооружены только пистолетами, у нас ни машины, ни бронежилетов, и встречаемся мы с кем-то, кто, может, и не с нашей планеты.

Я огляделся и увидел мужчину в темной одежде. Он сидел на огромном плоском камне и прижимал к глазам, судя по всему, бинокль ночного видения.

Мужчина что-то услышал — он отложил бинокль и повернулся к нам. Теперь я заметил, что у него на коленях лежит длинный предмет, причем явно не удочка.

Несколько бесконечных секунд мы смотрели друг на друга. Затем он произнес:

— Ваше путешествие завершилось.

Кейт едва слышно выдохнула:

— Тед.

 ГЛАВА 14

Тед Нэш не встал и не поздоровался, поэтому мы сами подошли к камню, на котором восседал мистер ЦРУ.

— Рад, что сумели добраться, — произнес он.

Я решил не подыгрывать ему и промолчал.

Кейт, однако, заметила:

— Могли бы сказать, что встречаетесь с нами. Ведь мы могли вас убить. По ошибке.

Он потрогал винтовку на коленях — точно такую, как у Джина, М-14 с оптическим прицелом ночного видения. Лицо Теда было зачернено углем, на голове — черная бандана, одежда и плотная куртка тоже были черные.

— Ладно, Тедди, давайте рассказывайте. Вы ведь все знали, верно? — спросил я.

— Я знал кое-что, но не все. Позвольте вас обоих поздравить — вы поняли, что к чему.

Взяв бинокль, он вгляделся в отдаленные деревья:

— Абсолютно уверен, что Халил где-то там. Согласны?

— Согласен. Вам бы встать и помахать ему рукой. Кстати, я дал ему ваш домашний адрес.

Тед рассмеялся:

— Можете не верить, но вы мне нравитесь.

— Вы мне тоже, Тед, просто я не люблю, когда вы что-то от нас утаиваете.

Он положил бинокль.

— Ладно. Дела обстоят так — на ливийскую разведку работает один бывший агент КГБ, некто Борис. К счастью, он любит деньги и работает на нас тоже. Несколько лет назад Борис связался с нами и сообщил об этом юноше, чья семья погибла во время налета в восемьдесят шестом...

— Стоп! — оборвал я Теда. — Вы знали о Халиле уже несколько лет?

— Да, — продолжил Тед. — Если Халила возьмут, им займется ФБР. Мы этого не хотим. От вас двоих мне нужна максимальная помощь, включая потерю памяти при даче показаний, с тем чтобы Халила передали ЦРУ.

— Тед, у правительства дюжина свидетелей против Асада Халила и воз улик для суда.

— Верно, но я думаю, мы сумеем достигнуть дипломатической договоренности, согласно которой его освободят и отправят назад в Ливию.

— Тед, Асад Халил убил массу невинных людей.

— И что? Как нам теперь с ним поступить? Упрятат%его за тюремную решетку? Но что это нам даст? Не лучше ли использовать Халила, чтобы нанести удар по международному терроризму?

Я знал, куда он клонит, но мне с ним было не по пути.

Однако Тед хотел, чтобы мы поняли, и спросил:

-— Разве вам не интересно, почему мы хотим отправить Асада Халила в Ливию?

— Дайте подумать... чтобы убить Муамара Каддафи, который путался с его матерью и убил отца.

— Правильно. Разве не блестящий план?

— По-моему, чтобы провернуть этот план, вам для начала нужно его арестовать.

— Правильно. Борис рассказал нам, как Халил будет выбираться из страны. ФБР задержит его по наводке ЦРУ. Тогда на сцене появимся мы и придем к соглашению.

Кейт пристально смотрела на Теда:

— Этот тип уничтожил больше трехсот человек. Если вы его отпустите, он убьет и других, но не обязательно тех, кого вам надо. — Она добавила: — Он очень опасен. Как вы можете отпустить его на свободу?

Тед долго молчал. Наконец он ответил:

— Поверьте, мы не знали о 175-м рейсе.

Тед приник к биноклю.

— Надеюсь, Халила не убьют, — сказал он. — Если он сможет отсюда выбраться, он направится к условленному месту, где его, как он думает, встретят и вывезут из страны.

— Если вы не охотитесь за Халилом, зачем вам винтовка? — поинтересовался я.

Тед опустил бинокль:

— Никогда не знаешь, что и когда тебе может понадобиться. А на вас есть жилеты? — обратился он ко мне и Кейт.

Подобный вопрос от коллеги совершенно уместен, но в эту минуту я как-то не доверял Теду.

Я не ответил, и, что интересно, Кейт тоже. Не то чтобы я подумал, будто старина Тед собирался попробовать нас прикончить, но никогда не угадаешь, на что способен человек с оружием и проблемами, особенно если он считает свои цели важнее твоей жизни.

Стало немного светлее, но туман не рассеялся, что было неплохо, поскольку он искажал изображение в прицелах ночного видения.

— Почему вы дали Халилу убить этих летчиков-истребителей? — спросил я.

— Мы собирались арестовать его еще в ДФК. Думали, что его послали убить Рональда Рейгана. Мы не знали, что у него есть имена летчиков того рейда.

— Тед, мама, наверное, вам говорила, что, когда играешь с огнем, обжигаешься.

— Да, все пошло не по плану, но еще не вышло из-под контроля. Важно задержать Халила, рассказать ему то, что нам известно о его матери и отце, и пустить его в Ливию. Между прочим, Карима Халила в Париже убил друг семьи, капитан-сослуживец Хабиб Надир, по личному приказу Каддафи. Насколько я знаю, вы касались этой темы в разговоре с Халилом.

— Похоже, вы знаете о многом, что происходит в ФБР.

— Мы в одной команде, Джон.

— Надеюсь, нет.

— Да не будьте святошей! Я полагаю, Халил убьет Каддафи, а если узнает правду о Надире, убьет и его. И тогда наш план, который, похоже, вам не по вкусу, оправдает себя.

Кейт, у которой моральные ориентиры были точнее моих, заметила:

— Ничто не оправдывает подстрекательства к убийству.

Тед ответил мудро — не стал отчаянно оправдывать свой любимый план по устранению Каддафи:

— Поверьте, мы бились над этим вопросом и поставили его перед комиссией по проблемам этики.

Я едва не расхохотался:

— Вы в составе комиссии? Кстати, много ли этики в том, что вы присоединились к ОГБТ с целью начать собственную игру? И как это я оказался с вами в одной команде?

— Я попросил об этом. Я восхищаюсь вашими способностями и упорством. Если захотите работать с нами и дальше — всегда пожалуйста. Это и к вам относится, Кейт.

— Обсудим это с нашими духовными наставниками. Ладно, нам пора, Тед. Встреча получилась что надо.

— Хочу напомнить вам обоим, что этого разговора никогда не было.

— А то. До встречи.

— Я бы сейчас не возвращался на ранчо. Халил все еще где-то там, а вы — подсадные утки.

— Тед, угадайте, что из двух я выберу — сидеть тут с вами или прятаться от снайперских пуль?

Я повернулся и пошел прочь. Кейт поступила так же.

Мы спускались по склону вниз от навигационного маяка. Я не знал, кто влепит мне пулю: Тед — в спину или Халил — в грудь из-за деревьев.

Я чувствовал, что Кейт вся на нервах.

— Все в порядке. Выше голову.

— Джон, хватит шутить. Это просто... отвратительно. Ты понимаешь, что он наделал? Люди убиты.

— Не хочу сейчас об этом. Хорошо?

Она покачалаголовой.

Небо сильно посветлело, и легкий бриз с моря начал разгонять туман. Совсем некстати.

— Мне кажется, мы заблудились. У меня болят ноги, и я хочу пить, — сказала Кейт.

— Давай посидим.

Мы сели на плоский валун. Кругом росли странные растения, вероятно полынь, перекати-поле и прочая ковбойская дребедень. Поросль была густой, но недостаточно высокой, чтобы служить укрытием при ходьбе.

— Исходя из того, что Халил здесь, он, вероятнее всего, метрах в двухстах от дома на ранчо. Может, не стоит нам подбираться слишком близко, — сказал я Кейт.

— Хорошая мысль. Останемся здесь, чтобы Халил смог нас прикончить, никого не побеспокоив.

Кейт рассмеялась, но это был смех физически и духовно вымотанного человека.

Минут через десять я услышал смутно знакомый звук и определил его как шум вертолетных винтов.

Я поднялся на камень, на котором мы сидели, перепрыгнул на ближайший метровый валун и повернулся лицом в ту сторону, откуда доносился звук.

— Кавалерия подоспела. Ух ты! Посмотри.

Кейт встала и, ухватившись за мою руку, взобралась на соседний валун. Мы смотрели на вертолеты. Шесть «хью» кружили в нескольких сотнях метров. Я догадался, что кружили они над домом ранчо. Значит, мы были близко.

Я заметил, что из-за горизонта появился огромный «чинук». Под ним был подвешен автомобиль — большой черный «линкольн».

— Это, должно быть, бронированная машина, — заметила Кейт.

— «Дилижанс», — напомнил я.

Несколько минут мы наблюдали за развертыванием операции, и, хотя не видели, что происходит внизу, было понятно, что Ранчеро и Радуга уже едут к центру города по Пенсильвания-авеню в бронированном автомобиле с эскортом и вертолетами в воздухе.

Если Асад Халил находился где-то поблизости, он, понятно, тоже мог все это видеть и если еще не отклеил фальшивые усы, то в эту минуту дергал их за кончики, досадуя: «Проклятье, опять сорвалось!»

Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Так?

Так, да не так. Мне пришло в голову, что Асад Халил, упустив крупную добычу, настроится на мелкую.

Я не успел ничего предпринять в развитие этой мысли — ни спрыгнуть с валуна, ни залечь в кустах, дожидаясь помощи, как Асад сменил мишень. Все произошло как в замедленной съемке — между ударами сердца. Я велел Кейт спрыгнуть с валуна. Я прыгнул, она — на полсекунды позже.

Я не слышал выстрела винтовки с глушителем, но понял, что стреляют из-за ближайших деревьев, потому что пуля про-

жужжала пчелой над моей головой — там, где я стоял полсекунды назад.

Кейт словно споткнулась на валуне и тихо вскрикнула от боли. Я рванулся к ней, обхватил руками, и только мы скатились с тропы вниз по пологому склону в какие-то редкие кустики, как вторая пуля врезалась в скалу рядом с нашими головами. Крепко прижав Кейт, я снова покатился.

— Не двигайся, — предупредил я ее.

Мы лежали на спине бок о бок у зарослей кустов. Я вывернул голову, пытаясь определить, что видно Халилу из-за деревьев менее чем в ста метрах.

Между нами и его линией огня были кусты и низкие скалы, но в зависимости от того, где он расположился, он все еще мог сделать точный выстрел. Я понимал, что ни мой костюм, хоть и темный, ни ярко-красный пиджак Кейт не сливаются с окружением.

Кейт жмурилась от боли, я чувствовал, как ее теплая кровь просачивается сквозь мою рубашку. Проклятье!

— Кейт, поговори со мной.

— Ой... Я... я ранена.

— Дай посмотрю.

Я ощупью стал искать входное отверстие, но не мог найти. Все было залито кровью. О господи!

— Джон, мне больно.

В конце концов я нашел отверстие прямо под ребрами слева, быстро провел рукой по спине — пуля вышла прямо над ягодицами. Пуля, похоже, всего лишь прошила мякоть — кровь не била струей. Но я волновался, нет ли внутреннего кровотечения.

— Кейт, все в порядке. Ты поправишься.

— Ты уверен?

Она попыталась нащупать рану.

— Да. — Я достал из кармана носовой платок и сунул ей в руку: — Вот, зажми рану.

Мы снова лежали неподвижно, бок о бок, и ждали.

Внезапно ветки над нами стали с треском ломаться, а земля и камни вокруг — взлетать в воздух. После выстрела, который должен был быть последним при обойме из четырнадцати пуль, меня пронзила острая боль в бедре. Я чувствовал, что пуля задела тазовую кость.

— Черт!

— Джон, как ты?

— Нормально.

— Мы должны убраться отсюда. Может, вернемся к валуну, на котором стояли?

Я обернулся посмотреть. Валун был чуть больше метра в высоту, а в ширину и того меньше. Но если бы нам удалось за ним спрятаться, он защитил бы нас от прямых выстрелов из-за деревьев.

— Побежали, пока он не начал палить. Раз, два, три...

Пригнувшись, мы бросились к валуну, навстречу Халилу.

Где-то на полпути я услышал над головой знакомое жужжание, но Халилу приходилось стрелять поверх валуна, и при таком угле прицела он не мог нас поразить. Мы с Кейт достигли валуна, развернулись и сели впритык, согнувшись в три погибели. Кейт прижимала к левому боку окровавленный платок.

Халил подозрительно затих, и я занервничал, гадая, что он предпримет. Этот ублюдок мог быть в пяти метрах, прокравшись кустами.

Итак, Джон Кори, человек действия, сидел, истекая кровью и ничего не предпринимая. Прошла минута, и я сказал:

— Может, я привлеку внимание Теда, и они с Халилом устроят соревнования по стрельбе.

— Сиди и молчи. Прислушивайся к каждому шороху.

Кейт освободилась от своего красного пиджака, который

был почти такого же цвета, как пропитавшая его кровь. Она завязала рукава вокруг талии над ранами на манер жгута. Затем сунула руку в карман:

— Позвоню в Вентурское отделение, обрисую наше положение, чтобы они...

Она пошарила по карманам и сообщила:

— Не могу найти сотовый. Должно быть, выпал, когда мы катились кубарем.

М-м-да.

Мы поискали ощупью на земле вокруг нас. Кейт вытянула руку слишком далеко влево, и в сантиметрах от ее пальцев взлетел фонтанчик земли. Она отдернула руку, как от раскаленной плиты.

Мы уставились на заросший кустами склон впереди, но понять, где телефон, было невозможно, и никто из нас, ясное дело, не собирался пойти его поискать.

За четыреста метров пролетел вертолет, но при всей чувствительности его датчиков ни нас, ни Халила не увидели и не засекли. И Халил не стрелял в него, хотя цель была легкой. Из этого я заключил, что Асад Халил прекратил огонь, потому что нужен-то ему был именно я. Малоприятная мысль.

Только я подумал, что Халил побеждает, как мистеру Стальному Убийце надоело это дело и он начал развлекаться, стреляя подсечкой по верхушке валуна. Мелкие осколки взлетали в воздух и падали на нас.

— Этот парень — настоящий ублюдок, — заметил я.

Кейт, зачарованно глядя на взметавшиеся фонтанчики земли, промолчала.

Взяв руку Кейт, я сжал ее и спросил:

— Ты как?

— Ничего. Только стало чертовски больно.

— Держись. Ему надоест играться с винтовкой.

Я развязал пиджак и, обвив ее рукой сзади, осторожно нащупал выходное отверстие пули:

— Рана начала запекаться. Постарайся не двигаться.

Я снова затянул рукава вокруг ее талии.

У Халила появилась новая идея — он стал стрелять рикошетом по камням поменьше вокруг нас, как игрок в пул, пытающийся попасть в лузу, не задев восьмого шара. Камни были из песчаника и большей частью раскалывались, но иногда Халилу рикошет удавался.

— Ты ему и вправду не нравишься, Джон, — ты вдохновил его на творческий поиск, — заметила Кейт.

— Есть у меня такой дар.

Внезапно правое бедро пронзила острая боль, и я понял, что Халил ранил меня рикошетом.

— Черт!

Я ощупал бедро и обнаружил прореху в штанах и разрез на коже. Пошарив на земле у бедра, я нашел еще теплую покореженную пулю. Я ее поднял:

— Вероятно, пущена из винтовки М-14, модифицированной в снайперскую со сменными прицелами ночного и дневного видения. Из такой, как у Джека. У Теда тоже.

Разумеется, я не думал всерьез, что Тед пытается нас убить, но чем черт не шутит. Пулю я спрятал в карман.

Мы просидели спокойно пять минут. Несмотря на боль в тазу, я начал отъезжать — мой организм был истощен и обезвожен. Поэтому, услышав телефонный звонок, я подумал, что у меня начинается бред. Я открыл глаза.

— Что за...

Мы с Кейт уставились на телефон. Он валялся и названивал ниже по склону. До него было не больше семи метров. Не успел я решить, стоит ли сбегать за ним, как он умолк.

— Если возьмем телефон, то сможем вызвать помощь, — сказал я.

— Если сунемся за телефоном, мы — покойники, — возразила Кейт.

Телефон зазвонил снова.

Пригнувшись, я бросился вперед, высмотрел телефон, схватил его и устремился обратно, следя за тем, чтобы наш валун был между мной и линией огня. Еще не добежав, я бросил телефон Кейт. Она его поймала.

Я достиг валуна, развернулся, сел, недоумевая, почему до сих пор жив, и сделал несколько глубоких вздохов.

Кейт послушала и передала телефон мне:

— Халил хочет попрощаться.

— Кори, — сказал я.

— Вам очень везет. Я не часто промахиваюсь.

— Всем нам случается быть не на высоте, Асад. Кстати, не выйти ли вам из-за дерева, положить винтовку на землю и перейти через поле с поднятыми руками? Я присмотрю, чтобы власти обошлись с вами по справедливости.

Он рассмеялся:

— Я не за деревом. Я на пути домой. Просто хотел попрощаться и напомнить, что убью вас и ту суку, что с вами, даже если для этого мне потребуется вся жизнь.

— Не забудьте сначала разобраться с дядюшкой Муамаром. И есть еще один парень — Хабиб Надир. Он убил вашего отца в Париже по приказу Муамара. Знаете его?

Ответа не последовало. Телефон замолчал, и я вернул его Кейт:

— Они с Тедом понравились бы друг другу.

Мы не двинулись с места, поскольку не до конца поверили, что Халил стремглав мчится через горы. Особенно после последнего разговора.

Кейт позвонила в Вентурское отделение и описала наше положение. Там сказали, что пришлют к нам людей из Секретной службы.

— Предупредите их, чтобы были осторожны. Я не уверена, что Халил действительно ушел, — добавила она.

Закончив разговор, Кейт спросила:

— Думаешь, он ушел?

— Думаю, да. Лев знает, когда бежать, а когда нападать.

Солнце начало припекать, и остатки тумана растаяли. Мы держались за руки, ожидая, когда появится патруль.

В конце концов нас заметили с вертолета и, установив, что мы не спятившие террористы, приземлились и взяли нас на борт.

В окружной больнице Санта-Барбары нас навестило множество новых друзей из ФБР. Все говорили, что мы прекрасно выглядим. Я прикинул, что, получая по пуле в год, в пятьдесят лет стану просто картинкой.

Телефон, как вы можете себе представить, не умолкал. Звонили Джек Кониг, капитан Стейн, мой бывший напарник Дом Фанелли, родственники, друзья, бывшие и нынешние коллеги. Разумеется, все первым делом спрашивали, как я, и терпеливо дожидались, пока я отвечу: «В порядке», а уж потом переходили к важным вопросам о том, что случилось.

На второй день позвонила Бет Пенроуз, и мы объяснились. Роман закончился. Она пожелала мне всего хорошего. Я ей — того же, и это были не пустые слова.

От самых разных людей я узнал, что Асад Халил вроде бы исчез. Существовали две возможности — или он вернулся в Триполи, или его заполучило ЦРУ и плотно им занимается.

На третий день нашего пребывания в больнице объявились четверо джентльменов из Вашингтона, назвавшихся представителями Федерального бюро расследований, хотя от одного из них попахивало ЦРУ. Мы с Кейт встретились с ними в комнате для частных посещений. Они, само собой, взяли у нас показания и напомнили, что мы подписывали различные присяги, обязательства и все такое прочее, клятвенно пообещав не разглашать информацию, имеющую отношение к национальной безопасности. То есть ни слова прессе, а не то сожрем заживо.

О попытке покушения на Рональда Рейгана сообщили все средства массовой информации, но историю замяли, и официальное заявление Вашингтона выглядело так: «Жизни бывшего президента ничто не угрожает». Об Асаде Халиле не было ни единого упоминания — замешанный в это дело одиночка остался неопознанным, — и никто, казалось, не уловил связи между убитыми летчиками и покушением.

На четвертый день нашего пребывания в больнице появился Эдвард Харрис, коллега Теда Нэша из ЦРУ. С прессой не общаться — тоже напомнил он нам и предположил, что, поскольку мы пережили сильнейший шок, потеряли много крови и все такое прочее, нашей памяти не следует особенно доверять.

Мы с Кейт заверили мистера Харриса, что не способны даже припомнить, что ели на обед. Я также сообщил:

— Хочу получить с вас проспоренные двадцать долларов, а с Теда — десятку.

Он как-то странно на меня посмотрел и произнес:

— Тед Нэш мертв.

Я не был несказанно удивлен, но все же меня это потрясло.

Кейт тоже была ошеломлена и спросила:

— Как?

— Его обнаружили на ранчо Рейгана после того, как нашли вас. Он получил пулю в лоб и умер мгновенно. — Эдвард добавил: — Мы обнаружили пулю, и баллистическая экспертиза однозначно подтвердила, что ее выпустили из той же винтовки, из которой Асад Халил стрелял в вас.

Мне и вправду было не по себе, но, если бы Тед находился в комнате, я бы поведал ему банальную истину. Если играешь со львами, они тебя слопают.

— Бедняга Тед, — сказала Кейт, когда Эдвард ушел.

А мне до конца не верилось, что Тед мертв, поэтому и не удалось изобразить подобающее скорбное выражение.

— Пригласи его на всякий случай на свадьбу. Чем черт не шутит, — сказал я Кейт.

На пятый день я выписался. Ранение Кейт требовало более длительного лечения.

— Встретимся в «Вентура инн», — сказал я ей. И покинул больницу с флаконом антибиотиков и таблетками хорошего обезболивающего.

Я чувствовал себя последним бродягой, явившись в гостиницу в одежде с дырками от пуль. Но мистер «Американ экспресс» быстро все поправил — я приобрел калифорнийские шмотки, плавал в океане и дважды в день звонил Кейт.

Кейт присоединилась ко мне через несколько дней, и мы провели в «Вентура инн» восстановительный отпуск. По взаимному согласию мы решили, что созданы друг для друга. Кейт, например, заверила меня, что обожает смотреть футбол по телевизору, ненавидит дорогую одежду и драгоценности и никогда не изменит прическу. Я, разумеется, поверил каждому ее слову. Сам я пообещал оставаться таким же, что было не трудно.

В середине мая мы вернулись в Нью-Йорк и заняли свои места в доме 26 на Федеральной площади. Как заведено, в нашу честь устроили вечеринку. Произносились вялые речи, поднимались тосты за нашу преданность работе, за полное выздоровление и, само собой, за помолвку.

Чтобы сделать вечеринку еще веселее, Джек отвел меня в сторонку и признался:

— Я потратил ваши тридцать долларов, а также ставки Теда и Эдварда, чтобы оплатить эту вечеринку. Я знал, что вы не станете возражать.

Верно. И Тед тоже не стал бы.

После выхода на службу Кейт заявила, что склонна поменять свой взгляд на вещи. Это касалось не свадьбы, а обручального кольца. Меня она засадила за составление так называемого списка приглашенных. Заодно я нашел на карте Миннесоту. Оказалось, это целый штат.

Мы совершили принудительную командировку в штаб-квартиру ФБР и провели три дня с милыми людьми из Отдела по борьбе с терроризмом. Они выслушали наши показания, а потом повторили их нам в слегка измененном виде. На четвертый день вашингтонской командировки нас отвезли в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния, где нас встретили Эдвард Харрис и прочие. В этой встрече было интересно только одно — знакомство с необычным человеком, бывшим сотрудником КГБ Борисом. Тем самым Борисом, которого упоминал Тед.

Все это, похоже, затеяли лишь потому, что Борис захотел с нами познакомиться. Через час общения с ним у меня возникло ощущение, что этот парень за свою жизнь видел и сделал больше, чем все собравшиеся, вместе взятые.

Борис был эдаким здоровяком, курил одну за другой сигареты «Мальборо» и проявил слишком много внимания к моей невесте. Он немного рассказал о своей службе в КГБ и выдал несколько занятных историй о второй карьере в ливийской разведке. Ему хотелось узнать, как мы вышли на Асада Халила.

У меня нет привычки щедро делиться информацией с сотрудниками иностранных разведок, но парень играл по-честному — если Кейт или я отвечали на его вопрос, он отвечал на наш. С ним я мог бы беседовать сутками, но в комнате находились и другие люди, и время от времени они просили одну из сторон сменить тему. Что стало со свободой слова?

Как бы там ни было, все выпили немного водки и надышались дымом от чужих сигарет. Один из цэрэушников объявил, что пора уезжать, и мы встали.

— Нам бы следовало увидеться снова, — сказал я Борису.

Он пожал плечами и показал на своих друзей из ЦРУ.

— Этот Халил — машина для убийства. Кого не убил сегодня — прикончит завтра, — сообщил он нам с Кейт.

— Он всего лишь человек, — заметил я.

— Порой я в этом сомневаюсь. Наслаждайтесь каждым днем.

Уверен, что это просто очередная русская пословица и к Асаду Халилу отношения не имеет. Или я ошибаюсь?

Мы с Кейт вернулись в Нью-Йорк. Проходили недели, а радостного известия из Ливии о том, что мистер Каддафи внезапно скончался, все не было.

Стейн и Кониг поручили нам сформировать спецкоманду из меня, Кейт, Гейба, Джорджа Фостера и еще нескольких человек. Перед нами стояла одна задача — найти и задержать Асада Халила. Это было частью нашей сделки с ребятами в Вашингтоне. Возможно, одна только спецкоманда и удерживает меня на этой проклятой работе. Должен признаться, я принял угрозу Асада Халила всерьез, и вопрос стоит просто — убить или быть убитым. Никто из нашей команды не собирается брать его живым, да и в его намерения это не входит.

Наступил великий день, но я не нервничал. Я много раз видел смерть в лицо. Кейт тоже сохраняла невозмутимость. Ей не доводилось ходить под венец, но она, похоже, знала, что и когда нужно делать и все такое прочее. Думаю, этому не учатся, просто знание заложено где-то на уровне Х-хромосомы.

Кроме шуток, я был счастлив, доволен и влюблен так, как никогда в жизни. Кейт Мэйфилд — замечательная женщина, и я знал, что мы заживем счастливо. К тому же нас связывало переживание, такое необычное и глубокое, какое только может выпасть мужчине и женщине. Она смелая, верная, находчивая и, в отличие от меня, еще не стала циничной и не утратила вкус к жизни. Она настоящая патриотка. Я тоже им был когда-то, но за мою жизнь слишком много всего случилось и со мной, и со страной. Однако службу свою я несу.

Почти все мои друзья и родственники приехали на свадьбу в маленький городок в Миннесоту. Папаша Кейт был что надо, а мама и сестра оказались красотками. Мои мать и отец рассказали обо мне много историй, на их взгляд смешных, а вовсе не идиотских. Наш брак обещает быть удачным.

Как бы там ни было, мы с Кейт провели недельку в Атлантик-Сити и другую — на калифорнийском побережье. Сотовый Кейт мы оставили в Нью-Йорке, не испытывая желания получать в медовый месяц звонки ни от друзей, ни от убийц. Но на всякий случай прихватили с собой наши пушки.

Береженого Бог бережет.

 НЕЛЬСОН ДЕМИЛЛЬ

Остроумный, насмешливый Джон Кори первым из героев Нельсона ДеМилля вновь становится главным персонажем его романа. Автор получил много писем от поклонников Кори после его дебюта в «Тайнах острова Плам».

ДеМилль признает, что многие читательницы заявляют: «Он очень сексуален. Я его обожаю. Где можно познакомиться с Джоном Кори?» Но есть и такие, которые обвиняют Кори в «мужском шовинизме».

Могут ли читатели надеяться на возвращение Кори, учитывая, что теперь он — счастливый семьянин? ДеМилль говорит, что он больше не намерен писать о Кори. «Но, — добавляет он, — писателю никогда не следует зарекаться».

ЦВЕТА НАДЕЖДЫ Сюзан Мэдисон 

Данный домик в викторианском стиле на живописном побережье штата Мэн. Яхты в заливе. Счастливая семья наслаждается нехитрыми радостями лета. Совершенная идиллия.

Просто удивительно, как быстро все меняется.

Глава первая 

Руфь Коннелли с детства боялась воды.

Однажды ребенком она стояла на берегу моря, утопая ступнями в пене прибоя, и вдруг все ее существо объял ужас, слепящий и острый, как лезвие ножа.

Вцепившись в руки матери и отца, она со страхом смотрела на волны. Они откатывались от ее ног и вновь надвигались с чудовищной неумолимостью. Переливающиеся на солнце морщины. Бриллиантовые пальцы, зазывно манящие...

Напуганная, она попятилась от воды, но родители тянули ее вперед. «Ну же, не бойся! Это не страшно!» Руфь не верила и пыталась высвободить руки, но отец с матерью крепко ее держали. «Это же море, — убеждали они дочь веселыми, звонкими голосами. — Пойдем, лапочка, не бойся».

Под ступнями перекатывалась галька. Скользкая. Холодная. Дно ушло из-под ног. Она споткнулась и упала. «Мама! Папа!» Откуда-то сверху донесся их смех. Она попыталась подняться, но ее накрыла волна — прозрачная, зеленая, тяжелая. «Папа!» Она опять закричала, и море снова захлестнуло ее, сбило с ног. Захлебываясь, задыхаясь, она цеплялась за ускользающую сквозь пальцы зеленую воду.

Руфь и теперь еще помнила, как соль жалила глаза и обжигала горло. То свое паническое состояние она не забудет никогда. Ведь она, маленький ребенок, неожиданно и преждевременно оказалась на пороге взрослости, испытала то, о чем пока не должна была бы даже подозревать. Близость смерти. Забвение. Небытие.

«Ты была под водой всего секунду», — успокаивал ее отец, прижимая к груди.

Та секунда длилась целую вечность. Всю жизнь она боялась моря. Всю жизнь она была уверена, что ей суждено утонуть.

Стоя на мысе Калеба, невысоком обрыве, которым оканчивались их владения, Руфь смотрела на место, где случилось то незабываемое происшествие. За скатившимися с обрыва валунами лежала крошечная полоска песка, вернее, мелкого галечника. Берег как берег. Совсем не грозный. Но с того далекого дня страх перед морем не покидал ее. Она знала: при первой же возможности оно погубит ее. И тем не менее она любила этот уголок. Рокот волн, сладковато-соленый воздух, колышущаяся трава дарили ей успокоение. Сюда она часто приходила девчонкой. Сюда она продолжала приходить и став взрослой женщиной — женой и матерью.

Направо и налево вдоль берега до самого горизонта тянулись перелески. Местами деревья подступали прямо к усеянному камнями узкому пляжу. Кое-где сквозь зеленые кроны виднелись крытые гонтом крыши летних коттеджей. Вдалеке, в открытом море, словно черепаший панцирь, вздымался из воды серый гранитный горб острова Бертлеми. Завтра они, как всегда вчетвером, поплывут туда отмечать день рождения Уилла. Ему исполняется четырнадцать лет.

Она опустилась на землю, прямо на колючие листики ястребинки. У нее за спиной поднималась каменная глыба с дождевой промоиной посередине. В промоине пушился ягель, пестрели астры и голубые цветочки касатика. Руфь прислонилась к камню и закрыла глаза, с улыбкой вспоминая, как Джози когда-то думала, будто в этой чаше разбили сад эльфы. Она вздохнула. До чего же здесь спокойно. Ни споров. Ни ругани. Ни нервотрепки. Может, стоит попросить кого-нибудь из местных сколотить у валуна скамейку?

Каждый раз, когда они приезжали из Бостона в Мэн, у нее возникало искушение перебраться сюда навсегда. Пол работал неподалеку, в Колледже Боудена; здесь, конечно же, он быстрее допишет свою книгу. Дети, безусловно, будут в восторге. Она наверняка сумеет найти работу в какой-нибудь юридической фирме Портленда, но так не хочется начинать все сначала, когда ценой упорного труда уже достигнуты определенные успехи в другой компании.

Руфь устремила взор на китообразный силуэт острова Маунт-Дезерт, вырисовывающийся далеко на горизонте. На воде белели треугольники парусов — небольшие яхты направлялись в открытое море от причала в Хартсфилде. На одной из них шли ее дети. Интересно, видят они ее? Руфь на всякий случай помахала им рукой.

За ее спиной, выше по склону, начинался хвойный лес. Ели, сосны, пихты, тсуга. Насыщенный смолой горячий воздух всегда вызывал воспоминания о тех летних деньках, когда она еще не имела адвокатской практики и была только матерью. Пикники под сенью деревьев. Игры в прятки. Купание в пруду. Время пролетело быстро, и в прошлом остались щебечущие голоса ее детей, их безоговорочная любовь и доверие, сосновые иголки под ступнями, вкус пирожков с яблоками и свежих шоколадных пирожных. Тогда она была счастлива. Дети были смыслом ее жизни, ее вселенной. Вихрастый веснушчатый Уилл, улыбчивая Джози с аккуратными косичками. Часто в приливе нежности она прижимала к себе детей и, зарываясь губами в их волосы, источавшие ореховый аромат, бормотала: «Я люблю вас. Как же я люблю вас». Они с визгом вырывались из ее объятий, говоря, что тоже ее любят. И всегда будут любить.

Уилл с тех пор мало изменился, но Джози, подрастая, становилась замкнутой, все больше отдаляясь от родителей. Руфь понимала, что это естественный процесс: ее дочь взрослела. И все же с враждебностью Джози мириться было трудно.

Руфь поднялась с земли и стряхнула с шортов налипшие соринки. Настроение упало. Пора возвращаться в реальный мир. Она побрела по лесной тропинке, обрамленной мхом и папоротником, копытнем и кустиками черники, миновала камень, с которого однажды свалилась Джози, играя в «царя горы». При падении девочка рассекла бровь, да так, что потом пришлось наложить шесть швов. На середине склона тропинка разветвлялась, одним концом убегая дальше в лес, другим — спускаясь прямо на зады их дома. За домом было клюквенное болото и пруд с пресной водой.

Их владения простирались широко. Собственно говоря, это были не их, а ее владения, оставленные ей в наследство родителями. Здесь почти каждый клочок земли хранил воспоминания. «А бабушка вон там стояла, да, мама, когда с нее слетела в пруд свадебная шляпка?» «А вон там прабабушка чуть не утонула в болоте». «А вон там двоюродный дедушка Рубен упал с лошади, потому что был пьяный».

Однажды дети Джози и Уильяма тоже услышат семейные предания и передадут их своим потомкам.

Руфь вышла из лесу. Перед ней стоял коттедж — Дом Картеров. Квадратный, обшитый вагонкой, с верандой по периметру, гонтовой крышей и башенками по углам. Его построил более полутора веков назад ее прапрадедушка, моряк Джосая Картер, тридцать лет ходивший на торговых судах в Китай. Он начинал плавать юнгой, а в итоге стал капитаном собственного клипера и на пути к богатству, вероятно, не гнушался и пиратством. Говорят, он частенько напивался до потери рассудка и ему мерещились всякие чудеса: черти на такелаже, ангелы на парусах. В тот день, когда сам Господь с вантов предостерег его от дьявольского зелья и беспутной жизни, он принял это как должное и больше в море не выходил. Он нашел себе добродетельную жену, купил большой участок земли с полями и лесами на склоне горы, у подножия которой приютилась деревушка Суитхарбор, построил среди кедров дом и заполонил его морскими трофеями.

Последующие поколения с любовью заботились о доме. Разумеется, со временем в нем кое-что усовершенствовали. Дедушка Руфи провел в коттедж электричество, ее отец установил центральное отопление и застеклил веранду. Но в целом дом оставался таким, каким покинул его старик Джосая — комнаты по-прежнему дышали кедровым ароматом и были полны диковинок, привезенных им с далеких берегов.

— Завтра я никуда с вами не еду, -— заявила Джози.

— Обязательно поедешь, — возразила Руфь.

— Нет уж, благодарю. Мне есть чем заняться и без вашего дурацкого детского пикника.

— И чем же ты намерена заняться? — осведомилась Руфь.

Джози с вызовом посмотрела на мать:

— Я обещала навестить Кумбов.

— Что это за люди?

— Ты их не знаешь, мама. Это всего лишь местные жители, недостойные твоего драгоценного внимания. — Лицо и пальцы Джози были вымазаны синей масляной краской — она только что оторвалась от одной из своих картин.

-- Ты должна ехать с нами, — сказала Руфь, взбешенная презрительным тоном дочери. — Без тебя пикник не получится. К тому же мы отмечаем день рождения твоего брата.

— Ну и что?

— А то, что он хотел бы перед возвращением в город еще разок выйти в море. — Руфь принялась заливать шоколадной глазурью пирог, который она испекла после обеда. — Нам всем этого хочется.

— А мне — нет. И вообще, яхты мне до смерти надоели.

— Чепуха. Ты только вчера плавала. Я сама видела.

— Это Уилл меня уговорил.

— Отказом ты обидишь Уилла, испортишь ему день рождения.

— Уилл, неужели тебе хочется слушать, как мама с папой будут весь день орать друг на друга? У меня лично такого желания нет.

— Спасибо, Джозефина.

Уилл, миротворец, сверкнул в улыбке ортодонтическими скобами:

— Мне, разумеется, было бы приятнее встречать день рождения вместе с тобой, Джо-Джо. Но если не хочешь, я не настаиваю.

— Не называй меня Джо-Джо.

— Хорошо, пусть будет Джози.

Уилл, на редкость уравновешенный подросток, всегда отличался благоразумием. Как его отец когда-то, подумала Руфь, шлепнув сына по руке — он сунул палец в чашку с глазурью.

— На меня не рассчитывай, — сказала Джози.

— Уф, ну что ты в самом деле, — не сдавался Уилл. — Знаешь, как классно будет. И потом, ты только подумай, когда еще снова представится возможность покататься на яхте.

— Ну и надоел! Ты и твои дурацкие скобы.

Руфь чувствовала, что начинает выходить из себя. Уилл очень переживал из-за того, что ему приходится носить ортодонтические скобы.

— Ну все, хватит, юная леди, — осадила она дочь.

Руфь убеждала себя, что Джози просто сбита с толку происходящими в ней переменами, что во всем виновато буйство гормонов, но это было слабое утешение.

— Ты едешь с нами, и будь добра, выбирай выражения.

— Не понимаю, как нас вообще угораздило оказаться в числе приглашенных на балаган у Тротмэнов.

— Я уже объясняла. Тед Тротмэн просил меня прийти.

— С каких это пор нам вменили в обязанность целовать задницу Теду Тротмэну?

— Не смей выражаться. Тед находит мне клиентов. В данном случае он специально пригласил одного человека. Я не могу не явиться безо всякой на то причины.

— О боже, мама, ну почему мы всегда должны плясать под твою дудку? Ты требуешь, чтобы мы сопровождали тебя на каком-то идиотском празднике, а сама даже не соизволила сходить на школьную выставку, где, да будет тебе известно, я показывала целых три свои картины. И на матч команды Уилла тоже не пошла...

— Я ведь говорила, Джозефина, почему так получилось. Я не могу уходить с работы, когда мне заблагорассудится.

— А папа почему-то смог.

— У папы более свободный график.

— То есть, по-твоему, он меньше, чем ты, заинтересован в зарабатывании денег.

Руфь положила на стол лопаточку.

— Ты же знаешь, почему я...

— Ради бога, мам! — вскричала Джозефина. — Пожалуйста, не говори только, будто ты стараешься ради нас.

— Почему же? — На щеках Руфи выступил гневный румянец. — Если это правда.

— Мам, — обратился к ней Уилл, меняя тему разговора. — Почему бы нам не поселиться здесь навсегда? Дедушка тут на протяжении многих лет лечил людей. Картеры всегда здесь жили. Вы с папой первые отсюда уехали.

— Во-первых, мы перебрались в Бостон, когда я была еще ребенком, и после приезжали только на лето. Поэтому нас вряд ли можно считать местными жителями, тем более что твой отец родом из Калифорнии. Во-вторых, нам с отцом лучше жить поближе к работе.

— Вы и здесь могли бы что-нибудь найти, если б только захотели, — заявила Джози. — Как бы то ни было, у Тротмэнов отец наверняка напьется.

— Да, — согласился с сестрой Уилл.

— И тогда накрылась наша яхта, — подытожила Джози.

— Зная, что нам идти под парусом, отец не станет много пить, — возразила Руфь. — Не понимаю, что ты так переполошилась. Ведь раньше тебе нравилось ходить к ним.

— Да, нравилось, пока я не узнала, что Тед Тротмэн — убийца.

— Откуда такие сведения?

— Компании, которыми он заправляет, отравляют окружающую среду. А еще он погубил целый гектар тропических дождевых лесов.

— Думаю, он даже не догадывается об этом.

— Это все знают. А какой причал он недавно отгрохал из гондурасского красного дерева! Его место — в тюрьме.

Руфь смотрела на дочь с затаенной мукой во взоре. Признаки изможденности на ее лице не скрывал даже загар. Неужели она балуется наркотиками? Или у нее уже что-то с мальчиками? Вчера, когда Джози особенно распоясалась, Руфь пригрозила отправить ее в интернат для трудных подростков. Сейчас эта идея не казалась ей такой уж абсурдной.

— Что ты несешь, Джози? Повторяешь бред, которого нахваталась от своих приятелей из кружка «Спасем Вселенную»?

— Ты в своем амплуа. Вечно высмеиваешь то, о чем понятия не имеешь, — презрительно бросила Джози, открывая буфет.

— Ты что-то ищешь? — поинтересовалась Руфь.

— Нет.

— Если нечего делать, иди в подвал и заложи в сушку белье.

Джози будто только этого и ждала. Она порывисто повернулась к матери:

— Боже, как же я ненавижу весь наш быт. Мы живем не по-людски. — Она убрала за уши свои длинные волосы, выставляя напоказ бирюзовые капельки в мочках, чудесно гармонировавшие с серым цветом ее глаз.

У Руфи сдавило сердце. Неужели предстоит выдержать еще один спор об истреблении дождевых лесов, тунцов и нажигающейся глобальной экологической катастрофе, в которой дочь почему-то винила лично ее?

— Что конкретно тебя не устраивает?

— Почему мы не сушим белье на улице, как все местные?

Руфь поморщилась:

— Тебе никто не запрещает натянуть бельевую веревку, Джозефина. Прищепки найдешь в подвале. Или же во имя защиты окружающей среды смастери их сама.

— Да, это мысль, — вступил в разговор Уилл, вновь пытаясь разрядить атмосферу. — А потом будешь ходить по домам и предлагать свой товар. Как те торговцы, что продают вразнос лук и прочую ерунду. Цыганка Джози.

— Заткнись! — взвизгнула Джози, словно обиженный детсадовец, хотя ей уже шел семнадцатый год. У нее на лице проступили пунцовые пятна.

— Сама заткнись.

— Замолчите. Оба.

Джози нахмурилась:

— И я еще вот что хотела сказать...

— Я больше ничего не желаю слышать, — отрезала Руфь.

— Вот-вот, и я о том, — не унималась Джози. — Ты никогда со мной не разговариваешь. — Длинными, вымазанными в краске пальцами она теребила сережку. — Я хочу бросить школу.

Руфь тяжело вздохнула:

— Давай не будем об этом. Я уже сказала: это нелепая идея.

— Я серьезно, мам. Правда. — Джози повысила голос. — Я собираюсь забрать документы из школы и поступить в художественное училище. Я хочу заниматься живописью. С детства только об этом и мечтаю.

Руфь, теряя терпение, набрала в легкие побольше воздуха:

— Ты даже не представляешь, как тяжело художнику заработать на жизнь. Я ведь сто раз тебе это говорила.

— Ты бы так не говорила, если б видела мои работы.

— Я категорически запрещаю тебе бросать школу до получения аттестата. Это не подлежит обсуждению. — Руфь тоже повысила голос: —- Если бы мои родители позволили мне бросить школу...

— Речь сейчас идет обо мне, — сердито заметила Джози. — Мне не нужен аттестат. Я хочу стать художником.

— Как ты будешь жить, когда уйдешь из дома, это твое дело, — холодно сказала Руфь. — Но, пока ты на моем попечении, Джозефина, школу бросать я не разрешаю.

— Пошла ты к черту! — крикнула Джози.

Она вылетела из кухни и задела босой ступней подставку с одной из китайских фарфоровых ваз, стоявших по обе стороны лестницы на второй этаж. Ваза опрокинулась и покатилась по широким сосновым половицам. От ее горлышка отлетел треугольный черепок.

— Джози! — Разъяренная Руфь подняла осколок. — Проклятие. Неужели нельзя поосторожней?

Она и сама удивилась тому, что так рассвирепела. В конце концов, вазу можно склеить. И вспылила она не только от досады на дочь, с которой перестала находить общий язык. Причина лежала гораздо глубже. Разбитая ваза символизировала раскол в семье, опасность которого она смутно сознавала. Ей было ясно, что это — очередная прореха в полотне их семейной жизни.

Джози зашагала прочь, оставив реплику матери без ответа. Руфь выскочила в холл. Девочка была уже на середине лестницы.

— Джозефина!

Джози остановилась, держа прямо спину с агрессивно выпирающими лопатками.

— Что?

— По крайней мере ты могла бы извиниться.

— Изви-ни, ма-ма, — дерзким голосом пропела девочка.

Руфь с неожиданной для себя прытью взбежала по лестнице, схватила дочь за плечо и встряхнула ее.

— Как ты смеешь... — Джози отвела взгляд. — Как ты смеешь так разговаривать со мной, после того как разбила принадлежащую мне вещь!

Девочка презрительно усмехнулась:

— Вот-вот, такая уж у нас семейка. Вещи здесь значат больше, чем люди.

— Ты мелешь чушь.

— Разве?

В глазах Джози застыла враждебность. И что-то еще. Может быть, неуверенность. Или даже страх. Руфь устраивало и то и другое. Страх, пожалуй, больше. Она собралась возразить, но передумала. Выросшая между ними невидимая стена вдруг показалась ей непреодолимым препятствием.

— Это не просто вещь, — устало произнесла она. — Мой прапрадедушка Картер привез ее из Китая.

— Я же извинилась.

В холл вышел Пол с газетой в руке и сквозь очки воззрился на жену и дочь.

— Джозефина, — обратился он к дочери, — не груби матери. Дело не в вазе, как ты понимаешь. Ты нарушаешь покой в доме.

— Покой? — усмехнулась девочка.

— Да, покой. А теперь извинись перед мамой.

Джози пробормотала извинения и удалилась к себе.

Руфь не ожидала, что муж окажет ей поддержку, и была ему глубоко благодарна. В последнее время ей чаще приходилось полагаться только на собственные силы.

— Спасибо, дорогой. — Она положила ладонь ему на плечо.

Он глянул на нее и рассеянно потрепал по руке.

— Думаешь, мне надо бросить работу? — спросила она. — Может, я переоценила свои возможности?

— Не глупи, Руфь. Ты же с ума сойдешь. Давно ушло то время, когда они действительно нуждались в тебе.

— Я тоже так думаю, но...

— К тому же без твоего заработка в семейном бюджете образуется заметная брешь. А мы уже привыкли к этим деньгам.

— Значит, думаешь, не надо бросать?

— Как и во многих других вопросах, касающихся жизни семьи, решай сама.

— Порой я жалею, что ты не можешь топнуть ногой.

— Ага, а ты в отместку так прижмешь меня, что я потом до конца жизни буду ковылять на костылях. — Пол скорчил гримасу. — И потом, думаешь, ты сможешь снова стать для них милой мамочкой?

На пикниках Тротмэна всегда бывало богатое угощение, и прием на День Труда не стал исключением. На двух жаровнях подрумянивались куски баранины, столы, украшенные цветами, ломились от закусок — крабов, омаров, суши и маисовых лепешек.

Это был один из тех редких деньков в штате Мэн, когда воздух прогревался до тридцати пяти градусов и люди, обливаясь потом, изнывали от жары. Пикник у Тротмэна завершал летний сезон. На следующий день дачники разъезжались к себе в Нью-Йорк, Бостон и Филадельфию. Начинался учебный год.

Разморенные гости лениво бродили по саду, на который хозяин не жалел средств. Казалось, даже камни были разбросаны между подстриженными кустами строго в соответствии с проектом нанятого Тротмэнами всемирно известного дизайнера. Руфь стояла на новом причале — кажется, из гондурасского красного дерева? Или, может, из перуанского? — и думала, что дикие заросли вокруг собственного коттеджа ей нравятся гораздо больше.

— Руфь, а я тебя ищу!

Она обернулась, изобразив на лице улыбку. К ней направлялся Тед Тротмэн, аккуратный и подтянутый, в полосатых шортах и тенниске. Его сопровождал незнакомый ей пожилой мужчина.

— Позволь познакомить тебя с Филом Лавелем. Он приехал из Брансуика специально, чтобы встретиться с тобой.

— Здравствуйте. — Руфь пожала мясистую ладонь Лавеля.

Этот маленький толстый человечек явился на прием в белых шортах и бейсболке — слава богу, не козырьком назад.

— Тед мне все уши про вас прожужжал, — сказал Лавель.

— И правильно сделал. — Руфь приняла непринужденную позу, зная, что в бежевых льняных шортах и синем топике с завязками на шее она выглядит отлично.

— Ладно, оставлю вас вдвоем. — Тротмэн потрепал Лавеля по плечу. — Будь осторожен. Ум у нее острый, как бритва.

— Итак... — Лавель опустился толстыми ягодицами на перила причала. — Тед, судя по всему, у вас на крючке.

— Он находит нам клиентов.

— Что ж, попробуйте и меня убедить стать вашим клиентом. Чем может быть полезна мне фирма «Ландерс Кич Милсом»?

— Сразу оговорюсь: мы не занимаемся всем подряд. — Руфь обожала подобные моменты, когда перед ней стояла задача обаять очередного клиента. — Наша специализация — поглощения, слияния, вопросы обслуживания кредитов и ведения переговоров по контрактам. Мы помогаем клиентам оценивать конъюнктуру рынка и создавать стратегические альянсы.

— Мне весьма импонирует, что в числе ваших партнеров много людей, работающих также в советах директоров государственных и частных компаний.

— Такова политика фирмы, — объяснила Руфь. — Благодаря этому мы имеем уникальную возможность получать информацию о планах и настроениях руководства компаний, что в свою очередь позволяет нам принимать верные решения при осуществлении сделок с ценными бумагами, а также правильно строить взаимоотношения с банками и государственными учреждениями. Теперь что касается вашей компании. Вы были вовлечены в довольно сложные переговоры с профсоюзной организацией. Эти переговоры не принесли ожидаемых результатов. — Она улыбнулась.

Лавель снял кепку и отер рукой потный лоб.

— Я готов выслушать ваше мнение.

За десять минут Руфь изложила ему альтернативную стратегию. Лавель, судя по выражению его лица, недоумевал, почему его собственные юристы не выдвинули аналогичной идеи и не сэкономили компании немалые деньги. При упоминании о неоправданных финансовых затратах он поморщился. К тому времени, когда их бокалы опустели, Лавель был покорен. Пожимая ей на прощание руку, он обещал позвонить и договориться о деловом обеде. Что ж, к моменту их следующей встречи она постарается быть во всеоружии, и он окончательно убедится, что интересы его компании будут надежно защищены, если он доверится квалифицированным специалистам фирмы «Ландерс Кич Милсом».

Лавель отошел, и Руфь обратила свой взор на толпу гостей. Уиллперекидывался «летающий тарелкой» со своим приятелем Эдом Стайном. Джози болтала с подругами, Трейси и Шо-ной. Она мотнула головой, и ее волосы — удивительное сочетание оттенков медового и кленового сиропа — зазолотились на солнце.

Руфь невольно улыбнулась, вспомнив одно из редких мгновений полнейшего взаимопонимания с дочерью. Прошлой осенью Джози перекрасила волосы в крикливый ярко-оранжевый цвет. Выбежав из ванной, она рухнула на кухонный стол и застонала: «В таком виде я в школу не пойду. Скорее умру». Едва сдерживаясь от смеха, Руфь успокаивала и утешала расстроенную дочь, а потом отправилась в ближайший магазин за другой краской. На следующий день Джози вернулась из школы с букетиком белых фрезий в руке.

— Спасибо, мама, — сказала она. — Спасибо, что вчера пришла мне на помощь.

— Чудесные цветы, Джози.

— Мои любимые. — Джози вдохнула носом насыщенный аромат. — Запах великолепный, правда?

— Восхитительный, родная. — Руфь крепко обняла дочь.

Теперь Джози неожиданно подняла голову и поймала взгляд матери. Сердито сверкнув глазами, она тут же отвернулась. Не злись на меня! — хотела крикнуть ей Руфь. Ты не представляешь, как это больно.

Пол стоял в тени можжевельника и наблюдал за женой. Интересно, думал он, удалось ли ей произвести впечатление на этого толстого коротышку? Руфь, безусловно, отлично знает свое дело. Неудивительно, что Боб Ландерс постоянно повышает ей зарплату.

В поле его зрения появился Крис Кауфман с молодой женщиной, снявшей на лето коттедж Прескоттов. В прошлом году Руфь завела с ним короткий роман, длившийся те несколько недель, что Пола не было в городе. Пола, естественно, добрые люди не преминули поставить в известность.

Лед в бокале Пола растаял. Он запрокинул голову, поглощая последние капли. Руфи он не обмолвился о том, что знает про ее интрижку. Тем более что он и сам в этом смысле не ангел. В истории каждой четы есть взлеты и падения. Как же иначе?

От выпитого в голове приятно гудело. Чудесный день. Да и вообще жаловаться не на что. У него приличная работа. Красивая жена. Замечательные дети, хотя Джози порой и доставляет массу хлопот. Пожалуй, пора налить еще бокальчик.'

Руфь запихнула в брезентовую сумку теплые свитера, затем упаковала приготовленную на день рождения Уилла еду: запеченные в остром соусе куриные ножки, омаров холодного копчения, авокадо, приправленные имбирем, малину; потом уложила тарелки, вилки, пластиковые стаканчики, бутылку охлажденного вина и банки с диетической пепси-колой и спрайтом. Наконец очередь дошла до торта — она надеялась, что в пластиковом пищевом контейнере его удастся довезти до острова Бертлеми целым и невредимым.

Джози пришла на кухню и начала метаться из угла в угол.

— Я тебе не очень нравлюсь, да? — вдруг спросила она.

Слова дочери больно задели Руфь.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Но ведь это правда. Уилла ты ни за что не отправила бы учиться в интернат.

— Ты же понимаешь...

— Я видела, как ты смотрела на меня у Тротмэнов.

— А я видела, как ты сама смотрела на меня, — отвечала Руфь. — С ненавистью.

— Возможно, я и вправду тебя ненавижу.

Руфь почувствовала, что вот-вот расплачется.

— Что ж, я к тебе ненависти не питаю. — Она протянула к дочери руки. Если б только Джози кинулась к ней в объятия, как это часто бывало раньше! — Я люблю тебя.

— Ага. Конечно.

Видя, что ее порыв остался без ответа, Руфь опустила руки. И все же девочка была права: Джози ей не очень нравилась. Во всяком случае, та озлобленная, агрессивная Джози, какой ее дочь сделалась нынешним летом. Но это ничего не меняет, хотела заверить ее Руфь. Самое главное на свете — любовь. А любовь никуда не делась.

— И ты будешь любить меня, что бы я ни натворила? — спросила Джози.

— Конечно. Любовь — не водопроводный кран: хочу открою, хочу — закрою. Каково бы тебе было, если бы я обвинила тебя в том, что ты меня не любишь?

— А кто сказал, что я тебя люблю?

— Джози!

Руфь растерялась. Может, она таким образом пытается объяснить, почему этим летом у нее столько разногласий с родными? В ушах Джози сверкали сережки, которые Руфь подарила ей в прошлом году на Рождество. Маленькие серебряные прямоугольнички с медным сердечком в середине. Может, она специально надела их сегодня? Но если это некий знак, что она хочет им сказать?

— Если ты не любишь меня, я не стану тебя упрекать, — заявила Джози. — Родители ведь привязаны к своим детям. А дети родителей не выбирают. И они не обязаны любить друг друга только потому, что живут под одной крышей, да? — Джози смотрела на мать с притворным равнодушием.

— Я одно могу сказать. И я, и твой отец, мы оба очень любим вас с Уиллом. И ты, конечно, знаешь это.

— И за Уилла ты готова жизнь отдать, да?

— Конечно.

— А за меня?

— И за тебя, разумеется, тоже. — Чтобы придать разговору более легкий характер, Руфь добавила: — Будем надеяться, что этого делать не придется.

Руфь заставила себя научиться плавать, когда училась в колледже, и это несколько приглушило в ней ужас перед водной стихией. Но когда они вчетвером шли по узкому причалу, прежний страх снова дал о себе знать. Море — ее враг; оно уничтожит ее при первой же возможности.

Они забрались в двенадцатиметровый шлюп «Везучая утка», который Пол купил десять лет назад. Прикрывая ладонью глаза, Руфь посмотрела на небо. Неожиданно налетевший шквал рассеял знойную духоту, собирался дождь.

— Не волнуйся, дорогая. — Пол обнял ее за плечи. — В худшем случае нас потреплет немного.

Когда они с Полом обручились, Руфь, пересилив себя, начала постигать науку управления парусником. Она совершенствовала свое умение каждое лето, но могла проявлять его только в хорошую погоду.

Едва они отчалили, Джози вытащила плеер и надели наушники, демонстративно отгораживаясь от семьи и тем самым давая понять, что находится в шлюпе не по своей воле. В открытом море они сразу набрали большую скорость. Руфь сидела в кубрике с закрытыми глазами, слушая, как Пол с Уиллом обсуждают намеченную на завтрашнее утро регату.

— Я буду доволен, если мы придем в первой тройке, — сказал Пол.

— А я рассчитываю на большее, — заявил Уилл. — Это же последняя гонка в сезоне. Мы с тобой должны постараться.

— У нашей «Утки» мало шансов обойти новую яхту Стайнов, — возразил Пол.

— Мы запросто их опередим. Мистер Стайн купил яхту только потому, что Эд его упросил. Сам он не отличит правого борта от левого.

— Зато Эд не промах.

— Да, но мы все равно лучше. Экипаж Коннелли, — с гордостью произнес Уилл. — Победа будет за нами.

— Дохлый номер, — вмешалась Джози. — Сэм Хекст заткнет вас за пояс. Особенно если я буду в его команде.

— Мечтать не вредно, — бросил Уилл.

— Сэм Хекст? — встрепенулась Руфь. — Он случайно не родственник Гертруды и Дитера?

Джози тяжело вздохнула.

— Он племянник Дитера, мама. Неужели не знала? — Она вновь переключила внимание на брата. — В первой тройке, говорите? Вам бы в десятку попасть.

— Спорим?

— Да, Джози, — поддержал сына Пол. — Готова побиться об заклад? С тебя двадцать баксов, если мы вас обойдем.

— По рукам!

— Проигравший покупает всем омаров, — добавил Уилл. — Договорились?

— Договорились, обжора несчастный.

Руфь, умиротворенная теплым солоноватым воздухом, сонно улыбнулась. О корпус шлюпа размеренно бились волны, солнце обжигало плечи. Всю жизнь бы так, как сейчас.

 Глава вторая

— Пожалуй, пора домой, — сказал Пол.

За последний час погода заметно испортилась, на море поднялась неприятная зыбь. На горизонте сгущались грозовые тучи, небо окрасилось в темно-лиловый цвет.

— Ладно. — Уилл принялся убирать остатки еды. — Отличный пикник, мама. Спасибо.

Вместе с Джози Уилл понес вещи в ялик, на котором они подошли к берегу острова Бертлеми. Небольшие волны раскачивали ялик. Узкий пляж периодически накрывало водой.

— Надвигается шторм, — заметил Уилл.

— Ага, — вторила ему Джози.

Брат с сестрой насмешливо переглянулись.

Руфь села в ялик, завидуя детям, относившимся к водной стихии с безразличием бывалых моряков. Сама она в маленьком суденышке чувствовала себя незащищенной.

Пол вошел в воду, столкнул ялик с мели и вскарабкался на корму. Дети налегли на весла, направляя ялик к шлюпу, стоявшему на якоре метрах в ста от острова. Вдалеке виднелись возвращавшиеся в гавань парусники.

Едва они собрались сняться с якоря, ветер переменился и теперь дул прямо в сторону моря. Шквал приближался, море волновалось все сильнее.

— Убавить паруса, — спокойно скомандовал Пол.

— Есть, — со смехом отозвался Уилл.

— Сначала надень спасательный жилет. Ты тоже, Джози. Поставим малый кливер и зарифим гроты.

— Слушаюсь, сэр.

— Руфь, иди вниз и проверь, все ли закреплено.

Она заковыляла в каюту, мечтая только об одном: чтобы все это поскорее кончилось. Убедившись, что в каюте ничего не болтается, она остановилась на нижней ступеньке, наблюдая за Джози и Уиллом, усмирявшими хлопающую парусину. Полил дождь — сплошная стена воды, стелющаяся почти параллельно поверхности моря.

Поставив паруса, дети направились в рубку. Джози встала к штурвалу, Пол прошел в носовую часть и поднял якорь.

— Неси спасательные жилеты, — приказал он, перекрикивая рев ветра.

Руфь застегнула на себе спасательный жилет и еще три отнесла в рубку. Над головой нависли угольные тучи, в нескольких метрах уже ничего не было видно. Море пенилось, волны свирепо бились в корпус шлюпа. Пол и дети, с трудом удерживая равновесие на качающемся судне, надевали спасательные жилеты.

— Ладно, якорь поднят, — сказал Пол. — Поплыли.

Они тронулись в обратный путь. Ветер наполнял зарифленные паруса, море с жадностью облизывало судно. Руфь, стоя за штурвалом, чувствовала, как уходит из-под ног палуба, но заставляла себя сохранять спокойствие.

— Ветер по-прежнему береговой, — произнес через некоторое время Пол. — Даже лавируя, к берегу не подойдем. Я заведу двигатель.

— Замечательно, да, папа?! — ликовал Уилл. Его щеки раскраснелись от ветра и соленых брызг.

— Отлично. — Джози оживилась в предвкушении острых ощущений. — Давайте без мотора.

— Нельзя. Парусов мало.

Пол повернул ключ зажигания. Двигатель кашлянул, затрещал и заглох. Пол повторил попытку. Руфь боролась с паникой. Третья попытка увенчалась успехом: мотор заработал.

Пол не скрывал облегчения, отчего Руфь, как ни странно, только еще больше испугалась. Она придвинулась ближе к мужу. От него пахло спиртным.

— Черт побери, Пол, — сердито укорила его она, стараясь говорить тихо. — Ты сколько выпил?

— Немного вина за здоровье Уилла.

— Немного? Почти целую бутылку.

Шлюп резко накренился на левый борт, и все четверо спешно похватались кто за что, лишь бы не упасть.

— Пристегнись, ребята! — крикнул Пол.

— Долго еще, Пол?

Он пожал плечами:

— Не знаю. С полчаса, наверно, не больше.

Пол не скрывал раздражения, вызванного ее вопросом.

С полчаса? Руфь надеялась, что муж и дети не догадываются, как сильно она напугана.

Они шли параллельно берегу. Сквозь дождевые потоки проглядывало небо цвета ночной мглы. Вдалеке по правому борту Руфь заметила огни промыслового судна.

— Смотрите, — указала она на него. — Можно как-нибудь привлечь их внимание? Они же не откажутся взять нас на буксир.

— Ради бога, женщина! — вспылил Пол. — Нам не нужен буксир.

— Ты уверен?

— Уверен. И что ты все цепляешься за мою руку!

Руфь замерзла, промокла и не помнила себя от страха.

— Не хами! Вытащил нас сюда, сам упился до чертиков, а потом...

— Не будь занудой, — огрызнулся Пол. — И вообще, тебе когда-нибудь приходило в голову...

— Заткнитесь! Заткнитесь! — закричала на родителей Джози. — Неужели нельзя хоть пять минут пожить без ругани?

Выведенная из себя Руфь повернулась к дочери.

— Это ты заткнись! — осадила она ее. — Глупая, самонадеянная девчонка.

— Меня от тебя тошнит, — парировала Джози.

Руфь не ответила. Они почти не продвигались вперед, она видела, что беспокойство Пола растет, хотя сам он никогда бы этого не признал. Волны уже достигали полутора метров в высоту. Руфь понимала, что по всем правилам судно следует немедленно уводить подальше от берега и там пережидать бурю, но, когда Пол предложил сделать это, она воспротивилась:

— Нет! Давай домой, ради бога!

— Это непросто. В нашем положении самое лучшее — либо переждать шторм в море, либо идти в Элспорт.

Не успел он договорить, как шлюп швырнуло с волны на волну. Руфь взвизгнула.

— Прекрати, Руфь, прошу тебя, — сказал Пол. — Подумаешь, тряхнуло разок. Как будто в первый раз.

— Давайте уйдем в открытое море, — предложил Уилл. — Переждем непогоду.

— Я уже предлагал. Но твоя мама, возомнив себя опытным моряком, требует плыть к берегу.

— Капитан — ты, — заявила Джози. — Мы поступим так, как ты считаешь нужным. Все, кроме мамы, убеждены, что надо идти подальше в море.

— Я... я предпочла бы вернуться домой, если можно, — дрожащими губами выговорила она.

— Значит, плывем в Элспорт, — решил Пол.

— Па-па, — недовольно протянула Джози.

— Ничего, доберемся.

Пол встал к штурвалу и положил шлюп на правый борт, поворачивая под ветер. Они поплыли вдоль берега на север. Вой ветра стих, и море, казалось, чуть успокоилось. Некоторое время они плыли в сравнительной тишине.

Неожиданно откуда-то из недр шлюпа донесся глухой лязг. Двигатель заглох. Лишенное тяги, судно мгновенно превратилось в безвольную игрушку волн.

— Что это было, черт побери? — недоумевал Пол.

— Может, зацепились за сети? — предположил Уилл.

Пол перегнулся через борт.

— Сейчас посмотрю.

— Вон сеть плавает, — крикнула с кормы Джози.

— Наверно, какой-нибудь неопытный рыбак потерял. — Чтобы не упасть, Пол оперся о плечо дочери. Шлюп неповоротливо подпрыгивал на волнах. — К черту все! — Пол в отчаянии стиснул кулаки.

— Что случилось, Пол? — осведомилась Руфь. — Это можно как-то исправить?

Он мрачно хохотнул:

— Не здесь.

— И что теперь?

Пол глянул на парус:

— Не знаю.

— Не знаешь? Пол, ты же считаешь себя профессионалом. Как можно быть таким безответственным? Не понимаю, зачем ты вообще потащил нас в море в штормовую погоду.

— Заткнись, Руфь, черт бы тебя побрал. — Пол повернулся к детям: — Ваше мнение, ребята? Прибавить парусов?

— Ветер очень сильный, — возразила Джози.

— Если только пойдем в море, — сказал Уилл.

Все взгляды обратились на Руфь. По ее мокрому от дождя лицу струились слезы, обжигая холодную кожу. Ей казалось, что она чужая в своей семье. В парусах бесновался ветер, полотнища хлопали и трещали.

Их относило течением к берегу, где под водой прятались нагромождения камней и отмели. Словно в доказательство их опасений, из-под днища вновь донесся лязг, более громкий, чем в первый раз. Судно тряхнуло. Все четверо отлетели к стенке рубки.

Джози вскрикнула и схватилась за левую руку.

— Рука! — Ее лицо исказилось от боли. — Мама, кажется, я сломала руку!

Откуда-то снизу послышался шум, похожий на скрежет перемалываемой глыбы стекла.

— Пол! — Руфь двинулась к дочери. — Что это?

— Судя по звуку, пробоина, — ответил он. — Возьми штурвал, Руфь, а я попробую выяснить, что там за повреждение.

— Рука, — всхлипывала Джози. — Как больно.

Руфь понимала, что более толковая мать немедленно нашла бы что-нибудь и попыталась наложить шину на запястье. Что они станут делать, если судно перевернется? Ведь Джози не сможет плыть.

— Не волнуйся, Джози, — сказала Руфь. — Все будет хорошо. — Сама она в это уже не верила.

Теперь они и вовсе встали, хотя ветер продолжал рвать паруса. Мощные волны одна за другой накатывали на них, гоня шлюп на камни. От удара каждой новой волны судно вздымалось почти вертикально и со всего размаху вновь плюхалось в воду.

— Рубку заливает! — закричала Руфь.

Вода поднялась ей до колен, в горле саднило от соли.

В рубку вернулся Пол, растерянный и огорченный.

— Господи, господи! — стонал он. — Мой красавец шлюп.

— Видно, в завтрашней гонке мы участвовать не будем, — сказал Уилл.

— Значит, победа за нами с Сэмом. — Джози криво усмехнулась.

— Отлично. Омаров вокруг пруд пруди. — Глянув на отца, Уилл перестал улыбаться. — Что теперь, папа?

— Садимся в ялик и убираемся подальше от этих камней.

— Но разве... — Ветер отнес слова Руфи в сторону.

— Живо!

Пол грубо подтолкнул ее к выходу из рубки. Он велел Уиллу спускаться по трапу и жестом скомандовал Джози следовать за братом.

— Я не могу, папа, — сказала девочка.

Она держала травмированную руку в неестественном положении у груди. Потребовалось некоторое время, чтобы спустить ее в ялик.

Руфь перекинула ногу за борт. Внизу в кромешной темноте белели обращенные к ней лица детей. Крошечное суденышко, в котором они сидели, швыряло в черной воде. Руфь парализовал страх.

— Не могу, — сказала она.

— Давай, мам. Не бойся. Все будет хорошо, обещаю, — уверенным голосом подбодрил ее Уилл.

Пол стоял у нее за спиной.

— Ничего с тобой не случится, Руфь, — уговаривал он. — Я же рядом. Только лезь скорей в эту чертову лодку.

Море рванулось к ней.

— Я не могу, Пол. Не могу.

— Возьми себя в руки. Прыгай. Мало времени. — Он вытащил из заднего кармана мобильный телефон. — Давай, Руфь.

Парусник накренился, из каюты в рубку хлынула вода. Пол толкнул ее, и Руфь с криком полетела вниз, неловко приземлившись на дно ялика. Правое колено пронзила боль. Над ними вздымалась корма шлюпа. Пятитонная громада из дерева и металла поднялась почти на два метра над их головами и тут же с грохотом опустилась буквально в нескольких сантиметрах от ялика.

Руфь увидела на леере ладони Пола. Он спрыгнул к ним и сразу принялся отвязывать фалинь. Ялик закрутило и швырнуло в темноту. Неожиданно мощная волна подкинула лодку, поставив ее стоймя. Всех четверых выкинуло в воду. Руфь услышала страдальческий вопль Джози, не сумевшей уберечь от удара волны больную руку.

У самой Руфи голова раскалывалась от слепящей боли. От холода перехватило дыхание. Захлебываясь, она вынырнула на поверхность. Детей видно не было.

— Уилл! — закричала она. — Уилл!

В отчаянии она наугад протянула руку. Пальцы скользнули по чему-то твердому. Она опять вытянула руку, ухватилась за жилет Уилла и подтащила сына к себе.

— Уилл. Слава богу!

Пол оказался рядом. Он помог ей уцепиться за спасательный трос ялика.

— Береговая охрана... я дозвонился... Они скоро будут.

— Папа! Мама! — послышался крик. — Тону!

В темноте Руфь увидела лицо дочери, белевшее в бурных волнах. Оно было перекошено от ужаса. Потом Джози исчезла.

— Джози! О боже, нет! — Руфь устремилась к тому месту, где только что была ее дочь. — Джози, ты где?

Волны накрыли Руфь с головой. Она с трудом вынырнула и снова закричала, но ответом ей были только грохот бьющегося о рифы шлюпа. Втроем — Руфь, Пол и Уилл — они держались за спасательные тросы ялика и все звали Джози.

— Она не должна утонуть. Не должна. — Пол сделал глубокий вдох. — Держись, Джо! Держись!

Руфь чувствовала, что теряет сознание. Промозглый холод леденил мозг. Сколько еще они продержатся? Уилл был уже в полуобморочном состоянии. С трудом управляясь в воде, она намотала ремень его жилета себе на руку и опять закричала:

— Джози! Где ты, Джози!

— Джози! — звал Пол. — Ты слышишь нас? Ответь, Джо!

Руфь начала бить дрожь.

— Не видно. Ее нигде не видно. Пол, где она?

Моя девочка, думала она, моя любимая девочка. Нет, не может быть. Это немыслимо. Она не должна погибнуть. Моя Джози не погибла. Не может быть. Не может.

Никто из них не мог бы сказать, сколько времени прошло, пока в вышине не раздался рокот вертолета. Для каждого из них существовала только одна реальность: Джози исчезла. Пол словно заклинание неустанно твердил, что она в спасательном жилете и поэтому не утонет, что вертолет отыщет ее и подберет.

— Все будет хорошо, — говорил он, но Руфь знала, что это ложь.

Если Джози... Ее разум отказывался принять этот факт... Если они потеряли ее, хорошее для них навсегда заказано.

Весть о несчастном случае разнеслась быстро. К Коннелли приезжали друзья. Они настаивали, чтобы им сказали, чем они могут помочь. Но время поджимало, и друзья вынуждены были возвращаться в город, где каждого ждали свои дела. Местные жители оказались более практичными, ведь на побережье едва ли была семья, не пережившая подобной трагедии: у кого-то с моря не вернулся возлюбленный, у кого-то — отец.

Им приносили цветы: букеты гортензий и горшки с геранью. Но, главным образом, еду. Каждый день Гертруда Хекст появлялась у них в доме с запеченными в тесте яблоками, жареным мясом или черничным пирогом и принималась за уборку: подметала террасу, скребла пол на кухне. Соседи, Бен и Мариетта Коттон, брат и сестра, чьи предки поселились на мысе на полторы сотни лет раньше Картеров, взяли на себя остальные заботы по хозяйству. Бен колол дрова на зиму, его сестра вытирала пыль, мыла, стирала, варила кофе.

Руфь сознавала присутствие посторонних в доме, ощущала их участие. Она была благодарна им за щедрость, которая иным из них нелегко давалась. Тем не менее в ее восприятии все они были обитателями мира, к которому сама она больше не принадлежала. Она по-прежнему жила по заведенному распорядку: утром поднималась с постели, принимала душ, одевалась, выпивала чашку кофе, которую кто-то — Мариетта? Гертруда? — ставил перед ней. Но спроси у нее кто-нибудь, что она делает в тот или иной момент, Руфь затруднилась бы с ответом.

Всем своим существом она была сосредоточена только на двух вещах: как бы не сойти с ума и как найти Джози. Часами она простаивала с биноклем на мысе Калеба, высматривая на поверхности воды белую руку или какой-нибудь обломок, за который могла уцепиться ее дочь. Она спускалась к морю и обследовала пляж. Карабкаясь по скалам и валунам, она часто оступалась и падала, отчего ее тело покрылось синяками и ссадинами. Душа ее пребывала в оцепенении, все чувства притупились. Когда ее взгляд натыкался на обесцвеченную морем корягу или на кучку водорослей, сердце едва не выпрыгивало у нее из груди. Джози! Моя родная — без сознания, но, возможно, жива.

Руфь отказывалась признать, что поиски напрасны. Катера береговой охраны раз десять прочесали прибрежные воды. Об исчезновении девочки были оповещены все жители от Портленда до канадской границы. К поискам привлекли рыбачьи суда и прогулочные яхты.

Дни шли, а известий о Джози все не поступало. Пол позвонил директору школы, в которой учился Уилл, и мистер Фогарти, выразив соболезнование, предложил отправить мальчика в Бостон. Он сказал, что тот может пока пожить в семье Эда Стайна, где ему наверняка будут очень рады.

— Я с ним согласен, — сказал Пол. — Я уже созвонился с Кармелой Стайн и обо всем договорился.

— А я не согласен. — Уилл, понурый, сидел на кухне, с мольбой в глазах глядя на мать.

— Отец прав, — бесцветным голосом отозвалась Руфь. — Школу пропускать нельзя.

— Ноя хочу быть здесь. — Уилл едва сдерживал слезы. — Она же моя сестра.

— Ох, Уилл. — Руфь подошла и обняла сына.

Он уткнулся лицом ей в грудь.

— Не отсылайте меня отсюда, пожалуйста. Прошу вас. Если бы не мой день рождения... — Он начал всхлипывать.

Руфь бросила на мужа страдальческий взгляд.

— Уилл, — сказала она, — ты ни в чем не виноват.

— В этом никто не виноват, — глухо произнес Пол. Руфь, ему лучше уехать.

Руфь поняла, что муж потерял надежду на возвращение Джози, но, измученная горем, не находила в себе сил спорить с ним и потому отвернулась.

— Обещаю тебе, как только что-нибудь узнаем, мы сразу же тебе позвоним.

Уилл понял, что возражать бесполезно.

— Хорошо, — тихо сказал он и поднялся.

По его глазам Руфь видела, что он смирился с тем, с чем она смириться никак не желала.

Спустя две недели после происшествия в дверь дома постучали. Было раннее утро. Желтеющие кроны деревьев кутались в поднявшийся с моря туман, который должен был рассеяться только часа через два.

Руфь вздрогнула.

— Ее нашли! — воскликнула она. — Пол, она вернулась!

Спотыкаясь, она поспешила в холл и распахнула дверь.

— Мисс Коннелли? — Мужчина, стоявший на крыльце, приподнял фуражку.

— Да. — Руфь посмотрела ему через плечо. — Где моя...

Сзади к ней подошел муж.

— Что вы нашли? — взволнованно спросил Пол.

— Лейтенант Эдвардс, мэм. Береговая охрана. — Молодой офицер извлек что-то из синего вещмешка. — Вы узнаете это?

Рука Пола отыскала ладонь Руфи.

— Это ее спасательный жилет, — сказал он. — Джози. На нем ее имя.

— Его подобрали почти у самой Канады. Волной прибило.

Руфь взяла у лейтенанта спасательный жилет дочери.

— Господи, только не это! — простонала она. — Прошу тебя. Только не это.

Оранжевая парусина была истрепана волнами. Ощутив на руках ее тяжесть, Руфь рассталась с надеждой, дававшей ей силы на нескончаемые поиски.

— Ее найдут, — тихо сказал лейтенант. — Правда, может, не сразу. Море здесь очень коварное. Да вы и сами это знаете.

Он не стал добавлять того, что всем троим было хорошо известно: иногда тела так и не всплывают.

Лейтенант сел в машину и уехал. Руфь смотрела на спускавшийся к морю травяной ковер, пестревшие на нем яркие цветочки, на выступавшие из земли покрытые лишайником камни.

— Я отсюда уеду, — поклялась она. — Навсегда.

Она шагнула с крыльца и пошла прочь от мужа. Сунув ладони под мышки, чтобы унять пронзительную боль в груди, она брела вокруг пруда. Все кончено. Больше никаких воспоминаний, связанных с этим домом, с этим лесом, с этим прудом.

Каждое лето Пол привязывал посредине пруда плот; прыгая с него, дети учились плавать. Ступая по заросшему камышом берегу, Руфь на мгновение представила себе загорелую дочь, ныряющую с плота. Видение было настолько живым, что казалось, сейчас послышатся плеск воды и смех Джози.

Она свернула на тропинку и через лес пошла к мысу. В этом лесу, на этом обрыве Джози когда-то была счастлива.

Как долго она боролась с волнами? Сознавала ли, что делает последний вздох? Стала ли смерть для нее облегчением? Или ее погубил холод? При мысли о том, что тело ее дочери лежит глубоко на морском дне, Руфь содрогнулась.

Что может быть мучительнее этой потери? Уголки ее губ опустились, рот скривился. В последние недели они часто ругались. Смерть пришла внезапно, и не было времени объяснить, что эта враждебность — преходящее явление. Так же как не было времени описать нескончаемую боль родительской любви и то, как от нее щемит сердце.

Она лежала на боку и смотрела на круглую тень, отбрасываемую на стену лампой. В комнате пахло сандаловым деревом, из которого были сколочены два сундука, сто пятьдесят лет тому назад привезенные из Китая. В открытые окна доносился шум моря, тихий и ласковый, будто кто-то шептался на берегу. Джозефина. Мое дитя, мой первенец. Руфи казалось, что сердце у нее тяжелое, словно отлитое из свинца.

Из ванной вышел Пол. Она слушала, как он двигается по комнате. Слышала шорох его ступней по коврикам, падение сброшенного на пол полотенца. Матрас прогнулся. Пол залез под простыни и вытянулся на кровати рядом с ней. Она ощутила близость его тела. Он попытался обнять ее, шепча:

— Мы пробьемся, Руфь.

Она резко повернулась на спину.

— Не трогай меня.

Пол приподнялся на локте.

— Руфь, — с грустью произнес он. — Я понимаю, тебе тяжело...

— Ничего ты не понимаешь. Ничего.

— Мы должны быть опорой друг друг.

— Если бы ты не напился...

Пол замер.

— Да. И что тогда?

— Ты был бы внимательнее.

— То есть, по-твоему, я сумел бы оградить нас от налетевшего откуда ни возьмись шторма? Ты это хочешь сказать?

— Ты увез бы нас с острова до того, как разразился шторм. Сразу бы заметил, что погода меняется.

— То есть ты утверждаешь, что, если бы я не выпил те три коктейля, Джози сейчас была бы с нами?

— И почти целую бутылку вина.

Пол вздохнул.

— Если бы ты не заставила ее поехать с нами, — начал перечислять он, загибая пальцы. — Если бы не помешала нам переждать шторм в море. Если бы в детстве тебя не накрыла волна... Что толку во всех этих «если»? — Черты его лица смягчились, и он попытался привлечь ее к себе.

Руфь грубо отстранилась от мужа.

— Не трогай меня. Не трогай.

 Глава третья

Из Бангора приехал судмедэксперт. Он провел дознание и вынес заключение: причина или причины смерти не установлены. Через несколько дней в маленькой епископальной церкви в Хартсфилде по Джози отслужили короткий молебен.

— Это не панихида, — объяснил Пол Уиллу, приехавшему на церемонию из Бостона вместе с Эдом Стайном и его родителями. — Потому что нет... нет тела.

— Значит, может быть, она не погибла? — Голос Уилла дрогнул.

Пол обнял сына.

— Все побережье тщательно обыскали.

— Но ведь ее могли подобрать, — упрямился Уилл. — Ливийский танкер. Или... или какой-нибудь рыбак из Нью-Брансуика.

— Они связались бы с береговой охраной.

— А вдруг она память потеряла.

— Не думаю, — тихо сказал Пол.

На склеп Картеров возле церкви повесили мемориальную табличку. Руфь, молчаливая и измученная, стояла между мужем и сыном. Пол плакал. По лицу Уилла, державшего в руке букетик белых фрезий, тоже струились слезы.

Когда Пол с Уиллом уехали в Бостон, Руфь позвонила в агентство недвижимости в Суитхарборе и договорилась о встрече. На Олд-Порт-стрит к ней подходили малознакомые люди. Они бормотали слова соболезнования и говорили, что Джози была доброй и отзывчивой девочкой. Руфь слушала их, улыбалась в знак признательности. Но все эти слова были для нее пустым звуком. Джози ведь больше нет.

Агентство недвижимости размещалось на втором этаже обшарпанного здания напротив магазина «Севен-илевен». Белл Ди, миниатюрная энергичная женщина с коротко стриженными белокурыми волосами, обменялась с Руфью рукопожатиями и налила две чашки кофе.

— Я слышала о вашем горе, — сказала она. — Глубоко вам сочувствую. Это так ужасно...

— Некоторое время мы не будем появляться в доме, — прервала ее Руфь. — Мне бы хотелось, чтобы вы поддерживали его в жилом состоянии.

— Поддерживали в жилом состоянии?

— Если не ошибаюсь, ваша фирма оказывает подобные услуги?

— Да, но...

— В таком случае дайте договор. Я заполню его, а потом завезу вам.

Белл поставила на стол чашку.

— Вы приедете следующим летом?

— Вряд ли.

— Тогда, может, сдадите дом в аренду?

— Я не хочу, чтобы в моем доме жили чужие люди.

Белл Ди нашла нужные бланки в ящике стола.

— Миссис Коннелли...

Руфь взяла документы и поднялась.

— Было очень приятно побеседовать с вами, — сказала она, развернулась на каблуках и вышла.

В тот же день она покинула коттедж. Отъезжая от него, она ни разу не оглянулась. Дом Картеров, живописно подсвеченный косыми лучами осеннего солнца, остался позади. Завершилась и осталась целая эпоха ее жизни.

В ту осень Пол с Уиллом почти каждые выходные садились в машину и отправлялись в Суитхарбор. Отец с сыном мастерили в память о Джози скамью. Пол уговаривал Руфь съездить с ними, но она каждый раз качала головой и отводила глаза.

— Такая классная скамейка, мама, — рассказывал ей по возвращении из Мэна Уилл. — Папа вырезал среднюю часть спинки в форме сердца. Он просто мастер.

— Да ты и сам не промах, — говорил Пол, ероша сыну волосы. — Уилл в совершенстве освоил шлифовальный аппарат. Такого гладкого дерева я еще не видел.

— Ты бы посмотрела, какие фигурные подлокотники сделал папа, — докладывал Уилл.

Руфь отворачивалась, ненавидя мужа с сыном за то, что они так довольны друг другом, злясь на них за то, что они были способны ездить в Дом Картеров.

Когда скамья была готова, Пол вмонтировал в спинку медную табличку с именем Джози и датами ее рождения и смерти. Руфь не пожелала взглянуть и на табличку. Категоричность второй даты убивала ее.

Устанавливать скамью Пол с Уиллом отправились без нее. У Дома Картеров их поджидал сосед Сэм Хекст. Втроем они погрузили скамью в пикап Сэма и отвезли на мыс Калеба.

— Я и не знал, что тик такой тяжелый, — сказал Уилл.

— Это очень прочная древесина, — объяснил Пол. — Надеюсь, мы не ошиблись в выборе материала, как Тед Тротмэн, пустивший на свой причал что-то безумно ценное.

— Уж тогда бы нам досталось от Джози.

— Не то слово!

Они залили в ямки бетон, установили скамейку лицом к морю, надежно закрепили ее и, убедившись, что она стоит как влитая, льняным маслом до блеска натерли дерево.

Сэм тронул пальцем свою кепку с меховой опушкой:

— Ну что ж, оставлю вас наедине с вашим горем.

— Спасибо, Сэм. — Пол пожал ему руку.

Когда старенький пикап, дребезжа, укатил прочь, он понял, что не горюет. Он лишь смотрел угрюмо на серые зимние воды пролива. Неужели Джози погибла по его вине? С моря дул холодный соленый ветер. По лицу Пола текли слезы, но в сердце его была пустота.

— Ничего, папа, — сказал Уилл. На глазах у мальчика тоже стояли слезы. — Все будет хорошо.

— Надеюсь.

— Если б еще мама не отказывалась говорить об этом.

— Она так борется с горем, — объяснил Пол. Он тронул сына за плечо. — Тебе плохо без Джози?

— Конечно. Она была мне не только сестрой, но и другом. — Уилл прикусил губу. — Мне ее ужасно не хватает.

— Мне тоже. Постоянно.

— Пап...

— Да?

— Думаешь, она могла бы... Понимаешь, иногда я думаю, а может, она все-таки жива.

— Ох, Уилл. Мне бы тоже хотелось так думать, но ее нет в живых. Мы должны смириться с этим. Ее нет.

— Наверно, ты прав.

По дороге в Бостон они больше не упоминали имя Джози.

— Я ничего не чувствовал, — позже признался Пол жене. Они сидели вдвоем в гостиной, но, как обычно теперь, по отдельности: Пол на диване с бокалом вина, Руфь — за столом. — Поставили для нее скамейку. А что толку?

— Да, понимаю, — отозвалась Руфь, не поднимая головы от принесенных с работы бумаг.

— Я обнял Уилла за плечи, а он зарылся головой в мою куртку, как щенок. Так и стояли и смотрели на океан.

— Это у него с детства привычка.

— Знаю. —Пол надолго замолчал, потом продолжил: — Я не мог плакать. Вернее, слезы лились, но это были слезы бесчувствия, а не скорби. Последний раз я по-настоящему плакал на поминальной службе.

— Я не хочу об этом думать, Пол.

— Руфь, я...

Она без всякого выражения посмотрела на мужа и вновь уткнулась в свои бумаги. Она не станет оглядываться на прошлое, думала Руфь. Она нашла способ ужиться с горем. Почти каждый день она работает до позднего вечера и возвращается домой усталая, так что с трудом ворочает языком. На выходные она берет работу домой, чтобы заполнить то пространство в сознании, где могла бы притаиться тень Джози.

Она исправно следила, чтобы Уилл всегда был чисто одет и не пропускал дополнительные занятия. По по-настоящему она жила только на работе. Часто, не желая возвращаться домой, где все напоминало об утрате, она звонила мужу с сыном, говорила, что у нее неотложные дела, и потом проводила ночь у себя в кабинете.

В те дни, когда она приходила домой, Руфь готовила ужин, сидела за столом, но говорила мало или вообще молчала. Ела она без малейшего удовольствия: просто заправлялась топливом, необходимым для поддержания жизни. Ее жизни. А Джози погибла. Какая несправедливость!

Как-то в середине октября к ней в кабинет зашел Боб Ландерс.

— Тебе известно, который час?

— Нет. — Она машинально подняла голову и посмотрела на часы. — Боже, неужто уже восемь?

— Десять минут девятого. Ты слишком много работаешь.

— Возможно. — Она окинула взглядом разложенные по столу бумаги. — Но и работы много.

— Руфь, — сказал Ландерс. — Тебе пора отдохнуть. — Он сгреб документы в кучу. — Я знаю, у тебя есть основания засиживаться допоздна, но в последнее время вид у тебя очень утомленный. Не я один это замечаю.

— У тебя ко мне претензии? Я что-то не то сделала?

— Напротив. — Он смотрел на нее с нежным сочувствием. Они с Бобом подружились еще в университете, когда она еще даже не начала встречаться с Полом. — Собственно, мне давно следовало выразить тебе благодарность за то, что ты заполучила для фирмы такого ценного клиента, как Фил Лавель.

— Спасибо.

Ей вспомнился прием у Тротмэна, на котором Джози — агрессивная, вздорная — была еще жива, и жизнь из нее била ключом.

— Не знаю, что бы я теперь без тебя делал, — продолжал Ландерс. — Ты не раз подтвердила правильность моего выбора. А ведь некоторые тогда думали, что ты слишком молода, чтобы стать компаньоном.

— Да, молодость — великое дело, — выдавила из себя Руфь.

— А теперь вот что. Как ты уже знаешь, против «Макленнан корпорейшн» в суд Великобритании подан иск по обвинению в нарушении антитрестовского законодательства. Предполагается, что слушание продлится три недели, но не исключено, что и шесть. Нам необходимо на протяжении всего этого времени иметь в Лондоне своего человека.

— Я не имею права выступать в британском суде.

— Ты будешь консультантом. Ты лучше других осведомлена о деле Макленнана и всегда прекрасно ладила с ним самим. Он просил, чтобы ты обязательно была в его команде. К тому же, хоть я и не врач и, как правило, не оказываю медицинских услуг своим компаньонам, мне кажется, смена обстановки пойдет тебе на пользу.

— Я не могу просто так взять и уехать.

— Но ведь Пол много времени проводит дома. Да и командировка, возможно, окажется не длительной.

— Предложение заманчивое, — медленно произнесла Руфь. Передышка — как раз то, что ей нужно. — Но, разумеется, я должна обсудить его с Полом.

— Обсуди. Подумайте как следует, взвесьте все «за» «против».

— Поезжай, — сказал Пол.

— Но как же я брошу Уилла? Это будет нечестно по отношению к нему. Я не хочу его расстраивать. Ведь и двух месяцев не прошло с тех пор...

— Возьми его с собой. Определи на месяц в лондонскую школу. Заодно и он наберется новых впечатлений.

— Мысль неплохая, только я ведь буду по уши в работе. Уилл, конечно, не доставляет хлопот, но все равно это дополнительные заботы. — Увидев, что Пол насмешливо вскинул брови, она спросила: — По-твоему, я ужасная эгоистка?

— Пожалуй.

— Послушай, если у тебя есть возражения, зачем же ты настаиваешь на поездке?

— Потому что тебе хочется поехать.

Пол был прав. Мысль об отъезде взбодрила ее. Возможно, в новой обстановке ей удастся начать новую жизнь.

— Должна сказать...

— Значит, вопрос исчерпан, не так ли?

Это было произнесено таким неприязненным тоном, что на глазах у Руфи выступили слезы. Она отвернулась, чтобы скрыть их от мужа. Боже, во что превратился их брак!

Когда Руфь предложила Уиллу лететь с ней в Англию, мальчик решительно отказался.

— Познакомишься там с разными ребятами, заведешь новых друзей, — уговаривала она сына.

