Новый год я встречал у Овсовых -- милая семья, зубной врач. Это тот самый, которого в рассказе Чехова "Лошадиная фамилия", никак не мог вспомнить приказчик. Однако, к подобному происшествию Овсов относится добродушно. Жена его впоследствии родила двойню.
Собрались все свои. Указали мне на Хорошева: изящная фрачная пара, глаза блестят, сыплет новостями. Елена Шумская его невестой считалась. Хорошев потом рассказывал, что у них все было сговорено, на утро к отцу собирался ехать.
За ужином старик Месопотамский наклонился ко мне и сказал:
-- А ведь Хорошев свою душу черту продал.
Я посмотрел на Месопотамского -- не улыбается.
-- Какую душу?
-- Как обыкновенно продают: по уговору. Ну, Фауста помните?
В словах Месопотамского чувствовалось нечто мрачное
-- Для чего это делается? -- спросил я, невольно понизив голос.
-- Для красоты, для счастья... Желают красивее быть. Приметы есть -- продолжал он. -- Вы замечайте: Хорошев сам не ест и не пьет, все других угощает. А, если и выпьет рюмку, то салфеткой грудь прикроет, словно простудил. Танцевать ни под каким видом не будет. А самая верная примета: как только светать начнет, обязательно исчезнет.
-- Исчезнет? Зачем?
-- Да уж, видно, нужно. Как утро -- обязан явиться черту. Вроде поверки: дескать, не удрал ли?
У меня мелькнула дикая мысль.
-- Давайте посидим до утра и задержим Хорошева.
Месопотамский посмотрел мне прямо в глаза:
-- Вы берете все на себя?
-- А разве страшно?
-- Увидите сами.
За ужином с шампанским и тостами я наблюдал за Хорошевым: действительно, он ел мало и все время прикрывал грудь салфеткой...
После ужина мы перешли в гостиную.
-- Танцевать! -- крикнула Шумская. -- Я буду танцевать только с вами, -- шепнула она Хорошеву.
Я это слышал, и слышал далее, как Хорошев, опустив голову, замялся и пробормотал, краснея:
-- Простите... Я не могу... не могу танцевать.
Тут я не вытерпел. Вскочил с места и два раза обойдя рояль (после ужина с тостами, казалось, что это кратчайшая дорога), приблизился к нему и ехидно отрезал:
-- Конечно, не может танцевать. Человек, который берет напрокат ради тщеславия...
Я был взбешен, и хотел сказать, что стыдно порядочному молодому человеку хорошей фамилии брать у черта напрокат его милости; что отвратительно, продав свою душу дьяволу, домогаться руки очаровательной христианской девушки. Хорошев схватил меня за руку и, утащив в угол, шепнул:
-- Ради Бога! Умоляю тебя. Ты меня убьешь! Ради Бога!
Этот чернокнижник еще осмеливался произносить имя Божие!
Я улучил момент и сказал хозяину, что следует немедленно дать знать полиции или духовной консистории.
-- Бедная Елена Шумская, -- объяснял я ему. Бедный статский советник Шумский! Растил, холил дочку -- и для чего? Чтобы выдать за человека, который продал черту свою душу!
Хорошева решено было задержать во что бы то ни стало. Под видом фанта у него отняли часы, и для верности Месопотамский спрятал их в банку вишневого варенья. Часы переставили во всем доме и они били двадцать минут третьего вместо шести.
Утро занялось как-то неожиданно; посветлели окна, побледнели все лица, Хорошев в миг заволновался.
-- Мне пора домой, -- говорил он, пробуя улыбнуться.
Его удерживали.
-- Теперь, верно, восьмой час, -- объявил Хорошев, копаясь ложкой в вишневой банке.
Он вырвался, поцеловал руку Шумской, сделал общий поклон и бросился к дверям. Ах! Они были заперты на ключ!
Он увидал мое злорадно-улыбающееся лицо и понял, что попал в ловушку. Бледный, не говоря ни слова, он сел. Что-то неслышно, как дуновение ветра иного мира, пронеслось в комнате. Почему-то сразу погасло электричество. Жалобно дрогнула басовая струна рояля.
Хорошев заметался из угла в угол, натыкаясь на стулья, спотыкаясь на гладком полу и бормоча что-то непонятное. Глаза его горели, предчувствуя беду.
И я подумал тогда, что где-то -- Бог знает где, под землей или под водой -- тщетно ждет черт своего нового слугу и скрежещет зубами, и сердито бьет копытом... А он, этот чертов слуга, мечется в отчаянии по комнате, бессильный отозваться на зов страшного хозяина.
Вдруг внизу что-то застучало, хлопнуло и смолкло.
Хорошев переменился в лице; он быстро подбежал к двери и, затаив дыхание, стал слушать.
Прошли две минуты, и мы все, сидящие даже в самых отдаленных углах, ясно услышали шаги... медленные... ровные... тяжелые шаги... ближе... ближе...
Я не могу передать того выражения ужаса, с каким Хорошев крикнул, схватившись за волосы:
-- Пришел! Пришел сюда! За мной!
Страх охватил меня с ног до головы; говорят, я крикнул еще громче и страшнее Хорошева.
Он метался по комнате и говорил, как в бреду:
-- Это он! Не отпирайте дверей, не отпирайте, или я погиб!
Шаги смолкли, и видно было, как подалась ручка двери: кто-то пробовал войти.
Все, сколько нас было, вскочили и, стоя в оцепенении, не произносили ни слова.
Хорошев бросился к окну и закрылся гардиной: бедняжка -- он еще надеялся на спасение!
Месопотамский громко спросил:
-- Кто там?
Никакого ответа.
Гардина щелкнула зубами.
-- Дайте мне ключ! -- сказал Месопотамский.
Я машинально вынул, подал. Гардина трепетала в конвульсиях.
Месопотамский отпер дверь. Он вошел.
Он вошел и сказал:
-- Нет такого порядка, чтобы за пять рублев держать фрачную пару до восьми утра, да еще тащись в чужой дом пять лестниц. Сказано в семь часов отдать, ну и отдай. Фрак да жилет рублев пятьдесят стоят, а он за пять напрокат берет, да еще таскайся... Я к утру другому доставить должен. Да, вот он сам, барин -- и его палец торжественно указал на меня.
Словом, вы понимаете, что это был портной, у которого Хорошев взял напрокат фрак для встречи Нового года.
Вы понимаете также, что роман с Шумской вылетел в трубу, и она через два месяца вышла за драгунского офицера.
Я же навсегда перестал бывать у Овсовых.
Последние комментарии
13 часов 23 минут назад
16 часов 21 минут назад
16 часов 22 минут назад
17 часов 24 минут назад
22 часов 41 минут назад
22 часов 42 минут назад