Воспоминания юнги Захара Загадкина (fb2)

- Воспоминания юнги Захара Загадкина (а.с. Воспоминания и необыкновенные путешествия Захара Загадкина-1) 2.59 Мб, 113с. (скачать fb2) - Михаил Ильич Ильин

Настройки текста:






Воспоминания юнги Захара Загадкина

Рисунки А.Иткина

 

Разрешите представиться: бывший юнга Захар Загадкин. Может быть, слышали мой голос по радио, или даже видели портрет, на котором художник изобразил меня в тельняшке и с вечным пером за ухом? Так вот, я тот самый Захар Загадкин и очень рад знакомству с вами.

— Одумайся, Захар, не смеши народ, — сказал мой друг корабельный кок, когда узнал, что я пишу свои воспоминания. — Кто ты такой, чтобы делиться воспоминаниями? Разве ты знаменитый путешественник или великий мореплаватель? Какие неизвестные земли ты открыл, по каким неведомым водам плавал? О чём будешь ты рассказывать людям?.. Смешно, юнга, смешно...

— Хе-хе-хе, — проскрипел серый попугай Жако, который слышал эти слова и, по свойственной ему привычке, не замедлил поддакнуть своему хозяину — коку.

Спору нет, неизвестных земель я не открывал, в неведомых водах не был. Выходит, корабельный кок и его попугай Жако правы, а Захару Загадкину нечем поделиться с читателями? Нет, кок и его удивительная птица заблуждаются. Я несколько лет плавал юнгой на одном из кораблей нашего торгового флота и за эти годы успел побывать на всех материках и многих островах земного шара, повидать холодные и теплые моря, подышать воздухом обоих полушарий. Характер у меня беспокойный, всегда и везде я стараюсь посмотреть примечательное, узнать новое, а потому испытал немало различных приключений.

Конечно, я не знаменитый путешественник, я моряк, но моряк, как говорится, бывалый, а у каждого бывалого человека есть что вспомнить, о чём рассказать. И я подумал, что мои воспоминания будут интересны тем, кто, подобно мне, увлекается географией — самой замечательной из всех наук. А корабельный кок просто не хочет, чтобы узнали его тайну: ведь он так часто посмеивался над новичком-юнгой, а потом был этим юнгой посрамлен! И я не послушался совета кока, не обратил внимания на хихиканье его попугая.

Воспоминания Захара Загадкина перед вами. Надеюсь, что, читая их, вы не затратите время напрасно. Если что-либо покажется неясным, загляните на страницы 115-154: там напечатаны пояснения.

Кому понравится моя книга, тот может прочитать и ее продолжение — «Необыкновенные путешествия Захара Загадкина». Сделать это проще простого: вы найдете продолжение «Воспоминаний» на стр. 155.

 

З а х а р  3 а г а д к и н

Завтра снова будет сегодня 

У меня есть правило, которого я придерживаюсь неукоснительно: не откладывать на завтра то, что нужно сделать сегодня. Если правило почему-либо нарушено, я налагаю на себя взыскание — прошу корабельного кока не давать мне сладкого на обед. Кок посмеивается, но сладкого не дает. «Терпи, Захар, — говорит он в таких случаях, — адмиралом будешь».

Однажды мы шли из Владивостока в Сан-Франциско. В то плавание я усердно занимался английским языком и ежедневно запоминал по дюжине новых слов. Но выпал такой день, когда я увлекся «Всадником без головы» и забыл выучить положенные двенадцать слов. Спохватился только к ночи, и не оставалось ничего другого, как пойти к коку и заявить, что на завтра я лишаю себя послеобеденного сладкого.

— Не огорчайся, Захар, — сказал кок, узнав, в чем дело. — Ты юнга старательный, и я попрошу товарищей уважить тебя. Завтра в виде исключения мы не сорвем листок с календаря. Нынешний день постараемся растянуть на два дня: завтра снова будет сегодня, и ты успеешь выучить свои слова...

Конечно, я не поверил коку. Разве можно продлить день? Ведь, если не сорвать листок с календаря, мы отстанем от жизни на целые сутки!

Но случилось именно так, как обещал кок. Утром листок с календаря сорван не был, и вчерашний день продолжался ещё двадцать четыре часа. Я выучил свои английские слова и получил сладкое после обеда.

Уругвайское солнце

В моем альбоме есть почтовая марка южноамериканского государства Уругвай. На ней изображены косые лучи солнца, ярко озаряющие футбольные ворота и большой кожаный мяч на перекладине ворот. Каждый раз, когда я гляжу на марку, мне трудно удержаться от смеха. И вот почему.

Было начало апреля, в воздухе чувствовалось приближение осени, когда наше судно бросило якорь в порту Монтевидео — столице Уругвая. Я впервые попал в те места и едва дождался минуты, когда получил разрешение сойти на берег: хотелось посмотреть город, а если посчастливится, то и игру знаменитых уругвайских футболистов.

Вместе с нашим корабельным доктором я долго гулял по улицам Монтевидео, а затем мы отправились к стадиону. До начала матча оставалось часа полтора, и доктор предложил провести это время в кафе.

Денёк был прохладный, дул свежий ветер. Сообразив, что в такую погоду неплохо посидеть на солнышке, я выбрал место за столиком, на которое не падала тень от полотняного навеса, прикрывавшего кафе. Увы, мне не повезло: ещё не подали кофе, а тень от навеса уже вплотную надвинулась на меня.

Вы, наверное, не раз наблюдали, что солнце ходит по небу в ту же сторону, в какую движутся стрелки часов. Я взглянул на небо, затем на навес и перебрался на другое местечко, откуда, по моему расчету, тень только что ушла. Но не успел сделать и трёх глотков кофе, как тень снова накрыла меня. «Что за чертовщина!» — подумал я и в третий раз переменил место за столиком. Но тень неумо­лимо преследовала меня.

— Почему ты скачешь, словно блоха? — спросил доктор.

— Да вот, с солнцем что-то случилось, — пробормотал я, — никак не могу спрятаться от тени... Она должна идти в ту сторону, а идёт в проти­воположную...

Доктор посмотрел на меня и расхохотался:

— Эх, Захар, темный ты человек! А ещё собираешься стать капитаном...

Спустя полчаса мы расплатились за кофе и пошли на стадион. Игра была интересной, необычно был устроен и сам стадион. Высокая изгородь из колючей проволоки и наполненный водой широкий ров ограждали футбольное поле от трибун, где гикали, свистели, вскакивали с мест, устремляясь к проходам, палили в воздух из пистолетов страстные уругвайские болельщики. Однако мне трудно было следить за происходящим на поле и на трибунах — я продолжал думать о странном поведении солнца.

Только вернувшись на судно, я понял, почему хохотал мой спутник, и сам не мог удержаться от смеха. С тех пор, когда я смотрю на марку с футбольными воротами, озаренными лучами уругвайского солнца, я неизменно вспоминаю тень в кафе, и меня одолевает смех.

В небе Индонезии

Прошло несколько месяцев после моего знакомства с солнцем Уругвая. Юнга Загадкин уже не был темным человеком, как тогда его назвал корабельный доктор. Я неплохо изучил повадки солнца и потому не думал, что оно может сыграть со мной ещё одну шутку. А оно возьми да сыграй!

Конец декабря застал нас на пути из Суэцкого канала в Индонезию. Мы направлялись к столице этой страны — приморскому городу Джакарта. Команда собиралась встретить Новый год, и ради такого случая в корабельном холодильнике хранилась ёлочка — дорогая каждому память о родине.

А до Нового года предстояло отпраздновать ещё одно ве­селое событие — переход экватора. Мне уже доводилось пересекать границу между Северным и Южным полушариями, но на судне были люди, впервые попавшие к этому примечательному географическому рубежу. У экватора их ждало свидание с «морским богом» Нептуном и неизбежное принудительное купание. Все мы с удовольствием готовились к этой забавной церемонии.

И вот торжественная минута наступила. Проревел пароходный гудок, и судовая команда во главе с капитаном выстроилась на баке. Послышалась нестройная, трескучая «музыка» — это выскочившие на палубу полуголые «морские черти», в которых нетрудно было узнать вымазанных сажей матросов, застучали трещотками, забили в кастрюли, сковороды, тазы. Под оглушительные звуки появился владыка океана — Нептун. На нём была шутовская корона, вырезанная из жести и увенчанная бубенцами, в руке он держал трезубец-вилы; густая зеленая борода из пакли ниспадала к босым ногам. Капитан отдал морскому владыке почтительный рапорт, доложил о новичках, явившихся на поклон. Новички по очереди подходили к Нептуну, отвечали на его каверзные вопросы. Затем их кидали в большой чан с водой, а один из «чертей» вручал шуточный диплом — свидетельство о переходе экватора.

Было много шума и смеха, особенно когда в чан начали окунать тех, кто уже переходил экватор. Не избежал этой участи и я.

Весёлая церемония кончилась. Мы занялись уборкой. Швабры лихо скребли палубу, вода струями лилась по доща­тому настилу, когда, ненароком взглянув на небо, я увидел такое, что заставило меня вскрикнуть: солнце по-прежнему светило с юга, хотя после пересечения нами экватора должно было светить с севера!

Я помнил происшествие с тенью в Уругвае и глубоко задумался. Что случилось? Солнце ведет себя так, словно его не касается столь важное событие, как переход экватора нашим судном... Возможно ли это? Ведь даже самое почтенное и уважаемое небесное светило обязано считаться с законами природы...

Солнце не может ошибаться. Следовательно, судя по его положению в небе, ошиблись мы и экватор ещё не перейден?

Вам, конечно, известно, что экватор — граница условная. Она показана черной линией на всех картах и глобусах, но глазами ее не увидишь ни на суше, ни в океане. Ставить на воде опознавательные пограничные знаки, какие-нибудь бакены или буи на якорных цепях обошлось бы дорого, а посто­янно следить, чтобы ветры и морские течения не сорвали их с якорей, было бы неимоверно хлопотно. Да и кому нужны та­кие пограничные знаки? На кораблях есть превосходные приборы, позволяющие точно определить местонахождение судна — точку на скрещении линий широты и долготы.

Неужели подвели приборы и местонахождение корабля вы­числено неправильно? Но тогда грозят серьезные неприятно­сти — мы рискуем наскочить на мель или на риф, можем пройти мимо порта назначения.

Надо было предупредить капитана. К счастью, сделать это не удалось.

Почему к счастью? Забегая вперед, скажу, что юнга Загад­кин стал бы тогда посмешищем для всей команды. Но мне повезло: на пути попался доктор, с которым я поделился своими догадками.

— Всё в порядке, дорогой, — утешил меня доктор. — Экватор перейдён, ничего страшного не случилось и с солн­цем. А ты по-прежнему тёмный человек. Конечно, не такой, каким был в Уругвае, но всё же темноватый. Иди заканчивай уборку палубы. Нехорошо, когда товарищи трудятся, а ты с работы убежал...

В немногих словах доктор разъяснил мне поведение солн­ца. Оно поступало правильно, продолжая светить нам с юга, а не с севера.

Спустя несколько дней, уже в Джакарте, мы встретили Новый год. Пошла первая неделя января, мы находились в Ин­донезии, далеко за экватором, а солнце и тут вело себя так же, как в Северном полушарии, — двигалось по южной сто­роне неба! И, что всего удивительней, его поведение остава­лось совершенно законным!

Там, где часовая стрелка никогда не врёт...


Однажды мои часы упали на палубу и хотя не разбились, но начали упорно отставать. Как ни подводил стрелки, я все равно опаздывал к завтра­ку, обеду, ужину. Коку надоело кормить меня отдельно от всей команды, и он вызвался выверить мои часы, что вскоре успешно сделал. Возвращая часы, он спросил:

— Известно ли тебе, Захар, что на земле есть такая точка, где часовая стрелка может показывать любое время суток и никто не вправе заявить, что она врет? Часовых дел мастера умерли бы там от голода, если бы не поспешили пе­ременить профессию. В этой точке вчерашний день можно считать нынешним или нынешний — завтрашним. Кто-нибудь, например, скажет, что сегодня пятница, другой возразит: нет, суббота! И как ни странно, оба будут правы. Солнце восходит и заходит там лишь раз в году, а день и ночь длятся по многу месяцев. Куда ни посмотришь по сторонам этой точки, всюду увидишь... одну и ту же сторону горизонта. Знаешь ли ты, где находится эта удивительная точка?

— Нет, — ответил я.

— Прискорбно, юнга, весьма прискорбно, — огорчился кок. — Тем более, что таких точек на земле не одна, а две. Правда, на нашем судне ни к одной из них не попадёшь, но мореплавателю, особенно такому любителю географии, как ты, все же необходимо знать их точный адрес. Поди спроси у сведущих людей...

За пятнадцать минут из одной части света в другую

Наш корабль стоял в одном из больших портов Европы.

Неожиданно капитан вручил мне пакет, приказал сесть на катер и сдать пакет человеку, живущему в... другой части света. Я выполнил приказ и спустя полчаса вернулся на судно.

О необыкновенном по­ручении я написал своему старшему брату, сталева­ру. Вскоре он ответил, что ничего необыкновенного в исполненном мною пору­чении не находит, потому что сам каждое утро пе­реезжает из одной части света в другую, а каждый вечер возвращается об­ратно.

По словам брата, он так привык к этим посто­янным переездам, что их даже не замечает.

Как вы думаете, где живет мой брат сталевар и в каком порту мне дове­лось выполнить необыкно­венное поручение?

Второй Керабан, или посуху из Америки в Африку 

— Что тебе известно, Захар, об упрямце Керабане? — как-то на досуге спросил меня кора­бельный кок — любитель географических исто­рий и всяческих забавных происшествий, связан­ных с географией. Историю Керабана трудно забыть тому, кто хотя бы однажды читал о ней. И я выложил коку все, что знал о чу­даке турке, совершившем самое нелепое по своей цели путе­шествие. Этот богатый человек торговал табаком в городе Стамбуле, на европейском берегу Босфора, а жил в городе Ускюдаре, расположенном на азиатском берегу пролива, как раз напротив Стамбула. Из простого упрямства Керабан отказался уплатить грошовый сбор за переправу и, вместо того чтобы быстро вернуться домой на лодке, предпочел отпра­виться в длительную поездку на лошадях вокруг всего побе­режья Черного моря! Наверное, и вы помните эту историю, занимательно рассказанную писателем Жюлем Верном.

— Молодец, юнга! — похвалил меня кок. — А слыхал ли ты о втором Керабане, другом чудаке, который собрался про­ехать не по воде, а посуху из Патагонии в Южной Америке к... мысу Доброй Надежды в Африке? Как полагаешь, удалось ему осуществить свою затею?

Я поглядел на карту и призадумался. На востоке Патаго­нию от мыса Доброй Надежды отделяет Атлантический океан, на западе — Тихий и Индийский океаны. На юге лежит Антарк­тида, отрезанная от остальных материков водами тех же трех океанов. На севере, там, где Америка ближе всего отстоит от Азии, оба континента разделены Беринговым проливом. Поме­шают чудаку и каналы: Панамский в Центральной Америке и Суэцкий на перешейке между Азией и Африкой.

В самом деле, удалось бы второму Керабану попасть посуху из Патагонии к мысу Доброй Надежды?


Удивительная река

Для вас, конечно, не тайна, что океанские ко­рабли по рекам не ходят, а если и заплывают в реку, то лишь до морского порта, обычно рас­положенного невдалеке от ее устья. Однако слу­чилось так, что наше океанское судно успешно прошло по течению реки без малого... десять тысяч километров. Об этом примечательном плавании стоит рассказать.

Мы везли груз из крупного порта на юге Соединенных Штатов Америки в один из портов на севере нашей родины. Переход продолжался около трех недель, и все это время мы держали курс по течению реки.

Река оказалась весьма интересной. Прежде всего она была очень длинная — длинней любой реки, текущей на земном шаре. Глубина ее доходила до 700 метров, в ширину она разливалась местами на 75-120 километров! Понятно, что столь величе­ственный поток нес неимоверно много воды — в двадцать раз больше, чем все остальные реки нашей планеты, вместе взятые! Огромна была и скорость его течения: временами она разнялась 150 километрам в сутки! 

Температура воды на поверхности реки превышала 25 градусов. И я не очень удивился, когда узнал от нашего капи­тана, что могучая река, нагревая над собой воздух, отепляет климат на обширных пространствах нескольких  государств.

Капитан добавил, что население этих государств нередко на­зывает реку своею «печкой»: не будь ее, снега и льды покрыли бы многие тамошние земли.

Более поразительным было то, что величайшая из рек не имеет ни твёрдого дна, ни твёрдых берегов. Дном и берегами ей служит... вода. Да, вода, но только более холодная, нежели ее собственная.

Никогда бы не поверил этому, если б сам не участвовал в переходе.

Наше судно проследовало по необыкновенной реке от её начала и почти до конца. Мне удалось выяснить, что в нее впадает всего один приток, однако ещё более мощный, чем она сама. Зато от нее ответвлялось несколько рукавов-рек, тоже глубоких и широких, тоже с жидкими водяными берегами и жидким водяным дном. Я узнал также, что река, по которой мы плыли, не мелеет ни при каких засухах, не разливается ни при каком половодье.

Два или двенадцать?

— Будь другом, Захар, окажи услугу, нужна помощь в одном быстром наблюдении, — с такой просьбой обратился ко мне корабельный доктор, когда мы шли Ньюфаундлендской отмелью у бере­гов Северной Америки и ненадолго застопорили ход, чтобы принять почту от советского рыболовного судна, промышлявшего там сельдь и треску.

Надо сказать, что наш корабельный доктор не только врач. Команда у нас здоровая, молодцы, как на подбор, болеем редко. Свободного времени у доктора много, и он постоянно занимает­ся научными наблюдениями над жизнью попутных морей и океанов. Помогать таким наблюдениям юнга Загадкин считает своим прямым долгом. Кому, как не мореплавателю, двигать вперед науку о родной стихии!..

Отложил все дела и явился в распоряжение доктора. Взяли мы по градуснику, приладили к ним небольшие грузила, к гру­зилам проволоки метров двадцать привязали. Затем сверили ручные часы и поспешили в разные стороны: доктор — на кор­му, я — на нос корабля.

Времени в обрез — судно вот-вот опять полным ходом пой­дет. Смотрю на часы, в условленную минуту градусник в воду опускаю, в условленную минуту наверх вытягиваю. Порядок! Тут же быстро записал температуру, бегу в каюту к доктору.

— Сколько у тебя, Захар?

— Два градуса выше нуля. А у вас, доктор?

— Двенадцать выше нуля... От неожиданности глаза на лоб по­лезли. Как же так? У носа корабля температура морской воды одна, у кор­мы — другая? И разница не мала: де­сять градусов! Может быть, плохо опу­стил градусник или неверно его пока­зания понял? Неужели на таком лег­ком наблюдении осрамился Захар Загад­кин?

Доктор смотрит на меня, улыбается.

— Озадачен, дорогой? А дело, За­хар, простое. Ньюфаундлендская отмель не только рыбой славится. Если в том месте, где мы ход застопорили, одно­временно опустить термометры с носа и кормы, они обязательно разную тем­пературу морской воды покажут...

Объяснил мне доктор эту странность. Действительно, когда знаешь, всё уди­вительно простым оказывается. Теперь сам могу происшествие с градусниками объяснить, если кто-нибудь не догадал­ся, чем оно вызвано...

Пучок стрелок 

Скалистый мыс Доброй Надежды остался у нас справа но борту. Спустя часа полтора у подножия знаменитой Столовой горы, и впрямь плоской, словно стол, да к тому же ещё накрытой облаком, как скатертью, показалась россыпь построек боль­шого города, называемого англичанами Кейптауном, а голланд­цами — Капштадтом. Различие в названиях, впрочем, обманчиво: в пере­воде на русский язык оба слова озна­чают одно и то же: «город близ мы­са». В порту этого «города близ мыса» нам предстояло ждать китобойное судно, которому мы везли срочный груз.

Шли последние дни декабря. Вы, конечно, знаете, что в Южном полу­шарии многое в природе происходит иначе, чем у нас, в Северном. Солнце и луна ходят по небу не слева напра­во, а справа налево. Когда у нас лето, в Южном полушарии зима, когда у нас зима, там лето. Знал это и я, но все же было непривычно, что в канун Нового года жарко печет солнце, лю­ди одеты легко, а в порту продают красные помидоры, свежие яблоки...

По своему обыкновению, свобод­ные часы я отдал знакомству с новым для меня городом. Ничего лестного сказать о Кейптауне не могу: пыль­ные и узкие, почти без зелени ули­цы, неподалеку от нарядных и краси­вых зданий стоят жалкие и убогие хибарки. В хороших домах живут белые хозяева страны, в ла­чугах — остальное население.

Что ни шаг попадаются на редкость противные надписи: «Не для цветных», «Только для белых», «Только для чёрных». Такими надписями «украшены» городские троллейбусы и авто­бусы, кинотеатры, рестораны, парки. Даже вспоминать об этих надписях неприятно.