— У меня достаточно друзей, — отвечал Уилл. — И вообще, я хочу жить так, как живу сейчас. — Он посмотрел на нее с нарочитой бесстрастностью. — А тебе обязательно туда ехать, мам?

— Необязательно. Но это предложение — большая честь для меня. И еще — важный шаг в моей карьере.

— Да, конечно.

— А ты предпочел бы, чтобы я осталась? Если так, я скажу Бобу Ландерсу, что не могу ехать.

— Важные шаги в карьере каждый день не делаются, верно?

У Руфи защемило сердце: ее мальчик так старался не быть ей в тягость.

— Привези нам английского пива, — вставил Пол.

— И охотничью шляпу, — добавил Уилл. — С ушами. Так что придется тебе ехать, мам.

— А ты будешь по мне скучать? — спросила она, обнимая сына.

В этот момент Руфь поняла, что от предложения Боба отказываться уже поздно.

На День Благодарения они полетели в Калифорнию, в гости к брату Пола Люку. Трое взрослых активно комплектовали багаж новых воспоминаний, старались развлечь Уилла — и себя — свежими впечатлениями: ели дары моря в кафе «У Энтони», ходили на киностудию «Юниверсал», а однажды отправились в Мексику. Там в одном из переулков Тихуаны Уилл купил матери серебряное кольцо на деньги, подаренные ему на день рождения, а Руфь присмотрела для Пола кожаный ремень с огромным бирюзовым камнем на пряжке. Они ездили в Кармел, слушали лай тюленей на мысе Лобос и любовались радужными переливами морских брызг на Пеббл-Бич.

Ради Уилла она улыбалась, распевала в машине под аккомпанемент радио, но мысль о Джози никогда не покидала Руфь, зрела в ней, словно готовый в любую секунду лопнуть нарыв.

Уилл умолял родителей встретить Рождество в Доме Картеров, но они остались в Бостоне. Потом мальчик простудился и несколько дней не ходил в школу, и Руфи пришлось в спешном порядке перекраивать свое расписание, чтобы больше времени быть дома с сыном. В ту пору она возглавляла группу экспертов, разрабатывавшую сложную схему слияния банков, против которого решительно выступали общества защиты прав потребителей, и параллельно пыталась заниматься делом Макленнана.

В последний вечер перед отъездом в Англию она еще раз спросила у мужа:

— Ты уверен, что мне надо ехать?

— Абсолютно уверен, — ответил Пол и, пряча глаза, добавил: — В сущности, нам с тобой давно пора отдохнуть друг от друга.

— Отдохнуть? — Это слово вселило в нее ужас.

— Это пойдет на пользу обоим.

— Что ты такое говоришь?

— Успокойся. — Пол раздраженно тряхнул головой. — У каждого из нас появится возможность осмыслить нынешнее наше положение. Мы с тобой перестали находить общий язык. Иногда мне кажется, что мы всегда были чужими, даже до того трагического происшествия.

— Как ты можешь такое говорить? Конечно, подобные встряски не проходят бесследно. Наш брак был удачным. И мы по-прежнему можем быть счастливы вместе. — Она не верила в то, что говорила.

— Я перестал тебя понимать, — устало произнес Пол.

— Я такая же, какой была всегда.

— Нет. Не такая же.

К горлу подступили слезы. Если Руфь даст им волю, она просто захлебнется.

— То есть нам нужно на время расстаться?

— Ничего не имею против.

— Спасибо, Пол. Мне только этого сейчас не хватало.

— Извини. — В голосе его не слышалось сожаления. — Знаю, мои чувства тебя не особо интересуют, но я решил, что все же лучше объясниться перед твоим отъездом.

Руфь промолчала. А что она могла сказать?

 Глава четвертая

«Макленнан корпорейшн» сняла для Руфи роскошную квартиру в Челси с балконом на Темзу. Иногда поутрам она выходила на этот балкон, закутанная во что-нибудь от лондонского январского холода, и пила кофе, наблюдая за игрой света на воде. Мимо проплывали огромные баржи и пыхтели идущие в Гринвич туристические пароходы. Последние слова Пола Руфь вытеснила в закоулки сознания: если она хочет успешно справиться с работой, предаваться тревогам по поводу отношений с мужем — непростительная роскошь. К тому же она обнаружила, что вдали от Бостона начинает избавляться от страха перед воспоминаниями, не боится впускать в свои мысли Суит-харбор и Дом Картеров. И Джози. То она вспоминала, как ее маленькая девочка свалилась с валуна, то представляла себе ее горящее любопытством личико, когда рождественским утром она заглядывала в чулок с подарками.

Руфь опасалась, что ей будет в Англии одиноко, но, предоставленная самой себе, только вздохнула свободнее. Дни текли один за другим, и она начала понимать, что Пол был прав, когда говорил, что пауза необходима им обоим. Дело Макленнана набирало обороты, ей приходилось перелопачивать горы документов, но, несмотря на загруженность работой, она установила для себя незыблемое правило: будни принадлежат корпорации, а воскресенья — только ей самой. Она садилась на автобус и отправлялась на экскурсии в Кембридж, Оксфорд, Кентербери, стояла под готическими сводами, бродила по древним галереям. Этот мир был так не похож на тот, в котором она до сих пор жила.

Вечерами она изучала материалы, как оказалось, очень сложного процесса, в который были вовлечены дочерние компании корпорации Макленнана, действующие не только на территории Великобритании, но также во Франции, Испании и Германии. Спустя две недели после ее приезда в Лондон дело так и не сдвинулось с места.

Руфь позвонила в Бостон Дейву Макленнану.

— Немцы считают, нам следует пойти на мировое соглашение, — сообщила она ему.

— Ни в коем случае.

— Согласна. Фактов злоупотребления пока не выявлено, и думаю, выявлено не будет. Претензии Комиссии по вопросам конкуренции абсолютно беспочвенны. Жаль, что вас здесь нет. Хорошо, если бы это прозвучало из ваших уст.

— Мы вот как сделаем. В конце недели я через Лондон лечу во Франкфурт. Назначьте совещание на восемь в четверг.

— На восемь утра? Французы будут в восторге.

— В таком случае на половину восьмого.

— Дейв!

В четверг утром Руфь вместе с другими адвокатами и консультантами сидела за столом черного дерева в зале для переговоров лондонского филиала «Макленнан корпорейшн». Дейв Макленнан обвел собравшихся недовольным взглядом.

— Насколько мне известно, у вас возникли разногласия относительно выбора стратегии. — Он помолчал. — Сразу заявляю: мы не должны поддаваться давлению. Руфь, представьте нам, пожалуйста, свое видение дела.

— Я... то есть мы — фирма «Ландерс Кич Милсом» — считаем, что идти на мировое соглашение было бы преждевременно. Мало того, что это создаст нежелательный прецедент, мы также теряем вполне реальные шансы на победу.

Ник Парджетер, английский юрист, кивнул:

— Мы тоже так считаем. Честно говоря, я вообще не понимаю, в чем проблема.

Более импозантного мужчины Руфь в жизни не встречала. Он носил элегантные костюмы, а его прическа напоминала ей об английских аристократических клубах.

— А если мы проиграем? — спросил один из седовласых немцев.

— Хороший вопрос, — кивнул один из французов. — Тогда нас ждет катастрофа.

— Господа, — продолжала Руфь, — мне незачем вам напоминать, что в общем и целом существует два способа отстаивания своих интересов в суде. Если факты на вашей стороне, апеллируйте к фактам. Если нет, апеллируйте к закону. В данном случае факты — наши лучшие союзники.

— Что вы имеете в виду? — Это опять спросил седой немец.

— Герр Якоб, как я уже говорила, чтобы добиться наказания «Макленнан корпорейшн» за нарушение антитрестовского законодательства, Комиссия должна доказать, что таковое нарушение имело место. На наш взгляд, состояние рынка в данный момент слишком неустойчиво, чтобы обоснованность подобных претензий можно было доказать в суде.

— На что мы неоднократно указывали, — вставил Парджетер.

— Тогда почему же нам вообще предъявили этот иск? — спросил француз.

— Ник, не желаете объяснить? — предложила англичанину Руфь.

Парджетер театрально вздохнул:

— Мисс Коннелли сказала вам, что рынок неустойчив. А неустойчив он потому, что каждый день на нем появляются новые игроки, в том числе японцы и ваши соотечественники, герр Якоб. В такой ситуации ни одна корпорация не может быть названа монополистом, поскольку никто точно не знает реальных объемов рынка.

— Через два года положение может и измениться, — добавила Руфь. — Ну а пока что обвинение просто зондирует почву. Уверяю вас, «Ландерс Кич Милсом» не дает необдуманных рекомендаций. Может, помните дело «Тексако» против «Пензойл»?

Французы покачали головами.

— Напомните им, — нетерпеливо потребовал Макленнан.

Отсутствие Руфи пришлось Полу кстати. Еще до того, как Боб Ландерс предложил ей отправиться в Англию, он взял творческий отпуск, чтобы закончить работу над книгой. Если повезет, к концу месяца его труд ляжет на стол издателю.

Без жены, омрачавшей атмосферу в доме, Пол вновь почувствовал вкус к жизни, утраченный со смертью дочери. И дело не в том, что ему хотелось забыть о горе, но он понимал, что с гибелью Джози жизнь не прекратилась, а значит, нужно радоваться тому, что есть. Об отношениях с Руфью он старался не думать, решив, что так спокойнее.

Однажды Пол засиделся допоздна у телевизора и вдруг услышал стоны Уилла. Он осторожно приоткрыл дверь в комнату сына и увидел, что мальчик мечется во сне. Простыни смяты, подушки валяются на полу.

— Проснись. — Пол положил руку на плечо сыну. — Все хорошо. Ничего страшного не случилось.

Уилл медленно открыл глаза и испуганно уставился на отца, весь еще во власти кошмара.

— Мне снилось, что я... что мы тонем. — Он крепко стиснул ладонь Пола. — Мы шли под парусом, и море...

— Тшш. — Пол сел рядом с сыном. — Это всего лишь сон.

— Она уплыла, — с болью в голосе говорил Уилл. — Сказала, что, если бы не мой день рождения, ничего этого не... не случилось бы. Я видел ее, папа. Ее лицо исчезает под водой, а она говорит, что тонет из-за меня.

— Уилл, шторм разыгрался не по твоей вине. Ты ни в чем не виноват...

— Виноват. Если бы я не захотел, чтобы устроили этот дурацкий пикник...

— Такая трагедия, да и любая другая может произойти когда угодно. И в этом никто не виноват. — Пол глянул на часы, стоявшие на столике возле кровати сына. — Послушай, Уилл, уже почти два. Может, ляжешь со мной, как в детстве?

— Я и сам засну.

— Уверен?

— Уверен.

Пол нагнулся за подушкой. Что-то стукнулось об пол. Он подобрал упавшую вещь. Это был плюшевый медведь в галстуке-бабочке и с большими глазами из коричневого стекла. Пол нахмурился:

— Разве... это ведь медведь Джози?

— Да. Дядя Люк привез из Англии.

— Где ты его взял?

— В Доме Картеров. После шторма.

— Уилл, очень трудно смириться со смертью Джози. На это нужно время. Ты ведь понимаешь, да?

— В школе мне сказали то же самое.

— Кто?

— Школьный псих. Я ходил к нему на днях.

— Вот как?

У Пола защемило сердце. Неужели его сын настолько несчастен, что сам пошел к школьному психологу? Ох, Уилл, думал он, как же тебе помочь?

Когда Руфь в очередной раз позвонила из Лондона и спросила, как дела у Уилла, Пол ответил прямо:

— Не очень.

— Что такое? Что случилось? — встревожилась она.

— Ему мучают кошмары. Ему снится, что он тонет.

— Только не это. Ведь прошло столько времени, я надеялась...

— И я заметил, что он плохо ест.

— Он принимает витамины? Ты за этим следишь?

— Слежу, Руфь.

Последовала пауза.

— Пол, может, мне лучше... — Руфь замялась, — вернуться? Я могу, если ты считаешь, что так надо. То есть это, конечно, будет трудно, но...

— Не вижу смысла. — Без Руфи было проще, спокойнее. Во всяком случае, пока. — Сейчас мы мало чем можем помочь Уиллу.

— В выходные мы с Уиллом ездили в Дом Картеров, — сообщил Пол жене, позвонив ей на следующей неделе.

— Да? — Руфь не желала слышать об этом.

— В сам дом мы, конечно, не входили. Просто осмотрели снаружи, проверили, все ли в порядке. Потом поднялись на мыс. Скамья стоит. Кстати, миссис Ди говорит, нам пришла почта.

— Я просила не переправлять ее в Бостон, — объяснила Руфь. Это наверняка большей частью письма с соболезнованиями, а она еще не готова к вежливому участию чужих людей. — Как продвигается твоя книга?

— Кое-какие замечания у издателей были, одну главу придется переписать, но в общем они довольны.

— Я так горжусь тобой, Пол. Скоро буду хвастаться всем, что я — жена настоящего писателя.

— Да, быть женой настоящего писателя, наверно, почти так же приятно, как мужем компаньона престижной юридической фирмы.

Его голос звучал холодно, но Руфь не стала заострять на этом внимание.

— Уилл хочет с тобой поговорить.

— Пол... — Но он уже передал трубку сыну.

— Привет, мам.

— Привет, милый. Как дела?

— Хорошо.

— Просто хорошо или по-настоящему хорошо?

— По-настоящему хорошо, мама.

— Голос у тебя усталый.

— Ты бы тоже устала с такой учительницей по английскому, как у меня. Ну и вредина.

— Нехорошо так говорить о мисс Карлинг, Уильям.

— Ее фамилия — Марлинг, мама. Если б ты пришла на прошлое родительское собрание, ты понимала бы, что я имею в виду.

— Извини, так получилось. — Руфь попыталась вспомнить, почему она пропустила собрание. — Я скоро приеду, милый, уже совсем скоро. Обещаю. Я ужасно скучаю по тебе. — Голос у нее сорвался.

— Только не закапай меня слезами, — смущенно пробормотал Уилл.

Она попыталась рассмеяться, но не смогла.

— Я веду себя хорошо, пью молоко. — Как всегда, напуганный глубиной чувств взрослых, мальчик старался разрядить атмосферу. — А еще обещаю бросить курить, пить и спустить наркотики в унитаз, договорились?

— Договорились. — На этот раз ей удалось рассмеяться.

Руфь положила трубку. Она чувствовала себя одинокой как никогда.

Спустя несколько дней ей позвонил Ник Парджетер.

— Они сдались! — с ликованием в голосе сообщил он. — Полная капитуляция.

— Что? — Руфь весь вечер проработала над одной статьей договора, с которой никак не желала соглашаться Комиссия по вопросам конкуренции, и легла спать около двух ночи. А сейчас — она взглянула на будильник — еще и семи нет. — Кто капитулировал?

— Комиссия, конечно, — отвечал Ник. — Сегодня утром я получил письмо. Они признают, что иск необоснован.

— Потрясающе!

— Дня за два разберемся с текучкой — и по домам.

— По-моему, мы — отличная команда. Как вы считаете?

Голова у Руфи была удивительно легкой и свежей. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так замечательно. Они победили! Фирма «Ландерс Кич Милсом» будет довольна.

— Руфь, давайте поужинаем вместе, — предложил Парджетер. — По-моему, мы имеем полное право побаловать себя ужином с бутылочкой шампанского. Даже более чем.

— Хорошо. Только при одном условии.

— И каком же?

— За нашим столом не должно быть герра Якоба.

Парджетер расхохотался:

— Возможно, я и чопорный англичанин, но все-таки имею представление о приятном времяпрепровождении. И герр Якоб в это мое представление никак не укладывается.

Позже, сидя за уставленным вкусными блюдами столиком, они вели разговор обо всем, кроме выигранного дела. Впереди у обоих уже маячили новые проекты, но сейчас оба наслаждались заслуженной передышкой.

— Мне будет вас не хватать, — с грустью произнес Ник, поднимая свой бокал. — Среди женщин-юристов не часто встречаются такие проницательные и остроумные, как вы.

— Спасибо.

— И красивые. —- Он смотрел на нее из-под полуопущенных век. — Почему вы выбрали профессию юриста?

— Хороший вопрос. — Она с задумчивым видом глотнула из бокала. — А почему мы вообще поступаем так, а не иначе?

— Это не ответ.

Руфь вздохнула:

— Полагаю, мне хотелось изменить мир. Издержки молодости. Разве вы не о том же мечтали в юности?

— Давно это было. Уже и не помню.

— А я помню. Но занялась корпоративным правом. Меня прельщали не деньги. Это был шанс доказать, что я лучше других, шанс добиться славы, авторитета.

Парджетер подлил ей вина. Поднеся бокал ко рту, она вспоминала себя молодую, уверенную, что ей удастся улучшить мир.

— Да, я решила посвятить себя юриспруденции, потому что хотела облагородить мир. Помнится, в институте я в ужас приходила, узнавая, как легко в Америке обойти закон.

— Здесь то же самое.

Руфь рассмеялась.

— Моя дочь вся кипела, когда сталкивалась с несправедливостью. — Она впервые без боли подумала о Джози. — Ей было шестнадцать... — Последние слова невольно сорвались с ее языка.

— Было?

— Она погибла. В прошлом году.

— Боже, какой ужас. — Он накрыл ее ладони своей. — Что с ней случилось?

— Погибла в море во время шторма.

Она с невыносимой ясностью, словно наяву, услышала вой ветра в парусах и грохот волн.

— Кто-то в этом виноват?

— Виноват? — В ее глазах, устремленных на него, вдруг заблестели слезы.

— Извините, Руфь. Я проявил бестактность.

— Мы попали в шторм, — с болью заговорила она. — Муж хотел, чтобы мы отплыли подальше в море, встали на якорь и переждали непогоду, но я была напугана и потребовала, чтобы мы плыли домой. Нас отнесло на камни... Полагаю, если кто и виноват в смерти моей дочери, так это я сама.

Руфь чувствовала, что настроение у Парджетера упало. Тот рассчитывал пофлиртовать немного с коллегой за бутылочкой бордо, а вместо этого на него вывалили нечто очень личное и трагическое. Она посмотрела на часы и воскликнула:

— Боже правый, неужто так поздно? А я ведь еще даже не собрала вещи. Не возражаете, Ник, если мы прямо сейчас пойдем отсюда?

Пол встретил Руфь в аэропорту. За время разлуки следы стресса на ее лице сгладились, хоть ей и пришлось много работать последние несколько недель. Она выглядела моложе и — к его досаде — более беззащитной. Она живо напоминала ему ту девушку, в которую он когда-то влюбился.

Как хорошо он помнил их прежние встречи после вынужденных разлук, когда его сердце ликовало от радости снова видеть ее. Пол обнял жену.

— Где Уилл? — спросила она.

— Задержался в школе. Тренировка по баскетболу.

— Я ужасно по нему соскучилась.

Они прошли на автостоянку и сели в машину. Пол выехал на шоссе. Он спросил про окончание дела Макленнана, и Руфь сообщила кое-какие подробности.

— Я выдохлась, — наконец сказала она, зевнув и откинувшись на подголовник.

Ему стало не по себе. Как она отреагирует на его решение? Пол посмотрел на жену, скользнул взглядом по знакомому контуру ее подбородка, по маленькой родинке под левым ухом. Когда-то он души в ней не чаял. А теперь? Теперь то место в душе, где некогда жила любовь, пустовало.

Войдя с мужем в квартиру, Руфь с восторгом огляделась. Отполированная мебель блестит, на коврах ни соринки, на журнальном столике — ваза с букетиком белых фрезий.

— Вот это да! Видать, ты заплатил Бесс сверху, — прокомментировала она.

— Бесс болеет. Я нашел другую домработницу, по телефонному справочнику.

— Чистота потрясающая.

— Мы с Уиллом подумали, что нам придется спасаться через окно, если ты увидишь, что здесь творится.

Пол прошел в кухню.

— Кофе? — крикнул он оттуда.

— Сначала приму душ.

Руфь стояла под душем с закрытыми глазами. Как хорошо дома! Их союз с Полом дал трещину, но у них по-прежнему много общего. Они давно не имели физической близости, слишком давно. По ее вине. Руфь готова была признать свою вину перед мужем. В разлуке она поняла, как много значит для нее Пол. И она хотела сказать ему, что не винит его в смерти Джози.

Завернувшись в полотенце, она вышла из ванной и заявила без обиняков:

— Пойдем в постель.

— Что?

— Пол, я хочу заняться любовью со своим мужем.

— Руфь, я...

— Я так по тебе соскучилась.

Она приблизилась к нему, обняла. Полотенце соскользнуло на пол. Она встала на цыпочки, поцеловала его, прижалась к нему всем телом.

— Пол, разве ты не соскучился? — прошептала она.

— Соскучился, но...

Она отступила:

— Но что?

— Не сейчас.

— А когда?

— Не знаю.

Она отвернулась.

— Господи, я чувствую себя полной дурой.

Руфь молча прошла в спальню, а когда она вновь появилась в гостиной, одетая, Пол уже сидел и пил кофе, уткнувшись взглядом в стол.

— Ладно, — произнесла она. — Давай поговорим.

Он глубоко вздохнул:

— Я... я ухожу, Руфь.

— Бросаешь нас?

— Уилла я не бросаю. Только тебя.

— И даже не хочешь дать нам еще один шанс?

Пол пожал плечами:

— Руфь, просто у нас с тобой больше ничего нет общего.

— Причина не очень убедительная. Особенно учитывая, что мы прожили вместе почти двадцать лет.

— Давай посмотрим правде в глаза, Руфь. У нас и прежде не все было гладко.

— Не настолько негладко, чтобы ты решился уйти.

— Ты не хочешь понимать меня. Может, это и есть наша главная беда — неспособность понять точку зрения другого.

— Но ведь когда-то мы понимали друг друга, Пол.

— А потом перестали понимать. Работа стала для тебя важнее, чем мы.

— Ты несправедлив, — горячо возразила Руфь. — Я не могла не пойти работать.

— А после гибели Джози ты и вовсе отдалилась. Не думаю, что мы когда-либо сумеем преодолеть эту пропасть.

— Не говори так, Пол, — взмолилась она. — Прошу тебя.

— Сколько ты отсутствовала? Почти месяц, да? И все это время мне было хорошо с Уиллом, без тебя. Ты не представляешь, как хорошо не чувствовать, что тебя постоянно отталкивает человек, ближе которого у тебя никого нет.

— Я изменилась. За время командировки у меня на многое открылись глаза.

Он покачал головой:

— Я тоже изменился. Когда-то я любил тебя. Может быть, и сейчас люблю. Но каждый раз, когда я думаю о нас, я вижу только, как ты отталкиваешь меня, держишь на расстоянии вытянутой руки.

— Ты прав. Теперь я и сама это понимаю. Раньше не понимала. О Пол... — Она расплакалась. — Не уходи. Прошу.

— Теперь у нас разные приоритеты, — тихо сказал он.

Руфь отерла глаза:

— Ты нашел другую женщину?

— Руфь... — Он накрыл ее ладонь своею. — У меня никого нет.

— Тогда почему ты хочешь уйти?

— Мне необходимо говорить о Джози, — отчеканил он.

Она вздрогнула:

— Я не могу, Пол. Скоро, может, смогу, но пока — нет.

— Поэтому я и должен уйти.

— Должен?

— О Руфь. — Он тряхнул головой. — Возможно, это я виноват, что ты стала такой.

— Такой, что ты не хочешь...

— Такой жесткой и холодной, что без лопаты докопаться до человека в тебе просто невозможно. — Пол поднялся. — Дело в том... — Он помедлил. — Дело в том, что без тебя мне гораздо уютнее. Одному мне легче и спокойнее.

Руфь в изумлении смотрела на мужа.

— Ты говоришь страшные вещи.

По ее щекам вновь заструились слезы. Какое-то мгновение она была готова броситься к нему в объятия, умоляя изменить свое решение. Но потом она вспомнила, как он смотрел на нее, когда она стояла перед ним нагая.

— Если собрался, уходи, пока нет Уилла, — сказала она.

 Глава пятая

Он ушел, пока Уилл был в школе. Сумки с вещами уже стояли в машине. Сидя за рулем, Пол открыл бардачок, где держал фотографию Руфи. Щурясь на солнце, она смотрела в объектив и хохотала. А глаза у нее ясные и серые, как у Джози. Каждый раз, глядя на нее, он вновь видел свою дочь. Боже, как же они похожи!

И вдруг Пол расплакался. Взрослый мужчина сидит в машине и плачет. Что подумают люди? А какая разница? Он отер слезы и обвел взглядом унылое бетонное пространство подземного гаража. Если бы Руфь сейчас спустилась, если бы вышла из лифта, подошла к нему и попросила остаться, он бы остался. Пол включил зажигание, надавил на газ и стремительно выехал на улицу. В другом районе города его ждала другая квартира.

После нескольких недель в казенной лондонской квартире Руфь возвращалась домой, радостно предвкушая, как вновь окажется среди знакомых вещей, как будет сидеть в любимом кресле, брать книжки с полок, готовить в собственной кухне. Вместо этого она теперь бесцельно бродила по большой квартире. Глаза слипаются, в голове туман — последствия долгого перелета и смены часовых поясов.

Она примостилась на широком подоконнике и невидящим взглядом уставилась на улицу. В сознании пульсировала одна-единственная мысль: Пол ушел. Со временем, возможно, эта рана зарубцуется, но сейчас боль утраты была нестерпимой.

Спустя час или два она услышала, как в замке поворачивается ключ Уилла.

— Мама! — радостно воскликнул мальчик. — Ты вернулась.

— А ты думал, я останусь там навсегда?

— Нет, конечно.

Руфь крепко обняла сына, а когда наконец отстранилась и взглянула на него попристальней, встревожилась. За несколько недель ее отсутствия Уилл изменился. Вид у него был больной, изможденный.

Сидя на кухне за чашкой с кофе, в то время как Уилл прямо из пакета пил молоко, она сказала осторожно:

— Отец ушел.

Мальчик отер рот тыльной стороной ладони.

— Куда?

— Не знаю.

Правда, перед уходом Пол упомянул, что будто бы оставил на кухне записку со своим новым адресом.

Уилл вытаращил глаза:

— То есть вообще ушел?

— Да.

— Ты расстроена?

— Мы прожили вместе почти двадцать лет. — Она поднялась и вновь обняла сына. — Прости, милый.

— Ты не виновата.

— Думаю, виновата. Или это он так думает, что, в общем-то, ничего не меняет.

Уилл царапал ногтем вощеный молочный пакет.

— Ты все еще любишь его?

— Конечно.

Мальчик прикусил губу. У Руфи защемило сердце при виде того, как тщательно он старается скрыть от нее, что очень огорчен.

— Наверно, он решил, что одному ему будет лучше.

— А как же я? — У мальчика задрожал подбородок. — Я же его сын.

Руфь заплакала:

— Уилл, родной мой!

— Мы прекрасно ладили, пока ты была в Англии, Я думал, он меня любит.

— Он любит тебя. Любит. Он ушел не от тебя.

— Сначала Джози, теперь папа, — надтреснутым голосом выговорил мальчик. — Почему? Чем мы провинились? — Он начал всхлипывать. — Какие несчастья ждут нас дальше?

— С несчастьями покончено, Уилл. Отныне наши дела будут идти только в гору. — Она обняла сына и прижала к себе. — И может быть, через какое-то время твой отец поймет, что с нами ему жить веселее, чем одному.

— Он сказал, что мы отремонтируем шлюп, — произнес Уилл, чуть не плача. — Сказал, что мы займемся им весной.

— Ремонта шлюпа никто не отменял. Он не перестал быть твоим отцом только потому... что ушел.

Вдвоем, мать и сын, они стояли, обнявшись. Наконец Уилл вытер рукавом лицо.

— Не плачь, мама. Мы с тобой не пропадем.

Неожиданно на Руфь навалилось столько работы, что она едва поспевала. Выдохшаяся, она приходила домой и слушала сообщения Пола, оставленные на автоответчике, но не перезванивала ему. Руфь жила словно на автопилоте, мечась между домом и работой, причем дом, сознавала она, отошел на второй план. Удачный исход дела Макленнана все расценивали как ее личную победу. Боб Ландерс намекнул, что готовит ей очередное повышение.

Тревога за здоровье Уилла несколько улеглась. Его бледность Руфь объясняла чрезмерно быстрым ростом. Он вытягивался буквально на глазах: рукава рубашек едва прикрывают локти, брюки не достают до щиколоток. Поведение его тоже изменилось, но Руфь убеждала себя, что ее сын таким образом пытается совладать со стрессом.

Буквально за одну ночь Уилл вдруг стал неуправляемым и несговорчивым, начал отвечать враждебностью на все, что бы она ни делала. Руфь всячески старалась наладить их существование без Пола, старалась сглаживать острые углы, но Уилл отказывался помогать ей в этом.

Однажды, возвратившись домой с работы, она застала сына у телевизора. Вместо того чтобы делать уроки, он смотрел повтор сериала «Звездный путь»; коврик был усыпан попкорном.

— Уилл, — вспылила она, — почему такой беспорядок?

— Что? — Мальчик огляделся. — Наверно, нечаянно опрокинул миску.

— Так убери. И выключи телевизор. Мы ведь договорились: никаких передач, пока уроки не сделаны.

— Но это же учебный фильм, — запротестовал мальчик.

— Не говори глупостей. — Руфь взяла пульт и выключила телевизор.

— Ты что делаешь? — возмущенно вскричал Уилл.

— Не надо держать меня за дуру.

— Но ведь в этой серии они попадают в двадцатые годы. — Он схватил пульт и включил телевизор.

— Уилл, выключи немедленно.

— А я хочу досмотреть фильм. Ты думаешь только о себе. Неудивительно, что папа ушел.

— Довольно! — Руфь повысила голос.

Мальчик встал и с угрожающим видом шагнул к матери.

— Но ведь это правда. И ты прекрасно знаешь, что я прав.

— Выбирай выражения. — Руфь вытащила вилку из розетки. — И иди делай уроки.

— Противная стерва.

Руфь схватила сына за руку и воскликнула гневно:

— Не смей так разговаривать со мной.

Руфи казалось, что ее жизнь разваливается окончательно.

Бурча что-то себе под нос, Уилл поплелся в свою комнату и не выходил из нее до тех пор, пока Руфь не позвала его ужинать. Плюхнувшись на стул, он с минуту посмотрел на лазанью с овощами и отодвинул тарелку.

— Разве ты не голоден? — обеспокоенно спросила Руфь.

— Как волк. Но от этого меня мутит. — Он взял из хлебницы булочку и намазал ее толстым слоем масла.

— Уилл, я вчера весь вечер провозилась на кухне, чтобы приготовить ужин на сегодня. И это при том что у меня была с собой куча работы. Ешь.

— Меня стошнит.

— Ешь! — закричала Руфь. — Ешь, Уилл, или я возьму ложку и начну кормить тебя, как маленького.

Мальчик вытаращился на мать:

— Что ты сказала?

— Я сказала, Уилл, что буду кормить тебя с ложечки, как маленького. И я не шучу. Я устала от твоих выходок. Пожалей меня! Я знаю, ты скучаешь по отцу. Мы пережили тяжелый, очень тяжелый год...

— Я не виноват в том, что он ушел.

Это она уже проходила. Вот так же враждебно смотрела на нее Джози. И снова между ней и ее ребенком разгорается ненависть. Руфь закрыла глаза и досчитала до десяти.

— Я больше так не могу, Уилл. Ты ведешь себя так, будто на дух меня не выносишь.

— Может, и не выношу.

— В таком случае перебирайся жить к отцу.

Уилл швырнул на стол нож.

— Как же мне все надоело! — закричал он. — Все.

— Что тебе надоело, Уилл? Расскажи. Я ведь тоже не железная. У меня тоже душа болит, не только у тебя. Я понимаю, тебе очень тяжело. Правда, понимаю. — Она судорожно вздохнула и заплакала, закрыв лицо ладонями.

Уилл, казалось, растерялся.

— Эй, успокойся, не плачь.

— Прошу тебя, не надо отыгрываться на мне, пожалей хоть немного. Пожалуйста.

— Прости, мам...

— Я ведь стараюсь, как лучше. Ты, наверное, не веришь, но я действительно стараюсь.

— Я верю. Прости. — Уилл потянулся к блюду со спагетти и положил себе на тарелку большую порцию. — Не сердись, ладно?

— Я же просила вытащить выстиранное белье из машины и сложить его, — как-то вечером неделю спустя сказала Руфь.

Между матерью и сыном наладилось некое подобие взаимопонимания, но атмосфера в доме оставалась напряженной, постоянно маячила опасность взрыва, хотя Уилл и старался держать себя в руках.

— Помню. — Мальчик лежал на диване в гостиной. — Просто очень устал после школы.

— Ты и вчера устал, так что даже грязные тарелки в посудомоечную машину составить не смог. Уроки сделал?

— Нет еще. До сих пор не могу пошевелиться.

— Ездить с отцом в Суитхарбор ты не устаешь.

— А мы в прошлые выходные не ездили. Остались у него дома, чтобы не напрягаться. Посмотрели футбол по телику.

— В твоем возрасте так сильно не устают.

— А что ты хочешь, когда в школе нагружают будь здоров, да еще тренировки? А в свободное время — ансамбль,

— Может, тебе отказаться пока от ансамбля?

Уилл пристально взглянул на мать:

— Нет.

— Ты ничего от меня не скрываешь?

Уилл помолчал и наконец признался неохотно:

— Я в последнее время не очень хорошо себя чувствую. Меня рвет, суставы болят.

У Руфи чаще забилось сердце. Неужели он употребляет наркотики?

— Я слышала, твой приятель Дэн Бакстер пристрастился к наркотикам.

— А я-то тут при чем?

— Уильям, обещаю, я не стану ругать тебя, если ты скажешь, что тоже пробуешь эту дрянь.

— Я не пробую.

Руфь покачала головой:

— Но у тебя ужасный вид. Глаза ввалились, аппетита нет.

— Ты меня послушай, мам. — Уилл устало смежил веки. — Я не употребляю наркотики, ясно? Папа говорит, я просто очень быстро расту, вот и все. Он такой же был.

Руфь решила пока что удовлетвориться этим объяснением. Измотанная, с тяжелым сердцем, она принялась готовиться к очередному рабочему дню.

На следующее утро, войдя в комнату сына, чтобы поторопить его в школу, она застала его в постели.

— Вставай, Уилл. Подъем. Мы опаздываем.

— Кажется, я не могу встать, — отозвался мальчик.

— Всем так иногда кажется.

— Но я правда не могу.

Руфь рассмеялась:

— Боишься контрольной по математике? Твоя уловка не удалась. — Она сдернула с сына одеяло. — Поднимайся.

— Мам, я не симулирую. Просто у меня жуткая слабость.

Руфь поняла: Уилл не притворяется. Она пощупала eмy лоб:

— Температуры нет.

— Честно, мама. Я не из-за контрольной. — В его глазах вдруг блеснул страх. — Я... я не знаю, что со мной.

Руфь смотрела на сына, кусая губы. Не опасно ли оставлять его одного? Она могла бы быстренько съездить в офис, перенести деловой обед на другое время и к полудню быть дома. Но если он и впрямь не может даже с кровати подняться...

Она позвонила помощнице:

— Я немного задержусь, Марси.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Сын заболел. Свяжись, пожалуйста, с Джимом Пинку-сом. Узнай, может ли он перенести десятичасовую встречу.

— А как быть с «Бейкер индастриал»?

— Неплохо бы позвонить секретарю Петринелли. На всякий случай. Попробуй перенести обед на другой день. Причину придумай сама.

Уилл лежал на кровати бледный, белее наволочки, и пытался улыбаться. При виде этого зрелища трудно было скрыть страх.

— Поедем к врачу, Уилл.

— Да ну, мам.

— Нужно выяснить, что с тобой. Давай я помогу.

Она просунула руку ему под плечи и, поддерживая за спину, усадила на кровати. Боже, какой же он худой! Она спустила ноги сына с постели и осторожно потянула его на себя. Он встал — рослый мальчик, уже на голову выше ее, пахнущий мальчишеским потом, сигаретами — с некоторых пор она начала догадываться, что он курит, — и несвежими простынями. Ей захотелось поцеловать его, сказать, что она любит его. Когда в последний раз она делала это с душой, а не машинально, на бегу?

Пока Уилл принимал душ, она позвонила в поликлинику, затем Полу и оставила ему сообщение с просьбой перезвонить, добавив, что дело касается Уилла. Она боялась, хотя себе в этом и не признавалась, что иначе он решит, будто она преследует какие-то собственные интересы, и не станет с ней связываться.

Едва она закончила говорить по телефону, в комнату вошел Уилл с полотенцем на бедрах.

— Сам сумеешь одеться?

— Наверно. Мне получше. — Он опустился на краешек кровати и закрыл глаза. — Немного.

— Что будешь на завтрак? Есть хлопья, яйца.

— Я не голоден, мам. — Уилл потянулся за рубашкой. Плечи и руки у него были ужасно худые — кожа до кости.

По дороге в поликлинику она вся извелась. Казалось, все светофоры и машины в городе сговорились против нее. Едва она подъезжала к очередному перекрестку, загорался красный свет, то и дело ей преграждали путь автобусы.

Анемия. Анорексия. Анемия. Анорексия. Одно из двух. Это не смертельные болезни. Излечимые. Будем надеяться. Завтра позвони Бобу Ландерсу, брось работу. Сделай все, что в твоих силах. Уилл болен, сидит обессиленный на заднем сиденье, но он поправится.

Педиатр Грег Тернер ждал их. Руфь заметила, как изменилось выражение лица врача, едва он взглянул на мальчика. Он завернул Уиллу рукав и осмотрел кожу, затем спросил, что у него болит. Уилл сказал, что его беспокоит желудок. Врач начал осторожно прощупывать область брюшины. Заметив, что мальчик поморщился, он убрал руку и посмотрел на Руфь.

— Нужно сделать кое-какие анализы.

— Что с ним? — Она шагнула к врачу. — Это серьезно?

— Руфь... — Грег взял ее за руки. — Я пока не могу ставить диагноз. Сейчас вызову «скорую»...

— «Скорую»?

— Чтобы отвезти его. Вы можете поехать с ними.

Руфь перевела взгляд на сына. Он слабо улыбнулся:

— Все нормально, мам. Остынь.

Пол нашел Руфь в вестибюле, отгороженном от коридоров больницы, где царила суета, низкой стенкой, уставленной поверху комнатными растениями. Она сидела с закрытыми глазами, на коленях — журнал. Худенькая, хрупкая женщина в модном костюме с короткой юбкой. Она казалась такой беззащитной.

Пол окликнул жену. Она открыла глаза, поднялась. Он раскрыл объятия, и она прильнула к нему.

— Мне страшно.

— Да что, черт возьми, происходит, Руфь?

— Сама не понимаю, Пол. У него берут какие-то анализы. С ним что-то... что-то ужасное.

Из глубины коридора появилась женщина. Она вела за руку ребенка лет восьми-девяти с ввалившимися глазами. Череп у него был голый, только на лбу поблескивала светлая челка, и трудно было определить, мальчик это или девочка.

Руфь всхлипнула:

— Они говорят о... У него взяли анализы крови, и я слышала, как один из лаборантов сказал, что это, возможно... — Она не решалась произнести последнее слово.

— Что, Руфь? — Пол нетерпеливо встряхнул жену.

— Рак. Лейкемия, — почти неслышно докончила она.

— Боже! Ты уверена, что речь шла об Уилле?

— Я... не знаю, Пол. — В ее глазах стояли слезы. — Помоги мне, Пол.

Он опустился на стул и усадил ее рядом.

— Лейкемия? О господи!

Пол взял ее за руку. Он пока не мог постичь весь ужас этого слова, которое до сих пор в его представлении связывалось лишь с кампаниями по сдаче донорской крови и документальными телефильмами. Но он знал, что лейкемия — это боль и смерть детей.

Руфь поежилась.

— Я должна была сразу понять, Пол. Но нет, я была слишком занята. Я видела, что он плохо выглядит, постоянно утомлен, но думала только о работе, о своей идиотской работе! — вскрикнула она, вырываясь из рук мужа. — Я — отвратительная мать. Мне вообще нельзя иметь детей.

Пол встряхнул ее.

— Прекрати. Прекрати, Руфь. Мы ведь даже еще не знаем, что с ним. Может быть, Грег Тернер просто перестраховался, направив его на обследование.

Кто-то остановился возле них. Врач. Под белым халатом — синяя рубашка и пестрый галстук.

— Здравствуйте. Я — Майк Гирин, гематолог. Извините, что заставил вас ждать.

— Что... — Руфь сглотнула. — Что с моим сыном?

— Ну... — Врач глянул в свои записи. — Окончательного диагноза пока нет. Пока, судя по анализам, можно сказать, что у вашего сына серьезные нарушения в крови.

— О боже! — прошептала Руфь.

— Что за серьезные нарушения? — спросил Пол.

— Его обследуют специалисты. Гематолог. Онколог. Уролог. Невропатолог. — Врач скривил губы в улыбке. Пол впервые видел, чтобы человек так улыбался. — Самые лучшие специалисты. Обследование крови уже проведено. Теперь мы ждем результатов остальных анализов. Если с ним что-то не так, мы это обязательно обнаружим. — Но глаза его говорили, что все уже обнаружено.

Часы показывали шесть, когда доктор Гирин вновь вышел к Руфи с Полом. На этот раз он пригласил их проследовать за ним в небольшую комнату с низким диваном и двумя стульями с прямыми спинками. На одном сидел врач, на вид старше Гирина. При их появлении он поднялся и протянул руку.

— Рад познакомиться с вами. Я — доктор Колдбек, заведующий гематологическим отделением.

Доктор Гирин занял второй стул.

— Итак, — начал он, — полагаю, нет смысла ходить вокруг да около. Как мы и подозревали, Уильям серьезно болен.

— По всем признакам у него ОЛЛ, — продолжил доктор Колдбек. — Острый лимфоидный лейкоз.

Руфи показалось, будто ее подвесили на непрочной веревке над глубокой пропастью. Под ногами — только темная холодная пустота.

— Лейкемия ведь почти неизлечима? — промолвила она.

— Вовсе нет. ОЛЛ хорошо поддается терапии. Мы постоянно изучаем эту болезнь, в связи с чем шансы на выздоровление значительно возрастают. На сегодняшний день восемьдесят процентов больных ОЛЛ выздоравливают.

— Это абсолютно точный диагноз?

— Боюсь, что да. Данные анализов крови достаточно убедительны. Как только станут известны результаты пункции костного мозга, сразу начнем лечение.

— На что он может рассчитывать? — осведомился Пол. — В настоящий момент ничего другого мы не способны усвоить.

— Многое зависит от самого больного и от того, как он будет поддаваться лечению, — объяснил доктор Колдбек. — Но ОЛЛ весьма чувствителен к химиотерапии.

— Но ведь химиотерапия дает побочные эффекты? — спросил Пол.

— Да, при интенсивной химиотерапии разрушаются как раковые клетки, так и костный мозг, — спокойно подтвердил доктор Гирин. — Если разрушение достигает критических масштабов, приходится искать здорового донора для пересадки костного мозга.

У Руфи задрожал подбородок. Она, почти ничего не видя, смотрела на врачей, сыпавших медицинскими терминами, от которых у нее гудела голова. Трансплантация костного мозга... химиотерапия... Какое отношение все эти слова имеют к Уиллу, к жизнерадостному Уиллу, для которого она не находила времени, хотя и подозревала, что он нездоров?

— Я замерзла, — промолвила она. — Мне очень холодно.

Пол накинул пиджак ей на плечи.

— Уилл поправится. Ты же слышала, что сказали врачи. Восемьдесят процентов больных выздоравливают.

— А двадцать процентов — нет.

— Не говори так, — сказал Пол. — Даже не думай об этом.

Врачи продолжали что-то объяснять, но Руфь не могла сосредоточиться. Смотрела только, как открывается и закрывается рот доктора Гирина, исторгая слова, которые она не желала слышать: тошнота, выпадение волос, язвы. Мой бедный Уилл, мой несчастный мальчик! Вдруг ей вспомнился мыс Калеба. Там яркое солнце, море, ветер шумит в соснах.

Куда все это ушло: дети, муж, дом? На что она променяла свое счастье?

Она позвонила Бобу Ландерсу домой.

— Руфь, — сказал он, — я слышал, что ты сегодня не смогла выйти на работу. Не волнуйся. Джим Пинкус прекрасно провел встречу с «Филлипсоном». Джейк, как всегда, начал...

— Я увольняюсь, Боб.

— Что?

— Увольняюсь с работы, отказываюсь от компаньонства.

— Увольняешься? Но почему?

— Я звоню из больницы. Уиллу только что поставили диагноз. Лейкемия.

— О боже! Какое несчастье, Руфь. Я потрясен. И тем не менее настаиваю: не принимай скоропалительных решений. Мы предоставим тебе длительный отпуск. И кстати, не забудь про медицинскую страховку.

— Да, я как-то не подумала. — Будущее ей представлялось недосягаемо далеким, унылым и холодным.

— Не увольняйся, Руфь. Во всяком случае, пока. Тогда...

— Боб, Уилл серьезно болен. Возможно, он... — Ее голос задрожал. Нет, она не способна выговорить это слово. Восемьдесят процентов выживают, двадцать — нет. Эти цифры пульсировали у нее в мозгу. Один из пяти не выживает... — Да, за переговоры с «Филлипсоном» не волнуйся. Джим знает, в каком ключе их вести.

— Да разве теперь это имеет значение?!

— Для меня — нет, для вас — имеет. — И Руфь повесила трубку.

Наконец им позволили увидеться с Уиллом. Он лежал в палате, стеклянной панелью отделенной от коридора, в конце которого находился пост медицинской сестры. Персиковые стены, на стенах — картины, шкафчик для одежды. Уилл в свободной зеленой больничной рубахе лежал под капельницей. Вид у него был изможденный, состарившийся, как будто в тело мальчика вселился старик. За кроватью высился большой стол со всякими мудреными приборами и монитором. На экране пульсировали зеленые линии.

Увидев родителей, Уилл улыбнулся и, как всегда, попытался шуткой разрядить атмосферу:

— Привет. А я уж думал, вы в отпуск укатили.

— О, милый... — Руфь взяла сына за руку.

Мальчик поморщился:

— Осторожно, мама. Я весь утыкан иголками.

— Ты выглядишь замечательно, — сказала Руфь. — Замечательно.

У Пола болезненно сжалось сердце при виде потерянного выражения на лице жены. Он чувствовал ее страх и то, что она хочет сказать сыну: «Да, ты выглядишь замечательно, мой любимый мальчик, мой дорогой Уилл. Ты ведь догадываешься, что тяжело болен, и все равно стараешься поддержать родителей, хотя это они должны поддерживать тебя».

 Глава шестая

— Мы предлагаем провести шесть курсов химиотерапии в условиях стационара, — говорил доктор Гирин Полу. — Каждый цикл рассчитан на несколько дней. В промежутках Уилл может находиться дома при условии строгого выполнения всех наших предписаний.

Уилл на железной больничной койке — уже тяжелое зрелище. Но еще страшнее было наблюдать, как его покидают силы, высасываемые пластиковыми трубочками, по которым сутки напролет в организм мальчика поступали огромные дозы лекарств.

— Сколько продлится лечение? — спросил он.

— Наверняка сказать нельзя, — отвечал врач. — Возможно, несколько месяцев. Мы надеемся, что под воздействием препаратов болезнь скоро отступит. Потом, когда раковые клетки будут уничтожены, станем молить Бога, чтобы не было рецидива.

— Ремиссия — это не окончательное выздоровление?

— Временное. Всегда остается вероятность рецидива.

— У вас есть дети, доктор?

— Да.

— Тогда вы должны понимать мое состояние.

— На вашем месте я тоже был бы в отчаянии. Рядом с больными детьми я сам себе кажусь жалким и ничтожным. Проведя несколько дней в больнице, начинаешь сознавать, что по-настоящему отважны не те, кто участвует в войнах и сражается с драконами. Гораздо больше мужества требуется, чтобы сохранять достоинство перед лицом неопределенности.

— Но почему это произошло именно с Уиллом? — беспомощно произнес Пол.

— Согласен с вами, профессор Коннелли, это великая несправедливость. Но тот же вопрос мог бы задать отец любого другого больного ребенка.

— Да, пожалуй, — вздохнул Пол. — Только ведь Уиллу уже... столько всего пришлось выстрадать.

Химиотерапия действовала на Уилла изнуряюще. Он ослабел, плохо ориентировался в пространстве и почти не мог сам о себе позаботиться. Когда он приезжал домой после очередного цикла, Руфи приходилось ухаживать за ним, как за маленьким. Она могла толькодогадываться, сколь ненавистна ее сыну зависимость от других людей.

Наряду с противораковыми препаратами он принимал и антибиотики. Огромные дозы лекарств вызывали у него тошноту, кожа покрылась сыпью и фурункулами, во рту и в горле образовались язвочки, мешавшие глотать. А еще он, наверное, боялся. Уже достаточно взрослый и неглупый мальчик, Уилл не мог не понимать, что все эти мучения не обязательно принесут ему исцеление. Его тяжелый взгляд, заторможенность, болячки на коже приводили Руфь в отчаяние. Она затыкала уши, чтобы не слышать, как его рвет. Ей казалось, будто у нее медленно выдирают сердце из груди.

Каждое возвращение в больницу было пыткой для обоих. И не только из-за запахов и предстоявших болезненных процедур. В больничных коридорах то и дело навстречу попадались другие дети, проходившие химиотерапию. С голыми черепами, они напоминали существ из далеких космических миров.

Эта пытка усугублялась паническим страхом Уилла перед уколами. Он громко стонал от боли. Иногда место укола жутко распухало. Однажды, после одной особенно болезненной процедуры, он расплакался:

— Я больше не хочу лечиться.

— Потерпи, милый. Уже недолго осталось, — утешала его Руфь.

— Лучше умереть, чем вытерпеть такое еще раз.

По побелевшему лицу мальчика катились слезы, обескровленные губы тряслись.

— Этого я тебе не позволю, — сказала Руфь.

Когда он задремал, Руфь вышла в уборную, где встретила еще одну несчастную мать — худенькую энергичную женщину, всегда ухоженную и одетую как на ужин в ресторане.

— Вы — миссис Коннелли? — Женщина улыбнулась ей.

— Да. Руфь. А вы — мама Мишель?

Восьмилетняя Мишель проходила в больнице уже третий курс химиотерапии. В отделении поговаривали, что жить ей осталось недолго.

— Меня зовут Линда Петьевич. Уилл — замечательный мальчик, такой терпеливый. Часами играет с моей Мишель, хотя она и гораздо младше его.

— У вас чудесная девочка.

— Видели бы вы ее с волосами. — Глаза Линды потемнели от боли.

Руфь взяла ее за руку.

— Я тоже в ужасе, Линда. Каждый день, когда я вижу вас с Мишель и остальных родителей, мне становится стыдно. — Она посмотрела на свои мятые джинсы. — Вы всегда так восхитительно выглядите.

— Это я ради Мишель стараюсь, — объяснила Линда. — До ее болезни я не очень-то много внимания уделяла внешности. А теперь мне хочется дать ей понять, что она достойна всего самого лучшего.

— Она просто расцветает при вашем появлении. Смотрит на вас как на кинозвезду.

— Ну что вы! — рассмеялась Линда. — Спасибо за комплимент.

— Руфь... это Пол. — Ему не нравилось разговаривать с автоответчиком, но он продолжил: — Теперь, когда Уилл дома, мне хотелось бы навестить его, если...

Руфь взяла трубку:

— Привет.

— Можно я приду вечером?

— Я скажу Уиллу. Он обрадуется.

— Тебя мне тоже будет приятно увидеть, — неуклюже произнес он. — Я прихвачу бутылку вина.

Ерунда какая, подумал Пол. И чего он мямлит? В конце концов, она пока еще его жена. Что странного в том, чтобы выпить вместе по бокальчику вина.

Когда Руфь впустила его, он обнял жену и вручил ей бутылку и небольшой сверток.

— Что это такое? — Она повертела в руках подарочную упаковку.

— Хочешь — гадай, хочешь — открой и посмотри. Девяносто процентов людей выбрали бы второй вариант.

В свертке было ожерелье. Четыре маленьких деревянных сердечка на ажурном кожаном ремешке. Руфь просияла:

— Какая прелесть. Где ты это взял?

— А если скажу, что сам сделал, поверишь?

— Вообще-то... — она улыбнулась мужу, — поверю.

— С тех пор как мы с Уиллом смастерили скамейку, я много работаю с деревом. Забрал из Дома Картеров кое-какие инструменты,

— Восхитительное ожерелье, — промолвила Руфь. — Такое необычное. — Она провела пальцем по изящной резьбе. — Я тебе очень признательна.

Пол откупорил бутылку и разлил вино по бокалам.

— Миссис Коннелли, сегодня вы особенно хороши.

— Спасибо.

— А Уилл где?

— Лежит. День у него выдался тяжелый. Его много рвало.

— Пойду посижу с ним немного.

Он направился в комнату сына. Руфь не надела ожерелье, думал Пол. Возможно, сочла его слишком простеньким для своего платья. Четыре сердечка. Символ их некогда крепкой семьи.

Он постучал в комнату Уилла:

— Можно войти?

— Привет, пап.

Пол вошел.

— Как дела, сынок?

Уилл лежал откинувшись на подушки, лицо бледное и изможденное.

— Да ничего.

— Я принес тебе новую кассету. Никогда про эту группу не слышал, но говорят, хорошая.

— «Обнаженные дамочки». Класс. — Уилл взял кассету, демонстрируя оживление. — У Эда такой нет.

— Тебе что-нибудь нужно, сынок?

— Вообще-то, пап, говорить мне тяжело, что-то я устал сегодня. Но...

— Но?

— Если ты не против... почитай мне, как раньше.

— С удовольствием.

— Я сам хотел почитать, но глаза болят.

— Сейчас продаются книги на кассетах, знаешь, да? — В горле у Пола засаднило от невыплаканных слез. — В следующий раз принесу что-нибудь.

— Отлично. — Уилл закрыл глаза.

— Так что тебе почитать? Стихи, что-нибудь историческое, философское или религиозное?

— Вообще-то я сейчас читаю про вампиров. Уже пол-книжки прочел.

— Про вампиров? Пожалей меня.

— Классная книга, папа. Один вампир влюбился в красавицу, а ее брата убили...

Пол застонал:

— Чуть не забыл. У меня есть кое-какие срочные дела.

Уилл рассмеялся — тихим усталым смехом.

— Я на пятьдесят седьмой странице. Тебе понравится, вот увидишь.

Уилл снова лежал в больнице на очередном курсе химиотерапии. Руфь приехала навестить сына и, подойдя к его палате, услышала доносившиеся оттуда голоса. Она украдкой заглянула внутрь. На краешке кровати Уилла примостилась Мишель. Положив его руку себе на колено, малышка с серьезным выражением на лице красила ему ногти.

— Получится красиво, как радуга, — говорила девочка.

— Мишель, а тебе известно, что мальчики не ходят с накрашенными ногтями?

— Конечно, известно, глупый. — Мишель завинтила крышку на пузырьке с бронзовым лаком и взяла другой. — Этот цвет называется «Золото инков». Моя мама красит им ногти, когда идет с папой на танцы.

— И часто они ходят на танцы?

— Каждую пятницу. Мама сшила себе красивые платья. И мне одно сшила, и сестре Келли.

— У Келли оно какого цвета?

— Блестяще-голубое, под цвет глаз. А у меня — розовое.

— Тоже под цвет глаз?

— Розовых глаз не бывает, — серьезно возразила девочка. — Просто розовый — мой любимый цвет. А моя мама почти все время ходит в зеленом, потому что на ней было зеленое платье, когда папа в нее влюбился. А твои родители где влюбились?

— Не знаю, — ответил Уилл. — Может быть, в нашем доме в Мэне. Он называется Дом Картеров.

— Почему?

— Наверно, потому, что его построил Картер. Мой прапрапрадедушка.

— Какой он?

— Белый, стоит на берегу моря. В комнатах пахнет сосной и солью. И там все всегда счастливы.

Руфи будто нож в сердце вонзили. Им следовало бы встретить Рождество в Доме Картеров, как просил Уилл. Но ведь там Джози — то, что осталось от нее.

Мишель с удовлетворением разглядывала только что накрашенный золотистый ноготь. Ее крошечные пальчики стиснули грубоватую мальчишескую ладонь.

— Спорим, тебе никогда в жизни не делали маникюр?

— Мальчикам не делают маникюр.

— А Келли практикуется на папе.

— Передай Келли, что я тоже в ее распоряжении, в любое время. Она у вас симпатичная.

— Она настоящая красавица, — поправила его Мишель,

Мишель тронула розовый льняной чепчик на своей голове, скрывавший отсутствие волос.

— Мне его сестра сшила.

— Красивый, — похвалил Уилл. — Может, она и мне такой сошьет?

— Нет. У тебя в нем будет дурацкий вид, — заявила Мишель. — Ладно, в какой цвет нам покрасить последний палец? Давай в лиловый?

Руфь шагнула в палату.

— О, да у вас тут настоящий салон красоты.

Уилл по-девчачьи приложил к груди обе растопыренные пятерни.

— Как тебе?

— Потрясающе, — сказала Руфь.

— По-моему, я похож на трансвестита.

— А что такое «трансвестит»? — спросила малышка.

— Тебе этого лучше не знать, — ответил Уилл.

— Здравствуйте, миссис Коннелли, — поприветствовала девочка Руфь.

Щечки у нее были неестественно пухлые — раздулись от лекарств. Личико белое, как мел, только вокруг глубоко посаженных глаз темнеют круги.

— Какой у тебя милый чепчик, лапочка, — сказала Руфь.

— Это мне сестра сшила. Уилл тоже такой просит, только ведь у него в нем вид будет дурацкий.

— Даже не знаю... — Руфь с улыбкой наблюдала, как Мишель убирает пузырьки с лаком в сумочку, украшенную колокольчиками. — Ты уже уходишь?

— Да, нужно навестить Билли. Ему сегодня нездоровится.

Руфь стояла в дверях, провожая взглядом Мишель. Та время от времени пускалась вприпрыжку и со спины ничем не отличалась от любого здорового ребенка.

По окончании второго курса химиотерапии Руфь позвонила мужу.

— Уилл дома, и было бы неплохо, чтобы ты иногда здесь ночевал, — сказала она. — Он совсем слабый, с ним очень много хлопот, так что давай тоже помогай. И ему, и мне.

— Я не отказываюсь. Но у меня... просто бешеное расписание в этом семестре.

— При желании можно подстроиться, Пол. Подумай о нашем сыне. Представь себя четырнадцатилетним подростком, которого постоянно рвет. Представь, что ты не способен контролировать свой организм и нуждаешься в посторонней помощи. Каково бы тебе было?

Пола кольнула совесть. Может, он все-таки увиливает от обязанностей? Да, он часто навещает Уилла, возит его в больницу, проводит с ним время — много времени, водит гулять, если мальчик прилично себя чувствует, но ведь это все не те бытовые, прозаические заботы, о которых она говорит.

— Хорошо. — Он вздохнул. Если Уилл нуждается в нем, значит, он должен быть при сыне. — Я перестрою свой график так, чтобы больше бывать с вами.

— Не со мной. С Уиллом. Если ты предпочитаешь не встречаться со мной, я могу на время уходить.

— Руфь... — Пол помедлил. — Просто скажи, что я должен делать.

— Я хочу, чтобы ты по крайней мере три раза в неделю ночевал у нас. Нам с тобой не обязательно пересекаться...

— Руфь...

— Я могу ночевать у Стайнов.

— В этом нет необходимости, если только ты сама этого не хочешь.

— Разумеется, не хочу.

— Когда мне прийти?

— Сегодня четверг. В следующий вторник сможешь?

Пол полистал страницы ежедневника.

— Вполне. Да, Руфь... Ты... У тебя кто-нибудь есть?

— Ты потерял всякое право задавать подобные вопросы. — Своим ледяным тоном она, наверно, и кипяток могла бы заморозить.

— Значит, есть, — сделал вывод он.

— А тебе какое до этого дело?

— Я все еще твой муж. Ты — мать моего сына. Вы оба мне небезразличны.

— И тем не менее ты ушел. А у тебя есть кто-нибудь?

— Да так, встречаюсь иногда с одной, если тебе интересно это знать, — солгал он. — Ничего серьезного.

— Надеюсь, ты придешь без нее.

— Я же не полный кретин.

— Я тебя таковым никогда не считала, — тихо, почти шепотом сказала она.

Во вторник вечером Руфь, к своему удивлению, обнаружила, что дольше обычного прихорашивается перед зеркалом, да еще откупорила бутылку дорогого вина.

— Уилл рано лег, — сказала она Полу, когда тот пришел. — Пожалуй, не стоит его будить. — Она подала ему бокал вина.

— Я беседовал с Гирином, — сообщил Пол. — Врачи довольны результатами лечения.

— Это радует.

Они сидели молча, пока Руфь, чтобы хоть как-то заполнить паузу в разговоре, не поинтересовалась:

— Ты в ближайшее время не собираешься в Суитхарбор?

— Может, съезжу в эти выходные. А что?

— Звонила женщина из агентства. Говорит, вроде бы в доме кто-то был.

— Ну, если уж она не уследила, я тут вряд ли что смогу сделать.

— Она просит, чтобы мы проверили, не украдено ли что.

Сколько раз вот так же они сидели вдвоем вечерами, подумала Руфь. А теперь она вынуждена искать темы для разговора с собственным мужем.

— Пожалуй, пойду спать.

Она неловко поднялась и задумалась, не поцеловать ли на прощание Пола. Какая нелепая ситуация: они прожили вместе почти двадцать лет, а она теперь не знает, как себя с ним вести. В итоге Руфь просто улыбнулась мужу и вышла.

Пол включил телевизор, пощелкал по каналам и остановился на фильме «Инспектор Морс», на той серии, которую он уже видел раза четыре. К концу фильма он задремал и вдруг услышал голос сына:

— Папа...

Мальчик стоял в дверях гостиной. Блестящий белый череп, заострившиеся черты.

— Привет, сынок. — Пол постарался скрыть удивление: Руфь не предупредила его о том, что у Уилла выпали волосы.

Уилл опустился на диван рядом с отцом.

— Что смотришь?

— Английский детектив. Видел когда-нибудь?

— Пару раз.

— А что ты вообще смотришь?

— «Саут-Парк», «Секретные материалы». Передачи про природу. На днях про китов показывали.

— Да, я видел. Хорошая у тебя стрижка.

— Спасибо, что сразу не разохался.

— Слушай, а откуда у тебя бриллиант в ухе?

— Фальшивый, — сказал Уилл. — Мы с мамой пошли и прокололи. Я думал, мне года два придется ее уговаривать, а она сразу разрешила. Ну и как я тебе?

— Здорово.

— Мне и шапку купили, но все равно видно, что я лысый.

— Должен сказать, в первый момент твой вид ошеломляет. Мне даже на мгновение показалось, что я смотрю «Коджака», а не «Инспектора Морса».

— Слушай, пап, а кроме Коджака, есть еще какие-нибудь лысые знаменитости?

— Должны быть. Дай-ка вспомнить. Шекспир подойдет?

— Он не в счет. У него вокруг плеши волосы были.

Они оба расхохотались. Пол положил руку на спинку дивана, Уилл придвинулся к отцу, взял пульт и переключил программу.

— «Непрощеный» с Клинтом Иствудом. Видел?

— Конечно. Один из тех фильмов, в которых никчемные слагаемые неожиданным образом дают превосходное целое.

— Да ну тебя. Давай лучше просто посмотрим кино.

Они сидели вдвоем. Плечом к плечу. Отец и сын.

В начале мая Уилл вернулся в больницу на последний курс химиотерапии. Руфь с сыном по привычке заглянули в палату Мишель. На ее кровати лежал другой ребенок.

— Надеюсь, она не... нет... не может быть. — Уилл схватил мать за руку.

Руфь отыскала медсестру и спросила, где Мишель. Ответа не требовалось — они все поняли по выражению ее лица. Уилл начал всхлипывать, его хрупкие плечи затряслись.

— Нет, только не это, — сквозь слезы проговорил он. — Нет... пожалуйста. За что?

— Уилл... — Руфь положила ладонь ему на плечо. Сказать ей было нечего. — Когда? — тихо спросила она медсестру.

— Два дня назад. Отошла мирно, спокойно.

— Да, но от этого все равно не легче.

— Да. И все же всегда лучше быть готовым заранее.

— Разве можно подготовить себя к смерти восьмилетнего ребенка?

Медсестра смущенно отвела взгляд:

— Ее родители были здесь. И дедушка с бабушкой. А еще старшая сестра. Она вроде как улыбнулась им, закрыла глаза и больше уже не открывала.

— Это несправедливо, — дрогнувшим голосом произнес Уилл. — Она же была совсем маленькая.

Руфь не знала, как утешить сына. Она отвезла его в палату, дождалась доктора Гирина и пошла звонить Линде.

На следующий день Руфь прощалась с Мишель. Она долго выбирала, что надеть на траурную церемонию, и в итоге, отказавшись от строгих тонов, нарядилась в бледно-желтый костюм с зеленым шелковым шарфом — цвета весны, цвета надежды. Приехав по названному Линдой адресу, она с удивлением обнаружила, что это — просторная пристройка к ресторану «Старая Варшава». В зале было полно народу, гости громко разговаривали, смеялись. Один длинный стол был уставлен блюдами с закусками, другой — бутылками с вином и водкой. На отдельном столике в окружении игрушек стоял портрет Мишель, украшенный длинными бело-розовыми лентами. На стенах висели шары всех цветов радуги, в вазах благоухали розы.

— Мы устроили праздник в ее честь, — объяснила Линда, обнимая Руфь. На ней было платье цвета клубничного мороженого. — Утром мы всей семьей попрощались с ней в церкви, но Мишель всегда хотела, чтобы для нее устроили праздник, когда она поправится.

По щекам Линды катились слезы, но она все равно улыбалась.

— Мишель была бы в восторге, — сказала Руфь, оглядываясь вокруг.

А для Джози мы праздника не устроили, думала Руфь. Вместо этого запечатали свое горе и спрятали поглубже. Сколь же мрачна и уныла была церемония в Мэне — листопад, пробиравший до костей холодный северный ветер.

В тот вечер Пол оформлял заказы на учебники для первого семестра и надеялся управиться до начала футбольного матча. Налив себе джина с тоником, он едва успел сделать первый глоток, когда зазвонил телефон. Пол снял трубку.

— Да?

— Пол? — Голос был такой слабый, что он едва узнал его.

— Руфь, это ты? Что случилось?

— Уилл, — выдавила она.

— Что? — Руфь не отвечала. Полом начала овладевать паника. — Что с ним?

— Я приехала домой, а тут сообщение от доктора Гирина. Он просит перезвонить ему как можно скорее, а я... я больше не в состоянии в одиночестве выдерживать плохие новости.

— Сейчас буду.

Приехав к жене, Пол позвонил Гирину. Руфь со страхом наблюдала за ним. В трубке слышались больничная суета, шарканье резиновых подошв по гладкому полу, плач ребенка.

— Это профессор Коннелли, — сказал Пол. — Вы просили позвонить.

— Да. У нас хорошие новости.

Пол затаил дыхание.

— Неужели это то, что я думаю?

— Наступила ремиссия. Последние анализы показали отсутствие раковых клеток. Он здоров.

— О боже!

— Разумеется, он останется у нас на учете. Мы не можем исключать вероятность рецидива. Будем молиться, чтобы этого не произошло. Мы знаем много случаев, когда болезнь больше не возвращалась.

Другими словами, рак побежден, думал Пол. Возможно, только на время. Отныне они никогда не смогут спать спокойно. Но вслух он этого не произнес.

— Не могу выразить, как мы благодарны вам за все, что вы сделали.

— Для нас это каждый раз такое же чудо, как и для родителей, — ответил Гирин.

— Спасибо, доктор. Большое спасибо. — Пол со стуком положил трубку на рычаг и широко улыбнулся жене: — Он победил болезнь, Руфь! Рак отступил.

— Здоров. — Она рухнула на диван и разрыдалась. — О Пол, не могу поверить. Просто не верится.

— Мне тоже. — Он сел рядом с ней, обхватил ее лицо ладонями, поцеловал мокрые щеки, зажмуренные глаза, губы..

Она приникла к нему, положила голову ему на плечо.

— Я старалась не терять надежды и в то же время боялась. Все эти месяцы я смотрела на него и думала, сколько же мучений ему еще предстоит вынести. И вот теперь он здоров.

Пол обнимал жену, стараясь не вспоминать сделанной доктором Гирином оговорки.

 Глава седьмая

Уилл постепенно возвращался к нормальной жизни. Окрепнув, он начал ходить в школу и теперь доучивался последние дни перед летними каникулами. Руфь вышла на работу. Глядя на запруженные городские улицы, на цветы в городском саду, которые она заметила будто впервые, Руфь вдруг ясно осознала, насколько ограниченным стало ее существование.

Пока Уилл здоров, можно строить планы на будущее. Но она все равно будет внимательно наблюдать за ним, беспокоиться о нем каждую секунду.

Когда она спросила сына, какой подарок он хотел бы получить на пятнадцатилетие, мальчик заявил не раздумывая:

— Хочу поехать в Дом Картеров. Мы там сто лет не были.

— Уилл. Я... я не могу.

— Почему?

— Потому что с тех пор... с тех пор как...

— Погибла Джози.

— Да. Там я вижу... ее всюду.

— Джози, мама, — неожиданно взорвался Уилл. — Ее зовут Джози. Джозефина. Почему ты никогда не говоришь о ней? Поэтому папа и ушел. Он не мог смотреть, как ты делаешь вид, будто ее никогда не существовало. Ведь мы все думаем о ней каждый день, и скучаем, и мечтаем о том, чтобы она снова была с нами, и... и... — Уилл заплакал. Из его тощей груди вырывались пронзительные всхлипы.

— Да. Я...

— Джози утонула, погибла, и мы теперь не такие, как раньше. — Он уже рыдал навзрыд.

— Наверно... — Руфь помедлила, тщательно подбирая нужные слова. — Наверно, я считала, что, если мы станем жить, как прежде, это будет означать, что мы оказались сильнее обрушившейся на нас беды.

— Но, мама, я хочу говорить о Джози, И о папе, о том, что он оставил нас, и... — Он прижался лбом к стене. — Я даже ходил пить колу с этим придурочным ухажером Джози, лишь бы поговорить о ней.

— С Робом Фаулером?

— С Робом, Бобом, какая разница. — Уилл укоризненно посмотрел на мать. — Главное, что он меня слушал.

Спустя две недели после начала летних каникул Руфь вернулась домой с работы и застала на кухне вместе с Уиллом его приятеля Эда Стайна.

— Здравствуйте, миссис Коннелли, — поздоровался Эд.

— Привет. Как родители?

— Отлично. — Он взглянул на Уилла. — Кстати, мы завтра уезжаем в Мэн, и родители спрашивают, не отпустите ли вы с нами Уилла.

— Это исключено, — отрезала Руфь.

— Почему? — спросил Уилл.

— Почему вы его не отпускаете, миссис Коннелли? — Эд был вежлив, но настойчив.

— Эд, Уилл недавно перенес тяжелую болезнь. Ему нельзя переутомляться.

— Но в Суитхарборе он только сил наберется, вы не согласны, миссис Коннелли? Ни тебе уроков, ни школы, ни всяких придурков на улицах. Чистый воздух.

— Это подготовленная речь или экспромт? — рассмеялась Руфь. — Хотя в чем-то ты прав.

— Я все равно поеду. — Уилл вышел прочь из кухни.

Эд последовал за другом, но в дверях обернулся и сказал с улыбкой:

— Не волнуйтесь, миссис Коннелли. Вечером мама вам позвонит.

— Мне все-таки непонятно, Руфь, что означает это письмо из Федеральной комиссии по торговле. — Джейк Филлипсон подался вперед.

Обладатель густой седой шевелюры и маленьких черных глазок, он был больше похож на белого медведя, чем на президента крупной корпорации.

— Что вам непонятно?

За его спиной она видела изнывающий от летнего зноя город. Раскаленный воздух словно бы сиял в солнечных лучах, многократно отраженных зеркальными стенами высившихся вокруг зданий. Руфь подумала об Уилле. Хорошо, что он сейчас в Суитхарборе, вдали от духоты большого города.

— Какова его законная сила? Что, если в Вашингтоне передумают?

— Джейк, это своего рода разрешение со стороны Федеральной комиссии, знак того, что они дают вам зеленый свет, не вынося вопрос на официальное рассмотрение. Можете спокойно приобретать то, что собирались приобрести.

— И все-таки я не уверен, — не унимался Филлипсон. — В конце концов, это всего лишь письмо.

— Безусловно, — кивнула Руфь. — Но согласно определению Федерального апелляционного суда подобные письма имеют силу закона.

— Ну хорошо. Только я хочу иметь письмо и лично от вас, Руфь, подтверждающее, что с вашей точки зрения у нас есть все законные основания на данное приобретение.

— Отправлю после обеда с «Федерал экспресс», — пообещала она.

Они находились на двенадцатом этаже, но даже через закрытые окна в кабинет доносился уличный шум — полицейские сирены, настойчивые, раздраженные гудки автомобилей. У нее на лбу выступила испарина. Она провела пальцами по волосам и улыбнулась Филлипсону:

— Все пройдет гладко, Джейк. Не волнуйтесь.

— Да я пытаюсь. — Филлипсон встал из-за стола. — Кстати, как ваш мальчик?

Ее лицо озарила улыбка.

— Болезнь отступила. Он чувствует себя настолько хорошо, что я отпустила его на лето в Мэн. — Она глянула на часы. — На День Труда я и сама туда поеду. У него будет день рождения. Пятнадцать лет.

Спустя месяц после отъезда Уилла в Мэн, Руфи на работу позвонила Кармела Стайн, мать Эда.

— Вы только не волнуйтесь. Уилл недавно немного температурил.

— О нет! — простонала Руфь. — Прошу тебя, Господи... — У нее потемнело в глазах.

— Мы возили его в больницу в Хартсфилд, но врачи не нашли ничего настораживающего. Пол сказал...

— Пол?

— Он приезжал. Он сказал...

— Пол гостил у вас?

— Да, приезжал пару раз навестить Уилла.

Руфь промолчала.

— Как бы то ни было, — успокаивала ее Кармела, — теперь уже все позади. Пол сказал, чтобы я вас не волновала, но я все-таки решила поставить вас в известность.

— Я попрошу его лечащего врача созвониться с Хартсфилдом, — сказала Руфь, стараясь не впасть в панику.

Она столько всего читала про болезнь Уилла, но сейчас ничего не могла вспомнить. Температура — это признак? Да любая мелочь — признак, если ребенок болен. Но ведь Уилл не болен. Его вылечили.

— Ест он хорошо, — продолжала Кармела, — бегает всюду с Эдом, как и полагается нормальному ребенку. Я не стала бы вам звонить, если бы не знала о его болезни.

Руфь затошнило.

— Спасибо, Кармела. Я еще свяжусь с вами.

Только не это. Прошу тебя, Господи!

Она позвонила в больницу в Бостоне, позвонила домой Полу, провела встречу с одним клиентом, с другим пообедала, а после обеда пошла на совещание компаньонов. Она что-то записывала, формулировала какие-то аргументы, но думала только об Уилле. В конце концов она сняла трубку и позвонила Линде Петьевич.

— Скорее всего, ничего страшного, — рассудила Линда. — Я, конечно, не врач, но температура могла подняться просто оттого, что он перегрелся на солнце.

— Наверно, вы правы.

— Я посоветовала бы вам не волноваться, но вы ведь все равно не успокоитесь, что бы я ни сказала. Такая уж у нас, у родителей, судьба. Всю жизнь волнуемся. Даже когда дети здоровы. Да вы и сами знаете.

— Это плата за право называться родителем, — сказала Руфь. — Я никогда прежде об этом не задумывалась. Но да, мы платим за то, что породили жизнь.

Она вспомнила прошлое лето в Мэне. Если бы только можно было вернуть то счастливое время, до шторма. Если бы только...

Волны поглотили ее. Она пыталась вырваться из их объятий, но не могла пошевелиться. Вода безжалостным блеском резала глаза. Руфь с ужасом смотрела, как она захлестывает ее колени, поднимается к поясу, к горлу. Одна зеленая махина с ревом отделилась от остальных, обрушилась на нее и накрыла с головой.

Она пробудилась в холодном поту, погребенная под смятыми простынями. Паника не рассеялась, даже когда она зажгла свет, прошла на кухню налить стакан воды и взяла книгу.

Бесполезно и бессмысленно пытаться воссоздать прошлое. Ничто не вернет им того сияющего лета, столь внезапно окончившегося. Тогда она не ценила щедрости жизни. Сидя за кухонным столом, Руфь поежилась, хотя в нагревшейся за день квартире было жарко. Из всего богатства, которое у нее когда-то было, остался только Уилл.

Она быстро оделась, побросала в сумку кое-какие вещи, нашла ключи. На улице было почти прохладно.

До автострады она добралась быстро. Машин на ней практически не было. Она остановилась позавтракать в Суитхарборе. Прошлое преследовало ее. Всюду ощущалось присутствие Джози, словно вплетенной в антураж Главной улицы. Вот пирожковая, где они ели пончики, а вот здесь на тротуаре ее дочь споткнулась и подвернула ногу; в том магазинчике дети каждый год на Рождество покупали игрушки, которые вешали на срубленную в лесу елку. Возвращение оказалось менее тяжелым, чем она ожидала. Время загладило рубцы, оставленные в душе невосполнимой утратой.

Выйдя на набережную, где у причалов на волнах покачивались суда для ловли омаров, она засмотрелась на витрину лавки, в которой были выставлены батики, резные деревянные миски и рамки для фотографий.

— Миссис Коннелли? — окликнул ее приятный мужской голос.

Руфь обернулась и увидела высокого бородатого мужчину в джинсах и джинсовой рубашке с засученными рукавами.

— Меня зовут Сэм Хекст.

Руфь пожала протянутую руку.

— Вы племянник Дитера?

— Да. Вы здесь всей семьей?

Откуда ему знать, что Пол от нее ушел.

— Я приехала навестить сына. Он гостит здесь у друзей.

— Значит, вы остановились не в Доме Картеров?

— Нет. — Руфь сдавленно сглотнула. — Джози... моя дочь... она утонула прошлым летом. Вы, наверно, слышали. Наш дом слишком... Я не могу там находиться.

Он глянул на нее и показал на «Кэбот инн» на другой стороне улицы:

— Не желаете... Располагаете временем, чтобы выпить чашечку кофе?

— С удовольствием.

В кафе при гостинице они заняли столик у окна с видом на Олд-Порт-стрит. Подошла официантка. Сэм заказал кофе, Руфь — завтрак.

— Значит, говорите, к сыну приехали?

Она уткнулась взглядом в тарелку:

— Он недавно перенес тяжелую болезнь. Лейкемию.

— Мне очень жаль. Я не знал.

— Откуда ж вам было знать?

— Ну, здесь обычно друг про друга все всё знают. Ему уже лучше?

— Сейчас — да. Надеемся, что он излечился.

— Но вы не стали открывать Дом Картеров?

— Нет. Я... Слишком много призраков. Слишком много воспоминаний.

— О Джозефине?

— О... счастье.

— Миссис Коннелли. Руфь. Если воспоминания — это все, что у вас осталось, вы должны радоваться им. — Взгляд его темных глаз обволакивал ее словно черная патока. — Возвращайтесь в свой дом. Я уверен, о дочери у вас только хорошие воспоминания.

— Да, — кивнула Руфь. — В основном. — Она глубоко вздохнула. — В то последнее лето она была чем-то озабочена. Озлобилась против меня. И самое ужасное, что мы так и не успели объясниться.

— А вы старайтесь думать только о хорошем. Например, о том, что она была потрясающе талантливой художницей.

— Да.

— И обладала сильным характером. — Сэм улыбнулся.

— Что верно, то верно.

— Но в душе у нее жила печаль.

— Иногда мне кажется, я вообще не знала ее, — призналась Руфь. — Что же все-таки ее тревожило? Может, у вас есть какие-то предположения?

— Я пришел к выводу — хотя, безусловно, это не открытие, и к тому же я не специалист в этой области, — что творческие личности рождаются с более тонкой кожей, чем остальные люди. Они все чувствуют острее и оттого больше страдают. Больше боятся. Зато они доставляют людям больше радости.

— Радости?

— Да. И в великом, и в малом. Кто чем занимается.

— Вы тоже творческий человек?

— Я — хороший ремесленник, не более того. А Джозефина имела задатки настоящего творца.

Руфь глянула на оживленную улицу.

— Значит, ее смерть тем более напрасна.

— Ничто не бывает напрасным. Никогда не знаешь, что в конечном итоге принесут испытания. Мой дядя принес с войны одну песню. Там есть такие слова: «Пройди свой путь до конца». Это мы и должны делать. Идти до конца.

— Тут я, пожалуй, с вами не соглашусь.

— А что еще остается?

— Если бы мой сын умер от лейкемии, я бы уж точно покончила с собой.

Произнесенные над тарелкой жареной ветчины с кленовым сиропом, эти слова прозвучали излишне драматично.

— Да, для вас это означало бы конец всего, — спокойно заключил Сэм.

— По-вашему, это проявление слабости?

— Как сказать. — Он посмотрел на улицу и вновь перевел взгляд на Руфь. — Ваш сын выздоровел?

— Да.

— Окончательно?

Она криво усмехнулась:

— Насколько от такой болезни можно окончательно выздороветь.

— Замечательно. Рад это слышать.

По пути к коттеджу Стайнов Руфь миновала поворот к Дому Картеров. Вдоль бегущей по лугу песчаной дороги кивали головками полевые цветы, в просветах между деревьями сияло желтое, как сливочное масло, солнце. Поедет ли она когда-нибудь по этой дороге? Может быть. Но не сейчас.

Кармела Стайн и мальчики сидели на крыльце. У их ног, высунув от жары языки, лежали несколько собак. Оба в широких шортах и мокасинах, подростки казались совсем мальчишками, такими по-детски беспечными, что Руфь не выдержала и громко рассмеялась.

Она выбралась из машины и побежала к ним.

— Мама! — Уилл вскочил на ноги и запрыгал на месте.

— Что ж вы не позвонили? — мягко укорила ее Кармела.

— Я и сама не знала, что поеду. Просто ночью проснулась от беспокойства, но теперь вижу, что напрасно волновалась. Уилл выглядит замечательно!

За несколько недель у моря бледное лицо Уилла покрылось легким загаром. Он немного поправился, поскольку снова мог нормально есть.

— Мам, посмотри-ка сюда. — Уилл снял бейсболку, обнажив голову, покрытую светлым пушком.

— И что теперь?

— Думаешь, лучше сбрить?

— Это тебе решать, милый.

— Вообще-то, мне понравилось ходить лысым, — серьезно сказал он. — Тем более что все думают, будто я специально побрился, понимаешь?

— Не спорю, с голым черепом ты смотрелся эффектно.

— И потом, серьга в ухе... С волосами она не так заметна.

— Ходи так, как тебе удобно, — посоветовал Эд.

— Классно, — воскликнул Уилл, довольный тем, что наконец-то, впервые за много месяцев, у него появился выбор. — Мам, нам надо в яхт-клуб. Увидимся позже, ладно?

— Уилл, вообще-то я хотела забрать тебя в город.

— Что? Прямо сейчас? Я еще не хочу домой.

— Но ведь у тебя была температура, — напомнила ему Руфь.

— В тот день у всех температура поднялась, — сказала Кармела. — Стояла жуткая жара. Градусов сорок, не меньше. Даже Эд и тот затемпературил.

— Правда, миссис Коннелли. Весь потом изошел. Думал, расплавлюсь и превращусь в лужу. — Эд глянул на друга. — Уилла лучше оставить здесь, чтобы я мог присматривать за ним.

— О да, — поддержал друга Уилл. — В один прекрасный день из него получится прекрасная мамаша.

— Пошел ты, — огрызнулся Эд.

— И все же, по-моему, тебе лучше вернуться домой, — не уступала Руфь. — Да и лето кончается.

— Тем более жестоко забирать меня раньше времени. И потом, у меня ведь скоро день рождения. Ты обещала, что я справлю его здесь. И согласись, выгляжу я здорово, разве нет? Мне здесь лучше.

Руфь подняла руки, давая понять, что сдается.

— Ну хорошо, хорошо. Вы меня убедили.

— Наша взяла! — Мальчики звучно хлопнули друг друга по ладони.

 Глава восьмая

На день рождения Уилла Руфь снова приехала в Мэн. Рано утром она выскользнула из дома Стайнов. Небо затянули серые облака. В просветы между деревьями ей было видно море, тоже серое и блестящее, как расплавленный свинец. Шагая по знакомым дорожкам, Руфь с трудом верила, что с прошлого дня рождения Уилла минул уже целый год. И со дня гибели Джози тоже. Отныне до конца жизни оба эти события будут для них неразрывно связаны. По тропинке за Домом Картера Руфь поднялась на мыс Калеба и села на тиковую скамейку Джози. Она провела рукой по вырезанному на спинке сердцу, потрогала металлическую табличку с именем дочери и датами рождения и смерти. Медная табличка успела окислиться, покрыться зеленым налетом. ДЖОЗЕФИНА КАРТЕР КОННЕЛЛИ. Руфь сидела и смотрела на искрящийся залив. Природа представала перед ней во всей своей красе. В выемке валуна цвел миниатюрный сад. Руфь думала, что ей будет неуютно здесь, но, как ни странно, испытывала только умиротворение.

Стайны устроили обед в честь именинника, а вечером состоялся ужин в яхт-клубе.

За тортом Уилл наклонился к матери и сказал тихо:

— Спасибо, что приехала, мама.

— А ты думал, я пропущу твой день рождения?

— Но ведь это не только мой день рождения. Это и день...

— Гибели Джози, — завершила фразу Руфь.

Мальчик, опустив взгляд в тарелку, ковырял вилкой торт.

— Я весь день думаю о ней.

— Я тоже, — со вздохом призналась Руфь. — Джози — частичка нас. Она навсегда останется с нами. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы принять то, что ты сказал тогда. Мы должны помнить Джози. Она имеет на это полное право.

Начался учебный год. Уилл много занимался, стараясь наверстать упущенное за время болезни, и исправно ходил на репетиции ансамбля.

— Мы же готовим программу, — объяснил он, когда Руфь попросила его не переутомляться. — Отец Стью договорился, чтобы мы выступили...

— В клубе «Кивание»?

— Да. Концерт через неделю после Дня Благодарения. Люди заплатят деньги, чтобы нас послушать.

— А мне можно прийти?

Мальчик вздохнул:

— Ну, вообще-то... там будет только молодежь.

— Большое спасибо, Уильям. И каков же средний возраст завсегдатаев «Кивание»?

— Концерт будет для детей-инвалидов, а не для взрослых. И потом, мы все равно будем играть не твою музыку.

— Почему ты решил, что это не моя музыка?

Уилл закатил глаза:

— Ну хорошо, приходи, если так хочешь. Мама Эда тоже придет. Только очень прошу тебя, не делай ничего такого, что повредит моей репутации!

— Например? Боишься, что я станцую голой на столе?

— Нет... ну там поцелуешь меня или еще какую глупость сморозишь.

Однажды в октябре Руфь разбудил посреди ночи какой-то шум. Еще окончательно не проснувшись, она лежала под одеялом и слушала, как Уилл давится рвотой в ванной. Осознав наконец, что происходит, она вскочила, накинула халат и вышла в коридор. Уилл оставил дверь в ванную открытой, и ей было видно, что он склонился над раковиной.

— Что случилось? — спросила Руфь.

Сердце бешено колотилось — к ней возвратился прежний страх. Уилл махнул рукой, отсылая мать прочь, но она осталась стоять. Наконец он ополоснул рот и умылся.

— Что случилось? — повторила свой вопрос Руфь.

— Ничего страшного, мам. — Мальчик смущенно улыбнулся. — После школы мы с ребятами перекусили картошкой фри с колой. Наверно, неудачное сочетание.

— Ты уверен, что это — единственная причина?

— Конечно. — Уилл передернул плечами.

Утром он чувствовал себя хорошо. Его внешний вид не вызывал опасений, с лица еще не сошел летний загар. Она убеждала себя, что ее тревоги беспочвенны. Детей часто тошнит, особенно после дешевого общепита. Беспокоиться не о чем.

За две недели до Дня Благодарения, вернувшись с работы, она увидела, что Уилл спит на диване в гостиной, а рядом сидит Эд и без звука смотрит телевизор.

— Что случилось, Эд? — Руфь кинула сумку на стой и позвала его на кухню.

— Я проводил его, миссис Коннелли.

— Почему? Что произошло? — встревожилась Руфь.

— Его тошнило после обеда.

— Эд...

— Не волнуйтесь, миссис Коннелли. За обедом мы объелись рыбы. Кроме Уилла, еще двоих вывернуло. Я взял такси и отвез его домой только потому, что когда-то он перенес болезнь.

— Спасибо, Эд. Ты молодчина.

— Уилл тоже.

— Я знаю.

Проводив Эда, Руфь прошла в гостиную и внимательно посмотрела на спящего сына. Но сколько она ни вглядывалась, следов болезни не различала. Немного бледный, но не более того.

В День Благодарения Уилл пожаловался на боль в ухе. Его лицо побледнело, от загара не осталось и следа. Руфь настойчиво расспросила сына о самочувствии, и он признался, что в последнее время ему нездоровится, а пару раз его даже рвало.

— Почему же ты это скрывал? — Она пыталась унять тревогу. — Надо было сразу сказать.

— Да со мной все в порядке. Просто ухо заболело.

— Выпей пока болеутоляющее.

Полу, приехавшему на ужин, она про больное ухо не сказала. Но, наблюдая, как Уилл без аппетита поглощает запеченный в патоке сладкий картофель, жареный картофель с луком и зеленую фасоль в чесночном соусе, Руфь поняла, что надо посмотреть правде в глаза.

Пол принялся складывать грязные тарелки в посудомоечную машину, а она отправилась в комнату сына. Уилл лежал на кровати.

— Покажи руки, — велела она. — Теперь ноги.

На локтевых и коленных сгибах лиловели синяки. Глядя в лицо матери, мальчик произнес обреченно:

— Болезнь вернулась, да?

— Не говори глупостей, — сказала Руфь. — Выводы будем делать после обследования.

— Вернулась. — Уилл отвернулся к стене.

— Это может быть что угодно. Лечение... химия... подточила твой организм.

— Летом я был совсем здоров.

— И скоро опять будешь здоров.

— Да, конечно, — уныло промолвил Уилл.

Даже если болезнь вернулась, думала Руфь, если клетки-мутанты вновь терзают организм моего мальчика, выход все равно есть. Радиотерапия. Трансплантация костного мозга. У нас остался выбор. Остались шансы.

— Врачи тебя посмотрят. — Она села на кровать и прижала голову сына к своей груди. — Я люблю тебя, Уилл. Ты ведь это знаешь, да?

Мальчик кивнул.

— Но я больше не выдержу, мам. Честно. На повторное лечение я не соглашусь. Иглы. Боль во всем теле. Постоянная тошнота. И все зря.

Руфь обняла сына за плечи.

— Ты не прав. Жить хорошо, Уилл. В жизнь нужно верить.

— Если я опять заболел, лучше умереть.

— Не смей так говорить! Не смей, Уильям. Ты будешь жить. Мы ведь еще даже не знаем, что с тобой.

— Разве? — Он посмотрел ей в лицо. Однако в глазах его ничего нельзя было прочесть.

Они ждали в маленькой комнате с низким потолком. Это была не та комната, где они встречались с врачами раньше. Руфь решила, что, возможно, смена помещения не случайна. Наверное, их хотят оградить от тягостных воспоминаний. Здесь стояли два кресла, между креслами — квадратный деревянный столик. Напротив — узкий бежевый диванчик. На стене над ним висела картина с видом заснеженных гор.

Вошли доктор Колдбек и доктор Гирин. Оба подавленные.

— Профессор Коннелли. Миссис Коннелли. — Врачи пожали им руки, сели и раскрыли папки.

— Мы глубоко разочарованы, — начал доктор Колдбек. — После столь скорой ремиссии мы надеялись на более позитивные результаты.

— Вы слишком рано прекратили лечение? — прямо спросила Руфь.

— Не думаю. Кровь у него была чистая, болезнь ушла. Зачем же пичкать здоровый организм высокими дозами сильных препаратов?

— Каковы его шансы? — осведомился Пол. — В прошлый раз вы говорили, что восемьдесят процентов больных с его диагнозом выздоравливают. Каков процент выздоравливающих при рецидиве?

— Несколько меньше восьмидесяти, скрывать не буду, — ответил Гирин. — И как вы знаете, пробы крови, которые мы взяли у вас обоих и у брата профессора Коннелли, не соответствуют структуре крови Уилла, следовательно, трансплантация вашего костного мозга исключается. Однако мы надеемся найти действенный способ лечения.

— На что мне надеяться? — сказала Руфь. — И что более важно, на что надеяться ему? Он уже столько вытерпел, и все напрасно.

— Не напрасно, — возразил Колдбек. — Вы должны нам верить. Поскольку болезнь Уилла оказалась устойчивой к стандартным препаратам, мы намерены применять химиотерапию в сочетании с радиотерапией. Радиотерапия не столь болезненна, как химия, но побочные эффекты те же.

Руфь вцепилась в подлокотники. Если и у нее сердце разрывается, то каково же Уиллу?

— Мы ведь правильно поступаем, да? — спросила она, внезапно засомневавшись, правильно ли они поступают.

— Продление жизни — наш долг, — сказал Колдбек.

— Любой ценой?

— Когда кто-то из выздоровевших пациентов приходит к нам, — заговорил Гирин, — как, например, Ричард, заглянувший на прошлой неделе сообщить о своемпредстоящем браке, у меня исчезают всякие сомнения в нашей правоте. И как ни трудно в это поверить, число выздоравливающих постоянно растет. Мы всегда можем показать на них и сказать: пусть лечение — тяжкий процесс, но оно дает результаты.

Спустя пять дней Уилл получил первую дозу облучения. Полумрак и громоздкие очертания оборудования создавали в комнате зловещую атмосферу, которую еще более усугубляла тишина. Пока Уилла укладывали на покрытый пластиком стол, Руфь держала сына за руку, но потом, когда его, как мумию, начали заворачивать в простыни, она отступила. Уилла обложили свинцовыми щитами, чтобы его ослабленный организм не подвергся лишнему облучению. Даже лицо закрыли.

Стол задвинули в темную полость аппарата. О Уильям... О чем он думает, один, в этом стальном бункере?

Поскольку иммунитет у Уилла был крайне ослаблен, ему пришлось провести в больнице две недели. Из-за панической боязни игл каждый укол превращался для него в настоящую пытку. Стоя и наблюдая, как медсестры вонзают иглы в тело ее сына, Руфь мучилась не меньше Уилла. Это же тело моего любимого мальчика, хотелось кричать ей. Оставьте его в покое. Терзайте лучше меня.

— Почему его держат вместе с другими детьми? — с вызовом спросила она дежурную медсестру. — Он восприимчив к инфекции. Его следует изолировать.

— Миссис Коннелли, мне кажется, вы не вправе...

Она стукнула кулаком по столу:

— Мой мальчик нуждается в особом уходе. Все должно быть сделано для его выздоровления.

— Это не в правилах нашей больницы.

— В таком случае я буду вынуждена обратиться к администратору.

— Он скажет вам то же самое, миссис Коннелли.

— Что ж... — Руфь побарабанила пальцами по столу и пошла прочь.

Она понимала, что ведет себя отвратительно, но прошлый раз она поверила врачам, а они не оправдали ее надежд.

Из коридора она заглянула в палату Уилла. Заметив мать, мальчик махнул ей рукой, предлагая войти.

— Я, пожалуй, воздержусь, — сказала она.

— Почему?

— Боюсь, притащу тебе инфекцию.

— Знаешь что, мам?

— Да?

— Ты говоришь так, будто уже все потеряно.

— Скоро Рождество, — сказала Руфь. — У тебя есть какие-нибудь пожелания?

— Много. А точнее, одно. Но ты не согласишься.

— Давай выкладывай.

На щеках Уилла выступил слабый румянец:

— Я хочу поехать в Дом Картеров.

— Я знаю, но...

Мальчик отвернулся, и у нее защемило сердце при виде его редеющих волос, под которыми лоснился гладкий череп.

— Смешно, правда? — тихо, почти шепотом, проговорил он. — А ведь я слышал, как ты сказала доктору Гирину, будто ради моего спасения готова на все.

— В это время года там очень холодно.

— Коттедж отапливается, да и камин можно разжечь. Под крыльцом и в сарае куча дров.

— Дай мне подумать, хорошо?

Но чем дольше Руфь размышляла, тем больше убеждалась, что еще не готова вернуться в Дом Картеров. Она стала искать компромисс. Решение созрело на следующий день.

— Скажем так, мы поедем на Рождество в Суитхарбор, но остановимся не в нашем доме.

Взгляд Уилла потух.

— Тогда зачем вообще ехать.

— Давай снимем номер в «Кэбот инн»?

— В гостинице? На Рождество? Нет уж, спасибо. — Он устремил взгляд на стену за ее спиной. — Это будет не то.

— Уильям... — Руфь ласково погладила сына по голове. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, честно. И я знаю, как тебе хочется поехать в Дом Картеров, но я пока еще не готова. — Она прижала палец к губам. — Летом, когда я навещала тебя, мне казалось, что я уже могу, но теперь, когда дошло до дела, я вынуждена признать, что это пока выше моих сил.

Огромные глаза Уилла горели. Он смиренно вздохнул, пошевелил губами.

— Ладно, гостиница тоже неплохо. В Доме Картеров было бы лучше, но и так ничего.

— Значит, я звоню?

Когда она положила трубку, Уилл спросил:

— А папа поедет?

— Если захочет, — беспечным тоном ответила она. — Я не возражаю.

Он теперь почти не видел ее. Они встречались в больничном коридоре, сталкивались на автостоянке, но только и всего. Нет, они не избегали друг друга, просто так получалось. И если она смотрела в его сторону, Пол даже не был уверен, что она его заметила. Собравшись с духом, он позвонил ей:

— Может, мне приехать, помочь тебе?

— Как знаешь. Думаю, Уилл будет рад.

— Ты мне тоже не безразлична, Руфь, — тихо сказал он.

— Спасибо, Пол. — Ее тон смягчился.

— Уилл говорил, вы на Рождество собираетесь в Мэн. И остановитесь в «Кэбот инн».

— Так и есть. — Она помедлила и добавила нехотя: — Послушай, Пол, не знаю, нужно ли это, но Уилл хочет, чтобы ты поехал с нами.

— Теплое приглашение, ничего не скажешь. Умеешь ты осчастливить человека.

— Человека, который нас бросил.

— Руфь... Я очень жалею о своем поступке. — Он был почти уверен, что не кривит душой. — Ты по-прежнему единственная женщина, с которой я хотел бы жить.

— Раньше надо было думать.

И я очень жалею, что мы не вместе преодолеваем трудности, не вместе переживаем общую боль, хотел сказать Пол, но промолчал. Он вынужден был мириться с ее враждебностью. Сейчас главное — Уилл. А не она и не он сам.

— Почему ты отказываешься от моей помощи?

— А ты ее и не предлагал.

— Теперь предлагаю.

Она вздохнула:

— Поехали с нами на Рождество в Мэн. 

 Глава девятая

Пол заехал за ними, и они покатили в Брансуик, почти не разговаривая в дороге. В Портленде они сделали остановку и выпили кофе, стоя рядом с машиной и ежась от холода.

Когда они двинулись дальше на север, их обступила суровая зима, обычная для штата Мэн. В какую сторону ни посмотри, везде висят тяжелые свинцовые облака. Вечнозеленые деревья у дороги отливают чернотой, ветви прогнулись под тяжестью снега.

Последний отрезок пути Пол провел на заднем сиденье рядом с Уиллом. Оба спали — во всяком случае, так казалось Руфи, когда она смотрела на них в зеркало заднего обзора. Но на подъезде к Суитхарбору Уилл встрепенулся и сел прямо. Руфь свернула с шоссе и запетляла по узким улочкам.

— Давай остановимся у Дома Картеров. Пожалуйста, — попросил мальчик, когда они миновали заснеженный поворот к дому Хекстов.

— Хорошая мысль, — поддержал сына Пол. — Заодно проверим, все ли там в порядке.

— Только снаружи посмотрим, открывать не будем, — дрогнувшим голосом сказала Руфь.

Дорога к дому была заметена снегом, и машина с трудом пробиралась по ведущей к коттеджу просеке. Наконец они выехали из-за деревьев.

— Вы только взгляните! — выдохнул Уилл.

Дом и сарай сияли в зареве угасающего зимнего дня. Низкое солнце казалось присыпанным толстым слоем ледяного порошка. Луг застелен бледно-голубым покрывалом, а за ним высятся холодные и черные остроконечные ели.

Уильям стиснул плечо матери.

— Красиво как. Можно я выйду?

— Если хочешь, — разрешила Руфь. — Только смотри...

Но мальчик уже распахнул дверцу и выпрыгнул в снег. Руфь с Полом наблюдали, как он, спотыкаясь и оступаясь, ковыляет к дому, то и дело вскрикивая от радости.

— Завтра весь будет в синяках, будет стонать от боли в мышцах. Но ничего страшного. Я так рада, что ему хорошо.

— В этой шерстяной шапочке он похож на маленького помощника Санта-Клауса. Откуда она у него?

— Какая-то девочка из школы связала. — Руфь поднесла руку к лицу. В горле засаднило.

Словно угадав ее мысли, Пол сказал:

— Давай не будем думать о будущем.

— Я так боюсь, что он не поправится, — тихо призналась Руфь.

Перед ними словно стояло полотно Эндрю Уайета — белый снег, мальчик, чуть дальше дом с темными ставнями, за которыми прячутся привидения и увядшие воспоминания.

— Давай хотя бы получше проведем ближайшие несколько дней. Устроим для Уилла настоящий праздник.

— Давай.

На следующее утро Руфь и Уилл вышли на Олд-Порт-стрит и побрели вдоль берега. День выдался серый, небо было затянуто тучами, но ледяной ветер, дувший в лицо, бодрил Руфь. Она постепенно успокаивалась.

За ночь похолодало. Волны с силой ударялись о сваи пристани, обрушивались на каменистый берег и рассыпались облаками брызг. Чайки кружили в фарватере рыболовецких судов, подбирая выпавшую из сетей рыбу и отчаянно сражаясь за добычу.

Руфь поежилась.

— На море даже смотреть холодно.

— Вода здесь всегда холодная, — сказал Уилл. Он держал руки в карманах, теплая шапка надвинута на уши. — Даже летом.

— Не хочешь зайти в «Донз донатс»? — предложила Руфь.

— Пошли.

Руфь принесла на столик у окна две чашки кофе и пончик.

— Жуй. Яблоко с корицей. Джози очень любила такие.

— Нет, мам, — возразил Уилл, — ей нравились другие.

— Нет, эти.

— Может, она их любила, когда ей было четырнадцать. А потом она полюбила шоколадные.

— Разве? — Руфь нахмурилась. — Ты ничего не путаешь?

Уилл едва заметно улыбнулся и протер запотевшее окно.

Через улицу и по карнизам домов были натянуты гирлянды,  по краям тротуаров громоздились сугробы, из украшенных мишурой витрин улыбались пластмассовые Санта-Клаусы. В большом городе все это смотрелось бы убого, но здесь Руфь ничего другого не могла себе представить.

Когда они допили кофе, Уилл отправился в гостиницу, а Руфь зашла в магазин. Выбирая подарочную бумагу, она услышала, что кто-то к ней обращается.

— Миссис Хекст... Труди! — воскликнула Руфь. — Как ваши дела?

— Замечательно. — Гертруда Хекст внимательно изучала ее своими светлыми глазами. — А вы как, Руфь?

— Нормально, — кивнула она.

— Я так рада, что вы приехали сюда на Рождество. Дом Картеров опять ожил. Это просто здорово.

— Вообще-то, мы остановились в «Кэбот инн». Уилл очень хотел приехать, а я пока еще не готова войти в наш дом.

— Интересный компромисс. — На круглом лице Гертруды вдруг отразилась тревога. — Я слышала, Уильям не совсем здоров.

— Он серьезно болен. — Руфь попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. — И очень счастлив, что мы привезли его сюда.

— Но ведь Рождество надо встречать дома. — Гертруда схватила Руфь за руку. — У меня идея. Приходите к нам на рождественский ужин?

Руфь покачала головой:

— Спасибо, но мы не можем обременять вас. И...

«К тому же мы вас едва знаем», — хотела добавить она, хотя они были знакомы всю жизнь.

— Чем больше народу, тем веселее. Так, кажется, говорят? Особенно на Рождество. Нам будет очень приятно.

Руфь вспомнила слова Джози: «Для тебя все местные жители — музейные экспонаты».

— Хорошо, — неожиданно согласилась она. — Спасибо, Труди. Я очень тронута.

Переходя дорогу, она размышляла об этом городке, который всегда играл такую важную роль в ее жизни. Руфь почти ничего не знала о живущих здесь людях. Да, она знакома с ними. Встречая кого-нибудь на улице, останавливается и болтает о том о сем. Покупает у них омаров и малину, увозит от них домой в город банки с домашними консервами. Но кто они, чем дышат, кто их предки, она понятия не имеет. Дачникам нет дела до местных жителей.

На Рождество они отправились к Хекстам. Дороги были завалены снегом, небо серое, деревья окутаны туманом. Они остановились у калитки перед большим, давно не подновлявшимся домом. Залаяли собаки. На снег упала полоса яркого желтого света, и они увидели в дверном проеме фигуру Дитера Хекста.

— С Рождеством вас! — радушно поприветствовал он гостей. Когда Руфь поднялась на крыльцо, он двумя руками взял ее ладонь. — Добро пожаловать.

— Спасибо за то, что вы нас пригласили.

— Мы вам очень рады. Труди просто счастлива.

Руфь прошла в тесную прихожую и оттуда услышала, как Дитер приветствует Пола с Уиллом. Она повесила пальто и пошла навстречу Гертруде, встречавшей гостей в цветастой шали на плечах. Просторная, отделанная деревом гостиная занимала весь первый этаж дома. Резные потолочные балки были выкрашены в зеленый и красный цвета. Одну стену целиком занимали книжные полки. На них стояли большой бумажный лебедь, расписанные вручную тарелки и вырезанные из дерева ангелочки. И куда ни кинь взгляд — свечи, свечи, свечи, десятки свеч. В простенке — елка, украшенная только маленькими свечками. В окно виднелся оголившийся сад, за ним голубело в свете зимнего дня заснеженное болото.

На диванах по обе стороны от пылающей печи сидели незнакомые ей люди: старушка, мужчина в скандинавском свитере, женщина, такая же круглолицая, как Труди. В комнате пахло горящим деревом, жарившимся мясом, вином, пряностями и воском.

— Какая красота! — тихо воскликнула Руфь. — Какое чудо!

Словно во сне увидела она исхудалое лицо Уилла, черты которого в свете свечей выглядели более плавными, увидела, как Пол здоровается с собравшимися.

— Потрясающе, — сказал он. — Всех вас с Рождеством.

Гостей представили друг другу. Они познакомились с матерью Дитера, сестрой Труди и ее мужем. По кругу пошли кружки с горячим пряным глинтвейном. Руфь проследовала за Труди на кухню — просторную и теплую, уставленную мебелью из некрашеной полированной сосны. На большом столе громоздились тарелки и кувшины, блюдо с сырами, кексы с изюмом и орехами, облитые шоколадом анисовые печенья-звездочки.

Гертруда принялась поднимать крышки с кастрюль и нюхать содержимое.

— Ммм, — удовлетворенно произнесла она. — Соус отличный. Попробуйте. — Она подала Руфь ложку.

— Что это?

— Для индейки. Вино, немного куантро, еще кое-что.

— Вкусно. — Руфь присела на краешек стола. — Спасибо, что пригласили нас. Вы так добры.

— Мы вам очень рады.

Какая она великодушная, думала Руфь. Она вспомнила, как Гертруда помогала им в скорбные дни после смерти Джози.

— А что с Уиллом? — спросила Труди.

Руфь обхватила себя за плечи.

— Лейкемия. — В теплой кухне страшное слово прозвучало особенно резко.

— О боже! Какой ужас.

— Мы думали, он выздоровел. Но болезнь вернулась.

— Бедный мальчик. По нему не скажешь, что он так тяжело болен. Вы, по всему видать, незаурядная женщина.

— Я? — Руфь грустно рассмеялась. — Не думаю.

— Незаурядная, — настаивала Труди. — Вырастили таких замечательных детей. Джози тоже была большая умница. Она многое унаследовала от вас. Я это часто замечала, когда она приходила к нам.

— Я уделяла ей мало внимания. Ей не хватало душевного тепла.

— Джози не была ничем обделена.

— Но она-то думала, что была. Мы все время спорили. Особенно в последнее лето, перед... перед несчастным случаем.

— Но это же абсолютно нормально. Джози взрослела. Она нашла свой путь, отличный от вашего. Только и всего.

Может, она права?

В кухне появился Пол с коробкой из супермаркета и поставил ее на стол. Руфь принялась извлекать из коробки вино, швейцарский шоколад, запеченный окорок, сыр «камамбер».

— Мне кажется, она меня ненавидела.

— Руфь, да разве можно такое говорить! — изумилась Труди, открывая духовку, чтобы проверить индейку. — Джозефина всегда говорила о вас с любовью.

— Да? — Как хотела бы она, чтобы это было так.

— Вот что я вам скажу. Хорошие дети бывают только у хороших родителей. Уж поверьте мне.

— Труди... — Руфь едва не заплакала.

Обернувшись, Гертруда увидела выложенные на стол продукты и от удивления всплеснула руками.

— А это что такое?

— Не могли же мы прийти с пустыми руками.

— Какие дорогие подарки. И так много. Сыр, вино... — Труди улыбнулась Руфи, ее широкое лицо раскраснелось. — Спасибо. — Она опять нагнулась к духовке. — По-моему, птичка шепчет, что ей пора на стол.

Индейка получилась сочная, клюквенно-апельсиновый соус — выше всяких похвал. Стол ломился от яств: горы теплого домашнего хлеба, пюре из сладкого картофеля с ореховой пастой, краснокочанная капуста с луком и яблоками, жареная картошка, домашняя колбаса.

Пол и свояк Дитера затеяли жаркий спор о политике США в Латинской Америке. Старая миссис Хекст вспоминала Суитхарбор своей молодости. Уилл с улыбкой наблюдал за всеми, но говорил мало. Вид у него был бледный.

После кофе за столом наступило затишье. Труди вышла на кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли бокалы и графин яичного ликера.

— Скоро начнем петь песни, — сказала она. — Но сначала каждый должен произнести тост. Я первая. За нашу общую семью. — Все подняли бокалы. — Как здорово, что сегодня мы вместе.

— За Рождество, — провозгласил Дитер.

— За друзей, — добавила сестра Труди.

— За музыку и смех, — произнес муж сестры Труди.

— За жареную индейку, — сказал Пол, похлопав себя по животу. Все зааплодировали.

Уилл приподнял бокал.

— За Джози. За мою сестру. — Он обвел собравшихся за столом горящим взглядом. — Жаль, что ее нет с нами.

Все подняли бокалы, чествуя Джози, а Руфь вдруг явственно ощутила, что ее дочь и впрямь находится рядом, вместе с ними. Она живо представила себе будущие рождественские ужины за большим семейным столом, словно наяву услышала, как кто-то за этим столом рассказывает историю жизни Джозефины Коннелли, утонувшей неподалеку от мыса Калеба. Джози станет еще одним семейным преданием Картеров — вечно юная, неувядающе прекрасная. Она займет свое место рядом со спившимся проповедником Дауни и увязнувшей в болоте прапрабабушкой Картер. Связь времен не прервется, Джози и через десятки лет после смерти будет оставаться частичкой этих мест.

Руфь перехватила взгляд сына и улыбнулась, задумавшись, что за семейства будут передавать из поколения в поколение историю про Джози. Точно не Картеры. И возможно, даже не Коннелли.

Уилл... мой мальчик, мой любимый сын.

Уилл чах на глазах. Перед Пасхой доктор Гирин пригласил Руфь к себе в кабинет. Она знала, что услышит.

— Последний анализ крови Уилла нас огорчил, — заговорил врач. Взгляд его карих глаз помрачнел. — Уже несколько недель улучшений не наблюдается. Скорее наоборот.

— И что это означает?

— Мы не теряем надежды. Трудно предвидеть, когда наступит перелом.

— А если перелома не наступит...

До этой минуты Руфь изо всех сил гнала от себя сомнения и страхи, но теперь всю ее, с ног до головы, охватило отчаяние. Она простонала:

— Он умирает, а я совсем ничем не могу ему помочь?

— Об этом еще рано говорить. Нет, об этом и думать-то еще рано. Поскольку ему нельзя пересадить костный мозг кого-то из родственников, будем искать донора на стороне.

— И это все равно ничего не даст.

— С чего это вы вдруг решили сдаться? — Гирин произнес это намеренно презрительным тоном. — Если вздумали заразить Уилла пессимизмом и увеличить его страдания, действуйте. Только в этом случае обращайтесь к другому специалисту...

— Что?

— Я не уверен, что смогу работать с человеком, зацикленным исключительно на собственных мыслях и чувствах.

Последовало молчание.

— Вы, конечно, правы, — наконец произнесла Руфь.

— Вот и хорошо. — Гирин печально улыбнулся. — В международной базе данных зарегистрированы три миллиона доноров. То есть вероятность найти человека с таким же типом ткани, как у Уилла, достаточно велика.

А Руфь тем временем думала о том, что у Уилла было бы гораздо больше шансов выздороветь, если бы была жива Джози. Костный мозг родной сестры почти наверняка бы подошел.

— А если не найдем донора, сколько еще он протянет?

— Не знаю. В этом случае решающий фактор — воля к жизни. Может, полгода, может, больше.

— То есть это конец?

Гирин помолчал, а потом медленно кивнул.

Спустя месяц Руфь стояла у койки сына. Уилл спал, лежа на спине; на руках его пестрели синяки. Какой же он худенький, думала она. Кожа да кости. Только лицо неестественно распухло от лекарств. Он почти покинул нас, почти ушел. Какое право я имею удерживать его? Ему на грудь падал солнечный луч. А ведь она едва заметила, что наступило лето.

Мальчик открыл глаза, с трудом улыбнулся.

— Привет, мам.

— Здравствуй, родной.

— Ответ отрицательный.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, чего ты ждешь.

— Я жду, что ты поправишься. Хочу...

— Знаю. Донора так и не нашли?

— Еще нет, дорогой.

— И не найдут.

— Нельзя же...

— А если даже и найдут, лечиться я больше не хочу.

— Ты уже это говорил.

— И буду говорить, пока ты мне не поверишь. Я уже не ребенок. Понимаю что к чему.

— Уилл, ты должен думать о будущем.

— Зачем? Будущее — не для меня.

— Не говори так.

— Но ведь это правда. Я уже калечился вдоволь. Устал. Отпусти меня. Не мучай.

— Об этом не может быть и речи, Уильям. Соберись с духом. Потерпи еще немного.

— Я устал и хочу только одного — поехать в Дом Картеров с вами обоими. С тобой и с папой. Я устал от больниц, от капельниц, от белых халатов. Это мое последнее лето.

— Не говори так! — вскричала Руфь. — Не смей.

Мальчик устало отвернулся.

 Глава десятая

— Я еду туда, Пол. Открою дом, наведу порядок.

— А агентство разве не может этим заняться?

— Там нужно не только вытереть пыль и отпереть ставни. Надо устроить спальню для Уилла, подключить мой компьютер. Пожалуй, я отведу ему комнату рядом с той, где раньше был твой кабинет.

— Ему понравится. Там окна выходят на пруд.

— Еще надо нанять медсестру на случай, если вдруг... ему понадобится медицинская помощь. Перевезти вещи, которые он захочет забрать из квартиры.

— И долго вы намерены там оставаться?

— До конца, — прямо ответила она.

— Руфь... — Голос Пола задрожал. — Ты же не думаешь... Он ведь не умрет, нет? Вы же еще вернетесь сюда?

Помолчав, она ровным голосом произнесла:

— Я попрошу Дитера Хекста помочь передвинуть мебель. Ну, и если еще что-нибудь понадобится.

— Я поеду с вами... если ты позволишь.

— Уилл будет счастлив.

— А ты?

— И я.

В машине Руфь думала только об ожидавшей ее встрече с домом. Он пустовал почти два года. Хватит ли у нее духу потревожить поселившихся там призраков?

За Суитхарбором по сторонам дороги зеленели поля, усыпанные колокольчиками и маргаритками. Свернув к Дому Картеров, Руфь опустила стекло и сразу почувствовала запах океана. Потом она увидела залитый солнцем дом, как прежде терпеливо дожидавшийся ее приезда.

Руфь посидела в машине, вслушиваясь в долетавшие через луг вздохи моря. Она вспоминала лихорадочные дни после шторма, вспоминала, как обыскивала побережье, вспоминала мокрые соленые камни, запах водорослей и мучительные метания от надежды к отчаянию. В конце концов она вылезла из машины, медленно подошла к дому, поднялась на крыльцо, вставила ключ в замок, открыла дверь и переступила порог.

Она ожидала найти здесь затхлость, атмосферу заброшенности, может быть, скорби. А еще она боялась ощутить боль. Но испытала только глубокое умиротворение. Каждый запах, каждый звук были ей знакомы. Казалось, кто-то только что вышел из комнаты. В воздухе витает аромат кофе, подушки чуть примяты, словно на них недавно облокачивались. Мебель отполирована, и даже в вазе на сундуке стоят цветы фрезии. Сквозь жалюзи сочится дымчатый свет. Руфь бродила по пустым комнатам, чувствуя себя своей собственной тенью — бесплотной, бестелесной.

Ей не верилось, что она снова здесь. Гостиная ее встретила почти такой же, какой они покинули ее после трагедии. Пианино открыто, как будто кто-то собрался поиграть. Руфь нажала несколько клавиш. Как ни странно, инструмент не был расстроен. На подставке — ноты. «Мистер Тамбурин», старая песня Боба Дилана, которую она помнила еще со студенческих дней. «В то звенящее утро я пойду за тобой...»

Все здесь напоминало о Джози: китайская ваза с отколотым горлышком, пианино, на котором она любила играть, книги, которые она читала в то последнее лето, ее картина на стене в гостиной. Руфь думала, что воспоминания погрузят ее в тоску, но, к ее удивлению, этого не случилось. Время сделало свое дело.

Она вышла через заднюю стеклянную дверь. Ведущая на мыс тропинка заросла травой и почти исчезла под нападавшими сучьями. Руфь поднялась по ней туда, где деревья расступались. На фоне неба смутно вырисовывался силуэт острова Ма-унт-Дезерт. Она постояла на краю обрыва, глядя на простирающееся перед ней обманчиво безобидное море, потом села на скамью — на скамью Джози.

Руфь уже собралась идти обратно в дом, когда вдруг заметила в траве что-то блестящее. Сюда, наверно, приходили люди. Может, кто-то устроил здесь пикник, оставил мусор. Руфь подняла искрящуюся на солнце вещицу. Сережка.

— О боже! — воскликнула она. Сердце бешено заколотилось. — Джози!

Ответом ей был только плеск волн. Руфь села, разглядывая сережку. Серебро. Серебряный прямоугольник с крошечным медным сердечком в середине. Такие сережки были на Джози в день, когда она утонула.

Подумай хорошенько, приказала себе Руфь. Следуй логике. Эта сережка не может принадлежать Джози. Иначе она нашла бы ее еще прошлым летом. Должно быть, здесь недавно кто-то побывал — влюбленная парочка или какая-нибудь туристка — они и обронили эту сережку.

Едва она ступила в холл, зазвонил телефон.

— Миссис Коннелли? Это Белл Ди. Хотела узнать, все ли в порядке.

— Дом в отличном состоянии. Спасибо.

— Если понадобится помощь, звоните.

— Все в полном порядке. Я вам очень признательна за фрезии в гостиной. Моя дочь...

— С удовольствием приняла бы вашу благодарность, миссис Коннелли, но не могу. Нам приходится проявлять осмотрительность, и потому мы никогда не оставляем во вверенных нам домах цветы. Вдруг у кого-то из клиентов аллергия?

— Странно. Как же тогда они сюда попали?

— Не сомневаюсь, этому найдется простое объяснение, — сказала миссис Ди. — Ну, в общем, если что-то нужно, обращайтесь.

Белые цветочки казались такими хрупкими и их было так мало, что на всю большую гостиную их нежный аромат никак не мог распространиться. Руфь потрогала их головки и вновь услышала голос Джози: «Мои любимые цветы».

Вечер выдался прохладный. Она сидела на крыльце с бокалом вина и ножом для бумаги. Лучше поздно, чем никогда, думала Руфь, разрезая конверты, посланные почти два года назад. «Глубоко сочувствуем». «Такая милая девочка». «Вы, должно быть, вне себя от горя». «Мы хорошо знали ее». Джози открывалась перед ней, как бутон в лучах солнца. Ее дочь дружила со многими людьми, которых сама она ни разу в жизни не встречала. «Нам ее очень не хватает». «С ее появлением в нашем доме становилось светлее». «Такой талант». В Джози, ее дочери, другие люди видели личность, неповторимую индивидуальность. Руфь отерла глаза.

Из одного конверта она извлекла лист плотного картона. Это оказался угольный рисунок: девушка, склоненная головка, в руке — то ли цветок, то ли кисть, непонятно. Руфь судорожно вздохнула.

Поворот головы, форма полускрытого волосами уха. Джози. Моя погибшая Джози. Теперь, по прошествии времени* Руфи казалось, что она держит в руках портрет незнакомки. На обратной стороне рисунка было написано карандашом: «Думаю, вам это понравится. Анни Лефо».

Ей это имя ничего не говорило. Руфь прошла в дом и прикрепила рисунок на стену в кухне, чтобы каждый раз, поднимая голову от раковины, видеть его.

На следующее утро Руфь, собравшись с духом, вставила ключ в замок. Комната Джози. Запертая со дня ее смерти.

В нос ударил запах масляной краски, смешанный с выдохшимся ароматом духов. Два года здесь ничего не касались. Джинсы так и валялись на полу бесформенной кучкой, расческа лежала на кровати. На комоде разбросаны аудиокассеты, лежат открытые журналы, скомканные салфетки. Всюду пыль, мертвые мотыльки, паутина, мумии задушенных пауками мух.

Руфь никогда не рылась в вещах дочери, но сейчас не стала стесняться. Стол у окна был завален пыльными листочками бумаги. Она просмотрела их все. В основном это были памятки — кому-то позвонить, купить крем для загара, взять книгу из библиотеки Хартсфилда.

Почему-то не было видно живописных принадлежностей — дорогого набора, который, как ей помнилось, после трагедии перенесли сюда с веранды. Но холсты стояли на месте — у стены: примитивистские портреты Дитера и Труди Хекстов, брошенная лодка, лес — позолоченные солнцем тонкие стволы, а среди них мужчина, не то человек, не то дерево. Джози было шестнадцать, когда она писала эти картины, но в них уже явственно чувствовались рука и глаз мастера. Как же она, родная мать, не замечала, что ее дочь так талантлива? Почему не верила в нее?

На полке стояли книги, шелковая роза в кружке с эмблемой Колледжа Боудена и искусно вырезанная из дерева утка. Руфь перевернула поделку и снизу на подставке увидела выжженные инициалы: С. X. — Сэм Хекст.

Она поставила утку на место и оглядела комнату в поисках сумочки дочери. Джози не знала, что не вернется домой с пикника, а значит, сумка должна была лежать на столе или на кровати. В ней остались деньги, личные вещи.

Деньги. Руфь осенило. Она выскочила в коридор и, подбежав, к большому стенному шкафу, сунула руку за мешки с зимними одеялами. Они всегда хранили неприкосновенный запас на случай крайней необходимости. Последний раз, когда она заглядывала в коробочку, в ней было пятьсот долларов.

Руфь вытащила коробочку и откинула крышку. Денег не было. Пусто!

Только Джози могла знать, где хранится коробочка. Только Джози прямиком направилась бы к тайнику и, вытащив деньги, аккуратно убрала бы коробочку на место.

Руфь захлопнула шкаф и с улыбкой оглядела коридор.

— Я знаю, ты где-то рядом, — громко сказала она. — Знаю наверняка.

Она обращалась не к бесплотной тени дочери, не к призраку. Она говорила о живой Джози. Этого не может быть, подумала Руфь. И все же это было.

Она пила кофе, когда появился Сэм Хекст, оповестивший о своем приходе легким стуком в открытую дверь.

— Тетя сказала, что вам нужна помощь.

— Нужна. Кофе хотите?

— С удовольствием.

Они сели за стол и внимательно посмотрели друг на друга. Руфь начала что-то говорить, но Сэм прервал ее:

— Что-то случилось?

Руфь сунула дрожащие руки в карманы шортов.

— Дело в том... — Она помедлила. — Вы подумаете, что я сошла с ума, но мне кажется... этого не может быть, но мне кажется, что... Джози жива.

Тщательно подбирая слова, она изложила ему свои доводы. Ей самой они казались неубедительными, но она продолжала.

Когда она закончила, Сэм спросил:

— Если Джозефина не погибла во время шторма, то почему же, по-вашему, она не вернулась домой?

— Может, не захотела.

— Почему?

— Не знаю. За эти два года я поняла, как, в сущности, плохо знала ее. — Руфь вспомнила письмо Анни Лефо. — Не знала даже, с кем она дружит.

— Ничего удивительного. Откуда вам было знать? Разве вы в ее возрасте все рассказывали родителям?

— Нет, но...

— Подростки всегда скрытны.

— Я старалась быть хорошей матерью, — взволнованно сказала Руфь. — И думала, у меня получается. Но теперь понимаю, что уделяла ей очень мало времени.

— Даже если бы уделяли, это бы ничего не меняло.

— Вы в самом деле так считаете?

— Я уже как-то вам говорил, что люди с тонкой душевной организацией, как правило, максималисты. Все или ничего. Они хотят получить все сию минуту, и все должно быть идеально. С такими людьми трудно уживаться. Так что вы не должны винить себя.

— Я еще не все рассказала, — продолжала Руфь. — Сейчас мне обязательно нужно найти свою дочь. Дело в том, что мой сын... Он... он снова болен.

— Это ужасно. — Сэм взял ее за руку. — Я не знал.

— Он умирает. Наша последняя надежда — пересадка костного мозга, но мы не можем найти подходящего донора. Если Джози жива, у нас еще есть шанс спасти Уилла.

Сэм стиснул ее руку.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Может быть, вы знаете, куда она могла податься, после того как... Если она... После того шторма. С вами, судя по всему, она была откровеннее, чем со мной.

— Да, мы много разговаривали. Она говорила, что хочет убежать из дому и поселиться среди «настоящих» людей. Насколько я понимаю, для нее «настоящие» значило те, кто защищает природу, помогает друг другу и зарабатывает на жизнь собственным трудом, своими руками.

— В отличие от ее родителей.

— Вероятно. — Сэм улыбнулся. — Она мечтала поселиться в какой-нибудь общине. Если она выжила, то, возможно, решила воспользоваться случаем и доказать, что способна зарабатывать на жизнь живописью.

— Заставив нас поверить в ее смерть? — Руфь пришла в ужас. — Нет, не верю.

— Если вы решили искать ее, могу назвать несколько мест, куда она могла бы податься. Общины — это что-то из прошлого, но они существуют до сих пор. Пожалуй, правильнее их было бы называть колониями художников.

— Буду благодарна за любую информацию.

В стороне от моря взору Руфи предстал совсем другой Мэн. Дачная местность сменилась почти первобытным пейзажём. Вдоль бесконечных пустынных дорог то и дело попадались жилые фургоны и брошенные деревянные дома с блеклыми вывесками: «ПРОДАЕТСЯ». Она направлялась в крошечный поселок под названием Колбридж. «Это нечто вроде коммуны, — сказал ей Сэм. — Летом художники и ремесленники продают там свои работы. Однажды Джози ездила туда со мной. Ей там понравилось».

Руфь затормозила перед серым домом на зеленой лужайке и выбралась из машины. Здесь, вдали от моря, совсем не было ветра и казалось, воздух насквозь пропитан пылью. Она поднялась по деревянным ступенькам и позвонила. Ей открыл молодой мужчина. Руфь ощутила запах марихуаны.

— Вам кого?

Короткие волосы мужчины были неправдоподобно желтыми, ухо украшали несколько серебряных сережек; футболка и обрезанные до колен джинсы были заляпаны глиной.

— Меня зовут Руфь Коннелли, — представилась она. — Я ищу свою дочь, Джозефину.

— Почему вы решили, что она здесь?

— Года два назад она приезжала сюда, и ей здесь понравилось. Вот я и подумала, что, может быть, она здесь.

Руфь показала ему фотографию.

Мужчина покачал головой.

— Вы уверены?

— Абсолютно. А вам не приходило в голову, что, может, она не хочет, чтобы ее нашли?

— Мне хотелось бы услышать это от нее самой, — твердо сказала Руфь.

Зазвонил телефон. Пол сразу понял, что это Руфь.

— Привет! — обрадовался он. — Как дела?

— Отлично. Как Уилл?

— По-моему, ничего. Ждет не дождется, когда его заберут из больницы. По тебе скучает. — Пол помедлил секунду. — И я скучаю.

— Скучаешь?

Он не ответил. Молчание затягивалось.

— Ты откуда звонишь? — наконец спросил он. — Я звонил несколько раз.

— Остановилась выпить кофе в городишке под названием Сотой.

— Ну и ну... Как тебя туда занесло?

— Да так... ищу кое-что.

— Что ищешь?

— Долгая история.

— Ладно. Руфь...

— Да?

— Ты сейчас в чем? — Этот вопрос он часто задавал ей, когда они еще только начали встречаться. Интересно, помнит ли она?

— На мне зеленые полотняные штаны, белая футболка. И деревянное ожерелье. Четыре сердечка на кожаном ремешке.

— Правда? — прошептал он.

— Да, правда, — ответила Руфь.

По ее голосу он понял, что она улыбается.

Руфь заночевала в старинном викторианском особняке, переоборудованном в гостиницу. Долгий день безрезультатных поисков утомил ее. Она побывала в огромном множестве гале-

рей и художественных салонов. Раз за разом она заставляла себя обращаться к незнакомцам: «Вы знаете эту девушку?» Ответом ей неизменно были пустой взгляд или недоумение. Правда, хозяйка ремесленной лавочки на окраине Скаухига-на, взглянув на снимок, сначала хотела что-то сказать, но потом вернула фотографию и принялась переставлять глиняную посуду.

— Так вы ее знаете? — не отступала Руфь. — Вы ее когда-нибудь видели?

— Боюсь, нет, — отвечала женщина.

— Но ведь вы как будто узнали ее.

— Обозналась.

Теперь, лежа в гостиничной кровати, Руфь вспоминала, как она искала дочь в прошлый раз, и благодарила судьбу за то, что сейчас у нее хватает сил не впадать в отчаяние. После завтрака она продолжила поиски, объезжая незнакомую округу. Мимо громыхали грузовики, мелькали клюквенные болота, оружейные магазины, вывески: «АНТИКВАРИАХ, ПРЕДМЕТЫ ПРИКЛАДНОГО ИСКУССТВА», рекламные щиты: «ЖИВАЯ НАЖИВКА», брошенные автомобили, лесопитомники.

К вечеру Руфь оказалась в Милпорте — городке на одном из множества узких, глубоко вдающихся в побережье заливов. Она миновала центр социальной поддержки, интернат для престарелых, несколько маленьких кафе, завлекающих клиентов пирожками с крабами и омарами, автосервис. Чуть дальше она увидела написанный от руки указатель: «Галерея Анни».

Анни.

Может быть... Неужели эта та самая Анни, которая два года назад прислала ей портрет Джозефины?

Руфь свернула на грунтовую дорогу и вскоре затормозила у небольшого магазинчика, размещавшегося в обитом вагонкой домике. В его витринах она не заметила традиционных сувениров. Вместо тряпичных кукол в кружевных чепчиках и деревянных моряков в них были выставлены картины, чаши из серебристого клена и глазурованная керамика.

Деревянный пол в магазине был ничем не застелен, стеклянные полки эффектно подсвечены. За столом с альбомами по искусству сидела женщина лет тридцати пяти в черной блузке с низким вырезом и длинной хлопчатобумажной юбке. Через плечо у нее свешивалась длинная огненно-рыжая коса.

— Чем могу помочь? — спросила женщина.

— Вы Анни Лефо?

— Да.

— Если позволите, я посмотрю работы.

Руфь медленно пошла между резными деревянными сундуками и плетеными, раскрашенными растительными красками корзинами. Одну из стен галереи занимали тканые драпировки, другие две — картины.

Это были в основном пейзажи — море, камни, лодки, старые дома на фоне серого зимнего неба. На первый взгляд — обычный товар для туристов, сувениры, напоминающие о приятном отдыхе в красивой местности. Пока не присмотришься повнимательнее. Рыбачьи суда на полотнах предназначались не для прогулок; грязные, в солярке и мазуте, они круглый год служили для нелегкого промысла. Убогие домишки были выписаны уверенно и искусно. Кладбище, перевернутая лодка, якорь, брошенный на пустынном берегу, — изображая все это, художник явно стремился запечатлеть уходящий в прошлое жизненный уклад.

Внимание Руфи привлекло одно полотно с покосившимся от времени и изъеденным солью белым мраморным надгробием. На поросшем оранжевым лишайником камне выбито: «СМЕРТЬ НЕ ВСЕСИЛЬНА». И словно в подтверждение этих слов из кучи палой листвы у подножия могильного камня пробивается одинокий белый цветок.

Руфь вернулась к выходу.

— Меня заинтересовала одна картина, — сказала она.

Женщина подняла голову:

— Какая именно?

— С могильным камнем.

Анни улыбнулась.

— Да, это отличная работа. — Она поднялась и направилась в глубь галереи. Руфь последовала за хозяйкой. — Великолепное противопоставление жизни и смерти, обещание новой весны.

— Это написал кто-то из местных?

— Да, в настоящий момент художник живет здесь.

— Автор картины — женщина?

Анни обернулась. Ее взгляд сделался настороженным.

— Почему вы спрашиваете?

— Возможно, мне только показалось, — отвечала Руфь, — но, по-моему, она отражает мировосприятие женщины.

Анни неожиданно рассмеялась:

— Верно, это творение женщины.

— Как ее зовут?

— Все работы подписаны. — Анни провела рукой по рыжей косе и сощурилась, словно кошка.

Руфь затруднилась бы определить свои чувства. Что она испытывает — гнев, нетерпение? Внимательно вглядевшись в нижний левый угол картины, она различила там две буквы: Д.О.

— Чьи это инициалы? — осведомилась Руфь.

— Дженни О’Доннелл. По-моему, вас интересует не картина, а ее автор. Хотелось бы знать почему.

Женщины пристально посмотрели друг на друга. Наконец Руфь сказала:

— Потому что мне кажется, это работа моей дочери.

— О боже! — Анни побледнела. — Вы — миссис Коннелли.

— Как вы догадались?

— Мы с ней... я была подругой Джозефины.

— Вы прислали мне ее портрет... после трагедии.

— Это было до того... Да, она утонула. Потому я и отправила вам тот набросок.

— Может, и не утонула.

Анни Лефо вытаращила глаза:

— Почему вы так решили?

— Вы видели ее, мисс Лефо? Я разыскиваю ее. Изъездила все побережье. Всех расспрашиваю о ней.

— Почему выдумаете, что она жива?

— Инстинкт подсказывает. Просто слепая вера, больше ничего. — Руфь шагнула к Анни. — Вам известно, где она?

— Нет. — Анни энергично помотала головой.

Руфь стиснула зубы, с трудом сдерживая гнев. Она выписала чек и бросила коротко:

— Заверните, пожалуйста. — В дверях она оглянулась. — Я знаю, это работа моей дочери. И знаю, что она написала ее совсем недавно.

В машине Руфь развернула картину и рассмотрела ее внимательнее. На противоположной стороне улицы она заметила кафе. Оставив машину на стоянке, Руфь вошла внутрь, заказала холодный чай и села у окна.

Спустя некоторое время она попросила счет, расплатилась, но уходить не спешила. Скоро на дороге появилась Анни Лефо в «камаро» грязно-зеленого цвета. Руфь быстро поднялась из-за столика и вышла.

Вскочив в машину, она помчалась по дороге, на которую свернула Анни Лефо, и вскоре увидела впереди «камаро», от которого ее отделяли три автомобиля. Через несколько минут Анни свернула направо. На ту же проселочную дорогу съехала одна из машин, кативших перед Руфью. И сама Руфь. Только теперь она сбавила ход, держась подальше от первых двух автомобилей.

Анни подъехала к одноэтажному домику. Руфь проехала мимо, нашла удобное для стоянки место и, заглушив мотор, выждала пятнадцать минут. Потом она подрулила к дому Анни.

Руфь позвонила и потянула на себя дверь. Мисс Лефо вышла тотчас же.

— Как вы здесь оказались? — спросила она.

— Мне нужно поговорить с вами.

— Я уже сказала, миссис Коннелли: мне неизвестно, где ваша дочь.

— Вы лжете, мисс Лефо. Я должна найти ее...

— Полагаю, вы хотите вернуть ее домой? Чтобы отчим продолжал глумиться над ней?

— Что?

Анни подняла руку:

— Только не притворяйтесь, будто для вас это новость.

— Значит, она жива? — Руфь оперлась рукой о косяк. Ноги не держали ее.

Анни отступила на пару шагов.

— И не надейтесь, я не стану помогать вам в поисках дочери. — Она попыталась закрыть дверь, но Руфь уже шагнула через порог.

— Я не знаю, что наговорила вам Джозефина, — сказала она, — но отчима у нее нет и никогда не было. А родной отец ни разу в жизни пальцем ее не тронул.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю своего мужа.

— Интересно, сколько еще жен утверждает подобное?

— Мисс Лефо... Анни, я люблю Джозефину так, что не могу выразить словами. И готова искупить свою вину, если она считает, что я перед ней виновата. Но дело не только в этом. Мой сын, Уильям... Прошу, позвольте мне войти.

— С какой стати?

— Потому что, мне кажется, вы многогоне знаете. Прошу вас, разрешите войти.

Анни неохотно провела ее в уютную гостиную, где гармонично соседствовали друг с другом антикварная мебель и современные поделки из стекла и дерева. Они остановились перед камином, украшенным композицией из сухих цветов.

— Я вас слушаю. — Анни беспокойно смотрела на Руфь.

— Для начала сразу хочу сказать: не знаю уж, что наговорила вам Джозефина, но в семье ее всегда окружала любовь. Ее никогда не обижали. Как вам известно, произошел несчастный случай и Джозефина пропала. С тех пор мы все скорбим о ней. Только несколько дней назад я начала подозревать, что, возможно, она не погибла, но почему-то не пожелала вернуться домой. Мой сын смертельно болен. У него лейкемия. Ему необходимо сделать пересадку костного мозга, а мы не можем найти донора. Возможно, ему подошел бы костный мозг сестры. Теперь вы понимаете, насколько важно найти ее.

— Какой ужас. — Анни Лефо прикусила губу. — Почему я должна вам верить?

— Неужели вы считаете, что я все это выдумала?

— Боже всемогущий, я... даже не знаю, как быть.

— Подумайте сами, мисс Лефо, с чего бы мне выслеживать вас. Я в отчаянном положении. Джози может спасти жизнь брату. — Руфь схватила женщину за запястье. — Вы ведь знаете, где она, да? Она ведь жива?

Анни протяжно вздохнула:

— Да, жива.

— Где она? — У Руфи сдавило грудь.

— Мне очень жаль, миссис Коннелли. Очень жаль. Я всегда подозревала, что она что-то недоговаривает...

— Где она?

— Она... она жила здесь, у меня.

Руфь вслепую нащупала кресло и села. Комната закачалась, поплыла перед глазами.

— Она пару раз наведывалась в мою галерею, мы о многом говорили. Она была такая пылкая, такая... сильная. Я ужасно переживала, когда прочитала в газетах о ее смерти. Потому и послала вам тот рисунок. А потом, позже, я... я...

— Что?

— Однажды после обеда, около года назад, кто-то вошел в галерею. Это была она. Я просто не верила своим глазам.

— Что она сказала?

— Точно не помню. Мы разговорились, и она сказала, что ночует в машине, в какой-то старой колымаге, которую купила где-то по случаю. Я предложила ей поселиться у меня, и с тех пор она использует мой дом, как базу.

— Почему же она... — Руфь расплакалась. — Хоть бы раз позвонила... Неужели она так сильно нас ненавидит?

— Я тоже этого не понимала... пока она не рассказала про отчима.

— Джози — моя дочь, — мягко проговорила Руфь. — Прошу вас, Анни, скажите, где она.

— Она доверяет мне. Я просто не могу предать ее.

— Тогда передайте ей, что она нужна Уиллу.

— Даже этого я не могу. Она опять уехала. Рано или поздно она объявится, но когда, я не знаю.

Руфь снова впала в отчаяние. Быть почти у цели и опять остаться ни с чем... Она закрыла лицо руками.

Телефон зазвонил, когда он смотрел по телевизору какую-то чушь. На самом деле не смотрел, а просто бездумно таращился на картинки, чтобы отвлечься от обескровленного лица сына. Он снял трубку и, услышав голос Руфи, убрал звук.

— Руфь, ты нашла то, что искала?

— Почти.

— Может, расскажешь?

— Пол, это касается Джози. Она жива.

— Руфь...

Он жалел, что его нет рядом с ней, что он не может обнять ее и объяснить, что чудес на свете не бывает. Утонувшие дочери не воскресают из мертвых.

— Ты мне не веришь?

— Где она? — осторожно спросил он.

— Думаю, — неторопливо промолвила Руфь, — она хочет, чтобы я нашла ее.

— Я волнуюсь за тебя.

— Спасибо, что вспоминаешь обо мне.

— Ты даже не представляешь, как часто. — Положив трубку, он признался себе: я снова в нее влюблен.

За ту неделю, что она не видела сына, Уилл еще больше ослабел. Он был оживлен, тяжело передвигаясь по дому, дабы удостовериться, что за время его отсутствия здесь ничего не переменилось. Но лицо у него все равно было бледным и распухшим от лекарств, под глазами лежали серые тени.

— Как хорошо, что я снова здесь, — повторял мальчик.

— Я приготовила тебе комнату на первом этаже.

— Но я хочу жить в своей комнате.

— Тебе будет удобнее внизу, ты сможешь выходить на крыльцо.

— Но я... — Уилл хотел еще что-то сказать в знак протеста, но потом увидел лицо матери и произнес через силу: — Спасибо, мама.

Вдвоем они дошли по коридору до кухни.

— Откуда это? — с удивлением спросил мальчик, увидев портрет Джози.

— Подарили.

— А ты изменилась, мам. Год назад ты даже говорить не могла о Джози, а теперь вот повесила ее портрет.

— Я ошибалась, думая, что так легче будет побороть скорбь, — сказала Руфь. — И наконец это поняла.

Уилл присел на краешек стола.

— Как здорово, что я снова могу спать в нормальной постели. Эти больничные люльки с боковинами меня достали. — Он выпрямился. — Не возражаешь, если я схожу к морю?

— Только не переутомляйся.

С крыльца она наблюдала, как мальчик медленно, с усилием передвигая ноги, шагает по лугу к каменистой полоске берега.

— Туман опускается, — заметил Уилл, глядя в темноту.

— Значит, вечер будет холодный, — сделал вывод Пол.

— А мне нравится, как он обволакивает дом. Словно одеялом укутывает.

— Может, затопим камин?

— Отличная идея. На крыльце есть дрова.

Пол взял с очага большую корзину с двумя ручками, и они вдвоем наполнили ее поленьями.

Даже такой труд, как перекладывание дров, был Уиллу не по силам. Он изнемогал. Когда огонь запылал, мальчик сел перед очагом и поднес руки к пламени. Они казались почти бесплотными. Впервые с момента рецидива болезни Пол по-настоящему испугался.

— Может, сыграем в «Скрэббл»? — предложил он.

— Давай.

Они сели за игру, но Уилл не мог сосредоточиться. Его взгляд потускнел, глаза глубоко ввалились.

Когда Уилл пошел спать, Пол сел напротив жены, любуясь игрой огненных бликов в ее волосах.

— Ты выглядишь восхитительно, — сказал он.

— Я? Ну да, разумеется.

Он взял ее за руку:

— Ты все еще носишь обручальное кольцо.

— Ну, я же пока еще замужем.

Он обнял ее за плечи и почувствовал, что она прижалась к нему. Зазвонил телефон. Руфь встрепенулась, высвободилась из объятий мужа и судорожно схватила трубку.

Это была Анни Лефо.

— Сегодня утром позвонила Дженни... Джозефина, — сообщила она натянутым голосом. — Я сказала ей, что ее брат болен. Она очень расстроилась. Расплакалась в трубку.

— Она сказала, где находится?

— Нет. Она звонила из автомата. Я сказала ей, что Уиллу нужна пересадка костного мозга, что это его последний шанс.

— Вы передали ей, что я люблю ее?

— Она знает это, Руфь. Обещала связаться с вами.

— И все?

— Да, это все.

— Я умираю с голоду, — заявила Руфь, когда на следующее утро Уилл появился на кухне. — Пойдем завтракать в «Кэбот инн»?

— А где папа?

— Решил еще раз осмотреть «Утку».

— Мы собирались отремонтировать ее, — сказал Уилл. — До того как...

— Ну и отремонтируйте.

По просьбе Уилла их посадили за столик у окна с видом на Олд-Порт-стрит.

— Жаль, что мы не можем переехать сюда навсегда, — промолвил мальчик, глядя в окно, потом перевел взгляд на мать.

— Думаю, — неторопливо отвечала Руфь, — мы так и сделаем. — Она улыбнулась сыну, демонстрируя бодрость духа.

— А как же ты станешь ездить на работу?

— Подыщу себе что-нибудь рядом с домом.

— Правда? Честное слово?

— Уилл... — Руфь наклонилась через столик к сыну. — Не знаю, верно ли я выбрала место и время, но я должна сказать тебе что-то очень важное.

Радостное выражение исчезло с лица мальчика:

— Про мою болезнь? Если так, не утруждай себя. Я уже успокоился. Поначалу переживал, думал, как же так, вот я умру и все такое, но теперь абсолютно спокоен. Правда.

Руфь покачала головой:

— Нет, Уилл. Это... это касается Джози.

— А что такое?

— Она жива, — сказала Руфь.

Уилл широко раскрыл глаза:

— Не надо, мам. Прошу тебя.

— Что не надо?

— Папа говорил, что у тебя возникла идея, будто... — Он уткнулся взглядом в тарелку. — Не надо, мам. Она умерла.

Руфь накрыла рукой ладонь сына. Тот с трудом удержался, чтобы не отдернуть руку, и она это заметила.

— Уилл, поверь мне. Я не выдумываю. Всю неделю я искала ее и наконец выяснила, где она живет последний год. — Руфь поведала сыну все, что узнала от Анни Лефо.

— Но она бы нам позвонила. Она не стала бы так мучить нас. Ни за что на свете. А эта Лефо случайно не врет?

— Не думаю.

— Ты уверена?

— Уверена. Анни приедет к нам сегодня после обеда. Ты можешь сам с ней поговорить.

Анни Лефо появилась в четыре. Свои огненно-рыжие волосы она собрала в пучок и закрепила на макушке разноцветными гребешками. Вид у нее был уже не такой суровый.

Она обменялась рукопожатиями с Полом и радостно поприветствовала Уилла.

— Давно мечтала с тобой познакомиться, — сказала она. — Твоя сестра много о тебе рассказывала.

— Вы правда ее знаете?

— Знаю. Она — удивительный человек. — Анни вытащила из висевшей у нее на плече кожаной сумки сверток. — Это тебе.

— Спасибо, — поблагодарил Уилл.

Он развернул упаковку и увидел картинку. На ней был изображен веснушчатый мальчик. Он хохотал, стоя у перевернутой лодки. Рассмотрев картину, Уилл воскликнул:

— Эй, да это же я!

— Джози написала ее на твой день рождения в прошлом году, — мягко сказала Анни. — Она висела у нее в комнате.

— Мама... — Уилл протянул картину матери.

— Какая красота. — Руфь показала работу дочери Полу.

— У вас талантливая дочь, профессор Коннелли.

— Вы уверены, что она жива, мисс Лефо?

Анни глубоко вздохнула. Глянув поверх их голов в сторону моря, она проговорила:

— Я должна вам все объяснить.

— Что именно? — спросил Пол.

Она сделала еще один глубокий вдох:

— Я... э... у меня есть хижина в лесу, на самом берегу моря, далеко отсюда. Я использую ее как мастерскую. Иногда я остаюсь там ночевать. Удобств в домике, конечно, никаких, но там всегда есть продукты, всякие консервы и спальный мешок. Есть даже старая цистерна с дождевой водой. — Анни наклонилась к Полу и Руфи. — После того происшествия, когда Джозефина исчезла, где-то спустя неделю, я приехала в хижину поработать. Она была там. Я не верила своим глазам. Я думала, что она погибла. Я прочитала о ее смерти в газетах и отправила вам тот рисунок. И вдруг — вот она, жива и здорова.

— Джози?

— Да.

Руфь глянула на Пола и вновь перевела взгляд на Анни:

— Продолжайте.

— Она была похожа на дикого зверька, — рассказывала Анни. — Спутанные волосы, вся в синяках, рука перевязана тряпкой. Она была крайне возбуждена. Сказала, что ее смыло волной со шлюпки, а бороться с сильным течением она не могла. На нее одна за другой обрушивались мощные волны, она захлебывалась и уже распрощалась с жизнью. Но потом ее швырнуло к берегу и она почувствовала под ногами камни. Ее еще несколько раз относило в море и снова на камни, и только с третьего раза ей удалось уцепиться за какой-то выступ. До моей хижины она добиралась почти два дня.

— Одного не понимаю. — Руфь сжала ладонями виски. — Почему она нас не известила?

— Она билась в истерике, умоляла меня никому не сообщать о ней. В конце концов я согласилась. Она кричала, что вы и не вспомните о ней, что вам до нее нет дела. Я забрала ее к себе домой. Те несколько дней, что она оставалась у меня, мы много спорили. Наконец она пообещала, что позвонит вам. На следующий день, когда я вернулась с работы, ее дома не было. Я решила, что она отправилась в Бостон.

— А что вы подумали, когда она появилась снова? — холодно спросил Пол.

— Я... даже не знаю. Я так обрадовалась, что опять вижу ее. — Анни поправила гребешки в волосах. — Я поступила... просто ужасно.

— Да, вы поступили плохо, — проронила Руфь.

— И Джози тоже, — заявил Уилл.

Ну хоть бы раз позвонила, вновь и вновь думала Руфь. И возможно, у нас все сложилось бы по-другому.

Вечером они разожгли огонь в камине и сели играть в криббедж картами с инкрустацией из слоновой кости, которые достались Руфь в наследство от бабушки. Уилл был рассеян.

Руфь накрыла руку сына и сказала тихо:

— Она приедет.

— Скорей бы уж, — пробурчал Уилл. — Что-то я устал.

— Иди, сынок, ложись.

— Я приду подоткнуть тебе одеяло, — добавила Руфь. Детский ритуал действовал на Уилла успокаивающе.

— Через десять минут, — сказал он.

Руфь пришла, поцеловала сына, пожелала ему спокойной ночи. На пороге мальчик окликнул ее.

— Мам!

— Что, родной?

— Ты сердишься на Джози? За то, что она скрывалась.

Что ему ответить?

— Я... не знаю.

— А я очень сержусь.

— Давай лучше думать о будущем.

— Когда она появится, разбуди меня.

— Обязательно.

— Даже если она приедет поздно ночью?

— Обещаю. Договорились?

— Договорились. — Он улыбнулся ей изможденной улыбкой, к которой она уже начала привыкать, и протянул к ней руки. — Обними меня, мам.

— Сколько угодно.

Едва сдерживая слезы, она вернулась к сыну и обняла его. Ей казалось, что косточки у него хрупкие, как соломка, что они переломятся, если обнять покрепче.

Уилл, словно щенок, уткнулся ей в плечо почти голой головой.

— Я люблю тебя, мама.

— И я тебя люблю, Уильям. Всем сердцем.

В голове вновь зазвучал голос Джози: «И будешь любить, что бы я ни совершила?»

Будет ли? Сможет ли?

Перед сном Руфь вышла на балкон. На летнем фиолетовом небе серебрилась луна; ее неясное отражение колыхалось на черной глади далеко за заливом.

Джози придет.

Придет. Ради Уилла.

 Глава одиннадцатая

Опустившийся за ночь туман клубами стелился над лугом. В доме было сыро. Уилл все утро бродил из комнаты в комнату, словно надеялся, что таким образом заставит сестру материализоваться за кухонным столом или на диване в гостиной.

— Как ты думаешь, когда она придет? — спросил он, вглядываясь в туман из окна.

— Скоро. — Руфь осторожно обняла сына. На его шее и руках лиловели синяки.

— Но когда? Что значит скоро?

Шли часы, но Джозефина не появлялась.

Около полудня позвонила Кармела Стайн.

— Какой отвратительный день, — посетовала она. — Может, придете с Уиллом к нам на обед?

— Сейчас спрошу у него.

Уилл был на крыльце. В туманной сырости его волосы и одежда отливали перламутром.

— Не хочешь навестить Стайнов?

— Нам нельзя уходить из дома, — возразил мальчик. — Вдруг она придет, а нас нет.

— Но...

Уилл обратил к ней свое лицо. Взгляд у него был как у затравленного зверька.

Руфь вернулась к телефону.

— Сегодня не получится, — солгала она. — Может, как-нибудь в другой раз.

Руфь приготовила бутерброды, но Уилл к ним почти не притронулся. Секунды и минуты медленно перерастали в часы.

Ближе к вечеру Руфь зашла к Уиллу. Он лежал в своей комнате.

— Пойду к Коттонам, — сказала она. — Я купила Мариетте конфеты с арахисовой пастой. Джози часто ее угощала.

— Ты раньше этого не делала.

— И наверно, зря, — ответила Руфь. — Может, прогуляешься со мной?

— Мариетта будет рада.

— Пойдем, Уилл. Ненадолго.

Пол на краю леса рубил на дрова поваленную ветром молодую березку. Увидев жену и сына, он прекратил работу и отер потный лоб. Его лицо раскраснелось.

— Уже к зиме готовишься, да, папа? — Уилл наградил отца изможденной улыбкой.

— Чем раньше, тем лучше, — отозвался Пол.

— Мы идем в гости к Коттонам, — доложила Руфь.

— Мам, может, я останусь. А то вдруг кто-нибудь позвонит.

— У меня телефон с собой, — ласково сказал Пол сыну. — Садись, поговори со мной. Звонок мы услышим.

Дом Коттонов стоял на берегу той же бухты, что и Дом Картеров, но чуть ниже. И выкрашен он был так же, как сарай Руфи, в красный цвет, только окна и двери были белыми.

Руфь постучала, но Коттонов не оказалось дома. Она решила подождать немного и села на крыльце. За домом на лужайке сохло, развеваясь на ветру, выстиранное белье. Помнится, Джози спрашивала ее, почему они не вывешивают белье на улице, как местные жители. Что же она ответила? Кажется, сказала, что у нее нет времени. Тогда время постоянно ускользало от нее, растрачивалось на какие-то мелочные хлопоты. Теперь, когда ценность приобретала каждая секунда, она понимала, как важно иногда просто посидеть без дела, радуясь тому, что живешь на свете.

Она оставила записку крупными печатными буквами — старческим глазам Бена Коттона трудно разбирать обычный почерк. В записке она выразила надежду, что Мариетту меньше беспокоит ее артрит, и пообещала вскоре зайти. Подыскав подходящий камень, Руфь придавила им записку и коробку конфет и пошла назад через лес.

Туман начал наконец-то рассеиваться. Его клочья, словно сахарная вата, цеплялись за деревья и потом вдруг мгновенно исчезали. У развилки Руфь остановилась. Побуду там пару минут, не больше, пообещала она себе. Всего несколько минут.

На обрыве бесновался ветер. Руфь стояла за скамьей, водя пальцами по вырезанным на табличке буквам: Джозефина Картер Коннелли. Море блестело, словно свинцовая фольга, которой в ее детстве были обиты большие деревянные ящики из-под чая в магазине Хартсфилда. Руфь вдруг твердо поняла: сегодня Джози вернется домой. Для нее это было столь же очевидно, как и то, что завтра взойдет солнце.

В воображении всплыли картины из детства Уилла и Джози, и неожиданно, вопреки себе, вопреки собственному несгибаемому оптимизму, она испытала приступ неизбывного горя. Но равнодушному небу и безучастному морю не было дела до ее страданий. Руфь не сумела сдержать навернувшихся на глаза слез.

— Не плачь...

Голос, прозвучавший у нее за спиной, был такой тихий, что она поначалу решила, что это шумит ветер.

— Мама...

Руфь медленно повернулась. На мгновение она засомневалась в том, что перед ней не призрак.

— Джози... — прошептала она.

— Мама...

Руфь протянула руки, и дочь кинулась к ней в объятия.

Вдыхая аромат юной кожи, поглаживая шелковистые волосы, Руфь утопала в нахлынувших на нее чувствах.

— Я люблю тебя, — бормотала она, целуя дочь в щеку. — Как же я люблю тебя.

— Мама, — выдохнула Джози. — О мама.

— Мы по тебе скучали. Так скучали, Джози, что и...

— Я тоже.

— Я так жаждала... до боли... — Руфь замолчала. То, что она хотела сказать, нельзя было выразить словами. Она чуть отстранилась от дочери. —Ты выглядишь так... — Худенькая длинноногая девочка преобразилась в стройную девушку с плавными женскими формами. Джози была коротко стрижена. Взгляд ее стал взрослее, мудрее. — Джози, — тихо промолвила Руфь.

— Что?

— Пойдем скорей домой, обрадуем остальных.

Джози не двигалась.

— Мам, прости меня, пожалуйста.

— Простить? Ты вернулась. Это самое главное.

— Прошу тебя, мама. Нам нужно поговорить.

— Уилл ждет тебя не дождется. И папа тоже...

— Я не хочу идти к ним, пока мы все не обсудим, мама. Почему я не позвонила? Ты ведь это хочешь знать, верно?

— Да, но...

Джози с волнением смотрела на мать.

— Нельзя от этого отмахиваться. Это самое главное.

— Хорошо. Ты права.

Руфь боялась неверным словом, неверным жестом отпугнуть дочь и в то же время сознавала, что объясниться им необходимо. Кроме безграничной любви к дочери она сейчас испытывала нечто более сложное — стремление понять.

— Я узнала о тебе столько всего, о чем прежде и не догадывалась. Что ты чуткая, отзывчивая, стараешься помогать другим. Однако к людям, которые должны бы быть тебе дороже всех на свете...

— Если б ты знала, сколько раз мне хотелось позвонить вам. — Голос Джози сорвался, и она прокашлялась. — Не сразу, потом. Ну, а чем дольше я оттягивала... Что бы я вам сказала? После того, что я натворила. Наверно, я просто боялась.

На горизонте клубился туман. Под ним медленно волновалось море. Джози подошла к краю обрыва и глянула вниз, на камни.

— Я часто думала об этом. Поначалу я просто злилась — главным образом на тебя. Потом появилась обида. Когда я выбралась на берег, вся побитая, измученная, мне было так обидно.

— Но за что?

— За то... — Джози отвернулась. — Даже сказать стыдно. Потому что в воде ты звала его, а меня — нет.

— Но ведь он младше, меньше.

— Конечно. Наверно, я хотела наказать тебя.

— Ты вернулась, больше я ничего не желаю знать.

— Нет, ты должна меня выслушать. Потому что я хочу сказать: теперь я понимаю, что наказывать тебя было не за что. Просто... я не понимала, как мне повезло, что у меня такая мать. — Джози покачала головой. — Я восхищалась тобой, твоими профессиональными успехами, но при этом хотела, чтобы ты сидела дома, торчала у плиты в переднике, стряпая для нас. — Джози то ли рассмеялась, то ли всхлипнула. — Только недавно я начала понимать, как была несправедлива к тебе.

— Джози, не кори себя... Я тоже бывала несправедливой к тебе.

— Но, мама, неужели ты сама не понимаешь? Своими успехами ты устанавливала для меня высокую планку... для всех нас. Теперь мне это ясно. — Джози провела загорелой ладонью по волосам. — А раньше я этого не понимала. После шторма я решила... подумала, что ты не очень-то будешь плакать обо мне. Тем более что ты собиралась отослать меня в интернат.

— У меня и в мыслях этого не было.

— Ты запретила мне бросать школу, а потом, когда волна опрокинула шлюпку, последнее, что я услышала, — это как ты зовешь Уилла, а не меня. — Джози разрыдалась. — Мне так стыдно, мама.

— Не надо, родная, все хорошо.

— Да нет же. Я думала только о себе. До других мне не было никакого дела.

— Я столько нового узнала о тебе, Джозефина, многое поняла, и я тобой горжусь. — Руфь повернула дочь к себе лицом и отерла с ее щек слезы. — Если бы так же я могла гордиться собой. — Они обе помолчали с минуту. — Когда ты исчезла... я не очень-то достойно переносила горе. Мы с твоим отцом расстались.

— Это из-за меня, — всхлипнула Джози. — Вы ведь были так близки. Мама...

— Успокойся, — сказала Руфь. — Я люблю тебя, Джозефина. Ты плоть от плоти моей. Эта связь неразрывна.

— Теперь я это понимаю.

— Если бы не сережка, — продолжала Руфь, — я бы так и не догадалась, что ты жива.

— Какая сережка?

— Я нашла ее здесь. Из той пары, что я тебе подарила. Серебряная, с медным сердечком. Помнишь, они были на тебе, когда ты...

— Эти сережки до сих пор у меня. Обе.

— Но ведь именно сережка натолкнула меня на мысль...

— Это не моя. — Джози стиснула руку матери. — Время от времени я приходила в дом. Забрала кисти и краски. Деньги. Играла на пианино, сидела и мечтала, что мы...

— Ох, Джози, — тихо проронила Руфь.

— Я несколько раз звонила миссис Ди и под тем предлогом, будто хочу арендовать дом, выясняла, не собираетесь ли вы вернуться.

— Мы были здесь на Рождество.

— Но останавливались не в Доме Картеров.

— Нет. Я... я тогда еще не была готова.

— О мама, что же я наделала?

Руфь сжала руку дочери:

— Пойдем, родная. Пойдем домой.

Они двинулись через лес. Счастливая, Руфь с наслаждением рассматривала свою изменившуюся дочь — как она прямо держит спину, как уверенно переставляет длинные ноги, как вскидывает голову. Теперь все будет хорошо, думала Руфь. Мы снова станем одной семьей.

На краю болота Джози остановилась.

— А что с Уиллом?

— Он умирает, — ответила Руфь. — Спасти его может только пересадка костного мозга. Он будет так счастлив, когда увидит тебя, Джози.

— Мам, я никогда не говорила... Я очень тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя.

С минуту они пристально смотрели друг другу в глаза. О чем она думает? — размышляла Руфь.

В стоявшей перед ней молодой женщине она узнавала и не узнавала собственную дочь. Между ними по-прежнему высилась невидимая стена, но теперь это была не стена неприязни. Их разделяло время. Им придется заново постигать друг друга.

Выйдя из леса, они увидели Уилла. Он стоял у пруда и всматривался в их сторону, словно чувствуя приближение сестры. Заметив их, мальчик сорвался с места и неуклюже, бегом устремился к ним навстречу.

— Джози! — Он улыбался во весь рот. — Ты вернулась!

Вид брата потряс Джози. Бледнея от страха, она поцеловала его в обескровленную щеку.

— Ты вырос.

— А куда ж деваться? — отвечал Уилл.

— А серьгу где взял?

— Мама купила.

— Ну да, заливай. — Джози призвала на помощь всю силу воли, чтобы не выдать, как она расстроена внешностью брата. — Чтобы Руфь Картер Коннелли купила сыну серьгу?

— И все же это правда.

— Ты не поверишь, но я ужасно скучала по тебе.

Уилл вздохнул:

— А я радовался, что рядом нет старшей сестры, которая постоянно тебя шпыняет. Что ж, придется опять привыкать.

— Тебе передали твой портрет, который я нарисовала?

— Передали. И как ни противно это признавать, но ты, оказывается, не лишена таланта.

— Ты так считаешь?

— Знаю наверняка. — Уилл протянул сестре руку, и Джози осторожно взяла ее.

— Мама, — обратилась она к Руфи. — Скажи папе, я скоро приду. — И предложила Уиллу: — Пойдем к морю.

— С удовольствием. — Уилл неуклюже развернулся. Казалось, каждое движение причиняет ему боль. — Только не беги, ладно?

Пол мчался по лугу. Они стояли у самой воды лицом друг к другу. Когда он подбежал ближе, ветер донес до него гневный голос, который он с трудом узнал.

— Это нечестно! — кричал Уилл.

— Не спорю, но...

— Мы думали, ты погибла!

— Прости.

— Кому нужно твое «прости»? — Уилл всхлипнул. — В общем, ты решила им отплатить. Это ужасно, Джози. А я? Обо мне ты подумала? Что я тебе сделал? — Худенькое тело мальчика содрогалось от рыданий. — Почему ты мне никак не дала знать?

— Если бы я сообщила тебе, они бы тоже узнали.

— А я, сколько болею, извелся весь. Думаю, как же мама с папой останутся одни. Ты погибла, и я умру.

Джози тоже заплакала:

— Уилл, ты ведь не...

— Я ненавижу тебя, поняла? Ты поступила жестоко. — Уилл отер кулаками глаза, а потом тихо добавил: — Но это не значит, что я тебя не люблю.

— Уилл... — Джози привлекла брата к себе и стала раскачиваться вместе с ним.

Пол подождал еще немного и кашлянул.

Джози отстранилась от Уилла и подняла голову.

— Папа.

Он смотрел на нее с высоты. Это и впрямь была она. Стоит на берегу, дующий с моря ветер лохматит ей волосы. Его дочь, его Джози, его маленькая девочка. Воскресшая из мертвых.

— Папа, — повторила она. — Я вернулась.

Он раскрыл объятия. Джози подбежала к нему и крепко обняла. Пола переполняла радость.

— Джози, — вымолвил он, ощущая у своей груди частое биение ее сердца. — О господи! Джози...

— Папа, прости меня. Прости, — расплакалась она.

— Я люблю тебя, — прошептал он, хотя сам бы не мог сказать, произнес он это вслух или просто почувствовал.

В тот вечер за столом он не сводил глаз с дочери. В честь радостного события Руфь вытащила из буфета тяжелые серебряные подсвечники, а из серванта — самый красивый хрусталь. Возвращение блудной дочери. Та, которую они считали сгинувшей навсегда, вернулась.

Она сильно изменилась. Коротко остриженные волосы покрашены в темно-каштановый цвет, лицо худое, линии скул и подбородка обозначены более отчетливо. Какая она вся изящная! Красавица.

— И этот кретин просит меня расписать ему стены в бассейне, — рассказывала Джози Уиллу. — И предлагает за это целое состояние.

— И сколько же это? — полюбопытствовала Руфь.

— На пару месяцев хватит. В общем, говорит, ему хочется что-то такое, что напоминало бы ему о матери, которая родом из Греции, ясно, да? Ну я и изобразила оливковые рощи, виноградники, Акрополь на горизонте. Ничего более греческого и представить себе нельзя. Несколько недель работала, как проклятая. А потом, когда я закончила, знаешь, что он сказал?

Уилл покачал головой:

— Что?

— Говорит, а где же мама? Я же просил что-нибудь, что напоминало бы мне о маме?

— Ну, а ты что?

— Сказала, что никак уж не могла представить, что он хочет видеть портрет своей мамочки на стенке душевой. И потом, он же не дал мне ее фотографии. Откуда мне знать, как она выглядит?

Слушая дочь, Пол понял, что они опять стали одной семьей. Ощущение забытое и в то же время такое естественное.

— И каков был его ответ? — поинтересовался он.

— Отказался заплатить. Сказал, что я не выполнила заказ. Потом я узнала, что он всегда так поступает. Знаете, что я сделала?

— Что? — спросил Уилл.

— Этот мужик полгода проводит на Тихом океане. Так вот, когда он умотал в Калифорнию, я залезла к нему в дом...

— Дверь, что ли, взломала? — Уилл вытаращил глаза.

— Что-то вроде. И все замазала белым. В два слоя.

— Нужно иметь большое мужество, чтобы уничтожить такую работу, —- заметил Пол.

— Для меня это было делом принципа, папа. Анни Лефо рассказала, что он так же надул одного ее знакомого плотника. Кто-то же должен был ему отомстить?

Интересно, где Джози научилась проникать в чужие дома? Какие еще сомнительные навыки она успела приобрести? Где она была? Пол глянул на жену, пытаясь определить, думает ли она о том же самом, потом подлил вина и приподнял бокал.

— За тебя, родная. Если б ты знала, как мы счастливы, что ты снова с нами.

Пол лежал в постели, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из ванной, где готовилась ко сну Руфь. Каждый вечер он лежал, представляя, как она раздевается, видел в воображении ее стройные ноги, полные груди. Будто специально занимался самоистязанием. Он абсолютно точно знал, как она выглядит, лежа в ванне, как тянется к полотенцу, знал, как пахнет ее теплая кожа.

А если войти к ней спальню, когда она уже будет в постели, лечь к ней? Может быть, она хочет, чтобы он пришел. Может быть, она ждет, чтобы он сделал первый шаг.

Пол погасил свет и лег на спину. Незанавешенное окно светилось серебристо-синим прямоугольником.

Он уже почти спал, когда сквозь полудрему услышал тихие шаги по половицам. Прежде чем он успел сесть, одеяло приподнялось и к нему в постель скользнула Руфь.

— Руфь... — Он раскрыл объятия, и она прильнула к нему всем телом, как раньше.

Она была голая, кожа влажная после ванны, и, обнимая ее, он вспоминал все годы их совместной жизни, все ночи, которые они провели вместе, засыпая обвив друг друга руками. Она положила ладонь ему на грудь, и он судорожно втянул в себя воздух. Прикосновения ее пальцев он воспринимал как бесценный дар, который он уже и не надеялся обрести.

— Руфь... — Он крепче обнял ее. — Руфь, я так соскучился.

— Я люблю тебя, Пол, — сказала она.

Позже, гораздо позже, Руфь, счастливо вздохнув, сказала:

— Мы ведь теперь одна семья, правда?

— Да.

— И все у нас будет хорошо, да?

Пол поцеловал жену в лоб.

— Так хорошо, что лучше не бывает.

Пол и Джози, держась за руки, сидели на кушетке. В ярком свете флуоресцентной лампы их лица казались землистыми и осунувшимися. Они не первые томились здесь ожиданием: дешевый стол весь в пятнах от окурков, коробка для салфеток на подоконнике пуста.

Когда кто-нибудь проходил мимо двери, оба замирали.

— У меня больше нет сил, — сказала Джози.

— Они постараются получить результаты как можно скорее. Они же понимают, насколько это срочно.

Джози глянула на врача в белом халате, на секунду задержавшегося у двери, но он пошел дальше по коридору. Она наклонилась к Полу:

— Если б ты знал, как я хочу, чтобы моя ткань подошла. Это бы исправило то зло, которое я вам причинила.

— Джозефина, будет замечательно, если ты сумеешь помочь. Но мы рады твоему возвращению вовсе не поэтому. Мы любим тебя, потому что ты — Джози. Наша дочь. Запомни, что бы ты ни совершила, мы любим и будем любить тебя. — Пол посмотрел на ее руку и нежно провел пальцем по костяшкам. — Ты понимаешь, насколько малы шансы того, что ты окажешься подходящим донором?

Джози сникла.

— Не хочу об этом думать.

— Если ничего не получится, это не твоя вина. Ты пыталась помочь.

— Папа, каковы бы ни были результаты, позволь мне самой сказать об этом Уиллу.

— А ты думаешь, он не догадается?

— Все равно я сама должна ему сказать.

Она прислонилась головой к плечу отца. Пол прижался щекой к ее волосам. Они снова надолго замолчали.

В дверях появился еще один врач.

— Джозефина Коннелли? — спросил он.

— Это я.

— Прошу вас пройти со мной, мисс Коннелли.

Джози встала с кушетки. На ее лице застыла мука.

— Папа...

— Иди, не бойся, — напутствовал ее Пол.

Она помедлила, словно собираясь сказать еще что-то, затем последовала за врачом. Через некоторое время Пол тоже поднялся и принялся медленно вышагивать по коридору, заглядывая в стеклянные двери. За одной, ближе к середине коридора, он увидел Джози. Понурив голову, она слушала врача. Он показывал ей компьютерную распечатку, отмечая ручкой отдельные пункты результатов анализа. Пол ничего не мог разобрать.

Но он все понял без слов.

Руфь оставила Пола — он еще спал — и спустилась вниз. В пустой кухне витал аромат кофе. Восходящее солнце, золотистое и сулящее надежду, бросало в окна косые лучи. На столе стояли две чашки и миска с хлопьями.

— Уилл! — окликнула Руфь. — Ты где? Джози!

Она заглянула в комнату сына и вышла на крыльцо.

— Уилл! Джози!

Она вернулась в дом и поднялась в свою спальню. Собственная реакция на неутешительное известие удивила ее. Она возлагала большие надежды на Джози и думала, что будет убита горем, если результаты анализа окажутся отрицательными. Но теперь Руфь уже прокручивала в уме другие возможные варианты: еще один курс химиотерапии, внезапно найдется донор, еще одна ремиссия, какое-нибудь чудо.

На балконе она взяла бинокль, который всегда там лежал, и стала рассматривать тусклую водную гладь и колючие ели. Вдалеке на море судно для ловли омаров подбирало ловушки.

Руфь еще раз осмотрела окрестности в бинокль. Никого. Только деревья, трава, древние валуны. И море. Пара шлюпов на якоре, почти неподвижные на спокойной воде.

Куда мог деться Уилл?

Она сняла с шеи бинокль. Возможно, дети даже не вместе. Может быть, Джози куда-нибудь уехала, а Уилл решил прогуляться.

В ней всколыхнулась тревога. А вдруг он упал, лежит где-нибудь обессиленный. Она кинулась в спальню.

— Пол! — Руфь потрясла мужа за плечо. — Дорогой, Уилла нет. И Джози тоже.

Услышав обеспокоенный голос жены, он вскочил.

— Пойдем посмотрим.

Спустя десять минут, стоя на крыльце с биноклем на шее, он спросил:

— Как ты думаешь, он мог сам вывести шлюп в море?

— Не знаю.

— Тогда пошли на мыс. — Пол обнял ее за плечи. — Не волнуйся, Руфь.

Взявшись за руки, они зашагали по лесной тропинке.

Судно уже куда-то исчезло, но зато на море виднелся маленький шлюп. Руфь навела бинокль на белый парус.

— Вон они, — с облегчением промолвила она.

Шлюп плавно скользил по воде, за кормой — белая пенистая полоса. Уилл, прислонившись к стене рубки, держал руку на румпеле и улыбался сестре.

— Пол... — она взяла мужа за руку, — наши дети снова вместе... Это так замечательно.

— Это просто чудо, дорогая.

Джози, судя по всему, в чем-то убеждала брата. Она энергично жестикулировала, Уилл качал головой.

— Какая симпатичная у нас дочь, — сказал Пол, поднеся к глазам свой бинокль.

Руфь тоже смотрела в бинокль.

— Красавица.

— Что верно, то верно. Вся в мать.

Руфь рассмеялась и прижалась к мужу. Джози снова здесь, с ними.

Маленький парусник проскользнул между ловушками и повернул в открытое море. Выйдя из обрамленного лесистыми берегами залива, он развернулся и снова взял курс на берег. Брат и сестра все это время непрестанно разговаривали.

— Я так счастлива, — призналась Руфь. — Несмотря на отрицательные результаты анализа. Что-нибудь обязательно подвернется. Я просто уверена.

— Здесь так покойно. — Пол сел на скамью Джози.

Руфь устроилась рядом и, закрыв глаза, обратила лицо к солнцу.

— Что будем делать со скамьей? — спросил Пол.

— Может, оставим?

— Как память? Да, пожалуй.

Они сидели молча, держась за руки. Руфь переполняло счастье. Время от времени она подносила к глазам бинокль и смотрела на детей, беседовавших в паруснике, медленно скользившем между ловушками. Над заливом искрился золотисто-желтый свет — цвет меда, цвет надежды.

— Как бы я хотела, чтобы этот день длился вечно, — лениво проговорила она. — Вот этот его кусочек.

Она опять взялась за бинокль. Джози уже пересела к брату. Она крепко обняла его, прильнула лицом к его лицу, провела рукой по его щеке. Уилл взял ее ладонь и стал что-то серьезно говорить.

Маленькое судно подплыло почти под самый мыс. Руфь даже слышала глухой скрип снастей. Уилл наклонился к сестре и поцеловал. Они вновь направились в открытое море, и по мере удаления парусника Руфь вдруг начало охватывать беспокойство. О чем спорили ее дети? Что-то тревожное было в этой идиллической картине.

В бинокль она видела, как Джози сказала что-то брату и отвернулась. Лицо ее помрачнело. Уилл отпустил румпель, прижал к груди якорь, намотал на руку цепь и свесил за борт ноги.

— Что он задумал? — в страхе спросила Руфь.

— Руфь, — как-то странно произнес Пол. — Руфь.

Он стиснул ее плечо. Уилл медленно сполз в воду. Поднялся беззвучный сноп брызг, радугой заискрившихся на солнце, и мальчик исчез. Руфь в изумлении смотрела на это. Вода же ледяная, думала она, обжигает, как огонь.

— Вода холодная, — рассудительным тоном заметила она, хотя ее сердце было сковано страхом. — Зачем он полез купаться?

Рука Пола еще сильнее сжала ее плечо.

— По-моему, он...

— Что он делает? — вскричала Руфь. — Пол, почему он...

Пол поднялся.

— О боже! — простонал он. — Нет, только не это.

Джози быстро удалялась от того места, где исчез Уилл.

— Где он? — Руфь вскочила на ноги. — Почему она оставила его одного? Почему не помогает ему?

Пол молчал.

Руфь не могла оторвать взгляд от той точки на воде, где она последний раз видела сына. Уилл не всплывал. Джози с поникшей головой вела парусник в открытое море.

Руфь наконец-то поняла. И ужаснулась.

— Нет! — закричала она. — Уилл... О господи! Нет, Уилл, не смей! Уилл! Я люблю тебя...

Она развернулась и помчалась к тому месту, где можно было спуститься к воде. Пол бежал следом, окликая ее, но она словно не слышала мужа. Только бы доплыть до того места, где он исчез, только бы спасти своего несчастного больного мальчика. Она вдохнет в него жизнь, повернет время вспять. Уилл!.. Но, карабкаясь по камням, скользя по водорослям, она понимала, что все бесполезно.

Одна часть ее сознания настаивала, что все это неправда, что она, другая Руфь, по-прежнему стоит на краю обрыва и наблюдает за парусником, в котором смеются ее дети. Но нет, он выбрал свой путь, она ничего не изменит. С этой мыслью Руфь и бросилась в воду.

Она плыла и звала сына, а волны хлестали ей в лицо, накрывали с головой. Задыхаясь, захлебываясь, она цеплялась за ускользающую меж пальцев воду. Ей снова вспомнился испытанный в детстве панический ужас, когда соль обжигала горло и она впервые почувствовала близость смерти, забвения, небытия.

«Ты готова умереть ради меня?»

Одежда сковывала движения, сердце разрывалось от ужаса, а Руфь плыла и удивлялась, как Джози вообще мог прийти в голову подобный вопрос, когда ответ очевиден. Конечно, отдам, без промедления. Если придется, я с радостью отдам за тебя свою жизнь. За вас обоих. Только ведь ни один из вас ни разу не попросил меня об этом.

Дрожа, она безучастно стояла, пока Пол молча снимал с нее мокрую одежду. Он отвел ее в ванную, помог встать под душ. Она чувствовала на своем теле его ладони, смывающие с нее соль, запах моря. Она оцепенела от горя.

Пол вытер ее, снял с крючка на двери махровый халат и укутал в него. Он заплакал. Руфь обхватила руками его голову и прижала к своей груди.

— Пол. — По ее щекам лились слезы. — Мы должны дорожить друг другом.

— Да.

— Мы должны ценить богатство, которое есть у нас с тобой. — Она заплакала навзрыд.

Пол медленно кивнул. Говорить он не мог. Вместе они спустились на кухню. Джози, потупив взгляд, сидела за столом. При виде родителей она помедлила в нерешительности, затем поднялась и встала между ними, взяв обоих за плечи.

— Он бы все равно умер, — сказала она.

— Но не такой смертью. Зачем он утопился?

Пол отошел к двери и выглянул на улицу. Руфь тяжело опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях. Отчаяние раздирало все ее существо.

Джози обняла мать:

— Он сказал, что слабеет с каждым днем. Сегодня утром он едва держался на ногах. Он не хотел говорить вам, но он боялся, что скоро совсем не сможет подниматься с кровати.

— Уилл. Мой бедный мальчик.

— Сегодня же утром я решилась и сообщила ему результаты анализа. Но он уже и сам обо всем догадался. Попросил меня вывезти его в море. Я знала, что он что-то задумал. По глазам видела.

Скорбь, холодная, как зимнее море, терзала сердце Руфи. Ей не хватало воздуха. Поступок в духе ее сына. В глубине души она всегда этого боялась.

— Он ведь был совсем юный...

— Он не хотел жить. Так и сказал мне сегодня утром. Болезнь измучила его. Он не хотел больше лечиться. Хотел провести здесь последние несколько дней и потом уйти. — В глазах Джози стояли слезы. — Сегодня утром мы разговаривали несколько часов, и я рада этому. Мой бедный братик. Он просто ждал меня, чтобы потом уйти самому.

— Я думала, он хотел провести здесь лето.

— Он хотел умереть здесь, мама. Он сказал, что у него была замечательная жизнь и он знает, что лучше уже не будет.

— Он такой же, как ты, да? Вы оба такие... сильные.

— Мы научились быть сильными у тебя. — Джози положила на стол перед Руфью сложенный листок бумаги.

Руфь развернула его. Буквы расплывались перед глазами.

Мама, папа, не грустите. У меня больше не осталось сил. Я не хочу быть игрушкой судьбы, как несчастная малышка Мишель.

Спасибо за все, что вы дали мне.

Я всех вас люблю. Не плачьте, прошу вас.

Ваш сын, Уильям.

Руфь представила себе, как его распухшие пальцы с трудом выводили эти слова на бумаге. Ее захлестнуло горе, а потом внезапно снизошел полный покой. Она положила голову на плечо Джози, услышала шаги мужа, почувствовала, как он обнял их с дочерью, и испытала еще большее умиротворение.

Они сидели на скамье и смотрели на море. Вдалеке вырисовывался горб острова Бертлеми, заходящее солнце золотило макушки елей на его вершине. Снизу доносился тихий рокот прибоя. На невидимую им полоску каменистого пляжа набегали волны, облизывали гальку и со вздохом отступали. Над самым горизонтом уже зажглась первая звезда.

Взгляд Руфи был прикован к месту, где она последний раз видела сына. Я родила его, думала она, дала ему жизнь, вырастила его — моего светлого смешного мальчика, — а теперь вот от него ничего не осталось.

— Мама, — заговорила Джози. — Уилл сказалмне, что здесь тебе будет лучше, чем в городе.

— Наверно, он прав, — произнес Пол.

Руфь так долго не находила времени задуматься о счастье. Теперь она робко начала осознавать, что где-то далекой будущем их ждет тихое блаженство. Когда-нибудь она обретет его. И Пол тоже. И Джози. Все вместе.

— Когда мы считали тебя погибшей, — сказала Руфь, — самым ужасным было то, что я не могла говорить о тебе. Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло.

Пол еще теснее прижал к себе жену и дочь.

— Об Уилле мы будем говорить. Будем рассказывать тебе обо всем, что он делал, пока тебя не было с нами.

Руфь смотрела на море. Дочь вернулась, а сын погиб. Отныне всю оставшуюся жизнь, каждый раз поднимаясь сюда, она будет видеть, словно в замедленной съемке, одну и ту же картину: маленький парусник на воде, а в нем крошечные фигурки ее детей. Ее воскресшая дочь. И обреченный сын, медленно сползающий в радушные объятия моря.

Всю жизнь она боялась моря, но до той минуты думала, что утонуть суждено ей самой.

 СЮЗАН МЭДИСОН

Уроженка Оксфорда (Англия), Сюзан Мэдисон объясняет свой выбор места действия романа — Соединенные Штаты — данью памяти своему первому браку (ее первый муж был американцем) и Теннесси, где она прожила десять лет, воспитывая двух сыновей (их у нее трое). «Мальчикам там было очень хорошо, — вспоминает Мэдисон, — но я ужасно скучала по родине». В итоге она вернулась в Оксфорд, привезя с собой из Америки тайную мечту: «Не будь я писательницей, я выступала бы на сцене в красочных костюмах и развлекала бы своими песнями парней в ковбойских шляпах». Ее новые читатели будут рады тому, что она осталась верна изначально выбранной профессии.