Во время одной прогулки по Кейптауну я забрёл на город­ской пляж, прилёг на горячий песок и долго смотрел на синее море и такое же синее небо. Пенистый прибой с весёлым гово­ром рассыпался у моих ног, вода манила прохладой, и мне захотелось выкупаться. Я разбежался и нырнул под волну. Однако тут же пришлось плыть обратно — вода была не по-летнему студёная. Только тогда я заметил некоторую особен­ность пляжа: на песке лежало довольно много людей, но никто не купался.

Я решил побегать по пляжу, чтобы быстрее согреться. Не­ожиданно меня остановил смуглолицый юноша.

— Наверное, вы моряк с советского судна, я сужу об этом по вашей фуражке, — произнес он по-английски. — Я очень люблю вашу великую страну, где не смотрят на цвет кожи че­ловека, и прошу передать ей мой привет. А на городском пляже купаться не советую: вода здесь чрезмерно холодна. Садитесь в автобус, и за полчаса вас доставят на соседний, пригородный пляж, где вода более тёплая...

— Странно и непонятно, сказал я, — пляжи соседние, а температура воды различная... В чём тут секрет?

— Не знаю, — ответил юноша. — Я малаец и учился в шко­ле всего два года. Объяснить секрет не могу, но поезжайте на другой пляж, и вы сами убедитесь в этой странности...

Не в моей натуре отказываться от раскрытия таинственного, и я решил немедленно последовать совету молодого малайца. Я пригласил юношу отправиться со мной, но он не принял при­глашения.

— У меня будут неприятности, — заявил он. — Хозяева нашей страны не терпят, когда цветные ездят в одной машине с белыми. А я цветной, мой прадед был рабом, привезенным сюда с островов Малайского архипелага.

Пришлось расстаться с новым знакомым и одному сесть в автобус.

Машина покинула городские улицы, вырвалась на шоссе, и вскоре мы оказались в пригородном районе, застроенном кра­сивыми особняками и санаториями. Вдоль побережья тянулись рестораны, кафе, пляжи.

У одного пляжа я вылез, быстро разделся и кинулся в воду. Она была тёплая! Купание доставило много удоволь­ствия, но тайну тёплой воды я не раскрыл. Так же как в го­роде, к пляжу подступали горы, одинаково грело солнце и такой же прибой шумно плескался у кромки берега.

Вернувшись на судно, я спросил капитана, почему на пляжах Кейптауна морская вода имеет различную темпера­туру.

Вместо ответа капитан распахнул передо мною атлас. Я увидел мыс Доброй Надежды, чёрный кружок, обозначающий город Кейптаун, а на море вблизи мыса — пучок цветных стрелок. Одни стрелки тянулись к мысу из Мозамбикского пролива, другие — из Южной Атлантики. И мне стало ясно, почему на городском пляже вода была холодная, а на пригородном тёплая.

Почему я не стал владельцем попугая Жако

На рассвете я выбежал на палубу и был пора­жен видом моря. Насколько хватало глаз, оно было покрыто оливково-зелёной травой. Легкий ветерок колыхал травяные заросли, местами перемежав­шиеся густо-синими полосами воды. Не было сомнения, мы плыли по огромному лугу! Я любовался редким зрелищем, когда внезапно душу мою обуял страх: не запутается ли киль корабля в бесчисленных растениях? Ведь тогда мы надолго застрянем в диковинном море-луге...

Я спустился в камбуз, где кок готовил у плиты оладьи к утреннему кофе, и высказал свои опасения.

Кок ухмыльнулся.

— Не ты первый, Захар, кого смущает это море, — произ­нёс он, протягивая мне кружку дымящегося кофе. — В тысяча четыреста девяносто втором году один знаменитый мореплава­тель был удивлен не менее тебя, когда впервые увидел эти изумрудные луга. Странный звук, с которым корабли разрывали зеленый ковер травы, напугал матросов, и, как ты, они боялись, что суда будут опутаны плавающими растениями. Однако все обошлось благополучно. Знаменитый мореплаватель выбрался на этих мест, а будущее показало, что растения нисколько не мешают судоходству. Бесспорно не застрянем и мы. Поэтому выпей горячего кофейку, Захар, и забудь о своих опасениях. Нам грозит иная, более серьезная неприятность: у моря, по которому мы плывем, нет берегов!

— Как — нет берегов? У всех морей есть берега...

— У всех есть, а у этого нет. История не знает мореплавателя, который хотя бы раз высаживался на его берегах. Если юнге Загадкину удастся увидеть их, пусть даже на горизонте, это будет величайшим географическим событием! Тогда я, скром­ный корабельный кок, тоже ознаменую твое открытие — подарю тебе своего попугая!

Кто бы отказался от возможности сделать величайшее от­крытие, да ещё получить в подарок серого Жако — любимца всей команды? Только не юнга Загадкин! И все свободное время я торчал на палубе, терпеливо ожидая минуты, когда на гори­зонте покажутся берега луга-моря. Мне было все равно, какими предстанут они глазам первооткрывателя — скалистыми или песчаными, высокими или низменными, обитаемыми или без­людными, — но я должен был увидеть их во что бы то ни стало, ведь моря без берегов не может быть!

Увы, дежурства на палубе оказались напрасными! Мы пе­ресекли море с востока на запад, и я с огорчением убедился, что ни на востоке, ни на западе оно действительно не имело берегов. На обратном пути мы прошли это море с севера на юг, но на севере и юге у него тоже не было берегов!

Я так и не стал владельцем серого попугая Жако.

Таинственный механизм

Техника в наше время достигла великого совер­шенства. Какие только машины и механизмы не придумал человек, чтобы облегчить свой труд! Вы, живущие на суше, конечно, знакомы с ними лучше меня, мореплавателя. Юнга Загадкин в ма­шинах разбирается слабо, раньше разбирался и того меньше, потому и произошла история с таинственным механизмом, о ко­торой вы сейчас услышите.

Плыли мы тогда Охотским морем и везли груз для одной геологоразведочной партии, работавшей вблизи побережья этого моря. В корабельном трюме стояли тракторы-тягачи, буровые станки и другое тяжелое оборудование. Упоминаю о его тяжести потому, что с нею связано первое мое знакомство с этим таин­ственным механизмом.

Подошло наше судно к месту, где надо выгружать обору­дование, останавливается примерно в полукилометре от берега. Что такое? Оказывается, впереди мелководье, хода кораблю нет.

Берег холмистый, поодаль, у подножия холмов, виднеется поселок: беленькие домики, склады, постройка с трубой, по­хожая на электростанцию. Между поселком и морем — пустын­ная полоса галечного пляжа. А от пляжа тянется в воду длин­ный деревянный причал на сваях. К причалу бежит народ, машет платками и шапками. Должно быть, заждались нас геологи...

Причал длинный, да что пользы? Из-за мелководья с моря к нему не подойдешь... Неужели придется перегружать ящики со станками, тракторы и все прочее в шлюпки, а потом вручную поднимать на причал? Тяжёлая будет работёнка! Конечно, юнга Загадкин от нее не откажется, но кому охота лишнее де­лать? Ведь на судне есть лебедка; подойди оно ближе к причалу, без труда выгрузили бы все, что нужно геологам...

До того огорчило меня неожиданное мелководье, что сзыва­ют на обед, а о еде думать не хочется.

— Чем опечален, Захар? — интересуется кок. — Сегодня твой любимый суп с фрикадельками, а ты нос воротишь...

Пристал ко мне кок, не отстает, пришлось поделиться сво­ими мыслями.

— Обидно, — говорю, — неужели будем выгружать вруч­ную? И это в наш век механизации! И только потому, что море мелко...

— Отчего вручную? Море мелко — беда невелика. У здеш­них геологов специальный механизм имеется. Пока отобедаем, они его в действие пустят, подбросят водицы к причалу, тогда и к берегу подойдем...

Верится с трудом, да возразить нечего. Обедаю, ем суп с фрикадельками, потом макароны с мясом, компот, а сам по­глядываю в иллюминатор: не прибавилось ли воды у причала? Нет, не прибавляется. Похоже, даже малость убавилось.

Пообедал,  занимаюсь  разными  делами,  однако  нет-нет, а брошу взгляд на берег: как там обстоит?..

Прошло часа три. Дей­ствительно, начала при­бавляться вода у причала. Волна за волной подкаты­вается к пляжу. Значит, впрямь у геологов специ­альный механизм имеется и пустили они его в дей­ствие? Ещё час прошел. Стало наше судно двигать­ся к берегу. Воды столько, что к самому причалу по­дошли! Да и галечный пляж залило порядочно, почти к поселку вода подо­бралась, посуху от прича­ла туда и не проберешься...

Заработала корабельная лебедка, быстро перенесла на причал тракторы, ящики со станками и все остальное.

Только закончили выгрузку — снова отходим в морс. И во­время: машина геологов в обратную сторону действовать ста­ла — опять убавляется уровень воды у причала. Ясно, геологам теперь надо оборудование к поселку доставить, вот и решили подсушить пляж. Умно работают люди, с толком...

Очень захотелось мне посмотреть механизм, который то поднимает, то опускает воду, но сколько ни рыскаю глазами по побережью, не видать механизма. Не вытерпел, обращаюсь к коку, прошу показать, где стоит эта могучая машина.

— А ты не туда смотришь, Захар...

Обернулся, взглянул на открытое море. И там ничего нет, только волны плещутся... А кок подзадоривает:

— Ищи, ищи, это на редкость замечательная машина, стоит посмотреть. Никогда в ремонте не нуждается...

— Да где ж она?

Кок неопределенно развел руками, показывая словно бы на небо. Смеется, что ли? Конечно, и там машины не видать. Клонится солнце к прибрежным холмам, идет на закат, в сто­роне бледно светится серп молодой луны. А больше ничего на небе нет. Не за облака же подняли геологи свой таинствен­ный механизм?

— Не вижу, — признаюсь коку. — Может быть, у них меха­низм-невидимка?

— Почему — невидимка? Это ты плохо смотришь, Захар. Механизм виден отчетливо...

Вот так механизм! Ну, да нет тайн, которые нельзя было бы раскрыть. Теперь-то я хорошо знаю, что это за механизм, где он находится, как устроен и какая сила приводит его в действие. Геологи, оказывается, были ни при чем, они только пользовались, а не управляли этим механизмом... Обидную ошибку я допустил. Но ведь это было давно, в одно из первых моих плаваний.

Чудеса в решете

Как всякий более или менее известный чело­век, я нередко получаю письма от незнакомых людей. Одно из таких писем поставило меня в до­вольно затруднительное положение. Поэтому, прежде чем собрать мысли для ответа, хочу посо­ветоваться с вами. Вот это письмо:

«Дорогой товарищ Загадкин! Ты любишь рассказывать раз­ные географические истории, задавать вопросы, над которыми приходится думать. Это неплохо, а умеешь ли сам отвечать на подобные вопросы? Если умеешь, объясни, пожалуйста, следую­щее непонятное происшествие.

Случилось оно на отлогом берегу одного морского залива, далеко вдающегося в сушу. Увидел я на том берегу с полсотни, если не больше, высоких деревянных столбов, забитых в каме­нистый грунт, а на столбах — сети, натянутые для просушки. Поначалу все показалось простым и ясным — готовят рыбаки снасть перед выходом в море. Однако подошел к столбам ближе, замечаю первую странность: очень уж прочно сети к ним при­креплены. Мало того, что гвоздиками приколочены, так ещё канатами к особым колышкам привязаны. Неужели тут ветер такой сильный, что боятся рыбаки, как бы не унес их добро? Осматриваю местность внимательней и вижу вторую стран­ность: далековато рыбаки свои сети повесили — километрах в двух-трёх от моря. Сети большие, тяжелые, нелегко будет тащить их к воде. Да и лодок поблизости не видать, это тоже удивительно. Где рыбаки, там лодки быть должны. А тут ничего, хоть бы в насмешку ялик какой-нибудь вверх днищем лежал...

Около столбов грузовичок стоит, люди работают. Сети об­сохли, значит, сейчас их снимать будут. Придется повозиться рыбакам, гвоздики обратно выколачивать, канаты от колышков отвязывать. Но нет, явно не тем люди заняты. Залезли на ле­сенки, ещё прочней прикрепляют сети. Взяло меня любопыт­ство, спрашиваю, что они у столбов делают.

— Рыбу готовимся ло­вить, сельдь или треску. Снасть в порядок приводим.

— А зачем сети крепите? Их снимать надо, а вы наобо­рот поступаете...

— Снимать? Первый раз о таком слышим... У нас сети на берегу стоят всегда, мы их перед ловом со столбов не снимаем...

— Да вы что, шутите? Разве сельдь или треску на суше ловят?

— А почему бы не ло­вить, если, скажем, лодок нет? Все наше снаряжение — вот эти столбы, сети да ещё грузовик, а раньше вместо него телеги были. Мы такого обычая не знаем, чтобы за рыбой в море ходить, нам это без надобности. Наша рыба сама на берег приходит.

— Да как же рыба сюда придет? Сети здесь, а море вон где!

— Не так уж далеко до моря, всего километра два с поло­виной. Что для рыбы такое расстояние? Сущий пустяк!

— Хорош пустяк! Что ж ей, посуху к сетям добираться?

— А это не наша забота, — отвечают рыбаки. — Наша за­бота добычу взять.

Заинтересовал меня такой способ ловли. Кончили рабо­тать рыбаки, сели в свой грузовичок и уехали, а я взобрался на выступ скалы, покуриваю трубку, выжидаю, что дальше будет. И вообрази, товарищ Загадкин, ведь пришла рыба к се­тям! Да ещё сколько, все ячеи забила! А потом рыбаки на ма­шине вернулись. Спрыгнули на камни, давай рыбу в кузов ки­дать. Подлинно чудеса в решете — морскую рыбу на суше ловят!

Немало диковинного видал я на белом свете, а такого, как в том заливе, видеть не приходилось. Что ты скажешь, уважа­емый товарищ Загадкин?»

На этом письмо кончается. Призадумался я. Действитель­но, что скажет товарищ Загадкин? Может быть, он и не знает, что сказать...

Никудышные строители

 

Множество островов повидал я в морях и океа­нах. Думается, не преувеличу, если скажу, что сумел бы доклад об островах в научном собрании сделать. Начал бы воображаемый доклад так: «Разные острова мореплавателю встречаются, всех и не перечислишь. А у каждого острова — своя история. Гео­графы знают, в какое время и по какой причине он возник, был ли некогда частью материка, рожден ли извержениями подвод­ного вулкана или он просто-напросто вершина огромной горы на дне океана.

В моём докладе речь пойдет не об этих родственниках ма­териков, вулканов или подводных гор, а об островах... построен­ных. Самому удивительно, но есть и такие, на них немало людей живёт, большие деревья растут, домашние животные водятся. О строителях этих островов и поделюсь своим мнением.

Прямо скажу: никудышные строители! Сооружают острова из поколения в поколение с незапамятнейшей поры, а ремеслу своему как следует не научились. Хорошо ещё, что в наших морях они этим делом не занимаются. Климат, видите ли, неподходящий: они к тёплым водам привычны, а наши воды холодные. Ну и очень хорошо, что неподходящий. Не нужны нам никудышные работники...

Чем же плохи строители этих островов?

Во-первых, возводят свои сооружения в разных местах, но всюду одинаково, по одному проекту. Мореплаватель без ошиб­ки определит: опять их работенка! Да и трудно ошибиться: все острова на манер кольца или овала сделаны, как бублики друг на друга похожи.

Во-вторых, строят небрежно, об удобстве будущих жителей-островитян нисколько не заботятся. Ладно, нет другого про­екта — будь по-вашему, сооружайте свое кольцо-баранку, но, по крайней мере, работайте чисто! Нет, они возведут берега, поднимут невысоко над водой, а замкнуть кольцо забывают. Остаются в нем узкие щели-проходы, в которых соленая мор­ская вода плещется. Середину острова вовсе не застраивают, на любом внутреннее озеро увидишь. В центре острова могли бы люди жить, а там вода!

Ещё в одном упрекну строителей. Часто, приступая к соору­жению, начинают берега выкладывать, но в разгар работы от своего замысла отказываются. В море никому не нужные стены оставляют, иногда длиной в сотни километров, да и ширины порядочной. Куда это годится? Верхний край этих горе-построек над водой возвышается, буруны возле него кипят, белой пеной брызжут. Стена как барьер: ни кораблю пройти, ни лодке проплыть, из-за неё к другим островам порой добраться невозмож­но. Безответственные строители, бракоделы, иначе не назовёшь...

Правда, нет худа без добра. У островного берега нередко замечательные подводные сады встречаются. Раньше трудно было ими любоваться, теперь, когда изобретены резиновые маски и ласты, прогулка по такому саду — удовольствие. Каких только диковин не насмотришься!

Колышутся пучки зеленых или коричневых водорослей, об­вивая узорчатые, похожие на кружево ветки и стволы красного, лилового, белого, розового, черного цвета. Проплывают забавные рыбки, перевертывающиеся с боку на бок, неуклюжие рыбы-шары, быстрые рыбы-возничие с длинной нитью на спине. Мед­лительно передвигаются прозрачные колокола и купола медуз. Высунув волокнистые щупальца, ползут по дну оранжевые, желтые, красные морские звезды. Шевелят острыми иглами черно-фиолетовые морские ежи, играет плавниками радужный морской петух. Повсюду раковины, большие и маленькие, среди них попадаются жемчужницы. К самому дну прижались тридакны — огромные раковины с широкими створками, меж кото­рых видны красные, желтые или зеленые складки тела их хозяина-моллюска.

Одна такая раковина у меня в сундучке хранится. Доста­вал со дна не сам, а выиграл на спор у матроса с нашего суд­на, тоже знатока географии. Как и почему выиграл, расскажу при случае — история любопытная, но отношения к остров­ным строителям не имеет».

В этом месте моего воображаемого доклада кто-либо из слушателей наверняка перебил бы меня такими неуважитель­ными словами:

«Товарищ юнга Загадкин, выступаете вы не у себя в куб­рике, а перед представителями науки. Наговорили нам с три короба, а о главном не сказали: кто эти никудышные строи­тели, отчего не сменят проекта, по которому острова возводят? Ведь если сами не умеют, могли бы толковых инженеров при­гласить...»

Ну и ехидный вопрос предъявят мне в научном собрании! И тут мой воображаемый доклад придется прервать. Кто строители, почему к инженерам не обращаются, ответить могу. Но вот отчего именно кольцом берега выкладывают, это­го не скажу. Да и кто скажет? Крупнейшие учёные по-разному происхождение кольца объясняют. Смешно такой каверзный вопрос юнге задавать, а ведь непременно зададут! Потому и доклада об островных строителях в научном обществе не делаю, только вам свое мнение высказываю.

О чём молчат карты морей и океанов

Карты морей и океанов рассказывают о многом. Даже те, что напечатаны в школьных геогра­фических атласах, говорят о важнейших глубинах и отмелях, о холодных и теплых течениях, проли­вах и заливах, больших и малых островах. Когда я учился в пятом классе, был у меня сосед по парте, который всерьез выражал недовольство этими картами, заявляя, что в них уйма лишнего. «К чему людям знать о горном хребте на дне Атлантического океана, — возмущался он, — или о подвод­ных впадинах в Тихом океане?»

Бедняга не подозревал, что есть ещё более подробные карты, где указаны все острова, вплоть до самых крохотных, все глу­бины и мели, все рифы и отдельные крупные камни, возвышающиеся над водой. И хорошо, что есть! Такими картами поль­зуются капитаны и поэтому уверенно ведут свои суда по любому морю или океану, не опасаясь потерпеть крушение.

Мореплаватель без карт — что человек без глаз. Я понял это сызмальства и с той поры собираю карты. У меня уже соста­вилась изрядная коллекция с интересными редкостями вроде путеводных карт древних египтян и других мореходов далекого прошлого. Коллекцией я горжусь; мне нравится, что корабель­ный доктор почтительно называет её «Картохранилище имени юнги Загадкина».

В минуту досуга нет лучшего удовольствия, чем рассматри­вать карты: непременно отыщешь что-либо неведомое и добрым словом помянешь их составителей — картографов. Великую ра­боту проделали эти люди! И я от души негодую, когда иной матрос-новичок, не подумав, начнет упрекать составителей карт.

Идет такой новичок в свое первое плавание, ни о чем не тревожится и вдруг неожиданно слышит, что наперерез на­шему курсу из тумана встает остров, не помеченный на карте! Испугается новичок, струхнет и давай честить картографов: и такие они, мол, и сякие, и этакие...

Что верно, то верно. Даже на самых подробных и подроб­нейших картах не показано местоположение многих островов, не раз виденных с борта различных кораблей: грузовых, пас­сажирских, рыболовных, военных и — это может показаться особенно странным — научно-исследовательских! Во всех оке­анах и некоторых морях встречаются такие острова, причём не ничтожные, а подчас весьма крупные, в десятки километров длиной, да и ширины порядочной. Попадаются острова дли­ной и в 120, 150, 170 километров! Их видели, фотографировали, а карта молчит, будто островов в помине нет, даже имен им не дает,

Послушать перепугавшегося матроса-новичка — словно бы возразить ему нечего. Действительно, тысячи, десятки тысяч островов не помечены на карте. А ведь это ещё не всё: каждый год появляются новые и новые, не признаваемые картографами острова. Возникают целые архипелаги, состоящие из множества островов, — кораблям приходится с большим риском пробирать­ся по незнакомым архипелагам: малейшая неосторожность, и неизбежна авария, а то и гибель судна.