 ПАЦИЕНТ Майкл Палмер

Врач: Джесси Коупленд, талантливый нейрохирург.

Пациент: Клод Маллош, международный террорист.

Диагноз: У безжалостного убийцы обнаружена опухоль мозга в быстро прогрессирующей форме.

Прогноз: смертельный исход... только вот для кого?

Пролог

Доктор медицины Сильван Мэйс стоял у окна своего кабинета и смотрел на долину реки Айова, уже испещренную длинными предзакатными тенями. К пятидесяти годам на счету у него лежало более десяти миллионов долларов — он был одним из немногих врачей, чей доход с появлением нового пакета страховых услуг компании «Медикэр» заметно увеличился.

Когда в Айова-Сити появился роскошный семиэтажный Институт нейрохирургии Мэйса, в университет потекли миллионные гранты. Сейчас его отдел роботехники был в шаге от сенсационного успеха — завершалась работа над первым в мире нейрохирургическим микророботом.

Мэйс взглянул на часы. Через пять минут должен появиться Фредерик Уилсон. Поначалу Мэйса насторожили требования этого потенциального пациента, но он оказался настоящей находкой/ Двести пятьдесят тысяч наличными всего лишь за осмотр и консультацию. А за операцию назначена сумма в четыре раза большая, и плюс к ней — солидное пожертвование на нужды института. Уилсон был пациентом, о котором мечтает каждый хирург, только опухоль у него хоть и доброкачественная, но случай очень непростой. Менингиома замедленного роста сдавливала ткани его мозга. У Уилсона было только два выхода — либо операция, либо мучительная смерть.

Подобных опухолей Мэйс удалил побольше, чем многие другие хирурги, но поручиться за полный успех не мог. Уилсон перед визитом навел справки и расспрашивал прежде всего о микророботе. Мэйс не хотел упускать такого пациента и поэтому сказал, что использование при операции робота не исключено, но наверняка он этого обещать не может.

Мэйс подошел к столу и нажал кнопку интеркома.

— Да, Сил! — ответила его секретарша Сэнди.

Она назвала его по имени. Значит, в приемной никого нет.

— Мистер Уилсон еще не пришел?

И тут Мэйс услышал, как отворилась дверь приемной.

— Здравствуйте, мистер Уилсон! — сказала Сэнди.

Мэйс сел за стол и приготовился к беседе.

В кабинет, прихрамывая, вошел Фредерик Уилсон. В правой руке у него была трость, а в левой — черный кожаный дипломат. Поставив дипломат на пол, он энергично пожал Мэйсу руку и уселся в кресло.

— Деньги пришли? — спросил Уилсон с легким акцентом, который показался Мэйсу не то немецким, не то русским.

— Банк «Барклайз», Большой Кайман. Да, все пришло.

— Так не будет проблем с налогами... ни у вас, ни у меня.

По всему видно — человек состоятельный и солидный, но медицинской страховки не имеет. Переводит наличные.

— Итак, — продолжил Уилсон, — я сделал предоплату за услуги, которые вы согласились мне предоставить. Давайте обсудим наши перспективы.

Мэйс откашлялся и взглянул на Уилсона с подобающей случаю сосредоточенностью — настало время нарисовать картину возможных осложнений. Но не успел он открыть рот, как Уилсон заговорил снова:

— Вы говорили, что в такого рода операциях вам нет равных. И что до моей опухоли может добраться робот.

— Да, я сказал, что в принципе такое возможно. Но я также сказал, что наши исследования пока что находятся в стадии эксперимента.

— Однако деньги от меня вы приняли.

— Да, но...

— Поэтому я рассчитываю на отличный результат.

— Я вас понимаю. Дело в том...

— Доктор Мэйс, слушайте меня внимательно. Я очень надеюсь, что вы прооперируете меня именно так, как обещали. Чтобы иметь гарантии, я поручил своим людям взять под наблюдение вашу жену и дочь. Когда подойдет день операции, они будут развлекать их в том месте, которое я укажу. А когда я пойму, что здоровье мое вне опасности и опухоль успешно удалена, ваши жена и дочь вернутся.

Мэйс решил, что Уилсон, наверное, сумасшедший.

— Я... я не могу на это пойти, — выговорил он наконец. — Вы не подержанную машину покупаете, мистер Уилсон. Это же нейрохирургия!

— Именно поэтому я искал самого лучшего специалиста, а вы убеждали меня, что таковым являетесь.

— Я отказываюсь, — заявил Мэйс с вызовом. — На таких условиях я не стану вас оперировать. Обратитесь к другому хирургу.

— Доктор Мэйс, я очень в вас разочарован.

— А это меня нисколько не волнует. Я не позволю собой манипулировать. Ну как вы не хотите понять! В нейрохирургии стопроцентных гарантий не бывает. Их вообще не бывает.

— Вы ошибаетесь, доктор. Есть одно стопроцентное средство. — Уилсон невозмутимо открыл дипломат, достал пистолет с глушителем, прицелился и выстрелил.

Мэйс увидел вспышку, но оценить идеальной точности попадания уже не смог — пуля угодила точно в середину лба, прямо над переносицей.

Фредерик Уилсон взял свою историю болезни и все бумаги, где упоминалось его имя, и убрал их в дипломат. Затем он аккуратно вытер подлокотники кресла и, уже не хромая, вышел в приемную. Секретарша улыбнулась ему:

— Доктор Мэйс назначил вам еще один визит?

— Нет, — ответил Уилсон без малейшего акцента, снова достал пистолет и послал пулю в лоб Сэнди.

Несколько тысяч управляющему банком на Каймане, и четверть миллиона вернется на его счет. На этом история с Сильваном Мэйсом закончится.

Проверив еще раз, не осталось ли следов его визита, он закрыл дверь в приемную и, снова захромав, пошел по коридору.

 Глава 1

Операция шла уже три часа, но ни одной раковой клетки пока что не удалили. Впрочем, в нейрохирургии три часа может длиться и подготовительная стадия, тем более если в операции используют экспериментальное оборудование. А АРТИ, хоть и достиг за последнее время огромных успехов, все еще оставался экспериментальным.

Джесси Коупленд, не отводя взгляда от экрана монитора, ощупала голову больного. Собственно говоря, в этом не было необходимости — теперь всю операцию будет проводить АРТИ. Но на Джесси прикосновение подействовало успокаивающе.

— Что, собралась поиграть в гадалку-цыганку? — спросила ее Эмили Дельгреко.

— Просто хотела убедиться, что наш пациент не убежал, пока я решала, готов ли малыш-робот приступить к удалению опухоли. Мне почему-то показалось, что при движении налево и вперед АРТИ тормозит.

— Не торопи события, — посоветовала ей Эмили. — Я слежу за монитором. Вы с АРТИ отлично справляетесь.

К тому времени, как Джесси поступила в ординатуру, Эмили работала медсестрой в Медицинском центре Восточного Массачусетса уже несколько лет. Они сразу же нашли общий язык и за восемь лет стали ближайшими подругами.

— Спасибо на добром слове, Эм. Мы с АРТИ готовы.

Джесси подала документы на медицинский факультет через пять лет после того, как закончила Массачусетский технологический институт по двум специальностям — биологии и машиностроению. Те пять лет она проработала в исследовательских отделах нескольких крупных компаний.

— Мне нравилось делать эти игрушки, — объяснила она при поступлении в ординатуру заведующему неврологическим отделением Карлу Гилбрайду, — но всегда хотелось и самой в них поиграть.

Гилбрайд руководил нейрохирургической программой Медицинского центра Восточного Массачусетса, и при нем ординатура переживала настоящий подъем — в нее приглашали специалистов из лучших университетов страны. Джесси, посылая документы, не рассчитывала на быстрый ответ и была удивлена тому, что Гилбрайд тут же зачислил ее в ординатуру.

Весь срок ординатуры Джесси проработала в лаборатории Гилбрайда и за это время поняла, что более всего ее шеф преуспел в саморекламе. Но она была совершенно счастлива, что ей поручили АРТИ.

И вот теперь, после серии опытов на животных, они с АРТИ впервые оперировали человека.

За последние несколько лет Джесси просмотрела несметное количество снимков, сделанных на МР-томографе. Качество снимков постоянно улучшалось — ребята в компьютерной лаборатории Ганса Пфеффера подобрались просто гениальные. Злокачественную опухоль и другие участки мозга на компьютере можно было выделять и раскрашивать в разные цвета.

Джесси обожала играть — она с одинаковым азартом сражалась и на корте, и в «Нинтендо». Про «Геймбой», который она носила в кармане халата, знала вся больница. Операция на мозге, проводимая с помощью АРТИ, напоминала Джесси электронную игру.

МР-снимки — изображения, полученные с помощью магнитно-резонансного томографа, — появились в начале восьмидесятых, но огромный шаг вперед был сделан, когда в больнице имени Уайта, крупнейшем клиническом центре Бостона, Оборудовали операционную с огромным МР-магнитом. Двухметровый магнит имел две головки, которые были соединены проложенным под полом кабелем и находились на расстоянии полуметра друг от друга. В этом узком пространстве и работали хирург с ассистентом.

— Ну что, начали? — сказала Джесси. — Все готовы?

Медсестры ответили, что готовы. Готовы были и парень, делавший МР-снимки, и команда за пультом управления компьютерами, располагавшаяся за пределами операционной. Через стекло Джесси видела радиолога Ганса Пфеффера, человека с почти запредельным коэффициентом умственного развития. Томограф был его детищем, так же как АРТИ — ее. Взгляды их встретились, Ганс кивнул.

— Ну, АРТИ, вперед! — сказала Эмили. — Покажи, на что ты способен.

Робот-хирург два сантиметра длиной и восемь миллиметров в диаметре был напичкан электроникой. Тонюсенькие провода соединяли пульт управления с шестью его конечностями-щупальцами. Эти щупальца помогали АРТИ продвигаться вдоль мозга (а при необходимости и сквозь него), почти не травмируя ткани. Еще у АРТИ имелись две трубки, одна из которых излучала ультразвуковые волны, разжижающие опухолевые клетки, а вторая представляла собой катетер, через который отсасывалась разжиженная ткань. Без проводов и трубок крохотный чудо-робот весил чуть больше пятидесяти граммов.

Через ноздрю пациента Джесси ввела АРТИ в полость черепа и направила к пораженному участку. Традиционными методами удалить опухоль было нельзя, так как при этом повредились бы здоровые ткани мозга. АРТИ же наносил здоровым клеткам минимальный ущерб.

— Джесс, он работает великолепно! -— сказала Эмили.

Джесси с Эмили общались друг с другом напрямую, а камеры над их головами вели запись операции. С ребятами за компьютерным пультом они переговаривались через микрофон, а при выключенных микрофонах могли вполголоса обмениваться репликами, которых не слышал никто посторонний.

Джесси начала удалять раковый нарост — ультразвук размягчал клетки, а потом робот всасывал отходы. Операция шла своим чередом, Эмили проверяла, все ли параметры в норме, и, чтобы немного снять напряжение, иногда болтала с Джесси то о прогрессирующей эгомании Карла Гилбрайда, то о своих сы-новьях-подростках, то о Джесси — в частности, о ее матери, Полетт, чьей твердой решимости устроить жизнь своей сорокалетней дочери обе они не переставали удивляться.

Час прошел почти без разговоров. Джесси он показался мгновением. Каждое движение робота надо было просматривать в трехмерном изображении. На мониторе опухоль, закрашенная малиновым, казалась смертоносной гидрой, чьи щупальца пронизывали синюю ткань мозга. Бесстрашный рыцарь АРТИ был желтым. Джесси искусно направляла его ультразвуковой меч, и постепенно малинового становилось все меньше, а синих тканей все больше — распухший, но неповрежденный мозг заполнял места, откуда удаляли опухоль. Прошел еще час. Два из восьми щупалец и часть основного тела опухоли были ликвидированы. Но Джесси тем не менее казалось, что иногда АРТИ двигается немного неуклюже.

— Эм, что-нибудь не так? — спросила она. — АРТИ, когда я его отвожу назад, как-то подергивается. Ты все конечности проверила?

— Сейчас проверю. Ничего необычного, разве что номера пять и шесть вращаются чуть быстрее остальных. Но, по-моему, это оттого, что они проходят через разжиженную ткань.

— Может быть. Нам еще многое предстоит узнать про нашего малыша.

Через две минуты Джесси насторожилась всерьез. С АРТИ действительно что-то было не так.

— Эм, будь добра, проверь конечности еще раз.

Джесси дала АРТИ команды двигаться направо, вперед и назад, а робот резко дернулся влево.

— Что-то с номерами пять и шесть, — ответила Эмили. — Скорость вращения не снижается.

— Джесси, там движение назад и влево, — сообщил по интеркому Ганс Пфеффер. — Ты приближаешься к стволу мозга.

Катастрофа! Джесси жала на кнопки, но АРТИ не слушался. Он изменил курс и двигался прямо к стволу мозга.

— Джесс, ты права, — сказала Эмили. — Все сбилось. Номера пять и шесть продолжают вращаться. А теперь и четверка задурила. У АРТИ словно удар случился.

АРТИ почему-то перестал воспринимать команды. Перегрелся? Или сбой в электронике? Джесси ругала себя за то, что не отложила операцию до возвращения Скипа Портера, у которого разболелись зубы. Скип был ее лаборантом и знал АРТИ не хуже, чем она сама.

— Джесс, ты уже в стволе мозга, — сообщил Ганс.

Повреждения были чудовищными. Джесси кожей почувствовала, как у всех ее сотрудников упало настроение. Они возлагали на сегодняшний день такие надежды...

Джесси встала со своего места и грустно покачала головой.

— Всем спасибо. — Она отключила робота.

— Ганс, спасибо тебе. АРТИ я достану при вскрытии, а потом мы и его вскроем.

— Да, Джесс, очень обидно... — сказала Эмили.

— Мне тоже, — ответила Джесси, снимая маску. Она терпеть не могла проигрывать. Слава богу, в данном случае пациенту не навредили.

Она освободила голову трупа из титанового обруча. Пит Ро-лански мучительно умирал от глиобластомы. Операция была исключена. Пит и его родственники поступили благородно, позволив после кончины Пита провести операцию на его трупе.

— Все надо делать постепенно, — сказала Эмили. — Сегодня у АРТИ был важный день. Он почти готов, Джесс. Вас обоих ждет успех. Скажи спасибо, что никто тебя не торопит.

— Да, — устало кивнула Джесси. — Спасибо.

Алекс Бишоп услышал дробное постукивание трости Крафта. Мэл Крафт, помощник начальника Управления разведопераций ЦРУ, обещал, что придет один, и Алекс знал, что ему можно доверять. Но Крафт служил в могущественной организации, а Бишоп был человеком сверхосторожным. Недаром он семнадцать лет проработал в самых опасных точках планеты.

Бишоп еще раз осмотрел окрестности и направился через лужайку к Крафту. Когда расстояние между ними сократилось до пяти метров, Крафт обернулся.

— Все в порядке, Алекс, — сказал Крафт. — Я один.

— В двадцати метрах слева скамейка. Там и поговорим.

Бишоп дождался, пока Крафт сядет, потом на всякий случай обошел скамейку кругом и сел в метре от своего бывшего напарника. Сорокапятилетний Крафт был старше Бишопа всего на пару лет, но жестокие пытки состарили его еще на десяток.

— Алекс, ты должен был еще месяц назад объявиться и приступить к занятиям с новобранцами.

— Никак не мог. Ты должен помочь мне загнать его в угол.

Крафт снял темные очки с зеркальными стеклами, потер рубцы на пустых глазницах.

— Начальство считает, что ты провалил операцию. Кое-кто очень рассердился за твою самоволку, а я этих людей контролировать не могу.

— Придется постараться, Мэл. У Маллоша дела плохи. Какая-то опухоль мозга.

— Откуда ты знаешь?

— Об опухоли мне сообщили из Франции. Весь персонал МР-лаборатории в Страсбурге был уничтожен. Каждый получил выстрел в лоб. Этот выстрел — единственное, в чем Маллош повторяется, причем всегда.

— И что же?

— А то, что неделю назад сукин сын объявился здесь. В Айове нейрохирург Сильван Мэйс и его секретарша были убиты на рабочем месте выстрелами в середину лба. Мэйс работал над роботом, способным проникать в труднодоступные места мозга.

— Тогда почему Маллош его убил?

— Могу предположить, что Мэйс не понял, с кем имеет дело, и пообещал Маллошу то, чего выполнить не мог.

— Алекс, ты же никогда не видел этого типа. Очень многие в Лэнгли вообще не верят в существование Клода Маллоша. Все кончено, друг мой. Управление дало тебе три года, потом четыре, пять. Теперь они хотят тебя обратно.

— В Сальвадоре ты тоже думал, что все кончено.

Крафт вздохнул. После пятнадцати часов невыразимых мучений, которым подвергли его парни из «эскадрона смерти», он потерял зрение, потерял надежду и молил Бога о смерти. Потом — какой-то шум, грохот. Через минуту Бишоп, перебивший истязателей, развязывал Крафту руки. Сальвадор был козырной картой Бишопа, и теперь он с нее пошел.

— Ладно, — сказал наконец Крафт. — Что тебе нужно?

— У нас есть всего три места, где делают то же, чем занимался Мэйс. Один хирург из Бостона продвинулся дальше всех. Готов поспорить, что к нему Маллош и направляется. Мне нужно проникнуть в больницу, мне нужна связь с местным ФБР.

— Ты действительно думаешь, что так все и есть?

— Если нет, то, обещаю, больше я этим заниматься не буду. Ну, согласен попробовать?

— С одним условием: чтобы больше никаких «вспомни Сальвадор». Договорились?

— Договорились.

— Сделаю все, что смогу. Только на рожон не лезь.

 Глава 2

— Ты можешь ослепнуть на один или на оба глаза. Ты можешь потерять способность передвигаться.

— Джесси, прошу тебя!

— Сара, по уставу больницы я обязана зачитать тебе условия операции. Ты же знаешь, я тупо исполняю все предписания.

Джесси отложила папку с документами и присела на краешек кровати Сары Деверо. Тридцатидевятилетняя Сара была учительницей начальной школы и матерью троих детей. Ей предстояла третья операция по поводу астроцитомы. Первую, пять лет назад, проводил Карл Гилбрайд, и насколько она была успешной, Джесси не знала. На второй, почти два года назад, Джесси ему ассистировала. Когда он объявил, что удалил большую часть опухоли и этого достаточно для долгосрочной ремиссии, Джесси не слишком ему поверила, но поделать ничего не могла — Гилбрайд был заведующим отделением.

После второй операции она познакомилась с Сарой поближе. Эта женщина научила ее такой смелости, такому умению смириться с несчастьем, каких она не встречала ни у одного больного.

«Долгосрочная ремиссия» продлилась всего два года. Несколько недель назад, когда возобновились головные боли и речь стала затрудненной, дамоклов меч упал. Из отдела МР-томографии пришли неутешительные результаты. Реакция Сары на мрачный прогноз была простой — сделайте все возможное. Но она настояла на том, чтобы на сей раз ее оперировала Джесси.

Разговор между Джесси и Сарой проходил в палате 748, одной из десяти отдельных палат отделения нейрохирургии, находившегося на седьмом этаже восьмиэтажного хирургического корпуса. За пять лет Седьмая хирургия стала для Джесси настоящим домом.

Было четыре часа пополудни. Джесси только что поднялась в Седьмую хирургию для обхода пациентов, а перед этим провела час в патолого-анатомическом отделении, где помогала извлекать АРТИ из головы покойного Пита Ролански.

Начинали они, тренируясь на арбузах, потом перешли к опытам на свиньях и, наконец, на обезьянах. С Карлом Гилбрайдом Джесс училась управлять АРТИ, а с лаборантом Скипом Портером — усовершенствовала модель. Теперь, как только Скип вынесет вердикт, они возьмутся за подготовку к очередной операции на трупе с использованием АРТИ-2, робота-близнеца. А потом, кто знает? Может быть, Гилбрайд решит, что пора делать заявку на операцию на человеке.

Сейчас она доверила АРТИ Скипу: пусть разбирается. Через двенадцать с небольшим часов Джесси с Сарой предстояло вступить в смертельную схватку с раковой опухолью. Им надо было о многом поговорить.

— Завтра — день не из легких, — начала Джесси.

В глазах Сары не было обычного задора.

— Знаешь, Джесс, у меня запал кончается.

— Понимаю. Я бы давным-давно сломалась. Ты держалась героически. Обещаю, я сделаю все, что в моих силах, чтобы на третий раз получилось как надо.

— Я и не сомневалась, но мне приятно услышать это от тебя. Ты же знаешь, я готова. Только у меня в голове все время вертятся идиотские вопросы. Например, как я узнаю, что так и не очнулась от наркоза? Глупо, правда?

— Вовсе не глупо. Этот вопрос мучает каждого пациента перед операцией. Только в твоем случае ответ на него есть.

— Как это?

— Ты не будешь под наркозом. Я снова просмотрела снимки. Эта чертова опухоль расположена слишком уж близко от кучи важных центров. Речь, моторика, мимика. Чтобы свести повреждения к минимуму, я должна буду с тобой общаться. Тебе сделают местную анестезию, дадут седативные препараты, но общий наркоз будет только в самом начале.

— А тот робот, про которого ты мне рассказывала?

Джесси покачала головой:

— Думаю, он бы мало чем помог. Это будет твоя третья операция. Череп вскроем в старом месте, так что проблем не возникнет. Мы удалим большую часть опухоли, а защитные реакции организма доведут дело до конца.

Сара взяла Джесси за руку.

— И каковы мои шансы на этот раз?

Джесси отнеслась к вопросу со всей серьезностью.

— Считаю, что мы обе в хорошей форме. Я довольно опытный хирург, а уж ты пациентка — опытнее не бывает. Так что вдвоем мы с тобой просто обязаны победить.

Седьмая хирургия, как и все хирургические отделения, представляла собой опоясанное замкнутым коридором помещение, к которому вели четыре лифта и лестница. В центре располагались пост медсестры и подсобные помещения, а также кухня, комната для совещаний и две смотровые. Около лифтов находилась шестиместная палата интенсивной терапии, а по окружности шли тридцать палат, вмещавшие пятьдесят человек.

Кроме лифтов и главной лестницы здесь была еще и узкая лестница, соединявшая Седьмую хирургию с Восьмой, где находились операционные и палаты реанимации. Для защиты от излучения, а также из-за веса магнита МР-операционная находилась в цокольном этаже. Кабинеты нейрохирургов, в том числе и кабинет Джесси, были расположены вдоль по коридору, который служил также приемной для приходящих пациентов.

Джесси вдруг поняла, что сейчас расплачется, и, пообещав Эмили закончить обход через двадцать минут, помчалась к себе в кабинет. Началось все с истории с АРТИ, а беседа с Сарой Деверо стала последней каплей.

Кабинет ее был крохотной квадратной комнатушкой. Стол, два стула, шкаф с карточками пациентов и медицинскими журналами, от середины стены до потолка — полки с книгами.

Джесси поставила таймер на пятнадцать минут, положила ноги на стол, откинулась назад и закрыла глаза. Обычно ей хватало и пятнадцати минут на то, чтобы проснуться бодрой и полной сил. Но сейчас в голове с бешеной скоростью крутились мысли. Завтра у Сары последняя попытка, последняя надежда на чудо. Моторика, зрение, речь... Предсказать, чем придется пожертвовать, чтобы удалить опухоль, невозможно.

— Джесс?

На пороге кабинета стояла Эмили. Джесси поняла, что проспала. Таймер, который она, по-видимому, выключила, лежал у нее на коленях. Прошло сорок пять минут.

— О-го-го, — сказала она и встала.

— Как ты себя чувствуешь? Обход закончить сможешь?

— Конечно.

— Ой, чуть не забыла! Тебе на пост звонил доктор Марк Нэринг.

— Психиатр?

— Да. Помнишь, какое шоу он устроил на конференции?

— Разве такое забудешь? Бедная женщина.

Нэринг был психофармакологом. Перед аудиторией из двухсот врачей он дал женщине средних лет, страдавшей сильным эмоциональным расстройством, комбинацию из двух каких-то препаратов, после чего больная впала в гипнотический сон и в красках описала, как ее в детстве изнасиловали. Нэринг дал ей еще какой-то препарат и провел постгипнотическое внушение, чтобы пациентка начисто забыла о том, что про себя рассказала. Во время психотерапевтических сеансов он собирался постепенно подводить ее к тому, чтобы она вновь обо всем ему поведала, но уже в сознательном состоянии.

— А ты узнала, что ему нужно?

— Узнала. Он услышал про наши МР-снимки и хотел узнать, можно ли ему как-нибудь зайти посмотреть. Он считает, что его препараты могут нам помочь — они действуют успокаивающе, но при этом пациент легко поддерживает контакт.

— Интересно. Ты не пригласила его на Сарину операцию?

— Пригласила. Но завтра он весь день на конференции. Просил, чтобы мы позвали его в следующий раз.

— Отлично. Обязательно позовем. Ну, как у нас дела?

— Неплохо. Я уже побывала у всех, кроме Дейва Сколари и Тамики.

В палате 717 полузащитник «Нью-Ингланд патриотс» Дейв Сколари встретил их безучастным взглядом. Двадцать шесть лет, рост метр девяносто, вес сто двадцать килограммов, и тело будто высеченное из гранита. Он был парализован ниже шеи — последствие лобового столкновения на поле. Операция помогла зафиксировать перелом в шейном отделе позвоночника, но о шансах на выздоровление говорить было рано. И Сколари готов был сдаться.

— Еще открытки! — сказала Джесси, взглянув на стену. — Наверняка опять от каких-нибудь красавиц.

— Я не смотрел. Их сестры повесили.

Джесси быстро, но внимательно его осмотрела. Пожатие руки было уже не таким вялым.

— Дейв, есть улучшение. Я серьезно говорю.

— Да ладно вам, доктор Коупленд. Никаких изменений.

— Дейв, я обожаю играть в игры, но только не в такие. Если я говорю «есть улучшение», значит, оно есть. С этим пора кончать. Чем вы пассивнее, тем меньше пользы приносит лечение. Извините за резкость, но вы должны сами себе помогать.'

— Да, конечно. Как скажете. — Сколари отвернулся.

Джесси положила руку ему на плечо.

— Постарайтесь, Дейв. Надежда есть. Все еще наладится. Главное, держитесь.

Выходя из палаты, она сказала Эмили:

— Надо интенсифицировать лечение.

— Ты и вправду считаешь, что есть улучшение?

— Уверена. Ничего из ряда вон выходящего, но определенно что-то происходит. Просто Дейв слишком подавлен и не хочет себе помогать.

Эмили достала карту Сколари и записала указания Джесс. Затем они направились в 710-ю палату, где лежала тринадцатилетняя Тамика Бинг.

Семь дней назад Джесси удалила из мозга Тамики глиобластому. Операция прошла нормально, насколько это возможно при подобном диагнозе. Двигательная функция, за которую врачи больше всего опасались, нарушена не была, но, похоже, у девочки пропала способность говорить. Когда она это поняла, у нее началась депрессия посильнее, чем у Дейва Сколари.

— Она включала лаптоп, который принесла ей мать? — спросила Джесси у Эмили.

— Нет. Мать говорит, что дома она с ним не расставалась. А здесь к нему даже не притронулась.

В палате Тамики все было уставлено и увешано картинками, открытками, плюшевыми игрушками, а на столике на коленях Тамики лежал портативный компьютер. Девочка сидела в кровати, устремив взгляд в пространство.

— Привет, Тамика! — сказала Джесси. — Как дела?

Ответа не последовало.

Джесси взглянула на Эмили, но та лишь пожала плечами. Быстрый осмотр, еще одна попытка добиться от девочки ответа, и они собрались уходить. В дверях они столкнулись с наблюдавшим за ними Карлом Гилбрайдом.

Заведующий отделением был одет, как всегда, роскошно — бежевый костюм, шелковый галстук, золотой «Ролекс», накрахмаленный халат. Глядя на его безукоризненно подстриженные каштановые волосы и круглые очки без оправы, Джесси подумала, что он очень похож на офицера-эсэсовца из второсортного военного фильма.

— Привет, Карл! — сказала она весело.

— Я только что узнал про твои эксперименты с АРТИ, — сказал он, не обращая ни малейшего внимания на больную девочку. — Что ты, черт подери, себе позволяешь?

— Карл, прошу тебя... — Джесси кивнула на Тамику. Ей удалось прервать его тираду и вывести в коридор. — Я никому не причинила вреда, я вообще ничего плохого не сделала. Пит Ролански умер. Он и его родные хотели, чтобы тело Пита послужило науке. Тебя не было, поэтому при всем желании я не могла попросить у тебя разрешения.

Гнев Гилбрайда утих, но не окончательно. Он все еще был похож на жабу, которой надавили на пузо. Все годы, пока Джесси была у него в ординатуре, он орал на нее по поводу и без повода. С другой стороны, у нее была замечательная работа в одном из лучших в стране нейрохирургическом отделении. У нее были такие друзья, как Эмили, и оперировала она больше, чем любой другой хирург, — почти столько же, сколько жаба заведующий. А еще у нее был АРТИ.

— Карл, извини, — сказала Джесси, хотя так и не понимала, за что ей нужно просить прощения.

— И вообще, какое ты имела право собирать на операцию сестер, лаборантов, радиологов, не обсудив это со мной?

— Билл Уэллман отменил свою операцию. Люди ждали следующей. А Пит Ролански...

— Коупленд! Не перебивай меня!

— Извини.

— Ты неплохо поработала, — продолжал он. — Только у меня такое впечатление, будто ты забыла, что создавать АРТИ начал я, когда тебя и близко здесь не было. Гранты на тебя, Скипа Портера, оборудование — все они получены мной. В патентах на АРТИ стоит мое имя. Если ты не будешь про этот факт вспоминать, от тебя самой здесь останется одно воспоминание. Это я обещаю.

— Да что я такого сделала? — спросила со вздохом Джесси.

— Ты выставила на всеобщее обозрение нашу исследовательскую работу. Оперируя с АРТИ, ты рисковала всем проектом. Игра идет по-крупному, на кон поставлены сотни миллионов долларов и место в истории медицины. На прошлой неделе меня даже допрашивала полиция — они хотели знать, где я был, когда убили Сильвана Мэйса. А есть еще этот сукин сын из Стэнфорда. Трудно сказать, насколько продвинулись его исследования, но мы с ним боремся за каждый грант, за каждый доллар. Если пойдут слухи о том, что операция провалилась, кто его знает, какие будут последствия.

— Но...

— Помолчи и дай мне договорить. Я уже подал заявку в комиссию по опытной медицине здесь, в больнице. Если кто узнает, что АРТИ сожрал половину мозгового столба этого жмурика, как ты думаешь, какое они примут решение?

— Это была всего лишь техническая неполадка. Я в этом почти уверена.

— Да? А может, ошибка хирурга?

— Чем бы это ни оказалось, лучше узнать об этом сейчас, а не во время операции на живом пациенте, — сказала Джесси, сжав кулаки. — Я почти убеждена, сбой был чисто технический и его легко устранить. Скип уже занялся этим.

— Знаю. Оттуда я и пришел. Может, ты забыла, но работает он у меня. Так, к утру чтобы у меня был полный отчет об операции.

И, не дожидаясь ответа, Гилбрайд удалился.

Решающий для Сары Деверо день у Джесси начался в пять утра. Перед операцией Джесси всегда чувствовала особое возбуждение — как будто она подающий в матче национального бейсбольного чемпионата и, что бы с ней ни случилось, надежды на запасного нет. Когда приходится весь день солировать в операционной, напряжение очень велико, такое не каждый выдержит. Но Джесси это нравилось.

Она надела кроссовки, брюки защитного цвета, рубашку и синий жилет, а потом целую минуту провела в ванной у зеркала — смазала губы блеском, чуть подкрасила глаза. Волосы у нее были длинные, до плеч, и пока что каштановые, но каждый день она замечала несколько новых седых волосков. Парикмахер с Ньюбери-стрит, к которому она ходила раз в два месяца, уже начал поговаривать о том, что пора краситься.

Да, наверное, когда-нибудь придется, подумала она, закалывая волосы. А сейчас — пойди-ка сделай операцию.

Она спустилась по лестнице и вышла на улицу. Ее пятилетний «сааб» в такие дождливые дни бывал особенно капризен. Но сегодня — добрый знак — он завелся с первой попытки.

Когда Джесси поднялась в Седьмую хирургию, Саре уже ввели наркоз. Ее муж Барри и трое их детей сидели у Сариной кровати.

— Привет! А я уж думала, ты не объявишься, — заплетающимся языком сказала Сара.

Джесси усмехнулась и взяла подругу за руку:

— Знаешь, Сара, на этот раз мы все сделаем, как надо. Мы ничего не будем бояться, и, если это в человеческих силах, мы эту штуковину изведем.

— Бояться не будем, — повторила Сара. — Тренер, я вам доверяю.

— Вы все должны усвоить еще одну вещь, — добавила Джесси. — Даже если операция пройдет совершенно успешно, на что я лично очень надеюсь, результаты мы узнаем не сразу — только через несколько дней, а может, и недель. Ткани мозга были смещены опухолью. Когда мы удалим опухоль, они вернутся на прежнее место, но при операциях и травмах клетки мозга всегда отекают, и многие функции восстанавливаются не сразу. Если так случится, не расстраивайтесь. А теперь, если у вас больше нет вопросов, я с вашего позволения пойду готовиться к работе.

Она обняла Барри и детей и каждому на ухо шепнула: «Ничего не бойтесь!» Уговаривать их не волноваться было бессмысленно.

Джесси зашла к другим своим больным, потом минут двадцать просматривала Сарины МР-снимки, перечитывала план операции. Опухоль была расположена над левым ухом, рядом с областью Вернике, центром, отвечающим за речь, понимание речи, чтение и письмо. Главная опасность была в том, что не удастся удалить достаточную для излечения часть опухоли. Но не хотелось также рисковать Сариной способностью говорить самой и понимать чужую речь.

Джесси по заведенному ею ритуалу медленно спустилась по лестнице с седьмого этажа в цокольный. Там она на мгновение задержалась перед стеклянными дверями МР-операционной.

Когда Джесси вышла из раздевалки уже облаченная в хирургический костюм, Эмили в предоперационной наголо брила Сару. Сотни тысяч долларов ушли на изготовление оборудования, нечувствительного к МР-магнитам, которые не отключали никогда. Проще было оборудовать предоперационную, чем наладить изготовление бритв, не содержащих железа.

— Ну, как дела? — спросила Джесси.

— Анализы отличные, — сказала Эмили. — Сара, новая прическа должна тебе понравиться.

— То, что годится Майклу Джордану, сгодится и мне, — сонным голосом ответила Сара. — Док, скальпель наточен?

— Готовность номер один, — отрапортовала Джесси. — На самую шумную часть работы мы тебя усыпим. Проснешься ты, лежа на боку, с головой в обруче.

— Я помню.

— В горло тебе вставят трубку, но, когда нам нужно будет с тобой побеседовать, мы ее вынем. На тебя наденут специальные очки. В них ты будешь видеть слова и картинки. Я попрошу тебя описывать то, что ты видишь, а мы в это время будем составлять карту участков мозга, включенных в этот процесс. Это называется функциональная МР...

— Джесси, — перебила ее Эмили. — Не хочу прерывать твою лекцию, но она уже мало что может усвоить.

— Да... Я просто... просто боюсь что-нибудь забыть. Анестезиолог здесь?

— Да. Байрон Леонг. Все уже здесь. Джесс, у тебя все получится.

— Да, жаль только, что нельзя без этого обойтись, — ответила Джесси. — Увидимся в операционной.

В хирургическом халате, висевшем на ней мешком, Джесси протиснулась в пространство между магнитами. Анестезиолог Байрон Леонг и операционная сестра задвинули кресло с Сарой в проем слева от нее.

— Мы дали ей общий наркоз, — сказал Леонг, — но не очень глубокий. Когда понадобится, мы ее разбудим за пару минут. Ей будет не очень удобно столько часов лежать на боку, но когда все закончится, об этих своих страданиях она забудет начисто.

Джесси надела на голову Сары обруч, закрепила его винтами — всю операцию голова будет находиться в фиксированном положении. Затем она направила три лазерных луча ровно в то место, под которым находился центр опухоли, настроила МР-томограф.

— Хотелось бы мне знать, насколько велики страдания человека под общим наркозом, — сказала она.

— Не задумывайся об этом, — посоветовала Эмили.

— Да, пожалуй, не стоит.

Подруги часто шутили во время операций. Эмили шестым чувством знала, когда Джесси хочет переброситься парой слов, а когда ее нужно оставить наедине со своими мыслями. Если Джесси была подающим, то мудрая и опытная Эмили Дельгреко была ее любимым принимающим.

После антисептической подготовки настало время приступать к операции. Джесси закрыла глаза и сосредоточилась.

— Байрон, готов? — спросила она.

— Готов.

Джесси медленно открыла глаза.

— Скальпель, пожалуйста.

Джесси работала быстро и умело: она рассекла кожу над левым ухом Сары и, отведя скальпель в сторону, начала высвобождать височную мышцу. Потом попросила дрель и, проделав несколько небольших отверстий, вынула кусок кости.

— Плотницкая работа закончена, — сказала она, пока Эмили, завернув кость во влажную салфетку, передавала ее сестре. Потом Джесси дотронулась до плотной оболочки, покрывавшей мозг Сары. — Мозговая оболочка вся в шрамах, — сообщила она.

— То есть Гилбрайд напортачил? — шепнула Эмили.

— Тс-с-с! — В глазах Джесси мелькнула усмешка.

С каждым этапом операция становилась все сложнее. Повреждение вен мозговой оболочки могло стать причиной инсульта.

— Да, ты уж как заведешься, тебя не остановишь, — сказала Эмили, накладывая зажимы на безукоризненно точно рассеченную оболочку. — Как ты думаешь, что бы сказала Полетт, если б увидела, как ее дочурка проводит день?

Джесси ощупала бугристую кору головного мозга Сары.

— Надо сделать серию снимков, — сказала она. — Подготовьте гадолин. — Она отключила микрофон. — Мамочку гораздо больше интересует, как я провожу ночи. Она считает, что я вообще никогда ни с кем не встречаюсь.

— А мне кажется, она не так уж и не права.

— Эй, и ты туда же? Я встречаюсь с мужчинами, и тебе это прекрасно известно.

— Пример, пожалуйста.

— Ну, хотя бы тот юрист из Торонто. С которым я познакомилась в Канкуне.

— Джесс, увы, но это было почти два года назад.

— У меня очень мало свободного времени. Введите гадолин. Вот, Эм, смотри — это она. Отличные снимки. Байрон, минут через десять ее надо будить. Эм, подготовь очки, а я изничтожу это чудовище.

Надо торопиться — чтобы избежать отека мозга. Чем больше отекает мозг, тем тоньше граница между здоровыми клетками и опухолью. Опухоль довольно быстро уменьшилась в размерах. Общий наркоз закончился. Сара Деверо очнулась.

— Сара, это я. Все идет прекрасно. Ты меня слышишь?

— Да, — хрипло ответила Сара.

— Пожалуйста, открой глаза. Что ты видишь?

Функциональный магнитный резонанс — еще одно чудо — основывается на определении химических изменений в гемоглобине: для процесса мышления мозгу нужна дополнительная энергия, и он требует от крови больше кислорода.

Джесси следила за Сариным серым веществом по монитору. Через несколько секунд радиолог вывел на него изображение опухоли, после чего Джесси как могла быстро снова начала рассасывать раковые клетки, подбираясь все ближе к здоровым тканям мозга.

— Сара, что ты видишь? Что делает этот парень?

— Он на лы-ыжах.

— А теперь?

— Бе-жит.

— Начинается отек, — шепнула Джесси. — Господи, отек! Байрон, пожалуйста, пятьдесят кубиков маннитола.

— Есть пятьдесят.

— Сара, что ты видишь? Говори! Отвечай мне.

— М-ма...

— Эм, отек слишком сильный. У нее мысли путаются. Байрон, дай ей стероидов. Десять кубиков декадрона.

— Есть десять.

— Джесс, спокойнее. Ты можешь только то, что можешь, — сказала Эмили.

Господи, как же глубоко я забралась. Слишком глубоко. Джесси чувствовала себя натянутой тетивой. Внезапный отек, здоровые клетки смешались с больными. Продолжать операцию бессмысленно, а то и просто невозможно. Остается надеяться, что сделано достаточно, попробовала успокоить себя она.

— Сара, это Джесси. Ответь мне, что ты видишь? Скажи хоть слово.

Сара застонала.

— Эм, я не знаю, — сказала Джесси. — Я сейчас прямо у речевых центров. Возможно, уже там. Похоже, опухоль смешалась с клетками мозга.

— Решила остановиться?

— Я... я не знаю.

Сколько она молилась о том, чтобы этот момент не настал. Она взглянула на отек в мозгу Сары. Рано было говорить, помогут ли маннитол и декадрон его снять, но пока что очертания опухоли еще просматривались — не вполне четко, но все же. Если она будет ждать, пока лекарства подействуют, а отек тем временем увеличится, шансов не задеть участки, отвечающие за речь, останется еще меньше. Единственный безопасный выход, решила она, — это остановиться.

Не успела она сообщить о своем решении Эмили, как дверь распахнулась и в операционную вошел мужчина в халате и маске, но без шапочки. Карл Гилбрайд.

— Джесси, — сказал он, не обращая ни малейшего внимания на то, что идет операция, — у меня в кабинете сидит президент «Кибермеда». Он хочет посмотреть на АРТИ.

— Вчерашний образец разобран, — ответила она, стиснув зубы. — Есть еще АРТИ-2.

— Нету его! Я перерыл всю лабораторию, но его не нашел.

Джесси, чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох — под маской этого заметно не было.

— Ты смотрел в шкафчике над раковиной? Там мы обычно держим оба АРТИ. Под замком.

— Нет. Я... я пойду проверю. Продолжайте.

Гилбрайд развернулся и ушел. Вот и все.

Джесси почувствовала, что тетива ослабла. Гилбрайд только что помешал ей принять решение, о котором она сожалела бы всю оставшуюся жизнь. Часть опухоли все еще оставалась в мозгу Сары. Довольно большая часть. Джесси чуть было не забыла об обещании, данном себе и Саре. Бояться не надо.

— Слушайте все! Говорит капитан, — раздался ее собственный голос. — Работы еще на несколько часов. 

 Глава 3

Бостонский «Флит-центр» был набит битком. Из комнаты для почетных гостей гимнастка Марси Шепроу хорошо слышала гул толпы, напоминавший рокот океана. Марси достигла вершин спортивной славы. Два олимпийских золота и бронза. Она была знаменитостью номер один, особенно в Новой Англии.

— Приветик! Как делишки? — Шашин Стэндон, подруга Марси по сборной, откусила от груши и протянула ее Марси.

— Нет, спасибо. Что-то меня подташнивает, и голова разболелась.

— Да? То-то я смотрю, выглядишь ты не очень.

— Уж если впряглась, тяни из последних сил. Ты представляешь, сколько там сейчас моих друзей и родственников?

— А ты не напрягайся. Пару-тройку самых чумовых элементов просто пропусти.

— Да, придется, наверное.

Марси, при росте сто шестьдесят пять сантиметров считавшаяся высокой гимнасткой, отличалась удивительной гибкостью и в команде была самой сильной и выносливой. Но сегодня вечером ей было не по себе. Тянуло правую лодыжку, и правая рука тоже почему-то плохо слушалась.

— Осталось пять минут, — сообщил, заглянув в комнату, распорядитель.

Марси накинула на плечи куртку и отправилась на арену — всем восьмерым участницам выступления предложили занять свои места.

Шашин с Марси выполняли упражнения на коне. Подходя к дорожке, Марси почувствовала, как правая рука и нога наливаются свинцовой тяжестью. И тут она испугалась.

Марси посмотрела, как подруга выполнила прыжок, а затем диктор назвал ее имя. Она взглянула налево, туда, где сидели ее родители, сестра, родственники, друзья. Рыжеволосая Барбара Шепроу улыбнулась дочери и помахала ей рукой.

Марси вдруг поняла, что весь «Флит-центр» в ожидании смотрит на нее, и шагнула на дорожку.

Марси приподнялась на цыпочки и побежала к коню. Ей не хватало скорости, но она решила, что прыгнуть все равно сумеет.

В шаге от трамплина она почувствовала, что правая нога куда-то исчезла: ступая на нее, она словно проваливалась в пустоту. Уже в воздухе Марси поняла, что высота для прыжка недостаточная. Она неуклюже попыталась развернуться, рухнула на коня и пролетела вперед. Перед тем как потерять сознание, она услышала, как хрустнула кость в запястье.

— Джесси, это Дел Мерфи. Спустись, если можешь, в приемное.

Мерфи, дежурный невропатолог, позвонил в девять вечера. Предыдущие пять часов Джесси провела в блоке интенсивной терапии. Сара Деверо еще не пришла в сознание после операции. Джесси мучило предчувствие, что ее подруга если и очнется, то с тяжелыми неврологическими нарушениями.

— Спущусь через минуту. Что там у тебя?

— Поступила Марси Шепроу.

— Гимнастка?

— Потеряла сознание во время выступления. Упала и сломала запястье. Наложили гипс. Но у нее не все в порядке с неврологией. Я только что получил ее МР-снимок.

В коридоре перед шестой палатой приемного отделения Джесси и Дел разглядывали снимок Марси. На нем отчетливо была видна небольшая опухоль, скорее всего — менингиома, давившая на мозг слева, как раз над областью, отвечающей за правые конечности. Если про опухоль мозга можно сказать «удачная», то это был как раз тот самый случай.

Джесси попыталась разгладить складки на халате — затея бессмысленная, но ей хотелось потянуть время перед разговором с матерью Шепроу, дамой, по слухам, весьма напористой, резкой и крайне подозрительной.

— Ну, все, пора, — выдохнула Джесси и шагнула в палату.

Она представилась сначала Марси, затем ее матери. Олимпийская чемпионка оказалась хрупкой и очень юной. Барбара Шепроу недовольно взглянула на Дела Мерфи.

— Я ожидала... Доктор Мерфи не сообщил, что...

— Что врач — женщина?

— Вот уж не думала, что бывают женщины-нейрохирурги.

— Нас действительно немного, миссис Шепроу. И, как вы можете догадаться, каждой пришлось стараться за двоих. Я — хирург знающий и опытный.

— Вы меня успокоили, — ответила миссис Шепроу весьма скептическим тоном.

— Во избежание ошибок я бы хотела, чтобы Марси сама рассказала о том, что произошло сегодня вечером.

Барбара, немного поколебавшись, кивнула.

Разговор с Марси под бдительным оком Барбары и осмотр заняли у Джесси полчаса. Потом в палату пригласили отца и младшую сестру.

— Пол, это доктор Джесси Коупленд из отделения нейрохирургии, — сказала Барбара мужу. — Она осмотрела Марси и сейчас сообщит нам свое мнение.

Джесси поставила оба снимка на экран и объяснила отцу Марси, что она на них увидела.

— И когда вы собираетесь оперировать? — поинтересовался Пол Шепроу, выслушав Джесси.

Ответила его жена.

— О чем ты, Пол? — изумилась она. — Никто ни слова не сказал, кто будет делать Марси операцию, тем более — когда. Доктор Коупленд, это лучшая больница для такого рода операций?

— Одна из лучших. Здесь ведется серьезная исследовательская работа, кроме того, мы делаем много операций на мозге.

— Если бы эту операцию проводили вы, то когда?

— Через два-три дня. Больше недели я бы ждать не стала.

— Есть другие варианты лечения? — спросила Барбара.

Джесси покачала головой.

В это мгновение в палату на всех парах влетел Карл Гилбрайд. В отличие от довольно помятой Джесси он, как всегда, был одет безукоризненно и излучал уверенность и достоинство.

— Миссис Шепроу! Мистер Шепроу! Марси! Я — доктор Гилбрайд, заведующий нейрохирургическим отделением Медицинского центра Восточного Массачусетса, — сказал он и, пожимая им руки, ловко оттеснил Джесси. — Я заглянул в больницу проверить недавно прооперированного пациента и узнал, что вы здесь.

Кого это он оперировал? Джесси чуть не завыла в голос. Небось увидел сюжет в новостях и тут же примчался!

Через пять минут дирижерская палочка снова была в руках Гилбрайда. Да, в чем-чем, а в этом он мастер. Был бы и в операционной таким же, подумала Джесси, Саре Деверо не понадобились бы две повторные операции.

— Нам было бы очень приятно, если бы заведующий нейрохирургическим отделением лично провел операцию, — сказала Барбара, явно не желая встречаться взглядом с Джерси.

Гилбрайд надулся от гордости — вылитый индюк.

— Операцию следует назначить на послезавтра, — сказал он. — Я должен был прочесть лекцию в Чикаго, но, уверен, доктор Коупленд согласится меня заменить. Правда, Джесси?

— Вообще-то, у меня Сара Деверо в реанимации и...

— Завтра вылетишь, утром выступишь и к вечеру вернешься. Можешь остановиться в моем номере в «Хилтоне». В отделении есть кому позаботиться о твоих пациентах.

Джесси потихоньку отступала к двери.

— Да, спасибо... Марси, удачи тебе! Ты и глазом моргнуть не успеешь, как снова будешь кувыркаться на бревне.

— Благодарю, Джесси, — сказал Гилбрайд. — Завтра моя секретарша Элис выдаст тебе слайды к лекции и билеты.

Джесси заставила себя кивнуть.

Было десять вечера. Безобразный спектакль, устроенный Гилбрайдом в приемном отделении, оставил неприятный осадок. Противно Джесси было до омерзения.

Больница находилась неподалеку от одного из самых неблагополучных районов города, однако до стоянки Джесси каждый вечер добиралась без приключений, Ей удалось проскользнуть незамеченной мимо толпы репортеров, ожидавших известий о Марси Шепроу. Отметившись в журнале ухода, она вышла из здания. Ночь была безлунной и прохладной.

Направляясь к стоянке, Джесси поминутно оглядывалась. В какой-то момент ей явственно послышались шаги. Увидев свою машину, Джесси подбежала к ней, открыла дверцу, юркнула за руль. Облегченно вздохнув, она попробовала завести машину. Безрезультатно.

— Ну же! — взмолилась Джесси, включила дворники, затем фары — все работало.

Выключив и то и другое, она снова попробовала зажигание. Никакого эффекта. И тут кто-то постучал в окошко.

— Опустите, пожалуйста, стекло, — раздался мужской голос. — Служба охраны.

Джесси опустила стекло на пару сантиметров.

— Будьте добры, ваше удостоверение, — попросила она.

Мужчина протянул ей пропуск больничной службы охраны.

Джесси опустила стекло еще на несколько сантиметров.

— Не заводится, — пожаловалась она.

— Поднимите, пожалуйста, капот.

Джесси кивнула.

— Вам помощь не нужна? — крикнула она мужчине.

— Думаю, нет. От аккумулятора клемма отошла. Так, кажется, присоединил. Попробуйте завести.

Джесси повернула ключ зажигания, и двигатель заурчал.

Охранник подошел к окошку Джесси.

— Все в порядке, — сказал он. — Вам повезло, что я решил вас дождаться.

— У вас тут машина?

— Нет. Я пешком.

— Садитесь, подвезу. — Джесси открыла дверцу.

— Благодарю, — ответил охранник, усаживаясь.

Это был мужчина примерно ее возраста, высокий и широкоплечий, темноглазый и чуть-чуть потрепанный — такие ей всегда нравились.

— Да, погодка мерзкая, — сказал он, скинув капюшон.

— Я вам так благодарна! Я выглядела очень беспомощной?

— Да не очень. Я здесь новичок, и, честно признаюсь, после службы в морской пехоте мне скучновато. Женщина, в столь поздний час бегущая под дождем, всегда привлекает внимание. Спасибо, что предложили подбросить.

— Не за что. Я — Джесси Коупленд, работаю здесь врачом.

— Рад с вами познакомиться, доктор Коупленд, — ответил он. В жизни Джесси выглядела гораздо привлекательнее, чем на фотографии в справочнике больницы. — Я Бишоп. Алекс Бишоп.

Номер Карла Гилбрайда в чикагском «Хилтоне» оказался, естественно, апартаментами из нескольких комнат. Джесси очень не хотелось перепоручать Сару Деверо кому-нибудь из коллег, но она знала — за сутки ее отсутствия улучшений не будет.

Встреча с Алексом Бишопом, охранником, который помог ей завести машину, немного подняла ей настроение. Бишоп раньше служил санитаром в морской пехоте, а теперь собирался поступить лаборантом в Северо-Восточный университет. Он производил впечатление человека серьезного и в то же время к себе относился с известной долей иронии, и это ей сразу понравилось. Как и его мужественная внешность.

Джесси отложила записи к выступлению и достала из шкафа оба привезенных в Чикаго костюма: строгий темно-серый и желтый с мини-юбкой и коротким пиджаком. Никаких сомнений — именно в желтом она будет выглядеть и женственной, и уверенной в себе. Кто знает, вдруг там окажется хоть один неженатый или не целиком поглощенный собственными проблемами мужчина. Эмили права. Пора наконец перестать копаться в чужих черепных коробках и оглядеться вокруг.

Она собрала все необходимое для выступления, скромно озаглавленного Гилбрайдом «Роботехника и МР-томография: брак на века», и отправилась в конференц-зал.

Хорошо еще, что большую часть времени занимали комментарии к слайдам, которые демонстрировались при погашенном свете. Проговорив минут сорок, она включила свет и спросила, есть ли вопросы. Первые два оказались пробными шарами, и с ними она справилась легко.

Третий вопрос задал высокий чернокожий нейрохирург из Калифорнии по имени Литтон — он работал в исследовательской группе, трудившейся над созданием аналога АРТИ. Джесси уже встречалась с ним и знала, что человек он, безусловно, умный и знающий, но совершенно лишенный чувства юмора. На выступление Джесси он опоздал минут на пятнадцать. Он еще не успел рта раскрыть, а Джесси уже поняла — жди неприятностей.

— Доктор Коупленд, я — Рон Литтон, Стэнфордский университет. Позвольте поздравить вас с замечательным выступлением о перспективах операций с использованием роботехники. Мне только одно непонятно.

— Да?

— Вы сказали, что использовали АРТИ в операциях на животных и трупах и что ваш заведующий отделением, доктор Гилбрайд, недавно подал заявку с просьбой разрешить операции на людях.

— Совершенно верно.

— Странно, что вам не известны последние новости. Я опоздал на ваше выступление — не мог оторваться от телевизора. Показывали интервью с доктором Гилбрайдом. Сегодня утром он с помощью вашего приятеля АРТИ удалил опухоль из мозга гимнастки Марси Шепроу.

У себя в номере Джесси рухнула на диван и уставилась в экран телевизора. Перед камерой красовался ее босс. Слева от него был установлен рисунок: голова Марси, местоположение опухоли, путь, пройденный АРТИ. Словно Гилбрайд был генералом Шварцкопфом, а мозг Марси — Ираком.

— Доктор Гилбрайд! Как вы считаете, добился ли ваш робот в случае с Марси Шепроу стопроцентного успеха?

Гилбрайд, излучавший спокойную уверенность, обернулся к задавшему вопрос и, тепло улыбнувшись, ответил:

— В нейрохирургии ничего нельзя предсказать наверняка, Чарли. Однако в настоящий момент мисс Шепроу выглядит неплохо, и мы надеемся на скорейшее выздоровление. Использование роботехники значительно снизило вероятность травм отдельных участков мозга, которых было бы не избежать, если бы операция проводилась традиционным способом.

Господи, Карл, ты что, совсем стыд потерял? Гилбрайд солгал ей, не сообщил о том, что разрешение получено. Ясно же — он получил добро на использование АРТИ и просто ждал подходящего случая.

И тут — опухоль у Марси Шепроу. Любой мало-мальски опытный нейрохирург удалил бы эту менингиому при помощи дрели, чайной ложки и армейского ножа. АРТИ создавался не для таких примитивных случаев. Понятно, почему Гилбрайд так взбеленился, когда узнал про операцию на трупе. Он-то был уже в полной боевой готовности и только ждал момента, чтобы вписать свое имя в историю. Спасение Марси

Шепроу — слишком уж лакомый кусочек, упустить его было никак нельзя.

Пресс-конференция продолжалась, но все самое важное Джесси уже услышала и увидела. Она приняла душ, залезла в джинсы и свитер и стала собираться домой.

Увидев шеренгу телевизионных фургонов, выстроившихся у входа в больницу, Джесси поняла, что недооценила популярность Марси Шепроу.

Джесси поднялась в Седьмую хирургию. Сара по-прежнему была подключена к аппарату искусственного дыхания, но в записях дежурного нейрохирурга было отмечено, что она иногда начинала давиться трубкой — это был обнадеживающий знак.

Джесси смотрела на подругу и думала о том, как Барри и дети примут известие о том, что она увольняется из больницы. Ах, если бы только Карл Гилбрайд не вмешивался в ее работу! Минимальный контакт она согласна терпеть — его не избежать. Да, она стоит перед выбором, от которого зависит не только судьба других людей, но прежде всего, призналась себе Джесси, ее собственная. Она записала в Сариной карте несколько назначений и собралась продолжить обход, когда ее окликнула дежурная медсестра.

— Привет! — сказала она, протягивая Джесси адресованный ей конверт. — Доктор Гилбрайд так и сказал, что вы, скорее всего, заглянете сюда вечером. Он оставил это для вас. Джесси, сгорая от любопытства, поспешила в кабинет.

Докладная записка

От: Карла У. Гилбрайда, заведующего отделением нейрохирургии

Кому: Роланду Тьютену, председателю комиссии по кадрам

Копия: Джесси Д. Коупленд, сотруднику отделения нейрохирургии

Уважаемый доктор Тьютен!

Сообщаю Вам о своем намерении рекомендовать доктора Джесси Коупленд, занимающую должность преподавателя, на должность доцента. Доктор Коупленд уже несколько лет работает в отделении нейрохирургии и принимала активное участие в работе над программой по использованию роботехники в медицине. Я считаю, что она заслужила повышение в должности.

Должность доцента — это шаг к зачислению в штат, да и зарплата гораздо больше. Джесси была уверена, что ждать этого ей придется еще года два, если не три.

— Я хотел поговорить с тобой после того, как ты это прочтешь. — В дверях стоял Карл Гилбрайд.

— Людей, берущих такие взятки, в тюрьму сажают, — сказала Джесси, кивнув на письмо.

Гилбрайд вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

— Ты это заслужила. Да, я догадывался, что ты расстроишься из-за сегодняшнего.

— Да я не просто расстроилась, Карл. Я в ярости, я... я напугана. АРТИ не был готов, и тебе это прекрасно известно.

— Скип Портер сказал, что три дня назад всему виной была механическая неполадка — проводок оторвался.

Джесси в ответ покачала головой:

— Карл, ты понапрасну рисковал здоровьем этой девушки.

— Случись что с АРТИ, я бы тут же сделал трепанацию. И не говори, что причин для использования робота не было. Взгляни-ка.

Гилбрайд достал из дипломата пухлый конверт. Там были электронные письма, факсы, телеграммы со всего мира.

— Здесь есть и факсы от агентств, которые могли бы финансировать или уже финансируют наши исследования, — объяснил Гилбрайд. — Вот, прочти это. Из Лос-Анджелеса, от директора Фонда Макинтоша. Слыхала про такой?

— Естественно.

Уважаемый доктор Гилбрайд!

Поздравляю Вас с удачным использованием роботехники в лечении Марси Шепроу. Как Вам известно, Фонд Макинтоша оказывает поддержку организациям, ведущим исследования в области медицины. Вы, насколько мне известно, подали заявку на грант и ожидали нашего решения. На нас произвели впечатление Ваши успехи, и мы решаем вопрос о выделении

Вам одной из наших стипендий класса А — на три миллиона долларов. Если нам понадобится дополнительная информация, я свяжусь с Вами напрямую.

С уважением,

директор фонда

Истмен Толливер

— Три миллиона! — повторила потрясенная Джесси.

— И это только начало. Благодаря этой операции мы попадем во все лучшие программы.

— Карл, я понимаю, все это крайне важно, но я не могу простить того, что ты солгал мне насчет разрешения комитета.

— Я не лгал. Я его добился на следующий день после того, как Марси попала к нам. А не до того.

— Можешь предоставить доказательства?

— Если нужно — пожалуйста. Я понимаю, ты сердишься. Но я действительно не хочу, чтобы ты уходила из отделения. Поэтому и предложил тебя на повышение. Так что скажешь?

Заявив, что он не солгал про разрешение комиссии проводить операции на людях, Гилбрайд тем самым предоставил Джесси пусть крохотную, но возможность остаться в больнице. А она на самом деле ничего другого и не хотела.

— Завтра здесь будет сумасшедший дом, — сказала она. — Я уж постараюсь тебя прикрыть.

— Судя по твоим словам, ты с нами! — обрадовался Гилбрайд.

Алекс Бишоп жил в меблированной квартире километрах в полутора от больницы. Было около полуночи, его смена только что закончилась. По дороге домой он заглянул в магазинчик купить диетическую пепси.

Все шло по плану. После того как Марси Шепроу прооперировали с помощью робота, у Бишопа не осталось и тени сомнения насчет того, кого Клод Маллош выберет себе в хирурги. Собрать информацию о Гилбрайде было нелегко, но — спасибо зажиганию в машине Джесси Коупленд, которое Бишоп сам и отсоединил, — скоро все пробелы будут восполнены.

Пока что Бишоп выяснил, что Карл Гилбрайд был основателем империи — как и покойный Сильван Мэйс. Вырос он в семье с весьма скромным достатком, но с юности начал жить не по средствам. Они с женой вращались в высших кругах бостонского общества. Гилбрайд производил впечатление человека, которого Клоду Маллошу удастся купить.

Знакомство с Джесси Коупленд поможет побольше узнать о Гилбрайде, к тому же даст возможность получать информацию о пациентах Седьмой хирургии. По некоторым ее замечаниям он догадался, что от Гилбрайда она не в восторге. Так что, получается, Коупленд — как раз тот человек, который ему нужен.

Все было бы гораздо проще, если бы он знал, как выглядит Маллош. До сих пор Маллош всегда использовал подставных лиц. Но на сей раз это у него не получится.

После операции Марси Шепроу прошло два дня. И все время — репортеры, пресс-конференции, поздравления со всего мира. Для Джесси триумф Карла Гилбрайда обернулся лишней работой — ей пришлось взять на себя его больных.

Светлым пятном было знакомство с охранником Алексом Бишопом. К удивлению Джесси, Алекс оказался весьма интересным человеком. На два года старше ее, был женат, но давно развелся, детей нет. Служа в морской пехоте, закончил колледж, принимал участие в войне в Заливе. Ему нравились те же фильмы, что и ей, а читал он гораздо больше. Они договорились вечером встретиться в буфете.

Появились два новых пациента, а в остальном все было по-прежнему. Разве что у Дейва Сколари дела пошли чуть-чуть лучше. В глазах появился блеск, и когда она заглядывала к нему в палату, он встречал ее улыбкой.

— Привет, док! Как дела?

— Нормально. Я заходила вчера вечером, но вы спали. О, кажется писем стало больше!

— За меня мама отвечает. Я ей диктую, она записывает.

Джесси слушала его с замиранием сердца. Она встречалась со случаями чудесных исцелений и знала, как много зависит от настроения больного и от его веры в себя.

— Замечательно! Очень хорошо, что вы этим занялись.

— Я вам еще кое-что хотел показать, — сообщил он.

Он стиснул зубы, напрягся так, что глаза его сузились в щелочки, и вдруг приподнял правую руку и даже пошевелил пальцами. Движение было еле заметным, но любое движение говорит о том, что проводящие спинномозговые пути не пострадали.

— Ой, Дейв! — воскликнула Джесси, обнимая его. — Просто отлично! Это огромный шаг вперед. Великолепно! Ну, теперь вам предстоит работать и работать.

— Я готов, — ответил Сколари.

Весь день Джесси словно летала на крыльях.

В десять вечера Алекс оставил свой пост и отправился, как и вчера, в Седьмую хирургию — проверить новых пациентов-мужчин в возрасте между тридцатью и пятьюдесятью пятью. На сей раз у него имелся сопровождающий — Джесси Коупленд уже второй вечер подряд встречалась с ним в буфете. Сегодня она пригласила его посмотреть свое отделение (ей и в голову не приходило, что он там уже несколько раз побывал).

Она зашла в одну из палат, а Бишоп прогуливался по коридору, изучая обстановку. Из больничного компьютера он узнал, что подходящих кандидатур семь, и был почти уверен, что одна из них — Маллош.

Джесси вышла из палаты 713 и поспешила к нему. Не то чтоб сногсшибательно хороша, но довольно симпатичная, серьезная такая. Бишопу было немного стыдно, что пришлось про себя наврать, но умение лгать в его профессии необходимо — без него не выживешь. Вот поймает Маллоша и тогда расскажет ей всю правду.

В других обстоятельствах он бы обязательно попробовал завязать с ней более серьезные отношения, но — увы! — сейчас это было невозможно. Он поставил на карту все, доверившись всего лишь собственной интуиции. Он просто обязан отыграться за пять лет сплошных поражений, а времени — меньше двух недель.

—- Привет! — сказала она. — Извини, что задержалась.

— Ничего страшного.

— Возникли кое-какие осложнения. Тому парню, к которому я сейчас заходила, срочно необходима пункция спинномозговой жидкости.

— Иди и займись его спиной. А я вернусь на пост — не то уволят еще до первой получки.

— Очень приятно было с тобой поболтать, жаль только, что недолго.

— Может, как-нибудь попробуем встретиться за пределами больницы? — предложил Бишоп.

— Ты хочешь сказать, что и за пределами больницы есть жизнь?

— Хочешь докажу?

— Ну, попробуй. Послезавтра вечером я вроде свободна.

— Увы — моя смена. А как насчет послепослезавтра?

— У меня дежурство.

-— А завтра днем? — спросил он.

— Очень может быть. Только сначала позвони. На Гилбрайда свалилась слава, а я отдуваюсь. Даже свидания толком не назначишь.

— Не переживай. Мы все устроим.

Бишоп шел по длиннющему коридору. Есть в ней что-то, что его волнует. Ее взгляд, то, как она ему улыбается... Он вдруг понял, что ему очень хочется ее обнять. Все пять лет, пока он гонялся за Маллошем, он позволял себе только короткие интрижки — ночь любви и до свидания. Так ему было удобно. Но Джесси Коупленд из тех женщин, которых следует остерегаться, — здесь все может быть серьезно.

Он завернул за угол и чуть не столкнулся с пожилым сутулым санитаром, мывшим пол перед кабинетом Гилбрайда.

— Прошу прощения, — буркнул Бишоп, едва взглянув на старика.

Клод Маллош, в седом парике и с седыми усами, продолжал мыть пол. Когда охранник скрылся из виду, он достал из кармана отмычку, за пятнадцать секунд открыл дверь и проскользнул внутрь, прихватив с собой ведро и швабру. Пройдя через приемную, он скрылся в кабинете Гилбрайда, разложил в ряд все документы, лежавшие на столе, и быстро их сфотографировал, а затем направился к картотеке.

Через двадцать минут, отсняв три пленки, Маллош вернулся в коридор и продолжил уборку, продвигаясь в сторону выхода.

 Глава 4

Джесси и так в больнице без дела не сидела, но теперь жизнь ее стала еще суматошнее. Кее собственным больным прибавились еще и больные Гилбрайда. Единственным островком в этом океане безумия был Алекс Бишоп. Встретиться за пределами больницы им пока так и не удалось, но он несколько раз заглядывал к ней в Седьмую хирургию. С ее дежурствами и его вечерними сменами они, похоже, были обречены на роман на рабочем месте. Впрочем, на завтра они договорились встретиться за ленчем в Норт-энде, бостонской «Маленькой Италии».

После операции Марси на отделение обрушилась лавина страждущих, и свободного времени, которого и так не было, не стало вовсе. Операции были расписаны на три недели вперед. В некоторых из них вполне можно было использовать АРТИ, но Джесси до сих пор не была уверена, полностью ли готовы к этому как она, так и сам робот.

Только к шести вечера удалось разгрести самые неотложные дела. Но едва Джесси закончила возиться с бумагами и собралась на обход, как телефон снова зазвонил, чему, впрочем, удивляться не приходилось. Естественно, звонил шеф с очередным заданием.

— Привет, Джесси! Извини, что звоню так поздно. Я на телевидении, записываю передачу для пятого канала.

— Ничего страшного, — понуро ответила Джесси. — Что тебе нужно?

— Помнишь телеграмму от Истмена Толливера из Фонда Макинтоша?

— Отлично помню. Про три миллиона разве забудешь?

— Я только что узнал, что он приезжает — хочет посмотреть, как мы справляемся. Есть одна проблема. Завтра в девять утра я обещал дать телефонное интервью для радио, а потом у меня встреча с руководством больницы. Так что я попросил Толливера, чтобы он, как приедет, связался с тобой. Покажи ему все, что его заинтересует. Если я не успею вернуться, своди его на ленч. Все, больше не могу говорить — ведущий зовет.

Ты уж не подведи, Джесси. Три миллиона на исследования — это чертова прорва денег.

Джесси собралась было ответить, но Гилбрайд уже повесил трубку. Она представила себе Алекса Бишопа с тарелкой скаллопини из телятины на залитой солнцем веранде и отправилась в палату Сары, третий раз за день.

Хорошенькая девушка сидела у кровати Сары и втирала ей в руки крем. Очередная волонтерка, которую Джесси видела впервые, была юной, коротко стриженной брюнеткой с огромными черными глазами.

— Добрый день, — сказала Джесси и изучающе посмотрела на нее. — Я — доктор Коупленд.

— Ой... Здравствуйте. Я — Лайза. Только что приступила к работе.

— Добро пожаловать в страну Оз. Похоже, вы быстро все схватываете.

— Спасибо. Я еще в школе работала волонтером в больницах. Сейчас учусь в колледже, но один семестр решила пропустить — хочу решить, чем заниматься дальше.

— А про медицину не думали?

Лайза покраснела.

— У меня с естественными науками проблемы, —- сказала она. — Думаю, мне надо работать с детьми — наверное, потому, что сама всю жизнь буду выглядеть подростком. Спасибо, что спросили. Большинство врачей так заняты, у них и минутки на нас не найдется.

На следующее утро в Медицинский центр Восточного Массачусетса прибыл Истмен Толливер, человек, пообещавший три миллиона. Джесси, раздраженная и злая, вернулась в больницу в шесть утра. Вместо того, чтобы провести несколько часов в компании Алекса, расслабиться вдали от больницы, ей придется развлекать чиновника из какого-то там фонда.

Джесси была несказанно удивлена, обнаружив, что Толливер — милейший собеседник. Он оказался мужчиной с очень благородной внешностью, с умным взглядом, с седыми висками и резко очерченным профилем. Вдобавок — обаятелен, умен и обладает изысканными манерами.

Поедая крабов в «Сэндпайпер», они беседовали о шести годах, проведенных им на посту директора Фонда Макинтоша, и, естественно, об АРТИ и Гилбрайде. Полтора часа пролетели незаметно.

— Как ни увлекательна наша беседа, — сказала Джесси, — но, если я не появлюсь на рабочем месте, больные объединятся и поднимут бунт. В котором часу вы встречаетесь с Карлом?

— Я думал, вы знаете, — удивился он.

— О чем?

— Сегодня утром я разговаривал с доктором Гилбрайдом по телефону. Его пригласили в программу «Сегодня». Он вылетает в Нью-Йорк. Вернется завтра в полдень, сразу после шоу.

— Я... Мне... увы, я слышу об этом впервые. Он сказал, что до его возвращения вами буду заниматься я?

— Да, что-то в этом роде он и сказал, — ответил Толливер.

— Ой, как неловко. Я бы с удовольствием провела с вами весь день, но сегодня у меня дежурство по отделению.

— В таком случае я смогу немного отдохнуть. Я ведь приехал в больницу прямиком из аэропорта. Так что сейчас поеду в гостиницу.

— Вы уверены, что вам ничего не понадобится?

— Уверяю вас, я сумею развлечь себя сам.

Больница находилась в трех кварталах от ресторана, и они отправились туда пешком.

— Что ж, огромное спасибо, — сказал Толливер, забирая свою дорожную сумку из кабинета Джесси. — Надеюсь, Карл понимает, какое он в вашем лице имеет сокровище.

— О да! Он непрерывно об этом говорит, — улыбнулась Джесси.

Когда Джесси осмотрела наконец последнюю больную, Элис Твитчелл, секретарша Гилбрайда принесла новую кипу писем и сказала с глупой улыбкой:

— Боюсь, вам придется осмотреть еще одного пациента. Его зовут Рольф Херманн. Он какой-то немецкий граф или что-то в этом роде, у него опухоль мозга. Вероятно, его жена договорилась с доктором Гилбрайдом по телефону. Они ждут около его кабинета. Она говорит, что, не встретившись с ним, они не уйдут. А он сегодня в Нью-Йорке.

— Да, я знаю. Немецкий граф! Только этого нам не хватало. Хорошо, я с ним поговорю.

Джесси и остальные хирурги использовали вместо приемной коридор, но у Гилбрайда была отдельная приемная — почти столь же роскошная, как сам кабинет. Напротив графа и его жены сидели двое мужчин и женщина лет под тридцать. Жена Херманна представила их как сыновей и дочь графа. Именно графа, но не ее, отметила про себя Джесси. Ни один из присутствующих, здороваясь с ней, не встал.

Рольфу Херманну могло быть и лет сорок, но, судя по возрасту детей, он был по меньшей мере лет на двадцать старше. Джесси он приветствовал по-английски, с сильным акцентом. Его супруга, представившаяся графиней Орлис Херманн, была ослепительна. Лет сорока с небольшим, с фигурой фотомодели и с фарфоровым личиком, обрамленным белокурыми волосами до плеч. С того момента, как Джесси вошла, графиня не сводила с нее пристального взгляда.

— Приятно познакомиться, — начала Джесси. — Я — доцент кафедры нейрохирургии Медицинского центра Восточного Массачусетса.

— Рады это слышать, — ответила Орлие, говорившая по-английски свободно. — Но доцент нам не подходит. Мы прибыли на встречу с доктором Гилбрайдом.

— К сожалению, он сейчас в Нью-Йорке и вернется только завтра, — сообщила Джесси.

— Не может такого быть! Мы договорились, что он примет нас сегодня. У моего мужа опухоль мозга. Доктор Гилбрайд обещал удалить ее.

— В таком случае, — ответила Джесси, — он обязательно это сделает. В последнее время он очень занят. Я помогаю ему проводить первичный осмотр больных. Я осмотрю вашего мужа, но только не в приемной.

Рольф Херманн наклонился к жене и прошептал ей что-то на ухо. Орлис поджала губы и, поколебавшись мгновение, протянула Джесси снимки.

— Куда нам пройти?

— У меня в кабинете поместятся только трое, — ответила Джесси. — Родственникам лучше подождать в коридоре.

Джесси со всей компанией вышла в холл. Рольф Херманн шел, шагая широко и уверенно, но немного припадал на правую ногу. Молодых Херманнов оставили в коридоре, а супругов она усадила на стулья в кабинете.

— Мой муж отлично понимает по-английски, — объяснила Орлис. — Говорит тоже, но хуже меня. Поэтому он попросил, чтобы все рассказала я.

— Как вам будет угодно. Если вы, граф, захотите что-то добавить, пожалуйста. Обещаю, что оценок за знание языка вам никто выставлять не будет.

— Благодарю вас, — граф впервые улыбнулся. — Начинай, Орлис.

— Два месяца тому назад у моего мужа случился приступ с непроизвольными испражнениями и потерей сознания. Наш врач велел сделать рентген.

Джесси поставила снимки на экран. Плотная опухоль, скорее всего — субдуральная менингиома. Если и бывают идеальные опухоли для АРТИ, то это — она.

— Опухоль здесь, — показала на экран Джесси.

— Да, мы знаем. Наш врач направил нас к нейрохирургу, но тот не смог гарантировать, что опухоль будет удалена без травм здоровых участков мозга. Наш врач посоветовал поискать хирурга в Соединенных Штатах. Чем мы и занимались, когда доктор Гилбрайд прооперировал эту гимнастку.

— Что ж, я уверена, что доктор Гилбрайд сумеет вам помочь. Но подобные операции всегда связаны с риском. Есть вероятность остаточных неврологических осложнений.

— Об этом мы бы предпочли побеседовать с самим доктором Гилбрайдом.

— Пожалуйста, — сказала Джесси. — Он вернется завтра во второй половине дня. Зайдите ближе к вечеру.

— Доктор Коупленд, мы приехали издалека и не собираемся покидать больницу. У моего мужа уже был один приступ. Если случится второй, то уж лучше здесь. Мы намерены платить наличными, так что проблем со страховкой не будет.

— Миссис Херманн, я не уверена, что это возможно.

— Тогда советую вам обратиться к директору больницы.

— Да, пожалуй, я так и сделаю.

Джесси связалась с Ричардом Маркусом, и через несколько минут тот подтвердил то, о чем она давно догадывалась: в этой больнице деньги решают все.

— Директор будет рад встретиться с вами. В отделении есть палаты люкс.

— Собственно, нам нужны две. Дети графа хотят находиться рядом с ним. Мы заплатим столько, сколько вы скажете.

Джесси понимала, что спорить бесполезно.

— Графиня, если доктор Маркус согласится, вы получите и вторую палату. Что еще вас интересует?

— Я бы хотела знать, когда будет операция.

— Операционная с МР-аппаратурой занята на много дней вперед. Возможно, вашему мужу придется подождать.

Графиня одарила Джесси снисходительной улыбкой:

— Я в этом не уверена.

Карл вернулся из Нью-Йорка триумфатором — в программе «Сегодня» ему уделили целых десять минут! И теперь он совершенно неприлично наседал на Джесси — выуживал из нее информацию, которая могла бы пригодиться для получения трехмиллионного гранта.

— И что ты думаешь об этом типе? — спросил он.

— Карл, я пообщалась с ним всего час. Очень милый человек, и программой нашей интересуется всерьез. Больше ничего сказать не могу.

— Кто он и откуда?

— В Фонде Макинтоша он недавно, лет шесть. До этого был профессором, преподавал в каком-то колледже.

— Умен и сообразителен?

«Да уж тебя раскусит».

— На меня он произвел именно такое впечатление.

Их беседу прервала секретарша Гилбрайда, объявившая о приходе Толливера. Директор фонда вошел в кабинет и энергично поприветствовал их обоих.

— Итак, Истмен, — начал Гилбрайд, откашлявшись, — что вы скажете об уже увиденном?

— Пока мне все очень нравится. Но я мечтаю побольше узнать об АРТИ и, конечно же, увидеть его в действии.

— Что ж, это легко устроить, — сказал Гилбрайд. — Я считаю, что в нашем роботе — будущее нейрохирургии.

— У вас были какие-нибудь проблемы с прибором?

— Случались механические неполадки, но это мелочи.

Джесси, стоявшая позади собеседников, закатила глаза.

— Мы ведем его доработку, — продолжал Гилбрайд. — Добиваться совершенства — это не просто девиз нашей исследовательской группы, это непреложное правило. Перспективы практически безграничны.

Джесси еле сдерживалась. Но мешать Гилбрайду распускать хвост ни за что не решилась бы — ведь на карту было поставлено три миллиона.

— Ну что же, — сказал Толливер, — у вас для этого есть все предпосылки. Но все-таки я бы хотел до возвращения в Калифорнию посмотреть на АРТИ в деле. Это возможно?

«Так, Гилбрайда вынуждают раскрыть карты. Да, Истмен Толливер, похоже, не из тех, кто покупает кота в мешке».

— Джесси, — обернулся к ней Гилбрайд, — расписание моих операций у тебя? Есть там какой-нибудь случай для АРТИ?

«Нет, Карл. Игра уже не на той стадии, и случаев, подходящих для АРТИ, нету».

— Расписание операций у Эмили. Сам просмотришь и выберешь подходящую кандидатуру.

Обход проходил довольно гладко: Гилбрайд источал энергию и, сияя, вел за собой свиту, состоявшую из Джесси, Эмили, двух студентов, двух ординаторов и директора фонда.

Большинство пациентов Гилбрайда были счастливы, что их хирург вернулся, и благодарны за то, что он к ним заглянул. Правда, трое недовольных позволили себе замечания по поводу того, что он уделяет им мало внимания. Джесси наблюдала за Толливером, но он, казалось, не обращает ни на что внимания, только неотрывно смотрит на Гилбрайда.

Джесси еще в коридоре рассказала Гилбрайду о новом пациенте:

— Граф Рольф Херманн, немец, пятьдесят три года, женат, был практически здоров, но восемь недель назад у него случился приступ. Врачи в Европе сделали вот эти снимки.

Джесси приложила снимки к висевшему на стене экрану.

— Так, — сказал, рассмотрев их, Гилбрайд. — Похоже, здесь у нас субдуральная менингиома, да, доктор Коупленд?

— Да, сэр.

— Как вы считаете, эту опухоль можно удалить при помощи робота?

— Думаю, в качестве одного из вариантов можно предложить использование АРТИ.

— Великолепно! Значит, наши мнения совпали. Вот и подходящий случай, мистер Толливер. Давайте пойдем познакомимся с нашим пациентом.

В палате графа и до прихода Гилбрайда со свитой было полно народу: Орлис, он сам, трое его детей. Джесси представила Гилбрайда, чувствуя себя бегуном по горящим углям, передающим эстафетную палочку товарищу по команде.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Гилбрайд. — Увы, мне придется попросить ваших детей подождать в холле. У нас клиническая больница, и когда сюда войдут все, кто участвует в обходе, свободного места совсем не останется.

— Не надо никого приводить, — твердо ответила Орлис. — Граф не намерен участвовать в медицинских шоу.

— Распоряжения отдает, — шепнула Джесси Эмили.

Гилбрайд и Орлие мерились волей еще несколько минут, пока граф не предложил компромисс. Останутся Джесси и Эмили, а также старший сын Херманна, Деррик. Толливер кивнул, дав понять, что подождет в коридоре.

— Так скажите, — вступила Орлие, перехватывая инициативу, — как именно и когда вы намерены оперировать?

— Мадам, я отвечу на все ваши вопросы в надлежащее время. Но сначала я бы все-таки хотел осмотреть больного.

Орлие, смерив Гилбрайда ледяным взглядом, отошла в сторону. Гилбрайд провел настолько подробный осмотр, что Джесси, не ожидавшая от него такой тщательности, даже удивилась.

Терпи и молчи, велела она себе.

— Великолепно! — заявил наконец Гилбрайд, опуская молоточек в нагрудный карман халата. — Граф Херманн, ваша опухоль растет медленно, и она не злокачественная. Однако она все больше давит на ткани мозга. Вам необходима операция — опухоль следует удалить.

— Вы намерены использовать при операции тот прибор, который опробовали на гимнастке? — спросила графиня.

— По-видимому, да, — сказал Гилбрайд.

— «По-видимому» нас не устраивает. Мой муж приехал сюда именно потому, что вы можете предложить то, что для других нейрохирургов недоступно.

— Понимаю ваше беспокойство, мадам, — парировал Гилбрайд. — Но вынужден вам напомнить: хирург здесь я. Если я решу, что робот поможет удалить опухоль вашего мужа, тогда мы его используем. Если нет, то нет. Я ясно выразился?

Орлис взглянула на графа, тот кивнул.

— Когда вы проведете операцию? — спросила она.

Гилбрайд обернулся к Эмили:

— У вас с собой график работы МР-операционной?

Эмили передала блокнот Джесси.

— Так... Все расписано на три недели вперед, — сообщила Джесси. — Две операции в день, включая воскресенья.

— Но я обещал мистеру Толливеру, что проведу операцию с АРТИ до его отъезда. Нужно вставить графа Херманна в график на этой неделе.

— Завтра с утра оперирует доктор Уилбурн из детского отделения. Днем — повторная операция Линдси Эйзенштейн. Опасная симптоматика. В среду утром пациент, которого вы собирались оперировать с группой китайских хирургов. Они прилетают сегодня вечером. Возможно, удастся перенести операцию, назначенную на вторую половину дня среды.

— О чем это вы? — спросила Орлис.

— По-моему, — продолжала Джесси, — единственное, что мы можем сделать, не ставя под угрозу здоровье больных, находящихся в более тяжелом состоянии, чем граф Херманн, — это провести операцию в среду днем.

— Никак невозможно! — отрезала Орлие. — Я хочу, чтобы операция была проведена самое позднее завтра днем.

— Джесси, — заговорил Гилбрайд. — Я бы не хотел задерживать Истмена дольше, чем необходимо.

— Эти больные в критическом состоянии, — сказала Джесси. — Я против того, чтобы откладывать операции. Думаю, вы и сами не захотите сообщать китайцам, что их операцию перенесли.

— Значит, в среду днем.

— Это просто возмутительно! Мы не привыкли к такого рода обращению. — Фарфоровое личико Орлие побагровело.

Гилбрайду, похоже, было приятно настоять на своем.

— Миссис Херманн, смею вас заверить, в этом городе много других нейрохирургов.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Джесси с Эмили последовали за ним. Толливер ждал их за дверью, поэтому волей-неволей должен был слышать весь разговор.

Джесси едва успела поужинать с Алексом в больничном буфете, как зазвонил ее телефон.

—Доктор Коупленд слушает.

— Джесси? Говорит Истмен Толливер. Надеюсь, я вам не помешал?

Алекс собрался уходить.

— Увидимся позже, — шепнул он.

— Нет, — ответила Джесси Толливеру, — не помешали.

— Я бы хотел с вами поговорить. У меня возникли некоторые вопросы, которые, как мне кажется, лучше задать не доктору Гилбрайду, а вам.

— Я освобождаюсь в девять. Вас это устроит?

— Вполне.

— Знаете что, давайте встретимся в вестибюле. Вы проводите меня до машины, а я вас подвезу в гостиницу. По дороге и поговорим.

Джесси в вестибюль спустилась только в пять минут десятого. Истмен Толливер, по-видимому поняв, что у нее был трудный день, не стал тратить время на предисловия.

— Доктор Гилбрайд сообщил мне, — сказал он, выходя на улицу, — что в операции, назначенной на среду, он, скорее всего, будет использовать робота. Я бы хотел до отъезда поговорить с вами о деле.

— О деле?

— Да. Расскажите мне о недавнем сбое АРТИ.

Джесси изумленно взглянула на него.

— Я прилетел в Бостон совсем не для того, чтобы дать очаровать себя вашему шефу, — сказал Толливер. — Я приехал собрать всю необходимую информацию. Ведь речь идет о четырех миллионах.

— Разве не о трех?

— Возможно, о четырех. Прошу вас, не считайте, что вы нарушаете правила профессиональной этики. Доктор Гилбрайд сказал, что я могу расспрашивать любого, кого пожелаю.

Джесси не могла не восхититься его добросовестностью. Прикидываться, что она не понимает, о чем идет речь, было бы неуместно.

— Как я понимаю, вы имеете в виду операцию на трупе?

— Именно ее.

— АРТИ действовал отлично, но отошел один из микроконтактов. Вот и все.

— Может ли это повториться?

— Надеюсь, что нет. Но как человек, имеющий инженерное образование, должна сказать, что сломаться может любой прибор.

— Вы ведущий исследователь?

— Думаю, ответ вам известен.

— Кажется, да. Операция, о которой говорил доктор Гилбрайд, — он будет оперировать графа Херманна?

— Да. Вы ведь из коридора слышали разговор.

— Трудно было не услышать. Скажите, Джесси, как вы считаете, решение использовать АРТИ в случае с графом Херманном действительно верное или оно было сделано из-за меня?

Неужели, подумала Джесси, он догадался, что, по ее мнению, АРТИ еще не готов для операций и что никто, в том числе и она сама, пока не имеет достаточных навыков для использования робота в таких трудных случаях? Отвечать надо очень осторожно, иначе они потеряют этот грант.

— Думаю, с техническими трудностями мы разобрались, — сказала Джесси. — И я убеждена, АРТИ может очень пригодиться в случаях, когда опухоль труднодоступна.

— Только если он в опытных руках.

Джесси ответила Толливеру, уже выехав со стоянки:

— Доктор Гилбрайд — опытный хирург. И в себе он уверен.

Она чувствовала на себе изучающий взгляд Толливера.

— Благодарю вас, Джесси, — сказал он наконец. — Благодарю за откровенность. 

 Глава 5

На следующее утро Джесси пришла на работу, совершенно не подозревая о том, что ее ждет в шестой палате блока интенсивной терапии. Когда она вошла, вездесущая волонтерка Лайза Брендон втирала крем в ступни Сары Деверо.

— Привет! Опять вы? — сказала Джесси.

— Да, тут как тут, — улыбнулась Лайза. — А у нас для вас сюрприз.

У нас? Джесси взглянула на Сару. Лицо спокойное, но коматозное.

— Вам повезло: я один из очень немногих нейрохирургов, которые любят сюрпризы.

— Ну вот, — продолжила Лайза. — Пожалуйста! Сара, это Лайза, — сказала она громко. — Пришла доктор Коупленд. Вы можете открыть глаза?

Прошли две долгие секунды, и вдруг веки Сары дрогнули и приоткрылись.

— Господи! — Джесси схватила подругу за руку. — Сара, это я, Джесси! Ты меня слышишь?

Сара едва заметно кивнула.

— Она начала отвечать мне примерно час назад.

Джесси ее почти не слушала. Так... Сопряженность взгляда не нарушена... Зрачки в норме, реагируют... отмечала она автоматически, а потом взяла Сару за вторую руку.

— Сара, ты можешь пожать мне руку? — спросила она.

Сарино пожатие было слабым, но отчетливым. И тут Джесси словно прорвало. Она плакала и даже не пыталась утереть слезы.

— Ох, Деверо! Ну где ты, черт возьми, пропадала?

Сара, с трудом шевеля губами, произнесла чуть слышно:

—- Дж-жесси...

Завтра днем Гилбрайд будет оперировать графа. Пациент не из легких, а вечером у нее первое настоящее свидание с Алексом. Так что домой Джесси отправилась в десять.

По дороге на стоянку она поняла, что оставила сумочку в кабинете. Она вернулась в отделение, открыла дверь и собралась зажечь свет, но тут кто-то схватил ее за руку и затащил внутрь. Вторая рука зажала ей рот.

Еще не услышав голоса, Джесси поняла, что это Алекс.

— Джесси, это я, — прошептал он. — Обещай, что не будешь кричать.

Она кивнула. Он ослабил хватку, а потом и вовсе убрал руки. Джесси в полумраке — свет едва проникал через шторы — смотрела на него.

— Я сразу поняла — слишком ты хорош, — сказала она.

— Извини.

Джесси включила настольную лампу, села в кресло и стиснула зубы. Главное — не плакать и не кричать. Алекс стоял сложив руки на груди и ждал. Слава богу, он не стал придумывать идиотских оправданий.

— Ну что ж, — смогла наконец заговорить она. — Ты меня не убил, так что, по-видимому, сейчас расскажешь — надо же убедить меня в том, что ты не шпион, не вор, не извращенец — что ты детектив или секретный агент.

Он мрачно усмехнулся:

— Я действительно из ЦРУ.

— Угу.

— Ну, почти что из ЦРУ. Нас можно назвать отрядом по борьбе с терроризмом. Платит нам ЦРУ, но действуем мы самостоятельно. Вернее, действовали. Отряд распался. Те из нас, кто остался в живых, скажем так, комиссовались. Есть один мужик в Лэнгли, он бы за меня поручился, но сейчас он в отпуске.

— В отпуске, да? Алекс, что ты делал в моем кабинете?

Он пристально на нее посмотрел, вздохнул:

— Я собирался просмотреть карты твоих пациентов.

— Конечно! Как я не догадалась! Вот дурочка! — Джесси начинала злиться.

— Пожалуйста, не надо! — сказал он.

— Знаешь, что надо? Я немедленно звоню в полицию.

— Если ты решишь, что это необходимо, не буду тебе препятствовать.

— Ты что, блефуешь?

— Нет, не блефую. Послушай, если я схожу принесу кое-что из своего шкафчика, ты меня подождешь?

— А меня запрешь здесь?

— Нет, Джесси, запирать я тебя не стану. Так подождешь? Речь идет о человеческих жизнях.

— О-о-о! Какой высокий стиль! Ну иди. Я подожду. Только, пока ты не ушел, хочу тебе сказать: мне противно думать, что ты меня использовал. Терпеть этого не могу. Так что не знаю, уж за чем ты там идешь, но надеюсь, ты будешь убедителен.

Бишоп вышел. Джесси не могла пошевелиться — так велико было потрясение. И что бы Алекс ей ни рассказал, простить его она не сможет. А может, она вообще ничему не поверит.

Шкафчики служащих находились в цокольном этаже. Джесси решила, что через пять минут уйдет, но тут вернулся Бишоп с большим конвертом в руках.

— Я тебе сказал правду, — проговорил он, садясь напротив нее. — Много лет я работал секретным агентом одного из подразделений ЦРУ, в основном — в Европе. Ты слыхала про Клода Маллоша?

— Нет.

— О нем немногие знают. На жизнь он зарабатывает убийствами. Премьер-министр, самолет с туристами — Маллошу все равно, лишь бы заплатили побольше. Родом он из Франции, а живет по всему миру. Он и те, кто на него работает, убили более пятисот человек, если считать погибших в авиакатастрофах в Афинах пять лет назад и на Канарских островах два года назад.

— Почему ты так уверен, что это его рук дело?

— Потому что последние пять лет я иду по следу Маллоша.

— Извини за прямоту, но выходит, ты не справляешься со своей работой, — сказала Джесси.

Бишоп вздохнул:

— Должен признаться, и в Вашингтоне кое-кто так думает. Они вообще считают, что Маллош — плод воображения ЦРУ, выдуманный для того, чтобы было на кого списывать нераскрытые убийства и теракты.

— Как Санта-Клаус, который раздает все рождественские подарки.

— Джесси, прошу тебя, дай мне договорить! — взмолился Алекс,

— Да ради бога.

— Маллош — центр. Вокруг него небольшая организация, человек десять, беззаветно ему преданных. Они единственные, кто когда-либо вступал с ним в контакт и остался в живых. Вокруг них — группа поддержки, там людей больше, но знают они гораздо меньше. Пока что в сердцевину структуры проникнуть никому не удавалось. Сам Маллош человек беспощадный, он очень умен и предельно осторожен. Из шести человек нашего отряда остался я один. Мне негде больше взять людей и денег на охоту за Маллошем. Я получил из Вашингтона приказ прекратить это занятие, вернуться в Виргинию и работать инструктором.

— У тебя есть фотография этого Маллоша?

— Десяток. На всех он выглядит совершенно по-разному.

— Отпечатки пальцев?

Бишоп покачал головой:

— Наверняка не знаю.

— Ни фотографий, ни отпечатков пальцев, никаких доказательств того, что он действительно существует. Какое это имеет отношение ко мне и моим больным?

Бишоп достал из конверта пачку фотографий и, немного поколебавшись, несколько из них протянул Джесси.

На фотографиях были трупы — мужчина и две женщины в белых халатах, одна женщина в платье. Все убиты выстрелом в середину лба.

— Эти снимки были сделаны полицией три месяца назад в Страсбурге, во Франции, — объяснил Алекс. — Выстрел в лоб — визитная карточка Маллоша. Два месяца назад мне удалось допросить одного человека из внешнего круга Маллоша. Его задержала мадридская полиция в связи с одним политическим убийством. Он предложил им некую информацию — в обмен на разрешение исчезнуть. Один из полицейских, принимавших участие в его задержании, знает меня много лет и немедленно со мной связался. Этот тип сказал, что у Маллоша опухоль мозга и он ищет врача, который бы его прооперировал. Я тут же известил об этом ФБР.

— Лучшие нейрохирурги, новейшее оборудование, — догадалась Джесси.

Алекс достал из конверта еще несколько фотографий.

— Три недели назад в Айове были застрелены виднейший нейрохирург и его секретарша.

— Сильван Мэйс. Он, как и мы, занимался исследованиями в области роботехники.

— Совершенно верно. Может быть, эти фотографии убедят тебя в том, что Маллош действительно существует? Я получил их в полиции Айова-Сити. На полу — Сильван Мэй. За столом — его секретарша.

— Те же выстрелы в лоб. Все, Алекс, я вижу.

— Теперь ты мне веришь?

— Ни капли. Если этот Клод Маллош существует, им вполне можешь оказаться и ты.

— Джесси, я говорю правду. Я уверен, Маллош узнал об операции Марси Шепроу и решил, что его будет оперировать Гилбрайд.

— Тогда почему ты не обратился к Карлу?

— Я подозреваю, что Гилбрайд пойдет на любую сделку — лишь бы ему это было выгодно. Не думаю, что ему можно доверять. Нутром чую, Маллош либо уже здесь, либо будет здесь со дня на день. Пять лет, Джесси! Это мой последний шанс.

— Ну что ж, удачи тебе и спокойной ночи. — Джесси поднялась.

— Джесси, прошу тебя, не уходи! Я тебе уже говорил, четверо из нашего отряда погибли.

— Да, я помню.

— Двоих убили, когда люди Маллоша устроили нам засаду. Одним из них был мой старший брат Энди. Меня ранили. Он тащил меня в укрытие, и снайпер убил его выстрелом вот сюда. — Бишоп ткнул пальцем в середину лба, над переносицей.

— Если это так, — сказала Джесси, — то прими мои соболезнования. А теперь мне пора домой.

— Джесси, подожди! Мне необходима твоя помощь. Это моя последняя попытка. Мне нужно как можно больше узнать про всех пациентов отделения. А когда мы поймем, кто из них Маллош, возможно, мне понадобится помощь, чтобы его задержать. Он нужен мне живым. Но даже если он умрет, все равно есть человек, который его опознает.

— Как это?

— Тот свидетель из Испании. Его зовут Кардоза. Он утверждает, что видел Маллоша. Он просмотрел все имеющиеся у меня фотографии, но отказался сказать, есть ли на них Мал-лош. Он потребовал, чтобы его с семьей выпустили из Испании и дали денег на обустройство.

— Так почему ты на это не пошел?

— Он был в тюрьме. И готов был указать на кого угодно.

— А теперь ты ему доверяешь?

— Да. Очевидно, Маллош узнал про то, что Кардоза пытался с нами договориться. Несколько недель назад его квартиру взорвали. Он-то был за решеткой, а вот его жене и ребенку повезло меньше. Теперь Кардоза мечтает только об одном — чтобы Маллоша убили. Как только появится первый подозреваемый, Кардозу пришлют сюда.

— Бред какой-то. Ты что, один работаешь?

— Мне помогает местное ФБР. Немного, но все-таки.

— Не понимаю, чем я могу... — Джесси вдруг как током ударило. — Алекс... или как там тебя зовут... скажи... Когда ты помогал мне с машиной, это... ты это сам все подстроил?

Бишоп замялся:

— Я... Джесси, мне необходимо было как можно больше узнать о Гилбрайде. Мне нужно было как можно скорее проникнуть в отделение нейрохирургии. Через тебя. Прости, мне пришлось солгать, но без твоей помощи мне не обойтись. Очень тебя прошу! Умоляю!

— Убирайся!

Бишоп встал.

Джесси подскочила к нему и залепила пощечину. Когда она швырнула ему в лицо фотографии, он, неловко прижав их к груди, попятился к двери и шагнул в коридор.

— Алекс! — позвала она.

Он заглянул в кабинет:

— Да?

— Я подумаю, — бросила она и захлопнула дверь у него перед носом.

Полночь... Половина первого... Час. Джесси лежала в постели и смотрела на светящийся циферблат будильника. Час тридцать... два... Она то негодовала на Алекса, который посмел ее обмануть, то злилась на себя за то, что так дешево купилась.

В голове у нее непрерывной чередой крутились вопросы. Почему Алекс так уверен, что Маллош выбрал хирургом именно Карла? Действительно ли он агент ЦРУ и догадки его основаны на пятилетием опыте слежки за Маллошем? А может, он один из людей Маллоша? Или сам Маллош?

И снова вставал самый важный вопрос: а что, если Алекс не лжет? Согласится ли она ему помочь? Она обязана соблюдать врачебную тайну, по отношению к пациентам Гилбрайда — тоже. А если один из них убийца?

Услышав телефонный звонок, она вздрогнула.

— Алло!

— Джесси, это Алекс. Прошу тебя, не вешай трубку.

— Что тебе? — спросила она.

— Мне необходимо с тобой поговорить. Все, что я рассказал тебе сегодня вечером, правда. Обманув тебя, я поступил жестоко. И глупо. Я прошу прощения. В том мире, в котором я живу, главное — выполнить задание. Но все равно я поступил как идиот.

— Хорошо, извинения приняты. Спокойной ночи.

— Подожди! Джесси, понимаешь, Маллош сейчас в больнице. Я в этом почти уверен. Если я окажусь прав, могут пострадать люди. В том числе и твои пациенты.

Услышав это, Джесси застыла.

— Где ты? — спросила она через силу.

— Я... я около твоего дома. Брожу здесь уже два часа.

— Позвони в домофон. Я тебя впущу, — услышала Джесси свой голос.

Ее квартира была на третьем этаже. Внизу, в холле, висела видеокамера. Алекс, одетый в легкую ветровку, подошел к входной двери и посмотрел прямо в глазок камеры — как будто знал, что Джесси за ним наблюдает.

Раздался звонок. Джесси натянула спортивные брюки и фуфайку с капюшоном, подошла к домофону, нажала на кнопку, а потом, открыв дверь, смотрела, как он поднимается по лестнице.

— Спасибо, что согласилась со мной увидеться, — сказал он. Вид у него был измученный.

Она указала ему на кресло, а сама села на диван, подальше от него.

— Что тебе от меня нужно? — спросила она.

— Я почти уверен, что Рольф Херманн — это и есть Клод Маллош, — сказал Бишоп. — Я уже связался с Мадридом. Хорхе Кардозу немедленно отправляют сюда. Мне показалась подозрительной жена Херманна. Мне говорили — сам я ее никогда не видел, — что у Маллоша удивительно красивая жена. Она из Австрии. Зовут ее Арлетт, а не Орлис. Кое-кто в Европе сейчас пытается выяснить, существует ли на самом деле граф Рольф Херманн, но на это нужно время.

— Времени у тебя, боюсь, немного. Херманна оперируют завтра днем. Вернее, сегодня днем.

Это известие озадачило Бишопа.

— Если его оперируют сегодня, когда он сможет покинуть больницу?

— Не будет осложнений — дней через пять-семь. Но опухоль у него трудная. Так что может пролежать и дольше.

Джесси вдруг поняла, что только что разгласила конфиденциальную информацию о пациенте.

— В таком случае, — сказал Алекс, — я не буду и пробовать помешать операции. Если я прав и Херманн на самом деле Маллош, кто знает, может, он окажется полностью парализованным. И тогда справедливость восторжествует.

— Для тебя это, может, и справедливость... А теперь иди. Ты сказал то, что хотел. Если я решу тебе помогать, сама дам знать.

Их взгляды встретились, и Джесси поспешно отвела глаза в сторону — она вспомнила, как много значили для нее их отношения. Умом она склонялась к тому, чтобы поверить ему, но не могла простить его лжи.

Алекс грустно покачал головой.

— Спасибо, что согласилась меня выслушать, — сказал он на прощание. 

 Глава 6

К операционной, где робот должен был удалить опухоль из мозга графа Херманна, начали один за другим подтягиваться участники действа. Джесси стояла снаружи и наблюдала за происходящим через стекло.

Было около двух часов дня. Скип Портер, проходя мимо Джесси, помахал ей рукой и направился в операционную. Это был высокий тощий парень, напрочь, что приятно, лишенный честолюбия. В электронике он разбирался великолепно — таких специалистов Джесси и в Массачусетском технологическом редко встречала.

АРТИ, простерилизованный и накрытый салфеткой, лежал в кювете. Портер должен был напоследок проверить его еще раз. В операционной собралось уже восемь человек: две медсестры, анестезиолог Прамод Санджай, переводчица, ординатор Данл Тумей, который будет ассистировать Гилбрайду, Скип и сам пациент. Последним появился Истмен Толливер. Небесно-голубой хирургический комбинезон оказался ему очень к лицу.

Джесси наблюдала за тем, как анестезиолог придвигает кресло с Рольфом Херманном к головкам магнита, где его голову должны были поместить в обруч.

Через несколько мгновений, громко хлопнув дверью и торжественно неся поднятые кверху руки, в операционную вошел Карл Гилбрайд.

Начинаем наши игры, подумала Джесси и взглянула на два монитора. Один показывал общий вид мозга, на втором было цветное увеличенное изображение опухоли Херманна. Здоровые ткани мозга были окрашены синим, менингиома — светло-желтым, кровеносные сосуды — темно-красным. Со своего наблюдательного пункта Джесси видела и Истмена Толливера, стоявшего на невысокой приступке и через правое плечо Гилбрайда наблюдавшего за происходящим.

Грант на четыре миллиона... Клод Маллош... Алекс Бишоп... Так многое должно решиться за эти несколько часов!

— Доктор Санджай, вы готовы? — спросил Гилбрайд.

— Абсолютно, — ответил анестезиолог.

— Доктор Пфеффер?

— К вашим услугам!

— Будьте добры скальпель и элеватор для надкостницы.

Пока граф спит, через надрез в ноздре ему введут зонд и в том месте, где кость тоньше, просверлят сантиметровое отверстие. Потом туда проведут тончайший проводок, по которому и направят АРТИ — прямо к менингиоме. На то, чтобы добраться до опухоли традиционным путем, понадобилось бы около двух часов, при этом неизбежно повредились бы здоровые ткани.

— Ну, АРТИ, вперед! — шепнула Джесси.

Путь до опухоли был пройден отлично. Гилбрайд объявил, что готов приступить к диссекции, и разжижение опухоли ультразвуком началось. Все шло нормально. Гилбрайд полностью контролировал АРТИ.

— Так, доктор Сакджай, — сказал Гилбрайд. — Пора будить больного — необходимо сделать несколько снимков.

Джесси обернулась к монитору. Треть менингиомы — самая доступная ее часть — уже была удалена. Можно бы удалить еще довольно большой кусок, не вступая в контакт с Херманном. Джесси показалось, что Гилбрайд нарочно оттягивает тот момент, когда придется работать с участком опухоли, непосредственно соприкасающимся со здоровым участком мозга.

Пациент не сразу отошел от наркоза. Тем временем Гилбрайд продолжал удаление. Джесси понимала, что вряд ли кто-нибудь, кроме нее, это заметил, но несколько раз Гилбрайд пускал АРТИ в неверном направлении, а затем быстро разворачивал его назад. Похоже, он не вполне улавливал соотношение между движениями робота и своими командами. Для Джесси АРТИ был как гоночная машинка в компьютерной игре. Если робот движется вперед, чтобы повернуть его направо, надо нажимать на правую кнопку, а если назад — на левую. Джесси, фанатка видеоигр, выполняла эти манипуляции автоматически, а у Гилбрайда с маневрами явно возникали проблемы.

Он дважды подзывал Скипа Портера и о чем-то с ним шептался. Оба раза Скип, по-видимому, уверял его в том, что с роботом все в порядке, и Гилбрайд продолжал операцию.

— Граф Херманн, — сказал он. — Если вы меня слышите, поднимите правую руку.

Переводчица повторила его слова по-немецки: граф, несмотря на то что хорошо понимал английский, хотел, чтобы во время операции с ним говорили на его родном языке.

Прошло еще двадцать минут. Джесси заметила, что в трудном месте Гилбрайд опять чуть не промахнулся — раз, другой.

Снова переговоры со Скипом.

Джесси показалось даже, что она слышит, как Скип шепчет: «АРТИ работает отлично».

Ганс Пфеффер подошел к Джесси.

— Сделай что-нибудь, — сказал он вполголоса.

— Ганс, — шепнула она в ответ, — Карл — один из самых влиятельных людей здесь, в больнице. Тому, кто осмелится прервать его посреди такой операции, лучше уж сразу уволиться.

— Иди! — прошептал Ганс. — Джесси, иди скорее, не то...

Пфеффер замер на полуслове. Они с Джесси уставились на экран монитора: слева от АРТИ, явно за границами опухоли, появилось серое облачко. Крохотное пятнышко явно увеличивалось, Артериальное кровотечение. Направленный Карлом не в ту сторону, АРТИ повредил щупальцем артерию.

Через несколько секунд по интеркому прозвучал сдавленный голос Гилбрайда:

— Доктор Коупленд, вы еще здесь?

Джесси кинулась к микрофону:

— Да.

Граф Херманн беспокойно заерзал: боль, вызванная резким скачком внутричерепного давления, дала себя знать.

— Прамод! — обратилась Джесси к анестезиологу. — Добавьте наркоза, пусть уснет. И снижайте давление. Дайте сорок кубиков лазикса и сто маннитола. Карл, я иду.

Надев шапочку с маской, Джесси помчалась в операционную. Данл Тумей отошел в сторону, освободив ей место между головками магнита. Джесси взглянула на Гилбрайда и заметила, что он побледнел.

— Дайте увеличенное изображение места кровотечения, — попросила Джесси.

Через несколько секунд на экране возникло изображение. Кровь заливала мозг Херманна. Почти наверняка было повреждено одно из ответвлений левой передней церебральной артерии.

Гилбрайд, отключив микрофон, сказал Джесси:

— Это... робот вышел из строя, — шепнул он. — Он меня не слушался.

— Понятно, — бросила Джесси.

— Давление растет. Что будем делать?

— Сбивать, — коротко ответила Джесси. — Если ты не против, давай поменяемся местами.

Гилбрайд колебался. Чтобы сохранить жизнь больному, ему надо было позволить себя унизить, надо было уступить свое место ассистенту. Для большинства врачей вопрос решался бы однозначно, но Карлу пришлось еще побороться со своим самолюбием.

— Приступай, — сказал он наконец.

Джесси встала к пульту и включила микрофон.

— Ребята! — сказала она тем, кто сидел в компьютерной. — Попробуйте дать увеличение на левый участок, туда, где прорвана артерия. Я постараюсь подвести туда АРТИ, пусть он ее прижжет.

— Сейчас.

Лазер добавили к АРТИ совсем недавно. Теперь робот мог не только разжижать ткани ультразвуком и отсасывать все отходы, но и прижигать пораженные участки.

Поврежденный сосуд находился в нескольких микронах от АРТИ. Самое трудное — отодвинуть робота чуть назад и развернуть его. Джесси действовала медленно, но безошибочно.

— Ну, сплюньте... Прицел... Огонь!

Она нажала на кнопку, управлявшую лучом лазера. Кровь вокруг поврежденного участка забурлила, и кровотечение тут же прекратилось. Минуту все стояли, молча уставившись на экраны мониторов.

— Джесси! — раздался голос Ганса Пфеффера. — Кровотечение остановлено. Отличная работа!

Кто-то рядом с Пфеффером зааплодировал, потом овациями разразились все присутствовавшие в операционной.

— Все получилось, доктор, — сказал Гилбрайд так, чтобы все слышали. — Пора пускать АРТИ в обратный путь.

— По-моему, лучше пусть он сначала отсосет кровь, — сказала Джесси.

— Прошу! Приступайте. После того как граф Херманн очнется, решим, когда удалять оставшуюся часть менингиомы.

Джесси изумленно посмотрела на шефа, но ничего не сказала. Рольф Херманн — или Клод Маллош — имел столько же шансов очнуться, сколько она — выиграть в лотерею.

К тому времени как Рольфа Херманна доставили в блок интенсивной терапии Седьмой хирургии, слухи о фиаско Гилбрайда уже поползли по больнице. Зрачки у графа были расширенные, на свет не реагировали. Рефлекс Бабинского — шевеление большого пальца ноги при прикосновении к стопе — присутствовал на обеих стопах, а это означало, что связь между мозгом и конечностями нарушена.

Джесси было противно смотреть на то, как злится Гилбрайд. Он переоценил свои силы и опыт, и это стоило больному жизни, а отделению — четырех миллионов долларов. Он потребовал, чтобы Джесси сопроводила его в палату, где собрались родственники Херманна. Там их ждали Орлис с падчерицей и одним из пасынков. Джесси села позади Гилбрайда. Глядя на семью графа, она думала: неужели красавица жена Херманна на самом деле убийца, а его отпрыски — телохранители из числа приближенных Клода Маллоша? Если эти люди смогли убить Сильвана Мэйса, который даже не оперировал Маллоша, то как же они поступят с теми, кто его искалечил?

— Увы, — сказал Гилбрайд. — Мне нечем вас порадовать. Поначалу все шло хорошо, но затем мы столкнулись с... некоторыми проблемами...

— С проблемами? — ледяным тоном переспросила Орлис.

— Миссис Херманн, во время операции у вашего мужа открылось мозговое кровотечение. Точно сказать не могу, но, по-видимому, была повреждена артерия.

Орлис быстро перевела сказанное детям графа. Джесси пыталась прочесть что-нибудь по их лицам, но не смогла. Может, они на самом деле убийцы, но и актеры великолепные.

— Чего нам теперь ждать? — спросила Орлис.

Гилбрайд сокрушенно покачал головой. Выражение лица у него было печальное. Джесси такое видела и раньше. Он собирался нарисовать самую мрачную перспективу в надежде на то, что любое улучшение будет ему на руку.

— Нам с доктором Коупленд удалось при помощи нашего робота прижечь поврежденный сосуд лазером и остановить кровотечение. Но повреждения мозга чересчур серьезные. Я...

— Доктор Гилбрайд, — прервала его Орлис, — прекратите вилять и скажите прямо, выживет мой муж или нет.

Нет! — чуть не закричала Джесси. Сдержись!

— Миссис Херманн! — Гилбрайд начинал выходить из себя. — Я понимаю, как вы расстроены, но я не позволю говорить с собой в таком тоне.

— Я привезла сюда мужа целым и невредимым, а вы сделали из него... овощ! Вы что, ждете от меня благодарности?

Гилбрайд побагровел:

— Миссис Херманн, вы и граф ознакомились с вероятными исходами и дали письменное согласие на операцию. Мы сделаем для него все, что в наших силах. Завтра я на двое суток отбываю в Нью-Йорк. Моих больных будет вести доктор Коупленд.

— В Нью-Йорк? — хором воскликнули Орлие и Джесси.

— Я — член оргкомитета одной очень представительной конференции в Нью-Йоркском университете, — сообщил Гилбрайд. В его голосе сквозила неприкрытая гордость.

— Доктор Гилбрайд! — сказала Орлие пугающе спокойным голосом. — Если вы уедете из Бостона, оставив моего мужа в таком состоянии, вы об этом очень пожалеете.

— Об этом мы побеседуем утром, — ответил Гилбрайд и поспешно вышел.

— Постарайтесь его образумить, доктор Коупленд, — холодно бросила Орлие. — Я говорю совершенно серьезно: если он бросит моего мужа, он об этом пожалеет.

— Обязательно ему это передам, — сказала Джесси.

Джесси никак не могла оправиться от встречи с Орлие и, проводя осмотр Сары Деверо, которая потихоньку приходила в себя в БИТ, с трудом сосредоточилась. Орлис... Алекс... Гилбрайд...

Маллош. В ее профессии отвлекаться никак нельзя — это может привести к трагедии. Нет, ей просто необходимо поговорить с кем-нибудь о том, что сегодня произошло. Единственный человек, которому она может полностью доверять, — это Эмили.

Джесси подошла к телефону на посту. Эмили взяла отгул — у ее сына в школе был концерт. Джесси надеялась, что застанет ее дома.

Трубку снял Тед, старший сын Эмили.

— Джесси? Мама ушла час назад. Ей позвонили, и она сказала, что съездит ненадолго в больницу.

— А она сказала, кто звонил?

— Нет. Я подумал, что ты.

Джесси стало немного не по себе. Семья Дельгреко жила в Бруклине, совсем неподалеку от Медицинского центра. Эмили давно следовало появиться.

— А папа дома?

— Нет. Он редко возвращается раньше семи.

— Когда придет, попроси, чтобы позвонил мне в больницу. Если мама объявится, ей передай то же самое.

— Ладно.

— Береги себя, Тед!

Джесси повесила трубку и сразу же послала Эмили сообщение на пейджер. Прошло пятнадцать минут, но она не перезвонила. Джесси сидела и записывала в карту Сары результаты последнего осмотра, и тут вдруг к ней сзади подошел Алекс.

— Привет, док! — сказал он тихо.

— Господи! Ты меня напугал!

— Извини. Можно с тобой поговорить?

— Алекс, я еще ничего не решила.

— Ты не поверила тому, что я тебе рассказал?

— Я... я не знаю, чему верить.

— Вот телефон. Позвони и попроси Гарольда Бенсона. Он начальник отдела собственной безопасности ЦРУ. Меня он знает и знает, чем я занимался последние пять лет.

— Это ничего не доказывает. Все эти телефонные разговоры можно подстроить.

— Ну ладно, доктор, — сказал он. Взгляд у него стал жестким. — Как знаешь. Я попросил у тебя прощения. С твоей помощью или без нее, Маллоша я все равно достану. Если пострадают люди, вина будет на нас обоих. — Он развернулся и пошел прочь по коридору.

— Подожди! — окликнула его Джесси. — Что ты хотел узнать?

Алекс вернулся.

— Спасибо, — шепнул он, глядя на нее с искренней благодарностью. — Как обстоят дела?

— Твой приятель Херманн, а может, Маллош во второй палате. Он на аппарате искусственного дыхания.

— Это я видел. Он придет в себя?

Джесси покачала головой:

— Мозг сильно поврежден.

— Понятно. Хорхе Кардоза прилетает из Мадрида завтра. Надо придумать, как провести его в больницу, но только чтобы он случайно не столкнулся с женой Маллоша, Арлетт.

— Орлие, Арлетт, уж не знаю кто, но она только что угрожала доктору Гилбрайду.

— Что?!

— Он сообщил, что завтра улетает в Нью-Йорк. А она сказала, что он об этом пожалеет. Карл ужасно занервничал.

— Может, пора ему сказать, с кем он имеет дело?

— А ты точно знаешь, кто Маллош?

— Этот тип во второй палате. Если Маллош умрет, я хочу забрать тело.

— Если Маллош умрет, я хочу, чтобы нас с Карлом взяли под охрану.

— Что-нибудь придумаем. Я же тебе говорил, мне кое-кто помогает. — Он записал на бумажке какой-то номер. — Это секретариат здесь, в Бостоне. Они знают, как со мной связаться. Если с Херманном что-нибудь случится, просто позвони и сообщи им об этом. Подождем Кардозу. Когда Кардоза его опознает, мы арестуем Арлетт Маллош вместе с так называемыми пасынками и падчерицей и узнаем все, что нас интересует.

— Алекс, ты меня пугаешь!

— Я сам себя порой пугаю. Я понимаю, как трудно тебе было решиться мне помогать. Спасибо, что ты мне поверила.

— Кто тебе сказал, что поверила?

Джесси смотрела ему вслед. Он прошел по коридору и только на мгновение задержался у второй палаты. Пять лет...

И тут засигналил ее пейджер. На экранчике высветилось имя Элис Твитчелл и ее внутренний телефон.

— Доктор Коупленд? — сказала секретарша Карла. — Я в кабинете доктора Гилбрайда. Здесь мистер Толливер. У него разболелась голова — приступ мигрени. Вы не могли бы зайти и его осмотреть?

— Сейчас приду, — ответила Джесси. — Элис, вы случайно не знаете, где сейчас Эмили Дельгреко?

— К сожалению, нет, — сказала Элис.

Когда Джесси вошла, Истмен Толливер лежал на диване в приемной Карла, прикрыв рукой глаза. Сразу было видно, что ему плохо — его буквально трясло от боли.

— Истмен, это я, — сказала Джесси, наклонившись к нему.

— Понемногу стихает, — сказал он хрипло. — Со мной такое уже бывало. — Речь его была немного затрудненной.

— Давно это началось?

— Минут пятнадцать-двадцать назад, — ответила Элис.

Джесси осторожно отвела руку Истмена от лица.

— Глаза можете открыть? Так, прекрасно... Теперь, если можете, следите за моим пальцем.

Зрачки в норме, реагируют. Боковое зрение в правом глазу немного ослаблено. Правое веко слегка опущено.

— Истмен, покажите зубы, ну, как будто улыбаетесь.

Мышцы правой половины лица ослабли.

— Уже проходит, — сказал Толливер.

— Хорошо. Когда вы в последний раз обращались к врачу по поводу головных болей?

— Пару лет назад. Он сказал, что это мигрень.

— Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

— Только те, которые продают без рецепта. Больше ничего.

Джесси подошла к стоявшей в стороне Элис Твитчелл.

— Элис, позвони в приемное отделение, попроси прислать ординатора и медсестру с каталкой, срочно, — сказала она. — Потом позвони рентгенологам и скажи, что мне сегодня вечером понадобится томограф.

— Хорошо, доктор. — Элис исчезла.

— Истмен, меня кое-что настораживает. Надо сделать анализ крови и томографию, — сказала Джесси.

— Вы уверены, что это так необходимо?

Появившийся в дверях Гилбрайд спросил, предварительно кашлянув:

— Что здесь происходит?

— Карл, привет! У мистера Толливера приступ головной боли. Тяжелый. Длится уже двадцать пять минут. Диагноз «мигрень» ему уже ставили.

Гилбрайд подошел к дивану.

— Истмен, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже получше.

— Рад это слышать. Я заказал столик в «Фор сизонз». Время у нас еще есть.

— Карл, извини, можно тебя на минутку? — не выдержала Джесси.

— Да, конечно. В чем дело?

— Может, пройдем к тебе в кабинет?

— Совершенно незачем, — вмешался Толливер. — Карл, доктор Коупленд слишком обо мне беспокоится.

— Из-за мигрени?

— Карл! У Истмена были изменения в мимике правой стороны лица, немного затрудненная речь и некоторые нарушения зрения.

Гилбрайд пристально посмотрел на Толливера.

— Следите за моим пальцем, Истмен, — велел он, после чего повторил почти все то же, что проделала Джесси. — Ничего не нахожу.

Джесси так легко сдаваться не собиралась. Не важно, остались симптомы или нет. Важно, что они были. Многие серьезные неврологические отклонения трудно определить именно потому, что проявляются они не всегда. От назревавшего скандала ее избавил Толливер.

— Карл, послушайте, от хорошего ужина я никогда не отказываюсь. Но все-таки мне и самому хотелось бы убедиться, что все эти боли — банальная мигрень.

— Ну хорошо-хорошо, — надулся Гилбрайд. — Сейчас позвоню договорюсь, пусть сделают рентген.

— Карл, — сказала Джесси, — сейчас придут из приемного, отвезут Истмена на МР-томографию.

Гилбрайд бросил на нее раздраженный взгляд.

— Замечательно, — сказал он ледяным голосом. — Если Истмен согласен остаться без ужина, давайте сделаем томографию. Все, теперь я сам за всем прослежу.

— Знаете, Карл, я бы предпочел, чтобы моим врачом была доктор Коупленд, — спокойно сообщил ему Толливер.

— Но...

— Может быть, вам это и не понравится, но пациент — я. И если у доктора Коупленд нет возражений, я бы хотел лечиться у нее.

Неужели Толливер так настойчив потому, что Гилбрайд провалил операцию? Джесси почти в этом не сомневалась.

— Буду рада помочь вам, — сказала она.

Приехал лифт с командой из приемного.

— Истмен, я тоже скоро спущусь вниз, там и встретимся, — пообещала Джесси.

— Я вам доверяю, — сказал Толливер. — Будем надеяться, что ничего серьезного томография не выявит.

Помогая ему перелечь на каталку, Джесси думала о том, что предчувствия ее говорят совсем об обратном.

— Ты можешь уделить мне несколько минут? — спросила Джесси Гилбрайда. — Это касается графа и его супруги.

— Я собираюсь спуститься вниз, узнать, как там Толливер. Когда удостоверимся, что томография ничего не выявила, может, еще успеем в «Фор сизонз». Просто поверить не могу, что фиаско с графом мы потерпели именно в присутствии Толливера.

— Карл! — настаивала Джесси. — Мне необходимо с тобой поговорить. Это крайне важно.

Гилберт, удивленный прозвучавшей в ее голосе твердостью, пристально посмотрел на нее.

— Ну хорошо. Пойдем в конференц-зал.

Для всего мира он все еще был королем роботохирургии, но его собственный мир рушился на глазах.

— Итак, — сказал он, едва они сели, — что тебе нужно?

— Это трудно объяснить, Карл, но у меня есть основания предполагать, что Херманн на самом деле не граф и что оба они — и он, и его жена — очень опасны.

Гнев сменился недоверием:

— Я тебя не понимаю.

Джесси попробовала рассказать об Алексе Бишопе и его версии. По выражению лица Гилбрайда она догадалась: он не готов к еще одному нападению на свою вотчину. Ему нужны доказательства.

— Какой-то бред, — сказал он, когда она закончила. — Этот Бишоп выдает себя за охранника, а на самом деле он агент ЦРУ?

— Так он говорит.

— И что я, по-твоему, должен со всем этим делать?

— Я призываю тебя быть осторожным. Особенно сейчас, когда дела у Херманна совсем плохи. Ни в коем случае нельзя перечить Орлис, пока Бишоп не выяснит наверняка, что происходит. Поэтому тебе и в Нью-Йорк завтра лететь не следует.

— Меня не напугать! — заявил Гилбрайд, но нервы у него были явно на пределе. — Я не намерен отказываться от своих планов, по крайней мере пока мне не предоставят доказательства. А до тех пор я сам буду принимать решения касательно своих пациентов.

Гилбрайд встал, но тут зазвонил телефон Джесси. Это оказался дежурный рентгенолог. Джесси выслушала его с напряженным вниманием, а потом обернулась к Гилбрайду.

— Это был Дон Харкнесс из рентгенологии. Он хочет показать нам снимки Истмена Толливера.

В гробовом молчании они спустились в рентгенокабинет приемного отделения. Дон Харкнесс, старейший рентгенолог больницы, подвел их к экрану со снимками Толливера.

— Боже мой... — прошептала Джесси.

Гилбрайд с Джесси переглянулись. Опухоль в мозгу Истмена Толливера была чуть меньше, чем у Рольфа Херманна, а в остальном они походили друг на друга как две капли воды.

— У него серьезные проблемы, — сказал Харкнесс. — Субдуральная менингиома. И не маленькая. Такую нечасто встретишь. 

 Глава 7

Было не ее дежурство, но Джесси все равно решила остаться в больнице на ночь. Ее лучшая подруга исчезла. Никому не позвонила, записки не оставила. Джесси забеспокоилась всерьез и домой уйти просто не могла. Переночевала она в крохотной комнатке без окон. Проснувшись в начале седьмого, она включила ночник, и на нее сразу же нахлынули воспоминания о событиях вчерашнего вечера.

Истмен Толливер принял известие о результатах обследования именно так, как Джесси и ожидала: выругался себе под нос, попытался улыбнуться, а потом заявил, что согласен на операцию. Джесси по опыту знала, что больной не сразу свыкается с мыслью о том, что у него в мозгу опухоль.

И тут Толливер объявил о своем решении: он хочет, чтобы оперировали его здесь, в Медицинском центре Восточного Массачусетса. Гилбрайд попытался было снова предложить себя в качестве лечащего врача, но Толливер был тверд.

— Я свой выбор сделал, Карл, — сказал он. — Понимаю, то, что произошло с беднягой Херманном, могло случиться, оперируй его любой другой хирург. Но я видел доктора Коупленд за работой и предпочту, чтобы меня лечила она. Вот и все.

— Как вам будет угодно, — буркнул Карл.

— Но мне хотелось бы, чтобы на операции присутствовали и вы, — продолжал Истмен. — В качестве консультанта.

— Разумеется.

Джесси предложила Толливеру сразу же лечь в отделение, но тот выразил желание заехать в гостиницу — собрать вещи и позвонить жене, сказать, чтобы она как можно скорее прилетела в Бостон.

Через два часа он вернулся в центр, и ему предоставили палату в Седьмой хирургии.

Тем временем Джесси уговорила мужа Эмили позвонить в полицию, и через час прибыл констебль, сообщивший, что все возможные меры будут приняты, но только когда с момента исчезновения Эмили пройдет не менее суток.

Стоя в крохотной душевой кабинке, Джесси думала только об Эмили, пытаясь найти хоть какое-нибудь разумное объяснение ее отсутствию. Она почти наверняка знала: что-то стряслось. А может, это как-то связано с Орлис Херманн? Может, Эмили увидела или услышала то, о чем ей лучше было бы не знать?

Джесси вытерлась, надела чистый костюм и набрала номер телефона, который ей дал Алекс.

— Четыре два шесть девять четыре четыре, — услышала она женский голос.

— Будьте добры Алекса Бишопа.

— Оставьте, пожалуйста, ваше сообщение.

— Попросите мистера Бишопа позвонить на пейджер доктору Коупленд, — сказала Джесси и добавила на всякий случай: — По важному делу.

Джесси отправилась на обход — больше ничем заняться она была не в состоянии. Как всегда, начала она с шестой палаты блока интенсивной терапии, где лежала Сара. Было только полвосьмого утра, но, увидев Лайзу Брендон, массировавшую Саре спину, Джесси нисколько не удивилась.

— Ну, как наша больная?

— Вполне... ничего, — ответила Сара.

Осмотр показал — улучшения есть. Произвольные движения присутствуют. Речь частично несвязная, но вполне понятная. Похоже, Сара потихоньку выкарабкивается.

— Сара, держись, — шепнула Джесси и вышла в коридор.

— Доктор Коупленд, во вторую, срочно, — крикнула ей медсестра.

Джесси помчалась к Рольфу Херманну. Пейсмейкер, капельница, дыхательная трубка, зонд, катетер. Рольф Херманн или Клод Маллош был скорее мертв, нежели жив. Давление семьдесят пять на тридцать и продолжало падать. Рольф Херманн уже сел в лодку Харона (ординаторы называли это так) и готовился плыть к берегу, с которого возврата нет.

— Допамин внутривенно, — сказала Джесси медсестре. —Надо вызвать кардиолога, ординатора из нейрохирургии и доктора Гилбрайда.

Вторую медсестру она попросила найти Орлис. Потом Джесси связалась с диспетчером:

— Код девяносто девять. Срочный вызов во второй БИТ отделения нейрохирургии.

Да, после такой операции графу Рольфу Херманну было не оправиться. Летальный исход приближался стремительно и неотвратимо.

Когда объявили код 99, первым в палату примчался Джо Милане, аспирант-кардиолог.

— Давление упало до семидесяти пяти, — сообщила Джесси. — Ввели допамин внутривенно, но, поскольку признаков жидкости в легких не обнаруживается, мы делаем все, чтобы увеличить объем кровотока. Я подумала, может, благодаря пейсмейкеру давление хоть немного поднимется.

— Оно и поднялось. — Милано кивнул на шкалу тонометра, показывавшую семьдесят девять. — Отличный результат для нейрохирурга.

— Напоминаю, я когда-то была терапевтом. Есть другие предложения?

— Можем ввести сосудосужающее и начать массаж грудной клетки, — ответил Милано. — Но в таком случае без кардиостимулятора не обойтись. Тут не знаешь, когда следует остановиться.

— Родственники требуют, чтобы было сделано все возможное, — объяснила Джесси.

— Давление упало до семидесяти, — сообщила сестра.

Джесси выглянула в коридор. Гилбрайда видно не было, но у двери стоял Алекс Бишоп, одетый в коричневую форму охранника. Поймав ее взгляд, он вопросительно приподнял брови. Она едва заметно покачала головой.

Тут в палату стремительно вошел Гилбрайд. Одет он был, как всегда, в белоснежный халат и пижонскую рубашку, но было заметно, что он нервничает.

— Что здесь происходит? — строго спросил он.

— Сердце отказывает, — ответил Милано.

— Милано, его необходимо вытащить, — заявил Гилбрайд и, повернувшись к Джесси, сказал укоризненно: — Из-за тебя я отменил участие в телепередаче в Нью-Йорке, а ты — тут как тут!

— Начинайте непрямой массаж сердца, — велел Милано ординатору, но по его тону было ясно — сам он считает эту процедуру бессмысленной. — Пусть принесут кардиостимулятор. И вызовите кардиологов, чтобы его установить.

— Я сама их вызову, — сказала Джесси, ухватившись за повод выйти из палаты.

Ее взбесило то, что Гилбрайд позволил себе при всех устроить ей нагоняй, но еще больше она злилась на себя — за то, что не нашла в себе смелости ответить в том же тоне. Впрочем, никакие чудеса медицины не могли уже спасти ни мозг Рольфа Херманна, ни его сердце.

Проходя мимо Алекса, Джесси сделала ему знак следовать за ней. У поста медсестры она остановилась, позвонила в кардиологию, после чего обернулась к Алексу.

— Ну как, есть у него шансы? — спросил он.

— Кардиолог отличный, но здесь никакой гений не поможет, — ответила Джесси. — Тебе сообщили, что я звонила?

— Да. Извини, мне только что передали.

— А ты чем занимался?

— Добывал катафалк, черный костюм, строгий галстук — все это любезно предоставило похоронное бюро Баукера. Они даже предложили холодильную камеру, где можно будет продержать тело Херманна до приезда Кардозы.

— Умно. Когда он прибывает?

— Сегодня днем. В больницу его приводить опасно.

— Тебе этого делать не придется.

— Так ты поможешь мне вывезти Херманна?

— Хочешь, чтобы я, рискуя карьерой, участвовала в краже трупа из больницы?

— Считай, я ни о чем не просил.

— Да все я сделаю. Только вот что: ты мне тоже должен помочь. Эмили Дельгреко исчезла. Ее сын говорит, вчера вечером ей кто-то позвонил и она сказала, что поедет в больницу. С тех пор от нее ни слуху ни духу.

— Родственники в полицию обращались?

— Да, но там сказали, что розыск объявляют только через сутки после исчезновения. Поэтому я тебе и позвонила. Не могли бы твои приятели из ФБР начать искать Эмили немедленно?

— Постараюсь что-нибудь сделать.

Мимо пробежала медсестра из кардиологии, толкая перед собой кардиостимулятор.

— Иди, — сказал Алекс. — Я буду где-нибудь поблизости.

Джесси вернулась во вторую палату, куда и так уже набилась куча народа. Лицо у Рольфа Херманна было серо-фиолетовым.

Пятнадцать человек — ординаторы, студенты, сестры, санитары, врачи — уже больше получаса делали все возможное. Оборудование, лекарства, анализы — меньше чем за час было истрачено несколько тысяч долларов.

— Стимулятор введен, — объявил кардиохирург.

— Прекратите массаж, — попросил Джо Милано.

Внезапно наступила полная тишина — только гудели мониторы, чавкал дыхательный мешок, ухала помпа кардиостимулятора. Все не сводили глаз с тонометра. Давление держалось на пятидесяти, потом начало медленно падать. 47... 42... 40. Через несколько секунд Рольф Херманн дернулся и затих. Никто не двигался — ждали решения Карла Гилбрайда,

Наконец Джо Милано сказал:

— Доктор Гилбрайд, я не знаю, что еще предпринять.

— Раньше надо было начинать, — буркнул Гилбрайд, развернулся и быстро вышел из палаты.

— Вот как? — не сдержалась Джесси. — Всем спасибо.

Она бросилась вдогонку за Гилбрайдом и настигла его у поста медсестры.

— Где его жена и дети? — спросил Карл.

— Ждут в своей палате.

— Что ж, по-видимому, придется идти к ним.

— Будь осторожен. Помни о том, что я тебе говорила.

— Это все чушь.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Сам справлюсь.

— Ну хорошо. А свидетельство о смерти? Могу выписать.

Гилбрайд обдумал предложение и сказал:

— Ну, давай... Только не забудь указать, что причина смерти — сердечная недостаточность.

— Остановка сердца вследствие атеросклероза сосудов, сопутствующее заболевание — менингиома. Так подойдет?

— То, что надо. А теперь, прости, у меня масса дел.

— У меня тоже, — буркнула себе под нос Джесси.

Джесси сидела на посту и заполняла свидетельство о смерти — без этого документа тело графа из больницы не вывезти. Несколько правильно подобранных формулировок, и то, что было грубейшей хирургической ошибкой, станет смертью от сердечного заболевания. Гилбрайду опять все сойдет с рук.

Джесси подняла голову и увидела приближавшихся к ней Орлис Херманн и дочь Рольфа.

— Итак, — сказала Орлис тоном деловым и ледяным одновременно, — мой муж скончался.

Джесси встала.

— Примите наши соболезнования.

— Ваш доктор Гилбрайд никакого раскаяния не выказал.

— Поверьте, он очень переживает. По его настоянию все реанимационные процедуры проводились до последнего.

— Что нам сейчас следует делать?

— Если бы вы были американцами, я посоветовала бы обратиться в похоронное бюро. Но как положено поступать с иностранными гражданами, я точно не знаю. Полагаю, вы хотите забрать тело графа в Германию?

— Да.

— Это немного осложняет дело, но, думаю, вам все равно надо сначала связаться с похоронным бюро. Нужно подготовить кое-какие бумаги. Доктор Гилбрайд очень загружен, и я вызвалась ему помочь, но это займет несколько часов.

Джесси готова была приводить какие угодно доводы — Алексу было необходимо, чтобы Орлие осталась в больнице.

— Не возражаю, — сказала Орлие. — Мне нужно собрать вещи мужа.

— А сыновья графа зайдут взглянуть на отца?

— Нет. Они не столь сентиментальны. Так что держать тело графа в палате нужды нет.

— Хорошо. Как только поступит какая-нибудь информация, я вам тут же сообщу.

— Ваш начальник убил моего мужа. И вам это прекрасно известно.

У Джесси засосало под ложечкой.

— Мне, миссис Херманн, известно лишь то, что у вашего мужа была обширная опухоль мозга, к сожалению расположенная в крайне труднодоступном месте. Чем труднее подобраться к опухоли, тем больше вероятность осложнений.

— Доктор Коупленд, скажите честно, если бы операцию проводили вы, исход был бы таким же?

— Не знаю. У меня бывали удачи, но случались и трагедии.

Несколько мгновений Орлис Херманн молча смотрела в глаза Джесси. Затем она едва заметно кивнула и сказала:

— Мы будем ждать известий от вас у себя в палате.

Она взяла падчерицу под руку, и они удалились.

Рядом с Джесси неслышно возник Алекс.

— Что она сказала?

— Я пообещала ей узнать, что делать с телом. Она подождет в своей палате.

— Долго?

— Я ей сказала, что информация появится через несколько часов, не раньше.

— Неплохо. Ты придумала, что делать с телом?

— Да. Я выдам тебе свидетельство. Ты переоденешься в костюм гробовщика. Ну, а потом придешь и заберешь тело.

— Это так обычно делается?

— Я узнавала. Ты заходишь в патолого-анатомическое отделение, показываешь им свидетельство о смерти, расписываешься в журнале. Дальнейшее никого не интересует. Когда ты появишься под видом гробовщика, я скажу медсестре, что мне нужно отдохнуть от Карла, и предложу помочь охраннику доставить тело в морг. Если поторопишься, то, приехав на катафалке, застанешь меня там.

Алекс взял ее руку и на несколько секунд задержал в своей.

— Встретимся в морге, — сказал он.

Он уже шел по коридору, и только тут Джесси поняла, что даже не попыталась отстраниться.

Джесси помогла двум санитаркам переложить тело Рольфа Херманна на каталку, а потом вместе с Сетом, охранником, который, увидев покойника, побледнел как полотно, повезла его в морг.

Морг находился в цокольном этаже главного здания. Оставив Сета с каталкой, Джесси подошла к регистраторше, и та сунула ей черную тетрадку, где Джесси должна была расписаться.

— Его скоро заберут люди из похоронного бюро, — сказала Джесси.

— Понятно, — кивнула регистраторша.

Джесси вернулась к каталке и Сету.

— Я только что говорила с похоронным бюро, — сказала Джесси. — Они выслали человека. Возвращайтесь на местo, я сама их дождусь.

— Точно?

— Идите-идите, я справлюсь. — Джесси смотрела вслед охраннику, пока тот не свернул в коридор, ведущий к лифтам, а потом вернулась в морг. Глядя на тело, она думала о Клоде Маллоше и о человеке, который столько лет его выслеживал.

— Джесси?

Услышав за спиной женский голос, Джесси вздрогнула. Она резко обернулась — в дверном проеме стояла, сложив руки на груди, старшая медсестра Кэтрин Перселл.

— Привет! — пробормотала Джесси. — Ты меня напугала.

— Извини, я не хотела.

Джесси судорожно соображала, что делать дальше. Алекс появится с минуты на минуту. Кэтрин ведь может его узнать.

— Сестры мне сказали, что ты повезла тело графа сюда.

— Они были заняты, а мне захотелось хоть ненадолго уйти из отделения. Позвонили из похоронного бюро, сказали, что сейчас приедут. Ты что, узнала что-нибудь про Эмили? Поэтому и пришла?

— Нет. Насколько мне известно, ее пока не нашли. Ума не приложу, что случилось. А тебя я искала по другому поводу — из-за Карла. По-моему, он совсем спятил.

— Кэтрин, давай поговорим об этом в другом месте, ладно? Здесь мне немного не по себе. Человек из похоронного бюро придет в морг к регистраторше. Свидетельство о смерти я оставила там.

— Конечно, давай уйдем отсюда.

Получилось, подумала Джесси, направляясь к лифтам. Кэтрин вошла в кабину как раз в тот момент, когда двери другой кабины открылись и оттуда вышел одетый во все черное Алекс с пустой каталкой.

— Он в морге, — сообщила Джесси. — Свидетельство у регистраторши.

— Благодарю вас, — ответил Алекс.

Двери лифта закрылись, пульс у Джесси, выдававший двести ударов в минуту, немного замедлился.

— Так что Карл?

— Он орет на медсестер, потому что в отделении не оказалось ни одного набора для взятия спинномозговой пункции, а они ему срочно понадобились.

— А, знаменитый набор Гилбрайда!

— Ну да. Все пользуются одноразовыми, а ему подавай именно эти.

— Он из-за графа Херманна распсиховался, — сказала Джесси. — Надо связаться с центральной, там должны быть.

— Слава богу, один нашелся. Сейчас доставят. Джесси, ты должна попробовать его успокоить. Он всегда резок с людьми, но сейчас перешел все границы. Это невыносимо.

— Сделаю все, что смогу.

Не успели двери лифта открыться, они услышали громогласную тираду Карла:

— Знаете, сколько времени я потерял, пока ждал вот этого? Я требую, чтобы отныне в отделении всегда было наготове хотя бы два набора Гилбрайда.

Джесси подошла к Карлу, который, держа в руках поднос с бесценным набором, продолжал распекать медсестер.

— Карл!

— Вас, доктор Коупленд, я ни о чем не спрашивал, — прорычал он. — Позвольте пройти.

За его спиной Джесси увидела Лайзу Брендон, девушку-волонтерку, вышедшую из палаты, в которую перевели Сару. Лайза, повернув голову, смотрела в палату. Дальнейшее Джесси видела как в замедленной съемке. Гилбрайд отступил на два шага назад и наткнулся на Лайзу, едва не сбив ее с ног. Единственный набор Гилбрайда с грохотом покатился по полу.

Гилбрайд уставился на разбитые стеклянные трубки, на рассыпанные по полу инструменты.

— Черт подери! — завопил он на Лайзу. — Куда вы лезете?

Не дожидаясь ответа, он сорвал у Лайзы с нагрудного кармана удостоверение.

— Я... прошу прощения, — забормотала Лайза. — Я не хотела...

— Что это у вас за дурацкое удостоверение?

— Что-то не так?

— Да все не так. Оно поддельное! И номер начинается не с литеры «В», как у всех волонтеров. Вы кто такая? — почти визжал он.

— Доктор Гилбрайд, позвольте поговорить с вами наедине.

— Бред какой-то! Где охрана? И вообще, вызовите полицию!

Лайзу Брендон это не испугало.

— Доктор Гилбрайд, — сказала она решительно, — я сама из полиции. Вернее, из ФБР.

Лайза вытащила из-за голенища пистолет и навела его на Орлис, внезапно появившуюся в дверях своей палаты.

— Не двигаться, миссис Херманн! — крикнула она. — Или вас следует называть мадам Маллош?

Орлис криво усмехнулась:

— Мадам Маллош меня вполне устроит, милочка.

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушил едва слышный хлопок. На лбу Лайзы Брендон, точно над переносицей, появилась темная дыра.

— Господи! — закричала Джесси, бросившись к Лайзе, но не успела ее подхватить — агент ФБР тяжело рухнула на пол.

— Не двигаться, — раздался мужской голос. — С такого расстояния я не промахнусь.

В дверях своей палаты стоял Истмен Толливер. В руке у него еще дымился пистолет с глушителем.

Как только тело Лайзы Брендон упало, Арлетт Маллош и ее «пасынки» с «падчерицей» взялись за дело: с автоматами наперевес они рыскали по всему отделению.

Девушка, игравшая роль дочери Херманна, носилась по всем помещениям, вырывала из розеток телефонные аппараты и выкидывала их в коридор. «Братья» вынесли из своей палаты набор инструментов и направились к лифтам. А Арлетт помогала

Клоду Маллошу, который велел всем дежурным медсестрам, Джесси, Гилбрайду и Кэтрин Перселл собраться у поста дежурной медсестры.

Клод Маллош внешне выглядел еще как Истмен Толливер, но выражение лица, походка, жесты, даже речь полностью изменились.

— Всем сесть на пол! — велел он Джесси и ее коллегам.

Все, кроме Карла Гилбрайда, сделали, как было велено. Опускаясь на пол неподалеку от тела Лайзы, Джесси подняла голову и, увидев тринадцатилетнюю Тамику Бинг, поняла, что убийство произошло у нее на глазах. Тамика неподвижно полусидела, опершись на подушки, и смотрела прямо перед собой. Но Джесси готова была поклясться — от ее пристального взгляда не укрылось ничто из происходившего в коридоре.

Джесси знала, она вне опасности, во всяком случае пока. У Маллоша опухоль мозга, и своим хирургом он назначил ее. И она подозревала, что скоро ей сообщат, чего от нее ждут. Так что надо быть готовой выдвинуть встречные требования.

— Вы — не Истмен Толливер, — сказал Карл Гилбрайд, с трудом соображавший, что происходит.

— Восхищен вашими дедуктивными способностями, доктор Гилбрайд! Что ж, не стану скрывать, Истмена Толливера я выбрал, просмотрев корреспонденцию в вашем кабинете. Его секретарь в Калифорнии любезно сообщил мне, что шеф на несколько недель уехал за границу. Я вам в последний раз предлагаю сесть на пол — вместе с остальными.

— Категорически отказываюсь! — возмутился Гилбрайд.

Маллош с быстротой змеи метнулся к Гилбрайду и заехал ему дулом пистолета по щеке. Заведующий нейрохирургическим отделением пошатнулся и повалился на пол.

— Доктор Гилбрайд, вы бездарь и тупица. В смерти Рольфа Херманна виновны именно вы, поломка робота здесь ни при чем. Я давно хотел вам это сказать. И хотел, чтобы они, — он указал на людей, сидевших на полу, — тоже это услышали.

— Значит, граф был подопытным кроликом, на котором вы нас проверяли, — спокойно сказала Джесси.

— Уважаемая доктор Коупленд, я отличаюсь предельной осторожностью, — ответил Маллош. — Рольфу я пообещал: что бы ни случилось с ним в Америке, о его семье позаботятся. Он знал, что даже при самом печальном исходе его жена и дети не будут ни в чем нуждаться, а у него появился шанс воспользоваться услугами одного из лучших американских нейрохирургов. При благоприятном исходе он бы избавился от опухоли мозга и был бы обеспечен до конца жизни.

Прошло десять минут, двадцать... Никто не двигался. Из палат доносились звонки больных, просивших помощи, но на них никто не отвечал. Один за другим вернулись трое подручных, каждый из которых шепотом давал отчет Маллошу. Тот остался весьма доволен полученными сведениями. Наконец он обратился к своим пленникам:

— Двери в Седьмую хирургию заперты, под них заложена взрывчатка. — Он указал на одного из молодых людей. — Армана я обучал сам, так что можете быть уверены, со своей работой он справился на «отлично». А Деррик, — он обернулся ко второму подручному, — устроил так, что на этом этаже может останавливаться только один лифт, причем тогда, когда я этого захочу. — Деррик, стриженный под ежик широкоплечий блондин, кивнул. — А теперь хочу представить вам Грейс. Она отсоединила все телефоны, кроме одного — в комнате для совещаний. Так что связь с внешним миром находится под моим контролем. Всем все понятно? Доктор Гилбрайд?

— П-п-понятно, — с трудом выговорил Гилбрайд.

— Я прошу убрать тело этой несчастной женщины в кладовку — чтобы больные ее не видели, — сказала Джесси.

Маллош пристально на нее посмотрел.

— Деррик, — сказал он, выдержав паузу, — будь добр, выполни просьбу доктора Коупленд.

— С удовольствием, — ответил Деррик с сильным акцентом.

— Ну вот, — улыбнулся Маллош, — видите, к вашим разумным пожеланиям мы готовы прислушиваться. А теперь я хочу побеседовать с доктором Коупленд с глазу на глаз.

— Прежде чем беседовать с вами, — сказала Джесси, — я должна поговорить с девочкой, которая наблюдала все происходившее здесь.

— Еще одно требование? М-да... Ну что ж... Грейс!

Грейс проводила Джесси в палату Тамики и встала в дверях.

— Тамика, я понимаю, каково тебе было на все это смотреть. Понимаю, как тебе сейчас тяжело и страшно, — прошептала она. — Да, сюда проникло несколько очень злых людей. Одному из них необходима операция — такая же, какую перенесла ты. Когда операцию сделают, они уйдут. А пока что, боюсь, сюда никого пускать не будут, и твою маму тоже. Понимаешь, Тамика? — Джесси поцеловала девочку в лоб. — Держись!

Когда Джесси вышла из палаты Тамики, все ее коллеги уже сидели на стульях перед постом медсестры, а одна из санитарок помогала Карлу — прикладывала к его лицу влажные салфетки. За час он состарился лет на двадцать.

— Итак, — сказал Маллош Джесси, — ваши просьбы я удовлетворил. А теперь нам с вами нужно побеседовать. — Он свинтил глушитель, положил пистолет в кобуру, а затем провел Джесси в комнату для совещаний. — Прошу вас, доктор, присаживайтесь. Нам есть что обсудить.

— Вашу опухоль?

— Я бы хотел, чтобы ее удалили как можно быстрее.

— А если я откажусь?

Маллош посмотрел на нее изучающе, затем придвинул к себе телефон и набрал номер.

— Позовите ее, — сказал он и передал трубку Джесси.

Джесси услышала робкое «Алло!».

Эмили!

— Эмми, это я. Как ты?

— Он меня не бил, но ничего не объяснил.

Джесси не успела ответить — Маллош забрал у нее трубку.

— Она пока что в безопасности, — сказал он, опуская трубку на рычаг, — но если вы откажетесь сотрудничать, я немедленно отдам приказ ее убить. Я считаю вас очень опытным хирургом, и оборудование здесь уникальное. Я хочу, чтобы мне удалили эту проклятую опухоль.

— АРТИ пока не готов.

— Полагаю, вполне готов. И я хочу, чтобы операцию с использованием МР-оборудования и робота провели вы. Завтра.

— Мне необходимо время, чтобы проверить аппаратуру. Еще нужно сделать анализы. Кроме того, придется внести изменения в расписание. Операционной распоряжаюсь не я.

— Завтра.

— А если возникнут проблемы, со мной поступят так же, как с Сильваном Мэйсом?

Это Маллоша искренне удивило.

— По-видимому, наша знакомая из ФБР успела вас обо мне предупредить?

— Да, она сказала, чтобы я была настороже, — солгала Джесси, стараясь не отводить взгляда.

— Если вы выполните свою работу как следует, вам нечего будет бояться. Вам также известно, что произойдет, если вы откажетесь.

— Послезавтра, — сказала Джесси. — Если делать операцию без подготовки, шансы на благоприятный исход уменьшатся.

Маллош на мгновение задумался.

— Завтра во второй половине дня.

— Только в том случае, если все будет готово. И еще одно: я хочу, чтобы мне ассистировала Эмили.

— Этого я допустить не могу. Вам будет ассистировать Карл Гилбрайд.

— Прошу вас! Карлу не хватает квалификации. А сейчас он вообще ни на что не годен. Эмили Дельгреко — самая опытная из моих коллег.

Маллош снова ответил не сразу.

— Опять победа за вами, — сказал он наконец. — Но я вам обещаю, если возникнут проблемы — любые проблемы, — ни один сотрудник или пациент Седьмой хирургии не уйдет отсюда живым. Ясно?

— Ясно, — вздохнув, ответила Джесси.

Ей удалось заполучить Эмили и выиграть немного времени для Алекса — ведь скоро он узнает, что Херманн не Маллош.

— А вы можете ответить на один вопрос? — спросила она.

— Смотря на какой.

— Как вы собираетесь держать отделение под замком? Ведь об этом немедленно станет известно.

Впервые за время разговора Клод Маллош улыбнулся и пододвинул к ней телефон.

— Позвоните Ричарду Маркусу и попросите его встретиться с нами через десять минут у патолого-анатомического отделения.

Джесси набрала номер директора больницы. Во время разговора Маллош не сводил с нее глаз.

— Через десять минут, — сказала она, положив трубку.

Ричард Маркус уже шесть лет занимал должность директора Медицинского центра Восточного Массачусетса. Врач-терапевт, получивший и экономическое образование, он был человеком умным и порядочным.

Маркус ждал в цокольном этаже около патолого-анатомического отделения. Из лифта Джесси вышла в сопровождении Маллоша и Деррика. У обоих ее спутников под одеждой было спрятано оружие. Маркус уже встречался с Истменом Толливером и тотчас его узнал.

— Мистер Толливер! — приветствовал он Маллоша. — Рад вас видеть!

Маллош ухмыльнулся и пожал протянутую Маркусом руку.

— Так в чем, собственно, дело? — спросил Маркус.

Маллош кивнул Джесси, и она начала:

— Видите ли, Ричард, этот человек — не Истмен Толливер.

— Но...

— Его зовут Клод Маллош. Мистер Маллош — профессиональный убийца. Час назад он и его люди взяли в заложники весь персонал и больных Седьмой хирургии. Под двери отделения заложена взрывчатка. Лифты на этаж не доходят, кроме одного, которым пользуется мистер Маллош. И все потому, что у Маллоша опухоль мозга и он хочет, чтобы я сделала ему операцию. ФБР было известно, что он болен, и когда поднялась шумиха по поводу операции Марси Шепроу, возникло предположение, что он направится сюда. В отделении работал секретный агент ФБР — девушка, выдававшая себя за волонтерку. Маллош только что ее застрелил. Он собирается держать нас всех под замком, пока не оправится после операции.

Маркус побледнел как полотно.

— Я... я отказываюсь в это верить, — пробормотал он.

— Лучше поверьте, доктор Маркус, — сказал Маллош. — Я очень рассчитываю на то, что мне сделают операцию и я вернусь домой безо всяких осложнений. К счастью, мы подготовились и к другим вариантам развития событий. Нам нужна ваша

помощь. Не согласитесь ли вы проводить нас в лабораторию микробиологии?

Маркус колебался.

— Ричард, прошу вас! — сказала Джесси. — Делайте то, что он говорит.

Все последовали за Маркусом и остановились у дубовой двери, на верхней, застекленной части которой было написано «Микробиология». За ней находились двое мужчин и две женщины в белых халатах — кто-то сидел за микроскопом’ кто-то работал с пробирками, кто-то взвешивал препараты.

Джесси пронзило страшное предчувствие. Маллош держался убийственно спокойно. Он кивнул Деррику, тот достал из кармана крохотный передатчик и выдвинул антенну.

— Нет!

Джесси не успела сказать больше ни слова — Деррик нажал на кнопку передатчика. В лаборатории раздался приглушенный хлопок, послышался звон стекла. Из-под одного из столов поднялось облачко сероватого дыма. Джесси метнулась к двери, но Маллош ее удержал.

— Дверь открывать не советую, — сказал он.

Через стекло было видно, как там, в лаборатории, началась безумная пляска смерти. Женщина, стоявшая ближе всех к облаку газа, мучилась приступами рвоты. Ее искаженное страхом лицо было лилово-синим.

Через несколько секунд рвать стало еще двоих. Все трое рухнули на пол, а четвертая, по-видимому пытавшаяся задержать дыхание, схватившись за живот, корчилась в судорогах. Прошло меньше двух минут, и все было кончено. На полу лаборатории лежало четыре трупа.

— Вы — чудовище, — сказала Маллошу Джесси.

— Расслабьтесь, — бросил в ответ он. — Полагаю, нам следует поскорее вернуться в Седьмую хирургию, а то еще кто-нибудь нам встретится — на свое несчастье.

Джесси поддерживала под руку смертельно побледневшего и обливавшегося холодным потом Ричарда Маркуса. Когда зашли в лифт, Деррик поговорил с кем-то по рации, и они поехали наверх. Между третьим и четвертым этажами Маллош нажал на «стоп», и лифт замер.

— Искренне сожалею, что пришлось вам все это продемонстрировать, — сказал Маллош, — но мне необходимы ваши помощь и сотрудничество. Доктор Маркус, вы меня слышите?

— Ублюдок, — пробормотал Маркус.

— Газ, действие которого вы только что наблюдали, называется зоман. Это самый сильнодействующий из известных нейротоксинов. Им нас снабдили наши багдадские друзья. Капсулы с этим газом мы спрятали в нескольких людных местах города. Если что-нибудь помешает операции или если я не очнусь после наркоза, пострадают не только все находящиеся в Седьмой хирургии, но и множество жителей Бостона. Понятно? Доктор Маркус?

— Боже мой... Да, понятно, понятно...

— Вот и хорошо. Доктор Маркус, вам придется два, возможно, три дня — это зависит от того, как быстро я буду поправляться, — сдерживать любопытствующих. Первым делом эвакуируйте патолого-анатомическое отделение и опечатайте его. Объявите средствам массовой информации, что в больнице распространился смертоносный вирус неизвестной разновидности, поэтому микробиологическая лаборатория и Седьмая хирургия опечатаны. Сообщите, что все остальные подразделения больницы вне опасности, но меры предосторожности требуют, чтобы в больнице находилось минимум сотрудников. Больных по мере возможности выпишите или переведите в другие больницы. Не принимайте никого по «скорой помощи». Ясно?

— Да, но...

— Делайте все возможное, чтобы никто не заподозрил, в чем, собственно, дело. Бейте тревогу, нагнетайте обстановку, все, что угодно, лишь бы выиграть время. С вами неотлучно будет находиться один из моих людей. Другой — в городе, поблизости от капсул с зоманом.

Маллош отправил лифт в цоколь, где высадил Маркуса и Деррика, а сам поехал с Джесси в Седьмую хирургию.

— Доктор Коупленд, я решил: моя операция, несмотря ни на что, должна состояться завтра днем. Если вы не выполните моих требований, обещаю вам: жители Бостона на себе узнают, что такое зоман. Обсуждению эти условия не подлежат. Итак, задействуйте всех, кто вам понадобится, и уберите эту чертову опухоль из моего мозга.

 Глава 8

Машина Алекса тащилась из аэропорта в Бостон. Рядом с ним, вжавшись в сиденье, сидел Кардоза в потертых джинсах и замызганной тенниске. За информацию о Маллоше он вытребовал себе свободу, но дорого заплатил за свой выбор. Теперь, когда его жена и ребенок были мертвы, а Маллош обещал по-царски заплатить за его голову, на съедение волкам Кардозу не бросали лишь потому, что он знал то, чего не знали в ЦРУ. Кардоза мечтал начать новую жизнь в Уругвае, единственном месте на земле, где у него имелись родственники.

— Вы обещаете, что, как только я все сделаю, мне выдадут деньги и билет на самолет? — спросил Кардоза.

— Ты опознаешь труп, а уж я тебя не обману.

— А что, если это не Маллош?

— Тебя все равно освободят, дадут деньги и билет.

Алекс позвонил по сотовому в секретариат ФБР. От Джесси — ничего, от Лайзы Брендон — ничего. И то, и то — добрые знаки. Арлетт Маллош все еще в Медицинском центре и, по-видимому, смирилась с тем, что тело мужа ей выдадут не сразу. Впрочем, ждать ей осталось недолго.

Алекс свернул в переулок, остановил машину, велел Кардозе прихватить с собой багаж — черную спортивную сумку. В похоронное бюро они вошли через служебный ход и сразу же отправились в подвал, где находились морозильные камеры. Алекс вывез каталку с телом и откинул простыню.

Вот оно наконец, подумал он. Пять лет жизни... Хорхе Кардоза наклонился и внимательно посмотрел на лицо трупа.

— Это не он.

— Что?! — Алекс схватил Кардозу за грудки. — Хорхе, посмотри мне в глаза и скажи, что это не Маллош!

— Бишоп, я не меньше вашего желаю этому человеку смерти. Он убил моих жену и ребенка. Он хочет и меня убить. Только это не Маллош.

Алекс медленно опустил руки.

— Не верю, — сказал он. — Я... я знал наверняка! А Арлетт? Ты ее когда-нибудь видел?

Кардоза покачал головой:

— Слышал только, что она очень красивая.

Бишоп накрыл труп простыней, закатил тело Рольфа Херманна в морозильную камеру, закрыл дверь. Он опять проиграл.

Весь день и вечер в Седьмой хирургии раздавались крики и стоны больных — кто-то просил помощи, кто-то требовал объяснить, что происходит. Карл Гилбрайд так и пребывал в шоковом состоянии и на окружающее не реагировал. У Маллоша возобновились боли, что только усугубило ситуацию — он раздражался на любую мелочь. В конце концов он потребовал болеутоляющего, отправился к себе в палату и лег.

Командовать парадом взялась Арлетт. Сестер посылали к больным только по одной и обязательно с сопровождающим. Один охранник неотлучно находился у поста медсестры, где сидели все сотрудники отделения, второй занимался взрывчаткой — закладывал ее у дверей лифтов.

Арлетт отозвала Джесси в сторону.

— У моего мужа усиливаются боли, — сказала она. — Я хочу, чтобы операцию провели завтра прямо с утра, а не днем.

— Сделаю все, что могу, — пообещала Джесси.

Под надзором Арлетт Джесси по телефону уговорила хирурга, который должен был оперировать с утра, перенести операцию в другую больницу — ввиду экстренных обстоятельств. Затем в сопровождении Армана она пошла осмотреть некоторых из своих больных и начала с Сары. Дыхание у Сары было учащенное.

— Привет, подруга! — сказала Джесси. — Сара!

— Ага... — с трудом проговорила она.

— Ты как?

— Ни... че... го...

Ответила Сара не сразу, пауза длинновата, подумала Джесси. Больше всего она боялась, что из-за застоя спинномозговой жидкости медленно поднимается давление. Закупорка могла возникнуть из-за швов, тромба или отеков отдельных участков мозга. Так могло дойти до гидроцефалии, и тогда потребуется срочное хирургическое вмешательство.

Черт бы вас побрал, подумала она, направляясь вместе с Арманом в комнату Тамики. Тринадцатилетняя девочка, как всегда, лежала без движения.

Джесси пододвинула к кровати стул и села.

— Привет, Тамика! — сказала она. — Тамика! Радость моя, посмотри на меня!

И вдруг руки Тамики Бинг едва заметно шевельнулись в сторону лаптопа, который лежал на переносном столике. Это было ее самое осмысленное движение после операции.

Джесси осторожно взглянула на Армана. Он стоял у двери и время от времени заглядывал в палату. Руки Тамики уже лежали на клавиатуре. Джесси передвинула стул так, чтобы видеть экран, где появилась фраза:

Соедините меня с телефонной линией, и я смогу выйти на связь.

Джесси пораженно смотрела то на экран, то на Тамику. Уголки губ девочки едва заметно поползли вверх.

— Что ж, дорогая моя, — сказала Джесси, стараясь не привлекать внимание Армана, — очень хорошо, что ты снова начала печатать. Ну-ка, покажи, что еще у тебя получается.

Мой друг Рики все время проверяет электронную почту. Я могу ему написать.

У Джесси бешено забилось сердце. Телефонный провод не был оборван, а валялся на полу. Она взглянула на заднюю панель лаптопа, чтобы понять, где гнездо модема. Если повезет, если очень повезет, удастся связаться с Алексом.

— Да, конечно, — сказала Джесси, — я сейчас принесу тебе лекарство. А ты пока отдохни. У тебя все так здорово получается!

Джесси сходила на пост, взяла красную тетрадь — карту Тамики Бинг. Никто не заметил того, что в графе «Состояние больного» она начала писать записку Алексу. Телефон секретариата уже был у нее в блокноте — она переписала его и аккуратно вырвала листок из тетради. Тут одна медсестра, у которой сдали нервы, разрыдалась, и это ненадолго отвлекло внимание Арлетт и Армана, а Джесси за это время успела сунуть листок в карман халата. Их реакция на плач натолкнула Джесси еще на одну мысль.

Широкоплечий полузащитник Дейв Сколари сидел на стуле у кровати, голова его была зафиксирована стальным обручем. Он все еще не мог ходить, но врачи считали, что перспективы у него отличные. Меньше двух недель назад он валялся без движения, а теперь отлично работал руками. Арман занял пост у двери. Джесси достала из кармана халата стетоскоп и встала так, чтобы он не слышал ее разговора со Сколари.

— Док, что здесь происходит? — спросил Дейв. — Я уже устал жать на кнопку вызова. А это еще что за тип?

— Арман со своими приятелями захватили Седьмую хирургию. Мы отрезаны от всей больницы, — прошептала Джесси.

— Вас били?

— Нет. Они хотят, чтобы я прооперировала их главаря.

— Заканчивайте, — рявкнул с порога Арман.

— Нужно их отвлечь, Дейв, — продолжала Джесси, делая вид, что осматривает его. — Только поубедительнее.

— Понял. Я попробую.

— Через десять минут. Ровно.

— Ясно, — ответил Дейв, взглянув на настенные часы.

За минуту до назначенного времени Джесси снова привела Армана в палату Тамики. И тут раздался страшный грохот, а потом — вопли. Арман с Арлетт помчались на шум.

Джесси быстро сунула Тамике записку, схватила телефонный шнур и подсоединила к компьютеру. Она едва успела положить поверх лаптопа полотенце, чтобы не было видно гнезда модема, и тут вернулся Арман.

— Быстро за мной, — велел он.

Дейв Сколари бился в судорогах, изображая припадок. Каким-то образом ему даже удалось опрокинуть прикроватный столик. Изо рта у него текла пена.

— Это припадок, — сказала она. — Попросите сестру принести шприц с десятью кубиками валиума.

Арлетт кивнула Арману, он вышел и через минуту вернулся со шприцем. Джесси постаралась, чтобы всю порцию лекарства получил халат Дейва.

— Отлично, — шепнула она на ухо Дейву. — Замечательно.

Алекс Бишоп сидел у стойки бара в «Таверне Корригана» за порцией виски — второй из запланированных двадцати.

Проигрыш по всем статьям. Он воспользовался поддержкой и ЦРУ, и ФБР, и больше помощи в поимке Маллоша ему ждать неоткуда. А еще риск, на который он заставил пойти Джесси. И ради чего? Теперь ему идти и некуда, и не к кому.

Алекс отхлебнул виски. Джесси Коупленд... она ведь могла занять место в его жизни. И надолго... Она ему очень нравилась — гораздо больше, чем все предыдущие, о которых он уже и думать забыл. Он представил себе, как звонит ей и рассказывает о самом большом своем провале, и его передернуло. А она ведь только-только начала ему доверять. Теперь она не примет всерьез ни единого его слова.

Он собрался уже заказать третью порцию, как вдруг услышал обрывок чужого разговора. Какой-то мужчина упомянул Медицинский центр. Алекс обернулся к нему.

—- А что там в Медицинском центре? — спросил он.

— Там у них какое-то ЧП, — ответил мужчина. — Кажется, вирус. Несколько человек погибло.

— Четверо, — уточнил кто-то. — Четверо погибших.

Алекс протянул бармену двадцатку, нашел в баре уголок потише и позвонил в секретариат.

— Да, мистер Бишоп, — сказала дежурная, — мы как раз собирались с вами связаться. Несколько минут назад вам звонил человек по имени Рики Барнетт. Очень странный звонок. Голос у него совсем детский, и он очень смущался. Он сказал, что у него для вас информация — от его подруги.

— Подруги? Кто она?

— Он сказал только, что она лежит в больнице.

Алекс мчался в Медицинский центр, держа в руке послание, полученное Рики Барнеттом по электронной почте.

Позвони Алексу Бишопу по номеру 4269444. Сообщение от Джесси. Толливер — это Маллош. Лайза погибла. Пятеро террористов захватили Седьмую хирургию, под двери заложена взрывчатка, По всему Бостону спрятаны контейнеры с зоманом.

Если что-то случится с Маллошем, их взорвут. Будь осторожен.

Толливер — это Маллош!

Бишоп чувствовал себя ужасно. Из-за его ошибки погибла агент ФБР Лайза Брендон, а Джесси попала в беду.

Электронное письмо от Тамики пришло еще днем, но тринадцатилетний Рики прочел его только вечером. Алекс через него отправил ответ Тамике — пообещал сделать все, что сможет. А теперь он пытался выяснить что-нибудь про зоман. До больницы оставалась пара километров, и тут зазвонил сотовый.

— Агент Бишоп? Говорит Абдул Фарид. Я — токсиколог из Джорджтауна, работаю по контракту на Управление. Мне сказали, что вы интересуетесь зоманом.

— Очень интересуюсь.

— Это газ, нейротоксин, самый сильный из известных. Один вдох — и летальный исход в ста процентах случаев. Но если вы лежите на полу в хорошо проветриваемом помещении и на две-три минуты задержите дыхание, шанс выжить у вас есть.

— Благодарю. Вы меня успокоили.

Затем Алекс набрал номер телефона в Виргинии.

— Семь восемь два восемь, — ответил женский голос. — Чем я могу вам помочь?

— Это опять Алекс Бишоп. Вы получили интересующую меня информацию?

— Да, сэр. Истмен Толливер является исполнительным директором Фонда Макинтоша в Валенсии, штат Калифорния. Мистер Толливер две недели назад улетел в Китай. Возвращается приблизительно через десять дней. Это все, что мы пока узнали.

— Спасибо.

Полицейское оцепление начиналось за квартал до больницы. Улицы перед кордоном были забиты фургонами телевидения и патрульными машинами. Удостоверения ЦРУ у Алекса не было, поэтому ему понадобилось сорок минут и два телефонных звонка — только после этого его пропустили за заграждения.

Он заехал в проулок рядом с главным входом и стал ждать. Через десять минут рядом с его машиной остановился фургон без надписей и окон. Прихватив с собой форму охранника, Алекс вышел из машины и направился к фургону. Сидевшие в фургоне агенты ФБР представились: их звали Стэн Мойер и Вики Холкрофт. Мойер был худощавым лысеющим мужчиной лет сорока, а Вики — юной блондинкой с хвостиком.

— Лайза действительно погибла? — спросил Стэн, подождав, пока Алекс залезет внутрь.

— Кажется, да.

— Потрясающая была девчонка.

В фургоне имелись телевизоры, телефоны и множество прочего оборудования. Алекс проверил работу приборов, а затем рассказал агентам все, что ему удалось узнать.

— Они окопались на седьмом этаже хирургического корпуса, вон там, — показал он.

Вики покачала головой:

— Слишком высоко, наша антенна с такого расстояния не возьмет. Через кого вы поддерживаете связь с отделением?

— Хотите верьте, хотите нет, но мой связной — тринадцатилетняя девочка, Тамика Бинг, пациентка Седьмой хирургии. У нее есть лаптоп. Ей каким-то образом удалось послать электронное письмо своему приятелю. А он нашел меня.

Вики оживилась:

— Надо позвонить ему и спросить, есть ли у Тамики ICQ.

— А что такое ICQ?

— Это программа для обмена сообщениями в режиме онлайн. Если она у нее есть, я загружу такую же на наш компьютер, и мы сможем общаться с ней по ICQ прямо отсюда.

— Вот номер телефона ее друга, — сказал Алекс. — Он ждет звонка. А мне надо переодеться в форму охранника — я отправляюсь в больницу.

— И что вы там собираетесь делать? — спросил Стэн.

— Сначала переговорю с кем-нибудь из службы эксплуатации и узнаю, есть ли у них план здания.

Стэн включил телевизор. На сцену с озабоченным видом поднимался Ричард Маркус. За ним стоял охранник.

— Я — доктор Маркус, директор Медицинского центра Восточного Массачусетса. Я хотел бы ознакомить вас с ситуацией, сложившейся в лаборатории микробиологии и в отделении нейрохирургии. На настоящий момент погибли пять человек. Мы считаем, что причиной этих смертей стали микроорганизмы, скорее всего — вирусной природы. Мы полагаем, что в

Седьмой хирургии есть еще несколько заболевших, поэтому этаж сейчас закрыт, и больница тоже. Работает команда микробиологов. Я буду держать вас в курсе. Благодарю вас.

— Убедительно говорит, — сказал Стэн. — А может, газа никакого нет? Может, это действительно вирус?

— Очень сомневаюсь, — ответил Алекс. — Охранник, стоявший за спиной Маркуса, — один из людей Маллоша.

Был двенадцатый час ночи. До операции Клода Маллоша оставалось меньше семи часов. Джесси решила задействовать минимальное число сотрудников. Она позвонила каждому и предупредила, что завтра будет проводиться срочная операция, что за нее все получат премию и что Толливер не заразен. Итак, персонал был набран. Не хватало только Эмили, но Арлетт пообещала, что ночью и ее доставят в отделение.

Джесси обрадовалась тому, что анестезиолог Мишель Букер охотно согласилась принять участие в операции. Они с Букер вместе учились в Гарварде, она была на их курсе первой и уже успела, хоть и была ровесницей Джесси, стать профессором. Мишель обладала отличной интуицией, и Джесси надеялась, что она сумеет догадаться, в чем дело, не задавая лишних вопросов.

Предварительный осмотр больногоанестезиолог проводила в послеоперационной палате Восьмой хирургии.

— Итак, мистер Толливер, — сказала Мишель, закончив, — мы введем вам наркоз, чтобы запустить вам в голову нашего робота. Затем мы вас разбудим, чтобы доктор Коупленд могла следить за вашими рефлексами. Я намерена держать вас на седативных препаратах, но, собственно, спать вы не будете.

— Вы — врач, вам виднее, — сказал Маллош.

— Не совсем так. Я — только анестезиолог, — уточнила Мишель. — А ваш врач — вот эта женщина. Считайте, вам повезло. Джесс, ты хочешь что-нибудь добавить? Джесси!

Джесси задумчиво смотрела в окно. Когда Букер рассказывала Маллошу про операцию, у нее мелькнула какая-то очень важная мысль, но она никак не могла ее ухватить.

Прошел час, Джесси вернулась в Седьмую хирургию и все еще пыталась вспомнить, о чем это она подумала. Что-то в словах Мишель Букер ее заинтересовало...

Джесси обошла отделение. За ней по пятам неотступно следовала Грейс. Сейчас Джесси беспокоили только двое: Сара Деверо, которая стала немного инертнее, и Тамика Бинг.

Тамика связалась с Алексом и теперь поддерживала постоянную связь с некой Вики из ФБР. Джесси рискнула к ней зайти и прочла с экрана послание от Алекса.

Я с тобой. Когда оперируют Маллоша? Я понял, что Орлис — это Арлетт Маллош, в Седьмой хирургии еще трое плюс Маллош. Есть еще кто-нибудь? Постараюсь появиться в МР-операционной. Есть ли данные о том, где спрятан зоман? Тамика умница. Мы победим. А.

— Тамика, ты просто чудо, — шепнула Джесси. — Передай Вики — за пределами больницы один человек Маллоша.

Пока Джесси слушала ее сердце и легкие, Тамика напечатала послание. Через несколько секунд Джесси уже шла дальше по коридору. Проходя мимо палаты Маллоша, Джесси замедлила шаг. Если бы только можно было туда проникнуть! Она бы попробовала его загипнотизировать, чтобы...

Эта мысль привела Джесси к той, предыдущей, которая все от нее ускользала. Теперь она представила все четко и ясно. Испугавшись, что выражение лица ее выдаст и Грейс что-нибудь заподозрит, Джесси развернулась и пошла прочь от палаты Маллоша. Сердце у нее бешено колотилось. Логика в плане есть, но выполнить его непросто. Ей необходимо было вернуться в палату Тамики и послать еще одно сообщение Алексу.

Джесси снова написала текст на листочке из карты и положила его в карман. Оставалось придумать предлог, чтобы зайти к Тамике. Она машинально сунула руку в карман халата. «Геймбой» на месте. Она достала его и, зевая, подошла к Грейс.

— Я, пожалуй, вздремну здесь, в коридоре, — сказала она.

— Хорошая мысль, — холодно ответила девушка. — Завтра вам надо быть в форме.

— Только сначала я еще разок зайду в семьсот десятую.

— Зачем? Вы же только что оттуда.

— Я обещала дать ей поиграть «Геймбой».

— Давайте его сюда, я сама отнесу.

— Но мне... мне надо показать ей, как им пользоваться.

Грейс на мгновение задумалась.

— Ну ладно, — пожала плечами она. — Только быстро.

Джесси зашла в палату Тамики и, встав так, чтобы Грейс не видела, что она делает, сунула девочке записку.

Срочно найти доктора Марка Нэринга. Попросить его завтра в шесть утра прибыть в операционную и принести препараты, действие которых он демонстрировал на конференции. Вопрос жизни и смерти. Джесси

— Ну, Тамика, — сказала она громко, — вот тебе «Геймбой». Включается он так...

Пока Джесси объясняла, как пользоваться игрушкой, Тамика перепечатывала текст, а потом, передавая «Геймбой», Джесси забрала записку и сунула обратно в карман.

Тут в палату влетела Арлетт.

— Что здесь, черт подери, происходит?

Джесси отскочила от кровати Тамики. Девочка успела отключить программу, с помощью которой общалась с Вики.

— Она просто игрушку принесла, — сказала Грейс.

— Все! Пока она не сделает Клоду операцию, в палаты к больным ее не пускать! Доктор Коупленд, сейчас же отправляйтесь спать.

— Мне нужно еще осмотреть Сару Деверо, — сказала Джесси. — Ее состояние ухудшилось.

— Я сказала — спать, и точка.

И тут Арлетт заметила тянувшийся провод к розетке. Злобно выругавшись, она отодвинула столик-поднос. Провод натянулся, и лаптоп свалился на колени Тамике.

— А это что еще такое? — разъярилась Арлетт.

Тамика напечатала сообщение и повернула экран к Арлетт.

Я хотела послать письмо своему другу.

— После операции она не может говорить, — попыталась объяснить Джесси. — Компьютер — это ее единственная связь с...

— Заткнитесь! — оборвала ее Арлетт. — Грейс, она посылала какие-нибудь письма в присутствии доктора Коупленд?

— Нет, — ответила напуганная Грейс.

— Если посылала, ты за это ответишь.

Арлетт выдернула телефонный шнур и швырнула компьютер на пол. Корпус треснул, экран раскололся.

— Спать! — велела она Джесси. — Немедленно!

Кто-то осторожно потряс Джесси за плечо.

Она повернулась на спину и, заставив себя открыть глаза, увидела склонившуюся над ней Эмили.

— Ой, Эм! — Джесси обняла подругу. — Я безумно за тебя волновалась. Ты как?

— Неделька где-нибудь на островке в Карибском море — и я буду как новенькая.

— Который час? — спросила Джесси, еще окончательно не проснувшись.

— Пять тридцать.

— В шесть надо быть в операционной.

— Знаю. Ты успеешь принять душ и переодеться. Значит, я буду вам с АРТИ ассистировать?

— Сара! — воскликнула Джесси. — Мне просто необходимо ее проверить. Вечером Арлетт меня к ней не пустила.

— Хорошо, я к ней загляну. А ты иди в душ. Вот чистый костюм.

Джесси взяла одежду в охапку и повернулась к Деррику:

— Можно медсестре зайти проверить больную из семьсот тридцать седьмой?

— Если Арлетт разрешит. — Деррик включил рацию, и через минуту на пороге возникла Грейс.

— Скажите ей, я переоденусь и приду, — сказала Джесси.

Джесси очень хотелось узнать, успела ли Тамика отправить сообщение о Марке Нэринге прежде, чем Арлетт разбила компьютер. Если да, то шанс есть. Если нет — что ж, больше она ничего предпринять не может.

Джесси разделась, встала под душ и, закрыв глаза, подставила лицо под струю воды. Когда в комнату влетела Эмили, она уже вытиралась.

— Джесс, пошли скорее! — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Саре очень плохо. Мы можем ее потерять.

Джесси мгновенно оделась и помчалась по коридору. Сара лежала без сознания. Дыхание затрудненное, зрачки расширенные, на свет почти не реагируют — признак того, что начался отек мозга.

— Острый приступ гидроцефалии, — констатировала Джесс.

Что-то мешало оттоку спинномозговой жидкости. Джесси не могла простить себе того, что не сумела вечером противостоять Арлетт.

— Я позвоню в операционную, — предложила Эмили. — Там, наверное, все уже собрались.

В палату ворвалась Арлетт.

— Я вам не позволю! Моего мужа сейчас повезут в операционную.

Джесси уже не пыталась скрыть ненависть.

— Арлетт, — сказала она жестко, — операцию Клода можно ненадолго отложить — сначала мне нужно сделать пункцию этой женщине. Если вы мне помешаете и она умрет, я вашего мужа оперировать не буду. Ни за что.

Арлетт невозмутимо вытащила пистолет и сунула дуло Саре в рот.

— Мой муж должен быть в операционной через пятнадцать минут, — сказала Арлетт. — Если вас там не будет вовремя, я буду убивать по человеку за каждую минуту задержки. Вы меня поняли?

Джесси и Эмили переглянулись.

— Поняли, — быстро ответила Джесси.

— Пятнадцать минут, — повторила Арлетт, убирая оружие, и направилась к двери.

— Подождите! — воскликнула Джесси. — Кое-что я могу сделать прямо здесь.

— У вас пятнадцать минут.

— Мне нужно только одно.

— Что?

— Ваши люди забрали инструмент, который мне понадобится, — спиральное сверло. Оно похоже на большую отвертку, с черной ручкой. Мне еще кое-что понадобится.

Арлетт кивнула Грейс, и та вывела Джесси в коридор.

— Только без глупостей! — крикнула им вслед Арлетт.

Джесси принесла сверло, ножницы, бритву и гемостат — на это ушло три минуты.

— Надо было мне вчера вечером отправить ее в операционную и сразу все сделать, — пробормотала Джесси. — Теперь уже поздно.

— Ты уж сделай, что сможешь, — сказала Эмили, подбривая Саре едва успевшие отрасти волосы.

Джесси натянула перчатки, полила антисептиком только что выбритый участок и сверло и начала сверлить дыру в черепе.

Арлетт, стоявшая в углу, снова вытащила пистолет, перехватила его поудобнее.

— Пять минут.

— Эм, дай, пожалуйста, катетер и гемостат. Я прошла твердую оболочку.

Джесси подсоединила катетер к гемостату, ввела его под кожу и протащила через дыру у Сары в черепе.

— Еще минута, и ни секунды больше, — сказала Арлетт. — Я не шучу. Я и так вам многое позволила.

— Ну, Джесс, давай! — сказала Эмили.

Джесси крепко обхватила катетер и резким движением ввернула его. В то же мгновение спинальная жидкость брызнула в катетер, попав даже на рукав халата Эмили.

Эмили быстро подсоединила его к дренажу.

— Время вышло, — объявила Арлетт. — Идемте, доктор.

— Я побуду с ней, — быстро сказала Эмили.

— Ни за что! — отрезала Арлетт.

Джесси отлично понимала, что Арлетт в любую минуту может прострелить Саре череп. Но дренажный катетер еще даже не закреплен. А как же антибиотики? Как же стероиды?

— Все, все, идем, — сказала она.

— Я о ней позабочусь. — В палату вошел Карл Гилбрайд в сопровождении Армана. Вид у него был помятый, но глаза ясные.

— Спасибо, Карл, — сказала Джесси негромко и встала, чтобы освободить ему место. — Спасибо!

— Ну! — рявкнула Арлетт. — Пошли! 

 Глава 9

В операционную отправились Джесси, Эмили, Грейс и Деррик. Арман с Арлетт остались в Седьмой хирургии. Джесси было гораздо легче от того, что рядом Эмили, хоть им пока так и не удалось поговорить с глазу на глаз. Ну ничего, в операционной будет проще.

Несмотря на то что всю операцию должен был проводить АРТИ, Маллоша тщательно выбрили — на случай, если придется делать трепанацию.

Двери лифта открылись, Клода Маллоша погрузили.

— Грейс, у тебя есть пистолет?

— Вот он, — показала она на заплечную кобуру.

— Погодите! — вмешалась Джесси. — Если она собирается идти в операционную, предупреждаю: туда ничего металлического заносить нельзя. Магнит притянет пистолет.

— Позвольте уточнить, — сказал Маллош. — Туда действительно нельзя заносить ничего, что может притянуть магнит. Пистолет Грейсов тридцать восьмого калибра сделан на заказ специально для этого случая. Он титановый. Доктор Коупленд, сделайте мне операцию, сделайте ее хорошо. Грейс получила инструкции: если хоть что-нибудь пойдет не так, она пристрелит миссис Дельгреко. Понятно?