Что же, выходит, прав матрос-новичок, упрекающий соста­вителей карт? Ведь это они не наносят на карту опасные остро­ва, ограничиваясь тем, что цветной прерывистой линией обводят обширные районы, где много таких островов.

Мне довелось наблюдать безымянные острова. Обычно они гористые или холмистые, с отдельными вершинами иногда высотой в десятки метров. Нередки столовые горы, с плоской поверхностью, круто обрывающейся по краям. С вершин сте­кают ручьи пресной воды, на некоторых островах бывают не­глубокие озера, тоже пресные. Около полувека назад огромный океанский корабль наскочил ночью на один из безымянных островов и пошёл ко дну. Погибло полторы тысячи человек!

Интересуетесь, обитаемы ли острова? Нет, не обитаемы, люди на них не селятся. Там ничего не растет: не то что де­ревьев или кустарников — травинки не найдешь пи весной, ни летом, ни осенью. На побережье, порой на горном склоне можно заметить морского зверя, например тюленя, или птиц — альба­тросов, буревестников, пингвинов...

Островов остерегаются, чтобы в туман или непогоду не на­ткнуться на них, а на картах их нет, хотя те районы океанов и морей, где можно встретить такие острова, хорошо изучены. Есть места на земном шаре — они тоже достаточно известны, — которые называют «фабриками» этих островов. Одна из «фаб­рик» выпускает свыше тысячи островов в год, другая ещё больше. Есть «мастерские», где острова производятся в меньшем количестве, но также из года в год.

В чём же дело, почему упорствуют составители карт? А дело в том, что у всех островов, о которых идет речь, имеется общий недостаток: они недолговечны. Иные острова существуют всего несколько месяцев или год, другие — до десяти лет. Те, что помельче, погибают быстрей, те, что покрупнее, сохраняются дольше. «Фабрики» и «мастерские» готовят их недостаточно прочными: острова постоянно разрушаются, от них откалывают­ся кусок за куском, утёс за утёсом, их размывают ручьи, теку­щие с вершин. Остров постепенно уменьшается, а затем вовсе исчезает в пучине вод.

Вот почему я от души негодую, когда новичок-матрос начинает с перепугу упрекать и честить состави­телей карт. Негодую и тут же пытаюсь объяснить, что кар­тографы не виноваты, что они ни при чём. Конечно, быва­лому юнге вроде меня не трудно дать такое объясне­ние матросу-новичку. А дове­дись вам оказаться на моем месте, что бы вы сказали это­му человеку? Может быть, и вас напугала бы внезапная встреча с неизвестным островом,  встающим из тумана?


Путешествие во времени

 

У многих людей есть любимое время года. Одним нравится лето, другим — зима или весна. Кто любит загорать на солнце, а кто — ходить на лы­жах. Встречаются чудаки, которые предпочитают дождь и слякоть любой хорошей погоде. Я знавал человека, которому доставляла удовольствие... прогулка в густом тумане; заветным желанием этого человека было побывать в Лондоне, где такие туманы более часты, нежели у нас ясные солнечные дни.

Что касается меня, то я одинаково люблю лето и зиму, весну и осень. У каждого времени года свои достоинства, свои недо­статки. И я спокойно ожидаю, пока произойдет очередная смена.

Но вот однажды, менее чем за сутки, мне удалось повидать и лето, и зиму, и осень, и весну.

Приходилось ли вам путешествовать во времени? Само со­бой разумеется, не в вымышленных «машинах времени», неред­ко описываемых в фантастических романах, и даже не в совет­ских реактивных самолетах, которые за немного часов способны перенести нас от холодного Полярного круга к знойному эква­тору, а в машинах самых простецких, вроде обыкновенного, всем хорошо знакомого городского или пригородного автобуса.

Конечно, на таком автобусе не съездишь, скажем, в XXX век или, наоборот, в эпоху, когда на Земле не было человека и на ней хозяйничали гигантские животные — различные динозавры, бронтозавры, ихтиозавры и прочие подобные им завры. Поехать в гости к нашим отдаленным первобытным праотцам или наве­стить будущих столь же отдаленных праправнуков, к сожале­нию, ещё невозможно. И все же путешествие во времени вполне осуществимо и в наши дни. Вы сомневаетесь? Напрасно: имен­но такое путешествие посчастливилось совершить Загадкину.

Было это... Впрочем, умолчу пока о том, где это было. Наш корабль зашёл в порт одного курортного города на берегу тепло­го советского моря. А мой старший брат, сталевар, о котором вы уже знаете, приехал отдыхать как раз в этот город. Ради такого случая капитан разрешил мне трехдневный отпуск.

Брат мой тоже любитель путешествий, это у нас семейная черта, а жизнь сложилась так, что плавать по морям или океа­нам ему не приходится. Зато все свободные часы он отдает про­гулкам в лес и горы, а потому хорошо знает природу.

Встретились мы, беседуем. Послушал брат рассказы о моих приключениях и говорит:

— Плавать по морям, конечно, очень интересно, но и на суше есть немало любопытного. Хочешь, возьму тебя в неболь­шое сухопутное путешествие, покажу такое, чего на море ты ни­когда не встречал?

Надо ли добавлять, что я немедленно согласился! И вот на следующее утро отправляемся мы на площадь, к остановке местных автобусов. Забыл сказать, что дело происходило ран­ней осенью. Прилавки и полки в городских магазинах завалены свежими яблоками, грушами, сливами, на приморском буль­варе — пышные южные цветы, большие и яркие. В садах дозре­вает виноград, золотятся мандарины и апельсины. Словом, осень во всей красе и великолепии!

Сели в автобус, едем мимо пригородных колхозов. Урожай на полях снят, придорожная трава успела выгореть, пожелтеть, поодаль видно сено, сложенное в стога. В машине жарко, ды­шать нечем; спасибо, ветерок иногда налетит — принесет неко­торое облегчение.

Проехал автобус час, полтора, и окрестная природа пере­менилась. Ранняя осень уступила место лету. Трава стоит зеле­ная, высокая, ещё не кошенная. Садов меньше, яблоки и груши на деревьях только наливаются соком, мандаринов и апельси­нов вовсе не видать.

Едем ещё часа три или четыре. В воздухе заметно похолода­ло по сторонам дороги словно бы уж не лето, а весна. Травка совсем молоденькая, только-только поднимается над землей. И ещё сюрприз: на одной остановке продают фиалки — цветы весны! Ну-ну, думаю, может быть, дальше и подснежники по­явятся?

Так и есть, на следующей остановке стоит старушка в плат­ке, продает подснежники! Что же это такое? Выехали осенью, проехали через лето, теперь проезжаем весну, да ещё раннюю, с подснежниками! Уж не в зиму ли мы катим?

Тут, как бы подтверждая мои опасения, кондуктор принялся закрывать окна в автобусе. «Теперь не лето, граждане», — го­ворит, и никто из пассажиров не возражает: зябко в машине. За окнами туман, такой густой, что невольно вспомнилось о чу­даке знакомом: вот бы он получил удовольствие — в двух ша­гах ничего не разглядишь...

Пробились сквозь туман — новая неожиданность: весны и в помине нет. Все вокруг белым-бело. По шоссе снежная по­зёмка бежит, у обочин — сугробы... Здравствуйте, приехали в зиму!

Раскрыл брат чемоданчик, вытащил фуфайку, протягивает мне.

— Как, Захар, — спрашивает, — поедем дальше или вернем­ся обратно?

Подумал я, как бы не завёз нас автобус в такой холод, где и замерзнуть нетрудно, — с нами ведь ни ватников, ни валенок...

— Нет, — отвечаю, — давай вернёмся.

Вылезли мы на ближайшей остановке, поджидаем встречный автобус. Холодно до того, что зуб на зуб не попадает. Пере­минаемся с ноги на ногу, приплясываем под деревянным навесом возле остановки. Наконец показался автобус. Сели мы в машину, и все пошло сначала, только в обратном порядке. Из зимы приехали в весну, из весны — в лето, а из лета — опять в раннюю осень, на ту самую городскую площадь, откуда утром отправились в путешествие.

Так менее чем за сутки удалось побывать сразу во всех че­тырех временах года! На прощание брат сказал, что «путешест­вовать во времени» можно не только из приморского города, где мы встретились, но во многих других районах нашей страны, от которых до моря тысячи километров. И не только на автобу­сах, но даже пешком!

„Кто ищет, тот всегда найдёт!"


— Помоги, Загадкин, отнести багаж товарищу ученому, — услышал я приказание капитана, ко­гда прощальным взглядом окидывал медленно удалявшиеся дома и бульвары Одессы. Мы ухо­дили в далекое плавание, и, как всегда, было грустно расставаться с родными берегами. «Прощай, Одесса!» — подумал я и побежал выполнять приказание.

Рядом с капитаном стоял долговязый человек с рыжеватой бородкой на молодом симпатичном лице. Шесть чемоданов ле­жало у его ног.

Тяжелыми оказались чемоданы, но в два захода мы благо­получно перетащили их в отведенную ученому небольшую каюту.

— Спасибо, юнга, — сказал он. — Судьба свела нас недели на две, на три. Вы, как я догадываюсь, моряк бывалый, потому прошу не отказать в покровительстве. Предупреждайте, пожа­луйста, когда будем проходить местами особенно примечатель­ными, я этим путем еду впервые...

Конечно, я был польщен таким предложением. Юнга Загад­кин будет покровительствовать ученому. Не скрою, за время плавания, может быть, даже немного надоел ему, вызывая на палубу каждый раз, когда должно было показаться что-либо заслуживающее внимания.

Прошло немного времени, и мы сдружились. Парень он был веселый, постоянно напевал песенку из фильма «Дети капитана Гранта». Стоит на палубе, смотрит на волны либо на берег, по­глаживает бородку и вполголоса напевает: «Кто хочет, тот до­бьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Мы уже прошли Дарданеллы — пролив, соединяющий Мра­морное море с Эгейским, — когда я спросил молодого ученого, куда он путь держит.

— На экватор, — отвечает. — У меня туда научная коман­дировка от нашего института.

— А какая у вас специальность, если не секрет?

— Секрета нет. Я гляциолог, попросту говоря, лёдовед. Имеется такая наука — гляциология, льды изучает.

— А разве на экваторе есть льды?

— Говорят, что есть, — улы­бается учёный.

Спорить с учеными не риск­нул, но про себя посмеиваюсь. Я-то не раз бывал на экваторе, пересекал его в Тихом океане, в Индийском, в Атлантическом, знаю, какая стоит погодка на этой условной линии, опоясы­вающей земной шар. Пропа­дешь там от пекла и духоты! Дожди и то не в облегчение: дышать все равно нечем. Да что долго рассказывать — термо­метр круглый год свыше два­дцати градусов тепла показы­вает. А этот чудак собрался там льды изучать! Ледорубы в че­моданах везёт, тёплую одежду... Ему бы на Крайний Север или, наоборот, в Антарктику поехать, а он на наше судно сел, — мы ведь к экватору направляемся, оттуда к мысу Доброй Надежды, потом к тропикам Бразилии пойдем. Где уж ему с нами льды искать!

— А вы на экваторе бывали когда-нибудь? — вежливо спра­шиваю, а сам продолжаю недоумевать.

— Нет, не приходилось, все больше за Северным Полярным кругом работал.

«Ну, там место подходящее», — думаю, а возразить не ре­шаюсь: он ученый, я юнга.

Правда, среди ученых встречается немало рассеянных лю­дей. Но, как я слышал, рассеянность обычно свойственна людям пожилым — академикам или докторам наук, — а этот, с рыже­ватой бородкой, совсем молодой, даже научного звания ещё не имеет. Впрочем, может быть, не он рассеянный, а те, кто послал его изучать льды на экваторе? Скажи на милость, не туда командировку выписали! Вот ему сюрприз будет, когда попадёт на экватор!

А время движется, движемся и мы. Прошли Суэцкий канал, плывем Красным морем. В воздухе все теплее становится. Смо­трю — начал сбрасывать с себя одежду мой ученый. Пиджак снял, рубашку, остался в майке. Потом брюки скинул, ходит, долговязый, в одних трусах. Интересно, как он на экваторе ле­доруб свой носить будет? Неужели прямо к трусам приспо­собит?..

Жарко ему, но ничего, держится, не унывает. Шагает по па­лубе почти нагишом, бородку по-прежнему поглаживает и все песенку ту же напевает: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Как же, найдешь льды на экваторе! Жаль мне стало учено­го: как бы для его исследований и опытов не пришлось юнге Загадкину кубики льда из холодильника у кока выпрашивать...

Вот и экватор пересекли. На палубе все раскалено, солнеч­ные лучи падают на нее почти отвесно, в полдень тени вовсе нет, в остальные часы она тоже невелика — никуда не спря­чешься от душного зноя. Приуныл от жары и ученый, погруст­нел заметно. Я уже собрался открыть парню глаза на приклю­чившуюся с ним беду, но тут подходит наше судно к гавани Момбаса, что немного южней экватора, а он как раз и просит высадить его в этом порту.

Ну, прикидываю, наконец-то сам сообразил! Высадится в Момбасе, подождет обратного судна на родину, поедет в свой институт командировку переписывать, скажет там: «Куда же вы, братцы, послали меня!» Вот смеху будет в научном мире!

В Момбасе помог я молодому ученому чемоданы на берег переправить, тепло попрощался с ним. Душа за него болела, да что мог сделать? Потом другие происшествия отвлекли меня, постепенно забыл о хорошем попутчике.

Прошло месяцев десять, раскрываю как-то газету, а оттуда знакомое лицо смотрит! Бородка в газете, конечно, не рыжева­той, а черной получилась, но своего ученого сразу признал! Там же и его статья напечатана. Вот так номер! Удалось ведь ему найти льды на экваторе! Значит, правильную песенку пел: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Пожар на маяке

 

С первым плаванием вокруг берегов Европы в моей памяти неразрывно связано одно забавное, но, по совести говоря, не совсем лестное для меня происшествие. Даже теперь, спустя несколько лет, не очень приятно вспоминать о нем, и я долго размышлял, нужно ли вообще рассказывать об этом случае. Но «истина дороже всего», как утверждал некий философ. Наде­юсь, вы не потеряете уважения к Захару Загадкину, узнав об ошибках и промахах его молодости.

Это случилось в одном из южноевропейских морей. Был поздний час, ночная темнота со всех сторон окутывала судно, а в камбузе на шахматной доске ещё шли ожесточенные боевые действия между мной и коком. Пешки мои наступали сомкну­тым строем и вот-вот должны были объявить мат королю противника, когда, взглянув в открытый иллюминатор, я увидел над морем огненное зарево. Оно полыхало у горизонта, то зати­хая, то снова разгораясь и ярко освещая густые клубы черного дыма.

— Пожар! — воскликнул я, показывая на зарево.

— Ах, какое несчастье! — заохал кок, подбежав к иллюми­натору. — Это же пылает маяк! Пожар на маяке, что может быть хуже... Да ещё на каком! На самом замечательном из всех маяков!

— Может быть, огонь удастся затушить? Пламя как будто стихает...

— Сомневаюсь, — произнес кок.

И, словно подтверждая его слова, зарево вспыхнуло с новой силой... Трудно было оторвать глаза от тревожного, но краси­вого зрелища.

— А тебе известно, Захар, почему этот маяк самый замеча­тельный?

— Нет, — признался я. — Не известно.

— По многим причинам, юнга. Во-первых, его сигнальные огни указывают путь мореплавателям уже несколько тысяче­летий. Во-вторых, он не только помогает определить местона­хождение судна, но и оповещает моряков о состоянии погоды, о направлении ветра. В-третьих, на нём нет маячных смотрите­лей: никто не следит за его световым устройством, не проверяет исправность его механизмов. Наконец, в-четвертых, и это самое существенное, человек даже никогда не был внутри этого маяка!..

Пришлось призадуматься... Конечно, есть маяки-автоматы, на которых с заходом солнца прожекторы вспыхивают как бы сами собой и горят всю ночь, пока их не выключит заря нового дня. Конечно, если требуется, то механизмы могут вращать про­жектор, и тогда его свет становится мигающим. Но чтобы существовал маяк, исправно действующий несколько тысяч лет, да к тому же без присмотра человека? Нет, это невозможно, это вранье!

И я вежливо высказал коку свои сомнения.

— Клянусь, юнга, что всё сказанное — чистейшая правда. Многое кажется нам чудесным, но это вовсе не значит, что оно не существует...

— И такой чудо-маяк сгорит в пламени пожара!.. Это бу­дет тяжёлой потерей для мореплавателей...

— Не беспокойся, Захар, дотла не сгорит. А так как поме­шать огню не в наших силах, давай спокойно сражаться даль­ше. Ты, кажется, угрожаешь моему королю?

Но о каком спокойствии можно говорить, когда в море про­исходит такая катастрофа!

Мысли мои были у пожара, что-то я недоглядел на доске, оставил пешки незащищёнными, и король кока безнаказанно пожрал их одну за другой.

— Спокойной ночи, Захар, — сказал кок. — Отправляйся на койку, безмятежно спи и не думай ни о проигрыше, ни о по­жаре.

Я не смог последовать этому бесспорно разумному совету, пошёл на палубу и тревожно смотрел на не затихавшее буйство пламени.

— Отчего бодрствуешь, Загадкин? — окликнул меня капи­тан, в ту ночь дежуривший на мостике. — Тебе давно пора спать.

— Пожар на маяке... Какое страшное несчастье! — Я по­казал на зарево, по-прежнему то угасавшее, то снова вспыхи­вавшее.

— Пожар? Да это же...

И капитан рассказал мне о самом замечательном из всех маяков. Представьте, кок, оказывается, не врал! Было верно и его во-первых, и во-вторых, и в-третьих, и в-четвёртых. А маяк действительно не сгорел в огне, мореплаватели и поныне на­блюдают его световые сигналы. Здорово оплошал в ту бессон­ную ночь юнга Загадкин, и вам теперь понятно, почему я долго размышлял, прежде чем поделиться воспоминанием о пожаре на маяке.

Как мы сварили обед без огня

Наше судно бросило якорь в скалистой бухте, на берегу которой стоял столичный портовый го­род. В тот день я был свободен от дежурства и охотно принял предложение моего друга, кора­бельного кока, повидать местные достопримеча­тельности. Он накануне ошпарил руку, и врач запретил ему работать.

Было начало августа, но город находился вблизи Поляр­ного круга, термометр показывал всего 8 градусов тепла, и на тельняшку пришлось надеть шерстяную фуфайку.

Сборы были недолги. Кок сунул в чемоданчик два котелка, прихватил на кухне немного сушеного картофеля и банку мяс­ных консервов для супа, мешочек с манной крупой для каши, и мы вышли на припортовую площадь. У самой остановки авто­буса была фруктовая лавчонка. В ней продавали чернику, мо­рошку, бруснику, апельсины и бананы. Продавец сказал, что все эти ягоды и фрукты растут в окрестностях города.

Слова продавца прозвучали странно: апельсины и бананы, как известно, фрукты южные и расти вблизи Полярного круга им словно бы не положено. Однако разобраться в этой стран­ности я не успел — показался автобус, который должен был доставить нас к одной из местных достопримечательностей. Мы купили апельсины и сели в машину.

Спустя короткое время мы были у цели поездки и, выйдя из автобуса, увидели много интересного. Незаметно пробежало несколько часов. Внезапно желудки напомнили нам, что насту­пила пора чем-нибудь их наполнить. Надо было достать про­дукты, заняться приготовлением обеда. Я изрядно проголо­дался и мысленно уже чувствовал вкус пищи во рту, как вдруг кок спросил:

— А спички ты взял, Захар?

Пальцы мои быстро ощупали карманы. Увы, спичек не было...

— Представь себе, и у меня ни спичек, ни зажигалки, — произнес кок. — Напрасно я бросил курить...

Беда, как всегда, является неожиданно. Будь при мне уве­личительное стекло или хотя бы осколок кремня, я бы сумел добыть огонь. А тут, как на грех, ничего...

— Положение безвыходное, — грустно заявил я. — При­дется потерпеть до возвращения на корабль.

— Нет безвыходных положений, юнга, — возразил кок. — Я придумал, как сварить суп и кашу без огня. К сожалению, у меня рука на перевязи. Поэтому слушай, Захар, мою команду.

Кок начал командовать, а я тут же выполнял его прика­зания.

Через двадцать минут суп и каша были готовы. Мы насы­тились до отвала, а на сладкое съели апельсины.

Не скажете ли вы, где и как мы варили суп и кашу без огня, что мы осматривали и как называется порт, в котором стояло наше судно?