— Понятно. — Джесси бросила на Маллоша исполненный ненависти взгляд, но его глаза уже были закрыты.

— Доктор Коупленд, — сказала Арлетт, — Деррик будет стоять за дверями операционной. Персоналу его представят как охранника, присланного Ричардом Маркусом. Мы с Клодом проверили список людей, занятых на операции. Деррик отвечает за то, чтобы в операционную не проник ни один человек, не включенный в этот список.

— Понимаю.

— Нас насторожило одно имя. Марк Нэринг. Кто этот человек и чем именно он будет заниматься?

Джесси не знала наверняка, появится ли Нэринг, но все равно решила включить его в список. Если Арлетт нашла Нэринга в справочнике Медицинского центра, она знает, кто он. Стоит Джесси сказать что-то не то, и весь план провалится.

— Доктор Нэринг — психофармаколог, — сказала она осторожно. — Вашего мужа почти сразу после начала операции выведут из наркоза — нам необходимо будет следить за его реакциями. Доктор Нэринг очень опытный анестезиолог, в препаратах, которые позволяют поддерживать больного в нужном состоянии, он разбирается лучше доктора Букер.

Джесси с замиранием сердца ждала, какое решение примет Арлетт. В конце концов та передала список Деррику.

Двери лифта закрылись, Маллош, Грейс, Джесси, Эмили и Деррик спустились в цоколь.

Лифт довез их до холла перед МР-операционной. Джесси сразу же увидела ожидавшую их Мишель Букер, но Марка Нэринга не было.

А если психофармаколог вообще не появится? Может, она сама сумеет использовать его препараты? Увы, нет. Если она попробует ввести Клода Маллоша в транс и начнет его допрашивать, но у нее ничего не получится, погибнут люди.

Джесси представила Грейс как студентку из Чикаго. Потом, как ей было велено, сказала лаборантке, что Деррик — больничный охранник, которому дан приказ пропускать в операционную только тех, кто внесен в список. Задай лаборантка или Мишель Букер пару лишних вопросов, и ложь раскрылась бы, но оба они сейчас думали только о деле.

Джесси удалось наконец побеседовать с Эмили — пока они мыли руки, Грейс должна была стоять поодаль. Джесси открыла кран на полную, и вода с шумом полилась в раковину. Эмили тут же последовала ее примеру.

— Слушай внимательно, Эм. Вчера я попыталась передать Алексу, чтобы он прислал сюда Марка Нэринга. Марк может ввести Маллошу свои препараты, и тогда я расспрошу его про зоман, — сказала Джесси. — Не знаю, придет ли Нэринг, но если да, то подыграй мне.

— Мишель знает, что здесь происходит?

— Пока что нет. В этом ты мне тоже поможешь. Только будь осторожна: здесь всюду микрофоны.

— Ну что ж, пора на сцену. — Эмили стряхнула с рук воду.

Скип Портер, в маске, перчатках и халате, уже готовил АРТИ. Через стекло Джесси видела, как Ганс Пфеффер проверяет связь с компьютерным центром. У него за спиной стоял Деррик. Было шесть тридцать утра. К полудню операция, наверное, закончится.

И что тогда, спрашивала себя Джесси. Что?

Джесси надела поданный санитаркой стерильный халат, сунула руки в перчатки.

— Эмили, у меня все готово, — крикнула Мишель Букер. — Наркоз введен, больной интубирован. Я его отправляю.

Пока Эмили обрабатывала лицо Маллоша антисептиком, Джесси стояла перед магнитом. Пора было вводить в игру Мишель Букер.

— Мишель, — сказала она, — возможно, сейчас здесь появится доктор Марк Нэринг — он нам поможет.

Анестезиолог с изумлением уставилась на Джесси.

— Когда мы будем делать снимки, он тебя сменит. А вот если он прийти не сможет, скажи, ты сумеешь воспользоваться теми препаратами, действие которых он демонстрировал на последней конференции?

— Я могу попробовать свои составы, — сказала Мишель, — но Нэринг в этом настоящий профи.

Маска скрыла улыбку Джесси. Мишель Букер понятия не имела, что это за корабль и куда он направляется, но вела себя как член команды.

— Если нам придется поступить так, я пошлю к тебе Эмили, чтобы ты проверила, все ли в порядке с анестезией. Ты наденешь халат и перчатки и будешь работать со мной.

— Ради бога, — кивнула Мишель. — Очень люблю учить.

Джесси заняла место напротив Эмили, и они вместе зафиксировали череп Маллоша титановым обручем. Джесси спиной заслонила Эмили, и Грейс их видеть не могла.

Джесси отключила свой микрофон и знаком показала Эмили, чтобы та сделала то же самое.

— Надолго их отключать нельзя, — шепнула она, — Деррик может что-нибудь заподозрить. — Она снова включила микрофон. — Ну что ж, все на местах? Мы к запуску готовы. Ну, АРТИ, вперед! Смотри не подведи!

Джесси проделала отверстие в носовой перегородке Малло-ша и направила робота в черепную коробку.

— Ганс, ты можешь дать несколько ракурсов опухоли?

— Уже на экране. Выглядит впечатляюще.

Видно все было отлично. Опухоль и правда была обширная. Запущенный через ноздрю АРТИ уже находился в полутора сантиметрах от нее. Он выполнял все команды Джесси точно и четко, но она не торопилась и продвигалась вперед медленнее, чем могла бы. Но шли минуты, и надежд на появление Марка Нэринга почти не оставалось. Может быть, Тамика не успела переслать сообщение?

— Скип, АРТИ работает изумительно, — сказала она, подведя робота к самой менингиоме.

— Я его подрегулировал, — ответил он. — И вообще, АРТИ тебя любит, а тех, кого любит, он всегда слушается.

И тут Джесси услышала по интеркому мужской голос:

— Нэринг. Я —- доктор Нэринг. Меня вызвали для...

— Я знаю, — ответил Деррик. — Проходите.

Джесси, привстав на цыпочки, взглянула на дверь. Нэринг, который почему-то показался ей выше ростом, направился прямиком к столу медсестры.

— Халат и перчатки? — спросила сестра.

— Да.

Что-то в голосе Нэринга показалось Джесси знакомым...

Джесси все пыталась разглядеть его получше, и тут мужчина, уже успевший надеть халат, повернулся к ней.

Алекс!

Он занял место Эмили.

— Рада, что вы смогли приехать, доктор Нэринг, — сказала Джесси и отключила микрофон. — Микрофон я выключила, — шепнула она Алексу, — но только на минутку. Женщина у меня за спиной — одна из них.

— Знаю.

— Как ты здесь очутился?

— Нэринг на конференции на острове Маун. Когда я узнал, чем он занимается, сразу понял, что за гениальная мысль пришла тебе в голову. Он мне объяснил, где найти его микстуру и как ей пользоваться.

— По телефону?

— Я... я немного с этим знаком.

Джесси покосилась на Грейс.

— Мишель! — Джесси включила звук. — Все идет отлично. А у вас как?

— По плану. Я тут сестре Дельгреко объясняю некоторые тонкости введения наркоза.

Это вряд ли, подумала Джесси. Наверное, Мишель дала ей понять, что Эмили каким-то образом ввела ее в курс дела.

— Мишель, — сказала Джесси, — минут через семь начнем его будить.

— Док, мы готовы.

Джесси отключила микрофон.

— Женщина за моей спиной и тот парень снаружи вооружены, — шепнула она Алексу. — Маллош сделал ей на заказ титановый пистолет.

— Вот ведь умница! — ответил Алекс.

Джесси безошибочно вела АРТИ. Большая часть опухоли — шестьдесят, а то и семьдесят процентов — уже была удалена. Теперь они плыли по неизведанным морям — так далеко не заходили ни Джесси при испытании на трупе Питера Ро-лански, ни Карл на закончившейся трагически операции Рольфа Херманна. Жаль только, что именно этого пациента ей лечить совсем не хотелось.

— Приступаем к самой трудной части программы. Мишель, будь добра, разбуди мистера Толливера. Процентов семьдесят мы удалили. С оставшимися тридцатью придется повозиться.

Джесси снова выключила микрофон.

— Ты в себе уверен? — спросила она Алекса.

— Нет, конечно, — ответил он. — Но Нэринг целый час мне все объяснял по телефону. И микстура — его приготовления. Все сделано как надо — четыре препарата смешаны в нужных пропорциях. Скопаломин, пентотал...

— Ну, Алекс, удачи!

— Мишель, — сказал Алекс уже со включенным микрофоном, — если не возражаете, теперь препараты буду вводить я.

— Справа от вас, под салфеткой, шприц для внутривенных инъекций, — подсказала ему анестезиолог. — Стерильный.

— Доктор Нэринг, он в вашем распоряжении, — сказала Джесси. — Сейчас мы с АРТИ начнем удалять участок опухоли рядом с двигательной зоной левого полушария. Мне нужно будет проверять, как пациент действует правой рукой и ногой.

Джесси одними глазами улыбнулась Алексу. Голова Клода Маллоша, убившего стольких людей, была зажата титановым обручем, в нос была введена трубка, доходившая до самого мозга. Его уже разбудили. Что ж, это, конечно, не полная победа, о которой мечтал Алекс, но начало неплохое.

— Мистер Толливер, — сказала Джесси, — я — доктор Коупленд. Вы меня слышите?

— Да, — проскрежетал Маллош.

— Все идет отлично.

— Я рад.

— Будьте добры, пошевелите правой рукой... Так, хорошо. А теперь — левой... Великолепно. А правой ногой? Замечательно! Мы вам дадим препарат, ослабляющий болевые ощущения. Доктор Марк Нэринг — он слева от вас — будет давать вам указания. Мы просим вас их исполнять. По вашим реакциям я смогу понять, не задеваем ли мы жизненно важные участки мозга.

— Понял, — сказал Маллош.

— Хорошо. Вы отлично со всем справляетесь, мистер Толливер. Марк, готовы?

— Готов. Будьте добры, пять кубиков микстуры номер один.

— Пять кубиков, — медсестра протянула ему шприц.

— Полкубика, потом минуту ждем, — сказал Алекс. —- Мистер Толливер, поднимите правую руку. Хорошо. — Алекс наклонился к Маллошу и дал Джесси знак отключить микрофон. — Назовите ваше имя, — прошептал он. — Имя!

— Клод... Пол... Маллош.

— Пошевелите правой ступней, — велела Джесси, включив микрофон.

— Сейчас, — отозвался Маллош.

Джесси снова убрала звук и кивнула Алексу.

— Зоман, — сказал Алекс. — Вы понимаете, о чем я?

— Да.

— Сколько капсул спрятано в Бостоне?

— Три... четыре.

— Так сколько? Три или четыре?

— Три... четыре.

— Где они спрятаны, Клод? — спросил Алекс.

— «Куинси... Маркет»... ротонда.

— А где еще? — Алекс ввел еще одну дозу. — Клод!

Маллош, казалось, был без сознания.

Слишком большая доза! — с ужасом подумала Джесси.

— «Гавермент-Сентер»... зеленая линия, — внезапно пробормотал Маллош.

Джесси включила микрофон и задала какой-то необязательный вопрос Гансу Пфефферу — надо было отвлечь Грейс и Деррика.

Алекс действительно ввел слишком много гипнотического раствора. Дыхание у Маллоша замедлилось, он, похоже, на самом деле потерял сознание. И тут он пробурчал что-то малопонятное, а через минуту назвал третье место — «Файлинс-Бейсмент».

— Очень может быть, — сказал Алекс, когда Джесси снова включила микрофон.

Джесси побоялась, что слишком уж много задавала вопросов Маллошу, поэтому опять попросила его пошевелить одной ступней, второй, хоть необходимости в этом не было.

— Клод, последняя капсула, — сказал Алекс, когда Джесси выключила микрофон. — «Куинси-Маркет», станция подземки «Гавермент-Сентер», «Файлинс»... Где еще?

— Не знаю, — сонно ответил Маллош. — Не знаю.

— Похоже, правда, не знает, — шепнула Джесси. — Пора заканчивать.

— Нэринг велел в конце сеанса ввести два кубика сразу. После этого он не вспомнит, о чем говорил.

— Только не убей его.

Джесси снова включила микрофон и дала Маллошу несколько команд, но он уже на них не реагировал. Деррик внимательно наблюдал за происходящим.

— Ну что ж, Марк, — сказала она, — вы отлично поработали. Мишель, Эмили, осталось процентов десять. Можно было бы на этом и остановиться, но я хочу довести дело до конца. Так что продолжим. Эм, может, ты вернешься, а нашего гения мы отпустим?

— Твое желание для меня закон.

— Благодарю вас, доктор Нэринг.

— Буду рад снова с вами поработать, доктор Коупленд, — сказал Алекс.

Когда он проходил мимо Эмили, Джесси заметила, что она сунула ему в руку клочок бумаги. Он невозмутимо отправил его в карман брюк, затем снял халат и перчатки и бросил их в корзину.

Затаив дыхание, Джесси следила, как он идет к дверям. Через тридцать секунд он уйдет отсюда, унося с собой бесценные сведения. Открыв дверь, Алекс обернулся и посмотрел на Джесси — глаза его светились гордостью победителя.

И тут Деррик преградил ему путь.

— Снимите маску, доктор, — велел он.

Халат у Деррика едва доходил до колен, и под ним отчетливо виднелось висевшее на плече оружие. Что-то полуавтоматическое, догадался Алекс.

Алекс медленно развязал тесемки, маска упала с лица. По блеску в глазах Деррика Алекс догадался, что его узнали.

— Сдается, я вас раньше видел, док, — сказал Деррик.

Убей или убьют тебя.

Алекс резко ударил Деррика коленом в пах. Тот пошатнулся, но устоял.

Лаборантка, увидев, как Деррик достает из-за пояса автомат и стреляет, пронзительно завизжала. Но Алекс уже мчался по коридору, виляя из стороны в сторону. Одна пуля просвистела у него над ухом и впечаталась в колонну, вторая чиркнула обо что-то над головой.

Убегая, Алекс разворачивал все встречные каталки, чтобы преградить путь преследователю, и так домчался до одного из многочисленных переходов, но решил не рисковать и не свернул в него, а поднялся на один пролет по лестнице и повернул направо. Ярко освещенный коридор был почти пуст. Проскользив по кафельному полу, Алекс влетел в компьютерную лабораторию. Выиграл он всего несколько секунд, не больше. Он быстро щелкнул выключателями, и лаборатория погрузилась в темноту.

— Эй, что это вы делаете? — раздался чей-то голос.

Алекс пошел на голос и наткнулся на тощего юношу, обрабатывавшего МР-снимки и следившего за ходом работы в операционной.

— На пол и не двигайся! — велел Алекс, и в ту же секунду автоматная очередь прошила стоявшие в ряд компьютеры.

Алекс отполз в угол, где стояло еще какое-то оборудование, и заметил край халата Деррика — тот стоял как раз над юношей-лаборантом.

— Не трогайте меня! — взмолился бедняга.

Короткая очередь, дикий, нечеловеческий крик, а потом — тишина. Алекс полз дальше. Деррик был сейчас как раз напротив него, и разделяли их только несколько компьютеров. Алекс осторожно нащупал семнадцатидюймовый монитор, бесшумно приподнял его, а затем быстро встал и метнул его в киллера, попав точно в голову. Деррик завопил и повалился на спину, но при этом продолжал стрелять. Алекс как раз готовился прыгнуть на него, и одна из пуль задела ему плечо.

Алексу удалось оглушить Деррика, но в любой момент тот мог снова подняться на ноги. И тогда он убьет Алекса. Нужно было отсюда выбираться.

Он подполз к двери и открыл ее. Свет из коридора залил пространство перед дверью. И тут же шквал пуль полетел в стену — как раз над его головой. Алекс выскочил в пустой коридор и помчался в патолого-анатомическое отделение, дверь которого была метрах в двадцати.

— Уж не знаю, кто это, — шепнула Грейс Джесси, — но ему конец.

Джесси безумно волновалась за Алекса и с трудом держала себя в руках.

— Джесси, что здесь такое происходит? — спросил Ганс Пфеффер.

— Ганс, я тебе все потом объясню.

Джесси вела АРТИ по оставшемуся участку опухоли. Да, проводи она операцию традиционным способом, ей бы не удалось достичь такого отличного результата — робот ухитрился не задеть ни одного жизненно важного узла.

Вдруг экраны, на которые передавались данные из компьютерной лаборатории, погасли. Пфеффер помчался наверх. Через минуту он вернулся — бледный и перепуганный.

— Джесси, — сказал он в микрофон,— Эли Рогофф... его застрелили. Моя... моя лаборатория... ее уничтожили.

Джесси резко обернулась к Грейс.

— Ваш приятель все нам испортил, — сказала она. Моя работа закончена — я больше ничего не могу сделать.

— Но вы же сказали, что еще не все удалили. Это повредит Клоду?

— Не знаю. Но нам теперь просто не добраться до того, что там осталось.

— Я вызываю полицию, — сказал Пфеффер.

— Ганс, дай мне закончить операцию и отправить больного в отделение. В противном случае погибнут люди, много людей. Сейчас я выведу АРТИ из черепа и все вам объясню.

— Как ты это сделаешь вслепую? — закричал Пфеффер.

— Придется нам с Эмили постараться. Эм, бери пульт. Мы его вместе вытащим. По моей команде секунды две жми кнопку «назад». Думаю, мне удастся провести его тем же путем. Если не получится, вскроем черепную коробку.

— Без разрешения Арлетт я вам этого не позволю! — сказала Грейс.

— Да замолчите вы! — оборвала ее Джесси.

Стеклянные двери патолого-анатомического отделения были заперты и обклеены желтой пластиковой лентой, а над ними висело объявление: «Опасная зона. Вход воспрещен». Алекс ринулся туда, а вдогонку ему уже неслось стаккато автоматных выстрелов. Не снижая скорости, он выставил вперед здоровое плечо и с размаху врезался в стекло правой створки.

Впереди, слева от него, была еще одна дверь, на которой в полумраке поблескивала позолоченная надпись «Микробиология». Обернувшись, он увидел Деррика, уже приближавшегося к разбитой двери, метнулся в лабораторию и прикрыл за собой дверь.

В помещении стоял удушливый запах смерти. Алекс, пригнувшись, пробирался подальше от двери и тут споткнулся о труп. Глаза его успели привыкнуть к темноте, и он разглядел женское лицо с разинутым ртом и выкаченными глазами.

В дверях показалась фигура Деррика. Алекс опустился на колени и принялся шарить рукой по столу в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие. Ему попался какой-то коробок. Спички!

Алекс осторожно выглянул из-за стола. Деррика видно не было. Алекс зажег спичку, прикрыв пламя ладонью, и увидел в одеревеневшей руке погибшей бутылку со стеклянной пробкой и надписью «Соляная кислота» на этикетке.

Совсем другое дело, подумал Алекс и погасил спичку. Теперь оставалось подобраться поближе к Деррику.

В это самое мгновение за стеклом снова возник силуэт Деррика. Дверь медленно приоткрылась, и он вошел. Алекс увидел, что он шарит рукой по стене. Выключатель! Алекс пригнулся и застыл. Раздался щелчок, потом еще один.

Ничего не произошло.

Все понятно: по приказу Маллоша Ричард Маркус опечатал весь отсек. И электричество отключили — чтобы ни у кого не возникло соблазна пробраться сюда, минуя охрану. Алекс бесшумно пододвинулся поближе к трупу и аккуратно откупорил бутылку с кислотой. Прислушавшись к шагам Деррика, Алекс понял — он идет к нему.

Алекс медленно приподнялся. Деррик стоял спиной к нему. Алекс поднял бутылку над головой и тихонько кашлянул. Деррик мгновенно обернулся, и Алекс плеснул соляную кислоту прямо ему в глаза. Террорист взвыл.

Алекс сидел пригнувшись, пока вопли не перешли в тихое поскуливание. Тогда он зажег спичку. Глаза, брови и нос Деррика уже были разъедены кислотой. Алекс прихватил автомат и направился к двери. Уже на выходе он обернулся.

— Моего брата звали Энди Бишоп, — сказал он и выпустил очередь из «узи» Деррику в голову.

— Боюсь, Эм, — сказала Джесси, — Алексу не удалось скрыться от этого типа. Что делать будем?

— Сначала закончим операцию, — ответила Эмили, — а уж потом начнем переживать.

— Я готова его убить, — прошептала Джесси с ненавистью.

— Держи себя в руках, Джесс. Всему свой черед. Мы еще отыграемся.

На этих словах Джесси словно прорвало. Тоска, злость, нечеловеческое напряжение — сдерживаться больше не было сил, и она разрыдалась. Забыв о правилах санитарии, она утирала слезы рукавом халата.

— Что здесь происходит? — сурово спросила Грейс, подойдя поближе.

— Ничего, — ответила Джесси. — Мы готовимся вызволять нашего друга АРТИ из Мозголандии. Ты совершенно права,  Эм, — продолжала она, не удосужившись понизить голос. —

Всему свой черед. За работу! Будь добра, подай АРТИ назад. Раз... два... три! Отлично. Еще разок.

На то, чтобы извлечь робота, ушло минут двадцать. Под конец его пришлось вести практически вслепую. И вот из ноздри Маллоша вывалился окровавленный, но неповрежденный АРТИ.

— Ура! — тихо воскликнула Джесси. — С возвращением, дружок! — Она зашила рану в ноздре Маллоша и крикнула: — Мишель, мы закончили. Будь добра, разбуди пациента.

— Есть разбудить пациента, — ответила анестезиолог.

Джесси прикрыла нос Маллоша марлей, сняла перчатки и отошла от стола.

— Я жду объяснений, — заявил Ганс Пфеффер.

— Объяснения дам я, — сообщила Грейс и, выйдя из операционной, направилась к пульту управления, за которым стоял Пфеффер. Вытащив из-за пазухи пистолет? она приставила его к подбородку Ганса, а свободной рукой набрала номер Седьмой хирургии.

— Арлетт, операция закончена, — сказала она. — Все прошло хорошо, Клод просыпается. Тут у нас случилась одна неприятность. Пусть Арман немедленно спустится... Деррик? Он стрелял тут в одного, а потом пустился за ним в погоню. Это было час назад. Думаю, Деррику просто пришлось за ним побегать. Все расскажу подробно, когда поднимемся наверх.

Джесси оставалось только ждать. Одно она знала наверняка. Если Деррик не вернется с Алексом или с сообщением о его смерти, расплата будет суровой.

Прикрыв «узи» Деррика полотенцем, Алекс вышел из патолого-анатомического отделения на улицу. После ужасов превращенной в пещеру смерти лаборатории, после сумрака, царившего в патолого-анатомическом, полуденный свет резал глаза. Он стоял в пустынном переулке за больницей. В квартале отсюда фургон, там Стэн Мойер и Вики Холкрофт. Они всю ночь помогали ему раздобыть эликсир правды Нэринга.

Алекс шел по улице и думал. Как только Маллош и его жена поймут, что их подручный не вернется, они, вне всякого сомнения, нанесут ответный удар. Пока Маллошу нужен будет врач, Джесси они не тронут. Но по городу бродит еще один террорист, и у него пульт дистанционного управления к трем или четырем капсулам с зоманом.

Алекс постучал в заднюю дверцу фургона — два раза, потом, после паузы, еще один. Он ввалился внутрь — силы, и моральные, и физические, были на исходе. Пока Вики обрабатывала его раны, он рассказывал обоим агентам ФБР о том, что происходило в операционной и в лаборатории микробиологии.

— Так куда же мы направимся? — спросила Вики.

— Вы лучше знаете Бостон. Что скажете про те три места, которые назвал Маллош?

— Очень может быть, что они крупно просчитались, — сказала Вики.

— Как это?

— Допустим, информация, сообщенная Маллошем, верна. Все эти три места можно закрыть для публики и обыскать. Поисковая бригада наготове, — сказала Вики.

— Только им нужно время, а еще — защитные костюмы, — уточнил Мойер. — К тому же, если человек Маллоша поймет, чем мы занимаемся, и четвертая капсула действительно существует, тут-то ад и начнется.

— Погодите! — попросил Алекс. — Все эти три места — ротонда в «Куинси-Маркет», станция подземки на зеленой линии, «Файлинс-Бейсмент» — они на ночь запираются?

— Да, только точно не знаю когда, — ответила Вики. — К часу ночи точно закроют все. «Файлинс» — гораздо раньше.

— У нас одно преимущество — Маллош не подозревает, что мы об этом знаем.

— А те люди, которые были с вами в операционной? — спросил Мойер.

— О том, почему я там оказался, известно только Джесси. Не думаю, что они станут ее пытать... — Алекс осекся.

Да, саму Джесси они трогать не будут, да им и незачем. Но они могут действовать через Эмили, Сару или малышку Тамику. И если она расколется прежде, чем удастся обнаружить зоман, капсулы или перепрячут, или... взорвут.

Все зависело от самой Джесси. Сумела же она придумать правдоподобное объяснение тому, зачем в операционную вызвали Марка Нэринга.

— На всякий случай давайте исходить из того, что Джесси может рассказать, что мы узнали про зоман.

— Она способна на такое?

— Все зависит от того, как они будут на нее давить. Они же могут угрожать ее пациентам. Так что надо брать в расчет и наихудший вариант. Если мы закроем эти места прямо сейчас, мы выдадим себя. Пока поисковая команда не прибудет на место, все должно выглядеть как обычно. И пусть они подтягиваются постепенно — чтобы человек Маллоша ничего не заподозрил. Чертовски жаль, что мы не знаем, каков он из себя.

Говоря это, Алекс машинально сунул руку в задний карман брюк. Записка, переданная Эмили, все еще лежала там. Это был отчет анестезиолога. Сверху карандашом был сделан набросок мужского лица, под которым Эмили приписала: «Белый, рост 190 см, худощавый, короткие русые волосы, голубые глаза, нос, похоже, был сломан, зовут Стефан».

Рисунок Эмили сделала в операционной, когда делала вид, что помогает анестезиологу. Если бы Грейс или Деррик ее на этом поймали, ей пришлось бы худо.

— Медсестра Джесси ради вот этого рисковала жизнью, — сказал Алекс и протянул листок Мойеру. — Это человек Маллоша, тот, который в городе. Есть у меня одна идея...

 Глава 10

В Седьмую хирургию их препроводили под дулом пистолета двумя группами. Сначала Грейс отвела рентгенолога Ганса Пфеффера, Скипа Портера, лаборантку, санитарок, медсестер и Эмили. Затем лифт снова спустился вниз. Джесси и Мишель Букер поехали с лежавшим на каталке Маллошем, с ними отправился Арман. Юный киллер держался напряженно и был не в духе.

— Как дела у моей больной из семьсот тридцать седьмой? — спросила Джесси.

Арман непонимающе уставился на нее.

— Я только что спасла жизнь вашему шефу! — взорвалась Джесси. — А вы не хотите отвечать на мой вопрос. Вы что, меня не понимаете?

— Он говорит по-английски, — сказал Маллош хрипло, но на удивление ясно и четко. — Но не любит этого делать.

Его состояние улучшалось с каждой минутой. Он что-то сказал Арману по-французски и получил скупой ответ.

— Арман говорит, ваша пациентка жива, — сообщил Маллош, — но за ее состояние поручиться не может. То, что я пришел в себя и неплохо соображаю, означает, что дела у меня идут неплохо, так?

— Хотите верьте, хотите нет, но несколько минут назад я вам сказала, что операция прошла идеально, — ответила Джесси. — По-видимому, информация доходит до вас с задержкой. Вы даже бодрствовали во время операции, недолго, но все же. Это вы помните? — с замиранием сердца спросила она.

— Помню ли? Вроде нет.

Джесси тихонько выдохнула. Похоже, ни Маллош, ни Грейс не догадывались, кто такой доктор Марк Нэринг и почему Деррик сначала стрелял в него, а потом бросился за ним в погоню. Но Джесси подозревала, что скоро они потребуют ответов на эти вопросы.

Мишель Букер, которая до этого слушала беседу молча, сказала Маллошу:

— Вы эту женщину берегите. Она только что провела операцию, которая, пожалуй, не по плечу ни одному хирургу в мире.

— На это я и рассчитывал.

У лифта их встречала Арлетт. Увидев мужа, она поцеловала ему руку. А потом повернулась к Джесси:

— Как я понимаю, операция прошла удачно.

— Судя по его состоянию, да. Но могут быть и осложнения.

— И чего же нам надо опасаться?

— Прежде всего — инсульта. Но мы профилактически даем ему необходимые лекарства. Хорошо бы, чтобы при нем некоторое время побыла моя медсестра. Есть также опасность, что подскочит давление — как это случилось с моей пациенткой Сарой Деверо.

— Когда это может произойти?

— В течение нескольких дней после операции. Здесь ничего предсказать невозможно. Ну, теперь я могу пойти повидаться с Сарой?

— Сначала надо положить Клода в палату. А потом идите к своей больной. Но учтите, нам с вами надо кое-что обсудить.

Джесси и Букер отвезли каталку с Маллошем в пустой БИТ. Пока его перекладывали на кровать и включали аппаратуру, Арлетт в коридоре о чем-то разговаривала с Грейс. Джесси догадывалась о теме их беседы.

Осмотр Маллоша подтвердил ожидания Джесси: АРТИ удалил почти всю менингиому, не нанеся серьезных травм. Ирония судьбы — робот возмужал и набрался опыта, трудясь в мозгу дьявола. Она уже почти закончила, когда пришла Эмили.

— Сара бодрствует! — сообщила она возбужденно. — Джесс, у тебя сегодня удачный день.

— Карл все еще с ней?

— На боевом посту.

Давно следовало бы вмазать ему пистолетом.

— Твоя правда, — кивнула Эмили.

Джесси записала в карту отчет о состоянии Маллоша, назначила лекарства.

— Ты, я, Мишель, сестры... Мы сможем дежурить у него круглосуточно.

В палату вернулись Арлетт и Грейс, обе чем-то недовольные. Мишель Букер, до этого момента молчавшая, наконец не выдержала:

— Может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что здесь происходит? Меня дома дети ждут. Мне уходить пора.

Джесси с молчаливого согласия Арлетт вкратце объяснила, в какую неприятную историю они попали.

— Бог ты мой! — тихо охнула Букер, выслушав Джесси.

Арлетт сделала им обеим знак следовать за ней и отвела в комнату для совещаний. На плече у нее болтался автомат, за пояс был засунут здоровенный пистолет. Джесси впервые видела ее без макияжа. Морщин на ее фарфоровом личике не было, но губы побледнели, и глаза без подводки казались запавшими. Похоже, она начинала понемногу сдавать.

— Доктор Букер, вам известно о том, что именно происходило внизу, в операционной? — спросила она.

— Только то, что я наблюдала, — ответила Букер.

— Я бы хотела, чтобы вы подробно рассказали мне о том, что видели. А вы, доктор Коупленд, сходите пока проверьте, как себя чувствует ваш пациент. Я вас потом позову.

Джесси понимала, что Арлетт заставит Букер вспомнить операцию шаг за шагом, а потом рассказанное Мишель будет сверять с тем, что скажет Джесси.

«Держись, Мишель!» — говорил ее взгляд.

Джесси помчалась к Саре, а за ней по пятам следовал Арман. Ее подруга и пациентка очнулась и чувствовала себя бодро. Она сидела в кровати и пила сок.

— Привет, — сказала Джесси. — Как дела, Сара?

— Не... пло... хо. В голо... ве... труб... ка.

— Знаю. — Джесси обняла ее. — Ты не волнуйся, так надо.

— Доктор Коупленд? — В дверях возникла Арлетт. Щеки у нее пошли пятнами — наверное, разозлилась.

— Да?

— Сейчас же идите за мной!

— Я хотела осмотреть и других пациентов.

— Сейчас же! — потребовала Арлетт, хватаясь за пистолет.

Джесси сделала глубокий вдох — чтобы успокоиться. Этого-то она и боялась. Актриса из нее никудышная, врать она не умеет, но сейчас придется и играть, и врать. Понадобится время, чтобы найти капсулы с зоманом и их обезвредить. Стоит Арлетт заподозрить, что об их местоположении известно, одну или две капсулы наверняка взорвут. Нет, этого нельзя допустить!

Арлетт повела Джесси в комнату для переговоров.

— Вы догадываетесь, что меня интересует?

— Мужчина из операционной?

— Именно. Предупреждаю, доктор, я уже выслушала версию вашей приятельницы — анестезиолога. Если ваш рассказ будет хоть чем-то отличаться, я убью ее у вас на глазах.

Поначалу Джесси решила описать все коротко — так, чтобы ее версия совпала со всем, о чем могла рассказать Букер. Но что, если Арлетт отправится за подтверждением к Гилбрайду? Нет, его впутывать нельзя!

— Мне известно немногое, — начала она.

— Не верю!

— Придется поверить. Все было организовано заранее — Лайзой из ФБР. Им было известно, что Клод в Штатах, что он ищет нейрохирурга. Среди прочих больниц они взяли на заметку и Медицинский центр Восточного Массачусетса. Лайза была уверена, что Рольф Херманн — это Маллош, но Гилбрайду она не доверяла и ничего не рассказала. Они проверили Карла и решили, что вы ему платите. Так что говорила она исключительно со мной. Когда стало очевидно, что Херманн не выживет, она вызвала людей из ФБР: они должны были захватить вас и так называемых детей Херманна.

— Все испортил доктор Гилбрайд, когда разозлился на агента и вынудил ее раскрыть себя, — догадалась Арлетт.

— Именно так. Она дала мне номер телефона — на случай, если произойдет что-то непредвиденное. Но я никак не могла этим воспользоваться, пока у Дейва Сколари не случился припадок. Тогда в суматохе я успела позвонить по единственному работающему аппарату. Разговор с ФБР длился не большеминуты. Мне велели придумать, как провести в операционную их агента. Я сказала, чтобы этот человек пришел под именем Марка Нэринга.

— Так, — сказала Арлетт, — и что же происходило дальше?

Джесси импровизировала — почти наугад.

— Я придумала, будто доктор Нэринг придет в операционную помочь с наркозом. Он психофармаколог, и я решила, если вы будете проверять его, это будет отличным объяснением.

— Умный ход. Продолжайте.

— Я специально рассказала про него доктору Букер, когда она осматривала вашего мужа перед операцией.

— Я помню.

— Я не знала, придет кто-нибудь или нет, но посреди операции появился этот человек из ФБР.

— Что ему было нужно?

— Он хотел убить вашего мужа и всех вас.

— Ну...

— Мне пришлось рассказать ему про зоман и про то, что, если Клод погибнет, капсулы с газом взорвут в самых людных местах Бостона.

— Очень правильно. А он что?

— Он сказал, что даст мне крохотный передатчик, который я должна буду вживить в мозг вашего мужа.

— Бог ты мой! — воскликнула Арлетт.

— Я ему объяснила, что передатчик в операционную не пронести — из-за магнита. Он настаивал, что должен быть какой-то выход, но я его убедила, что это невозможно.

— И тогда он ушел?

— Да. Он сказал, что в ФБР что-нибудь придумают, и ушел. А через несколько секунд я услышала, как Деррик велит ему снять маску. Потом раздались выстрелы.

— Вы уверены, что им известно про зоман? — спросила Арлетт.

— Я не могла придумать ничего другого и сказала правду.

— Вы поступили правильно. Пусть знают. Я даже думаю, пора показать зоман в действии.

— Нет!.. То есть... Прошу вас, не надо! Пока это только угроза, ФБР будет держаться на расстоянии. А если вы примените газ, они сделают все, чтобы до вас добраться.

— Это мы еще посмотрим, — сказала Арлетт.

Но Джесси видела: Арлетт все прекрасно поняла.

— Могу ли я теперь продолжить обход? — спросила она.

Арлетт положила руку на пистолет.

— Я вам не верю.

— Я вам рассказала все как было, — ответила Джесси, внутренне содрогнувшись от ужаса.

— Сейчас я пошлю кого-нибудь за переносной рентгеноустановкой. Хочу, чтобы Клоду сделали снимок черепа. Вы прекрасно понимали: я сразу догадаюсь, что этот тип из ФБР хотел, чтобы вы вживили в голову Клоду жучок. И решили так: расскажете про это, и я поверю, что вы этого не сделали. А на самом деле вы все сделали, так?

— Поверьте, — сказала Джесси совершенно искренне, — я только удалила опухоль, и больше — ничего.

— Проверим. Думаю, мы с Клодом и Грейс сумеем разглядеть на снимке передатчик. Вас, конечно, за звонок в ФБР следовало наказать. Но в операционной вы поработали неплохо, так что я вас прощаю. Но если я пойму, что вы солгали...

— Не солгала, — ответила Джесси поспешно.

Арлетт пристально на нее посмотрела.

— Как вы считаете, когда можно будет увезти Клода?

— Трудно сказать. Наверное, через сутки. Лучше через двое-трое. Мало ли что...

— Поэтому-то мы берем с собой вас.

— Что?

— Арман даст вам большую сумку. Сложите в нее все препараты, которые могут понадобиться.

— Когда мы уезжаем?

— Придет время — узнаете, — сказала Арлетт.

Было почти десять вечера. Алекс сидел в фургоне, припаркованном как раз напротив входа на станцию «Гавермент-Сентер», и перелистывал блокнот с планами всех трех указанных Маллошем мест. Там же имелись списки людей, вошедших в поисковую группу, — агентов ФБР, полицейских и солдат Национальной гвардии.

Стэн Мойер руководил Красным отрядом, которому был поручен «Куинси-Маркет». В паре километров от него с Синим отрядом работала Вики Холкрофт. Алекс взял на себя самый большой отряд, Белый, которому досталось самое трудное задание — обыскать огромную станцию подземки.

План был простой. Члены отрядов должны прибыть на места незадолго до закрытия и там спрятаться. Через час после закрытия они приступят к делу и будут искать до тех пор, пока не обнаружат контейнеры с газом. «Файлинс» закрылся в восемь тридцать, и там поисковые работы уже начались.

Станция «Гавермент-Сентер» была самым сложным объектом. По плану сначала ее обследуют охранники транспортной службы. А в два часа ночи со станции «Хеймаркет» по путям должен прибыть отряд Алекса. Станцию разделят на участки по шесть квадратных метров и обыщут их один за другим.

Одна загвоздка. Под препаратами Клод Маллош отвечал довольно подробно на все вопросы, кроме одного. Он назвал только три места. Было ли четвертое? Вдруг он подстраховался на случай, если его схватят и начнут пытать, и попросил не сообщать ему, где находится четвертая капсула?

Но Алекс понимал — другого выхода нет, надо работать с тем, что имеется. Про четвертую капсулу можно выяснить, только найдя Стефана — человека Маллоша, оставшегося в городе.

Алекс отложил блокнот и повернулся к пожилому спецу-подрывнику из полиции, который с чем-то возился, сидя на скамеечке под двумя мощными лампами. Алекс попросил капитана прислать лучшего из лучших, и он прислал этого потрепанного типа. Но Алекс знал Гарри Лафлина не первый год и понимал — капитан его не подвел.

— Ну как, продвигается? — спросил Алекс.

— Еще минут десять, — ответил Лафлин с легким ирландским акцентом. — И мы с тобой узнаем все тайны, что хранит в себе это чудище.

Чудище, лежавшее перед ним, было взрывным устройством, из-за которого погибли четверо лаборантов. Чтобы получить его, Алексу пришлось еще раз вернуться в пещеру смерти. Под покровом темноты он проник в больницу через заднюю дверь патолого-анатомического отделения.

На поиски детонатора ушло полчаса — он был примотан скотчем к стойке термостата. Он его аккуратно снял, положил вместе с осколками стекла и металлического корпуса в пластиковый пакет, после чего так же незаметно ушел.

Алекс подошел к столу, за которым работал Лафлин.

— Ну, вот и взрыватель, — сказал полицейский. — Небольшой заряд взрывается по радио и разносит вдребезги стеклянную капсулу. Если газ действительно действует так, как ты рассказывал, последствия будут такие же, только, думаю, контейнеры с газом должны быть больше, причем гораздо больше. Сантиметров тридцать длиной и пятнадцать — в диаметре.

— Сможешь обезвредить устройство, а потом собрать? Так, чтобы с виду оно было таким же, но только уже не работало?

— Наверное, смогу.

В половине четвертого утра Синий отряд открыл счет. Двадцать бойцов Вики Холкрофт еще вечером по одному прибыли в «Файлинс» и прятались в универмаге до закрытия, после чего собрались в подвале и оттуда, разбив магазин на секторы, отправились на поиски.

Смертоносный цилиндр черного стекла обнаружили под прилавком. Он был прикрыт черной металлической пластиной с просверленными дырками.

Известие о находке в «Файлинсе» Алекс получил, когда его отряд из сорока человек уже прочесал половину станции «Гавермент-Сентер».

Алекс не хотел, чтобы его заметили входящим в «Файлинс» в столь неурочное время, поэтому сотрудник транспортной службы провел его и Гарри Лафлина до станции «Парк-стрит», а оттуда по отключенному на ночь эскалатору они поднялись в «Файлинс». Алекс надел защитный костюм. Лафлин включил две мощные лампы и лег на пол, поставив рядом ящик с инструментами. От костюма он отказался.

— Эти стеклянные маски — через них вообще ни черта не видно, работать невозможно, — объяснил он.

С помощью Алекса Лафлин за пятнадцать минут высвободил нужный провод.

— Какой здоровый контейнер, — сказал Лафлин. — Раз в десять больше того, из больницы. Так мне, что, оставить все как было, только взрыватель отсоединить?

— Ну да. Он же может прийти проверить. А если попробует взорвать, не поймет, что-то то ли с дистанционным управлением, то ли с самим контейнером. И вот тут он наверняка чем-нибудь себя выдаст.

— Вообще-то, мы можем еще кое-что сделать, — сказал Лафлин. — Судя по приемному устройству, могу сказать твердо: передатчик работает в метровом диапазоне. Сейчас я эту штуковину отключу и смогу определить частоту. Раздадим твоим людям пеленгаторы, и как только кто-то попробует эту штуковину взорвать, его засекут.

— С остальными тремя можно будет сделать то же самое?

— Думаю, да. Но сначала давай обезвредим это чудище. Ага, так... хорошо... Ну, прямо как в кино! — Он щелкнул кусачками.

— Ничего! — с облегчением выдохнул Алекс.

— Того и добивались, дружок. В нашей работе «ничего» — это предел мечтаний.

И тут затрезвонил сотовый Алекса. Красный отряд обнаружил контейнер с зоманом в продуктовом отделе «Куинси-Маркета».

Вирус-убийца, гуляющий по Медицинскому центру Восточного Массачусетса, оставался новостью номер один. Поступило известие, что изолированы еще и те, кто находился в МР-операционной. Зайдя к Саре, Джесси включила телевизор и узнала эти «новости» из утреннего выпуска.

Джесси ходила по кладовке и складывала в сумку все необходимое: наборы первой медицинской помощи, лекарства, инструменты. Тайна Седьмой хирургии скоро будет раскрыта, и Арлетт понимала это не хуже, чем Джесси. Отряды по борьбе с терроризмом наверняка готовятся к операции. Но Арлетт не собиралась их дожидаться.

Арлетт, Грейс и Маллош внимательно изучили рентгеновский снимок черепа Клода, и Арлетт, похоже, поверила легенде про Марка Нэринга. Было около шести утра. Маллош большую часть времени спал, но при необходимости просыпался легко. С каждым часом ему становилось все лучше.

Джесси собирала коробку с антибиотиками и противосудорожными средствами. Решение пришло внезапно: она обязана сделать все возможное, чтобы задержать Маллоша. Она своими глазами видела, что делает зоман с людьми, и верила в то, что Алекс не станет рисковать и не допустит штурма Седьмой хирургии — ведь могут погибнуть ни в чем не повинные люди. Чем дольше она будет оттягивать отъезд, тем больше шансов, что он успеет найти все три капсулы. Оставалось только придумать, как это сделать.

Джесси взглянула на коробочку, которую держала в руке. Вот и решение! Валиум в ампулах. Она набрала несколько пятимиллиграммовых шприцев. Ты об этом еще не догадываешься Клод, подумала она, но скоро твое состояние немного ухудшится.

Шесть сорок пять. Из-за технических неполадок станция «Гавермент-Сентер» откроется на два часа позже. Так, во всяком случае, объявили прессе. На линию выпустили десятки дополнительных автобусов.

Алекс понимал, что надолго закрывать станцию нельзя — это может показаться подозрительным. Но было раннее утро, к тому же человек Маллоша должен следить за тремя, а может, и четырьмя местами. Два контейнера уже обезврежены, за ними установлено наблюдение. Третье место оказалось самым трудным. Алекс стоял рядом с Лафлином на лестнице и следил за работой поисковиков.

— Гарри, мы осмотрели каждый сантиметр.

— Нет. То местечко, где припрятан газ, мы пропустили. Надо подумать. Что-то мы делаем не так.

Несколько минут они стояли молча. И тут Гарри закивал головой — похоже, что-то придумал.

— Ну? — нетерпеливо спросил Алекс.

— Все это время мы искали внизу — под скамейками, за урнами, на путях. Два контейнера мы так и нашли. Но...

— Слушайте все! — крикнул Алекс, не дожидаясь, пока Лафлин договорит. — Все прожектора наверх! Смотрите на потолок, на балки. Начинайте все заново — по тем же секторам. Помните, то, что мы ищем, может быть в черном контейнере.

Пятнадцать минут прошли в сосредоточенной тишине.

— У нас еще полчаса, Гарри, — сказал Алекс, продолжая всматриваться в потолок. — Потом придется открыть станцию. Люди Маллоша — не дураки.

— Мы тоже, дружок, — ответил Гарри и показал наверх.

Метрах в пятнадцати от них на пересечении двух балок чернел какой-то прямоугольник.

Через двадцать минут Гарри, которому пришлось работать, стоя на стремянке, объявил, что контейнер обезврежен.

— Ну, старина, — сказал он, спустившись вниз, — три из трех мы достали. Пойдешь выручать заложников?

— Пока что нет. Был бы я уверен, что их всего три... Думаю, сначала надо отловить этого Стефана.

— Я побуду с тобой, — сказал Лафлин.

— В этом нет никакой необходимости.

— Слушай, здесь же все как в кино. Должен же я узнать, чем оно закончится.

Весь день Джесси каждый час-полтора вводила Клоду Мал-лошу валиум внутривенно. Будить его стало гораздо труднее. Самое сложное — поддерживать его в таком состоянии без угрозы для жизни.

Может, Арлетт и собиралась покинуть Медицинский центр как можно скорее, но ухудшение состояния ее мужа этим планам помешало. Весь день она дежурила у кровати Клода — отлучалась только проверить заложников и своих помощников. Наступил вечер.

Джесси понимала, что играет с огнем. Дыхание у Клода было поверхностным. Возможно, пневмония уже началась. Если он умрет, от гнева Арлетт не уйдет никто.

— Как по-вашему, что это? — спросила Арлетт у Джесси.

— Точно не знаю, — солгала та. — Возможно, отек мозга.

— Вы его от этого лечите?

— Естественно.

— Ему предстоит долгая дорога, и скоро.

— В таком случае вся ответственность ложится на вас.

Арлетт схватила Джесси за ворот рубашки и с силой толкнула к стене.

— Да нет, на вас! Можете не сомневаться. — Резко развернувшись, она вышла.

Через несколько секунд ее муж перестал дышать. У Джесси потемнело в глазах.

— Эм, — шепнула она, — набор экстренной помощи, быстро. Мишель, в кладовке стоит спортивная сумка с лекарствами и инструментами. Быстро принеси все, что нужно для интубации.

— Вот дыхательный мешок, — сказала Эм.

— Давай трубку.

Лицо Маллоша посерело. Пульс подскочил с восьмидесяти до ста. Джесси вставила трубку ему в глотку, приподняла подбородок, натянула на нос и рот треугольную резиновую маску, а другой рукой начала качать мешок.

Маллош сделал вдох. Джесси задвинула трубку глубже. На этот раз он подавился и снова вдохнул, потом еще раз. Примчалась Мишель Букер со всем необходимым для интубации. Увидев, что ситуация уже не такая опасная, она с облегчением вздохнула.

— Удар попал в цель, — сказала она.

— Не совсем, — ответила Джесси.

Валиума Маллошу больше давать нельзя, надо его будить.

— Что, собственно, здесь происходит? — спросила Арлетт.

— У него была кратковременная остановка дыхания, — сказала Джесси. — Теперь ему лучше.

Арлетт погладила мужа по голове и, отодвинув кислородную маску, поцеловала в лиловые губы. А потом повернулась к стоявшей в дверях Грейс:

— Вызывай вертолет. Отправляемся через час.

Грейс исчезла. Арлетт навела на Джесси автомат, достала сотовый и набрала какой-то номер. Она говорила по-французски, но Джесси разобрала имя Стефан и слова «il est le temps» — «пора». Затем Арлетт ушла.

— Она все-таки собирается это сделать! — взволнованно сказала Джесси. — Хочет взорвать контейнеры с газом. Поднимется паника, и они улетят никем не замеченные.

Эмили положила руку на плечо Джесси:

— Ты уже ничем не поможешь. Остается только молиться и надеяться, что твой приятель Алекс нашел контейнеры. А еще неплохо бы помолиться, чтобы вот этот тип не перестал дышать

Клод Маллош закашлялся и приоткрыл глаза.

— Он очнулся, — объявила Мишель.

Никто из них и шагу не успел сделать — в палату ворвалась Арлетт с пистолетом в руке, за ней следом Арман с автоматом.

— Клод, это Арлетт, — сказала она по-немецки. — Ты меня слышишь?

Клод застонал и кивнул. Арлетт обернулась к Джесси.

— Вы двое, — сказала она, указав на Джесси и Мишель, — пойдете за мной. Ты останешься здесь с Арманом, будешь заботиться о моем муже, — велела она Эмили.

Она вывела их в коридор и вдруг приставила дуло пистолета к виску Мишель.

— Доктор Коупленд, немедленно расскажите о том, что происходило в операционной. Что им известно? У вас десять секунд. Девять.

— Прошу вас!

— Восемь.

— Ну хорошо, хорошо!

— Быстро! — потребовала Арлетт. — Если я замечу, что вы лжете, я разнесу ей голову. А потом — еще кому-нибудь.

—- Да-да, хорошо. — Джесси трясло. — Агент ФБР использовал какое-то лекарство — эликсир правды. Он спрашивал про газ.

— Что он узнал?

Арлетт вдавила дуло в висок Мишель.

— Он... он узнал про три места. «Куинси-Маркет», «Файлинс» и станция подземки «Гавермент-Сентер».

— Только про три?

У Джесси внутри все похолодело.

— Только про три.

— Мой муж — гений, — сказала Арлетт, опуская пистолет.

Она снова позвонила по сотовому Стефану. Джесси понимала, о чем она говорит. Было четвертое место с зоманом — Клод сам попросил, чтобы ему не говорили, где именно. И теперь Арлетт приказала взорвать контейнер.

— Я спасла жизнь вашему мужу. Прошу вас, не делайте этого! — взмолилась Джесси.

— Вы мне солгали. И заслужили наказание.

Арлетт вскинула пистолет и направила его на палату Дейва Сколари. Раздался выстрел. Здоровяк-полузащитник даже не успел пошевелиться. Пуля вошла точно над переносицей, как раз под стальным обручем, который фиксировал его голову. Сколари свалился с кровати и лицом вниз рухнул на пол.

 Глава 11

Стэн Мойер из «Куинси-Маркета» связался по рации с Алексом, который все еще сидел на станции «Гавермент-Сентер».

— Бишоп, мой пеленгатор только что дал сигнал. Он где-то здесь, он пытался взорвать газ. Описание твое у нас, но самого его мы еще не обнаружили.

Алекс связался с «Файлинсом»:

— Вики, он только что пытался взорвать зоман в «Куинси-Маркете», но поймать его не удалось. Он, наверное, решит, что случился сбой, и отправится либо к нам, либо к тебе. Шансы пятьдесят на пятьдесят, но мы ближе, да?

— Гораздо ближе. Только улицу перейти.

— Понятно. Значит, семьдесят на тридцать. Будь начеку. — Алекс сунул рацию за пояс и обернулся к Лафлину. — Гарри, он идет сюда. Я уверен. С какого расстояния он будет работать?

— Не с очень близкого — ему же нужно убежать, пока газ не распространился. Думаю, метров с тридцати.

И тут загудел пеленгатор Алекса. Взглянув на своих людей, он понял, что приборы сработали и у них. Он оглядел пассажиров на платформе, на лестнице. Подъехал поезд, и тут он увидел Стефана. Убийца выделялся — он стоял неподвижно посреди лестницы. В руке у него было нечто, напоминавшее сотовый телефон.

Алекс схватился за рацию.

— Стоит на лестнице напротив меня, — сказал он. — Внимания к себе не привлекайте, а то спугнем.

Но мужчина уже развернулся и пошел наверх.

— Гарри, наверняка где-то есть четвертый контейнер. По-моему, Маллош велел ему идти туда, — сказал Алекс,

— В этом районе полно подходящих мест. Меня не жди — я и в юности хорошим бегуном не был. Давай! Я за тобой.

Алекс спрыгнул прямо на рельсы и взобрался на платформу. Он снова осмотрел лестницу — искал высокого русого мужчину в коричневой куртке и в последний момент увидел его почти у выхода. Алекс, расталкивая пассажиров, помчался к дверям, выскочил на улицу. Стефан был уже на противоположной стороне, метрах в пятидесяти впереди.

Алекс, уворачиваясь от машин, перебежал дорогу, но, когда выскочил на тротуар, убийца уже исчез. Свернул в проулок справа. На табличке было написано «Бикон-стрит».

— На Бикон, — крикнул вдогонку Алексу Гарри. — Он направляется к Капитолию.

Впереди справа сверкал, освещенный лучами заходящего солнца, купол здания Законодательного собрания. Гарри прав. Человек Маллоша наверняка спрятал четвертый контейнер где-нибудь в Капитолии. Алекс бежал с трудом — ребра пронзала острая боль. Стефан, до которого теперь оставалось всего несколько метров, приближался к толпе, расположившейся на ступенях Капитолия, — это были демонстранты, выступавшие за отмену смертной казни.

Пробравшись через толпу, Стефан обернулся, споткнулся и упал на колено. Алекс прыгнул на него, и они покатились кубарем. Стефан исхитрился и нанес Алексу удар в челюсть. Голова его стукнулась об асфальт, и он потерял сознание.

Кто-то потряс его за плечо, и он услышал голос Лафлина:

— Ты как?

Алекс с трудом привстал и спросил:

— Где он?

— Растворился в толпе.

— Надо закрыть здание. Я — за ним!

Стефан исчез из виду, но было понятно, где его искать. Алекс с трудом преодолел добрых полсотни гранитных ступеней, добрался до входа. И тут навстречу ему помчались перепуганные репортеры, чиновники, депутаты.

Алекс с трудом прорвался в холл. Стефана видно не было. Он подошел к какому-то человеку с видеокамерой.

— Где проходит голосование? — спросил он, с трудом переводя дыхание.

— В зале заседаний на втором этаже.

Алекс кинулся наверх. У входа в зал лежали двое раненых полицейских. Изнутри доносился голос Гарри Лафлина, объявлявшего, что в здании заложена бомба. Члены Законодательного. собрания уже толпились у дверей.

Один из раненых застонал и опасливо уставился на Алекса.

— Алекс Бишоп, ЦРУ, — сказал тот. — Высокий мужчина в кожаной куртке...

— На балконе, — с трудом выговорил полицейский.

Алекс взлетел по лестнице. Люди с балкона, перелезая через ряды кресел, пробирались к выходу.

Алекс с пистолетом в руке ворвался туда как раз в тот момент, когда Стефан достиг балюстрады.

— Стоять, Стефан! — заорал Алекс. — Не двигаться!

Стефан замер. Внизу Алекс видел Гарри, стоявшего в центре зала. Киллер медленно обернулся к Алексу. В одной руке у него был пистолет, в другой — передатчик.

— Не двигаться! — повторил Алекс. — Брось пистолет!

Стефан усмехнулся, пистолет с грохотом упал на пол.

— А теперь — это! — показал на передатчик Алекс.

Стефан развернулся лицом к трибуне. Алекс выстрелил трижды — в голову, в шею и в спину. Стефан рухнул с балкона как раз в тот момент, когда взорвалось огромное табло для голосования. Из него вырвалось облако смертоносного газа.

— Беги! Гарри, беги! — завопил Алекс.

Но его голос потонул в визге толпы.

В зале начался ад. Несколько человек упали, кто-то бился в судорогах. Серое облако смерти накрыло уже четвертый ряд кресел. Гарри Лафлин лежал в проходе лицом вниз.

Пробраться через толпу и спуститься вниз по лестнице было невозможно. Алекс набрал полные легкие воздуха и прыгнул. Приземлился он, задев двоих, мчавшихся к выходу. Задержав дыхание, Алекс подполз к Гарри и, схватив его за ворот куртки, потащил к выходу. Губы Алекс не разжимал, ему казалось, что грудь вот-вот взорвется от напряжения. И тут какой-то человек подхватил Гарри под руку, они вместе вытащили его из зала и захлопнули дверь.

Алекс судорожно глотнул воздух.

— Спасибо, — выговорил он через силу.

— Он нас всех спас, — ответил человек.

— Спасателей сюда! — крикнул Алекс.

Перевернув Лафлина на спину, Алекс собрался было делать ему искусственное дыхание. Лицо у полицейского было багровым, а не лиловым, как ожидал Алекс. Глаза зажмурены, щеки надуты — как у бурундука по осени. И тогда Алекс понял — Лафлин задерживал дыхание.

— Гарри! — заорал он. — Открой глаза и дыши!

— Я уже мертв? — спросил Лафлин слабым голосом.

— Как ты умудрился столько времени не дышать?

— Был хорошим бойскаутом. Чемпионом по сидению под водой.

Алекс потрепал Гарри по плечу и пошел вниз — надо было срочно придумать, как проникнуть в Седьмую хирургию. К зданию Законодательного собрания одна за другой подъезжали машины «скорой помощи». И тут загудела рация.

— Алекс, это Вики. Что случилось?

— Он взорвал контейнер в Законодательном собрании.

— В больнице что-то затевают. Райдер, агент, которого мы оставили в фургоне, только что сообщил, что с юга прибыл вертолет и приземлился на крыше хирургического корпуса.

— Они собрались сматываться! Мне нужен вертолет.

— Возьмем у полиции. Сейчас я им позвоню.

Через пару минут Вики снова вышла на связь:

— Вертолет уже в пути. Выйди на улицу, на Бостон-Коммон есть открытое место. Они будут там минут через десять.

— Тот вертолет надо задержать, но только не стрелять!

— У них там есть специалисты.

— Держи связь с Райдером. Если они улетят, надо точно знать куда.

— Вас поняла!

Алекс вышел на Бостон-Коммон. Прошло пять минут.

— Алекс! — К нему бежала Вики Холкрофт. — Только что звонил Райдер. Они улетают!

— Пусть проследит, куда они направятся.

Через минуту над их головами зашумели моторы — прибыл полицейский вертолет. Описав круг в воздухе, машина приземлилась рядом с ними. Вики держала рацию у уха.

— На северо-восток. Они летят в сторону океана.

— Спасибо. — Алекс, пригнув голову, помчался к вертолету. Забраться в кабину ему помог мужчина в полицейской форме.

— Агент Бишоп, я — Кен Барнс из СТОПа, отряда специальных тактических операций, — представился он.

— Рик Рэнделл, — назвался пилот. — Со мной рядом Дон Гареффа. Можете называть его просто Жирафа. Из того, что мне рассказали, я понял, что нам понадобится кто-нибудь из СТОПа, и взял Кена.

— Обожаю развлечься вечерком, — прогнусавил Барнс.

— Две минуты назад сообщили, что они уже в воздухе, — сказал Алекс. — Направляются из Медицинского центра на северо-восток.

— Понял, — ответил Рэнделл и развернул машину. — Рассказывайте дальше.

— Там террорист, его жена, парочка их подручных. Почти наверняка с ними женщина-нейрохирург, — продолжил Алекс. — Наш наблюдатель считает, что у них «рейнджер».

— Наша машина любого «рейнджера» сделает.

— Это если мы их найдем. Радар их засечет?

— Если летят низко и отключили приемоответчик, то нет. Но у нас свои способы. Инфракрасный радар. — Рэнделл любовно провел рукой по приборной доске.

— Реагирует на тепло?

— Ага. Обнаружит любой двигатель в радиусе десяти километров. Летим на малой высоте к северо-востоку.

— Они либо собираются пересаживаться на корабль, либо уйдут на север, — сказал Алекс.

— В Мэн?

— Возможно. Как вы думаете, откуда у них вертолет?

— Позаимствовали в какой-нибудь корпорации, — предположил Рэнделл. — За деньги можно все.

— Рик! Взгляни-ка сюда, — сказал Гареффа.

— Бишоп, смотрите! — позвал его Рэнделл. — Видите эту точку? Высота сто метров, скорость сто десять узлов, движется на северо-запад. Следуем за ним?

— Да, — задумавшись на мгновение, ответил Алекс.

— Ладно. Кен, можешь готовить свои игрушки.

— Меня уговаривать не надо, — сказал Барнс и расчехлил два пулемета — один для себя, второй для Алекса.

— Они от нас в четырех километрах. Расстояние сокращается, — объявил Рэнделл, а через минуту сообщил: — Два километра... Один... Хорошо бы, это оказались они.

Они летели над малонаселенной местностью со скоростью 145 узлов. Еще минута, и они увидели вертолет — черный силуэт на фоне темно-синего неба.

— Похоже на «рейнджер», — сказал Гареффа. — Ходовые огни не горят, в кабине темно. Кажется, мы их накрыли.

— Нет, сначала надо вынудить их сесть, — сказал Алекс. — И тогда, возможно, придется пострелять.

— Жирафа, наведи на них прожектор, — велел Рэнделл.

Рэнделл оказался прав — пилота и вертолет перекупили. На

корпусе был логотип «Сайто индастриз». Машины разделяло метров семь, не больше.

— Женщина справа — одна из них, — сказал он. — Скорее всего, она держит на мушке пилота.

Кен Барнс навел пулемет.

— Могу пустить очередь в воздух, могу — ей в голову.

— Нет! — запретил Алекс. — Верю, стрелок вы хороший, но мало ли что. Давайте-ка их просто поприветствуем.

Пулемет выдал короткую очередь. «Рейнджер» дернулся.

— Сажайте машину! — заорал Рэнделл.

Алекс видел, как Грейс навела оружие на пилота.

Пулемет Барнса выпустил еще одну очередь. Нервы у пилота «Сайто индастриз» сдали. Машина сбавила скорость и пошла на снижение.

— Им не уйти, — сказал Алекс. — Их боссу только что удалили опухоль мозга. Вряд ли он сейчас в состоянии бегать.

«Рейнджер» опустился на луг. Рэнделл посадил машину метрах в десяти от него. Алекс и Барнс спрыгнули на землю и, пригибаясь, помчались к вертолету террористов.

— Выходите с поднятыми руками! — крикнул Алекс.

Сердце его бешено колотилось.

— Будьте начеку, — сказал он Рэнделлу. — Они могут попытаться прикрыться женщиной-хирургом.

Дверца кабины «рейнджера» распахнулась. Пилот с поднятыми вверх руками спрыгнул первым. Потом показалась Грейс — она швырнула оружие в траву.

— Барнс, оставайтесь тут, — велел Алекс, поднимаясь.

С автоматом наперевес он пошел к вертолету. Джесси и Маллош были еще в кабине.

И тут он увидел насмерть перепуганного Карла Гилбрайда, за ним — Эмили Дельгреко.

— Эмили, где она? — спросил Алекс. — Где Маллош?

— Здесь их нет, — мрачно ответила она. — Только мы.

После событий в Законодательном собрании город охватила паника. Машину «скорой помощи», подъехавшую к знанию Медицинского центра Восточного Массачусетса, никто не заметил. Через несколько минут из больницы вышли Арман, Джесси и Арлетт Маллош, везшие Клода. Коренастый водитель-араб помог им погрузить носилки в фургон. Арман сел в кабину, и машина уехала.

Джесси поставила на пол сумку и села на скамью рядом с пациентом. Из обрывков разговоров она поняла, что приказ взорвать контейнеры с зоманом уже отдан.

Целый час Джесси наблюдала за тем, как Арман, Грейс и Арлетт собираются. Она знала, что ее они возьмут с собой. Потом, к ее несказанному удивлению, Грейс, взяв под прицел Карла Гилбрайда и Эмили, посадила их в лифт и увезла.

— Куда это их? — спросила Джесси.

— Куда надо, — бросила в ответ Арлетт.

Задние стекла фургона были заложены картонками, но Джесси отслеживала путь через ветровое стекло. Когда они отъезжали от больницы, она услышала шум вертолета, взмывшего в воздух прямо у них над головой.

— Умно, — горько усмехнувшись, сказала она.

— Действительно умно, — согласилась Арлетт. — Правда, дорогой?

Клод, еще не до конца оправившийся после инъекций валиу-ма, кивнул.

— Да, любовь моя, — улыбнулся он.

— Вы уж поработайте как следует, — сказала Арлетт Джесси. — Вашу подружку тоже привезут. А доктор Гилбрайд нам нужен, чтобы вы помнили: незаменимых у нас нет.

Джесси смотрела вперед. Полчаса назад они проехали мост Тобина и двигались на север. Минут через пятнадцать-двадцать они окажутся в Нью-Гэмпшире. А потом куда? В Мэн? Или дальше — в Канаду?

После того как Арлетт вышла из себя, узнав, что на самом деле произошло в операционной, Джесси почти не угрожали. Но она прекрасно понимала: как бы она ни старалась, ни у нее, ни у ее коллег, которых отправили вертолетом, шансов выжить практически нет.

Переживала Джесси и за тех, кто остался в Седьмой хирургии. Под двери отделения заложена взрывчатка, так что открыть их нельзя, но часового механизма террористы не включали — специально взрывать нейрохирургию никто не собирался.

— Вы мне лучше не лгите, — сказала Джесси.

— Повторяю еще раз: теперь у нас есть кем вас заменить.

Арлетт держалась настолько нагло и самоуверенно, что Джесси так и подмывало наброситься на нее и выцарапать ей глаза. Изуродует Арлетт и хоть перед смертью, да нанесет удар... им обоим.

Нанести удар обоим...

И тут Джесси осенило. Появился крохотный шанс переломить ситуацию. Но играть надо без единой ошибки и еще как следует просчитать реакцию Арлетт и Клода. Кто из них преданнее? Кто не даст другому умереть? План этот можно осуществить, но только при условии, что и Арман, и водитель повинуются Маллошам беспрекословно. Да, и еще чуточку везения.

Едва они проехали транспарант, приветствовавший прибывших в штат Нью-Гэмпшир, как Джесси приступила к действию. Она склонилась над Маллошем и пристально на него посмотрела.

— Голова совсем не болит? — спросила она.

— Да нет, — ответил тот. — Почему это вы спрашиваете?

— Растопырьте пальцы, не давайте мне их сомкнуть. Так, сильнее! Еще сильнее не можете?

— Не могу.

— Что-то не так? — спросила Арлетт.

— Еще не знаю. Мистер Маллош, повторяйте за мной: «Методистская епископальная».

— Методистская епископальная, — произнес Маллош, слегка запинаясь.

— Речь чуть затруднена, — сказала Джесси, — правая рука немного ослабла.

— О чем это говорит? — спросила Арлетт.

— Возможно, поднимается внутричерепное давление. Надо дать стероидов и ввести еще одно лекарство — оно уменьшит отек.

— Делайте все необходимое.

Джесси ввела стероиды внутривенно, затем набрала второй шприц и положила рядом с собой.

Клод или Арлетт?

Прошло еще минут двадцать. Они въехали в Мэн, затем свернули с автострады. Окончательно стемнело. Они ехали по проселку. Арлетт сидела с автоматом на коленях, не снимая пальца со спускового крючка.

— Куда мы направляемся? — спросила Джесси.

— В одно тихое местечко. Там Клод скорее пойдет на поправку. Думаю, мы теперь будем вести не столь активную жизнь.

Джесси понимала, действовать придется скоро. Но сначала надо решить.

Так Клод или Арлетт?

Она еще раз осмотрела Клода, убедилась, что он бодрствует, и подозвала Арлетт. Решение принято. Бояться надо ее.

— Боюсь, отек увеличился, — солгала Джесси. — Посмотрите, как у него дергаются уголки губ.

Арлетт нагнулась над Маллошем, а Джесси незаметно схватила шприц.

— Не вижу...

Договорить Арлетт не успела. Одним движением Джесси вогнала ей иглу в трапециевидную мышцу. Арлетт вскрикнула и, развернувшись к Джесси, направила на нее автомат.

— Выстрели, и ты умрешь, —- быстро сказала Джесси. — Клод, я только что ввела вашей жене смертельную дозу анектина. Это яд вроде кураре. Через минуту-другую она будет полностью парализована. Дышать она не сможет, но, пока не наступит смерть от асфиксии, она будет оставаться в сознании.

Велите остановить машину. Я могу ее спасти, но сделаю это только в том случае, если вы выполните все мои условия.

— Не верь ей! — крикнула Арлетт. Но автомат в ее руке задрожал.

— Четыре минуты, — предупредила Джесси. — Если через четыре минуты я ее не интубирую, произойдет необратимое поражение мозга.

Клод Маллош встретился глазами с женой, и Джесси поняла — жертву она выбрала верно. Арлетт уже не могла держать автомат, но о помощи не просила.

— Фауд, останови машину! — рявкнул Клод.

Водитель, ни слова не говоря, повиновался. Джесси достала из сумки два рулона скотча и заставила Клода приказать обоим помощникам выйти из машины и лечь на землю. Фауд немедленно так и сделал, а Арман колебался.

— Минута прошла, — сказала Джесси. Она кивнула на Арлетт, которая уже не могла говорить.

— Вы об этом еще пожалеете, — проскрежетал Маллош. — Арман, делай, как она говорит, иначе Арлетт погибнет. Мы еще отыграемся — это я обещаю.

Джесси, которую от Армана заслоняла каталка с Маллошем, протянула руку к автомату Арлетт и положила палец на спусковой крючок.

— Арман! — крикнул Маллош. — Быстрее! Делай, что велено!

Джесси потянула автомат к себе.

И тут Арман выстрелил. Джесси бросилась на пол и выпустила очередь в сиденье Армана. Террорист завопил. Задняя дверца фургона распахнулась, но спустить курок Фауд не успел — Джесси выпустила очередь и в него.

Джесси, никогда прежде не державшая в руках ничего опаснее пневматического ружья, перевела дыхание и заставила себя удостовериться в том, что оба бандита мертвы. Затем, отложив автомат в сторону, она скотчем примотала запястья и щиколотки Маллоша к каталке.

— Помоги ей, — хрипло сказал Маллош.

Его жена уже валялась на полу фургона. Дышать она не могла, но была в сознании и лежала, уставившись широко открытыми глазами в потолок.

— Очень надеюсь, что у меня все получится, — сказала Джесси, обматывая скотчем руки и ноги Арлетт.

Из сумки она достала ларингоскоп, трубку и дыхательный мешок, затем приподняла Арлетт голову, чтобы распрямить трахею. Дыхательная трубка легко скользнула между связок. Джесси подсоединила дыхательный мешок.

Затем она подтащила Арлетт поближе к мужу и начала качать воздух. Через несколько минут Арлетт сможет дышать сама. Но Джесси не собиралась вытаскивать трубку — не'*могла отказать себе в удовольствии помучить ее подольше.

Минут через пять Арлетт Маллош действительно задышала самостоятельно и бросила на Джесси исполненный такой ненависти взгляд, что той стало не по себе. Но она взяла себя в руки, широко улыбнулась и сама себе зааплодировала.

На медицинском факультете они проходили практику на «скорой», поэтому с рацией Джесси управилась быстро. Прошла пара минут, и оператор соединил ее с полицейским управлением штата Мэн.

— Вас тут столько народу ищет, — сказал дежурный. — Вот, поговорите.

— Джесси! — раздался после короткой паузы голос Алекса.

— Алекс, ты где?

— В небе. Лечу к тебе.

— Эмили у них.

— Нет у них никого. С Эмили все в полном порядке. И с Гилбрайдом тоже. Пилот вертолета сообщил, что они направлялись в Мэн, так что мы вас тут и ищем. Где Маллош?

— Они с Арлетт тут, но к телефону подойти не могут.

— Как ты...

— Встретимся — расскажу. Ты меня сумеешь найти?

— Надеюсь. Включи мигалку.

Джесси включила фары и мигалку. А потом перешла дорогу и вышла в поле. Ночь была прохладная и тихая. Над головой темнело усыпанное звездами небо. Она рухнула в траву и стала ждать.

Минут через десять Джесси заметила, что одна из звезд, увеличиваясь с каждой секундой, летит прямо на нее.

 МАЙКЛ ПАЛМЕР

Если романы Майкла Палмера о врачах и больницах правдоподобны, так это потому, что сам он доктор медицины и двадцать лет проработал терапевтом и врачом «скорой помощи». В настоящее время он совмещает литературный труд с деятельностью заместителя директора программы охраны здоровья врачей Медицинского общества штата Массачусетс.

— Входя в кабинет неотложной помощи, я всегда знал, что обязательно найду верное решение, каким бы сложным ни оказался случай. А когда я принимаюсь писать, меня неизменно одолевают сомнения.

Но судя по тому, как были приняты читателями и критикой его книги, Палмер зря сомневается в своем таланте.

 СИЛЬНЫЕ ДУХОМ Роберт Дейли

Маленькая комната в маленьком городке.

В тяжелые годы войны здесь рождается любовь, которая преодолевает все преграды.

И духом тот силен, кто чист душой.

   Александр Поуп

Глава первая

Сверху доносился гул пролетавших высоко в небе бомбардировщиков.

Туалетная комната — ряд умывальников вдоль одной стены, ряд унитазов вдоль противоположной — не отапливалась, как и вся казарма. Дэвид Гэннон брился холодной водой. В двадцать лет брить ему было особенно нечего. Голубоглазый, с белозубой улыбкой и рыжеватыми, по-военному коротко постриженными волосами, он совсем недавно прибыл в эскадрилью. У Дэвида был предельно допустимый для летчика-истребителя рост — метр семьдесят пять, но зато вес вполне подходящий — шестьдесят восемь килограммов. Когда он, как сейчас, снимал нижнюю рубашку, у него можно было пересчитать все ребра. С годами Дэвид поправится — если, конечно, ему выпадет счастье выжить в этой войне.

Майор Джо Тофт вошел в туалетную комнату и встал к умывальнику рядом с Гэнноном. В свои двадцать пять Тофт был в эскадрилье самым старшим не только по званию, но и по возрасту. На счету Тофта, командира эскадрильи и ее лучшего летчика, было шестнадцать сбитых самолетов. Неудивительно, что Гэннон благоговел перед майором, который был к тому же на целых пять лет старше его.

Зеркало не отражало самого главного в Дейви: на нем еще не было крови, он пока не успел никого убить — и об этом знала вся эскадрилья. Зато никто не знал, что он еще ни разу не был с женщиной. В Америке у него осталась девушка по имени Нэнси. Он писал ей почти каждый день, она писала ему гораздо реже.

Надев летный комбинезон и куртку, Гэннон вышел на улицу, отыскал на стоянке свой велосипед. Утро было промозглое и хмурое. Сверху по-прежнему доносился гул бомбардировщиков, невидимых за плотными, низкими облаками. Самолеты летели в сторону холодного и неласкового Северного моря. Авиабаза располагалась всего в паре километров от берега, и Дейви даже чувствовал соленый морской запах.

Доехав до командного пункта, он прислонил велосипед к стене и вошел. Собравшиеся на предполетный инструктаж летчики переговаривались вполголоса, но все сразу притихли, когда на возвышение поднялся полковник. Один из штабных офицеров раздвинул занавеску, и они увидели настенную карту. Ежедневно перемещавшаяся ленточка сегодня протянулась до самого Штутгарта.

Казалось, в комнате стало еще тише. Авиации поставлена задача уничтожить промышленные объекты в пригородах, сказал полковник. Сопровождать бомбардировщики, уже поднятые в воздух, будут две из трех эскадрилий их авиационной группы, а также две эскадрильи «П-47» из 56-го полка — в общей сложности шестьдесят четыре истребителя.

Противник будет оказывать ожесточенное сопротивление, говорил полковник. При подходе к объекту ожидается сильный зенитный огонь. И на обратном пути также нужно быть готовыми к встрече с немецкими истребителями.

Затем наступила очередь метеоролога. Над Англией — сплошная облачность, сказал он, но уже над Голландией немного просветлеет. В районе цели, скорее всего, будет ясно.

Инструктаж длился сорок пять минут. Когда он закончился, летчики подошли к доске, на которой висели красные и синие кружкй с их именами. По расположению кружков каждый мог видеть, в какой он сегодня группе и где его место в ней. Дейви предстояло лететь в красном звене и снова быть замыкающим. Его задача — прикрывать звено сзади.

Летчики вышли из барака, разобрали велосипеды и вскоре скрылись в промозглом тумане. У них еще оставалось немного времени, чтобы заехать в столовую.

На завтрак давали омлет из яичного порошка, поджаренный колбасный фарш, апельсиновый сок и кофе. Летчики говорили о последних потерях. Называли имена — сбитые пилоты были из других эскадрилий, — искали объяснение каждому отдельному случаю. Кто погиб? Как? Почему? Они раскладывали куски хлеба на чугунной печке, чтобы сделать тосты, и, пока хлеб подсушивался, перечисляли чужие ошибки, словно убеждая самих себя — всех этих смертей можно было избежать.

Гэннон тоже положил хлеб на печку. Он понимал, что и его могут сбить, и порой думал о гибели в бою, хотя в его возрасте было трудно себе ее представить. Однако говорить об опасности ему нравилось. Это помогало ему ощутить превосходство перед оставшимися в Штатах ровесниками, которые не нюхали пороха, не сталкивались лицом к лицу со смертью.

Дейви сделал бутерброд с арахисовым маслом и джемом, завернул его в салфетку и спрятал в карман — вполете он наверняка проголодается.

Когда им выдавали парашюты, стоявший за ним в очереди майор Тофт спросил:

— Как настроение, Дейви?

— Нормально, — ответил он.

К самолетам их подвезли на грузовике. Гэннон окинул оценивающим взглядом «П-51-Мустанг», на котором ему предстояло лететь. Даже смотреть на него было приятно. Новенькая, еще не опаленная войной, как и ее пилот, машина.

Старший команды обслуживания доложил Гэннону, что машина готова к вылету. Он кивнул и залез в кабину. На Дейви были теплые ботинки, две пары носков, летный комбинезон и кожаная куртка, а поверх нее желтый спасательный жилет, на голове — тонкий кожаный шлем. В кобуре под мышкой лежал пистолет 45-го калибра. Техник поднял вверх большие пальцы и спрыгнул с крыла на землю.

Перекрестившись, Дейви нажал кнопку запуска. Одновременно с ним завели свои машины его товарищи по эскадрилье.

Самолеты взмывали в воздух попарно, с интервалом в восемь секунд, и один за другим скрывались за низкими тучами.

Поднимаясь на одинаковых оборотах, с одинаковой скоростью, истребители почти одновременно вынырнули на солнце, сиявшее над серой пеленой облаков, и быстро выстроились в боевой порядок. Командир эскадрильи покачал крыльями, что означало «подтянуться». Сейчас под ними было Северное море, хотя из-за облачности они и не могли его видеть. Вскоре в наушниках послышался ровный гул — работали вражеские радиоглушилки, — и они поняли, что летят над континентом.

Взобравшись на восемь тысяч четыреста метров, они закончили набор высоты. Гэннон вертел головой, осматривая небо в поисках неприятельских истребителей. Он должен был первым обнаружить самолеты противника и предупредить остальных. У него начинала болеть шея. Даже мягкий воротник натирал кожу. Дейви давно уже понял, что летчики-истребители носят шелковые шарфы вовсе не из одного только желания пофорсить.

Вдали показались темные точки — бомбардировщики. Дейви нажал на кнопку рации:

— Большие друзья прямо по курсу.

В училище он считался самым зорким среди однокурсников.

Они обогнали несколько групп бомбардировщиков, пока не заняли предписанную позицию. Строй тяжелых машин тянулся далеко вперед, над ними кружила эскадрилья «П-47».

Вдали, но теперь уже. слева, появились новые черные точки.

— Противник слева по курсу, — сообщил Дейви.

Шестнадцать пар глаз неотрывно следили за приближающимися самолетами.

— Это «сорок седьмые», — услышал Дейви в наушниках.

— Нет, — ответил он. — Это «фоккеры».

— Давайте-ка поглядим поближе, — спокойно сказал Тофт.

Темные точки внизу быстро росли, и вскоре уже можно было различить окаймленные белым кресты на крыльях и свастики на хвостах.

— Их не меньше шестидесяти, — раздался голос по рации.

Стреляя, они промчались сквозь строй немецких истребителей и тут же поднялись вверх с другой стороны. Завязался бой.

Эскадрилья разбилась на двойки — ведущий и ведомый. Самолеты носились в небольшом пространстве, как мухи по комнате. Ведущим у Гэннона был первый лейтенант Бакстон. Его задача — сбивать фрицев, а Дейви должен неотступно следовать за ним, прикрывая сзади.

Дейви видел, как взорвался один из «фокке-вульфов». Оторвавшееся крыло другого чуть не задело его машину.

Вдруг в атаку на Бакстона ринулся неизвестно откуда взявшийся «фоккер».

— Уходи влево, — закричал Дейви.

Он видел, как Бакстон, круто накренившись, бросил машину в пике. Немец устремился за ним, Гэннон — вдогонку.

Он стрелял, надеясь отвлечь противника и дать Бакстону возможность уйти от преследования. Трассирующие пули проходили рядом с вражеским самолетом, и в конце концов тот взял резко вправо, отстав от Бакстона.

Думая только о своем ведущем, Дейви не заметил немца, зашедшего ему самому в хвост. Когда его машина вздрогнула, он понял, что в него попали. Дейви обернулся — «фоккер» был совсем близко. В крыле «мустанга» зияла пробоина.

Он инстинктивно потянул на себя штурвал и сбросил газ. «Мустанг» задрожал, двигатель чуть не заглох. Чтобы избежать столкновения, противнику пришлось нырнуть под него.

Прибавив газу, Дейви спикировал. Теперь преимущество было на его стороне — он летел позади и немного выше немца, который, пытаясь уйти, заложил вираж. Но Дейви настигал его и уже поймал «фокке-вульф» в кружок прицела. Оставалось нажать на гашетку, и пулеметы, по три на каждом крыле, доделают остальное.

Он не смог. В кабине «фоккера» — он это прекрасно видел — сидел такой же юнец, как он сам. Возможно, этот молодой немец, который сейчас изо всех сил пытается спастись, тоже мечтает вернуться в университет, встретиться со своей девушкой, жениться. Несмотря на все егр маневры, Дейви по-прежнему держал два черных креста в рамке прицела.

И тут он разглядел лицо немца, искаженное страхом и отчаянием. «Ты должен это сделать, — приказал себе Дейви. — Именно этому тебя учили. Идет война. Или он, или ты».

Он надавил на спуск. Пулеметы застрочили, посылая в сторону противника сотни пуль. У Дейви щипало в глазах, он часто моргал, но все же увидел, что пули попали в цель.

Вражеский самолет развалился на куски.

— Молодцом, Дейви, — услышал он голос командира.

Вновь поднявшись на заданную высоту, он обнаружил, что остался в одиночестве. Нигде ни самолета. Дейви закрыл глаза, и перед ним возникло лицо погибшего немца. Он не имел понятия, где находится и куда девалась его эскадрилья?

У него болели руки и плечи. Управлять «мустангом» в бою на скорости шестьсот пятьдесят километров в час — нелегкая работа. Он чувствовал физическую, умственную и эмоциональную усталость. От дома его отделяли семь или восемь тысяч километров, и он был совершенно один.

Покинув воздушное пространство Германии, он летел над Голландией. В одиночестве он был легкой добычей для противника, но, к счастью, вскоре внизу показался залив Зейдер-Зе, а следовательно, больше нечего было опасаться. Ужасно хотелось есть, и, достав бутерброд, он жевал его, глядя на стрелку указателя уровня топлива. Нажав на кнопку связи со спасательной службой, попросил дать ему курс. После этого ему оставалось только смотреть на унылые воды Северного моря.

Увидев впереди землю, Дейви выпустил шасси. Наконец показалась вышка аэродрома, полоса была свободна. У него практически не оставалось горючего, и он сразу пошел на посадку. Вырулив на стоянку, Дейви заглушил двигатель. Машина затихла, словно заключенная в ней яростная сила вдруг разом иссякла. И его собственная ярость, если можно так назвать то чувство, что он испытывал в бою, тоже прошла.

Вечером в офицерском клубе Гэннону пришлось угощать всех пивом. Все требовали рассказа о том, как он сбил свой первый самолет. И он рассказывал, усердно изображая воодушевление. Про лицо немца он ничего не говорил, хотя оно все время стояло у него перед глазами.

Ночью Дейви опять вспомнил лицо погибшего немецкого летчика и почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Он лежал на койке и плакал, стараясь, чтобы никто не услышал.

Сражавшиеся в небе над Европой истребители и бомбардировщики не затрагивали непосредственно жизнь Андре Фавера, пастора церкви Ле-Линьона. Ле-Линьон был слишком незначителен, чтобы заинтересовать воюющие стороны. Однако и у Фавера была своя роль в этой войне, диаметрально противоположная той, которую играли люди в военной форме.

Уже несколько лет дороги Франции были запружены беженцами, по большей части иностранцами, в основном евреями, людьми без документов и без денег, пытавшимися спрятаться от гестапо и прислужников гестапо — французской полиции. Многие из них приходили в Ле-Линьон. В первые месяцы войны их было несколько десятков, затем — сотни, затем — тысячи. Они спрашивали, как пройти к дому пастора, а отыскав его, убеждались, что ходившие среди беженцев слухи — чистая правда. Пастор Фавер никому не отказывал. Всех, кто стучался к нему в дверь, он был готов накормить и устроить на ночлег. А потом находил для каждого безопасное пристанище. Беженцев снабжали фальшивыми документами, и некоторые жили в здешних краях уже по несколько лет, а других переправляли через границу в Швейцарию.

К началу 1944 года в окрестностях Ле-Линьона едва ли нашелся бы дом, где не укрывали еврейскую семью. У Фавера были жена и четверо детей, и он прекрасно сознавал, что грозит ему, а возможно, и его близким, если власти прознают про его деятельность.

Ле-Линьон расположен на обширном плато Центрального массива. В те годы в Ле-Линьоне было всего пять-шесть улочек. В центре находилась рыночная площадь с десятком магазинов и лавок, а также несколькими маленькими гостиницами — в мирные времена в городок заезжали туристы.

Население составляло около девятисот человек, и еще столько же проживало на остальной территории коммуны. Более чем девяносто процентов местных жителей были протестантами, то есть Ле-Линьон представлял собой аномалию — протестантский городок в католической стране, один из немногих подобных в Центральном массиве.

Религиозные войны, массовые убийства, казни и — в более спокойные годы — притеснения протестантов продолжались, с краткими перерывами, несколько столетий. Поэтому жители Ле-Линьона хорошо понимали, что значит быть гонимым. Они прислушивались к словам своего пастора — а Фавер служил здесь пастором с 1932 года — и чаще всего выполняли его просьбы. Хотя в Ле-Линьоне был избранный мэр, высшим авторитетом и в городе, и во всей коммуне оставался пастор. И в наступившие времена предательств, убийств, пыток и лагерей смерти Фавер проповедовал ненасилие, пассивное сопротивление и любовь к ближнему. «Никакое правительство не вправе заставлять человека убивать, — говорил он. — Каждый обязан найти способ бороться с нацизмом, должен искать его ежедневно, в соответствии с тем, чему нас учит Библия».

Имя Фавера получило известность во всех религиозных общинах Франции и во всех благотворительных организациях — тех, что еще продолжали существовать. Некоторые из них помогали ему, присылая с курьерами из Швейцарии деньги. Его энергии хватило бы на двоих, а доброты, по словам тех, кто его знал, — и на двадцать человек.

На следующий день в Ле-Линьоне ждали приезда министра вишистского правительства в сопровождении ряда высокопоставленных лиц. Для пастора Фавера это создавало особую проблему, из-за которой он долго не мог уснуть.

Министр намеревался выступить с речью перед молодежью Ле-Линьона. Фавер знал, с какими речами обычно обращается к подрастающему поколению министр Дезэ. Будет разглагольствовать о патриотизме и повиновении властям, про долг перед страной, и в особенности перед главой государства маршалом Петэном. Станет призывать мальчишек и девчонок вступать в ряды «Друзей Франции» и участвовать в финансируемых правительством молодежных лагерях, созданных по образу и подобию гитлерюгенда.

По мнению Фавера, эта речь была одной из двух главных целей визита. Второй была встреча с пастором, ведь Дезэ наверняка знал, поскольку это знали все, как часто и как решительно Фавер с церковной кафедры клеймил подобную обработку молодежи. Благодаря его проповедям парни и девушки в Ле-Линьоне не спешили вступать в профашистские организации.

После выступления перед молодежью министр собирался присутствовать на церковной службе, а затем на устроенном в его честь приеме.

Фавер еще раньше разделил город на ячейки и в каждой назначил старшего. Одним он позвонил, с другими встретился лично, быстрым шагом обходя дом за домом, а одному человеку передал собственноручно написанный текст.

Последняя часть его плана была связана с девушкой, которая жила у него в доме. Ее звали Рашель Вайс, хотя сейчас по документам у нее было другое имя — Сильви Бонэр. Этой беженке вместе с официанткой одной из гостиниц предстояло обслуживать гостей за завтраком. Фавер объяснил ей, какое задание он хочет ей поручить. Потом спросил, готова ли она его выполнить.

— Да, — ответила девушка.

Рашель Вайс родилась в Берлине, в семье еврейского торговца мануфактурой. В восемь лет ее отдали в английскую школу-интернат. Отец сам отвез ее в Англию.

После этого Рашель виделась с родителями только на Рождество и летом, когда приезжала в Берлин на каникулы. Она была еще слишком маленькой, чтобы понимать, что означает для ее семьи приход к власти нацистов. В конце концов ее отец решил свернуть свое дело и эмигрировать в Америку. В ожидании виз семья перебралась в Париж, и в последние годы учебы Рашель навещала родителей уже там. К тому времени Рашель говорила по-английски с изысканным аристократическим акцентом. Природа не обделила ее умом, зато ей очень не хватало родительской ласки.

В сентябре 1939 года, когда началась война, Рашель, которой тогда было тринадцать, отдыхала с одноклассницей во Французских Альпах. Она поспешила в Париж. Ее семья пустилась в бега. Они нигде подолгу не задерживались, все еще надеясь успеть получить американские визы, прежде чем их схватят. Существовало, однако, две проблемы. Во-первых — деньги. У господина Вайса оставались кое-какие сбережения, но он не имел к ним доступа. Во-вторых — Рашель. Отец хотел найти такое место, где она могла бы учиться и где ей ничего бы не угрожало.

Среди беженцев уже распространилась молва о Ле-Линьоне. Вайсы сели на поезд и поехали туда. Родители записали Рашель в местную школу и сняли ей комнатку в пансионе. И снова она плакала, прощаясь с отцом и матерью.

Какое-то время от них приходили письма, а однажды они даже позвонили. Потом письма прекратились, и больше она вестей от родителей не получала. Пастор Фавер с женой взяли к себе эту худую, запуганную девчушку, обещавшую через пару лет стать настоящей красавицей. Они относились к ней как к дочери и дали ей новое имя. Вскоре Рашель заговорила по-французски так же свободно, как на двух других языках.

Она жила в семье пастора уже четыре года. В его доме она вновь узнала родительскую любовь и ласку, которых ей так недоставало с отъезда в Англию. Спустя некоторое время она спросила, нельзя ли и ей, как остальным детям, звать Фавера и его жену папой и мамой.

Незадолго до полудня кортеж министра остановился перед ратушей Ле-Линьона, где уже стояли, ожидая гостей, мэр, пастор Фавер и его помощник Анрио. Мэр открыл дверцу машины, в которой сидел Дезэ — высокий мужчина лет сорока с дежурной улыбкой на загорелом лице. Дезэ был гражданским министром в гражданском правительстве, но это не помешало ему надеть новую, с иголочки, военную форму.

Мсье Дезэ с несколько смущенным видом озирался по сторонам. Должно быть, он ожидал увидеть вывешенные в честь его приезда флаги и транспаранты, но никакого праздничного убранства не обнаружил. Возможно, он думал, что его выйдут приветствовать толпы людей. Но улицы городка были пусты,

В пристройке к ратуше имелся большой зал для собраний, где и накрыли столы для гостей. Угощение приготовили скромное. Мэр хотел устроить ради высоких особ настоящий пир — для этого отцам города пришлось бы сложить свои продовольственные карточки, а кое-что прикупить на черном рынке. Однако пастор Фавер возразил, заметив, что в нынешние трудные времена подобная роскошь может смутить гостей.