Дальневосточные истопники

После знакомства с молодым ученым, который льды на экваторе нашел, я ещё больше стал ува­жать ученых, ни за что не упущу случая побе­седовать с ними. Потолкуешь о том о сем, глаза на многое откроются, а если повезет, то узнаешь совсем необычные новости.

Именно такие новости дошли до меня во время одного осен­него плавания по морям нашего Дальнего Востока. Побережья этих морей замечательные — красивые, интересные, богатые, — но, что греха таить, довольно прохладные. Тамошним жителям сетовать на жаркую погоду не приходится...

Вообразите поэтому мое удивление, когда, скалывая первый ледок с палубы, слышу такой разговор двух пассажиров:

— Ну, соседушка, едем, значит, в Москву на совещание.

Дело к зиме идёт, декабрь — не лето, думаю немного отдохнуть в столице от нашей жары. Раскалённая почва, признаться, из­рядно надоела...

— А я, наоборот, собираюсь в Москве от наших морозов от­дыхать. Декабрь, конечно, не лето, это вы правильно подметили, но все же в Москве теплее будет, чем в наших местах. Хотя мы по соседству живем и работой сходной заняты, а стужа мне здо­рово прискучила...

«Странные соседи: одному жара надоела, другому стужа прискучила! Не иначе, тут какая-то географическая заковыка имеется!..» Взяло меня любопытство. Кончил лёд окалывать, узнаю от помощника капитана, что оба пассажира — научные работники.

Вечерком стучу к ним в каюту, представляюсь, прошу уде­лить несколько минут для беседы. И вот ведь удача: оказы­вается, они кое-что слышали о Захаре Загадкине, говорят, что рады ответить на мои вопросы.

— Разрешите спросить, из какой местности едете? — обра­щаюсь к тому, кто на жару жаловался.

Второй, которому стужа прискучила, занимал меня меньше. Холода на нашем дальневосточном побережье вещь обыкновен­ная. А вот жарких местностей словно не должно быть. «Не те широты», как говаривал учитель географии в моей школе, ко­гда, стоя у карты, какой-нибудь неудачник искал Сахару или Каракумы за Полярным кругом.

— Из очень горячей, товарищ Загадкин. Почти что из пекла...

«Ой, преувеличиваешь, товарищ научный работник!» Не­вольно вспомнился мне приморский городок, где мы обоих пассажиров на борт взяли. С неба снег сыплется, на воде ледя­ные иголки в белую кашу смерзаются... Да и прибыл он из своего «пекла» в ватных штанах и телогрейке!

— И эта горячая местность на нашем Дальнем Востоке?

— Так точно, товарищ Загадкин. Могу заверить, я там свыше года работаю, инженерные изыскания веду. Сами посу­дите, почва под ногами до ста градусов нагрета! Накалена так, что на одном месте долго не простоишь — подошвы затлеют! Родники из-под земли бьют до того горячие, что над ними пар клубится. Речонки текут, так в них не вода, а крутой кипяток! Не вздумайте купаться — за се­кунду ошпаритесь, вся кожа пузырями покроется. Хорошо, что неподалеку холодная река есть, в неё эти кипятковые речонки впадают, и снега лежат, а то бы вовсе пропали от жары. Конечно, у теплой воды свои удобства. Кругом снежные су­гробы, термометр тридцать гра­дусов ниже нуля показывает, а мы лезем в воду там, где кипяток малость поостыл. Чем не ба­ня? И бельё стирать удобно — тёплая вода всегда под рукой.


— Какими же изысканиями вы заняты? — Мне уже ясно, из какой местности он едет, однако не понимаю, что там инже­нерам делать: пекло это без их помощи устроено...

— Электростанцию будем строить...

— На горячей воде?

— Нет, горячей воды не хватит: кипятковые речонки и род­ники мало энергии дадут. Строим станцию хотя паровую, но необычную — её котельная под землей расположена.

И глубоко?

— Точно сказать не могу. Глубина, на которой вода станет закипать, для нас безразлична. Километром ниже или выше — не имеет значения... Главное, чтобы пар бесперебойно наверх поступал. К тому же сооружать котельную мы не собираемся — готовую нашли! Отличная котельная, с полным оборудованием!

— Вот это повезло! Но где же вы истопников найдете? Глубоко под землёй у котлов стоять, огонь поддер­живать — тяжёлая работёнка! Вряд ли отыщете до неё охотников...

— А мы и искать не будем. Истопники есть, да такие, что за их работу беспокоиться не приходится. Им котельную и поручим, ещё одну нагрузку дадим, — пока они только кипятковыми речками ведают и род­никами горячими. Надеюсь, сообрази­ли, о ком или, точнее, о чем я го­ворю?

Конечно, сообразил! Юнге Загадкину да не сообразить! Но если на­учный работник шутит, почему и мне не пошутить? Моряки шутку лю­бят...

Сделал я непонятливое лицо, спрашиваю, будто ни о чем не догадываясь:

— А как ведут себя истопники ваши? Не жалуетесь на их работу?

— Истопники безотказные — круглые сутки из года в год работают, ни выходных дней, ни смены не просят, да и в зар­плате не нуждаются. Правда, постоянный присмотр за ними требуется: как бы не набедокурили. Безобразничать они иногда любят, но это, пожалуй, простить можно: работенки тяжёлой много, надо ж истопникам душу отвести... Но к ним хорошие смотрители приставлены. Вот мой сосед как раз таким смотри­телем работает...

Тот, который на стужу жаловался, поддакивает:

— Верно, бывает балуют истопники. Обычно-то они спо­койны, молча трубки свои покуривают — это излюбленное их занятие, — но порой найдет на них, расшумятся, пепел из трубок начнут вытряхивать, камнями кидаться, нередко на людей горячим тестом плескать. Теста этого у них в избытке. Как ра­зойдутся, целыми потоками его выливают. Но мы привыкли за истопниками смотреть, характеры их узнали. За несколько дней наперед угадываем, когда они баловать начнут — куда камня будут швырять, куда тесто выплескивать. Тогда мы окрестный народ предупреждаем, чтобы поостерегся, пока истопники не уймутся. На их горячем тесте мы даже кататься научились. Те­чет оно быстро, а мы вскакиваем на него, проезжаем несколько километров, пробуем тесто...

— Это что ж, развлечение у вас такое?

— Не совсем развлечение, а катаемся. Доведется быть в на­ших краях — милости просим в гости. Всё покажем — и истоп­ников, и кипятковые речки, и на горячем тесте кататься обучим...

Поблагодарил я научных работников за приглашение, бе­седой с ними весьма доволен остался. Они обо мне слышали, знали, что юнга Загадкин из-за своего любопытства не раз впросак попадал, и решили подшутить надо вшой. Но я их замы­сел разгадал, не поддался! А вот что под землей готовую ко­тельную для электростанции нашли, что на горячем тесте ка­таться можно и время буйства истопников за несколько дней угадывать, известно мне не было.

Это и есть те необычные новости, о которых в начале рас­сказа упомянул...

Гудок над бухтой

Было на редкость чудесное утро, когда мы вхо­дили в эту далекую бухту у одного из чужезем­ных островов в Тихом океане. На берегу бухты среди яркой зелени садов лежал красивый порто­вый городок. Я с любопытством оглядывал оза­ренные солнцем опрятные каменные и деревянные дома, чи­стенькие улицы, бульвар, тянувшийся вдоль набережной.

У бетонной пристани стояли под погрузкой торговые шху­ны, поодаль покачивались на воде рыбацкие парусники. Не­большой пляж возле городка был полон детворы. Ребятишки бежали навстречу приливной волне, бросались на ее гребень, и волна несла их обратно к пляжу.

Едва мы пришвартовались и капитан, сойдя на берег, скрыл­ся в пристанском здании, увенчанном вышкой с флюгерами, как над бухтой зазвучал пронзительный, резкий гудок.

Советские корабли — не частые гости в этой далекой бух­те. Я подумал, что гудок приветствует появление нашего судна, и с гордостью посмотрел на родной флаг, реявший на корме. Однако голос гудка мне не понравился: в нем было что-то тре­вожное, раздражающее. Не походил гудок и на сигнал о начале или окончании работы — он длился и длился, будто его забыли остановить.

Прошло немного времени. Капитан снова показался на пристани и торопливо шагал к нашему судну. Назойливый гу­док не прерывался. В ушах неприятно звенело, на сердце дела­лось всё томительней. Какие новости несёт капитан?

Утро было по-прежнему чудесное. На синем небе ни облач­ка, бескрайный океан, видневшийся за входом в бухту, лениво посылал к берегу мелкие волны.

Капитан поднялся на судно и тотчас приказал сниматься с якорей. Лицо его, всегда невозмутимо-спокойное, было явно озабоченным.

Спустя несколько минут мы уже двигались к открытому океану. Вскоре последовали нашему примеру и торговые шхуны.

— Что случилось? — спрашиваю у вахтенных. — Ведь мы должны были груз принять?

Вахтенные недоумевают. А что-то случилось наверняка, потому что у нас аврал объявили, всех наверх вызвали. Напе­регонки задраиваем люки, очищаем от лишнего палубу, что оставить нужно, крепим канатами к железным кольцам. По­хоже, готовимся к шторму, но откуда ему взяться, если небо чистое, ветра нет, океан обычные приливные волны шлёт?

Да и шторм лучше переждать в гавани, чем в разъяренной воде против него бороться...

Урывками поглядываю на удаляющийся берег и вижу, что весь городок словно смятением охвачен. По улицам бегут люди, детей за руки тащат. Из домов выносят узлы и чемоданы, у при­станских складов товары на автомашины грузят. Мы тем вре­менем из бухты выходим, вот-вот будем в океане.

Внезапно вокруг нас возникает необыкновенная тишина, такая глубокая, словно все звуки по команде умерли. Даже шум прибоя исчез. И в этом странном молчании начинается не­мыслимое: вода бухту покидает! Совсем недавно волна за вол­ной накатывалась на берег, теперь будто отлив наступил. Нет, не отлив: час неурочный, потом уходит вода очень стремительно. Рыбацкие парусники, что на волнах покачивались, уже на гальке лежат, перед бетонной пристанью тоже сухо; пристань как стена над обнаженным дном возвышается...

Минут за двадцать вода на добрые полкилометра от берега отхлынула! Правильно поступил капитан, иначе на суше очу­тилось бы наше судно.

А необыкновенные со­бытия продолжаются: не только из бухты — со все­го побережья вода отбе­гает. Наблюдаю за её бег­ством, но на душе неспо­койно: уж не разверзлась ли в недрах огромная про­пасть и теперь в неё тихо­океанская вода ринулась? Мы быстрым ходом идем, однако отошли от берега недалеко. Что, если застря­нем на высохшем дне?

Обернулся в сторону океана. Оттуда не волна — зелёная водяная гора с могучим рёвом движется! Во многих штормах бывал, испытывал на море всяческие передряги, но такой волны не встречалось. Сразу мы в глубокую водяную лож­бину попали. Скрывать не буду, юнга Загадкин в кубрик удрал: и сам испугался, и приказание было, чтобы ненужных людей на палубе не осталось.

Вознесло наш корабль на гребень гигантского вала, затем как в яму бросило. Конечно, я из кубрика этого не видел, но своими боками здорово ощутил: меня наподобие футбольного мяча от перегородки к перегородке швыряло. Едва это прекра­тилось, осторожно выглянул на палубу. Оказывается, ранова­то вылез — первая водяная гора за корму ушла и к берегу мчится, из океана на нас вторая наступает, втягивает в новую ложбину. С гигантскими валами шутки плохи, и юнга Загадкин опять в кубрик на футбольную тренировку поспешил. Там и третий вал переждал.

После третьего вала угомонился океан. Были волны тоже серьезные, но не такие страшные. А небо по-прежнему, точно на смех, чистое. От опасного происшествия в ясную погоду мы ещё дешево отделались: смыло шлюпку с палубы, бортовые по­ручни снесло, в капитанской рубке стекла вышибло.

Поворачиваем обратно к берегу. Бухта, как ни в чем не бывало, водой заполнена. Пришвартовались на прежнем месте, у бетонной пристани, да нашего груза в помине нет. И справ­ляться о нем напрасно: пристанские склады настежь распах­нуты, галькой и песком забиты. Больших бед натворили в го­родке океанские валы! Вместо каменных домов — коробки без окон, без крыш, без дверей. Деревянные до­ма вовсе разрушены, всюду беспорядочные груды досок валяются. Бульвар у набережной занесен жидкой грязью, деревья без листвы сто­ят, у некоторых стволы поломаны. На улицах спасательные отряды работают...

К счастью, гудок заблаговременно дали, оповестили насе­ление городка, а то жертв было бы много. Пронзительный, не­приятный гудок, но пользу принёс. Этот гудок особенно меня заинтересовал. Океан огромный, родились волны в пустынной местности, за тысячи километров от той островной бухты, напа­ли не на все океанские берега, лишь на немногие... Как же узнали, по какому направлению будут двигаться водяные валы и, главное, к какому часу явятся?

Замечательно действуют ученые: за три часа предупредили портовый городок, что именно к нему разрушительные волны мчатся!


Я решаю судьбу моря

Плавать по нему ещё не приходилось, даже на берегах его не был, но судьбой этого моря озабо­чен давно.

Большое, хорошее, нужное море. И очень рыб­ное к тому же, по всему земному шару славятся некоторые породы его рыб. Да вот беда: с каждым годом усыхает оно. Посмотришь на его старую и новую карты — оторопь берет. Иные заливы начисто пересохли, иные от моря песчаная коса отрезала, и им тоже недолго жить осталось. Недавние мели островами сделались, на одной такой мели люди поселились, дома построили. Острова, что недалеко от берега были, превратились в полуострова — ушла вода из проливов, которые их от материка отделяли. Прямо на глазах гибнет море!

Что за напасть приключилась с ним? Говорят, что климат заметно потеплел в тех местах, откуда текут в это море крупные реки. Зимы там укоротились, меньше снегов выпадает, значит, по веснам и талой воды меньше. Кое-кто винит и наших пред­ков, которые по берегам этих рек и их притоков леса повыру­бали, а потому реки обмелели, маловодней стали. Кое-кто до­бавляет, что на тех реках много плотин сооружено; забирают люди речные воды для своих надобностей: для полива полей, для заводов и фабрик.

Так ли, не так, судить не мне, А морю плохо, вода в нем все уменьшается. Приуныл я, жаль моря, как бы совсем не исчез­ло... Каждый раз, как взгляну на карту — не увидеть его нельзя, по размерам оно мало уступит Балтийскому или Чер­ному, — обидно за него делается, но чем помочь морю, не знаю. А ведь оно не чье-нибудь, почти всё — наше, советское, берега четырех братских советских республик омывает.

К счастью, встретился сведущий человек, немного утешил меня: «Не горюй, юнга, не один ты обеспокоен судьбой моря. Многие учёные и инженеры встревожились и думают о его бу­дущем». Дал мне сведущий человек книжки, где о способах спасения моря говорится.

Прочитал я эти книжки. Разное советуют. Одни предлагают прокопать длинный канал, пустить по нему воду из соседнего моря: она, мол, должна самотёком пойти, потому что то море выше лежит. Другие считают, что надо большие южные реки плотинами перегородить, отвести их течение от своих морей и тоже по длинным каналам перегнать в это усыхающее море. Третьи хотят так поступить с северными реками, четвертые — с северо-восточными, пятые — с большой восточной рекой.

Каждый ученый или инженер на своем настаивает, но в од­ном все сходятся: дело важное, требуется широко его обсудить. Раз так, решил и я в обсуждении участвовать. Перечёл повни­мательней книжки, нашел предложение, которое мне особенно понравилось. Почему? Да потому, что если его примут и в вер­ховьях трех рек поставят плотины, то и длинные каналы не надо будет копать. А добавочную воду по дороге к морю мож­но работать заставить: пусть на всех попутных гидроэлектри­ческих станциях лопасти турбин повращает. Её от этого не убудет, а народу польза.

Изложил на бумаге своё мнение, чертёжик нарисовал и тут же отправил кому следует. Не скрою, лестно мне, что и юнга Загадкин не лыком шит, решает судьбу моря. Теперь жду, как поступят учёные и инженеры, чтобы сохранить это море: по-моему или по-иному?

Словно бы правильное предложение послал, а нет-нет и усомнюсь: не ошибся ли? Может быть, успокоите мои сомнения?

Море, в котором нельзя утонуть 

 


Я много слышал, кое-что читал об этом не­обыкновенном море, и все же как-то не верилось ни слышанному, ни читанному: разве может быть море, в котором нельзя утонуть?.. Да при жела­нии, а подчас вопреки желанию утонуть можно в любой речушке, в любом пруду, не говоря уж об озере или море! И вот случилось так, что мне удалось попасть к берегам этого удивительного моря.

Мы стояли в одном из средиземноморских портов, ожидая иностранное судно, чтобы передать ему часть груза из наших трюмов. Иностранец опаздывал на трое суток, и кто-то из команды предложил совершить экскурсию к берегам моря, о ко­тором идёт речь: оно находилось недалеко от места нашей вы­нужденной стоянки.

Желающих повидать море нашлось много, но поехало лишь четырнадцать человек, ровно столько, сколько мог вместить нанятый нами автобус. В число счастливцев попал и я. Вечером мы сели в машину, а к рассвету были у цели экскурсии. До чего же унылыми и безрадостными оказались берега моря! Мы уви­дели песчаную низину, покрытую невысокими холмами. Кое-где росла чахлая трава, клонился на ветру сухой тростник. Отражая луч солнца, сверкали пятна соли, то большие, как озерки, то мелкие, точно россыпь битых стекляшек. В отдалении темнели красно-коричневые горы с голыми морщинистыми склонами.

Голубоватая морская вода блестела наподобие зеркала, ка­залась совершенно неподвижной и словно бы ничем не отлича­лась от воды любого другого моря. При взгляде на её спокой­ную гладь мне внезапно пришла дерзкая мысль — рискнуть собственной жизнью ради торжества науки и попытаться уто­нуть там, где, по заверениям всех путешественников, это было невозможно. Мне представилось, как в научных книгах и школь­ных учебниках будут писать, что единственным человеком, ко­торому удалось утонуть в этом море, был юнга Захар Загадкин. И мечта о великой славе вскружила мне голову.

Притворившись сильно утомленным от ночной поездки в автобусе, я заявил товарищам, что намерен немного отдохнуть и полежу в тени одного из прибрежных холмов. Встревоженные товарищи тут же захотели оставить со мной нашего доктора, и пришлось потратить немало слов, чтобы отговорить их от та­кого намерения. Подождав, пока спутники скрылись за холмом, а их голоса постепенно смолкли, я начал приводить свой замы­сел в исполнение.

Не спеша разделся, аккуратно сложил одежду, перевязал се ремнем, а затем сел писать записку, в которой объяснял свой поступок. «Захар Загадкин погиб во имя науки», — заканчива­лась записка.

Когда все было готово, а поверх свертка с одеждой укреп­лена форменная фуражка, я с разбегу кинулся в море. Оказавшись на достаточной глубине, лёг на спину и неожиданно по­чувствовал себя почти невесо­мым: море так хорошо поддер­живало меня, что я забеспоко­ился — утонуть будет, пожалуй, действительно не просто...


Я попробовал поплавать и с удивлением убедился, что, не­смотря на силу, с какой поддер­живала тело странная, хочется сказать — густая вода, плавать было очень трудно. Каждое дви­жение требовало усилий, будто руки  и  ноги  ударяли не по жидкости, а по чему-то твёрдому, напоминающему доску. А рез­кий шлепок даже вызывал боль.

Бросив прощальный взгляд на берега, мысленно пожав руку товарищам, я окунулся в голубую глубину с намерением больше не возвращаться из нее. Однако не тут-то было: какая-то неве­домая сила мгновенно вытолкнула меня из воды, как пробку!

Первая попытка окончилась неудачей. Но разве юнга от­ступает перед трудностями? Я сделал вторую попытку утонуть, потом третью, четвертую, пятую... Увы, неудача следовала за неудачей. Море продолжало выбрасывать меня: подвиг Захара Загадкина был ему не нужен! Борьба с густой, вязкой водой изрядно утомила меня, я запыхался и тяжело дышал. Не оста­валось ничего иного, как смириться перед природой, признать себя побежденным и выйти на берег...

Так я и поступил. Но как жестоко меня наказало море за попытку опровергнуть утверждения науки! В глазах отчаянно жгло, в носу и ушах тоже. Все тело, от подошв до макушки, по­крылось липким, жирным на ощупь налетом. Во рту была не­стерпимая горечь. Жжение все усиливалось, и я не знал, что предпринять. К счастью, поблизости текла река, впадающая в море. Я бросился в ее мутные струи, долго смывал с себя противный налет, но смыть полностью не смог.

В каком жалком виде застали меня товарищи! Красные, воспаленные глаза, слипшиеся комками волосы...

Так печально окончились мои попытки утонуть в море, в ко­тором нельзя утонуть.

Пресная или солёная?

 


Были у нас на корабле два приятеля-земляка. До флотской службы они друг друга не знали, хотя жили почти по соседству: один на юго-запад­ном берегу озера, второй на северо-восточ­ном.