На первое подавали жидкий суп. Рашель вошла в зал с большой супницей. Первым она должна была обслужить Дезэ. Когда она наклонилась над ним, тяжелая посудина начала выскальзывать у нее из рук. Ей удалось кое-как ее удержать, но часть содержимого все-таки выплеснулась на спину министру.

С минуту Рашель стояла, оцепенев от ужаса. Затем поставила супницу на стол и убежала. В зал она больше не вернулась. Официантке пришлось обслуживать гостей в одиночку.

Наконец они встали из-за стола. Следующим пунктом программы было выступление на стадионе.

— Это далеко? — спросил министр.

— Не очень, — ответил пастор Фавер.

— Может, мне лучше надеть пальто?

— Не знаю. Лично я замерзнуть не боюсь.

До стадиона было метров восемьсот или девятьсот. Резкий декабрьский ветер пронизывал до костей — нетрудно вообразить, как должен был себя чувствовать на таком холоде человек в мокрой одежде.

По требованию высокого начальства на стадионе собрали молодежь со всей округи — от младших школьников до подростков, в том числе целый отряд бойскаутов.

На некотором удалении от слушателей соорудили небольшой помост, на котором установили два маломощных громкоговорителя. Дезэ подошел к микрофону и развернул листки с заранее написанным текстом. Но едва он открыл рот, как к нему подбежали бойскауты — каждый лично хотел пожать ему руку. Какое-то время Дезэ улыбался, благосклонно принимая знаки уважения. Однако постепенно улыбка сползала с его лица. Следом за бойскаутами и другие дети стали лезть на помост. В образовавшейся толчее министра несколько раз чуть не свалили с ног. Стоявшая позади него свита ежилась от ветра и притопывала, чтобы хоть немного согреться. Мсье Дезэ уже просто трясло от холода.

Наконец поток желающих пожать ему руку иссяк, и он снова встал к микрофону, но оказалось, что техника не работает. Замерзший министр спустился с помоста и начал речь. Он призвал молодежь Ле-Линьона соблюдать расовые законы, исполнять свой долг перед отечеством. Ему приходилось кричать, но почти все его слова уносило ветром. Промучившись с минуту, он чуть ли не бегом покинул стадион.

Далее гостям предстояло посетить церковную службу. Прочесть проповедь Фавер пригласил известного швейцарского богослова, специально приехавшего из Женевы. Он говорил об обязанности каждого христианина блюсти законы и подчиняться властям — при условии, что эти законы справедливы, а государство не заставляет людей нарушать заповеди Божии, главнейшая среди которых — любовь к ближнему.

Неожиданно дверь отворилась, и в зал вошли пятеро школьников. Подойдя к Дезэ, они вручили ему бумагу. Старший, которому на вид было не больше двенадцати, вежливо попросил министра ее прочесть.

— Прямо сейчас?

— Да, — ответил мальчик. — Пожалуйста, мсье.

И Дезэ прочел. Дойдя до середины, он нахмурился, а закончив, протянул листок префекту департамента. Тот, взглянув на текст, что-то забормотал себе под нос, а когда дочитал до конца, скомкал бумагу и бросил на пол. Швейцарский богослов подобрал ее, пробежал глазами и передал Фаверу.

Позднее листок вывесили на доске объявлений у ратуши, где каждый мог его прочесть. Вот что там было написано:

Недавно мы узнали о том, что французские полицейские, действуя по приказу оккупационных властей, врывались в дома и хватали евреев, не совершивших никаких преступлений, уводили из семей отцов, разлучали матерей с детьми. Всех их забирали, чтобы отправить в лагеря в Германии и в Восточной Европе.

Мы считаем своим долгом сообщить вам, мсье Дезэ, что среди нас есть евреи. Но мы не делаем различий между евреями и неевреями, ибо это противоречит Божьим заповедям.

Если наши товарищи, единственная вина которых — то, что рождены в иной вере, получат приказ сдаться властям, они не выполнят это распоряжение, а мы постараемся сделать все, что в наших силах, чтобы их спрятать.

— Мсье, — сказал мальчик, которому, видимо, было поручено говорить, — не могли бы вы дать нам ответ?

У Дезэ выдался трудный день, и, возможно, поэтому он не сдержался и ответил слишком резко:

— Я не имею никакого отношения к евреям, которые в любом случае являются врагами нашего государства. Обращайтесь к префекту вашего департамента.

Развернувшись, он вышел из зала. Через минуту все услышали, как завелась его машина.

Префект Брен, высшее гражданское должностное лицо департамента Верхняя Луара, набросился на пастора Фавера:

— Кто это написал? — Лицо у него перекосилось от злости.

— Может, спросим кого-нибудь из этих детей?

— Двенадцатилетний мальчишка не мог такое написать.

— В нашем городе дети прекрасно пишут по-французски.

— Сегодняшний день должен был стать днем национального согласия, — сказал Брен.

— О каком согласии может идти речь, когда нашим братьям и сестрам грозит отправка в лагеря — лагеря смерти.

— Скрывающиеся в вашем городе евреи вам не братья! — заорал префект. — Они вам не единоверцы и даже не сограждане! Они — иностранцы.

— Но они ни в чем не повинны.

— Отправлять в лагеря их никто не собирается, — заявил Брен, пытаясь взять себя в руки и говорить спокойнее. — Это сказал сам маршал Петэн, а он никогда не лжет. Как и фюрер.

Брен был ревностным католиком и ярым антикоммунистом. Всем известно, что Францию погубили коммунисты, масоны и евреи, утверждал он.

— Если англичанам можно было создать сионистский центр в Палестине, почему же фюреру нельзя отправить европейских евреев в Польшу. Там они получат землю, дома и подходящие для них условия жизни. Тогда они наконец перестанут разлагать западные страны, — продолжал префект. — Через несколько дней я пришлю своих людей, чтобы они задержали всех евреев, живущих в Ле-Линьоне.

— Для нас не существует евреев и неевреев, — медленно произнес пастор. Он снял очки и протер стекла. — Для нас существуют только люди.

— У меня есть приказ. — Брен снова перешел на крик.

— Приказ оккупантов, — спокойно ответил Фавер. — Но ведь вы француз. — Он отвернулся.

— Если вы и дальше будете столь же неосмотрительны, — крикнул префект ему в спину, — в лагерь отправят вас.

В сопровождении своей свиты он направился к выходу.

 Глава вторая

Когда Фавер наконец поднялся с постели и вышел Из спальни, телефон успел прозвенеть десять раз и разбудить весь дом.

— Едут, — сказал голос в трубке.

Кто-то из муниципалитета, а может быть, из полиции, подумал Фавер. Кто именно — он не знал, хотя тот же самый человек звонил и раньше, предупреждая об облавах.

Фавер не знал, сколько евреев скрывается в Ле-Линьоне и ближайших городках и деревнях. Наверняка больше тысячи. На случай опасности, подобный сегодняшнему, существовал особый план, и Фавер снял трубку, чтобы привести его В действие. Телефон не работал.

Это означало, что полиция явится совсем скоро. Интересно, это будут французы или на сей раз гестапо? И сколько у него в запасе времени?

— Мне надо уйти, — сказал Фавер жене и взглянул на Рашель. Ей нельзя здесь оставаться. — Оденься потеплее, Рашель. Ты мне кое в чем поможешь.

Когда они с Рашелью вышли на улицу, он объяснил, что ей надо сделать. Он поручил ей объехать фермы в восточном направлении вплоть до границы коммуны, предупредив По пути руководителей ячеек. Затем она должна была разбудить аббата Монье в Сент-Агаве и попросить его отпереть церковь, чтобы там могли спрятаться беженцы.

Сам он сначала направился к дому директора школы Бернье. Вдвоем они разбудили учеников, живших в интернате, и разослали их на велосипедах по домам, где жили евреи. Беженцы должны побыстрее одеться, выйти на улицу и ждать Бернье, который приедет на грузовике и отвезет всех, кто поместится в кузове, в Сент-Агав. Если его долго не будет, пусть не дожидаются, а бегут в лес и прячутся там.

После этого Фавер поехал в сторону Ле-Пюи. Ночь была темной, дул холодный ветер. Пастор объезжал ферму за фермой, и вскоре у него заныли ноги и спина. Время близилось к четырем часам. Кроме Фавера, на дороге никого не было, но он то и дело прислушивался, не едут ли полицейские машины.

Ни у кого из крестьян не было бензина, но некоторые переделали свои трактора и грузовики, чтобы они могли работать на древесном угле. Пастор велел фермерам везти беженцев в Энжо — сколько смогут посадить в кузов. Фавер надеялся, что тамошний мэр, сочувственно относившийся к евреям, позволит им пересидеть облаву в подвале ратуши.

Когда пастор добрался до последней фермы, уже светало. Хозяйка предложила ему стакан воды, которую он с благодарностью выпил.

Выйдя во двор, он увидел на дороге полицейские машины — впереди несколько легковых, за ними выкрашенные в защитный цвет автобусы, набитые жандармами.

Снова сев на велосипед, пастор медленно покатил обратно в Ле-Линьон. Пост выставили в двух километрах от городка — одинокий жандарм с мотоциклом. У него был приказ никого не выпускать из Ле-Линьона. Фанеру пришлось предъявить документы и объяснить, кто он такой.

На рыночной площади Фавер увидел четыре автобуса цвета хаки и две легковые машины. Возле одной из них стояли мэр, префект Брен и незнакомый мужчина в длинном кожаном пальто и фетровой шляпе. Гестаповец, подумал пастор.

В двух автобусах сидели жандармы, два других были пусты. В них повезут схваченных евреев.

Фавер слез с велосипеда и подошел к мужчинам. Обменялся рукопожатиями с мэром и префектом.

Пастор внимательно разглядывал немца — узкое, чисто выбритое лицо, на вид лет тридцать пять. Он кивнул незнакомцу в знак приветствия.

— Это мсье Грубер, — представил его префект.

Встав по стойке смирно, Фавер обратился к немцу:

— Добрый день, герр Грубер. Вы из гестапо?

Грубер смотрел на него, прищурив глаза.

— Рад, что вы здесь, — продолжал Фавер по-немецки. — Вы и люди вроде вас вносят в нашу жизнь жесткий порядок.

— Вы хорошо говорите по-немецки, — сказал Грубер.

— Я учил немецкий. В его классическом варианте. Но у меня бывают затруднения с некоторыми новыми оборотами. Такими, например, как «усиленный допрос». Что это значит?

Грубер недовольно взглянул на него, но промолчал. Не получив ответа, пастор повернулся к Брену и мэру и перешел на французский:

— Я задал ему вопрос насчет усиленных допросов. Закон очень строг: усиленный допрос может применяться только к евреям, коммунистам, марксистам, саботажникам, террористам и агентам Сопротивления. Так что, думаю, нам не о чем особенно волноваться.

— Я знаю, кто вы такой, — сказал Грубер по-немецки.

Зато Фавер не знал, кто такой Грубер. А если бы знал? Попридержал бы он в таком случае язык?

— Есть еще одно новое выражение, которое мне не совсем понятно. «Окончательное разрешение еврейского вопроса» — что под этим подразумевается?

Глаза немца превратились в узкие щелки, но в остальном он казался совершенно невозмутимым. Имея звание оберштурмбаннфюрера, он командовал немецкими службами безопасности в Лионе и Центральной Франции.

— Нам хорошо известно, — сказал префект Брен, — что в Ле-Линьоне скрывают евреев. У меня есть приказ доставить этих людей для проверки в префектуру. В связи с чем вы должны предоставить мне их список, а также посоветовать им добровольно сдаться властям.

— Извините, но я не знаю их имен.

Пастор не солгал. Всех беженцев снабжали фальшивыми документами, но изготовляли их без его ведома, хотя и с его молчаливого согласия.

— У полиции имеются мотоциклы, автомобили, рации, — сказал Брен. — Сопротивление бессмысленно. Мы уже обыскали все дома в городе, но не обнаружили ни одного еврея. Вы их спрятали. И я требую, чтобы вы сказали где.

— У нас тут действительно были евреи. Но некоторое время назад все они покинули Ле-Линьон.

— Когда они ушли?

Строгие моральные принципы — или просто гордость — не позволяли пастору лгать. Как бы то ни было, в данной ситуации он не собирался врать и изворачиваться.

— Кто когда, я так думаю.

— Мы все равно их найдем.

— Желаю удачи. — Кивнув на прощание, Фавер направился в сторону дома.

Жена ждала его за дверью. Не говоря ни слова, она обняла мужа. Норма была не из тех женщин, что по любому поводу дают волю слезам. Но по тому, как она прижалась к нему, Фавер видел, что жена не на шутку встревожена.

— К нам нагрянули гестаповцы, — сказала она.

— Знаю. Я только что встретил одного из них.

— Нашего мэра заставили подписать бумагу.

— Какую бумагу?

—- Всем евреям приказано сегодня к пяти часам явиться в ратушу для регистрации. Обычная проверка, как они сказали.

— Обычная проверка. — Фавер усмехнулся. — Кто в это поверит? Когда вокруг стоят вооруженные жандармы, а у ратуши ждут два автобуса.

Церковь была переполнена. Когда Фавер поднялся на кафедру, чтобы начать проповедь, он увидел среди собравшихся префекта Брена и офицера гестапо.

В качестве темы для проповеди пастор выбрал тринадцатую главу Послания апостола Павла к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям...»

— Истинный христианин должен выполнять свои гражданские обязанности и подчиняться законам. Однако при этом Павел сказал, — пастор Фавер процитировал: — «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: “не убивай”, “не кради” и все другие заповеди заключаются в сем слове: “люби ближнего твоего, как самого себя”».

В церкви стояла мертвая тишина.

— Когда законы, вводимые властями, вступают в противоречие с законами Божьими, — продолжал свою проповедь Фавер, — истинный христианин должен подчиниться Богу, а не человеку. Бороться против зла — значит выступать против всего, что разрушает человеческую жизнь.

После службы Фавер, стоя у дверей церкви, приветствовал прихожан. У некоторых на глазах блестели слезы. Пастор оглядывался по сторонам, пытаясь найти Брена и Грубера, но их нигде не было видно.

Почти стемнело. Если бы не светящиеся окна, можно7 было бы подумать, что город вымер. Полицейские автобусы стояли там же, где и раньше. Два из них по-прежнему пустовали.

Из дверей кафе вышли префект Брен и Грубер.

— Уже пять часов, — зловещим тоном произнес Брен, подойдя к Фаверу.

— Действительно. Вы что, уезжаете? —- Видимо, сегодня его все-таки не арестуют, решил пастор.

— У нас с мсье Грубером срочные дела в Ле-Пюи.

— Нашли вы евреев?

— Нет.

— Ничего удивительного. Здесь их попросту нет.

— Конечно, нет. Потому что вы их спрятали. Если вы и дальше будете противодействовать властям, то вас самого арестуют и отправят в лагерь.

Брен направился к своей машине. Гестаповец, так и не проронив ни единого слова, пошел за ним.

— До свидания, герр Грубер, — сказал ему вслед Фавер. Он надеялся, что видит его в последний раз.

Через три дня посты на дорогах сняли, и беженцы смогли наконец вернуться.

После инструктажа Тофт отозвал в сторону летчиков своей эскадрильи. Сегодня восьми «мустангам» предстояло выполнить особое задание. Сначала они, как обычно, будут сопровождать бомбардировщики, но когда те начнут сбрасывать свой груз на Дюссельдорф, Тофт и его товарищи полетят на юг, чтобы обнаружить и обстрелять ремонтную базу Люфтваффе. Предполагалось, что базу прикрывают от десяти до двенадцати зенитных батарей.

— Сначала ударим по их противовоздушной обороне, — сказал Тофт. — А потом на бреющем обстреляем стоящие на земле самолеты. Постоянно маневрируйте, поливайте их огнем.

Семеро молодых летчиков угрюмо молчали.

— Выходим на объект с юга, — продолжал Тофт. — Наша с Гэнноном двойка сделает первый заход, остальные держатся вне зоны досягаемости зениток. Затем заходим попарно и обстреливаем батареи. После каждой атаки все уходят вверх и влево. Понятно? Если выяснится, что оборона слишком сильная, — прекращаем операцию.

Тофт оглядел подчиненных:

— По машинам!

Вынужденные держаться позади бомбардировщиков, они достигли заданного района только через три часа и поначалу не могли найти нужный объект. С высоты восемь тысяч семьсот метров земля выглядела сплошным снежным ковром. Тофт приказал снизиться до четырех с половиной тысяч, и тогда на белом полотне прорезалась черная линия автобана.

— Посмотрите на дорогу, — сказал Гэннон в микрофон. — По-моему, эта ползущая букашка — трактор, а то, что он тащит за собой, похоже на самолет.

— Пулеметы к бою! — скомандовал Тофт. — Снижаемся.

«Мустанги» снизились, сделав круг. Теперь пилоты могли разглядеть на окруженном заснеженными елями поле две полосы и белые холмики — замаскированные самолеты.

— Наша двойка пойдет первой, — сказал Тофт. — Ты готов, Дейви?

Восемь истребителей ушли на юг. Затем Тофт и Гэннон развернулись и направили свои машины круто вниз. Дейви прицелился в один из самолетов и увидел, как над ним взлетели фонтаны снега, а потом он взорвался.

Только две батареи открыли огонь — одна слева, другая справа. Такой слабой обороны никто не ожидал.

Тофт приказал одной двойке атаковать правую батарею, а другой — левую. Остальные «мустанги» зайдут на объект вместе с ними, а затем пролетят над полем, шесть машин в ряд, поливая огнем самолеты на земле.

На этот раз они шли на предельной скорости над самыми верхушками деревьев. В небо взвилась сигнальная ракета, но сначала никто не понял, что это значит.

Гэннон направил машину на развернутый к нему боком «Фокке-Вульф-190» — более легкой мишени он еще не встречал. Однако, уже приготовившись нажать на гашетку, он понял: что-то тут не так — ему навстречу с невероятной скоростью неслись красные и оранжевые мячики для гольфа. Двадцатимиллиметровые снаряды, сообразил Дейви. Взмыва! над деревьями, он успел заметить, откуда стреляли зенитные орудия.

На небольшой высоте, на безопасном удалении от объекта, самолеты перестраивались для новой атаки.

— Там у них батарей двадцать, по меньшей мере, — услышал Дейви в наушниках чей-то голос.

— Кто-нибудь рассмотрел, где они стоят? — спросил Тофт.

— Среди деревьев, — ответил Дейви. — На платформах высотой метров пять-шесть.

— Надо достать эти зенитки, — сказал командир.

«Мустанги» на огромной скорости пошли в атаку, сорок восемь пулеметов хлестали по лесу, выкашивая немцев.

— Последний заход, — объявил Тофт. У него кончались боеприпасы.

Они опять ринулись вниз. Гэннон успел уничтожить три самолета. Теперь у него в кружке прицела был еще один «фок-кер», но, прежде чем он успел выстрелить, его «мустанг» получил неожиданный удар. Часть фонаря провалилась в кабину, и тут же Дейви почувствовал, как дюжина гигантских пчел ужалила его в бок и в ногу. Оглянувшись, Дейви увидел, что повреждено правое крыло. Истребитель начал падать.

Он летел очень низко, и ему нельзя было больше терять высоту. Дав штурвал до отказа влево, Дейви до предела выжал газ, пытаясь как можно дольше продержать машину в воздухе, по крайней мере для того, чтобы понять, что случилось, и решить, что делать.

— Я ранен, — сообщил он по радио.

Наверное, можно попробовать сесть на автобан, подумал Дейви. Дорога уходила на запад, и он полетел над ней. Тофт приказал остальным возвращаться в Англию, а сам вскоре был рядом с ним.

— Я с тобой, Дейви. Не волнуйся, я доставлю тебя домой.

Он держал штурвал до отказа влево. Левая нога начинала затекать, и ему было все труднее давить на педаль. Он летел чуть ли не боком, изо всех сил стараясь не терять высоту.

Внизу показалось Боденское озеро. На юге виднелись заснеженные вершины Альп. Он все еще находился над Германией. Дальше к югу лежала Швейцария. Предстояло пересечь ее всю, а это не меньше полутора тысяч километров, затем — часть Франции, всю Бельгию и, наконец, Северное море. У него начинало мутиться сознание, левая нога совершенно онемела, он был весь мокрый от пота и крови.

— А если нас обнаружат вражеские истребители? — Дейви говорил больше для того, чтобы не потерять сознание.

— Я тебя прикрою, — сказал Тофт.

Обходя стороной крупные города с их противовоздушной обороной, они медленно продвигались на запад. Внизу была белая от снега земля, наверху — плотные серые облака. Ветер неуклонно сносил их к югу. Двигатель работал с перебоями. Гэннон хотел посмотреть, сколько осталось горючего, но ничего не мог разобрать. В те минуты, когда туман в его голове немного рассеивался, Дейви начинал волноваться за Тофта.

— У меня все нормально, — успокаивал он командира. — Возвращайся домой, Джо. Возвращайся.

Но Тофт продолжал лететь рядом.

От искалеченного крыла «мустанга» отвалился еще один кусок алюминиевой обшивки. Теперь, что бы Дейви ни делал, ему не удержать самолет в воздухе.

— Я иду на посадку.

— Прыгай, Дейви. Прыгай.

— Лучше попробую сесть.

— Но ты ведь не знаешь, что там, под снегом, — кричал Тофт. — Ради бога, прыгай!

Самолет Дейви быстро терял высоту, земля стремительно неслась ему навстречу.

— Я ни разу не прыгал. И в любом случае уже поздно.

Сильные духом

Это были последние слова Гэннона, которые услышал Тофт. «Мустанг» плюхнулся на заснеженное поле, два раза подпрыгнул и съехал в лес, ломая кусты и деревья. Тофт сделал несколько кругов над местом падения, но так и не заметил никакого движения ни в кабине, ни рядом с самолетом.

 Глава третья

В последнее время основным занятием Анри Прюдома, которого на самом деле звали Пьером Гликштейном, была подделка документов. Услышав гул самолетов, он подошел к окну. Одна из двух машин спускалась все ниже и ниже, пока не рухнула на поле. Истребитель подскочил метра на четыре, упал, опять подпрыгнул и, сметая все на своем пути, скрылся в чаще.

Пьер наблюдал все это из пристроенного к хлеву закутка на ферме в трех километрах от Ле-Линьона. В доме жили хозяин с женой, оба уже в преклонных годах. У них было около пятнадцати гектаров земли плюс три коровы, лошадь и две свиньи. В здешних местах это считалось богатым хозяйством.

Комнатушка Гликштейна была размером с тюремную камеру, и всю ее обстановку составляли железная кровать, стол, за которым Пьер выполнял свою требующую предельной аккуратности работу, и пара стульев.

В ноябре 1942 года немцы, перейдя демаркационную линию, начали охоту на евреев на юге Франции. Мать Гликштейна попала в лагерь, где ожидала депортации. Пьер, учившийся на архитектора, избежал облав. Выяснив, где содержится его мать и какие бумаги необходимы, чтобы ее вызволить, он изготовил нужные документы. Так Пьер впервые приобщился к своему нынешнему занятию. Он отвез мать в Ле-Линьон и, порасспрашивав там и тут, устроил ее экономкой в дом протестантского пастора в городке неподалеку. Сам же Гликштейн стал главным в округе специалистом по подделке документов, снабжавшим беженцев новыми удостоверениями личности.

Для каждого нового беженца Гликштейн делал целый набор документов, но в Ле-Линьон он их никогда сам не относил, а отдавал владельцу придорожного трактира в Ранее, который переправлял их дальше. Все знали, что где-то в здешних краях есть мастер, изготовляющий фальшивые документы, но никто не знал, что это Пьер. Он редко бывал в городе и ни разу не встречался с Фавером. Для окружающих он был наемным работником у пожилого фермера, и не более того.

Ему было девятнадцать лет.

Когда американский истребитель скрылся в лесу, Пьер выбежал на улицу. Дело шло к вечеру, и начинало темнеть, к тому же снегопад усилился. Ни в самолете, ни поблизости от него не было заметно никакого движения.

У истребителя были обломаны оба крыла, фонарь кабины разбит. Машину завалило ветками, и Пьер не мог точно сказать, есть кто-то в кабине или нет, а тем более — жив летчик или погиб. Юноша попытался высвободить кабину из-под толстых ветвей упавшей ели, но понял, что без топора не обойтись. Он уже решил пойти за ним, когда увидел хозяина фермы, Доде, приближавшегося с вилами в руках.

— Жив? — спросил крестьянин, подойдя ближе.

— Не знаю. Помогите мне убрать это дерево.

Когда они сдвинули в сторону тяжелый ствол, из-под еловых лап показался кожаный шлем.

— Да тут все в крови, — покачал головой Доде.

В этот момент летчик застонал.

— Он жив, — сказал Пьер. — Надо его вытащить.

Вдвоем они подняли раненого вместе с пристегнутым парашютом и опустили на землю.

— Давайте отнесем его в хлев.

Где на руках, а где волоком они перенесли летчика под крышу и положили на наваленную на пол солому. Он был в крови, но еще дышал.

— Посмотри на него. — Встав на колени, Доде снял с летчика шлем. — Совсем еще мальчишка. На голове здоровая шишка. Ему нужен врач.

В Ле-Линьоне был только один врач.

— Кому-то из нас надо съездить в город.

— В такой снегопад мы не скоро обернемся, — возразил старик. — Лучше я отвезу его к пастору.

— Нет, — сказал Пьер. — Я его отвезу.

— Хорошо. Пойду запрягу кобылу.

Пьер принес из своей комнаты чистую тряпку, набрал в ведро воды из колонки, присел и смыл кровь с лица и рук американца, а заодно и со своих рук тоже. Летчик дышал ровно и время от времени словно морщился от боли.

На дно саней старик бросил охапку соломы. Вдвоем они уложили летчика на подстилку и укрыли одеялами. Гликштейн решил прихватить с собой подобранный в лесу аварийный комплект американца и отдать его врачу.

— Вам это не пригодится? — спросил он, приподняв парашют. Шелк — настоящее сокровище для военного времени.

Доде покачал головой:

— Рано или поздно немцы найдут самолет. Не хватает еще, чтоб они нашли у меня в доме парашют. Отдай его пастору. — Он распахнул ворота хлева. — Тебе лучше поторопиться.

Был настоящий мороз. Гликштейн направился к дороге, покрытой снегом будто полуметровым слоем взбитых сливок — ни один пешеход, ни одна машина не нарушили пока эту белую гладь. Пьер оглянулся и посмотрел на широкий, ровный след полозьев. Сегодня здесь ни на чем не проехать, кроме таких вот саней. Пока что немцев можно было не бояться.

Дорога поднималась в гору по узкой просеке между двумя шеренгами угрюмых заснеженных елей, а при выходе из леса расширялась. Близилась ночь, но это было Гликштейну только на руку: пока светло, в городе ему лучше не показываться.

Дорога пошла под гору к реке, и сани покатились быстрее. За мостом был уже Ле-Линьон. Миновав протестантскую церковь, Пьер свернул на узкую улочку и остановился перед домом пастора. Он соскочил на землю и постучал в дверь.

Ему открыла девушка примерно одних с ним лет в деревянных башмаках, толстых шерстяных чулках и шерстяной юбке до колен.

— Мне нужен пастор.

— Его сейчас нет.

— Я привез раненого. Помогите мне занести его в дом.

В большой комнате горел камин. Летчик был тяжелый, но им все же удалось поднять его и положить на обеденный стол.

— Позвоните врачу. Попросите его зайти. — Пьер откинул одеяла, чтобы удостовериться, что летчик жив.

Девушка вышла в коридор, он слышал, как она говорит по телефону. После его каморки Пьеру казалось, будто он попал во дворец, хотя мебель в гостиной была неказистой — массивный шкаф, буфет, несколько стульев с протершейся обивкой.

Девушка вернулась.

— Врач скоро будет. — Она стояла, глядя на раненого. — Он американец?

— Да.

— Летчик?

— Да.

— Он очень симпатичный, правда?

На этот вопрос Пьер не ответил. С минуту оба молчали.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Сильви, — сказала Рашель. —Сильви Бонэр.

— Вы дочь пастора?

— Нет. Я присматриваю за его детьми.

Пьер давно не разговаривал с девушками, и ему хотелось продлить удовольствие. Но Сильви, похоже, сейчас интересовал только летчик, которого она вдруг погладила по коротко стриженной голове с какой-то особой нежностью. Заметив, что Пьер на нее смотрит, Сильви поспешно отдернула руку.

— Я только проверила, нет ли у него температуры.

— Откуда вы родом?

— Из Ниццы.

— И я из Ниццы. Где вы там жили?

— Не помню. Мы уехали, когда я была совсем маленькой.

— А где теперь ваши родители?

— Они давно умерли. Дорожная авария, — сказала Рашель.

Хотя она говорила по-французски без акцента, Пьер был уверен: эта девушка — беженка и в таком случае, скорее всего, еврейка. Если б они могли открыться друг другу, они бы обнаружили, что у них много общего, но о подобной откровенности не могло быть и речи. Поэтому он сменил тему:

— А где все?

— Ушли.

— Когда вернется пастор?

— Не знаю, — ответила она и вдруг расплакалась.

— Что случилось?

Пьеру хотелось до нее дотронуться, но он не знал, как это сделать, — слишком давно он не общался с девушками.

— Его... арестовали.

— Когда? — спросил Пьер.

Рашель вытерла глаза рукавом и объяснила, что после обеда за пастором пришли какие-то люди.

— Гестаповцы?

— Нет, это были французы, — ответила она. Еще они забрали помощника пастора и директора школы.

Все трое играли важную роль в спасении еврейских беженцев, и Гликштейну это было известно. Помощник пастора отвечал за переправку евреев в Швейцарию, директор школы делал фотографии, которые Пьер использовал для изготовления фальшивых документов, а пастор — это пастор.

— Куда их увезли? В чем они обвиняются?

— Никто не знает.

— А мадам Фавер?

— Ей разрешили поехать с ними.

— Где же тогда дети?

— Их забрала к себе жена помощника пастора.

— А вас оставили здесь?

— Да. Поддерживать огонь, чтобы трубы не замерзли.

И принимать курьеров или беженцев, которые могут явиться в отсутствие пастора, подумал Гликштейн.

С улицы громко постучали. В доме у пастора дверь не запирали, весь город об этом знал. В комнату вошел врач, маленький человечек с большим саквояжем. Кивнув им обоим, он подошел к столу, на котором лежал летчик, и откинул одеяла.

Доктору Блюму было пятьдесят восемь лет. Чех из Судетской области, он, приняв французское гражданство и получив разрешение на врачебную практику, сменил фамилию на Лижье. Он по-прежнему плохо говорил по-французски, но в Ле-Линьоне, где никогда раньше не было своего врача, люди не обращали на это внимания.

— Вы, — обратился он к Пьеру, — мы стол к огню нести. — Потом повернулся к Рашели: — Вы помогать.

Стол был тяжелый, а с летчиком — еще тяжелее. Но все-таки втроем они кое-как передвинули его ближе к камину.

— Нужно огонь большой-большой, — сказал врач девушке, а потом обратился к Гликштейну: — Мы его одежда снимать.

Приподняв раненого, они стащили с него куртку. Рашель подбрасывала в огонь поленья и украдкой следила за тем, что делают мужчины. Когда они стали стягивать сначала летный костюм, а затем шерстяную нижнюю рубашку, на лице летчика появилась гримаса.

— Вы делаете ему больно! — вскрикнула девушка.

Раздев американца до пояса, они увидели раны и запекшуюся кровь у него на боку, грудь тож:е была вся в крови. Рашель вздрогнула.

— Он не чувствовать, — пробормотал доктор. — Сотрясение. Но череп не сломан, я думаю.

Врач измерил летчику давление.

— Низкий, но не очень, — сказал он, убирая тонометр. — Сегодня он не умирать. Теперь снимать ботинки.

С правой ноги ботинок и два носка снялись легко, но с левой ничего не получалось.

— Нога очень распух. Кость сломан, я думаю.

На лбу у него выступили капли пота. В конце концов ему удалось стащить ботинок, а затем и носки. От подъема до середины икры нога сильно распухла, кожа на ней была неестественно бледной.

— Рентген нет, — пожаловался врач, ощупывая голень, лодыжку и стопу. — Теперь остальная одежда снимать.

Вдвоем с Пьером они стянули с летчика брюки и кальсоны. На левом бедре у него оказалась еще одна рана, таким образом, всего их было пять. Рашель стояла рядом и смотрела.

— Вы на кухня, вода кипятить, — приказал ей Блюм.

Опустив глаза, она вышла из комнаты. Гликштейн протянул врачу аварийный комплект американца:

— Я подумал, вам это может пригодиться, доктор.

Блюм изучил содержимое аптечки: стерильные бинты, пластырь, порошок сульфаниламида для обеззараживания ран — ничего этого у него не было и достать подобные вещи было невозможно. Он взял свой саквояж и пошел на кухню. Вымыв руки, положил хирургические инструменты в кипящую воду и прямо в кастрюле отнес их к импровизированному операционному столу. Вошедшая следом за ним Рашель принесла таз с водой, мыло и губку.

В ранах на боку и на бедре Блюм обнаружил кусочки металла — не то осколки вражеского снаряда, не то обломки его собственного самолета. Один за другим Блюм извлек восемь осколков, бросая их в плошку, которую держал Гликштейн. Затем он зашил раны, присыпал их американским дезинфицирующим порошком и перевязал американским бинтом.

— Теперь нога, — сказал врач. — Сломан здесь, в стопа, я думаю. Возможно, здесь тоже.

У раковины на кухне он смешал гипс с водой. Вернувшись к столу, он привел распухшие суставы в нужное положение и наложил гипс. Когда гипс схватился, доктор Блюм с Гликштейном перенесли укутанного в одеяла летчика в ближайшую спальню. Это была комната Рашели, но ничто не говорило о том, что здесь живет юная девушка.

Ей пришлось ждать за дверью, пока доктор Блюм и Пьер устраивали летчика на кровати. Когда дверь открылась, Рашель увидела, что летчик лежит в ее постели, на ее подушке. Но долго созерцать эту картину ей не дали — врач снова стал щупать больному пульс, загородив его от нее.

— Он скоро просыпается, я думаю, — сказал врач и объяснил Рашели, что ей надо делать.

— Если нужно, я могу здесь остаться, — предложил Пьер.

Молодой человек наедине с девушкой ночью в пустом доме? В 1944 году подобное считалось недопустимым, и все это знали. Об этом и речи быть не могло, и Блюм даже не удостоил парня ответом.

— Я мадам Ламброн присылать, — сказал он, имея в виду местную акушерку. Правда, сегодня она принимала роды на одной из окрестных ферм, поэтому врач добавил: — Если я ее находить.

Вы со мной идти. Моя жена хороший суп варить, — сказал он Пьеру и, пожелав Рашели спокойной ночи, направился к выходу.

Девушка попрощалась с обоими за руку и закрыла за ними дверь. Потом она пошла на кухню и заварила травяной чай, чтобы, когда летчик проснется, оставалось только его разогреть. У нее вдруг поднялось настроение. Она в доме не одна, и ей есть о ком заботиться, есть чем заняться, чтобы отвлечься от тревожных мыслей о пасторе Фавере. Ей и в голову не приходило, что, ухаживая за летчиком, она рискует жизнью. Ее жизнь была под угрозой уже оттого, что она была еврейкой.

Гликштейн сидел за столом с доктором Блюмом и его женой. Мадам Блюм говорила по-французски гораздо лучше мужа, поэтому Пьер дождался ужина, чтобы задать мучивший его вопрос.

— Расскажите, что случилось с пастором, — попросил он.

Мадам Блюм слышала, что за пастором приехали из самого Лиона. Главным был французский комиссар полиции Робер Шапотель. Он и его люди забрали также директора школы и помощника пастора и увезли всех троих на грузовике. Мадам Фавер отослала детей к Жизели Анрио, жене помощника пастора, а сама отправилась вслед за арестованными в Лион. По слухам, их повезли в Ле-Верне, самый страшный концентрационный лагерь на территории Франции.

 Глава четвертая

Чай был готов, суп сварен. Теперь она могла удовлетворить свое любопытство. Рашель вернулась в гостиную и при свете камина обыскала карманы кожаной куртки и летного костюма. Найдя бумажник, заглянула вовнутрь. Ей было стыдно, и к тому же она боялась, что придет мадам Ламброн и застанет ее за этим неблаговидным занятием.

Летчика звали Дэвид Р. Гэннон, он имел звание второго лейтенанта ВВС США и был на два года старше ее. Страх быть пойманной с поличным пересилил, и она быстро сунула удостоверение личности обратно в бумажник, а бумажник убрала в испачканный кровью карман летного костюма.

Немного успокоившись, она изучила содержимое аварийного комплекта. В неприкосновенный запас летчика входила плитка шоколада. Когда Рашель ее увидела, у нее потекли слюнки.

Что такое шоколад, в здешних местах давно забыли. Рашель держала драгоценную плитку и не могла оторвать от нее глаз. Конечно же, летчик ее простит, если она отломит маленький кусочек. Она долго боролась с собой, но в конце концов устояла перед соблазном и положила шоколад на место. Гордая собственной добродетельностью, Рашель решила выстирать летный костюм и белье Дэвида Гэннона. Но, собирая одежду, она опять нащупала в кармане бумажник.

Кроме удостоверения личности, в бумажнике лежало несколько фотографий. На одной Дэвид Гэннон в военной форме был запечатлен с семьей. На второй Дэвид широко улыбался, сидя в кабине самолета. На третьей фотографии с ним была девушка, на вид примерно ее ровесница. Его подружка, решила Рашель, но не нашла в ней ничего особенного.

Когда она раскрыла бумажник, чтобы положить обратно деньги, из него выпал конверт. Он был помятый, видимо, Дэвид не раз перечитывал письмо. Читать чужие письма — страшный грех. Но Рашель ничего не могла с собой поделать. Письмо начиналось с «Дорогой Дейви», а в конце стояло: «Целую. Твоя Нэнси». Тем не менее оно показалось ей не слишком теплым. Герой-летчик, безусловно, заслуживал большего.

Согрешив в одном, можно уже не останавливаться — Рашель достала шоколадку и целиком запихнула ее в рот. Шоколад таял на языке, и она наслаждалась давно забытым вкусом.

За преступлением последовало раскаяние, и, чтобы хоть немного искупить свою вину, она решила все-таки привести в порядок одежду американца. Рашель отнесла вещи на кухню. Сначала она оттерла губкой кровь с кожаной куртки, а потом выстирала носки, белье и летный костюм. Развешивая их около печки, она тихонько напевала.

Потом она разогрела травяной чай, наполнила большую чашку и отнесла ее в свою спальню. Лицо летчика немного порозовело, дыхание было ровным. Нет, он не прекрасный принц, а скорее спящий красавец. Может, наклониться и разбудить его поцелуем? Дурацкая идея. Рашель невольно улыбнулась.

И все-таки ей хотелось, чтобы он побыстрее очнулся. Она села возле кровати с книгой, но мысли о пасторе мешали ей сосредоточиться. Фавер не совершил никакого преступления, и он не еврей, успокаивала себя девушка, его наверняка отпустят. В конце концов, он будет иметь дело с французами, а не с немцами из гестапо.

Рашель, должно быть, задремала, потому что ее разбудили стоны летчика. Дэвид Гэннон ворочался в постели и бредил — ему казалось, что он ведет воздушный бой.

Она прижала его голову к своей груди.

— Тише... — шепнула она ему на ухо. — Вам ничего не угрожает. Успокойтесь.

Девушка укачивала его, пока он не перестал метаться. Тогда она поднесла к его губам чашку с чаем:

— Попейте.

Летчик открыл глаза, посмотрел на нее невидящим взглядом и начал пить. Она заставила его выпить все до капли.

— Мне холодно, — пробормотал он и опять уснул.

Утром пришел доктор Блюм.

— Я его осматривать, — сказал врач и выставил Рашель из комнаты.

Он пробыл с раненым минут десять, а девушка ждала в коридоре. Когда дверь открылась, Рашель через плечо доктора взглянула на Дэвида.

— Как он?

— Температура нет. Давление стал выше. Хорошо.

Блюм вышел в коридор.

— Мадам Ламброн в город еще не возвращаться, — сказал он, натягивая галоши.

— Вам незачем ее присылать. Я и одна справлюсь.

Ей хотелось самой ухаживать за летчиком, и, провожая врача до двери, она придумала причину:

— Чем меньше людей знают, что он здесь, тем лучше.

Доктор Блюм внимательно посмотрел на девушку:

— Кому вы говорить про этот летчик?

— Никому, — ответила Рашель.

— Хорошо. Так продолжать. Я завтра приходить. — Уже открыв дверь, он добавил: — Если кто-то спрашивать, я здесь не был. Кто зашить раны — это не я.

Вернувшись в свою комнату, она задумчиво посмотрела на Дэвида Гэннона. Ей казалось, что в этом доме они, как в коконе, отгорожены от мира и защищены от любой опасности. Но в 1944 году в Европе не существовало таких коконов.

Вдруг раздался громкий стук, и в голове у нее тут же возникло одно-единственное слово: гестапо. Потом чей-то голос спросил — слава богу, по-французски, а не по-немецки: «Есть тут кто-нибудь? Можно войти?»

Пьер Гликштейн с мешком за спиной вошел и стал топать ногами, отряхивая снег с ботинок.

— Я принес вам немного еды. — Он протянул ей мешок.

Рашель положила его на стул позади себя.

— Как раненый?

— Хорошо. Сколько человек про него знают?

— Его самолет разбился рядом с фермой, на которой я живу. Так что мой хозяин знает. Возможно, и его жена тоже.

Занятая своими мыслями, Рашель без всякого интереса посмотрела на мешок.

— Я принес вам продукты. Здесь яйца, масло, сыр, молоко и кролик.

Услышав про кролика, она должна была улыбнуться, но не улыбнулась.

— Я подумал, вам ведь нужно его чем-то кормить.

— Спасибо. — Ей стало стыдно, что она была так нелюбезна с ним. — Не желаете зайти?

Они вошли в гостиную и встали у камина.

— Между прочим, меня зовут Анри Прюдом.

— А меня Сильви...

— Я знаю. Вы уже говорили.

Только теперь она поняла, что он проявляет к ней особый интерес. Удивительно, как она раньше этого не заметила. И еду он принес не потому, что заботился о раненом летчике. Ей было лестно, но в ее жизни и так хватало сложностей.

— Он все еще без сознания? — спросил Гликштейн.

— Да. Недавно заходил врач. Сказал, что все в порядке.

— Хорошо. Но если он у вас останется, ему понадобятся удостоверение личности и продовольственные карточки.

Рашель молчала.

— Я знаю одного человека, он мог бы сделать для него документы. В его вещах случайно нет подходящей фотографии?

— Не знаю, — солгала она.

Они вместе просмотрели бумажник летчика.

— По-моему, эта сгодится. Только девушку надо отрезать. Если этот человек сделает документы, я завтра их принесу. — Он спрятал снимок в карман, Рашель проводила его к двери.

— Еще раз спасибо за все, что вы принесли. И в особенности за кролика. — Она закрыла за ним дверь.

Дэвид Гэннон проснулся. У него раскалывалась голова и сильно болела нога. Очень хотелось пить.

На стуле рядом с кроватью дремала девушка. Густые черные волосы, хорошенькая, но одета не как медсестра — похоже, он все-таки не в больнице.

Что это может значить? Дейви, мучаясь от боли и жажды, пытался разобраться в том, что с ним случилось, но голова работала плохо. Он даже не знал, насколько серьезны его ранения. В конце концов он протянул руку, чтобы разбудить девушку.

Рашель спала и видела сон. Она снова была маленькой и лежала в постели с родителями, ей было тепло и уютно, она знала, что папа и мама ее очень любят. А потом, уже на пути к пробуждению, она вернулась в свой нынешний возраст, и опять она лежала в кровати, по всей видимости, не одна, потому что чья-то рука гладила ее по колену.

Она выпрямилась, рука раненого летчика упала.

— Вы говорите по-английски? — спросил Дэвид Гэннон так тихо, что она с трудом расслышала.

— Да, — ответила девушка, растерянно улыбаясь.

Ей было неприятно от мысли, что она предстала перед ним в таком виде, неумытая и непричесанная. Но его бледность, его слабый голос заставили ее забыть о собственных переживаниях. Она взяла чашку с остывшим травяным настоем.

— Выпейте это. — Рашель помогла ему приподняться.

Его лицо было очень близко, так близко, словно она наклонилась к нему, чтобы поцеловать, и он смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Вы англичанка?

— Нет. Я жила в Англии, училась в школе.

— Где я?

— Совсем недалеко от Лиона.

Позднее он скажет, как потрясли его ее слова даже в тогдашнем полусумрачном состоянии. Получалось, он на сотни километров отклонился от курса. Ему было стыдно, что он оказался таким плохим штурманом — летел в Англию, а попал...

— Мне нужно вернуться в эскадрилью.

— Вы скоро туда вернетесь.

— Здесь есть немцы?

— Нет.

— Чей это дом?

Она сказала, что это дом пастора.

— А где сам священник? Мне можно с ним поговорить?

— Он не священник, а протестантский пастор. У него есть жена и дети. В этом городе почти все протестанты.

— Кто еще здесь живет?

— Они все на время уехали.

— А где моя одежда?

— Должно быть, уже высохла.

Она вышла и через минуту вернулась с охапкой одежды.

— Помочь вам одеться?

— Но я совсем голый.

— Какая разница.

Ее ответ, похоже, смутил его.

— Кто уложил меня в кровать?

— Врач. Может, съедите немного супа?

Он кивнул.

Сходив за супом, Рашель стала кормить Дэвида с ложечки, одной рукой поддерживая его голову. И опять его лицо было совсем близко.

— Вы живете в этом доме?

— Да.

— Пастор ваш отец?

— Нет.

— Вы так добры ко мне, — сказал он. — Как вас зовут?

Она чуть было не ответила: «Сильви Бонэр», но остановилась — ей вдруг захотелось сказать ему правду. Ей хотелось хоть для кого-то снова стать Рашелью Вайс.

— Рашель, — наконец ответила она.

— Рашель... а дальше?

Девушка решила не рисковать.

— Рашель Бонэр.

Суп был доеден.

— Еще чего-нибудь поесть у вас не найдется?

— Сегодня вам можно принимать только жидкую пищу. Так велел доктор.

Он закрыл глаза и уже через секунду забылся сном.

Она легла спать в комнате мальчиков. Всю ночь ей снились кошмары. В последнем из них ее забрали в гестапо и привязали к стулу: в наказание за то, что она ухаживала за раненым американским летчиком, палачи намеревались прижечь ей лицо раскаленным железом.

Разбудили ее странные звуки — глухие удары по полу в коридоре. Открыв глаза, она обнаружила, что уже утро.

Вскочив с постели, Рашель бросилась к двери и лицом к лицу столкнулась с Дэвидом Гэнноном. Летчик стоял на одной ноге, до подбородка завернувшись в одеяло.

— Давайте я вам помогу.

— Ничего, я сам.

— Упадете, и что мы тогда будем делать?

— Я просто, так сказать, изучал обстановку. — У него был сконфуженный вид, да и голос тоже выдавал стеснение.

Рашель догадалась, что ему надо в ванную.

— Мне кажется, это то, что вы искали, — сказала она, показывая на нужную ему дверь.

— Что ж, думаю, мне не помешает умыться. Может, и водички выпью. — Он на одной ноге запрыгал к ванной.

— Я принесу горячей воды и полотенце.

Ему было трудно долго стоять, и он присел на край ванны — сидячей, таких он никогда прежде не видел. Девушка вернулась с полотенцем и огромным чайником кипятка. Наполнив раковину до половины, она вышла и закрыла за собой дверь.

Дейви взял мыло, больше похожее на комок глины, и вымыл лицо. Как мог, побрился запасной бритвой пастора. Потом помылся целиком, насколько это было возможно.

Выйдя из ванной, он чувствовал себя гораздо лучше. Рашель ждала его в коридоре, уже одетая и причесанная. А она красивая, подумал Дейви. Подпрыгивая на здоровой ноге, добрался до своей комнаты и сел на кровать.

— Вы не знаете, как можно связаться с Сопротивлением?

— Нет. Пастор запрещает им действовать у нас в городке.

— Партизаны могли бы помочь мне вернуться в Англию.

— Ложитесь, — сказала Рашель. — Я вас укрою.

— Но...

— Что «но»?

— Я не могу лечь, пока вы здесь.

— Почему? — спросила она, откровенно его поддразнивая.

— Я же совсем голый.

— Вам что, никогда не приходилось раздеваться при женщине? — улыбнулась Рашель.

— Конечно, приходилось, — ответил он, глядя в пол. — Много раз. Сколько, по-вашему, мне лет?

Она вышла, он лег и натянул на себя одеяла.

— Можно войти? — спросила Рашель. — Надеюсь, вы хорошо спрятали все такое, от чего я могу упасть в обморок.

Он лежал, укрытый простыней и двумя одеялами, удобно положив сломанную ногу. Рашель подоткнула одеяла, а затем, поправляя подушку, наклонилась и поцеловала его в лоб. Она и сама не знала, почему это сделала. Просто взяла и слегка коснулась губами его лба. Но, прежде чем она успела выпрямиться, он обнял ее одной рукой, привлек ее к себе и поцеловал в губы. Пусть короткий и невинный, это был их первый настоящий поцелуй. Смутившись, Рашель отступила к двери.

 Глава пятая

Самолет прилетел ближе к вечеру — «шторх» с черными крестами на крыльях. Он летал кругами, словно что-то высматривал. Услышав его, Пьер Гликштейн подошел к дверям хлева. Наблюдая за разведчиком, он догадался, что тот ищет.

Достаточно немецкому летчику обнаружить среди деревьев подозрительный металлический блеск, и сюда привезут целую роту солдат. А вдруг он разглядит след, который они с хозяином оставили, когда тащили раненого американца к хлеву?

Сделав еще три захода, самолет улетел. Старый крестьянин подошел и встал рядом с Пьером.

— Как по-вашему, он что-нибудь увидел?

— Не знаю.

— Надо бы понадежнее спрятать мое хозяйство.

— Где, например?

— А если в уборной?

Старик кивнул. Они сложили рабочие принадлежности Пьера в мешок и отнесли в уборную. Отхожее место было устроено, как обычно в деревнях: над выгребной ямой сделана скамья с тремя отверстиями. Просунув руки в левую дыру, Доде вбил гвоздь с нижней стороны сиденья и загнул крючком. Гликштейн повесил на него мешок.

— Что мы скажем, если они все-таки явятся?

— В тот день, когда упал самолет, была метель. Мы ничего не видели и не слышали.

Дейви лежал в постели и слушал, как Рашель возится на кухне. Ему было приятно думать, что через несколько минут она войдет в комнату. Он встал, проковылял к двери и запер ее на защелку. В спальне стоял небольшой шкаф; он надеялся найти там свое нижнее белье и комбинезон. Одежды в шкафу было немного, и она явно принадлежала молодой девушке. Только тут Дейви догадался, что он спит в постели Рашели.

Кальсоны и комбинезон, аккуратно сложенные, лежали на полке. Сев на кровать, он стал одеваться. Это оказалось нелегким делом, учитывая, что одна нога у него была в гипсе. От напряжения у Дейви закружилась голова. Когда форма была наконец надета, он открыл дверь.

Рашель застала его сидящим на кровати.

— Ты сам оделся, — с улыбкой сказала она ему. — Ну и ну.

Она принесла поднос с чаем и тостами для них обоих и тарелкой супа для Дэвида. Он быстро расправился со всей, что она ему дала.

— Похоже, тебе лучше.

— Намного.

После обеда Рашель сообщила, что ненадолго уйдет.

— Ты не дашь мне что-нибудь почитать, пока тебя не будет?

— На английском? Боюсь, только Библия.

— Наверняка протестантская. Католикам не разрешается читать протестантскую Библию. — Его слова прозвучали слишком резко, и он это заметил. — Я хочу сказать...

— Ты католик? — спросила Рашель.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ты меня и не обидел. Я не протестантка.

— Значит, тоже католичка?

Девушка молчала, не зная, что ответить. Ей нравился этот парень, и все же она решила действовать осторожно.

— Все французы — католики, — сказала Рашель, — кроме тех, кто живет здесь, на плато. Тут у нас все — протестанты. Вернее, почти все. Во Франции есть и евреи. Немцы устраивают на них облавы и отправляют в концентрационные лагеря в Восточной Европе.

— Это только слухи, — возразил он.

— Слухи? Люди видели, как евреев загоняют в товарные вагоны, словно скотину. А по другим слухам, когда они прибывают к месту назначения, их умерщвляют в газовых камерах.

— Никогда не поверю. Этого не может быть, — сказал Дейви. — Откуда тебе известно про газовые камеры?

— Пастору говорили об этом проповедники из Швейцарии.

— Все равно не верю.

Его наивность начинала ее раздражать.

—- Конечно, еще ни один еврей не вернулся, чтобы подтвердить эти слухи. Мне надо идти. До свидания.

Одевшись потеплее, Рашель вышла на улицу. В мясной лавке ей удалось купить два маленьких кусочка грудинки для супа. Продавец вырезал из ее книжки несколько купонов. В булочной она взяла последний остававшийся на полке батон, отдав за него еще один купон.

Центр временного содержания располагался неподалеку от городка Ле-Верне. На самом деле это был концлагерь.

Последние пять дней пастор и двое его спутников по большей части провели в закрытом товарном вагоне. Иногда они молились и пели гимны, держась особняком от других арестантов. Эти другие, человек тридцать, были в основном членами объявленной вне закона компартии. В вагоне стояло одно на всех ведро с питьевой водой и еще одно — для отправления естественных потребностей.

В конце концов поезд дотащился до Ле-Верне и остановился в тупике у лагеря, огороженного по периметру глубоким рвом и тремя рядами колючей проволоки. Через каждые сто метров стояли сторожевые вышки с пулеметчиками.

Когда вооруженные охранники стали выгонять арестантов из вагонов, Фавер обратил внимание на людей, молча наблюдавших за происходящим из-за забора. В рваной одежде, грязные, истощенные, с нездоровой бледностью на лицах, они были похожи на ходячие трупы. При виде их оптимизм пастора почти бесследно улетучился.

Им никогда отсюда не выйти, подумал он. Сердце у него сжалось от тревоги, не столько за себя, сколько за товарищей. Он наставил их на этот путь — как и весь город, — и теперь его мучил вопрос: имел ли он право так поступать? Кто он такой, чтобы решать за других, что им делать?

Дейви и Рашель жили почти как муж и жена — вместе ели, слушали по радио песни и фронтовые новости. Часто играли в шахматы. Еще они говорили о будущем, о том, что стали бы делать, если бы война закончилась. Пастор обещал, что Рашель сможет поступить в университет, в Париже или Лионе. Дейви собирался возобновить прерванную учебу, а что дальше — он не знал. Может, ему стоит остаться летчиком. После войны авиация будет стремительно развиваться, говорил он.

Сегодня Рашель надела сверху красный свитер, а под него — синий. Иногда она меняла их местами. Толстые свитера скрывали фигуру. Она не пользовалась ни духами, ни косметикой, ее грубые деревянные сабо стучали при ходьбе. И тем не менее Дэвиду она казалась намного привлекательней и красивее, чем изнеженные, надушенные девицы, с которыми он когда-то ходил на танцы и на футбол.

Минуту они молча смотрели друг на друга.

— По-моему, ты замерзла, — сказал он.

Рашель притворно задрожала.

— Вообще-то у нас в доме холодно.

— Залезай. Я тебя согрею. — Дейви приподнял одеяло и подвинулся, освобождая ей место.

— Нет уж, спасибо.

— Ты же одета. А у меня сломана нога. Что такого страшного я могу сделать?

— Ну конечно.

Поскольку врач уже приходил и вряд ли в такой час кто-то к ним постучится — да и дверь все равно заперта, — Рашель позволила себе пересесть на кровать.

— Но мы будем только разговаривать, — предупредила она.

Держась за спинку, Дейви подтянулся, чтобы сесть рядом с ней. Они укрылись одеялами по грудь.

— Хорошо. — Он погасил стоявшую на тумбочке лампу.

— У меня юбка помнется, — сказала Рашель.

— Так сними ее. Я не возражаю.

— Спасибо, но я лучше не буду. — Однако она позволила ему себя поцеловать.

После этого оба долго молчали. Потом он спросил:

— Где ты научилась так целоваться?

— Тебе понравилось?

— Да. — Его ответ рассмешил их обоих.

— Я целовалась с мальчиками лет, наверное, с двенадцати.

— Хватит заливать.

— В Англии у забора нашего интерната вечно торчали мальчишки. Одному я назначала свидания. Мы убегали на пляж, забирались на вышку спасателей и целовались.

Снова наступила пауза, на этот раз она длилась еще дольше, тишину нарушали лишь вздохи да шорох одеял.

— Ты с ним целовалась, как со мной?

— Нет. Это были совсем невинные поцелуи. Мы не разжимали губ.

— Мне нравится тебя целовать. — Никогда прежде он не был так близок с девушкой, как сейчас.

Но в нем — в них обоих — просыпались новые желания. Очень скоро одних поцелуев стало уже недостаточно.

— Тебе не жарко в этих свитерах?

— Немного.

— Так сними их.

— Ладно, сниму один, — сказала Рашель. — Здесь и вправду довольно жарко, — объяснила она.

Впрочем, она не возразила, когда его рука скользнула под оставшийся свитер. Дейви нащупал ее ребра, такие же крепкие, как у него, но потом его рука ощутила нечто невероятно мягкое и невероятно гладкое, совершенно не похожее на его мускулистую грудь. К его изумлению, Рашель негромко застонала и прижалась к нему.

— Сними этот свитер тоже.

— Нет.

— Почему?

Она ничего не ответила. Теперь они уже не сидели, а, крепко обнявшись, лежали на узкой для двоих кровати, бормотали друг другу нежные слова. Дейви закрыл глаза и тут же ему в голову пришла поразившая его мысль. Вопреки всему, что вот уже год твердили ему его старшие товарищи, научиться летать и убивать немцев еще недостаточно, чтобы стать мужчиной. В жизни есть многое другое. Например, любовь женщины. Это была важная мысль, только слишком сложная. Сейчас он не мог додумать ее до конца, но ничего, как-нибудь потом. И он уснул.

Лежа в его объятиях, Рашель испытывала приятное умиротворение. Вскоре она увидела, что он спит, и даже обрадовалась — желание, которое в них вспыхнуло, было ей внове, и неизвестно, как долго она смогла бы сдерживать порывы Дей-ви, да и свои тоже. Ей казалось, она никогда прежде не была такой счастливой. Осторожно поцеловав его нос и глаза, она решила, что надо встать, пойти надеть ночную рубашку и лечь. Вот только еще чуть-чуть побудет с ним, просто полежит, глядя на него. Она сама не заметила, как ее сморил сон.

Утром они проснулись одновременно. Обнаружив, что спала рядом с Дейви, Рашель смутилась.

— Извини. Я не собиралась проводить с тобой всю ночь.

Прежде чем Дейви успел ее остановить, она уже встала и натянула на себя второй свитер.

— Ты, наверное, спал со многими девушками.

— Но не целую ночь.

Его ответ ей понравился.

— Значит, со мной было в первый раз?

— Да.

— Но у тебя с ними было... ну, ты понимаешь.

— Конечно.

— И со сколькими ты занимался любовью?

— Я скажу тебе после того, как мы с тобой это сделаем.

Рашель рассмеялась:

— В таком случае я никогда этого не узнаю.

Она умылась на кухне и вытерлась посудным полотенцем. А когда стала готовить завтрак, неожиданно запела.

Одного за другим арестованных оформляли, заполняя необходимые бумаги, и при этом зачитывали лагерные правила. Даже мелкая провинность наказывалась восемью днями карцера — один день без еды и питья, затем три дня на хлебе и воде. Четыре раза в день перекличка на плацу, за опоздание — карцер. То же самое за передвижения или разговоры во время переклички.

Лагерь был поделен на три сектора, отгороженных один от другого рвами и колючей проволокой. Сектор А предназначался для совершивших преступление иностранцев, сектор Б — для политзаключенных, прежде всего коммунистов, а сектор В — для всех остальных. На самом деле в секторе А в основном содержались беженцы, виновные в том, что не имели документов; как правило, это были евреи. Преступники сидели в обычных городских тюрьмах.

Пастора Фавера, Анрио и Вернье определили в сектор Б. Они вошли в указанный им барак. Вместо кроватей там были устроены двухэтажные нары, тянувшиеся во всю длину по обе стороны от узкого прохода. В торцевых стенах — окна без стекол. В таких условиях обитателям лагеря предстояло провести долгую холодную зиму.

На одной из коек сидел истощенный одноногий мужчина.

— Я тут задал несколько вопросов, — сказал пастору Анрио. — Туалет здесь — выкопанная в земле канава. Вода есть, но нет мыла. Что касается питания...

Фавер рассмеялся:

— Не надо меня дразнить.

— На завтрак черный желудевый кофе.

— На обед, полагаю, дают бифштекс из вырезки, — пошутил Фавер.

— На обед и на ужин полагается похлебка с брюквой.

— Не люблю брюкву, — жалобно произнес Вернье.

— Похоже, нам предстоит посидеть на диете, — сказал Фавер. — Не волнуйтесь, не успеете оглянуться, как мы отсюда выйдем. — Он улыбнулся им притворно веселой улыбкой.

Рашель шла по запорошенному снегом городу. День был морозный и ясный. Перед «Приютом путешественника» она увидела два белых автобуса с красными крестами и крытый грузовик с опознавательными знаками германской армии. Она подошла поближе. Немецкие солдаты выводили из автобусов каких-то мужчин в больничных халатах, некоторых выносили на руках, а потом клали на носилки и заносили в гостиницу.

— Что здесь происходит? — спросила Рашель у одной из стоявших неподалеку женщин.

— Они реквизируют гостиницу. Теперь тут будут долечиваться их раненые.

У Рашели подкосились колени. Немцы могли арестовать ее и депортировать как еврейку. А если они явятся в дом к пастору, то обнаружат, что она виновна в куда более серьезном преступлении. Тогда ее расстреляют. И Дейви, наверное, тоже.

Она побежала домой и сообщила американцу, что в Ле-Линьоне разместился госпиталь оккупационных войск. Услышав эту новость, он сразу посерьезнел:

— Мне надо уходить. Я подвергаю тебя большой опасности. И весь ваш городок тоже.

— Но ты еще не можешь ходить.

— Все равно. Еще пару дней, и я отсюда уйду.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала Рашель.

 Глава шестая

Майору Тофту все-таки удалось пробиться в таинственный Норджби-Хаус на лондонской Бейкер-стрит. Снаружи это здание легко было принять за небольшой музей или богатый особняк. По короткому коридору Тофта провели в какую-то комнату и закрыли за ним дверь.

Минут через десять в комнату вошла женщина с желтым блокнотом в руках.

— Вы хотели со мной поговорить? — спросила она Тофта. — Я точно не знаю, с кем мне нужно говорить. — На вид ей было лет тридцать пять, намного больше, чем ему. —Я даже не знаю, по адресу ли я обратился. Вы Вера Томпкинс?

— Да.

В учреждении, в которое проник Тофт, имели дело со множеством секретов. И это было британское учреждение, а не американское.

— Насколько я понимаю, мы находимся в штаб-квартире Управления специальных операций?

— Меня ждет работа, майор.

— Но я не видел никакой вывески при входе.

Мисс Томпкинс была в темном шерстяном платье с модными высокими плечами. Лучше бы на ней была форма — по нарукавным нашивкам он понял бы, в каком она звании.

— Мне сказали, вы руководите операциями по поддержке сил Сопротивления на оккупированной территории Франции.

— Что конкретно вас интересует?

— Вы сбрасываете им оружие, засылаете туда своих агентов и вывозите их назад.

— Кто вам это сказал?

— Друзья из американской разведки. Они должны были предупредить вас о моем приходе.

— Может, вам следовало обратиться к людям из «Сражающейся Франции»?

— Мне советовали поговорить с вами. Лично с вами.

Как объяснили Тофту, Вера Томпкинс была третьим человеком во французском отделе разведывательной организации, насчитывавшей тысячу четыреста сотрудников. Но стоящие над ней генерал и полковник выполняли в основном декоративные функции. Эта женщина имела во Франции больше агентов, радиопередатчиков и радистов, чем кто-либо еще.

— Так что же вам от нас нужно, майор?

— Одного из моих летчиков недавно сбили, и его самолет упал во Франции. Мне нужно знать, жив он или погиб.

Женщина нахмурилась:

— Вы должны меня понять. Я не имею права говорить вам, что входит в сферу нашей деятельности, а что нет.

— Вы можете ответить на мой вопрос?

— Нет.

— Но у вас есть возможность это узнать!

— Почему вы так решили?

— У вас имеются радисты по всей Франции.

— Это утверждение я оставлю без комментариев.

— Если к вам или к кому-то другому поступает подобная информация, вы сообщаете на базу сбитого летчика?

— Полагаю, это происходит по официальным каналам.

— Допустим, чисто теоретически, наш летчик приземлился во Франции. За ним пошлют самолет?

— У вашего товарища был шанс выжить?

— Трудно сказать. Но он очень крепкий парень.

— Как его зовут?

Она записала в блокнот имя и фамилию.

— И все-таки, — настаивал Тофт, — если пилота сбили над Францией, за ним посылают самолет или нет?

Женщина покачала головой:

— Над Францией сбивают слишком много наших летчиков.

— Как же они оттуда выбираются?

— Наверное, пешком через Испанию. Те, кто может.

— Но ведь во Францию постоянно летают самолеты.

— Они летают не по расписанию. Это не железная дорога.

— Предположим, у вас есть самолет и человек, готовый кого-то оттуда вывезти...

— К чему вы клоните?

— Ни к чему. Для начала постарайтесь, пожалуйста, выяснить, жив он или нет. Я оставлю вам свой телефон.

Она записала номер телефона. Тофт встал.

— Должна извиниться, майор, — сказала мисс Томпкинс. — Мне известно ваше имя. И я знаю, сколько сбитых самолетов на вашем счету. Я часто думаю, как людям, подобным вам, удается выжить. Теперь, когда мы познакомились, позвольте мне выразить вам свое восхищение.

Она поднялась со стула, открыла дверь и вышла.

Рашель разбудил громкий стук. Она несколько мгновений стояла, оцепенев, возле кровати, потом отыскала свои сабо и пошла в гостиную. На полпути вспомнила про распахнутые двери обеих спален и про две незаправленные постели, в одной из которых лежал раненый американский летчик.

— Сиди тихо, — прошептала она Дейви и закрыла дверь в его комнату.

Ранней гостьей оказалась Жизель Анрио, жена помощника пастора. Похоже, ее удивило, что в такое время Рашель еще спала — часы на камине показывали без четверти девять.

— Здесь ужасно холодно, — сказала мадам Анрио, осматриваясь по сторонам.

Рашель тоже окинула взглядом гостиную, но, к счастью, не обнаружила ничего, что могло бы выдать присутствие в доме постороннего.

— Сейчас разведу огонь.

Она сунула в кучку тлевших головешек немного щепок и положила сверху несколько поленьев. Огонь быстро разгорелся.

— Я пришла сообщить, что на завтрашнюю службу присылают другого пастора, — сказала мадам Анрио. — Он должен прибыть сегодня с двенадцатичасовым поездом, а может, и позже, если, конечно, поезда еще ходят. В последнее время на железную дорогу нельзя особенно полагаться.

Кроме того, продолжала она, звонила мадам Фавер, передавала привет. Она сейчас в Виши, пытается выяснить, по чьему приказу арестовали двух священнослужителей и директора школы. Получив ответ, она сразу же вернется домой.

Мадам Анрио говорила без остановки, и Рашели, чтобы поддерживать разговор, достаточно было лишь изредка кивать. Пастора, который сегодня приедет, зовут Пеллетье. В воскресенье после обеда он, скорее всего, вернется домой. Но сегодня, естественно, рассчитывает на ночлег в доме Фавера. Если Рашели неудобно оставаться наедине с незнакомым мужчиной, она может переночевать у мадам Анрио.

— Спасибо, ничего страшного, — сказала Рашель и тут же с тревогой подумала про Дейви. — Мне надо поддерживать огонь, чтобы дом не вымерз до приезда мадам Фавер.

Когда мадам Анрио наконец ушла, Рашель бросилась к Дейви, который с нетерпением ее ждал. Она объяснила, что ему придется со всеми своими вещами перебраться на чердак.

— На чердак?

— Он не должен знать, что ты здесь.

— Почему ему нельзя знать, что я здесь?

— Потому что он может донести, вот почему.

— Но он же протестант.

— Многие протестанты вступили в нацистскую партию.

— В Германии — да. Но ведь этот пастор француз.

— Многие французы сотрудничают с немцами. Те, кто уверен, что немцы победят, — добавила она. — Некоторые даже считают: оккупация пойдет Франции на пользу, немцы наведут в стране порядок. Тебе нельзя рисковать.

У него был такой подавленный вид, что она невольно смягчила тон, добавив:

— Как только он уедет, ты сможешь спуститься.

Дейви обнял ее, и она погладила его по щеке. В это время с улицы снова постучали.

Рашель тщательно прикрыла за собой дверь. Но это был всего-навсего Пьер Гликштейн. Он принес удостоверение личности и продовольственные карточки для летчика. Девушка проводила его в комнату американца.

— Их сделал для вас один мой знакомый. — Он не говорил по-английски, и Рашели пришлось переводить.

Дейви положил документы на тумбочку.

— Даже не знаю, — сказал он ей. — Если я ими воспользуюсь, я стану шпионом. Меня могут расстрелять.

— Что он говорит? — спросил Гликштейн.

— Он вас благодарит, — улыбнулась Рашель.

Пьер просиял:

— Теперь у него другое имя. По документам он был ранен и демобилизован из французской армии.

Судя по выражению лица американца, на него бумаги не произвели особого впечатления, зато девушка кивала, улыбалась и глядела на Пьера с уважением. Но тут он заметил, как эти двое смотрят друг на друга — словно безмолвно обмениваясь только им понятными посланиями.

— Скажите ему, над той фермой, где он упал, на днях летал немецкий самолет-разведчик.

Вдруг постучали в дверь, все трое испуганно переглянулись.

— Наверное, приехал пастор, который будет замещать Фа-вера на воскресной службе, — сказала Рашель, пытаясь успокоить и их, и себя. — Я схожу посмотрю.

Вскоре молодые люди услышали приближавшиеся шаги, дверь распахнулась, и на пороге показалась облегченно улыбающаяся Рашель. Следом за ней шел доктор Блюм.

— Возможно, сегодня швы снимать, — сказал он.

Выставив девушку и Пьера из комнаты, он осмотрел раны и действительно принялся снимать швы. Целиком уйдя в работу, врач приговаривал: «Хорошо, хорошо», довольный тем, что раны у Дейви заживают. Сменив повязки, он измерил пациенту давление — оно оказалось в норме — и температуру, которая тоже была нормальной.

— У молодых все так быстро заживает, — пробормотал Блюм на своем родном языке.

Вскоре он вышел в коридор, а вслед за ним в дверях спальни показался ковылявший на костылях Дейви.

— Спроси у него, сколько еще мне тут сидеть. — Он с нетерпением слушал, пока Рашель переводила его вопрос.

— Говорит, три недели как минимум.

Рашель не предложила гостям ни чаю, ни какого-нибудь другого угощения. Ей хотелось поскорее их выпроводить, чтобы Дейви успел спрятаться до появления пастора Пеллетье. В результате доктор Блюм почти сразу откланялся, а через несколько минут ушел и Пьер Гликштейн.

Пастор Пеллетье объявился лишь после полудня.Он привез с собой еду. Когда Рашель ее увидела, у нее потекли слюнки — два апельсина и запеченная в духовке курица. Пеллетье объяснил, что всегда берет что-нибудь поесть, если приходится ехать в чужой приход. В нынешние времена нельзя злоупотреблять гостеприимством. Но он, конечно, с ней поделится.

— Спасибо, — машинально ответила Рашель.

Ее сейчас волновало другое: что за человек этот пастор и насколько ему можно доверять.

Вечером Рашель ужинала вместе с гостем. От курицы она отказалась, сказав, что редко ест мясо, но апельсин взяла, потому что уже и не помнила, когда в последний раз видела эти фрукты. За столом пастор Пеллетье начал расспрашивать ее: кто она, откуда приехала и так далее. Рашель повторила свою обычную легенду', а когда он спросил про скрывавшихся в Ле-Линьоне евреев, ответила, что ничего о них не слышала.

После ужина Пеллетье, сидя у камина, немного поработал над проповедью. Рашель устроилась с книжкой поближе к огню, но не столько читала, сколько прислушивалась, не доносятся ли сверху какие-нибудь звуки. Наконец, пожелав девушке спокойной ночи, Пеллетье удалился в одну из детских спален.

По его ощущению температура на чердаке опустилась почти до нуля и продолжала падать.

Им кое-как удалось затащить сюда матрац. Затем они отнесли наверх одеяла, подушку, пару бутылок с водой, хлеб, немного сушеных фруктов и орехов, лампу, электрообогреватель, ведро и костыли. Рашель закинула на чердак и его парашют.

— Незачем ему валяться внизу. Если кто-нибудь его увидит... — Она бросила парашют на матрац. — Можешь подложить его под голову.

Они сидели на чердаке, держа люк открытым, чтобы услышать, когда придет пастор Пеллетье, и разговаривали. Когда Дейви попытался повалить ее на матрац, она воспротивилась — Пеллетье мог появиться в любую минуту, — но позволила ему несколько поцелуев. Ему их вполне хватило, чтобы воспламениться. В конце концов она была вынуждена его остановить. Когда он в очередной раз попробовал ее поцеловать, она прикрыла его губы рукой:

— Хватит, хватит. — Потом она сказала: — Мне надо тебе кое в чем признаться.

— И в чем же?

Пришло время покаяться в обмане. Она назовет ему свое настоящее имя, скажет, что она еврейка и родилась в Германии, повинится, что съела его шоколад... Вдохнув поглубже, Рашель спросила:

— Кто такая Нэнси? — Она решила начать с чего попроще.

— А что ты про нее знаешь?

— Я читала ее письмо, — ответила Рашель, отводя глаза. — Я знаю, это нехорошо. Мне очень стыдно.

Дейви рассмеялся:

— Прочла и прочла. Ничего страшного.

Его реакция придала ей смелости.

— Я съела твой шоколад.

Он опять засмеялся:

— В чем еще ты должна мне сознаться?

Ей хотелось рассказать ему правду о себе, но она никак не могла решиться.

— Так кто же такая эта Нэнси?

— Девушка, с которой я встречался. Даже подумывал на ней жениться. Она была очень подходящей партией.

— Подходящей?

— Наши родители дружили. Мы знали друг друга чуть ли не с детства. — Неужели это все, что их связывало? Только лишь то, что она ему «подходила»? В последнее время Дейви искал ответы на вопросы, над которыми раньше даже не задумывался. — В любом случае это было до того, как я встретил тебя.

— Почему встреча со мной должна что-то изменить?

— Никто не был мне так близок, как ты. — Это была еще одна новая истина, с которой он старался свыкнуться. — Теперь я больше не хочу жениться на Нэнси.

— На ком же ты тогда хочешь жениться? — спросила она нарочито беззаботным голосом.

— Не знаю... может быть, на тебе.

— На мне?

Ей было удивительно приятно это слышать, даже просто думать об этом. Но со свойственной ей рассудительностью Рашель сразу поняла, что это невозможно.

— Как ты можешь на мне жениться? Я останусь здесь, а ты будешь где-то далеко.

— Война когда-нибудь кончится, и я вернусь.

Может, он и вправду вернется. Все может быть — хоть это и казалось ей маловероятным.

— Нельзя шутить такими вещами, — сказала Рашель.

— Я не шучу. Продолжим твою исповедь?

Наступила длительная пауза. Как ему сказать, что она его обманывала, даже скрыла от него свое настоящее имя? Скажи она правду, и то тепло, которое Рашель сейчас чувствовала, счастливое осознание, что она любима, тут же исчезнут. Он не захочет на ней жениться, не захочет быть с ней рядом.

В этот момент снизу донесся громкий стук в дверь.

Дейви долго лежал, прислушиваясь к их голосам. Что еще ему оставалось делать? Он поел сушеных фруктов и выпил воды. Этот приезжий пастор наверняка уже спал глубоким сном. Возможно, и Рашель тоже. Дейви лежал, завидуя им обоим и жалея себя, но спустя какое-то время все же уснул.

Он проспал до самого утра. Разбудили его голоса Рашели и Пеллетье. Как только проповедник уйдет в церковь, Дейви сможет спуститься, сходить в ванную, умыться и побриться. Но тут он услышал, что мадам Анрио привела с собой всех детей: и пастора Фавера, и своих собственных. Рашели придется присмотреть за тремя самыми младшими, пока мадам Анрио с остальными будут на воскресной службе.

Рашель вдруг запела по-английски. В песне, которая сочинялась на ходу, она сообщила ему, что ведет ребятишек гулять, но, поскольку на улице холодно, она не сможет держать их там долго. У Дейви было не больше пятнадцати минут.

Наконец дом затих.

Спускаться по лестнице на одной ноге без посторонней помощи было трудно, но он справился. Когда Дейви забрался обратно на чердак, он чувствовал себя немного лучше.

Весь день он валялся на матраце и ждал.

 Глава седьмая

Служба, сказал за обедом пастор Пеллетье, прошла хорошо. До шести часов, когда отходил его поезд, оставалось еще много времени. Пеллетье провел его, сидя у камина с Библией.

Рашель пошла провожать пастора до станции. Ей хотелось удостовериться, что поезд отправился и Пеллетье действительно на нем уехал. Вернувшись, она обнаружила Дейви в гостиной. Опираясь на костыли, он стоял у камина.

— Прости, — сказала Рашель. — Тебе там, на чердаке, наверное, было не сладко. И ты, должно быть, умираешь от голода. Налить тебе супа?

— Да, спасибо.

Между ними возникла неловкость, как будто они не виделись долгие месяцы.

— Еще осталось немного кролика.

— Замечательно.

За ужином разговор тоже не клеился. Поев, они перешли обратно в гостиную. Рашель подкинула дров в камин.

— Думаю, нужно спустить вниз матрац, — сказал Дейви.

— Я сама спущу.

Рашель взобралась по лестнице на чердак. На костылях Дейви мало чем мог ей помочь, разве что принять матрац, когда она протолкнула его в люк.

— Давай отнесем его к камину, — предложил Дейви.

— Зачем?

— Мы сможем сидеть на нем и играть в шахматы. По крайней мере, там мы не замерзнем.

— Ладно, — согласилась Рашель.

Они перетащили матрац в гостиную и освободили для него место у камина.

— Я принесу шахматы, — сказала Рашель.

Но Дейви взял ее за руку и потянул к себе. Она воспротивилась было, но в конце концов встала на колени рядом с ним.

— Похоже, тебе совсем не хочется играть в шахматы.

— Не хочется.

— Мне тоже.

Ему нравилось целовать Рашель, ему нравились ее ответные поцелуи. Наконец она позволила его рукам ласкать ее сквозь толстые покровы одежды, а немного погодя — и забраться под свитера.

Вскоре верхний свитер упал на пол. Через несколько минут за ним последовал и второй. Следующий шаг потребовал времени, но все-таки ему удалось снять с нее юбку. Рашель хохотала и визжала. Теперь на ней оставались только трусики, но, когда он попытался стащить и их, Рашель ему не позволила. Она лежала, скрестив ноги, и уже не смеялась.

— Тебе холодно? — спросил Дейви.

— Нет.

У нее неожиданно изменилось настроение, словно она вдруг испугалась, поняв: дело зашло слишком далеко и ее оборона почти сломлена. Ее охватило смятение.

Она было не готова к тому, к чему подталкивали ее неведомые прежде чувства. Или готова? Отказав ему, она может его потерять. Она знала, что любит Дейви, что ее влечет к нему.

Неужто ему суждено стать ее первым мужчиной? Если это произойдет, потом будет поздно жалеть. Действительно ли она этого хочет? А если Фавер выкинет ее из дома? И как быть с тем, что порядочные девушки так не поступают?

Но как пастор может догадаться? Кто ему скажет? Сама она, уж конечно, этого не сделает. И Дейви будет молчать. Фавер ни о чем не узнает. И муж — когда она выйдет замуж — тоже. Если только она не забеременеет.

— Мне нельзя забеременеть, — сказала она. — Будь острожен. Пожалуйста.

— Буду. Обещаю.

Сейчас это произойдет. Теперь она уже не может его остановить, и в каком-то смысле себя тоже. Дело не в том, что она хочет этого меньше, чем Дейви, просто, как ей казалось, для нее все гораздо серьезнее.

Дейви понимал ее сомнения и поэтому был особенно нежен. Он осыпал ее поцелуями и шептал ласковые слова. А потом два юных тела наконец слились воедино, и она вскрикнула. Возможно, и он тоже. «Рашель! Рашель, Рашель!» — повторял он вне себя от счастья.

Свершившееся представлялось ему невероятным. Голова шла кругом. Я убивал врагов, думал он. Я уцелел, хотя был ранен и мой самолет подбили. Но главное в жизни — не это, а то, что случилось сейчас. Вот для чего мы живем. Теперь он по-настоящему стал мужчиной, а Рашель — женщиной.

Рашель лежала молча. Ну вот ты это и сделала, сказала она себе. Сделала. Хотя еще недавно ни о чем таком и не думала.

— Рашель, — прошептал Дейви, — я так тебя люблю.

Она погладила его по лицу, чувствуя, как ее сердце переполняется любовью к этому парню. Что сделано, то сделано. Назад не воротишь,

— Только подумать, — сказала Рашель, — завтра я пойду по улицам, буду здороваться со знакомыми, и они не заметят во мне никакой перемены.

Завтра она, возможно, будет смотреть на случившееся совсем иначе, снова станет опасаться, что пастор обо всем узнает, что она забеременеет, будет переживать предстоящую разлуку с Дейви. Но сейчас ею владели другие чувства. Она принадлежала этому парню, они принадлежали друг другу.

Пастора Фавера, Анрио и Вернье под усиленной охраной вывели за ворота лагеря. В здании администрации им пришлось долго ждать. Конвоиры не отвечали на вопросы, и они решили, что их передают в гестапо.

Наверняка это Грубер приказал нас арестовать, подумал Фавер. Ну зачем мне было его дразнить? Я несу ответственность за то, что случится — не только со мной, но и с моими товарищами, которые виноваты гораздо меньше, чем я.

Наконец их провели к коменданту лагеря. Его фамилию — Мотье — они прочли на дверной табличке. Фавер плохо разбирался в погонах и форме и не мог сказать, в каком Мотье чине. Зато комендант хорошо понимал, кто перед ним стоит. Его брат был женат на еврейке, поэтому Мотье был наслышан о Ле-Линьоне, и пастор Фавер, Анрио и Вернье представлялись ему героями, на которых он сам хотел бы быть похожим, если бы у него хватило отваги.

— У меня хорошие новости, — объявил Мотье. — Я получил из Виши приказ о вашем освобождении. Премьер-министр услышал о вашем задержании и решил, что все это смахивает на преследование по религиозным мотивам.

Их арестовала французская полиция, но им не предъявили обвинения, а значит, арест был произведен по приказу гестапо. Однако, по французским законам, нельзя держать человека под стражей без предъявления обвинения. Французы их арестовали, французы могли и освободить.

Мотье вышел из-за стола и, широко улыбаясь, пожал руки всем троим. Фавер единственный не потерял дар речи.

— Да, но как...

— Держите. — Комендант вручил им документы. — Примерно через час идет машина в Тулузу за продуктами. Там сядете на поезд. — Он протянул три листка с каким-то текстом. — Распишитесь внизу, и вы свободны.

Директор школы взглянул на бумагу. Как государственному служащему ему уже доводилось подписывать подобные документы, поэтому он без раздумий поставил свою подпись и передал ручку Анрио. Помощник пастора уже был готов последовать примеру Вернье, но Фавер остановил его.

— Мы не можем это подписать, — заявил он твердо.

— Что? — изумился комендант. — Но почему?

— Это клятвенное обязательство, — объяснил пастор и прочел вслух: — «Обязуюсь исполнять распоряжения властей в интересах безопасности Франции и на благо национальной революции маршала Петэна». — Он положил бумагу на стол. — Мы не собираемся исполнять все декреты, изданные маршалом Петэном и его правительством. Наша совесть и наши убеждения не позволяют нам это подписать.

— Маршал отстаивает честь Франции, — воскликнул комендант.

— Он отдает евреев в руки немцам, которые депортируют их в лагеря смерти в Центральной Европе.

— Нет там никаких лагерей смерти! — крикнул Мотье.

— Мы выступали против преследования евреев, и, если нас освободят, мы будем и дальше им помогать.

Взбешенный таким упрямством, Мотье чуть не сорвался на крик. Пастор смотрел на него с невозмутимым видом. Взяв себя в руки, комендант попробовал их переубедить:

— Будьте благоразумны. Подумайте о своих женах и детях. Подпишите. Это всего лишь формальность.

— Для нас это очень серьезно. Мы не подпишем документ, обязывающий нас подчиняться безнравственным приказам.

— Это безумие. Вы сошли с ума. — На самом деле в отношении этих троих заключенных Мотье получил из Виши два предписания: одно — об их освобождении, а другое — о передаче гестаповцам, которые должны прибыть за ними сегодня или завтра. — Немцы вас депортируют.

— Будь что будет. — Фавер был непреклонен.

— Господи, да ведь я же пытаюсь спасти вам жизнь!

— Нет.

За все это время Анрио не проронил ни слова.

Мотье распахнул дверь, вызвал охранников и приказал отвести двоих заключенных обратно в лагерь.

— А ты, — крикнул он директору школы, — можешь идти. Убирайся!

Каждый раз, когда раздавался стук в дверь, Дейви прятался в комнате Рашели и там сидел, боясь шелохнуться. Однажды постучал человек, который доставил из Швейцарии деньги для беженцев, скрывающихся в Ле-Линьоне и окрестностях. Войдя в дом, он снял пальто, и девушка увидела, что вокруг пояса у него привязаны завернутые в газету пачки купюр. Парень размотал веревку и выложил деньги на стол.

— Спасибо, — сказала Рашель, — я их передам по назначению. — Она должна была отнести деньги мадам Анрио.

Когда курьер удалился, Дейви вышел из спальни. Стоя возле стола, они смотрели на лежавшие на нем пачки.

— Он принес деньги, — объяснила Рашель.

Глядя на это богатство, они начали в шутку строить планы: а что, если взять и сбежать с этими деньгами? На что бы они их потратили? Куда бы поехали? Прежде всего в Нью-Йорк, заявил Дейви. Он покажет ей Эмпайр-стейт-билдинг. Он поведет ее на танцы.

— А можно мне будет сходить к парикмахеру и сделать перманент? — спросила Рашель.

Дейви запустил пальцы в ее густые волосы.

— Тебе не нужна завивка.

Несмотря на шутливый тон разговора, Рашели стало не по себе: она до сих пор так и не сказала ему правду. Может, настал подходящий момент?

— К сожалению, никуда мы с тобой не поедем.

— Почему это вдруг?

— Весь мир горит огнем. Куда бы мы ни поехали, мы повсюду будем чувствовать за собой погоню.

— Меня действительно могут схватить, но тебя-то за что?

— Нам обоим грозит опасность. Тебе — потому что ты вражеский летчик, а мне — потому что... Потому что я еврейка.

— Что?

Она старалась не смотреть на него.

— Я тебя обманывала. Я не француженка. Я родилась в Берлине, и меня зовут Рашель Вайс.

Она была уверена, что потеряла его. Теперь он не захочет иметь со мной дело, говорила она себе.

— Ну, даже не знаю, что сказать, — произнес Дейви с глуповатой улыбкой на лице и почесал голову. — А остальное? Интернат в Англии. Погибшие родители. Тоже соврала?

— Нет, все правда, кроме фамилии. И что я из Германии, и что я... еврейка.

— Понятно.

— И про то, что люблю тебя, я тоже говорила правду.

Дейви обнял ее и поцеловал.

— Рашель Вайс, я тебя обожаю. Если б только мы могли взять эти деньги и уехать туда, где нам ничто не угрожало бы и где мы могли бы пожениться и провести медовый месяц!

— У нас с тобой и так медовый месяц, тебе не кажется?

— В общем, да, — сказал он, не выпуская ее из объятий.

— Прекрасный медовый месяц. Мне он очень нравится.

На следующий день вернулась мадам Фавер, и их медовый месяц закончился.

Норма Фавер пробыла в Виши несколько недель, добиваясь освобождения своего мужа. Когда она сошла с поезда, в Ле-Линьоне уже была ночь. Несмотря на поздний час, она со станции пошла не домой, а прямо с чемоданом направилась к Жизели Анрио, потому что ей не терпелось увидеть детей.

Сидя за столом в окружении детей, которые наперебой рассказывали ей свои новости, Норма Фавер ела суп и пыталась сообщить подруге то, что ей удалось узнать об их мужьях, главное — что завтра или послезавтра их должны выпустить.

Вскоре, поблагодарив хозяйку, мадам Фавер с детьми отправились домой. Рашель встретила их на полпути.

— Я так по вас соскучилась, мама. — Она обняла Норму.

— Я тоже по тебе скучала, доченька.

— А папа? Что с ним?

— Он должен завтра вернуться домой.

— Слава богу, слава богу!

Рашель забрала у Нормы чемодан. Ночь была холодная, и они прибавили шагу. Неожиданно девушка выпалила:

— У нас дома раненый американский летчик. Его самолет сбили. Он уже почти поправился. — Она замолчала, потом, немного смутившись, добавила: — Я за ним ухаживала.

— И давно он у нас появился?

— В тот день, как вы уехали.

Мадам Фавер заметила замешательство Рашели, но сейчас ей некогда было об этом думать. У нее в доме прячется американский летчик — вот что сейчас самое важное. Надо было что-то предпринимать. Оставлять его слишком опасно.

— Ты все время была с ним? Одна?

— Да. Но ведь он раненый.

Она словно оправдывается, подумала Норма.

— Кто еще знает, что он у нас в доме?

— Парень, который его привез, и доктор.

— Больше никто?

— Никто.

Они пересекли площадь. В такой холод и тем более в столь поздний час на улицах не было ни души.

— Расскажи мне об этом летчике.

— Он из Нью-Йорка, его отец — банкир. Ему двадцать лет, у него есть брат и сестра, и он два года отучился в университете. Он вам понравится, вот увидите.

— Как его зовут?

— Дейви.

— Дейви?

— Второй лейтенант Дэвид Гэннон.

Слушая Рашель, мадам Фавер никак не могла понять, действительно ли в поведении девушки было что-то странное или ей это только кажется. А если все-таки не кажется?

— Он сильно пострадал?

Рашель описала ранения Дейви. Трое старших детей уже вбежали в дом, оставив наружную дверь настежь.

— Что ж, пойдем взглянем на твоего второго лейтенанта Дейви, — сказала мадам Фавер.

Дверь в спальню, где лежал Дейви, была закрыта. Рашель сходила за ним, и через минуту американец показался на пороге гостиной. Мадам Фавер стояла у камина.

Когда Дейви приблизился, она пожала ему руку и познакомила его с детьми, которые с любопытством разглядывали незнакомого молодого человека. Один за другим они подошли и пожали ему руку.

Мадам Фавер объяснила, что ему не надо беспокоиться насчет детей, они видели сотни беженцев, приходивших в этот дом, и научились держать язык за зубами.

Потом она попыталась разговорить американца, но это у нее плохо получалось, возможно, из-за того, что она стеснялась своего неважного английского. У парня было открытое, честное лицо, а выглядел он даже моложе, чем Рашель.

Вскоре, прервав разговор, Норма пошла укладывать детей. Когда, прочитав им на ночь сказку и подоткнув одеяла, она вернулась в гостиную, Дейви, несмотря на сломанную ногу, вскочил со стула и стоял, пока она не села. Мадам Фавер увидела в этом признак хорошего воспитания.

— Где вы спали? — спросила она Дейви.

— Я отдала ему свою комнату, — ответила за него Рашель, кинув взгляд на американца, который в свою очередь посмотрел на нее. У обоих был крайне смущенный вид.

— Хорошо. Оставайтесь сегодня там.

— Я спала в комнате девочек, — поспешила добавить Рашель.

— Теперь они вернулись, так что этот вариант отпадает. До возвращения мсье Фавера ты можешь спать у меня.

Она видела, что между этими молодыми что-то есть. Если б только знать, как далеко у них зашло.