Как примутся они говорить о родных местах, хочешь не хо­чешь, а заслушаешься. То помянут, другое, третье, и всё с лю­бовью! Поверить им — нет в нашей стране уголка лучше, чем озерные берега, откуда земляки на флот явились. Я тех берегов не видел, может быть, они не так замечательны, как оба при­ятеля их описывали, но дело понятное: каждому дороги места, где протекли его детские и юношеские годы.

Особенно хвалили земляки свое озеро. И большое оно, и раз­ной рыбой и плавающей дичью богато, и вода... Вот из-за его воды как-то разгорелся у них спор, да такой яростный, что едва до ссоры не дошло. А ведь дружили так, что, казалось, водой не разольешь.

Начался спор с пустяка. Вспоминали они, как на диких уток с лодок охотились. Один и скажи:

— Вода в нашем озере хороша. Черпнёшь её ведерком, пей в свое удовольствие: правда, желтоватая, но вкусная, почти сладкая...

— Ну, насчёт сладости ты напрасно, —  возражает вто­рой. — Какая у нее сладость? В рот не возьмешь: горька, слов­но морская... И вовсе она не желтоватая, а бирюзовая.

Слово за слово, доспорились до хрипоты, а столковаться не могут. Каждый на своем стоит: один утверждает — желтова­тая, второй — бирюзовая, один доказывает — пресная, второй — солёная!


Покраснели оба, надулись, как индюки. Я уж думал, на­всегда расстроится у них дружба, да вовремя на помощь им пришел: сообразил, возле какого озера они жили. А того озера мне вовек не забыть — в пятом классе из-за него на уроке опо­зорился! Потому и о его воде тоже зарубка в памяти осталась. Объяснил землякам, в чём дело, они тут же помирились.

— Видишь, я был прав! — говорит один.

— Вижу, я был прав! — отвечает другой.

Странное плавание 

 


Это плавание началось по-обычному, и ничто не предвещало, что оно окажется таким странным. Мы покинули Архангельский порт и вскоре были в холодных полярных водах. Стояла летняя пора, и солнце почти не спускалось за горизонт.

Нередко мы видели тюленей и моржей, а на берегу пустынного островка я даже заметил семью белых медведей. В трюме мы везли новенькие токарные станки. Их надо было сдать в одном из северных морских портов, а оттуда взять пиленый лес.

Плавание длилось сравнительно долго. Но вот однажды мы подошли к губе — устью широкой реки. Где-то поблизости должен был находиться порт. Я ждал, что с минуты на минуту покажутся его причалы, но время бежало, а они всё не появ­лялись. Тогда-то случилась первая странность. Порта на побе­режье не было, а капитан не задумываясь повёл корабль вверх по течению реки.

День следовал за днем, берега реки сближались, а мы про­должали уходить от моря. Вода за бортом из солёной стала пресной, изменила свой зеленоватый морской цвет на светло-желтый речной. Вдоль берегов теснились горы, росли сосны, лиственницы, ели, а порта все не было.

Изумление моё не имело границ. Да и кто бы на моем месте не изумился: большой океанский корабль плыл в глубь мате­рика!

Наконец мы добрались до порта. Он оказался почти в семи­стах километрах от устья реки!

Мы выгрузили станки, взяли пиленый лес и отправились в дальнейшее плавание. Снова за кормой остались воды многих морей, в попутной чужеземной гавани мы сдали древесину, а затем, выйдя на океанский простор, подошли к самому эква­тору. Там в одном из портов следовало забрать натуральный каучук.

Мы находились совсем в другой части света, но надо ж было так случиться, что и на этот раз нужного порта не ока­залось на берегу океана! И опять капитан повел судно вверх по течению очень широкой реки. Вдоль ее берегов тоже зеленели леса, но уже не хвойные, а тропические: в них росли пальмы, фикусы, лавры, мимозы...


После нескольких дней плавания мы увидели порт, где нас ждал каучук.

Этот морской порт отстоял от моря более чем на полторы тысячи километров! Так наш океанский корабль второй раз заплыл далеко в глубь материка.

Вы думаете, кончились странности плавания, о котором я рассказываю? Нет. Погрузив каучук, мы спустились той же рекой до ее устья, затем пересекли два океана и ещё несколько морей.

Мы подошли к суше, но и тут нужного нам порта не оказалось на побережье. И в третий раз капитан повел судно вверх по реке. Мы поднялись против ее течения до морского порта, который находился почти в девятистах километрах от моря! Там мы сдали каучук, погрузили в трюм рис, хлопок и наконец повернули к родным берегам.

Путешествующая деревня

 


Корабль, на котором я плаваю, перевозит не только грузы, но нередко и пассажиров. Года четыре назад, во время рейса вдоль побережья Индостана, нам довелось перевезти из Бомбея в Карачи группу туристов-афганцев. После крат­ковременного путешествия по Индии они возвращались через Пакистан к себе на родину.

С одним туристом, молодым учителем из небольшой афган­ской деревни, я успел познакомиться. Оба мы говорили по-ан­глийски, и мне удалось кое-что узнать о его жизни. Он был беден и, конечно, никогда не мог бы мечтать о туристской поездке в Индию, если б не счастливый случай. Он выиграл по лотерейному билету немного денег и поехал посмотреть страну, которая его очень интересовала.


Прощаясь со мной в Карачи, новый знакомый обещал на­писать письмо о том, как он добрался до своей деревни. На письмо я ответил, и между нами завязалась переписка. Как-то, перечитывая его письма — а у меня их скопилось десятка пол­тора, — я обратил внимание, что на одних конвертах наклеены афганские почтовые марки, на других — иранские.

Это смутило меня. Я хорошо знал, что молодой учитель живет по-прежнему бедно, порой отказывая себе в самом необ­ходимом, и на поездки в страну, хотя бы и соседнюю, средств у него нет. В очередном письме я задал вопрос, как он ухит­ряется путешествовать без денег.

«Путешествовал вовсе не я, — вскоре ответил учитель, — путешествовала... деревня, в которой я живу. Случилось так, что школьный домик, где я обучаю детей и квартирую сам, а также хижины всех моих односельчан и даже их поля, оста­ваясь на месте,   совершили путешествие из Афганистана в Иран, а потом вернулись обратно. Поэтому часть писем было удобнее сдавать не афганской, а иранской почте».


Вот так история! Путешествующая школа, путешествующие хижины и поля, путешествующая деревня...

Я не верил собственным глазам, когда читал эти строки. Может быть, не так понял написанное по-английски? Обра­тился со своими сомнениями к капитану, но тот подтвердил, что перевод верен. Так я узнал, что есть на земле деревни, ко­торые, оставаясь на месте, в то же время путешествуют вместе со всеми жителями из одной страны в другую!

Дон Иванович 

 


Как-то после ужина собрались в кубрике кора­бельные знатоки географии, стали друг друга раз­ными вопросами удивлять.

— Кому известно, товарищи, куда Волга впа­дает? — спросил кок. Все засмеялись, какой легкий вопрос задан, хором отвечают: «В Каспийское море!» Правда, один начал доказывать, что по Волго-Донскому каналу толика волжской воды Азовскому морю перепадает, но этого знатока тут же уличили в невежестве. По каналу не волжская вода Азовскому морю перепадает, а дон­ская — Каспийскому. Да и очень мало этой воды, упоминать о ней не стоит.

— А по-твоему, Захар, куда Волга течёт? — спраши­вает кок.

— В Мексиканский залив, — отвечаю.

Знатоки опять засмеялись, но кок этот глупый смех немед­ленно оборвал:

— Зря смеетесь, товарищи, юнга правильно говорит. Есть в такая Волга, что в знаменитую американскую реку Мисси­сипи впадает. По Миссисипи воды той Волги в Мексиканский залив текут.

Надо вам сказать, что реками я с малолетства интере­суюсь, хотя и не так сильно, как морями. Сколько рек по име­ни знаю, даже перечислить трудно! Три арифметические те­традки названиями рек заполнил. Решил я окончательно посра­мить знатоков, обращаюсь к ним с такими словами:

— Разрешите узнать, а куда Дон впадает?

— В Азовское море! — кричат в один голос.

— А ещё куда?

Замялись корабельные знатоки, никто не может ответить. Помолчали, просят меня открыть им донской секрет. Ладно, думаю, сейчас я вам научный доклад сделаю. И начинаю при­мерно так:

Река Дон — хитрая река, течет в разные моря, кому как нравится. Французы заявляют, что вода Дона в Бискайский за­лив попадает, индусы говорят, что она Бенгальскому заливу до­стается, канадцы — озеру Онтарио. Шотландцы уверяют, что Дон несёт свою воду в Северное море, их соседи англичане не возра­жают, но расходятся во мнении насчёт устья Дона. Шотландцы считают, что оно вблизи города Абердина находится, а англичане не согласны: нет, вблизи города Донкастера! А между обоими городами — добрых двести пятьдесят километров!..

Откровенно признаюсь: не удалось мне закончить научный доклад. Прервали его слушатели, загоготали наперебой, за­ухали на все голоса, рожи корчат, на меня пальцами показы­вают. А я терпеливо жду, пока этот немыслимый шум прекра­тится: «донской вопрос» мною хорошо изучен. Помню, ещё в школе у доски о Доне подробно рассказывал. Наш учитель, на что любил меня, и то замечание сделал: «Ты, Загадкин, шутов­ство в классе не устраивай, отвечай, как в учебнике написано!»

Когда знатокам надоело шуметь, они на меня накинулись:

— Не может быть, чтобы одна река в разные заливы, озера и моря впадала! Запутался ты! Куда же, по-твоему, Дон течёт?

— Я человек русский. Наш Дон к Азовскому морю бежит. Для меня он самый главный, народ неспроста его по батюшке величает — Доном Ивановичем!

Опять шум поднялся. Знатоки географии кричат, что река отчества не имеет, хотят биться об заклад, что я им сказку сочи­няю. А мне что: об заклад так об заклад! Ударили мы по ру­кам, и тогда я спокойно объяснил, почему Дон по батюшке ве­личают, причём не Петровичем, Кузьмичом или Данилычем, а именно Ивановичем. А напоследок дал знатокам адрес, по ко­торому они в справедливости остальных моих слов убедиться могли. Всей толпой пошли по этому адресу и уверились в пра­воте юнги Загадкина.

А у меня выигранные на спор вещи остались: ножик перо­чинный, записная книжка да та раковина-тридакна, о которой я упомянул, рассказывая о незадачливых строителях островов.

Медная пластинка 

 


Почти у всех ребят есть маленькое собрание чем-либо интересных или памятных предметов. У одних — речные ракушки, чертов палец, обка­танная морской водой галька, камешек с золоти­стыми крапинками, а то просто красивый фантик — обёртка от конфеты или шоколадки. У других — марки с изобра­жением космонавтов и космических кораблей, спичечные этикет­ки, открытки с видами городов, иностранные или старинные рус­ские монетки...

У меня тоже хранится всякая всячина. Среди этой всячины особенно дорога мне тонкая медная пластинка с нацарапанными словами: «Спасибо, Захар!» Особенно дорога, хотя с ней связано происшествие, не совсем для меня понятное.

Несколько лет назад я гостил у бабушки в одном из степных районов нашей страны.

Там работали отряды изыскателей полезных ископаемых, а трое молодых геологов даже снимали комнату в бабушкином доме.

Я подружился с ними, по утрам кипятил для них чай, вече­ром приносил парное молоко и допоздна, пока им не надоедало, занимал рассказами о своих приключениях.

Мои новые друзья любили цветы, и я почти каждый день ставил на стол свежие букеты.

Геологи вставали рано утром, брали с собой молотки, зу­била, прочее снаряжение и уходили в соседнюю холмистую степь с редкими рощицами и кое-где разбросанными озерами. Приглашали с собой и меня, но мне больше нравилось бродить по степи и собирать цветы.

Геологи называли своего старшего Капитаном.

Как-то вечером, рассматривая очередной букет, Капитан заметил:

— Занятные цветы ты притащил сегодня, странного, весьма странного густо-синего оттенка... Я видел, твоя бабушка стира­ла, ну-ка, признайся, помогал ей и заодно с бельем подсинил букет?.. Ты ведь выдумщик, Захар...

— Что вы, Капитан, — обиделся я. — Кто же подсинивает цветы? Я нарвал их у дальних озер, в балке, где родничок бьет. Хотите ещё принесу?

— В какой балке? — переспросил Капитан.

— Я же сказал: у дальних озёр, километров пятнадцать от­сюда будет... Пойдете к этим озерам, за березовой рощей свер­ните с дороги влево, а потом низом по балке до самого род­ничка...

— И много там таких цветов?

— Порядочно. В балке и маки растут, но я их не трогал.

— А маки какие?

— Обыкновенные, разве что с сизоватым отливом...

— Тебе известно, как называются цветы в букете?

— Нет, я ведь не ботаник, а географ-любитель...

— Жаль, одностороннее у тебя образование... Ну, да все рав­но, спасибо за адрес, Захар. В воскресенье отправимся к роднич­ку, проверим твои слова... Может быть, пойдешь с нами?..

Но пойти не удалось: в воскресенье я должен был уезжать.

А недавно получил от Капитана письмо:

«Привет, Захар! Случайно услышал тебя по радио; рад, что ты жив и здоров. Помнишь свои букеты? Они оказали нам доб­рую услугу, помогли отыскать ценное рудное месторождение. Советую нас поздравить: за находку мне и моим товарищам выдали премию. Твоё усердие я не забыл и посылаю в подарок медную пластинку; она выплавлена из руды, которую начали добывать в местах, где мы работали и с тобой познакомились».

О моей тётке и её карасях 

 


Есть у меня тётка-старушка. Тётка как тётка, старушка как старушка. Не стоило бы рассказы­вать о ней, не живи она одно время в местности очень уж любопытной: поверите ли, на дне мор­ском! Избушка у неё там стояла, с виду некази­стая, а внутри уютная, чистенькая.

Не подумайте, что тетка моя русалка или сирена морская. Пи русалок, ни сирен, как известно, в природе нет, я первый могу в этом вас заверить. Несколько лет жила тетка на дне моря и на судьбу не жаловалась, от теткиных соседей по дну таких жалоб тоже никто не слышал. Да на что бы им жало­ваться? Правда, заливало их иногда, особенно по веснам, зато рыбы достаточно, а для рыбной ловли у них сети были. Выра­щивали и подходящие к той местности растения. Словом, жили неплохо. Многие до того привыкли ко дну морскому, что порой забывали о необычном своем положении. Дети дошкольного возраста и не знали о нем. Ну, я-то, конечно, хорошо знал — с малолетства интересуюсь географическими странностями.

Помню, ещё до поступления на флот как-то навестил ста­рушку. Обрадовалась она моему приезду, угостила замечательно вкусными карасями в сметане.

— А караси откуда, тётушка? — спрашиваю, а в душе по­смеиваюсь: карась ведь рыба не морская...

— А у нас тут особый ставок есть, пруд — по-вашему, по-городскому. Как раз позади моей избушки, в нем и разводим карасей. Мне же за ними присматривать поручено.

Надолго запомнились тёткины караси, так вкусны были.

Уехал я. Плаваю по всем морям-океанам, нет-нет и подумаю о тетке: как-то живется старушке на дне морском?

Прошло года три. Подоспел очередной отпуск, поезд везет меня в родные края. По пути решаю к тетке заглянуть. Ши­роко разлилось ее море, ой как широко! Волны по нему ходят, белые барашки накатываются на берега, чайки над водой ле­тают... А там, где теткина избушка стояла, корабль плывет, покачивается на волнах.

Всё же удалось разыскать тётку. Оказывается, переселилась старушка на морской берег. Построили ей новый дом, хороший, со старым не сравнишь. Встретился с теткой, рассказывает она, как переезжала со дна моря. Потом вынимает из печи сковороду. Опять у тётки караси в сметане!

— А эти караси откуда?

— Оттуда же, Захарушка, из ставка. Когда переселялись со дна, карасей с собой прихватили. Тут, за мыском, для них новый ставок вырыли. Я за ними по-прежнему и присматри­ваю... Даже медаль за карасей получила...

Вот какая у меня тетка! Даром что старушка, а такие пе­реезды совершает, да ещё медали зарабатывает. Жаль только, что теперь на берегу живет, — нет у меня больше тетки на дне морском, не могу этим похвалиться...

Река, текущая туда и сюда 

 


В тот раз, когда ездил к тетке, что медаль за разведение карасей получила, на обратном пути навестил ее племянника, а моего двоюродного братца и ровесника. Он жил со своей семьей неподалеку от теткиного моря, у берега одной впадавшей туда речки.

Провёл с братцем около недели. Целыми днями мы разные состязания устраивали. В лес пойдем — соревнуемся, кто боль­ше грибов или малины соберет, в поле направимся — тоже спо­рим, кто больше различных бабочек и жуков наловит. Откро­венно скажу, что в этих лесных и полевых промыслах он довольно легко выходил победителем. Обидно, но ничего не поделаешь: я — человек морской, он — сухопутный, все гриб­ные места и малинники наперечет помнит, знает, на каком иоле какие бабочки или жуки водятся. Предложил братцу бежать наперегонки — и тут победа ускользнула: голова в голову пришли к финишу. Пробовали тяжесть на спор поднимать — опять не удалось свое превосходство доказать: одинаковую тя­жесть подняли. Как ни пыжился, а большую силу выжать из себя не смог.

К счастью, в эти неприятные минуты я заметил, что к реч­ному берегу обыкновенная лодка причалена. Ну, думаю, сама судьба знак подает, и предлагаю в гребле соревноваться. Братец соглашается. Договорились так: сперва он поплывет к мыску на реке, что примерно в километре от лодки был, потом я. Кто это расстояние быстрее пройдет, тот и победителем будет.

Засекли время, вскочил братец в лодку и прилежно вес­лами заработал, Обращается с ними неплохо, но до меня, ко­нечно, ему далеко. Добрался братец до мыска, прыгнул на зем­лю, оттуда руками как одержимый машет. Опять засекаю время: двенадцать минут ему понадобилось. Лег на берег, спо­койно жду, пока братец с лодкой вернется и наконец-то насту­пит моё торжество, — в гребле юнгу Загадкина трудно пре­взойти.

Подошла моя очередь. Лезу в лодку, начинаю по всем пра­вилам веслами работать, жму что есть мочи. Минута бежит за минутой, гребу великолепно, сам на себя любуюсь. Вот и мысок!


Высадился, тоже замахал ру­ками, да что радости, если плыл не двенадцать, а пятнадцать ми­нут! С досады не стал и в лодку садиться, берегом обратно поплел­ся. Настроение, сами понимаете, прескверное: в водном соревнова­нии морской юнга перед сухопут­ным парнишкой опозорился.

А двоюродный братец навстре­чу идет, притворными словами утешает, Но чем утешишь в таком разочаровании? До того стало грустно, что решил эту злополуч­ную речку немедленно покинуть...

— Очень огорчился, Захар? — спрашивает братец. — Если очень, то напрасно. Я тебе один секрет открою. Ты о нем не по­дозревал, а я им воспользовался...

— На что мне твой секрет? Я человек мужественный, не­удачи умею переносить и в утешении не нуждаюсь.

— Моё утешение не простое. Когда к мыску плыл, ты про­тив течения грёб?

— Конечно, против. Разве сам не знаешь?

— То-то и оно, что знаю. А ведь я к мыску по течению плыл!

— Как — по течению?

— Очень просто. Наша речка и туда и сюда течёт, в разное время по-разному. А часто никуда не течёт, свою воду на месте держит. Я грёб, пока течение к мыску шло, а ты — когда оно вспять повернуло, потому тебя и обогнал. Не знал бы секрета, не стал бы с морским юнгой в гребле тягаться...

На другой день показал братец этот речной секрет. Мы даже наглядный научный опыт сделали. Нащепали лучинок, бросили их в воду. Они сначала к мыску поплыли, однако вскоре вернулись, немного покружились перед нами и опять к мыску двинулись. Ну и фокус! Если бы своими глазами не видел, ни за что не поверил бы, что есть речки, у которых вода то в одну, то в другую сторону течет, а в промежутках вовсе без движения стоит.



Остров Захара Загадкина

 


Кто из нас в детстве не мечтал или не мечтает открыть новый, не известный географам остров? Как заманчиво быть первым человеком, увидев­шим посреди океана неведомый клочок суши, первым высадиться на него, водрузить флаг своей Родины! Мечтал да, признаться, мечтаю о том и я.

Как ни печально, но в наше время такие мечты неосущест­вимы. Все острова уже открыты мореплавателями и давным-давно нанесены на карту.

А «Остров Захара Загадкина»?» — спросит читающий эти строки. Вот о нём-то и будет рассказ.

Поздним вечером мы снялись с якоря в Неаполе и вышли в Тирренское море, взяв курс на юго-восток, к Мессинскому проливу. В тот памятный вечер я вызвался на ночное дежур­ство, потому что хотел ещё раз посмотреть знаменитый вулкан Стромболи.

Ночь близилась к концу, когда справа по борту в предрас­светной синеве вырисовались контуры этого похожего на огромную каменную пирамиду острова-вулкана. Стромболи «работал», как всегда, неутомимо. Время от времени клубы серого пара, поднимавшегося из кратера, озарялись снизу огненно-красным пламенем. Затем зарево постепенно бледнело, чтобы снова ярко вспыхнуть спустя несколько минут. Казалось, в море действовала исполинская печь. Это было поистине заме­чательное зрелище.


Тирренское море знакомо человеку с незапамятной поры. В наши дни все берега этого моря, все его острова и островки отлично известны, изучены и описаны.

Не раз доводилось плавать Тирренским морем и мне. Почти все попутные острова я знал не только по местоположению, но даже по внешнему виду. Вообразите же мое удивление, когда вскоре после восхода солнца неожиданно показался слева у го­ризонта большой остров, окутанный легчайшим маревом тумана и как бы висящий в воздухе над морем. Почему неожиданно? Да потому, что между Стромболи и южным побережьем Италии больших островов нет. А тут явственно виднелся гористый бе­рег, а на нём каменные дома, башня с круглым куполом, рыбац­кие парусные лодки у причалов... Вода, как зеркало, отражала постройки и лодки.

«Что за чудеса? — подумал я. — Откуда в этих местах взяться острову, да ещё с городом на побережье?..»

Утро было на редкость ясное и спокойное. В небе ни облач­ка, в воздухе ни ветерка. Казалось, природа ещё не пробудилась от ночного сна. Дежурный помощник капитана стоял на мо­стике неподвижно, как статуя, и смотрел прямо вперед. Неуже­ли он ничего не заметил?

Неописуемое волнение охватило меня. Может быть, судьба уготовила юнге Загадкину сделать географическое открытие и он нашел землю, которой ещё нет на картах?

Я ринулся к мостику, чтобы заявить помощнику капитана о появлении таинственного острова, но вовремя спохватился. Ошибка в научных предположениях недопустима; прежде чем оповещать о каком-либо открытии, следует проверить собствен­ные знания. Круто переменив курс, Я побежал в каюту кока, который накануне купил в Неаполе карту Тирренского моря.

В каюте никого не было. Вероятно, кок уже ушел готовить завтрак. Дрожащими руками я развернул карту. Сердце ра­достно забилось: никаких островов между Стромболи и Южной Италией на карте не было!

В это мгновение сзади раздался хорошо знакомый укориз­ненный голос:

— Эх, Захар, Захар...

Я оглянулся. Каюта была по-прежнему пуста.

— Не торопись, юнга, не смеши людей… — произнёс тот же голос.

Тут только я заметил небезызвестного вам попугая Жако. Он качался на жердочке, укрепленной возле койки, и по обыч­ной попугайской привычке повторял слова, часто слышанные от своего хозяина.

«Что ты понимаешь, дурная птица!» — рассердился я и стремглав помчался обратно наверх: надо было спешить — неведомый остров мог скрыться с горизонта,

На палубе все было в порядке. Неведомый остров, как и раньше, виднелся на горизонте. Но теперь сомнений уже не было: юнга Загадкин сделал важное географическое открытие.

Я был вне себя от счастья. Во второй половине XX века увидеть новый, никому не известный остров! И где? В прево­сходно знакомом мореплавателям Тирренском море. Да ещё какой остров! Не вулканический, внезапно изверженный из земных недр силами природы, а обитаемый, с большим городом на побережье! Интересно, на каком языке говорят жители этого города?..

Мне представилось, как новую землю нанесут на карты, а рядом с точкой, обозначающей дорогой для меня клочок суши, поставят заветные слова: «Остров Захара Загадкина». Имя мое узнает все человечество!

Палуба была ещё безлюдна. Хотелось забить в пожарный колокол, пальцы тянулись к сигнальной веревке, но в послед­нюю секунду возникло другое решение. С криками: «Все на па­лубу! Скорей, скорей, открыт новый остров!» — я побежал вниз.

Крики всполошили команду. Один за другим люди подни­мались на палубу.

— Видите, видите? — торжествующе спрашивал я, показы­вая на горизонт. — Этот остров открыт мной! Это остров Захара Загадкина!

Матросы как завороженные смотрели на открытую мною землю.

Поднялся на палубу и капитан, отдыхавший после вахты.

— Поздравляю, Загадкин, — сказал он, удивленно взгля­нув на горизонт. Улыбка скользнула по его лицу, и он доба­вил: — Но зачем так истошно кричать, юнга? Я нигде не читал, чтобы Колумб вопил, когда впервые увидел берега Америки...

— Товарищ капитан, прикажите спустить катер, — попро­сил я. — И позвольте тоже поехать на берег...

— Немного обождём, — ответил капитан. — На подходах к неведомой суше могут встретиться и неведомые опасности... Благоразумие требует потерпеть несколько минут.

Но за эти несколько минут случилась беда, непоправимая беда...

Мне отчаянно не повезло. Острова моего имени нет на кар­тах, на его гористые берега так и не высадился ни один человек, хотя многие из команды нашего судна собственными глазами видели этот остров, видели городские дома, башню с круглым куполом, рыбацкие парусники у причалов.

Острова Захара Загадкина на картах нет. Что же произо­шло? Это такая обидная история, что даже не хочется говорить о ней. Может быть, доскажете ее за меня?

Салют в Баренцевом море 

 


Как ни спешили мы попасть в Мурманск к празд­никам, а не удалось. Утро 7 ноября застало наше судно в Баренцевом море, вблизи северного побережья Норвегии. И ещё неприятность: надо ж было так случиться, что в ночь на 8 ноября именно мне выпала очередь нести вахту на палубе! Без того невесело встречать праздник на чужбине, а тут даже посидеть вечерком в корабельном красном уголке не придётся...

Ничего не поделаешь, такова служба флотская, а все же на душе тоскливо.

Товарищи утешают, говорят, праздничную радиопередачу, Захар, ты и на палубе услышишь, репродуктор на судне заме­чательный, никакой шум моря его не заглушит, да и погода стоит спокойная.

Хорошо, конечно, голос Москвы послушать, однако обидно, что праздничного салюта не увижу: телевизора на корабле у нас нет. А я люблю салют смотреть. Очень уж торжественно и красиво лучи прожекторов по ночному небу играют.

Посетовал коку на свою участь, а тот и скажи:

— Знаешь, Захар, наверняка обещать не могу, но кое-что постараюсь сделать. Телевизор не телевизор, а есть у меня другое хитрое устройство, давно работаю над ним. Если к вечеру удастся пустить его в ход, тогда ты и другие товарищи салют увидите. Повторяю: обещать не могу, не все от меня зависит, да и деталей некоторых не хватает...

Что верно, то верно — наш кок известный любитель техники, постоянно что-нибудь масте­рит, изобретает. У себя в камбузе он к котлам особые пластинки приладил, от пластинок про­вод провел и теперь, когда суп или кофе заки­пают, пластинки сами огонь под котлами сбав­ляют. Большой выдумщик наш кок. Может быть, в самом деле пустит к празднику свое устройство?..


Наступает вечер. Несу вахту на палубе, слушаю праздничную пере­дачу из Москвы. Немного ве­селее стало, особенно когда нам, всем плавающим по мо­рям и океанам, привет пере­дали. Незаметно подошло время салюта. Музыка в ре­продукторе стихла. Раздался бой часов со Спасской башни Кремля, потом донеслись до нас первые залпы орудийного салюта. Сейчас в Москве взыграют прожекторы, взле­тят в ночь цветные веера ракет.

Кончилась пушечная паль­ба, нет ничего в небе над нами, только звезды в высоте мигают. Досадно, подвело кока его хитрое устройство.

А тут и радио замолчало. Наверное, прервалась связь с Москвой. Только по­думал об этом — на горизонте прожек­торный луч вспыхнул. Пробежал по не­бу, за ним второй, третий, четвертый, пятый... И пошло, и пошло! Такая чу­десная игра света началась!


Что ни луч, то разным цветом горит — красным, малино­вым, желтым, зеленым. Движутся по небосклону струи света, то сходятся в пучок, то разбегаются по сторонам и каждый миг меняют окраску. Только что луч был оранжевым, а стал лило­вым, пунцовым, голубоватым, нежно-золотым. Снопы света вы­тягиваются в длину, потухают, снова заливают пламенем небо­склон. Отражая игру огня, меняется и цвет моря — из синего делается сиреневым, розоватым, пурпурным, бледно-жёлтым.

Славно работали прожектористы, удивительно быстро меня­ли стекла в своих огромных лампах. Внезапно вдоль горизонта развернулась широкая огненная лента и тут же взметнулась высоко вверх. Она изгибалась, точно колеблемая ветром, потом снизу у нее появилась серебристая бахрома, а сама лента стала напоминать занавес. Волнистые складки занавеса растягивались, сжимались, опять растягивались, он горел, искрился, переливал­ся, трепетал и вдруг... рассыпался на тысячи лучей.

И всё исчезло, на темном небе остались только яркие звёзды.

Я был потрясен салютом! Хотел тут же поблагодарить кока, поздравить его, однако усомнился: хоть и большой он вы­думщик, а вряд ли такое ему под силу... Всё-таки корабель­ный повар, а не великий изобретатель... Впрочем, изобрета­тели — народ дотошный, от них всего ожидать можно. Ведь многие из них тоже не были известны, пока не прославились первым своим изобретением. Пожалуй, и с нашим коком так будет, если он в самом деле придумал устройство, чтобы без телевизора смотреть салют за тысячи километров, показывать в небе чудесные световые картины. Жаль, что в технике раз­бираюсь слабо, не решить мне этот вопрос...

Подслушанный разговор 

 


Нехорошо подслушивать посторонний разговор, ещё хуже передавать его, попросту говоря — сплетничать. Мне самому это понятно, да все против моей воли вышло. Забрался я после де­журства в укромный уголок на палубе, книжку раскрыл, как вдруг слышу — товарищи рядом беседуют. Голоса громкие, морские, чужие слова сами по себе в уши лезут, и книжка, на грех, попалась малоинтересная. Поэтому в умыш­ленном подслушивании юнгу Загадкина прошу не винить. Не стоило бы вспоминать о том случае, если б разговор очень занятным не оказался.

Началось с того, что я услышал голос корабельного радиста, такого же выдумщика, как наш кок. Говорит радист с хрипот­цой, по ней и определил, кто хозяин голоса.

— Давно это было, я тогда ещё комсомольский значок на своей куртке носил, — рассказывает радист. — В ту пору в на­шем городке Горьковской области одна бабка жила, противная-препротивная. Не такая уж старая или немощная была, а ра­ботать ни за что не хотела, от любого дела отлынивала, даже самого легкого. За птицей смотреть отказывалась, сторожихой быть не желала. Словом, не бабка, а лодырь. К тому же вы­пивать любила. Вы спросите, где для выпивки деньги брала? А она целыми часами на церковной паперти сидела, милостыню просила. Что днем соберет, то к ночи пропьет. Кто не знал баб­ку, подавал монетку-другую — поди угадай, что она пьяница. А от тех, кто с нашей или соседней улицы, поживы у нее было мало.

Помню, сидит она у церкви, разные жалостные слова про­износит, а ей, как положено, вежливо отвечают:

— Бог подаст, бабка.

Бабка злющая, огрызается на такой ответ: «Захочет и по­даст, вам назло подаст!»

И вот ведь какое необыкновенное происшествие с этой бабкой приключилось. Выходит она ранним утром из хаты, где жила, а по всему её дворику деньги рассыпаны. И всё серебряные! Земля словно после дождя мокрая, монетки тоже мокрые, так повсюду и поблескивают.


Обрадовалась бабка, собрала деньги в мешок, к соседям ки­нулась, серебро показывает. Соседи ахают, удивляются, а она им одно твердит: «Вот мне и подал бог. Вам, безбожникам, назло вместе с дождем с неба прислал!» Такую пропаганду божествен­ную развела, что дальше некуда.

Обежала бабка соседей, от них прямиком в магазин напра­вилась, протягивает продавцу свое небесное серебро и вино взамен просит.

Продавец посмотрел на деньги, обратно возвращает: «Не могу монеты принять, у меня их кассир в банке не возьмет: хоть и русские, да не нашей, не советской чеканки».

Те, кто в магазине был, обступили продавца, интересуются деньгами, некоторые на зуб пробуют, не фальшивые ли. Серебро как серебро, но верно, чеканка не наша, царские гербы на нем выдавлены. Прав продавец, не примут монету в банке.

Бабка на своем настаивает, спорит с продавцом, говорит:

— Деньги с неба получены, мне их бог послал, обязаны принять!..

— Значит, ошибся бог, — посмеивается продавец, — либо ангелы в небесной канцелярии напутали. Пожалуй, хлебнули лишнего и не из той кладовой мо­нетки достали...

Шутки шутками, а в городке пол­ный переполох, умов смятение: день­ги хотя не наши, но всё же серебря­ные, притом действительно на бабкин двор с неба упали... После того происшествия трудно стало нам, комсо­мольцам, антирелигиозную пропаган­ду вести. Много хлопот было, пока разобрались, в чем дело, и другим разъяснить сумели. А небесные деньги бабка потом в музей сдала, там ей уплатили за них советскими рублями. Куда она те рубли направила, сами догадываетесь...

— И у меня на родине похожее было, только не с деньгами, а с рыбой, — раздается другой голос, заливистый, будто пету­шиный: так у нас младший помощник штурмана разговари­вает. — Поселок наш степной, у станции Целина в Ростовской области расположен. Ни рек, ни озер в ближней округе нет, потому свежая рыба редко у нас бывала. А однажды посыпалась она на поселок из... облаков! Не так чтобы велика рыба, а все же свежая, прудовая. Иные улицы богато завалила. В тот день большое удовольствие поселковые кошки получили.

И пошли рассказы о разных чудесных историях. Один слы­шал, что где-то лягушки не из болота, а из тучи прыгали, дру­гой о спелых апельсинах, которые наподобие града с неба сы­пались. Третий о дожде из раков вспоминает, четвертый — о красном снеге, что в северных местностях выпадает, пятый — о том, как из облаков кровь льется...


Я и позабыл, что у меня книжка в руках, сижу слушаю, слово боюсь пропустить. Всех говоривших по голосам при­знал — люди солидные, небылицы будто бы не должны сочи­нять. Однако моряки иногда преувеличивать любят, особенно если о чем-нибудь необыкновенном рассказывают. Вот и раз­бери, правду говорят или выдумывают. Очень меня это заинтересовало, а спросить неловко. Все они старше меня, как им задаешь вопрос: «А вы, товарищи, не сочиняете?»



Коварный кок



Мы вышли из Одессы во Владивосток. Это было первое моё дальнее плавание, и, готовясь к нему, я ознакомился по карте с морями и океанами, ко­торые предстояло пересечь нашему судну, с пор­товыми городами, где следовало брать или сдавать грузы. Голова была полна географических названий, и я радо­вался, что каждое название вскоре превратится в живые кар­тины волн, берегов, причалов, гаваней.

К концу вторых суток пути мы оставили за кормой Черное море и вступили в Босфор — узкий пролив между Европой и Азией. Спустя несколько часов корабль бросил якорь в бухте Золотой Рог, где расположен большой турецкий город Стамбул. Мы быстро сдали часть груза и тут же отправились далее.

— Знаешь ли, Захар, что, прежде чем попасть во Влади­восток, мы снова окажемся в Босфоре и снова бросим якорь в бухте Золотой Рог? — спросил корабельный кок, когда мы прошли Дарданеллы и плыли лазурным Эгейским морем.

Я отрицательно покачал головой:

— Неправда, по дороге на Дальний Восток возвращаться в Стамбул мы не будем...

— Будем или не будем — разговор другой, а через Босфор обязательно пройдем, непременно бросим якорь и в бухте Зо­лотой Рог. Не хочешь ли биться об заклад? Ставлю десяток пирожных против коробка спичек, что окажусь прав, — пред­ложил кок, самый завзятый спорщик на нашем судне.

Я не сомневался, что кок шутит, но все-таки ещё раз взгля­нул на карту. Ну конечно, шутит, хочет посмеяться надо мной!.. И я решительно ответил:

— Давай спорить! Мы ударили по рукам.

Протекло несколько недель. Плавание близилось к концу. Мы шли Японским морем. До Владивостока оставалось менее суток хода, и я уже ощущал на языке вкус выигранных мною пирожных.

Но, представьте себе, коварный кок был прав! Не возвра­щаясь к морскому проливу между Европой и Азией, мы снова прошли через Босфор и вторично бросили якорь в бухте Золо­той Рог!

Кок взял у меня выигранный на спор коробок спичек и нази­дательно произнёс!

— Помни, Захар, что из двух спорщиков один всегда оши­бается. Поэтому, прежде чем биться об заклад, проверяй свои знания. А теперь марш в камбуз! Угощу не пирожными — сам понимаешь, они тобой не заслужены, — а такой едой, которой Золотой Рог славился издавна, да и теперь славится, хотя мно­гие с непривычки боятся положить ее в рот. Но ты не бойся, еда очень вкусная...

Необыкновенная Европа 

 


Наше судно держало курс из Аравийского моря к мысу Доброй Надежды. Индийский океан был спокоен, и ничто не предвещало каких-либо чрез­вычайных происшествий. Однако, когда мы про­ходили широким проливом между Южной Афри­кой и одним большим островом, неожиданно произошла серьез­ная поломка в машинном отделении. Судно остановилось. Механики заявили, что на ремонт им потребуется около шести часов. Это было очень досадно, но помочь механикам я не мог и подумал, что надо воспользоваться непредвиденной останов­кой, чтобы хорошенько осмотреть Европу.


Сказано — сделано. С разрешения капитана сажусь в шлюп­ку, быстро добираюсь до берега и за несколько часов обхожу пешком всю Европу. Впечатлениями от интересной прогулки я вскоре поделился в письме к брату.

«Ну, это беспардонные враки! — возмутился брат в ответном письме. — Ты, Захар, сочиняешь небылицы похлеще знаменито­го барона Мюнхаузена. Как можно за несколько часов обойти пешком всю Европу? И разве она находится в Индийском океа­не, у берегов Африки? Выдумываешь, братец...»

Но я ничего не выдумывал!

Честное слово, я говорил правду. Я и впрямь был в Европе, находящейся в Индийском океане в Европе, которую можно обойти пешком за несколько часов.

Необыкновенная Азия 

 


Вы, конечно, знаете, что Азия — величайшая по размерам часть света: она занимает сорок два миллиона квадратных километров, и на её обширных пространствах расположены земли мно­гих государств.

Хорошо знал это и я, но вот какой любопытный случай про­изошел во время перехода нашего судна из Владивостока к австралийскому порту Дарвин.

Мы покинули родные советские берега, взяли попутный груз на Филиппинах, а затем направились к Арафурскому мо­рю. К югу от этого моря лежал нужный нам город-порт Дарвин, названный так в честь великого английского ученого Чарлза Дарвина, посетившего север Австралии во время плавания на корабле «Бигль».

Корабль шел как раз над знаменитой Филиппинской впа­диной Тихого океана, глубина которой превышает десять с половиной километров. Я стоял на палубе, бесстрашно поглядывая на чудовищную, заполненную водой пропасть под своими ногами, когда услышал за спиной голос корабель­ного кока:

— Мы плывем к экватору, Захар, и завтра к вечеру дол­жны пересечь его. Знаешь ли ты, что до наступления этой зна­менательной минуты тебе посчастливится снова увидеть берега Азии?

— Берега Азии? Нет, это невозможно, они давно остались за нашей кормой...

— Кому невозможно, а кому возможно, — невозмутимо ответил кок. — Больше того: я доверяю тебе, юнга, и потому открою одну из самых сокровенных географических тайн. Да будет ведомо тебе, что Азия отнюдь не материк, как ты оши­бочно считаешь, а... острова, построенные кораллами. И еще: от крайнего севера и до крайнего юга, от крайнего востока и до крайнего запада Азия принадлежит... Голландии! Да, эта маленькая страна ухитрилась подчинить своей власти всю Азию! Что скажешь, юнга? Пожалуй, придется забыть выученное на уроках в школе?..

Кок торжествующе смотрел на меня. Но я знал, что хотя он и не любит привирать, но не прочь подшутить над неосторож­ным человеком. Поэтому, опасаясь подвоха, я благоразумно промолчал.

И что же? Как ни удивительно, а кок оказался прав. Насту­пило завтра, и он показал мне на горизонте коралловые рифы и берега Азии.

Я не последовал нелепому совету и не забыл того, чему учил­ся на уроках географии в школе, но в памяти сохранил и Азию, неожиданно увиденную среди экваториальных вод Тихого океана.

Холодная Африка 

 


Туман постепенно редел, но небо по-прежнему окутывала плотная пелена свинцово-серых обла­ков. Было холодно, дул резкий, пронизывающий ветер. Я стоял на палубе, зябко поеживаясь на ветру, и мечтал о дне, когда подойдет конец этому бесконечному плаванию в неприветливых водах студеного севе­ро-восточного моря.

Туман продолжал рассеиваться, и вдали показались неяс­ные очертания берега.