— Вам не стоит долго у нас оставаться, — сказала она американцу. — Надо найти такое место, где вам будет и удобней, и безопасней. Не беспокойтесь, мы что-нибудь подыщем. А когда нога у вас заживет, постараемся переправить вас в Швейцарию или Испанию.

— Это было бы здорово, — ответил Дейви.

— Ладно. Сейчас уже поздно. Нам всем пора ложиться.

Проснувшись среди ночи, Норма обнаружила, что постель рядом с ней пуста. Ощупала простыню — холодная. Прислушалась, но ничего не услышала. Она лежала в темноте и ждала. Спустя какое-то время в спальню вошла Рашель. Увидев, что мадам Фавер не спит, она прошептала:

— Мне надо было сходить в ванную.

Глупая девчонка, подумала мадам Фавер. Надеюсь, ты не сделала ничего такого, о чем будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Она переживала за Рашель, как за родную дочь — в конце концов, другой матери у той не было.

Комендант лагеря в Ле-Верне запросил у начальства указаний, что ему делать с этими непокорными пасторами. Но из Виши пока не позвонили.

Мотье увидел из окна, как к зданию администрации подъехали два черных автомобиля. Из них вылезли четыре офицера гестапо и, оглядевшись по сторонам, вошли. Комендант сел за стол и стал ждать появления незваных гостей.

Когда офицеры показались на пороге кабинета, один из них с ходу заявил, что им нужны Фавер, Анрио и Вернье. Кивнув, он протянул коменданту три ордера. Мотье молчал, лихорадочно соображая, как поступить. В Германии гестапо было выше закона и творило там страшные вещи. И здесь, во Франции, тоже. Но иногда, как в данном случае, гестаповцы старались держаться в рамках французских законов.

Предъявленные Мотье ордера были выписаны по всем правилам, и, если он выдаст им заключенных, он не нарушит закон. Правда, когда эти люди попадут в руки гестапо, требования закона уже вряд ли будут соблюдаться. Мотье, как и многие, был наслышан об усиленных допросах.

Но Фавер и Анрио — проповедники, а не преступники. Им не предъявлено обвинения, и к тому же они сторонники ненасильственного сопротивления. Мотье был уверен, что в их родном городе их уважают, а возможно, и любят.

Комендант принял решение. С какой стати он должен передавать кого бы то ни было этим свиньям?

— Сожалею, господа, но в нашем лагере нет тех, кто вам нужен. Несколько дней назад я получил приказ. — Порывшись в папке, он достал документ и протянул его немцам. — Во исполнение данного распоряжения эти люди были выпущены на свободу. Я не знаю, где они могут сейчас находиться. В любом случае они уже далеко отсюда. Так что вы понапрасну проделали столь долгий путь. Мне очень жаль.

Хорошо, что он был предусмотрителен и выставил у кабинета двух вооруженных охранников. Мотье вышел из-за стола и, подойдя к двери, крикнул в коридор:

— Гости уезжают. Проводите их, пожалуйста, до машины.

Немцы были в ярости. Комендант проводил глазами удалявшиеся черные машины, удивляясь тому, как хорошо у него стало на душе.

Через час, убедившись, что гестаповцы не передумали и не вернулись, он приказал привести к нему двух пасторов. Когда их ввели к нему в кабинет, грязных, небритых, похудевших, он объявил, что отпускает их на свободу.

— Мы не подпишем это обязательство, — сказал Фавер.

— Забудьте о нем. Я не буду настаивать. Только что здесь были люди из гестапо. С ордерами на вашу выдачу. Я их обманул, и они уехали, однако не исключено, что они все еще где-то поблизости. Вам следует об этом помнить.

— Спасибо за предупреждение.

— Думаю, отныне они станут за вами охотиться. Советую принять все меры предосторожности.

— Хорошо, — сказал Фавер.

Мотье вышел из-за стола и, улыбаясь, пожал обоим руки.

— Забирайте вещи и бегите отсюда. Прощайте и удачи вам!

 Глава восьмая

Снова прилетел «шторх». День опять выдался ясный, солнечный — прекрасная погода для разведки с воздуха.

— На этот раз он заметит самолет, — сказал Пьер старику Доде. — Мне его даже отсюда видно.

Они стояли во дворе и смотрели. Пролетая над фермой, самолет словно запнулся, наткнувшись на невидимую преграду. — Так и есть, заметил, — пробормотал Пьер.

Старик поморщился. «Шторх» заложил крутой вираж и пролетел прямо над разбившимся истребителем, затем развернулся, чтобы посмотреть еще раз. Совершив несколько заходов, он наконец улетел.

— Через час, — сказал Пьер, — здесь появятся машины с солдатами. Думаю, вам не хочется с ними встречаться. Мне-то уж точно лучше сматывать. Собирайте пожитки, зовите жену и поедем, пока не поздно.

— А как же скотина? Кто ее накормит? Коров надо доить два раза в день. Возьмешь с собой мою старуху. Скажу, чтоб собиралась.

— Я заберу свое хозяйство. Не хватало еще, чтоб они нашли у вас мою мастерскую.

Когда Пьер Гликштейн вернулся с чемоданом и мешком, Доде уже запряг кобылу.

Спустя несколько минут из дому вышла хозяйка — высокая худая женщина лет шестидесяти пяти в потертом черном пальто поверх длинного черного платья, черном платке и черных ботинках на деревянных подошвах. Ее чемодан оказался таким тяжелым, что Пьер не смог в одиночку положить его в телегу. Должно быть, берет с собой фамильное серебро, решил он, не смогла расстаться с единственным сокровищем, передаваемым из поколения в поколение.

— Куда ты хочешь ее отвезти? — спросил старик.

— Вам лучше об этом не знать — на случай, если немцы станут вас допрашивать.

Коротко кивнув Пьеру, старик шлепнул лошадь по крупу:

— Езжайте.

Дорога, на которой местами уже не было снега, шла лесом. На вершине холма, как помнил Пьер, стоял фермерский дом. Именно туда он сейчас и направлялся.

Хозяева фермы хорошо знали мадам Доде, и он оставил ее у них, а сам поехал дальше, потому что на дне телеги лежал мешок, от которого надо было поскорее избавиться. За поворотом Пьер увидел грузовик, полный немецких солдат.

Проклятие! — подумал парень. Как они могли так быстро приехать?

Ему пришлось остановиться. Двое солдат спрыгнули на дорогу и направили на него дула автоматов. Из кабины вышел человек в длинном кожаном плаще и темной фетровой шляпе.

Это был оберштурмбаннфюрер Грубер, и, хотя он не представился, Пьер сразу понял, с кем имеет дело.

— Документы! — потребовал Грубер.

Протягивая ему бумаги, Пьер старался унять дрожь в руках.

— Расстегни пальто, — велел Грубер и, повернувшись к подошедшему офицеру, приказал: — Обыскать его!

Когда обыск закончился, Грубер бросил взгляд на солдат, по-прежнему державших Гликштейна на прицеле.

— Поворачивай! — рявкнул он. — Выезжать из города запрещено.

Пьер погнал лошадь к Ле-Линьону. Он слышал, как спрыгивают с машины солдаты, которые будут блокировать дорогу.

Миновав ферму, где он оставил мадам Доде, Пьер свернул к основанному пастором Фавером коллежу. Он привязал лошадь к дереву, взял мешок и вошел в здание, где рассовал ротатор, пишущие машинки и пузырьки с чернилами по пустым кабинетам и кладовкам — в подобном месте они не должны были вызвать подозрения. Бланки, незаполненные удостоверения личности и другие бумаги Пьер изорвал на мелкие кусочки и спустил в унитаз.

Только после этого он смог позвонить в дом пастора и предупредить об опасности. Трубку сняла мадам Фавер.

— Боши уже в городе, — сообщил Пьер.

— Кто вы?

— Тот парень, который привез летчика. Он все еще у вас?

— Нет. Конечно, нет. — Мадам Фавер повесила трубку.

Пьер не знал, что ему делать дальше. Наверное, можно уйти к партизанам. До него доходили слухи, что где-то в здешних местах действует отряд.

После звонка Пьера Гликштейна мадам Фавер первым делом бросилась к двери и выглянула на улицу. Вскоре она увидела, как мимо проехала машина с солдатами. Выходит, этот человек ее не обманул.

Она велела Дейви лезть на чердак и забиться как можно дальше в угол. Рашель она отослала в коллеж, решив, что среди ровесников девушка будет в большей безопасности, чем в доме, где прячется раненый американский летчик. Сама мадам Фавер поспешила в школу: если случится что-то страшное, пусть хотя бы дети будут при ней. Кроме того, она не желала смотреть, как немецкие солдаты станут рыться в ее вещах.

Приближаясь к Ле-Линьону, Фавер и Анрио видели из окна вагона тянущиеся к городу грузовики с солдатами.

— Они едут кого-то арестовать, — сказал Анрио. — Уж не нас ли, как ты думаешь?

— Зачем посылать столько солдат, чтобы арестовать двух священников, — ответил Фавер уверенным голосом, хотя на душе у него было неспокойно.

Пуская клубы пара, поезд остановился у перрона. Фавер и Анрио вышли из вагона, пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Город притих и казался безлюдным, если не считать немецких солдат. Жители Ле-Линьона спрятались за закрытыми ставнями. Подойдя к дому, пастор Фавер открыл дверь своим ключом и с порога громко объявил, что он вернулся. Ему никто не ответил. Дом был пуст. Это его не встревожило. Норма, подумал он, должно быть, ушла за детьми, а вот где Рашель — трудно сказать.

Зазвонил телефон. Это был Анрио.

— Норма с детьми у нас, — сказал он. — Почему бы и тебе не прийти.

— Буду через несколько минут.

Что бы ни случилось дальше, он не хотел предстать перед женой — да и перед кем бы то ни было вообще — в таком жалком виде. Нет, сначала он умоется, побреется, снимет с себя грязную одежду. Потом наденет свою сутану, чтобы выглядеть внушительней, и по дороге к Анрио постарается выяснить, с чем связано появление немецких солдат.

Через двадцать минут он стоял в прихожей в шляпе и пальто, из-под которого выглядывали полы сутаны. Он открыл дверь и лицом к лицу столкнулся со штурмбаннфюрером Грубером. За спиной гестаповца стояли двое солдат.

В этот момент к дому подъехали еще две машины: черный «ситроен» и крытый грузовик. Из грузовика высыпали французские жандармы, а из легковой машины вышел комиссар Робер Шапотель и встал рядом с Грубером.

Сорокачетырехлетний Шапотель, выпускник Сорбонны, стоял на страже закона до оккупации и сейчас продолжал это делать, потому что верил в закон и в предназначение государственной власти — устанавливать законы и обеспечивать их соблюдение. Общественный порядок, считал Шапотель, особенно во времена, подобные нынешним, превыше интересов отдельного человека.

— Входите, господа. — Фавер отступил назад.

Сняв и аккуратно повесив пальто и шляпу, он прошел в гостиную и встал возле камина. Пастор был более чем встревожен, однако старался не подавать виду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он.

Но прежде чем Грубер и Шапотель успели ответить, снова хлопнула входная дверь. Все трое посмотрели на вошедшую в комнату Норму Фавер.

Супруги не виделись несколько недель и боялись, что больше никогда не увидятся. Тем не менее сейчас было не самое подходящее время для объятий.

Норма кивнула мужу, он тронул ее за руку. Но все их мысли были заняты присутствующими в доме посторонними, которые, похоже, на минуту забыли о хозяевах.

— Не ожидал вас здесь встретить, — недовольно сказал оберштурмбаннфюрер Грубер, обращаясь к Шапотелю.

— Я видел, как проходила ваша колонна, — ответил комиссар.

— Вы... как бы это сказать?.. Явились на вечеринку, на которую вас не приглашали.

— Я подумал, вам пригодится моя помощь — чтобы быть уверенным, что все происходит в строгом соответствии с законом.

Их взаимная неприязнь не укрылась от пастора. Возможно, подумал он, в лице Шапотеля мы обрели союзника.

Оберштурмбаннфюрер Грубер обернулся к Фаверу:

— Признаться, вас я тоже не ожидал здесь увидеть, пастор.

— Я действительно ненадолго отлучался из города. Решил пройти курс похудания.

— Он пошел вам на пользу. Вы прекрасно выглядите.

У Фавера сложилось впечатление, что гестаповец пришел не за тем, чтобы арестовать его.

— Неподалеку от Ле-Линьона был сбит неприятельский самолет, — сказал Грубер.

— Когда это случилось?

— В тот самый день, когда вы начали лечиться, — ответил Шапотель.

— По нашим сведениям, летчик прячется где-то в городе, — продолжал немец.

— Ну что ж, ищите, — произнес пастор.

На стороне Грубера была сила оружия, но большинство его людей находились далеко от дома Фавера. В распоряжении Шапотеля, не сводившего глаз с гестаповского офицера, имелось всего несколько жандармов, но в городе вполне могли находиться партизаны. Ход войны менялся, и для Грубера покоренная Франция становилась все более и более опасной.

Пастор, оценивая положение, сознавал свое моральное превосходство над противником. За ним — его прихожане, и Шапотель, как ему хотелось надеяться, тоже был на его стороне.

— У моих людей приказ обыскать все дома в городе, — сказал Грубер.

— Мой дом обыскивать не имеет смысла, — ответил пастор. — Он пуст.

— Я позову солдат, и они посмотрят.

— В этом доме и в этом городе исповедуют принцип ненасилия. Мы даем убежище лишь тем, кто подвергается преследованиям...

— Евреям, — презрительно уточнил немец.

— ...а не тем, кто взял в руки оружие.

— Летчик был тяжело ранен.

— В моем доме нет никого, кроме нас четверых.

Нерешительность Грубера, если его промедление было вызвано нерешительностью, проявлялась лишь в том, что он до сих пор не приказал подчиненным начать обыск.

— Если пастор говорит, что у него в доме летчика нет, — вмешался Шапотель, — ему можно верить. Если вы оскверните жилище служителя церкви и ничего не найдете, в глазах людей это будет унижением и для вас лично, и для рейха.

Грубер молчал.

— У меня в доме летчика нет, — повторил Фавер.

Наступила длительная пауза. Молчание прервал Грубер:

— На этот раз я вам поверю.

Когда дверь за ним закрылась, пастор повернулся к жене. Но так как рядом по-прежнему стоял Шапотель, он ограничился тем, что взял ее за руки.

— По-моему, нам с вами лучше пойти за ним, — сказал комиссар. — Возможно, в нашем присутствии он не позволит своим людям проявлять излишнюю жестокость.

— Нет, не ходи! — вскрикнула мадам Фавер.

— Вы правы, — согласился пастор. — Я иду с вами. — И, отпустив руки жены, он последовал за Шапотелем.

Как только они ушли, Норма Фавер посмотрела наверх. Все это время она думала о том, что будет, если немцы полезут на чердак. Из-за парня на чердаке членам ее семьи грозила смертельная опасность. На сколько еще беженцев хватит ее терпения?

Фавер возвратился уже затемно. Слушая, как он возится в прихожей, снимая пальто, Норма с облегчением вздохнула.

Войдя в гостиную, он подошел к жене, положил руки ей на плечи, прижался щекой к ее щеке.

— Немцы уехали. Летчика они не нашли. И не схватили ни одного еврея.

— Типичная немецкая твердолобость. Сегодня они искали летчика, и евреи их не интересовали.

— За евреями они еще вернутся. Надо быть к этому готовыми и выработать план.

— Ты уверен, что они уехали?

— Да. И Грубер первым. Мы с Шапотелем ни на шаг от него не отходили, пока он не сел в машину и не убрался восвояси.

— Я должна тебе что-то сказать. Они не нашли этого летчика в городе, потому что он здесь.

— Здесь? В моем доме?!

— Да. На чердаке.

— Я дал слово, что его здесь нет. И ты промолчала.

— А что я могла сделать?

— По твоей вине я солгал.

— Ты-то был уверен, что говоришь правду.

Фавер начал в волнении мерить шагами комнату.

— Ты заставила меня солгать и, промолчав, солгала сама.

— Когда кто-то задает вопросы о том, о чем не имеет права спрашивать, промолчать не значит солгать, — сказала Норма.

Фавер сел на диван и закрыл лицо руками.

— Мое честное слово — это то, чем я могу... чем я мог гордиться, мое... богатство.

— Ты очень устал,— сказала Норма, гладя его по седеющим волосам. — Завтра ты будешь смотреть на это по-другому.

Когда они наконец сели ужинать, внимание пастора было целиком сосредоточено на молодом американце. Дейви охотно отвечал на вопросы, рассказывал об учебе в университете, о Нью-Йорке. Пастор явно завоевал его расположение. Рашель сияла и жадно ловила каждое слово.

После ужина мадам Фавер распределила молодежь по спальням. Дейви она поместила в одной комнате со своим сыном, а Рашель — со старшей дочерью. Таким образом, решила она, до утра она могла быть уверена, что влюбленные, если они действительно влюбленные, спят в разных постелях.

Оставив за спиной город, Пьер Гликштейн ехал по дороге, идущей то лесом, то по полям, мимо небогатых ферм. Ярко светило солнце, такого теплого дня в этом году еще не было. В лесу и на полях еще лежал снег, но на дороге снег остался только по обочинам, так что, видимо, весна уже не за горами.

Когда он приблизился к ферме Доде, лошадь сама свернула с дороги и прибавила ходу. Пьер не смог бы ее удержать, даже если б попытался, но открывшееся ему зрелище заставило его отпустить вожжи.

Лошадь встала перед домом и втягивала ноздрями воздух. Нигде не было видно движения, да и что тут могло двигаться. Немцы не оставили охраны, потому что нечего было охранять.

Пьер спрыгнул с телеги и толкнул дверь. От дома остались только каменные стены, да и те местами обвалились. Все сгорело: и пол, и дубовые панели, которым было несколько сотен лет, и потолок, и стропила, и крыша.

Лошадь остановилась у хлева и встревоженно прядала ушами, словно понимала, что случилось что-то ужасное. Здесь огонь бушевал сильнее всего — сено и солома хорошо горят. Упавшая кровля погребла под собой коров. Наверняка Пьер сказать не мог, но похоже, боши сначала пристрелили скотину из автоматов.

Он огляделся по сторонам: даже деревянная уборная опрокинута, так что выгребная яма осталась неприкрытой.

Его мучила жажда, к тому же надо было помыть руки и ополоснуть лицо, и он направился к колодцу. В воде плавал поросенок. Задние ноги у него были отрезаны — видимо, немцы решили побаловать себя окороком.

Несколько минут Пьер ходил взад и вперед, чуть не крича от ярости. Пьер был уже готов прыгнуть в телегу и уехать прочь, но в последний момент остановился и пошел к уборной. Там, в выгребной яме, он увидел труп старика Доде.

В это самое время мадам Фавер и Рашель готовили детей к воскресной службе. Пастор отправился в церковь час назад и сейчас, должно быть, уже стоял у входа, приветствуя прихожан.

В прихожей мадам Фавер озабоченно взглянула на Рашель:

— Ты уверена, что не хочешь пойти с нами?

— Мне надо остаться, скоро придет врач. — Доктор Блюм позвонил несколько минут назад и сказал, что через час придет снимать Дейви гипс. — Если я уйду, кто будет переводить?

Хотя ни пастор, ни его жена никогда на этом не настаивали, Рашель часто ходила в церковь — ей не хотелось отличаться от остальных членов ее приемной семьи.

— Что ж, ты знаешь, мы были бы рады, если б ты пошла с нами, — сказала мадам Фавер.

— Может быть, в следующее воскресенье. — Рашель присела на корточки и подставила щеки, чтобы младшие девочки могли поцеловать ее на прощание.

Все ушли. Рашель стояла, привалившись спиной к двери, и думала: «Мадам Фавер знает про нас с Дейви. И не хочет оставлять нас наедине. Что мне теперь делать?»

Дейви смотрел на нее из большой комнаты и ухмылялся. Занятая своими грустными мыслями, Рашель попыталась пройти мимо, но, когда он привлек ее, не стала сопротивляться.

— Я так давно тебя не обнимал, — прошептал Дейви.

Она тоже истосковалась по его теплу, по его сильным рукам.

— Да, давно. Очень давно.

Но когда его руки начали ласкать ее, она отстранилась.

— Перестань. С минуты на минуту придет врач.

С обиженным видом он выпустил ее из объятий. Рашель ушла на кухню. Едва она принялась убирать со стола, раздался стук в дверь. Это был доктор Блюм.

Минут через десять гипс был снят.

— Вы может стоять? — спросил Блюм.

Дейви встал, прошелся, хромая, до камина и обратно.

— Больно?

— Нет, — ответил Дейви и тут же поправился: — Не очень.

— Хорошо.

Когда пациент поинтересовался, что ему теперь можно делать, врач сказал:

— Если вы боль терпеть, можно делать все, что вы хотеть.

Выслушав перевод, Дейви издал радостный вопль.

Вскоре доктор Блюм ушел.

Пьер вытащил тело фермера из выгребной ямы и положил на землю. Выкопать могилу в промерзшей земле было трудно, к тому же у него все равно не было лопаты. Чтобы до трупа не добрались дикие звери, Пьер завалил его листами шифера.

Наконец он снова забрался в телегу и подхлестнул лошадь. Выехав на дорогу, Пьер свернул в сторону Раиса, к трактиру, куда он доставлял изготовленные им документы. Было рано, и трактир еще не открывался. Пьеру пришлось долго колотить в дверь, пока Лазар, хозяин заведения, не спустился вниз.

Лазар собирался в церковь, но, взглянув на парня, решил, что бросать его в таком состоянии нельзя. Сказав жене, чтобы та шла на службу одна, он предложил Пьеру войти и налил ему рюмку коньяку.

Пьер пытался что-то рассказать, но из его перемежавшихся всхлипами бессвязных слов трудно было что-нибудь понять.

— Выпей. — Трактирщик пододвинул ему рюмку.

Парень сделал глоток. Коньяк подействовал — он больше не плакал и говорил почти нормальным голосом:

— Я хочу, чтобы вы связали меня с партизанами.

— С чего ты взял, что мне что-то о них известно? Я даже не знаю, есть ли они в наших краях.

— Конечно, есть. — Пьера обидело, что ему не доверяют. — Я сам делал для них документы.

— Ты уверен, что это именно то, что тебе нужно?

— У меня нет выбора. Старик, у которого я жил... никто не знает, что он сказал бошам, прежде чем его убили.

Согласится Лазар ему помочь или нет, Пьер Гликштейн был твердо намерен найти партизан и вступить в отряд. Он хотел отомстить за Доде. Он ненавидел немцев и хотел их убивать. Он устал дрожать от страха, он хотел сражаться.

— Хорошо, — сказал трактирщик. — С тобой свяжутся.

Пьер кивнул и вышел на улицу.

Ее тело блестело от пота, лицо пряталось за рассыпавшимися волосами. Ласковые пальцы Дейви гладили ее бедра, спину, руки. Он приподнялся, чтобы снова обнять и поцеловать ее, чтобы еще раз сказать ей, как сильно он ее любит.

Он хотел, чтобы она стала его женой. Хотел соединиться с ней в каком-то высшем смысле этого слова, слиться с ней всем своим существом, как сейчас слились в одно их тела. Дейви лег и притянул ее к себе, сжал в объятиях крепко-крепко.

Ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Но он немог забыть о тикавших на тумбочке часах. Сколько длится церковная служба? Сколько времени у них осталось?

Через мгновение Рашель тоже взглянула на часы.

— О господи! — вскрикнула она и спрыгнула на пол. — Помоги мне привести в порядок кровать.

Заправив постель, она схватила в охапку свою одежду и кинулась в ванную. Дейви со своей одеждой поспешил следом.

Когда семья вернулась из церкви, они чинно сидели в разных концах гостиной. Мадам Фавер всматривалась в их лица. Ей показались подозрительными их неестественные позы, щеки у девушки раскраснелись, будто она терлась ими о чью-то щетину.

Опережая возможные вопросы, Рашель радостно объявила:

— Врач был и снял гипс.

По-прежнему с сомнением глядя то на Рашель, то на американца, Норма Фавер кивнула.

Дети ушли кто к себе в комнату, кто на кухню. Пастор, после возвращения из церкви удалившийся в свой кабинет, вновь появился в гостиной. Он тоже переводил взгляд с девушки на юношу, как будто и у него вдруг возникли подозрения.

— Нога у него совсем зажила, — сказала Рашель.

— Что ж, — обратился Фавер к Дейви с неожиданно суровым видом, — пора подумать, как переправить вас в более безопасное место.

В этот момент снаружи громко постучали. Отослав Дейви в ближайшую спальню, Фавер пошел открывать.

Это был Пьер Гликштейн, с которым пастор до сих пор не встречался. Парень был чем-то сильно взволнован и начал говорить прямо с порога, но понять что-нибудь в этом потоке слов было невозможно. Фавер постарался его успокоить.

Услышав знакомый голос, Дейви вышел из укрытия. Его появление, к удивлению пастора, произвело на гостя благотворное действие. Молодые люди пожали друг другу руки.

— Я вижу, гипс сняли, — сказал Пьер. — Как твои дела?

Заметив недоуменный взгляд пастора, Пьер объяснил:

— Его самолет упал рядом с нашей фермой. Недавно боши его нашли. Они сожгли ферму и убили моего хозяина. Нужно, чтобы кто-то поехал туда и забрал его тело. И надо сообщить его жене. — Пьер заплакал. — Я один не смогу — мне только девятнадцать.

— Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

Пьер Гликштейн скоро ушел. Пастор по телефону договорился, чтобы съездили за телом Доде. Потом мадам Фавер вышла за ним в прихожую.

— Пока американец живет у нас, Рашель нельзя оставлять с ним наедине, — сказал пастор.

Норма решила поделиться с ним своими соображениями:

— Если между ними что-то уже было, то, мне кажется, Рашель этого хотела.

Она заметила, как он поморщился. Ему больно слышать такие вещи о девушке, которую он считал дочерью. Фавер попробовал сменить тему:

— Боюсь, будет нелегко найти для него убежище.

— По-моему, она влюблена.

— Но это очень опасно, ведь он американский летчик.

— Она наша дочь, — сказала Норма. 

 Глава девятая

Перед уединенным крестьянским домом, наполовину скрытым деревьями, был водружен флагшток. Каждый день на рассвете отряд партизан — двенадцать молодых людей, в том числе Пьер Гликштейн, — под пение «Марсельезы» поднимал французский флаг.

За неимением оружия тренировки партизан сводились к изучению топографических карт и ночным марш-броскам по пересеченной местности. Это должно было научить их в случае нападения немцев уходить, ориентируясь по компасу.

По субботам они, избегая дорог, пробирались в Грандвиль, где располагался районный центр Сопротивления. Там они получали задания и кое-что из того, что сбрасывали партизанам прилетавшие из Англии самолеты, а также деньги на покупку продовольствия.

В одну из суббот Пьер Гликштейн узнал в Грандвиле, что в последний раз из Англии доставили не только груз, но и человека, который должен был взять на себя командование всеми партизанскими отрядами в их районе. Бывший офицер французского флота, он был известен под именем Эжен.

Новый командир захотел побеседовать с членами группы, в которую входил Гликштейн. Он говорил с каждым наедине, и Пьеру пришлось дожидаться своей очереди. Наконец вызвали и его.

— Я слышал, ты специалист по подделке документов, — сказал Эжен, невысокий сорокалетний мужчина. — И что ты из Ле-Линьона.

— Да, я провел там какое-то время.

Они сидели напротив друг друга под деревьями на краю большой поляны. За спиной Эжена Пьеру были видны раскрытые ящики. Интересно, что в них, подумал он.

— Если нам понадобятся удостоверения личности и другие документы, сможешь их изготовить?

Пьер понял, что его проверяют.

— Это не трудно. При желании любой может научиться.

— Хорошо, — кивнул командир. — Еще я слышал, что в ваших краях упал самолет.

— Боши его обнаружили.

— Но летчика, насколько мне известно, не нашли.

— Кажется, нет.

— Он жив или погиб?

— Жив.

— А ты мог бы передать ему сообщение?

— От кого?

— Из Лондона.

— Зачем?

— Он опытный летчик. Если он в состоянии летать, командование хотело бы, чтобы он вернулся в строй. Союзные войска скоро высадятся в Европе.

Пьер молчал.

— Так что — он жив или нет?

— Передайте, что жив.

— Этого им будет мало.

— Его зовут Дэвид Гэннон.

— Он достаточно поправился, чтобы выдержать переезд?

— Куда?

— Например, сюда. Если англичане решат прислать за ним самолет.

— Думаю, да.

— Приятно было с тобой поговорить. — Эжен встал и пожал Пьеру руку. — Кстати, со мной прислали кое-какие припасы. Взгляни, может, тебе что-то нужно.

Гликштейн подошел к лежавшим на поляне ящикам. На этот раз партизанам много чего сбросили. В одном ящике были одеяла, в другом — медицинские принадлежности. Третий был доверху заполнен коробками с новенькой обувью. У Пьера уже несколько лет не было настоящих ботинок. Порывшись в поисках своего размера, он отобрал пару, но, вынув ботинки из коробки, обнаружил на стельке фирменный знак.

В оккупированной Франции человек в новой обуви бросался в глаза. Если его задержат в американских ботинках, ничто не поможет ему выкрутиться. Он кинул ботинки обратно в ящик.

— В чем дело? — спросил стоявший рядом парень из группы Пьера. — Не нашел своего размера?

Пьер не ответил, решив, что приятель сам догадается, как-никак бывший учитель. Но тот, похоже, не понял.

На следующий день двух бывших учителей из их группы арестовали — надев обновки, они пошли в соседнюю деревушку, где была почта. Пьер взял на себя командование группой. Подняв людей, он велел собирать вещи, и уже через десять минут они ушли, захватив с собой запас еды, одеяла и оружие. Ночь они пересидели в лесу, а на другой день нашли заброшенную ферму в десяти километрах от прежнего лагеря.

В субботу они, как обычно, прибыли в Грандвиль, где Эжен назначил Пьера старшим группы. На прошедшей неделе опять прилетал английский самолет, но на этот раз он не сбросил груз с парашютом, а приземлился на поле. На самолете прибыла радистка, англичанка лет тридцати. Когда Пьера с ней познакомили, он сразу подумал, что, если ее поймают, ей вряд ли удастся кого-нибудь обмануть — по-французски она говорила совсем плохо. Он окинул взглядом ее снаряжение: приемник, передатчик, батареи. Все такое громоздкое — и носить тяжело, и спрятать трудно. Самолет доставил и груз — ящики с оружием и боеприпасами, в основном автоматы и ручные гранаты, но также несколько минометов и реактивных гранатометов. Часть этого оружия получила и группа Гликштейна, которая пополнилась двумя новыми бойцами. Эжен велел Пьеру возвращаться на ферму и ждать дальнейших указаний.

Ле-Линьон стал торговым городом благодаря тому, что через него проходила железная дорога, а вокруг было много ферм, хотя и бедных. В надежде разжиться продуктами люди приезжали сюда из Лиона и других городов.

На тех же поездах приезжали беженцы, тоже с сумками и чемоданами. В переполненных, забитых багажом вагонах они не бросались в глаза, а сойдя на станции в Ле-Линьоне, незаметно отделялись от толпы и спешили к дому пастора Фавера.

В базарные дни крестьяне еще затемно нагружали телеги и машины тем, что вырастили для продажи, и отправлялись в город. На рассвете на улицах уже слышались цокот копыт и гул моторов.

Сегодня окрестные фермеры, как обычно, расставили свои телеги на рыночной площади, и, едва солнце поднялось над крышами, жители Ле-Линьона пришли за покупками.

Наведывалась в Ле-Линьон и еще одна категория людей с сумками и чемоданами — спекулянты. Эти профессионалы черного рынка вели торговлю за столиками в дальних углах городских кафе. Чего только не было в их чемоданах. За неимоверную цену у них можно было купить даже такие деликатесы, как колбаса или ветчина.

Те, кто торговал на черном рынке, нарушали закон, так же как и те, кто покупал. И тем и другим грозил штраф, а то и тюремное заключения. Но людей это не останавливало.

Рашель послали купить яиц, если, конечно, они будут в продаже. Карточек, что ей дали, хватало только на шесть штук. Но если она их принесет, вечером у семейства пастора будет настоящий пир — омлет с картошкой и грибами.

Утром девушка узнала печальную новость. Ее принес Пьер Гликштейн, и, строго говоря, Рашели это известие не касалось. Пьер пришел поговорить с Дейви. Информация о местонахождении сбитого летчика дошла до Лондона, сообщил он, и принято решение вывезти его в Англию. В следующее полнолуние за ним пришлют самолет. Время и место посадки пока неизвестны. Но в любом случае это будет через две недели. Подтверждение дадут в день прилета самолета. С наступлением темноты Дейви доставят на посадочную площадку.

Дейви с помощью Рашели задал несколько вопросов, Пьер, как мог, на них ответил и ушел. Провожая его до двери, американец чуть ли не плясал от радости. Он вел себя так, словно напрочь забыл о Рашели и об их любви.

— Разве это не здорово? Я снова буду свободен.

Его слова ранили ее, как острые стрелы. Ей хотелось убежать, но она ушла от него спокойным шагом и только в спальне дала волю слезам.

На улице ее слезы быстро высохли, хотя на сердце у Рашели по-прежнему было тяжело и она по-прежнему вся кипела от ненависти.

Потерпев неудачу в магазинах, она сходила на базар, но все фермеры, к которым она обращалась, лишь качали головой. Она знала, что пастор категорически против покупок на черном рынке, но ей очень хотелось доставить ему удовольствие, а значит, она не должна возвращаться с пустыми руками.

В этот момент Рашель как раз проходила мимо одного из кафе. Она решила зайти и спросить, не продает ли кто-нибудь яйца. Если повезет, рассуждала она, совсем не обязательно говорить пастору, где она их достала. .

В полумраке кафе несколько мужчин в грубой одежде пили у стойки вино, а трое или четверо одетых поприличнее ждали своей очереди к спекулянту.

Когда наконец подошел черед Рашели, у нее затряслись колени. Дрожащим от страха голосом она сказала, что ей нужно. Продавец сунул руку в свой чемодан, достал шесть яиц, уже завернутых в газету, и выложил на стол. Она спросила, сколько они стоят. Цена оказалась неимоверно высокой.

— Очень дорого, — расстроенно сказала она.

— А сколько ты можешь дать?

Она назвала привычную цену.

— Мало.

— Но у меня больше нет.

Спекулянт уже почти все распродал, и ему хотелось поскорее сбыть последнее.

Заметив, что он колеблется, Рашель сказала:

— Это для пастора.

Мужчина пододвинул к ней кулек. Сделка состоялась. Взяв драгоценный сверток, Рашель направилась к выходу. Она ликовала. Сейчас даже утренняя обида на Дейви и ее горькие слезы немного забылись — может, она просто все преувеличила. Девушка открыла дверь... И чуть не столкнулась с молодым немецким лейтенантом, рядом с которым стояли двое солдат. Офицер держал в руках дубинку.

— Что у вас тут? — спросил он, ткнув дубинкой в кулек.

— Яйца, — чуть слышно ответила Рашель. Говорили они, разумеется, по-французски.

— Не бойтесь. Я не сделаю вам ничего плохого.

Он явно проявлял к ней отнюдь не служебный интерес.

— Не могли бы мы где-нибудь посидеть и поговорить? — сказал немец.

Страх моментально сменился возмущением.

— Отстаньте от меня! Слышите? Пропустите!

Когда Рашель попыталась пройти, офицер схватился за сверток. Он тянул его в одну сторону, она — в другую, и в результате одно из драгоценных яиц разбилось.

— Видите, что вы натворили! — закричала девушка.

Немец в замешательстве перешел на родной язык:

— Почему вы отказываетесь со мной поговорить? Я всего лишь хочу поговорить с вами.

От ярости Рашель, почти не сознавая, что делает, ответила ему по-немецки:

— Потому что вы свинья! Все вы — грязные свиньи! Возвращайтесь в свою Германию и оставьте нас в покое.

Лейтенант безошибочно узнал берлинский акцент и одновременно понял что-то еще.

— Еврейская сучка! — Он выбил кулек с яйцами у нее из рук.

Рашель дала ему пощечину. Он ударил ее дубинкой.

Солдаты оттащили его от девушки, и она со всех ног бросилась домой. Влетев в кухню, где мадам Фавер гладила белье, Рашель с ходу все ей выложила.

— Что ж ты наделала! — охнула Норма.

Дейви тщетно пытался понять, о чем идет речь.

— Зачем ты заговорила с ним по-немецки?

— Это получилось само собой.

Лицо у Рашели сморщилось, по щекам потекли слезы.

— Не рассказывайте папе. Пожалуйста.

— Ты что, не понимаешь, какая тебе теперь грозит опасность? И тебе, и всем нам. Мы должны ему сказать.

— Что случилось? — спросил Дейви.

Запинаясь, Рашель объяснила, что у нее произошла стычка с немецким офицером и она обозвала его свиньей.

— Что? Ты кричала на него по-немецки? О боже!

Услышав, как хлопнула входная дверь, они замолчали. Это мог быть только пастор. Через минуту улыбающийся Фавер появился в дверях кухни. По молчанию он догадался, что что-то неладно, и улыбка сползла с его лица.

— Думаю, мне лучше сесть, прежде чем вы расскажете, что стряслось.

Разыгравшаяся после этого сцена во многом была повторением предыдущей, только на этот раз Рашель меньше плакала.

Поднявшись со стула, Фавер мерил шагами кухню. Время от времени он что-то говорил, в гневе срываясь на крик. В конце концов Дейви, встревоженно наблюдавший за происходящим, не выдержал:

— Я тоже имею право знать, что вы собираетесь делать.

Пастор перешел на английский:

— Мы пытаемся решить, надо ли принимать какие-то меры, и если да, то какие.

— Нужно переправить ее в Швейцарию, — сказал Дейви.

— Об этом говорить преждевременно.

— Рано или поздно за ней придут.

— Не исключено, — согласился Фавер. Похоже, в своих размышлениях он зашел в тупик. — В Швейцарии она будет в безопасности. Только добираться туда небезопасно.

Швейцария. Да, можно, конечно, попытаться переправить ее через границу, но стопроцентной гарантии, что все пройдет гладко, никто не даст. Не говоря о том, что это значит для него. Он не хотел ее терять. Он любил Рашель не меньше, чем родных детей, а может, даже больше, как родители часто любят больного ребенка больше, чем здоровых. Он так надеялся увидеть ее свадьбу, мечтал выдать ее за достойного молодого человека, а потом принимать их с мужем по субботам, нянчить внуков.

— Опасней, чем здесь, нигде не будет, — сказал Дейви.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— Я знаю одно: тут ей оставаться нельзя.

— Не вмешивайтесь в чужие дела.

— Это мое дело. — Дейви взглянул на Рашель, словно ища у нее поддержки. — Вы не все знаете.

И пастор, и мадам Фавер смотрели на него, ожидая, что он скажет дальше.

— Рашель и я... мы хотим пожениться.

И тут Фавер взорвался. Но и в ярости он не опускался до ругательств. Назвав их глупцами, пастор ушел к себе в кабинет и захлопнул дверь.

Дети вернулись из школы, мадам Фавер накрыла на стол, пора было садиться обедать, а он все не выходил. В конце концов Норма была вынуждена отнести тарелку мужу в кабинет.

— Я должна с ним поговорить, — сказала Рашель.

— Он не желает тебя видеть.

Бедная девушка была в отчаянии. Когда мадам Фавер оставила их одних, Дейви подошел к Рашели и обнял ее. Поцеловав ее в губы, потом в глаза, он ощутил на своих губах соленый привкус.

Ближе к вечеру Норма снова зашла в кабинет к мужу, а вернувшись, объявила вынесенное пастором решение: Рашель собирает вещи и переезжает к Анрио. Если немцы или французская полиция придут за ней, они ее здесь не найдут.

— А как же Дейви? — спросила Рашель. — Если они обыщут дом, чтобы задержать меня, а найдут его, что тогда?

— Что касается Дейви, у нас нет выбора, — ответила мадам Фавер.

Рашель пробудет у Анрио неделю или две, решил пастор. Там ее никто искать не станет. Как им действовать дальше, будет зависеть от того, что произойдет — или не произойдет — за эти две недели. О Швейцарии говорить пока рано.

Когда Фавер наконец вышел из кабинета, в доме было уже тихо и темно. Пастор разделся, лег в постель рядом со спящей женой и уставился в потолок, хотя в темноте его было так же трудно разглядеть, как и ожидавшее их всех будущее.

После долгих размышлений он пришел к выводу, что Рашель все-таки необходимо переправить в Швейцарию. Переход через границу связан с риском, но оставаться здесь гораздо опаснее. Он включит ее имя в список беженцев, которым Швейцария предоставит убежище, и через несколько дней она покинет Ле-Линьон. Ему было больно думать, что эта чудесная девушка исчезнет из его жизни, но выбора у него не оставалось.

В полночь, одевшись потеплее, Рашель выскользнула из дома помощника пастора. Чтобы случайно не наткнуться на немецкого лейтенанта, из-за которого на нее свалились новые несчастья, она выбирала темные улицы и то и дело останавливалась в подворотнях и опасливо прислушивалась.

Дейви ждал свою любимую на мосту.

По календарю уже наступила весна, но на плато кое-где еще не растаял снег и по ночам подмораживало. Дейви и Рашель обнялись, он поцеловал ее в замерзшие губы.

— Фавер отсылает меня в Швейцарию, — сказала она.

— Так и надо. Там ты будешь вне опасности.

— Мы не увидимся, пока не кончится война. А может, и вообще никогда.

— Война рано или поздно кончится, — возразил он. — Союзники скоро высадятся во Франции.

— Мы разлучаемся на долгие годы, а тебе все равно.

— Для меня важнее, чтобы с тобой ничего не случилось.

— А об остальном ты не думаешь?

— Я пойду с тобой, — сказал Дейви.

— Правда? — обрадовалась девушка.

— Хочу убедиться, что ты перешла границу.

— Пастор тебе не позволит.

— Ему не удастся меня остановить.

— Он не хочет, чтобы мы были вместе.

— В любом случае я пойду.

И снова они целовались, целовались с отчаянием, словно этой холодной ночью навеки прощались друг с другом.

На следующий день Фавер опять закрылся в кабинете. Дейви постучал и вошел.

— У меня сейчас нет времени на разговоры, — сказал пастор.

— Вы переправляете Рашель в Швейцарию. Я хочу с ней.

— Откуда вам это известно? — спросил Фавер и, не дождавшись ответа, посмотрел в сторону. — Вам нельзя с ней идти. Ваше имя не включено в список.

— Какой список?

— Мы предварительно посылаем в Швейцарию список. Не получив подтверждения, что беженцев там примут, мы никого не переправляем.

— Меня просто интернируют на время войны.

— Вас устраивает такой вариант?

— Это не самое страшное.

— В пути вам надо будет держаться подальше от Рашели, — предупредил Фавер, — чтобы, если одного из вас схватят, это не повредило другому.

— Хорошо.

— Даже если вам обоим удастся перейти границу, вы не будете вместе. Вас интернируют, а ее нет.

— Я хочу убедиться, что она добралась до Швейцарии, что ей ничто не грозит.

Смирившись с тем, что он сдался практически без боя, пастор сказал:

— Что ж, если это то, чего вы хотите...

— Это то, чего я хочу.

Они долго сидели молча. Первым заговорил Дейви:

— Вы были очень добры ко мне. Вы спасли меня от лагеря, а может, и от чего-то пострашней. Я хочу, чтобы вы знали: я понимаю, чем я вам обязан. После войны я найду способ вас отблагодарить. А сейчас мне пора покинуть ваш дом.

И снова наступила длинная пауза.

— Когда мы отправляемся? — спросил Дейви.

— Завтра, — ответил Фавер. — Как только стемнеет.

 Глава десятая

Хотя детям сказали, что Рашель уезжает недалеко и ненадолго, в тот вечер они не отходили от нее, словно чувствуя, что прощаются навсегда.

Мадам Фавер вышла с девушкой в прихожую, где они со слезами упали друг другу в объятия. Затем появился пастор.

— Готова в путь? — Он заставил себя улыбнуться. — Ну что ж, до свидания и желаю удачи.

— Папа... — начала Рашель, опустив глаза.

— У тебя всего десять минут, лучше поторопиться.

— Он расстроен, что ты нас покидаешь, — сказала мадам Фавер. — Вспоминай его добрыми словами.

Рашель еще раз обняла приемную мать, только теперь уже без слез, и вышла на ночную улицу. Возле станции ее ждал Дейви. Ей было восемнадцать, и она покидала Ле-Линьон, чтобы снова начать новую жизнь на новом месте. Будущее пугало ее и в то же время манило.

Проводником их группы был семнадцатилетний парень в форме бойскаута. Днем его приводили в дом пастора, и, уединившись с Дейви и Рашелью, он проинструктировал их насчет предстоявшего путешествия. Рашель переводила.

— Он же совсем мальчишка, — сказал Дейви по-английски.

— По-моему, он знает, о чем говорит.

— Спроси, сколько человек он уже перевел через границу.

Парень объяснил, что ходит в Швейцарию в среднем раз в неделю, а первую группу беженцев провел еще в сентябре.

— Форма бойскаута — великолепная маскировка, — сказал он. — Кому придет в голову, что парень в моем возрасте может быть проводником?

Дейви поинтересовался, не знает ли он, как связаться с местным партизанским отрядом, и тот сказал, что знает.

— Ты можешь вместо Швейцарии отвести нас туда?

Парень согласился. Фаверу они ничего не сказали.

В отряде Пьера Гликштейна теперь было двадцать хорошо вооруженных бойцов. Они жили в лесу на склоне потухшего вулкана Ле-Лизье к югу от Ле-Линьона. Кроме автоматов «стен», у них имелись минометы и гранатометы. Большинству членов отряда надоело сидеть без дела и не терпелось испробовать новое оружие в бою.

Дейви тоже томился от безделья. Он и Рашель делили палатку с шестью другими бойцами. Те, насколько возможно, старались учитывать, что среди них девушка, правда, вспоминали об этом не слишком часто. Рашель не спускала глаз с Дейви. Она не спрашивала, какие у него планы, словно боялась услышать ответ.

Каждую ночь они оба смотрели на луну, которая становилась все больше. Погода была превосходная. Снег растаял, и земля быстро подсыхала. Дни были солнечными.

По сведениям, поступавшим от Эжена, прилет самолета из Лондона по-прежнему был намечен на один из трех дней полнолуния. Он привезет оружие, еще одну рацию и несколько радистов, а обратно заберет американского летчика. Для партизанского командира Дейви был обузой, и ему хотелось поскорее от него избавиться.

Самолет приземлится на территории отряда Пьера Гликштейна. Так решил Эжен. Он приказал Пьеру найти пастбище, длины которого хватит для посадки двухмоторного бомбардировщика. Там не должно быть канав, высоких деревьев и телефонных проводов. Услышав гул моторов, партизаны кострами обозначат границы посадочной площадки.

Обычное задание и на первый взгляд не такое уж трудное.

Отведя Рашель в сторону, Дейви объяснил ей, как все будет. Завтра или послезавтра ночью — самое позднее через два дня — прилетит груженный оружием бомбардировщик. Обратно он полетит порожняком. На борту хватит места для них обоих. Дейви не собирался оставлять ее во Франции.

— Все просто. Надо только сесть в самолет, — сказал он.

Рашель думала иначе.

— Они меня не возьмут.

— Почему это вдруг?

— Потому что я для них никто.

Не зная, что ответить, Дейви перевел разговор на технические детали:

— Это будет «локхид». В начале войны его использовали как фронтовой бомбардировщик. Он может принять на борт восемь человек.

— Мне кажется, ты сам себя обманываешь. Прилетит самолет, и мы расстанемся. — Жизнь приучила ее к разлукам.

Сомнения мучили Дейви и раньше. А теперь его опасения еще больше усилились, потому что он увидел: Рашель представляет себе ситуацию так же ясно, как и он сам. Когда приземлится самолет, Дейви будет иметь дело не с американцами, которые любят нарушать правила. Это будет английский самолет с английским экипажем. И если командир откажется взять Рашель, никакими доводами его не переубедить.

На следующий день с рассветом Пьер Гликштейн отправился на велосипеде подыскивать посадочную площадку. Его долго не было, но вернулся он с хорошей новостью: найдено подходящее поле. Идеальное, как сказал Пьер.

Ночью в лагерь пришел грузовик, чтобы забрать груз, который прибудет из Англии. С ним приехала радистка Эжена, англичанка по имени Лили. Дейви поговорил с ней, пока она устанавливала свою рацию в одной из палаток. Она сказала, что все приготовления закончены и скоро он снова будет в Лондоне.

Но утром пошел дождь. Он лил не переставая весь день. Было холодно, и к вечеру в воздухе повис туман. Лили сообщила в Лондон, что сегодня они принять самолет не могут.

В тот вечер пастор Фавер никого не ждал, и поэтому, когда в дом постучали — стучать мог только чужой, свой человек просто открыл бы никогда не запиравшуюся дверь и окликнул хозяев, — он приготовился к худшему.

Медленными шагами Фавер вышел в прихожую. Поздний гость оказался комиссаром Шапотелем.

— Не пугайтесь, пожалуйста, — сказал он. — Я к вам по личному делу. Где бы мы могли побеседовать?

Пастор отвел комиссара к себе в кабинет.

— Снимайте ваш мокрый плащ и садитесь. — Повесив плащ и шляпу полицейского на крючок, он спросил: — Не хотите выпить чего-нибудь горячего?

— Нет, спасибо.

С минуту они молча смотрели друг на друга.

— Меня отстранили от работы, — сказал Шапотель. — Отобрали и пистолет, и значок, и удостоверение.

— Когда это случилось?

— Вчера. Не исключаю, что меня арестуют. Я говорю все это, чтобы вы мне поверили.

Фавер приготовился слушать.

— Вашего знакомого, оберштурмбаннфюрера Грубера, сняли. Обязанности начальника гестапо временно исполняет лейтенант Хаас, которому в связи с назначением присвоили звание капитана.

— Понятно, — сказал пастор, со страхом ожидая продолжения. Должно быть, планируется новая облава, подумал он.

Однако он ошибся. Шапотель сообщил ему совсем другую новость:

— Хаас решил, что арест не лучший способ избавиться от вас. Он хочет вас убить.

— Убить?

— Да. И сделать это руками французов. Никто не должен знать, что здесь замешаны немцы. Он нанял двух французских бандитов. По мнению Хааса, если вас убьют французы, это не вызовет волны протеста.

Пастор не знал, что сказать.

— Эту информацию мы получили от наших осведомителей, которые сами принадлежат к преступному миру. Нам известны имена наемных убийц и сколько Хаас обещал им заплатить. Единственное, чего мы не знаем, — когда и как они планируют вас ликвидировать.

— Мне трудно представить, что кто-то хочет меня убить, — сказал потрясенный Фавер.

— Я их арестовал, за это меня отстранили от должности, а их выпустили. Но я думаю, Хаас заблуждается. Если вас убьют, партизаны спустятся с гор и начнут мстить.

— Вы так полагаете?

— Большинство из них совсем молодые ребята, не пожелавшие ехать на работу в Германию. Они считают себя солдатами, горят желанием убивать немцев. Если вас застрелят, это станет для них долгожданным сигналом к выступлению.

— По-моему, вы преувеличиваете.

Шапотель наклонился к пастору:

— Вы мне не верите?

— Не знаю.

— Что вы собираетесь делать? Вам нельзя оставаться в Ле-Линьоне.

— Однако мое место здесь. Здесь церковь, где я служу, люди, которым я нужен.

— Не будьте наивным. Незаменимых людей не бывает.

— Боюсь, в Ле-Линьоне я незаменим.

— Очнитесь же, ради бога! — не выдержал комиссар. — Речь идет о вашей жизни. И о жизни тех мальчишек, которые погибнут, мстя за вас, и о жизни заложников, которых повесят или расстреляют, если их месть свершится.

Пастор машинально кивал головой.

— Ну как мне вас убедить, что вы можете мне доверять? — Шапотель встал и начал шагать по комнате. — Видите, как промок мой плащ? Это потому, что у меня теперь больше нет не только пистолета и полицейского значка, но и служебной машины. Я приехал на поезде и от станции шел пешком.

— Понимаю, — сказал Фавер.

Шапотель задыхался от волнения:

— Если вам не жалко себя, подумайте о своей семье. Эти подонки вломятся в ваш дом, начнут стрелять во все стороны. Они ведь могут убить вашу жену и детей.

Фавер поднялся со стула:

— Сегодня вам уже поздно возвращаться в Лион. Где вы остановились?

— В гостинице возле станции.

— Вы ужинали?

— Нет.

— В таком случае прошу к столу. Ужин у нас скромный, но мы всегда рады гостям.

Они вышли в большую комнату, где пастор сказал жене, стараясь, чтобы она не заметила его волнения:

— Поставь, пожалуйста, прибор для мсье Шапотеля.

Позднее, когда детей уложили спать, Фавер под проливным дождем направился к церкви. В храме он зажег свечу, преклонил колени перед алтарем и, воздев руки, стал молиться. Он просил Бога вразумить его. Как ему поступить? Люди, которым поручено его убить, могут явиться в любой момент. Следует ли бросить свое служение и тех, кто нуждается в его помощи, и таким образом спасти свою жизнь? Или он должен оставаться на месте и смиренно принять все, что уготовил ему Господь?

В подобных случаях пастор привык молиться вслух, и сейчас он обращался к Всевышнему, как будто тот находился совсем рядом:

— Господи, я самый обыкновенный человек, но я хочу поступить правильно. Помоги мне, Господи. Что мне делать?

В прошлом Бог всегда отвечал ему — голосом, который Фавер слышал в глубине своей души. Когда перед ним вставала проблема, молитва давала ему возможность взглянуть на нее ясными глазами.

Он вспомнил, как взывал к Богу, когда в Ле-Линьоне стали появляться беженцы. Спасти первых трех-четырех было довольно легко, но он. знал, что с каждым днем их число будет расти, что им некуда больше податься и что, если он сейчас же не захлопнет перед ними двери, скоро они будут приходить к нему тысячами. Пастор обратился за наставлением к Господу. И услышал, как Бог просит его — нет, повелевает ему — выполнить свой долг и принять этих бездомных, отчаявшихся людей. Фаверу не оставалось ничего другого, как смиренно склонить голову.

С тех пор он несет эту ношу. За четыре с половиной года войны через Ле-Линьон прошли тысячи беженцев, и для всех нашлось убежище. Ни одному не было отказано в помощи. Сегодня он вновь стоял на коленях и просил у Бога такого же ясного и четкого ответа. Бежать ему или остаться?

Фаверу казалось, что, если он скроется, выстроенное им прекрасное здание — скромная добродетельность, отличавшая жителей Ле-Линьона и соседних городков, — может разрушиться. Их дух может надломиться. В последние годы его прихожане часто шли на смертельный риск, и подчас казалось несправедливым взваливать на них дополнительный груз. Если его не будет, если некому станет крепить их решимость, возможно, многие из них предпочтут больше не рисковать и захлопнут двери перед теми, кто нуждается в помощи. И тогда окажется, что все его усилия были напрасны, что начатое дело брошено на полпути.

На жестком полу болели колени. В тусклом свете одинокой свечи алтарь казался недосягаемо далеким, как сам Господь.

Допустим, он убежит. Для него это значило бросить лишь наполовину исполненную миссию. Но в то же время он понимал: иного выхода нет. Разве мог он, убежденный пацифист, проповедник ненасилия, сознательно стать жертвой насилия, причиной кровопролития? Взять на себя ответственность за смерть других людей, которые поплатятся жизнью, пытаясь отомстить за него.

Убийство могло произойти на глазах у его ни в чем не повинной жены, его малолетних детей. Он представил, как преступники врываются в их дом, когда вся семья собралась за обеденным столом. И Норма, и дети тоже могли пострадать, погибнуть или остаться калеками.

Почему Господь не хочет сделать за меня этот выбор? — в отчаянии думал пастор Фавер. Сама эта мысль граничила с богохульством и заставила его содрогнуться. В конце концов, так и не получив ответа, он поднялся с колен. На улице все еще лил дождь. Фавер запер церковь и с тяжелым сердцем побрел к дому. Ему казалось, Господь отвернулся от него, а все потому, что в нем не было прежней веры, что он теперь не заслуживал Божьей помощи.

Если Господь не пожелал принять за него решение, тогда это должна сделать Норма. Вернувшись домой, пастор позвал жену на кухню и спросил, как ему поступить.

Вместо ответа она обняла его, уткнувшись лицом ему в плечо. Он с удивлением увидел, что она плачет. Норма была сильной женщиной. Насколько помнил Фавер, за все эти годы она плакала два или три раза. Но если раньше слезы у нее прорывались от ярости или огорчения, то сегодня она плакала от душевной боли.

— Почему нам выпало жить в такое время? — проговорила она. Но уже через мгновение Норма справилась со слезами и выпрямилась. — Тебе нужно уходить. Нельзя, чтобы дети увидели, как какие-то люди вламываются в дом и убивают их отца.

Он понял: для нее это самый главный аргумент, по существу единственный, который что-то для нее значит, поэтому она с него и начала.

— Хорошо, — согласился Фавер. — Я сейчас же уйду.

— Куда ты пойдешь?

— Переночую в гостинице у Жан-Поля. Он всегда был надежным другом.

— А завтра?

— А завтра отправлюсь в какой-нибудь другой город. Возможно, придется не раз перебираться с места на место. Я дам тебе знать, где нахожусь.

— Конечно.

Пастор снова вышел под дождь.

На следующий день тоже лил дождь. Лили передала в Лондон очередную радиограмму об отмене полета, с беспокойством отметив, что они слишком часто выходят в эфир с одного и того же места.

Оставалось надеяться, что завтра погода исправится, иначе придется ждать еще целый месяц.

Дождь кончился ночью. К девяти утра облака рассеялись и выглянуло солнце. Воздух быстро прогревался, и Дейви это тревожило: оттепель и ливший двое суток дождь могли превратить посадочную площадку в болото.

— Я бы хотел посмотреть на поле, которое ты нашел, — сказал он Гликштейну.

— До него два километра, — ответил Пьер.

Они отправились туда на велосипедах — втроем, так как без помощи Рашели молодые люди не могли разговаривать. Прибыв на место, Пьер и Рашель стояли на дороге, пока Дейви вышагивал по полю. Ему не доводилось летать на «локхидах». Но Дейви приблизительно знал размах крыльев этого бомбардировщика, его вес и посадочную скорость. Выбранная площадка подходила и по длине, и по ширине, но земля была вязкой. Даже если удастся сесть, взлететь с этого поля никак не получится.

Если уж его так волнует состояние поля, то в Лондоне и подавно должны беспокоиться, зная, что здесь два дня шли дожди. И не получив подробной информации, которая развеяла бы сомнения, они вылет не назначат.

Дейви вернулся к дороге и взял у Пьера свой велосипед.

— Ты нашел отличное поле, — сказал он, — но оно слишком размокло, чтобы принять двухмоторный самолет.

Он знал, что им нужно — прямой отрезок дороги, желательно с твердым покрытием, свободный от проводов и деревьев. Вот только где его искать?

Пьер захватил с собой военную карту. Остаток дня они провели, осматривая подходящие участки и прячась в лесу каждый раз, когда слышался шум приближавшейся машины.

Постепенно расширяя круг поиска, они удалились от лагеря на пять километров, затем на десять, на пятнадцать, пока наконец не нашли открытое место, где дорога проходила по высокой насыпи среди полей. Дейви пошел осматривать дорогу. Пьер нервничал и все время озирался, ему явно не нравилось стоять там, где их видно издалека. Он то и дело повторял: «Давай быстрее».

По обе стороны от дороги, но, к счастью, на достаточном расстоянии от нее, стояли крестьянские дома. Ни столбов на обочинах, ни проводов. Грунт, на взгляд Дейви, достаточно твердый, поверхность ровная, и длины прямого участка вроде бы должно хватить.

Не обращая внимания на боль в ноге, он начал мерить дорогу шагами. Необходимо как минимум девятьсот метров, это примерно тысяча шагов, и он старательно отсчитывал их. Еще девятьсот метров пришлось пройти, возвращаясь обратно к велосипеду. Дейви сильно хромал, и Рашель встревожилась:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил он с натужной улыбкой и попросил ее сказать Пьеру, чтобы тот отметил на карте это место.

В лагере Дейви отыскал Лили. Он сообщил ей координаты новой посадочной площадки и помог составить радиограмму. В ней он указал длину полосы, состояние покрытия и погодные условия. По его мнению, это должно было убедить Лондон. Но радистка была недовольна — текст получился длинным, почти в сотню слов.

— Чтобы все это передать, понадобится десять-пятнадцать минут. Немцы могут нас запеленговать, — сказала она и, покачав головой, застучала ключом.

Вскоре солнце скрылось за древним вулканом, а спустя еще немного времени стало совсем темно. Они ждали ответа из Лондона, но его все не было.

Как только Джо Тофт приземлился на аэродроме Темпсфорд, его отвели в барак, представлявший собой сборную конструкцию из гофрированных металлических листов. Внутри он увидел ряды стульев перед небольшим возвышением у задней стены, на которой висела прикрытая занавеской карта, — очень похоже на командный пункт на его авиабазе. Несколько человек с мрачными лицами сидели на краю подиума, еще несколько разместились напротив, в первом ряду. Среди них была Вера Томпкинс. Услышав, как вошел Тофт, она встала и двинулась ему навстречу.

Они обменялись рукопожатиями.

— Вы выразили желание быть здесь, когда мы доставим вашего друга из Франции, — сказала мисс Томпкинс. — Поэтому я вам позвонила. Только, боюсь, вы напрасно прилетели.

— Простите, не понимаю.

— Вылет отменяется.

Она показала ему три радиограммы, полученные от Лили за последние три дня: две короткие о невозможности принять самолет по погодным условиям и одну, сегодняшнюю, с координатами и подробным описанием новой посадочной площадки.

— Летчик отказывается лететь. Он утверждает, что не сможет там сесть.

— Кем они подписаны? — спросил Тофт, дочитав последнее сообщение. — Кто такая Лили?

— Девушка, которая в свое время работала со мной. Ей можно доверять.

— В таком случае прикажите летчику лететь.

— Я не имею права ему приказывать.

— Позвольте мне с ним поговорить. Где он сейчас? Как его зовут?

Подполковник Браун ходил вокруг забрызганного маслом «локхида». Это был высокий мужчина лет тридцати пяти в помятой форме британских ВВС. Тофт представился.

— Значит, вы и есть знаменитый Джо Тофт. — Такое начало не предвещало ничего хорошего.

— Летчик, которого вы должны вывезти, служит в моей эскадрилье.

— Понятно, — довольно холодно сказал Браун. — Заберем его через месяц, в крайнем случае через два.

— К тому времени он может оказаться в концлагере или вообще погибнуть.

— У них там двое суток лил дождь.

— Мы вместе были на задании, когда его подбили.

— Я понимаю, почему это для вас так важно, но я все равно не полечу.

— Уверен, вы можете его оттуда вызволить.

— Вы читали последнюю радиограмму? — Браун саркастически усмехнулся. — Предлагают нам садиться на грунтовой дороге. Вам известно, какие они узкие? Нам не удастся развернуться для взлета.

Слова Брауна были не лишены смысла.

— Эту радиограмму составлял мой летчик, — сказал Тофт, — и если он говорит, что дорога подходит для посадки самолета, значит, так оно и есть.

— Чего еще вы от него ожидали? Парню не терпится оттуда вырваться.

Тофт молчал, пытаясь найти убедительные доводы. Потом показал рукой на самолет Брауна:

— Одолжите мне вашу машину, я сам полечу.

— Мой самолет? Вы спятили.

Тофту хотелось его ударить. Но вместо этого он сказал:

— Вы не оставляете мне выбора. Придется лететь на моем.

— Уж не на том ли?

Браун недоверчиво посмотрел на «Т-6», двухместный учебный самолет, на котором прилетел Тофт. Американцы передали несколько таких машин своим британским союзникам; генералы использовали их как воздушное такси.

— Вы шутите. Этой крохе не хватит дальности, старина. Когда вы сядете — если вообще дотянете до места, — у вас будут пустые баки.

— Возьму с собой запас горючего. Заправлюсь на земле. — В голове у Тофта начал складываться план. Интересно, сколько канистр можно поместить в задней кабине?

— У этих машин слишком узкое шасси, — сказал Браун. — При рулежке их заносит.

— У меня такого в жизни не случалось. У вас просто духу не хватает туда полететь. А я не боюсь.

— Видимо, вы из породы самоубийц. Что ж, вольному воля. — Браун повернулся и зашагал к своему бомбардировщику.

Тофт медленно побрел назад к бараку, в дверях которого стояла Вера Томпкинс. Тофт думал о предстоявшем полете. Ему известны безопасные коридоры до Франции, он знает, как уклониться от перехватчиков. Он убеждал себя, что даже на тихоходном, невооруженном самолете ему удастся достичь цели.

— Ваши люди во Франции ждут самолет? Не надо давать им отбой.

— Неужели вы его уговорили?

— Мне нужны горючее, карты, позывные, метеосводка.

— Вы что, сами решили лететь?

— Думаю, у меня получится.

— На этом? — Она махнула в сторону «Т-6».

— Да.

Ее реакция была очень схожа с реакцией Брауна:

— Но это самоубийство. Вам что, жить надоело?

— Ни в коем случае.

На его счету было двадцать сбитых немецких самолетов, а теперь он отправится за тысячу километров, чтобы спасти летчика своей эскадрильи. Эта мысль ему нравилась.

Он думал не о самоубийстве, а о подвиге.

Каждый вечер в девять пятнадцать радиостанция Би-би-си начинала выпуск новостей на французском языке. Немцы глушили вражеские станции, звук то и дело пропадал, и все же по всей стране люди приникали к приемникам, иметь которые было строго запрещено.

За сводкой военных новостей следовала длинная череда личных посланий. Для большинства слушателей они не представляли интереса, некоторые из них казались загадочными, а то и просто нелепыми: «В Бельгии синие коровы», «Три дерева уже готовы», «Тринадцать лошадей слева».

Какие-то фразы были ничего не значившими пустышками, а какие-то — закодированными сообщениями. Из них те, кому они предназначались, узнавали о времени и месте сброса грузов илипосадки самолета, получали инструкции или предупреждения об опасности. Таким способом Лондон осуществлял связь со своими агентами на оккупированной немцами территории.

Сообщение, которого с нетерпением ждали в лагере Пьера Гликштейна, шло в самом конце. Весь отряд собрался у радиоприемника. Сильные помехи заглушали голос, тем не менее, когда диктор зачитал короткое предложение, даже Дейви, предупрежденный, какие французские слова должны прозвучать, ясно расслышал: «Река течет вспять».

Партизаны загрузили в грузовик рацию, боеприпасы, ящик гранат, две лопаты, пилу, топоры, все имевшиеся у них автоматы, а также новые игрушки, которыми им еще ни разу не довелось воспользоваться, в том числе минометы и гранатометы. Лили сидела за рулем, Дейви и Рашель — в кабине рядом с ней, шестнадцать бойцов отряда разместились в кузове.

Дорога, которая должна была служить посадочной полосой, выходила из леса, километра полтора шла по прямой через поля и затем скрывалась в другом лесу. Пьер приказал сделать заграждения на выездах из леса. Выдав бойцам топоры и пилу, он велел им валить деревья: ни одна машина не должна выехать на «посадочную полосу», пока не взлетит самолет из Лондона.

Взошла круглая луна. Дейви, Рашель, Пьер и Лили ждали, укрывшись на опушке. В лесу у них за спиной визжала пила и стучали топоры.

Время ползло еле-еле, минуты казались часами, часы — днями. Забыв про больную ногу, Дейви нервно расхаживал взад и вперед. По его подсчетам, бомбардировщик, взлетевший на юге Англии, мог быть здесь уже к десяти. Вряд ли он прилетит так рано, но теоретически это вполне возможно.

Начиная с десяти часов Лили регулярно посылала в эфир сигнал, который должен был служить радиомаяком, — пятнадцать минут передачи сменялись пятнадцатью минутами радиомолчания. Но прошел час, потом другой, наступила полночь, а самолета все не было.

Джо Тофт летел на юг. Внизу ни огонька — сплошное затемнение. Если бы не отливавшие серебром реки да иногда еще крыши домов, отражавшие свет луны, можно было подумать, что он летит над пустыней или над океаном.

Он шел на малой высоте. Конечно, при этом он слишком быстро расходовал горючее, зато самолет было труднее обнаружить с земли — едва появившись в поле зрения наблюдателя, он тут же исчезал из виду. Тофт обходил стороной крупные города и известные ему места размещения зенитных батарей. На коленях у него лежала карта, но в основном он полагался на счисление пути: выдерживал заданный компасный курс, учитывал скорость и истекшее время, вносил поправки на ветер. Таким образом он приблизительно знал, где находится.

На горизонте показались освещенные луной высокие горбы потухших вулканов, он запомнил их в тот день, когда подбили Гэннона. Значит, скоро посадка. Тофт крутил ручки, пытаясь найти радиолуч, который должен вывести его на посадку.

Наконец он услышал в наушниках: тире-точка — отклонение влево, точка-тире — отклонение вправо, ровный непрерывный звук — верный курс. Тофт улыбнулся и стал высматривать на земле сигнальные костры.

Дейви первым заметил самолет.

— Летит! — закричал он и подал фонариком условный знак.

На расстоянии ста метров друг от друга были приготовлены политые керосином кучи хвороста. Дейви поджег их одну за другой.

Позвав Рашель, американец подошел к Пьеру Гликштейну, чтобы сказать ему спасибо и попрощаться — когда самолет сядет, у них на это не останется времени. Он пробудет на земле минуты две, не больше, предполагал Дейви, ровно столько, сколько необходимо, чтобы разгрузиться, высадить пассажиров и принять на борт Дейви и Рашель. Если, конечно, удастся уговорить летчика ее взять.

— Скажи ему, я благодарен за все, что он для меня сделал.

Рашель перевела. Пьер улыбнулся и кивнул.

— Он на спине принес меня в дом пастора, — продолжал Дейви. — Скажи ему, я это знаю, и, если война когда-нибудь закончится, я постараюсь вернуться, и тогда мы обязательно снова встретимся и...

Он не договорил, потому что его отвлек шум мотора. Уже по звуку Дейви понял: что-то не так. Обернувшись, он, к своему ужасу, увидел, что на посадку заходит не вместительный бомбардировщик, а двухместный учебный «Т-6», на котором он когда-то совершил первый самостоятельный полет. Дейви был в отчаянии, и то, что он хотел сказать Гликштейну, так и осталось недосказанным.

Снизившись, Тофт в первый заход пролетел над полосой, и только со второго сел, быстро погасил скорость и подрулил к тому месту, где какие-то люди тушили сигнальные костры. Вместо них впереди неожиданно вспыхнули фары грузовика.

Тофт остановился, заглушил двигатель и вылез из кабины. И тут же к нему подошел странный субъект в деревянных башмаках и берете и крепко сжал ему руку. Это был Гэннон.

— Ну ты и сукин сын, — приветствовал Дейви своего командира. — Вот это сюрприз.

Улыбаясь во весь рот, они обменивались шутливыми тычками. Рашель вернулась обратно к опушке леса.

— Я рассчитывал на бомбардировщик, — уже серьезно сказал Дейви.

— Англичане сдрейфили. Придется довольствоваться этим.

Подошла Лили, они с Тофтом пожали друг другу руки.

— Меня зовут Лили. Я радистка. Вы должны были доставить передатчики и радистов.

— Боюсь, с ними вышла задержка. Может, в следующем месяце прилетят.

Из дальнего леса донесся треск автоматных очередей.

— Что это? — спросил Тофт.

— Если вы собираетесь взлетать, лучше поторопиться, — сказала Лили.

— Мы поставили заграждение на выезде из леса, — объяснил Дейви. — Видимо, ребята что-то заметили.

— Ты имеешь в виду, там немцы?

Как только началась стрельба, все, кроме Лили, Рашели и Пьера Гликштейна, скрылись за деревьями.

— Эй! — крикнул Тофт, обернувшись в сторону леса. — Помогите нам развернуть машину. Быстрее.

— Я уберу с дороги грузовик, — сказала Лили.

— Все, кто тут есть, — крикнула Рашель по-французски, — идите сюда. Надо помочь развернуть самолет.

Сама она встала рядом с Пьером и уперлась руками в крыло. Через минуту к ним присоединились другие члены отряда.

— Кто эта девушка? — просил Тофт.

— Просто девушка, — ответил Дейви.

— Это я и так вижу.

Тофт и Гэннон приподняли хвост, остальные, держась за крылья, толкали самолет, пока он не развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Теперь надо его заправить, — сказал Тофт.

Он взобрался на левое крыло и достал из задней кабины канистру. Дейви, на правом крыле, последовал его примеру. Свободная кабина была до отказа забита канистрами с горючим. Встав на колени, они начали заливать топливо в расположенные в крыльях баки. Обоим казалось, что бензин течет слишком медленно.

Из дальнего леса доносились редкие выстрелы. Бой там либо только разгорался, либо уже завершался.

Они старались как можно скорее закончить заправку. Доставая очередную канистру, Дейви заметил Рашель, стоявшую метрах в десяти от самолета. Он мысленно отдавал себе приказы: пора сказать ему про Рашель, хватит тянуть.

Тофт, очевидно, тоже обратил внимание на девушку.

— Симпатичная куколка, — крикнул он Дейви. — Как думаешь, у меня бы с ней получилось?

Дейви решил, что более подходящего момента не представится.

— Я был ранен. Она меня выходила.

— Ясно, — сказал Тофт. — И между вами вспыхнула любовь.

— В общем, да. Она полетит с нами.

Видимо, Тофт расслышал прозвучавшую в голосе друга решительность и поэтому ответил не сразу:

— Надеюсь, ты шутишь.

— Нет, не шучу.

— Ты с ума сошел. Это же двухместная машина.

— Мы поместимся. Она сядет мне на колени.

— Это военный самолет. Тут не о чем говорить.

— Или она летит с нами, или я остаюсь.

— Сам подумай, Дейви. Меня же отдадут под трибунал.

— Возможно, и меня тоже. И все-таки мы ее возьмем.

Тофт выпрямился и сбросил пустую канистру в придорожную канаву.

— Залезай в кабину. Это приказ.

— Без нее я никуда не полечу.

— Повторяю: это приказ.

— Нет.

— Дейви...

— Она беременна.

— О господи!

В лесу возобновилась перестрелка.

— Рашель, — крикнул Дейви, — иди сюда. Скорее!

— Если она сядет к тебе на колени, голова у нее будет торчать из кабины. Вы не сможете закрыть фонарь.

— Я знаю, что надо сделать.

В задней кабине лежал предназначавшийся для Дейви парашют. Толщиной около пятнадцати сантиметров, он должен был служить ему сиденьем. Вытащив парашют из кабины, Дейви швырнул его в канаву.

— Вот так. Теперь нам обоим хватит места, — сказал он.

— Ты так сильно ее любишь?

— Да.

Рашель подошла к самолету и, запрокинув голову, посмотрела на Дейви. В свете луны она была прекрасна.

Несколько секунд мужчины молча глядели друг на друга. Потом Тофт сказал:

— Забирайтесь на крыло, мисс. А ты, Дейви, садись в кабину. Так. Теперь вы, мисс. — Когда они устроились, он добавил, обращаясь к Дейви: — Полет будет долгий, в таком положении у тебя скоро сведет ноги.

Заняв свое место, Тофт пристегнул парашют и нажал кнопку стартера. Пропеллер сначала запнулся, но потом лопасти закрутились и слились в прозрачный круг. Когда самолет покатил по дороге, Тофт и Дейви помахали на прощание Пьеру, Лили и другим бойцам. После этого все их внимание сосредоточилось на приборах. Машина набирала скорость, Тофт потянул штурвал, и вот они уже в воздухе. Когда «Т-6» пролетал над лесом, с земли вдогонку самолету выпустили несколько очередей. На высоте триста метров Тофт выровнял машину и взял курс на Англию.

 Глава одиннадцатая

Пьер Гликштейн провожал взглядом самолет, пока вырывавшееся из его выхлопной трубы оранжевое пламя не скрылось из виду. В ту же минуту из леса выехал грузовик.

— Боши! — крикнул Пьер, но, оглянувшись вокруг, понял, что он один.

Немцы прорвались сквозь заграждение. Он мог лишь догадываться, что стало с пятью бойцами, охранявшими посадочную площадку с той стороны. Их отделяли от него два километра дороги. Сейчас его задача — спасти рацию, спасти Лили и то, что осталось от отряда.

С обеих сторон от грузовика по полю шли вооруженные винтовками немецкие солдаты. На крыше кабины был установлен пулемет, но Пьер не видел ни пулемета, ни пулеметчика, ни второго стоявшего в кузове немца, пока не раздалась очередь и пули не взрыли землю у его ног.

Гликштейн бросился к лесу. Метрах в ста от опушки стояла готовая тронуться отрядная машина. Как только он вскочил на подножку, сидевшая за рулем Лили нажала на газ. Она вела грузовик, на полной скорости лавируя среди деревьев, но, едва выехав на дорогу, они были вынуждены затормозить.

Поперек дороги лежала огромная ель. Взглянув на ее ствол, Пьер пришел в отчаяние. Он сам велел устроить заграждение, но не думал, что они свалят такое неподъемное дерево.

Все вылезли из машины. Один из бойцов взял топор и обрубил ветви посередине ствола, двое других начали пилить.

— Быстрее, — подгонял их Пьер. — Быстрее!

Он уже понял, что немцы будут здесь прежде, чем они успеют убрать ель с дороги.

Тофт следил за компасным курсом, высотой, скоростью и в то же время прикидывал, какие действия может предпринять противник. До Англии было около тысячи километров строго на север. Когда они взлетали, в лесу опять началась перестрелка между партизанами и немцами, а у немцев, вполне вероятно, была с собой рация. Они видели, как он поднялся в воздух, и, скорее всего, уже сообщили на ближайшую авиабазу. Кажется, севернее Лиона стоит эскадрилья Люфтваффе. Сколько истребителей они поднимут по тревоге? Возможно, три. Что же ему в таком случае делать?

В задней кабине Дейви тоже следил за приборами и думал о том, как избежать встречи с вражескими истребителями. Чтобы дотянуть до Англии, надо лететь строго по прямой. На предельной скорости — около трехсот сорока километров в час — двигатель будет слишком быстро жечь топливо. У любого самолета, с которым они могут столкнуться на пути, скорость будет как минимум в полтора раза больше.

Взяв из кузова гранатомет и две гранаты к нему — по одной в каждый карман, Пьер Гликштейн побежал обратно к опушке. Как ему объясняли, прицеливаться из гранатомета нужно так же, как при стрельбе из винтовки. Если граната попадет в грузовик, от него ничего не останется. На это Пьер не очень надеялся, но, даже и промахнувшись, он поднимет много шума. Суматоха хотя бы ненадолго задержит бошей.

Немецкий грузовик был уже гораздо ближе, и солдаты, рассыпавшиеся по полю по обе стороны от дороги, — тоже. Теперь Пьер мог хорошо разглядеть стоявшего в кузове офицера. Это был тот самый капитан Хаас, который по приказу из Берлина должен был через три дня с восемьюстами солдатами окружить Ле-Линьон и отправить в лагерь тысячу евреев.

Спрятавшись за деревьями, Гликштейн зарядил гранатомет, поднял его на плечо и направил на дорогу. Он решил подпустить немцев поближе, но уже через несколько секунд у него сдали нервы, и он выстрелил.

Граната немного не долетела до цели. Пьер видел, как она ударилась о дорогу и отрикошетила в грузовик. Одним выстрелом Пьер уничтожил и пулеметчика, и стоявшего в кузове офицера. Несколько пеших солдат тоже повалились на землю.

Гликштейн был ошеломлен столь разрушительным эффектом. Он сделал то, что должен был сделать — вступил в бой с противником и стал героем, по крайней мере в собственных глазах.

Теперь уже никто не узнает, видели его шедшие по полю солдаты или нет. Но после секундного замешательства они вспомнили, чему их учили, и обрушили на лес шквал огня. Пули сдирали кору с деревьев вокруг Пьера Гликштейна, и, прежде чем он успел пошевельнуться, одна из них впилась ему в шею.

Обнаружившая его Лили стала звать на помощь. На ее крики прибежали два бойца. Они отнесли командира к машине, но его уже было не спасти. Перед смертью Пьер пытался что-то сказать. Лили наклонилась к самым его губам, и, как ей показалось, он прошептал что-то про самолет, который обязательно должен долететь до Англии. Она не была уверена, что правильно расслышала.

Раньше Пьер Гликштейн помогал спасать беженцев-евреев поодиночке. На этот раз, сам о том не подозревая, он спас целый город.

Джо Тофт летел на предельно малой высоте, над самыми верхушками деревьев. Противник должен был предположить, что он полетит на север, и именно на этом направлении попытаться его перехватить. Поэтому он сначала повернул на восток, нырнул вниз с уступа плато, пролетел над Роной и, только когда впереди выросли освещенные луной вершины Альп, взял курс на север.

Обеими руками прижимая к себе Рашель, Дейви смотрел вниз на проплывавшие под крылом самолета затемненные города и деревни, длинные полосы голых полей. Оставалось надеяться, что у немцев в этом районе нет радиолокаторов. Держась поближе к земле, «Т-6» медленно летел на север, и даже Рашель со страхом ждала, что их вот-вот собьют, но прошел час, за ним другой, а они продолжали полет.

Еще через час в небе появились тяжелые облака. Самолет стал карабкаться вверх. Облачность, как выяснилось, начиналась на высоте три с половиной тысячи метров. Чтобы понадежнее скрыться, им пришлось подняться еще выше. Было холодно, но зато в облаках они были в безопасности.

Тофт сбавил обороты, чтобы экономнее расходовать бензин, а так как крейсерская высота у «Т-6» — всего полторы тысячи метров, он опустился как можно ниже. Временами они видели землю, а значит, и их самолет было видно с земли.

Служившая им прикрытием облачность тянулась до самой Голландии и рассеялась только над Северным морем. Судя по указателю уровня топлива, они летели с пустыми баками. Тофт связался по радио с базой и запросил свои точные координаты и инструкции на посадку. Он нацелился на полосу удаления в пятнадцать километров и с ходу приземлился. Когда «Т-6» подруливал к бараку пункта управления, двигатель чихнул и заглох — слава богу, уже на земле. Им оставалось рулить еще метров восемьсот. В конце концов самолет остановился. Они вылезли и некоторое время молча стояли на траве.

— Англия, — тихо сказала Рашель и заплакала.

Полет продолжался более четырех часов. Ноги у Дейви так сильно затекли, что, если б не молодость, он бы, наверное, упал. Они двинулись к бараку. Тофт и Гэннон смеялись и хлопали друг друга по спине. Рашель быстро справилась со слезами, но в отличие от мужчин ей сейчас было не до смеха. В восемнадцать лет она была вынуждена думать о вещах, о существовании которых она совсем недавно даже не подозревала.

На командном пункте Тофт доложил о прибытии. В такой час на месте был только дежурный офицер. Он вышел вместе с Тофтом на улицу, вручил ему ключи от джипа и пожал руку Дейви.

Вокруг стояла полная тишина. Дейви вдохнул прохладный ночной воздух и улыбнулся, уловив знакомые запахи авиационного топлива и скошенной травы. Он был дома, и рядом с ним была Рашель. Он взял ее руку и прижал к груди.

В ближайшей деревне им пришлось долго стучать в дверь, чтобы разбудить хозяйку гостиницы. Наконец распахнулось окно на втором этаже.

— Нам нужна комната для этой девушки, — крикнул Тофт.

Женщина спустилась и отворила дверь.

— У меня приличное заведение, — сказала она. — Для девушки комната найдется, но вас, мальчики, я не впущу.

Дейви попытался возразить:

— Мы с ней собираемся пожениться.

— Вот когда поженитесь, тогда и приходите.

Отведя Рашель в сторону, Дейви сказал:

— Утром у меня медицинское освидетельствование. Я зайду за тобой, как только смогу. Мне должны выплатить денежное довольствие за три месяца, так что мы с тобой богатые.

— Что мы будем делать завтра?

— Если получится, я возьму машину. Прокатимся, посмотрим достопримечательности.

— И куда поедем? Может, навестим мою школу?

Он дождался, пока наверху не зажегся свет. Открыв окно, Рашель послала ему воздушный поцелуй. Дейви ответил ей тем же.

Тофт ждал его в машине.

— Что мне нужно сделать, чтобы жениться?

— Обратиться к своему непосредственному начальнику, который рассмотрит твой рапорт и, в случае положительного решения, передаст его по команде.

— А кто теперь мой непосредственный начальник?

— Я, — улыбнулся Тофт. — Подавай рапорт. Возможно, я решу вопрос положительно.

Дейви не знал, как отблагодарить Тофта. В конце концов он сказал просто:

— Спасибо тебе, Джо, что прилетел за нами.

— О чем разговор. Смотаться во Францию — плевое дело.

Первую остановку пастор Фавер сделал в Бюзе, ближайшем от Ле-Линьона городке. Постучавшись в дом к тамошнему пастору, он спросил, не дадут ли хозяева временный приют изгнаннику. Пастор Перрен с женой устроили его на чердаке.

В Бюзе Фавер узнал об убийстве комиссара Шапотеля. Сидя в одиночестве на чердаке, он оплакивал смерть полицейского и свою собственную долю. И он, и его хозяева понимали, что теперь в Ле-Линьон снова нагрянет гестапо.

Перрен отправил жену на велосипеде в Ле-Линьон узнать последние новости. Вернувшись, она сообщила, что с Нормой и детьми все в порядке, но гестаповцы приходили с обыском и нашли на чердаке американский парашют. Как заявили гестаповцы, это доказывает, что пастор Фавер был сообщником террористов, застреливших комиссара Шапотеля. Фавера обвинили в убийстве.

Никто из прихожан в это, конечно, не поверил, успокоила его мадам Перрен. Но повсюду вывешены объявления: за информацию, которая поможет задержанию преступника, обещано вознаграждение, а тем, кто его укрывает, грозит расстрел.

Фавер убеждал себя, что это всего лишь еще одно испытание, посланное ему Господом. Но он уже не находил в ceбе той веры, которая поддерживала его в прошлом.

Решив, что, оставаясь в Бюзе, он подвергает слишком большой опасности пастора Перрена, его жену и детей, Фавер сбрил усы и той же ночью покинул их дом. Выйдя из города, он пошел куда глаза глядят. У него была Библия, свечи, при свете которых он сможет ее читать, и немного денег. В сорок три года он был еще крепок здоровьем и физически силен.

Пастор Фавер начал скитаться от городка к городку, от деревни к деревне, передвигаясь в основном пешком и по ночам, выбирая глухие проселки и прячась, едва послышится шум мотора или стук копыт.

Первое время он иногда позволял себе остановиться на ночлег в пасторских домах, где можно было поесть горячего, постирать белье, а то и принять ванну. Если в семье были дети, он читал им перед тем, как их укладывали спать, а потом сидел и разговаривал с хозяевами о войне, о церкви, о будущем. Стараясь его приободрить, те говорили: «Скоро во Франции высадятся союзники, а там, глядишь, и война закончится». Но Фавер думал лишь о том, что своим присутствием подвергает хозяев опасности, и на заре уже спешил прочь.

Пока у него оставались деньги, а одежда сохраняла более-менее приличный вид, он мог покупать себе еду. Когда же деньги кончились, он стал добывать пропитание, отыскивая на полях мерзлые кочаны капусты или оставшиеся в земле картофелины. Все, что находил, он съедал сырым.

Время от времени он писал письма — на чужие адреса, — надеясь, что они дойдут до его жены. Он писал ей, что здоров, хотя с каждым днем это все меньше соответствовало действительности.

Он ночевал на чердаках и в сараях. У него отросла косматая борода, волосы спадали на воротник. Когда-то белая рубашка стала бурой, ботинки прохудились.

Приходя в очередную деревню, Фавер первым делом искал объявления о розыске преступника, на которых крупными буквами было напечатано его имя. Уходя все дальше от Ле-Линьона, он добрался до Ардеша, соседнего с Верхней Луарой департамента, но и там видел на стенах домов свое имя.

У него кончились свечи, но оставалась Библия. Когда всходило солнце или вечером, прежде чем стемнеет, он раскрывал ее и читал, как правило, книги пророков из Ветхого Завета. Он искал то, что может придать ему сил и отваги, но по большей части находил лишь подтверждения вины — своей собственной вины и вины Европы. В конце концов он убедил себя, что в одиночестве несет на своих плечах вину целого континента.

От трех до четырех тысяч беженцев были обязаны Фаверу своим спасением, но это ему не помогало. Ему казалось, нет такого места, где он сможет получить прощение и почувствовать себя в безопасности. Его странствиям не будет конца.

Он был обречен скитаться, как Вечный жид. 

 Послесловие

В основе этой истории лежат события, происходившие в 1939—1944 годах в городке Ле-Шамбон и его окрестностях. Многие эпизоды, в особенности те, что связаны с пастором Фавером, на самом деле имели место.

После освобождения Франции пастор — в действительности его звали Андре Трокме — вернулся в Ле-Шамбон. Он скончался в 1971 году и похоронен на кладбище за церковью, в которой служил. Рядом с ним покоится его жена Магда, на много лет пережившая мужа.

Правительство Израиля наградило Трокме и помощника пастора Эдуара Теи медалью «Праведникам народов мира» с надписью: «Спасший жизнь одного человека спас целую вселенную». В их честь посажены деревья в иерусалимской Аллее праведных на Горе памяти Хар-Хазикарон.

Примерно в то же время напротив протестантской церкви Ле-Шамбона появилась бронзовая доска с надписью:

В ЗНАК БЛАГОДАРНОСТИ И УВАЖЕНИЯ

ПРОТЕСТАНТСКОЙ ОБЩИНЕ И ВСЕМ ТЕМ,

КТО СЛЕДОВАЛ ИХ ПРИМЕРУ, ЛЮДЯМ РАЗЛИЧНЫХ

ВЕРОИСПОВЕДАНИЙ И АТЕИСТАМ, КОТОРЫЕ

В 1939-1945 ГОДАХ ВЫСТУПИЛИ ПРОТИВ

ПРЕСТУПНЫХ ДЕЙСТВИЙ НАЦИСТОВ И,

РИСКУЯ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ, УКРЫВАЛИ,

ЗАЩИЩАЛИ И СПАСАЛИ ТЫСЯЧИ НЕСЧАСТНЫХ,

ПОДВЕРГАВШИХСЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯМ.

Подписано: «Беженцы-евреи, скрывавшиеся в Ле-Шамбоне и окрестных коммунах».

 РОБЕРТ ДЕЙЛИ

Вряд ли стоит удивляться тому, что и персонажи романа, и картины провинциальной Франции выглядят такими яркими и достоверными. В 60-е годы Роберт Дейли шесть лет был корреспондентом «Нью-Йорк тайме» в Париже. И сегодня он и его жена-француженка живут то в Соединенных Штатах, то на юге Франции.

Точность до мельчайших деталей всегда отличала писательский стиль Дейли. В детективных романах, принесших ему первое признание, он во многом опирался на собственный опыт: в начале 70-х годов Дейли работал в нью-йоркской полиции, где отвечал за связи с общественностью. На сегодняшний день Роберт Дейли — автор более двадцати книг.

Примечания

1

Удачи (иврит).

(обратно)

Оглавление

ИГРА СО ЛЬВОМ Нельсон ДеМилль 

  ГЛАВА 1

   ГЛАВА 2

   ГЛАВА 3

   ГЛАВА 4

   ГЛАВА 5

   ГЛАВА 6

   ГЛАВА 7

   ГЛАВА 8

   ГЛАВА 9

   ГЛАВА 10

   ГЛАВА 11

   ГЛАВА 12

   ГЛАВА 13

   ГЛАВА 14

 НЕЛЬСОН ДЕМИЛЛЬ

ЦВЕТА НАДЕЖДЫ Сюзан Мэдисон 

  Глава первая 

   Глава вторая

   Глава третья

   Глава четвертая

   Глава пятая

   Глава шестая

   Глава седьмая

   Глава восьмая

   Глава девятая

   Глава десятая

   Глава одиннадцатая

 СЮЗАН МЭДИСОН

 ПАЦИЕНТ Майкл Палмер

  Пролог

   Глава 1

   Глава 2

   Глава 3

   Глава 4

   Глава 5

   Глава 6

   Глава 7

   Глава 8

   Глава 9

   Глава 10

   Глава 11

 МАЙКЛ ПАЛМЕР

 СИЛЬНЫЕ ДУХОМ Роберт Дейли

  Глава первая

   Глава вторая

   Глава третья

   Глава четвертая

   Глава пятая

   Глава шестая

   Глава седьмая

   Глава восьмая

   Глава девятая

   Глава десятая

   Глава одиннадцатая

   Послесловие

 РОБЕРТ ДЕЙЛИ

*** Примечания ***