— Как ты думаешь, Захар, что видим мы перед собой? — спросил корабельный кок, который, зачем-то выйдя на палубу, заметил, что я всматриваюсь в возникающую из тумана землю.

Вы, наверное, помните, что наш кок — мужчина коварный и любит задавать каверзные вопросы. Поэтому, прежде чем ответить, я ещё раз взглянул на приближавшуюся неведомую мне землю.

Многочисленные льдины белели у обрывистого берега, покрытого снегом. Было время прилива, и с моря стремительно бежали волны: ветер срывал клочья пены с их гребней, на наши лица падали колкие ледяные брызги.

— Не вижу ничего особенного, — подумав, ответил я. — Обычная для этих вод картина...

— Ошибаешься, юнга. Как всегда, ошибаешься. Мы на пол­ном ходу приближаемся к... Африке. Не пройдет и получаса, как ты отчетливо увидишь африканский берег.

— Где?.. В этом море?..


— Да, Захарушка. Как ни огорчительно для тебя, но это так. Ты привык думать, что Африка — это зной, пышная тро­пическая растительность... А не хочешь ли повидать холодную Африку, где климат и растительность такие же, как на Камчат­ке, а люди по девять-десять месяцев в году не расстаются с ват­ными брюками и курткой? Разные есть Африки, и тебе, как мореплавателю, не мешало бы это знать, Захар...

Конечно, я не поверил коку. Но, уверяю вас, он опять ока­зался прав! Я убедился в этом собственными глазами.

Америка в... Азии 

 


Что такое Америка? Думаю, большинство моих читателей без труда ответят на этот незамыслова­тый вопрос. Я услышу от вас, что Америка — часть света в Западном полушарии, состоящая из двух больших материков: Северной Америки и Южной Америки, соединенных длинным и узким Панамским перешей­ком. Многие добавят, что открыта она в 1492 году Христофором Колумбом, а названа по имени итальянца Америго Веспуччи, на рубеже XV и XVI веков посетившего и описавшего Новый Свет, как долгое время величали земли, открытые Колумбом на западе Атлантического океана. Так?

Вообще-то так, но вместе с тем и не совсем так. Поэтому, чтобы не попасть впросак, не торопитесь отвечать, если вам зададут, казалось бы, простой вопрос: «Что такое Америка?»

В то плавание, когда в студеных водах далёкого северо-восточного моря я впервые увидел холодную Африку, меня подстерегала ещё одна географическая неожиданность.

Мы покинули неприветливые воды этого студеного моря и полным ходом шли на юг, к новому, великолепному отечествен­ному порту у дальневосточных берегов Азии. Там судно соби­рались поставить на ремонт, а многим из команды, в том числе мне, дать очередной отпуск. Как ни хорошо в море, а дома все же лучше. И мы с нетерпением мечтали о дне, когда, сойдя на сушу, сядем в поезд, который повезет нас домой.

— До чего медленно тянутся последние часы плавания! — поделился я с коком своими чувствами. — Одно утешение: каждая минута приближает нас к родным берегам...

— Ты хочешь сказать — к берегам Америки?

— Вот уж неуместная шутка! — вспылил я, возмутившись до глубины души. — При чём тут Америка? Мы идем к берегам Азии, а не Америки!

— Шутка? Отнюдь, я говорю вполне серьезно. Не горячись, юнга, ты ведь не раз убеждался, что корабельный кок не бро­сает слова на ветер. А потому не спорь, не выдавай прискорб­ного своего невежества...

Как можно не спорить, когда наука всецело на твоей сторо­не? И всё же «пуганая ворона куста боится», не без основания утверждает пословица. Невольно вспомнились неприятности, постигшие меня с холодной Африкой, с необыкновенной Азией, вспомнилась Европа, собственными глазами виденная в Индий­ском океане. В географии, решил я, возможны всяческие сюр­призы, и спорить с коком не стал.

И поступил разумно.

Произошло невероятное на первый взгляд событие. Чем ближе подходили мы к берегам Азии, тем ближе делались и берега Америки! Клянусь вам, что это было именно так! И вот наступи­ла наконец минута, когда нежданно-негаданно для себя я нашел Амери­ку в... Азии!

— Хороша находка? — язвитель­но спросил кок, подстерегавший зна­менательную минуту.


Судно как раз обогнуло в то вре­мя невысокий мыс, и перед нами открылся вдающийся в сушу залив.

Корабль пересёк залив и направился к удивительно тихой, спокойной бухте. Каменистые сопки полукольцом охватывали ее, подступая к самой воде.

У подножия сопок, как бы врезанный в них, лежал большой город. Над закованными в бетон набережными высились пор­тальные краны. У причалов и на рейде стояли десятки океан­ских судов.

— Хороша находка? — смеясь, повторил кок.

— Находка замечательная, — согласился я.

Что можете вы добавить к моему рассказу, и как правиль­нее писать в последних фразах слово «находка» — со строчной буквы или с прописной?



Беседа морских волков

 


Случилось так, что приехал я из очередного отпуска, а корабля в порту нет, ожидают его завтра или послезавтра. Как быть? Сдал вещевой мешок в камеру хранения, отправился в Дом моряка и получил там койку в номере-общежитии. Номер большой, на пять человек. Вечером знакомлюсь с то­варищами. Все, словно на подбор, народ бывалый, настоящие морские волки. Поиграли мы в домино, а когда стук костяшек наскучил, принялись вспоминать разные занятные истории из своей жизни. Сперва слушали меня, дивились приключениям, о которых вы уже знаете, потом слово стали брать другие.

— Грешный человек, обожаю яичницу, — начал первый морской волк. — Но только из свежих яиц, не из порошка. А перед выходом в плавание снабдили нас таким запасом яич­ного порошка, что ежедневные омлеты из него до смерти на­доели всей команде, а мне в особенности. Поверите, до того стосковался по домашней яичнице-глазунье, что даже во сне се видел! И вот приближаемся к большому порту, Рассчитываю сойти на берег, купить яиц, да экая незадача — назначают меня старшим по разгрузке и погрузке. Однако сообразил, окликнул товарища, который собрался в город, прошу взять для меня на базаре лукошко яиц.

— Лукошко? — переспрашивает товарищ. — А одного не хватит?

Что ты, браток! Разве одним яйцом будешь сыт? Ну, если не лукошко, принеси хотя бы пяток.

— Как бы не разбить по дороге... Впрочем, ладно, что-нибудь придумаю. В крайнем случае возьму такси.

Так он и сделал. Купил пяток яиц, отдал повару, а тот к ве­черу приготовил на противне заправскую яичницу, поджари­стую, золотистую.

Сел я за стол, вооружился вилкой, прикидываю — что-то очень большая яичница получилась, да и желтки будто бы великоваты, каждый с суповую тарелку! Пожалуй, такую гла­зунью в одиночку и не осилишь. Зову товарища, того самого, который доставил яйца. Сидим жуем, повара добром поми­наем — вкусна яичница, — а справиться с ней не можем. «Да ты сколько яиц купил, полсотни, что ли?» — «Зачем полсотни? Сколько прошено, столько куплено, ровно пять штук».

Делать нечего, приглашаю третьего товарища, потом чет­вертого, пятого. А дно у противня по-прежнему едва видно... Пришлось вызвать на подмогу ещё пять человек, — только тогда удалось одолеть яичницу из пяти яиц! Ну и наелись же!..


— Хороша яишенка! — сказал второй морской волк. — Чего только не увидишь во время плавания! Иной раз начнешь рас­сказывать, а тебе даже не верят. Мне, к примеру, довелось проезжать на машине по одному острову. Дорога вьётся меж полей-площадок, расположенных террасами одно повыше или пониже другого. Каждое поле огорожено земляными стенками, от площадки к площадке прорыты канавы. Вижу — крестьяне работают на буйволах, перемешивают вязкую болотистую почву, похожую на глину.

«Что они делают?» — спрашиваю шофёра-островитянина. «Готовят поле под рис, — отвечает шофер. — Когда вспашут, тогда воду пустят».

Проехали ещё с полкилометра. Смотрю — затопленная водой площадка, а на ней женщины высаживают рассаду — молодые растеньица риса. «Молодцы, думаю, здорово опередили соседей! Те лишь пашут, а эти уж посев заканчивают!»

Едем, однако, дальше. Глазам открывается яркий изумруд­но-зеленый лужок. Серебристая вода поблёскивает на солнце. «А тут что?» — спрашиваю. «Тоже рисовое поле». Вот это да! Похваливаю про себя хозяев поля, это работяги-скоростники! Там. рассаду высаживали, а тут и до урожая недалеко...


Проехали ещё немного — опять поле, и ещё удивительней. Рис колосится, наливает зерна в метелках, кое-где даже начал желтеть, вот-вот созреет. Не успел задать вопрос шофёру, как за поворотом показывается новое поле, совсем сухое, а по нему ходят жнецы с серпами. Ещё поле — а на нем снопы и скирды сжатого риса! Перестал я что-либо понимать: ведь от пахоты до уборки урожая должно несколько месяцев пройти, а здесь на соседних полях где весна, где лето, а где осень! «В чём дело?» — спрашиваю шофера. «Дело простое, отвечает, мы со временем года не считаемся. Одни пашут, другие сеют, у третьих рис колосится, а четвёртые урожая снимают, — кому как спод­ручнее. У нас так исстари заведено».


— Да, немало любопытного встречается на свете, — заме­тил третий морской волк. — Мне вот довелось увидеть в одном проливе редкостный мост. Был он очень широк, шире любого другого моста, но поразил меня не шириной, а длиной. Знаете, на сколько он тянулся? На добрые сто километров! Точную длину не назову, врать не стану, но плыл наш катер вдоль него час за часом, а конца мосту все не было. Время от времени поднимались над ним дымки — это шли пассажирские и товар­ные поезда. Мост такой длинный, что на нем есть железно­дорожные станции с запасными путями и вокзалами! Говорят, что через этот мост даже судоходный канал проложат...

— Действительно, всем мостам мост, — сказал четвертый морской волк. — Однако и мост в сто километров, и остров, где на рисовых полях одновременно пашут, сеют, убирают, да и яичница из пяти яиц, которую едва одолели десять человек, — всё это пустяки по сравнению с тем, что пережил я. Хотите, расскажу о происшествии совершенно невероятном?

— Хотим, хотим! — в один голос заявили мы.

— Ну, так вот... «У него семь пятниц на неделе», — гово­рят про человека, быстро меняющего свои решения или взгляды. Я не из таких людей, но однажды и впрямь приключилось у меня семь пятниц, и даже не на неделе, а на дню! Работал я тогда на китобойном судне. Слыхали, как охотятся на китов? Заметят в море фонтан — это кит всплывает подышать возду­хом, выстрелят из гарпунной пушки. Гарпун вопьется в кита, и тому уж не уйти, хотя хлопот с ним предстоит ещё немало. В тот день выстрелил наш гарпунер, попал в кита, и, как обычно бывает, раненое животное потащило наше судно словно бы на буксире. Туда, сюда мечется кит, то с запада на восток, то с востока на запад, а судно за ним, повторяет все его маневры. Киту лишь бы уйти от нас, а у нас что ни полчаса, то надо бы менять листок на календаре. Только что была пятница, а вдруг стала суббота, потом опять пятница, опять суббота, и так семь раз! Хорошо, что догадались мы, в чем загвоздка, и не трогали листков на календаре, а то не расхлебать бы путаницу с днями. Несколько часов таскал нас кит на буксире, пока не изнемог. Тогда подтянули его к судну, подняли на палубу, а календарь перестал нас беспокоить...

До поздней ночи длились рассказы морских волков. Я бы до утра мог слушать, да остальные волки спать захотели.

Вторая беседа морских волков

 


Думал, больше не увижу тех морских волков, которые о необыкновенной яичнице и других странностях рассказывали. А довелось опять встретиться, и очень скоро.

На рассвете расстался с ними, до сумерек про­торчал на молу, высматривая, не покажется ли мой корабль среди волн. Как на грех, погода выдалась штормовая, — промок, простыл, зуб на зуб не попадает. Уже в сумерках узнаю, что получена радиограмма: корабль завтра прибудет.

Возвращаюсь в Дом моряка. Лег на койку, с нетерпением ожидаю, пока остальные морские волки соберутся.

К вечеру явились все. В номере тихо, тепло, а за окнами ветер воет, холодным дождем в стекла бьет. Не хотелось в такую непогоду о плаваниях вспоминать, уговорились волки о при­ключениях на суше рассказывать. Мы хотя привычные к кора­бельной жизни, любим ее, а все же иногда приятно, что под ногами пол ходуном не ходит, койка не раскачивается, а на сто­ле стаканы не пляшут, чай из себя не выплескивают...

— Давно это случилось, я и моря тогда не видал, в ремес­ленном училище обучался, — взял слово первый морской волк. — Училище в Киеве находилось, а мать моя в колхозе жила, километрах в девяноста от города. Как-то в субботу поехал ее проведать, да в воскресенье задержался, к послед­нему местному поезду опоздал. Однако иду к станции, авось ночью ещё какой поезд будет, отвезет в Киев. А на станции такой поезд как раз и стоит, вот-вот тронется.

Спешу билет купить — касса деньги не принимает: поезд курьерский, остановился непредвиденно, потому и билеты не продают. А мне непременно к утру в училище поспеть надо. Что делать? Была не была, решаю зайцем поехать — так же­лезнодорожники безбилетных пассажиров называют.

Сесть зайцем в курьерский оказалось не просто: на всех подножках проводники дежурят, хоть плачь — без билета не впускают. Совсем отчаявшись, добежал до конца поезда, а там товарный вагон прицеплен, и дверь у него приоткрыта. Кинул туда чемодан, сам прыгнул, тут и поезд тронулся.

Ну и переполох я произвел в вагоне! Безбилетных зайцев вроде меня много там скопилось. Испугались, наверное думают, контролер вскочил. Я ведь в полной ремесленной форме был: фуражка с кокардой, шинель с петлицами, серебряные пуго­вицы...

Малость отлегло у меня от сердца: как-никак, а еду! При­строился в углу, открыл чемодан, домашнюю колбасу достаю. Отламываю по кусочку, сам ем, соседям предлагаю. Они не берут, каждый своё ест.

Приближаемся к Киеву. Соображаю, как бы из вагона не­заметнее выбраться, чтобы неприятность из-за билета не полу­чилась. Однако все благополучно обошлось. В Киеве к железно­дорожным зайцам иногда хорошо относятся, даже уважение оказывают. Поверите, автомобили подали, всех по машинам рассадили. А через несколько дней узнал, почему железнодорож­ники нас штрафовать не стали: попутчики мои хотя зайцами ехали, но все иностранцами были, заграничный паспорт имели...

— У меня тоже любопытная история на суше произошла,— начал второй морской волк. — Скажу по совести, за время пла­вания здорово я по нашему русскому лесу соскучился. Прошлой осенью получил отпуск, приехал пожить к родному дядюшке и при удобном случае отправился по лесу побродить. А лес большой оказался, разным зверьем богатый. Зверь непуганый, людей не боится. Белки по ветвям скачут, енот мимо меня пробежал, в стороне лисий хвост мелькнул. На одной поляне косули беспечно пасутся, на другой оленей заметил, пощипывают тра­ву, на меня едва глядят, даже немного обидно стало. Лоси, то вовсе внимания на человека не обращают, занимаются своим делом: стволы сосенок гложут, лоб о древесную кору чешут. Один огромный лось до того обнаглел, что прямиком на меня двинулся. Ветвистые рога выставил. Ну, морячок, готовься к смерти, сейчас насквозь проткнет меня своими рожищами.

А при мне ни ружья, ни ножа, да и не охотник я. Снял с себя пиджак, норовлю зверю на рога накинуть, чтобы мягче было, когда он меня протыкать будет. Но в последний момент одумал­ся лось, фыркнул сердито, ушёл в лесную чащу.

— Эка невидаль! — заявили мы рассказчику. — В Советской стране немало лесов с диким зверьем имеется: на Дальнем Востоке, в Сибири, На Европейском севере России...

— А вы дослушайте, — возражает рассказчик. — После происшествия с лосем почему-то расхотелось гулять по лесу. Выбрался из чащобы, пересек небольшое поле, сел в троллейбус и спустя пятнадцать минут был у своего дядюшки. Живёт дядюшка в центре России, в огромном городе с тысячами заво­дов и фабрик, а городской троллейбус за четверть часа вас в лес отвозит, где непуганые звери водятся...

— И я в гости к дяде ездил, — сказал третий морской волк. — Но мой дядя не в огромном городе живет, а в пустыне огромной. Давно приглашал навестить, в письмах постоянно запрашивал: не надоели тебе, дорогой племянник, водные океаны, не хочешь ли океан песков посмотреть?

Приехал к дяде. Сам он на работе был, я тем временем с местностью ознакомился. Впрямь похожа на океан пустыня. И такая же бескрайняя, и волны по ней ходят от наших только по цвету и составу разнятся. В океане они водяные, зеленова­тые, в пустые — песчаные, жёлтые, и называются иначе: бар­ханами. Даже гребни у пустынных волн есть. Верно, хоть и пес­чаный, а океан, разве что одного нет — рыбы. Пришёл дядя с работы, сказал ему об этом, а он всерьез обиделся:

— Как — нет рыбы? Раз пустыню океаном называем, зна­чит, и рыба есть. Не веришь? А если свежей ухой угощу?

Взял дядя сеть, поднялся на соседний бархан и вскоре исчез в своем песчаном океане. А когда вернулся, заявляет: всё в по­рядке, завтра будем уху варить.

Наутро опять пошел дядя за бархан, обратно возвращается, рыбину тащит. Сом! Ещё живой, жабрами шевелит...

— Где ты его добыл? Разве сомы в песках водятся?

— Прослышал сом, что пустыню океаном величают, вот и заплыл, а что океан не водный, а песчаный, не разобрался. Это не рыбьего ума дело...


Кончил рассказывать третий морской волк, дивимся мы водяному жителю, который в песчаной пустыне в рыболовную сеть угодил, а четвертый волк говорит:

— От водяных жителей разного ожидать можно. У меня, к примеру, с крабами странное происшествие было. На Дальнем Востоке много этих крупных и мясистых морских животных, в жесткий панцирь, как в броню, одетых. Обитают они в морях, там кормятся, нередко тысячными стадами по дну передвига­ются. Я их повадки неплохо узнал — несколько лет на крабо­ловном судне-заводе работал. Мы этих бронированных подводных путешественников с многометровой глубины сетями доставали. Место работы потом сменил, но, конечно, помнил, что краб — животное морское, а не наземное.

Однажды, было это в Индийском океане, стояли мы у не­большого острова. В свободный час сошел на берег, погулял, а когда утомился, прилег отдохнуть под кокосовой пальмой. Вдруг сверху на меня тяжелый предмет валится. Смотрю, ста­рый знакомец — краб! Неужели с дерева упал? Поднимаю глаза, не верю тому, что вижу: высоко на пальме крабы сидят, клешнями орехи отрезают! Вот так морские жители, но де­ревьям словно акробаты лазают!.. Другие крабы возле меня на земле трудятся, обрывают волокна с ореховой скорлупы. Наблюдаю за их занятием, а они уже пробили дыру в скорлупе, мякоть жрут! Я бы сам не прочь орехами полакомиться, да скорлупа тверда, — зубами не разгрызешь. Хотел отнять один орех, но побоялся, клешни у крабов сильные.

Насытились мои крабы, наверное, сейчас обратно в море уйдут. Нет, под деревьями у них глубокие норы среди корней оказались. Заглянул в пустую нору, а туда волокна с ореховой скорлупы натасканы, из волокон мягкая постель устроена. Ну и морские жители — норы под деревьями вырыли, на сухой подстилке спят!

Спросил у местных людей, а те жалуются: у нас крабы не только орехи воруют, но и птичьи гнезда разоряют, в дома за­бираются, клешнями ящики разламывают, мешки дырявят, всё съедобное пожирают...

Опять до поздней ночи морские волки истории рассказыва­ли. Утром мой корабль пришел, и я распростился с ними.

Переполох на экзамене 

 


Немало людей слышало о юнге Загадкине и шлет мне письма с различными занятными во­просами. Письмо о чудесах в решете — о том, как морскую рыбу сетями на берегу ловят,— вы ужо читали. Не могу умолчать и о другом письме. Письмо любопытное, а ещё любопытней человек, который его отправил. Подписался он так:   «Жму руку. Фома Отгадкин».

От неожиданности я даже растерялся, — Отгадкин пишет Загадкину! И сразу подумал: это, как говорили древние, указа­ние или перст, то есть палец судьбы. Так оно и вышло, оправ­далось мое предчувствие. Забегая вперед, скажу, что вскоре довелось нам познакомиться и сдружиться. А пока приведу письмо Фомы Отгадкина. Вот оно:

«На прошлой неделе сдавал я экзамен по географии — Хочу в школу юнг поступить. Явилось нас человек сорок. Сидим в зале, волнуемся. Экзамен — событие  важное, на  него  даже девушка-корреспондентка из пионерской газеты пришла, замет­ку о будущих юнгах писать.

Вызвали меня к карте, задают первый вопрос: «Что вы, мо­лодой человек, о Дунае знаете?»

О Дунае я знаю многое, всего не перескажешь, — ведь на экзамене отвечаю не один, надо и остальным время для ответов оставить. Решил выложить лишь часть своих знаний. Собрался с мыслями и говорю:

«Дунаем называются острова в Сибири».

«Как вы сказали,— переспрашивают экзаменаторы, — остро­ва в Сибири?..»

«Совершенно верно», — подтверждаю свой ответ и, чтобы не было сомнений, показываю на карте положение островов.

«Так-так, — покачивают головами экзаменаторы. — Вы, мо­лодой человек, наверное, в тех местах живёте?»

Настала моя очередь покачать головой:

«Нет, живу в Челябинске, но Сибирью интересуюсь давно, мечтаю поехать туда: край богатейший, а людей в нем мало­вато...»

«Весьма похвальная мечта. Если так, то и спрашивать о Си­бири не будем, — видимо, ее география изучена вами неплохо. Перейдем ко второму вопросу. Скажите, пожалуйста, где рас­положены Балканы?»

«Балканы?.. В нашей Челябинской области».

«Где?..»

«В Челябинской области».

«Хорошо, допустим, что так. Тогда где Варна находится?»

«Там, где положено, вблизи Балкан, и тоже у нас в Челя­бинской области».

«Допустим и это. Ну, а о таком населённом пункте, как Лейпциг, вы слышали? Может быть он тоже в вашей области находится?»

Конечно, в нашей, я сам неподалеку от него родился. В пионерском лагере не только с лейпцигцами, но и с берлин­цами, варшавянами, парижанами не одно лето провел. Хорошие ребята. Все они тоже коренные уральцы, в нашей области роди­лись и выросли. Там же их отцы, деды и прадеды жили...»

«Может быть, в вашей области и лондонцы есть?»

«Лондонцев не встречал, привирать не стану...»

Отвечаю не спеша, толково, а по залу от моих ответов шум идет, полный переполох поднялся. Те, кто экзамена ждет, на меня, как на пропащего человека, с сожалением поглядывают: всё на свете, несчастный, перепутал! Одни ахают, другие смеются, третьи свои шпаргалки недоверчиво проверяют.

Девушка-корреспондентка из пионерской газеты не выдер­жала, кинулась к столу экзаменаторов, вполголоса доказывает им, что Балканы на юге Европы находятся, Варна — в Болга­рии, Лейпциг — в ГДР, что берлинцы, варшавяне, парижане в Челябинской области не живут. Но экзаменаторы свое дело знали, тоже вполголоса заявили этой девушке:

«Отвечает Отгадкин верно, однако его ответы в своей газете не печатайте; пока за границей сведущие люди разберутся, как бы дипломатических неприятностей не получилось...»

Вот так отвечал я на экзамене, дорогой Захар. Как тебе мои ответы понравились? Жму руку. Фома Отгадкин».

Конечно, странно отвечал Фома, а правильно. Имена у нас разные, но характеры похожие. Я сам отвечал бы так же.


Пояснения


Завтра снова будет сегодня


Корабль Захара шёл по Тихому океану. А в этом океане есть условная линия, пересекая которую можно либо попасть во вчерашний день, либо оказаться в дне завтрашнем. Что это за линия?

Это — линия смены дат, установленная между­народным соглашением в 1884 году. Пока такой линии не суще­ствовало, нередко случались недоразумения. В XVIII веке на Аляске встретились русские и англичане. Русские прибыли туда с запада, англичане — с востока. При встрече неожиданно выяс­нилось, что русские празднуют воскресенье тогда, когда в Аме­рике... суббота! В 1519—1521 годах «потеряли» день спутники Магеллана, совершившие первое кругосветное плавание. В своём корабельном журнале они вели точный счет суткам и были убеждены, что вернулись на родину в четверг. А там в день их возвращения была... пятница! Отважных путешественников заставили каяться в церкви, потому что во время плавания они отмечали религиозные праздники на день позже.

Кто был виноват, что у испанских моряков «пропал» день? Ведь в их судовом журнале ошибки не было. «Виноватым» ока­залось вращение Земли".

«Виктория» — единственный вернувшийся на родину ко­рабль Магеллана — находилась в пути 1082 дня. Так считали в Испании. А по счету самих мореплавателей их путешествие продолжалось 1081 день.

Земной шар, вращаясь с запада на восток, оборачивается вокруг своей оси ровно за сутки. За время плавания «Викто­рии» Земля обернулась вокруг своей оси 1082 раза. Но один оборот — в направлении, обратном движению земного шара, — совершила сама «Виктория», плывшая с востока на запад, иными словами — она обернулась вокруг земной оси только 1081 раз. Потому-то мореплаватели и не досчитались дня в своем судовом журнале.

Русские поселенцы в Аляске, наоборот, двигались в направ­лении вращения Земли — с запада на восток. Поэтому они по­пали во вчерашний день.

Чтобы подобные ошибки не повторялись, была установлена линия смены дат. Её провели по 180 меридиану от Северного полюса через Берингов пролив и далее по Тихому океану к Южному полюсу. Когда на этой линии полночь, на всей Земле один и тот же календарный день. Но уже в следующее мгнове­ние к западу от линии смены дат начинается новый день; через двадцать четыре часа он вернётся к ней с востока, чтобы закон­чить здесь своё существование. На этой линии — граница между днём сегодняшним и днём вчерашним, между днём сегодняшним и днём завтрашним.

Захара Загадкина выручило то, что его корабль пересёк 180 меридиан, плывя с запада на восток: день завтрашний остался днем сегодняшним. А если бы корабль двигался в обратном направлении? Тогда юнге, чтобы получить сладкое, пришлось бы выучить не одну, а две дюжины слов, потому что с календаря сорвали бы сразу два листка.

Уругвайское солнце 

 


Уругвай находится в Южном полушарии Земли. Как всюду на нашей планете, солнце восходит там на востоке, а заходит на западе. Однако, если к северу от пояса тропиков солнце всегда движется по южной стороне горизонта и по ходу часовой стрелки, то к югу от тропиков оно всегда движется по северной стороне горизонта и против хода часовой стрелки. Вот почему Захар Загадкин, впервые попав в Уругвай, подумал, что с солнцем что-то случилось, так как тень от навеса в кафе переме­щалась «не в ту сторону».


В небе Индонезии

 


В Уругвае Захар Загадкин убедился, что в Юж­ном полушарии солнце светит с северной стороны горизонта. Почему же в Индонезии, тоже лежащей в Южном полушарии, юнга увидел солнце на южной стороне горизонта? Дело в том, что в Южном полушарии солнце видно изо дня в день на северной стороне горизонта, а в Северном полуша­рии — на южной стороне горизонта не всюду, а только в райо­нах между тропиками и полюсом.

А в тропиках? В тропиках обоих полушарий солнце светит или с севера или с юга, в зависимости от того, где оно находит­ся в зените — наивысшей точке видимого нами небесного свода.

Севернее и южнее пояса тропиков солнце в зените никогда не бывает. В полдень 21 марта и 23 сентября оно стоит в зените над экватором, в полдень 22 июня — над северным тропиком, в полдень 22 декабря — над южным тропиком.

Корабль Захара пересек экватор и прибыл в Джакарту, находящуюся между экватором и южным тропиком, в послед­них числах декабря. Юнга не учел этого и потому удивился, увидев солнце на южной стороне горизонта. Попади Захар в Джакарту в марте — сентябре, он нашел бы солнце на север­ной стороне горизонта.

Там, где часовая стрелка никогда не врёт

 


Посмотрите на глобус, и вы увидите две точки, через которые проходит земная ось. Эти точки — Северный и Южный географические полюсы Зем­ли. Для человека, который стоит на Южном по­люсе, всюду север; для того, кто находится на Северном полюсе, всюду юг. Обе эти точки не имеют долготы: в них сходятся все меридианы. Поэтому время любого мери­диана будет на полюсах верным, часовая стрелка никогда не соврёт. Вместе с долготой 180 градусов приходит на полюса и линия смены дат (см. «Завтра снова будет сегодня» на стр. 117). Вот почему в этих точках вчерашний день можно считать сегодняшним или сегодняшний — завтрашним.

21 марта на Северном полюсе единственный раз в году восходит солнце. В тот же день оно заходит на Южном полюсе. 23 сентября солнце на Северном полюсе скрывается за горизон­том, а на Южном полюсе начинается день. Полярный день длится на полюсах около полугода, полярная ночь — три месяца. Между днем и ночью тянутся длительные сумерки; ночная темнота наступает лишь тогда, когда солнце опускается на­столько низко, что атмосфера перестает отражать его лучи.

За пятнадцать минут из одной части света в другую

 


Корабль Захара стоял в Стамбульском порту на европейском берегу пролива Босфор. На проти­воположном, азиатском берегу Босфора нахо­дится город Ускюдар, где жил человек, которому требовалось вручить пакет. Юнге достаточно было пересечь Босфор, чтобы попасть в другую часть света.

Брат Захара совершает ежедневные путешествия из Европы в Азию и обратно ещё проще. Он живёт в городе Магнито­горске, расположенном на берегах реки Урал. Дом брата стоит на правом берегу реки, завод, где плавят сталь, — на левом берегу. А по реке Урал проходит граница между Европой и Азией. Юнге пришлось брать катер, чтобы проехать из одной части света в другую; брат Захара ездит работать в Азию и воз­вращается домой в Европу на трамвае, который идет по мосту, перекинутому через Урал.

Второй Керабан, или посуху из Америки в Африку



На первый взгляд, путешествие посуху из Па­тагонии к мысу Доброй Надежды кажется неосу­ществимым: все материки, которые предстоит пересечь чудаку путешественнику, разделены вод­ными преградами. Между Северной Америкой и Азией находится Берингов пролив, Азия от Африки отделена Суэцким каналом, Южная Америка от Северной — Панамским ка­налом. Тем не менее такая «прогулка» возможна: через оба кана­ла переброшены мосты, а Берингов пролив зимой покрыт льдом.

Удивительная река

 


Удивительная река, по которой корабль Захара Загадкина, прошел без малого десять тысяч кило­метров, — океаническое течение в Атлантике, иду­щее из Мексиканского залива и названное его пер­вооткрывателями Гольфстримом. «Гольф» — по-английски «залив», «стрим» — «течение».

Как у обычных «сухопутных» рек, у океанических потоков тоже есть берега и дно, только не твердые, а жидкие — во­дяные.

Если течение теплое, его берега и дно состоят из более холодной воды, если течение холодное, ими служит вода потеп­лей. Разнятся жидкие берега от океанической реки и по степени солености воды. Простым глазом такие берега увидишь не всегда, хотя норой струи течения можно различить и по цвету; темно-синий поток Гольфстрима заметно выделяется среди со­седних с ним зеленовато-голубых вод Атлантики. С помощью приборов исследователи довольно точно определяют длину, ширину и глубину морских рек и наносят их на карту.

Многие океанические реки имеют притоки и рукава. Есть они и у Гольфстрима. Вскоре по выходе в Атлантику он принимает в себя мощный приток — ещё одно морское течение, именуемое Антильским. Далее Гольфстрим, который восточнее Ньюфаунд­ленда уже называется Северо-Атлантическим течением, начи­нает разветвляться.

К побережью Африки отходит Канарское течение, сама же океаническая река устремляется к берегам Европы. От неё от­ходит ветвь к Исландии течение Ирмингера. Затем Северо-Атлантическое течение делится надвое; один его рукав идет к Гренландскому морю, второй мимо мыса Нордкап направляет­ся в Баренцево море. Есть и другие, менее значительные при­токи и рукава-ветви.

Плывя Гольфстримом, затем Северо-Атлантическим и Нордкапским течениями, корабль Захара Загадкина и прошел около десяти тысяч километров от порта Новый Орлеан на юге Соеди­ненных Штатов Америки к нашему порту Мурманск на Коль­ском полуострове.

Раньше все эти течения считали единым потоком — Гольф­стримом. В настоящее время это название сохранилось лишь за его начальной струей, вытекающей из Мексиканского залива. Северо-Атлантическое течение выделено потому, что в нем уча­ствуют воды не только Гольфстрима, но и других частей океана. Поэтому сравнение Гольфстрима и Северо-Атлантического те­чения с единой океанической рекой не надо понимать бук­вально.

Течения разделяют на холодные и теплые. Однако иногда воды теплого течения бывают прохладней, чем воды холодного течения.

Почему? Потому, что морскую реку называют холодной, если она течёт среди более тёплых вод, и, наоборот, тёплой, если её окружают холодные воды. Гольфстрим — течение теплое; оно несёт свои нагретые тропическим солнцем струи в холодные районы Атлантики.

Канарское течение вытекает из Гольфстрима, однако его называют холодным: оно движется на юг среди вод более теп­лых, нежели оно само.

Течения есть во всех морях и океанах.

Два или двенадцать?



В районе Ньюфаундлендской отмели встречают­ся два океанических водных потока: теплое те­чение Гольфстрим, идущее на восток, и холодное Лабрадорское течение, спускающееся к югу. Температура воды в обоих потоках так раз­лична, что показания термометров, одновременно опущенных с носа и кормы корабля, который стоит на стыке этих течений, иногда расходятся на 10—12 градусов.

Пучок стрелок



Удивившая Захара Загадкина разница в темпе­ратуре воды на пляжах Кейптауна объясняется просто. Вблизи мыса Доброй Надежды проходят два океанических течения. К северу от мыса, там, где расположен Кейптаун, — холодное Бенгальское течение, к востоку — тёплое Мозамбикское. Юнга убедился в этом, когда заглянул в атлас: холодные течения показаны на картах фиолетовыми стрелками, теплые — красными.

Из-за холодного Бенгальского течения температура воды у го­родских пляжей Кейптауна даже летом не поднимается выше 15 градусов; недалеко от города, там, где проходит Мозамбик­ское течение, вода в море значительно теплее. Скалистый мыс Доброй Надежды разделяет струи обоих потоков. Автобус, вёз­ший Захара, доставил юнгу к побережью, омываемому тёплым Мозамбикским течением.

Почему я не стал владельцем попугая Жако

 


Море без берегов, поросшее плавающими оливково-зелёными водорослями, — Саргассово море. Так называют обширное водное пространство (около четырех миллионов квадратных километ­ров) на западе Атлантического океана. Саргассо­во море находится внутри овального кольца океанических течений: Северного экваториального, Гольфстрима и Канар­ского. Эти течения и считаются «берегами» моря. Водоросли саргассо, по имени которых оно названо, покрывают примерно десятую часть моря. «Саргассо» — по-португальски «вино­град»; водоросли усеяны множеством шаровидных поплавков, отдаленно напоминающих виноградины.

Первыми европейцами, увидевшими Саргассово море, были моряки Колумба. О них и упомянул кок, беседуя с Захаром.

Таинственный механизм

 


Вы, конечно, догадались, что у геологов, рабо­тавших вблизи побережья Охотского моря, не было никакого механизма для подъема морской воды. Корабль смог подойти к деревянному причалу, вы­грузить оборудование потому, что начался прилив и уровень воды у берега резко повысился.

Так о каком же механизме, исправном, точном, никогда не нуждающемся в ремонте, говорил корабельный кок?

Юнга взглянул на небо и увидел над головой бледный серп молодой луны и солнце, клонившееся к закату. Луна и Солнце, их притягательное действие на Землю, образно говоря, и есть тот «механизм», который вызывает приливы и отливы.

Луна ходит вокруг Земли, одновременно вместе с нею обра­щаясь вокруг Солнца. При этом все три небесных тела взаимно притягивают друг друга. Луна меньше Солнца, но она ближе к нам и потому притягивает Землю в 2,2 раза сильнее, нежели Солнце. Наиболее поддается этому притягательному действию жидкая оболочка Земли — океаны и моря; подвижные частицы воды уступают ему легче, чем твердая земная кора.

На море может стоять полное безветрие, но в часы прилива волны все равно будут накатываться на берег, затопляя отмели и прибрежные камни, разбиваясь пеной у высоких скал. Прой­дет несколько часов, и море начнет отступать от берега, остав­ляя на влажном песке или гальке рачков, мелких рыбок, червей, водоросли. Могучая грудь океана словно дышит, равномерно поднимаясь и опускаясь.

Твёрдые частицы Земли не так подвижны, как жидкие, но, поддаваясь притяжению Луны и Солнца, «дышит» и суша. Во время прилива уровень воды значительно поднимается и виден у побережий простым глазом. «Дыхание» суши не превышает нескольких сантиметров, поэтому подъём и опускание земной коры можно заметить лишь с помощью очень точных приборов. Водная оболочка Земли разделена материками и островами на отдельные океаны и моря. Это мешает равномерному распро­странению приливной волны, делает ее неодинаковой по харак­теру и величине. У берегов открытых морей и океанов прилив­ная волна достигает значительной высоты. У северных берегов Франции разница между уровнем воды в прилив и отлив равна

15 метрам, у восточных берегов Азии (в Пенжинской губе Охотского моря) — 12,9 метра. На побережьях океанов и откры­тых морей есть гавани, куда большие корабли могут заходить лишь во время прилива; при отливе проходы в такие гавани мелеют. В закрытых морях, наоборот, приливная волна мало заметна.

Обычно приливы и отливы сменяют друг друга приблизи­тельно через шесть часов, повторяясь дважды в сутки. Но в некоторых местах, например в Южно-Китайском море, они бывают только раз в сутки.

С помощью приливно-предсказательных машин ученые со­ставляют специальные таблицы, в которых на двенадцать меся­цев вперед вычислены (с точностью до минуты и десятой метра) высота и время прилива для большинства портов мира.

Чудеса в решете

 


В письме, полученном Захаром Загадкиным, рас­сказывается о лове рыбы в одной из бухт залива Фанди, у западного берега полуострова Новая Шотландия в Канаде. Приливная волна в тамош­ней бухте Ноэль поднимается выше, чем где-либо ещё на земном шаре, — на высоту четырехэтажного дома, на 16—18 метров! Местные рыбаки успешно пользуются этим для лова рыбы. Поставленные ими на берегу столбы с натянутыми сетями во время прилива оказываются под водой. Когда прилив­ная волна отступает, а берега залива обнажаются, рыбаки со­бирают застрявшую в сетях рыбу. «Чудеса в решете», как видите, объясняются просто.

Никудышные строители

 


Юнга говорит об атоллах — небольших островах с низменными берегами в виде неширокого кольца, в середине которого находится водоем глубиной 50—100 метров, называемый лагуной. Острова созданы коралловыми полипами — ма­ленькими существами, обитающими в тропических морях, и со­стоят из бесчисленного множества известковых скелетов этих полипов.

Живут кораллы крупными поселениями-колониями. Полу­прозрачное слизистое тельце полипа увенчано звездчатыми щу­пальцами и заключено в твердую оболочку из извести. Основа­ние каждого полипа сращено с остальной колонией, передви­гаться он не может и питается тем, что приносит течение. Пищей служат мельчайшие водоросли и медузы, мельчайшие моллюски и рачки, которых полипы захватывают своими щупальцами. Селятся кораллы на мелководьях, прикрепляясь к скалистому дну на глубине не более 50—60 метров, размножаются почкова­нием. Колонии кораллов нередко разрастаются очень широко, хотя сам полип — крохотное животное, величиной от милли­метра до 3—4 сантиметров.

Коралловые полипы живут только в воде; достигая поверх­ности моря, они гибнут. Казалось бы, берега атоллов тоже не должны подниматься над уровнем моря, в действительности же они выше на несколько метров. Нарастило островные берега само море. Ударами волн оно постоянно обламывает внешний край колонии кораллов, выносит обломки на береговое кольцо, увеличивая его высоту над водой.


Почему атоллы имеют форму кольца? По мнению великого натуралиста Чарлза Дарвина, они возникли в тех теплых морях, дно которых длительное время опускалось. Некогда в этих морях были ныне исчезнувшие острова. Коралловые полипы се­лились на небольшой глубине вокруг скалистых берегов такого острова. Морское дно медленно опускалось, вместе с ним мало­-помалу скрывались под водой и берега острова. Когда нижние «этажи» поселения кораллов по­падали на глубину 50—60 метров, их жильцы умирали. Известковые скелеты погибших поли­пов превращались в подставку, поддерживаю­щую более поздние поколения кораллов. А но­вые поколения тянулись выше и выше к поверх­ности моря, из года в год надстраивая верхние «этажи». Наконец древний остров полностью погружался в море, а на месте, где он прежде высился над волнами, оставалось кольцо корал­ловых берегов с внутренней лагуной. Иногда эти берега уходят в глубину на сотни метров.

Лагуну кораллы не «застраивают»; им нужна прозрачная и умеренно теплая вода, богатая кислородом, а в неглубокой лагуне она сильно перегревается, кислорода в ней мало.

Так в 1842 году объяснил происхождение атоллового кольца Чарлз Дарвин. Впоследствии появились и другие объяснения. Однако наблюдений накоплено недостаточно, и единого взгляда на происхождение кольца среди ученых нет. Поэтому юнга Загадкин не решился отвечать на вопрос, который ему непременно задали бы в научном собрании.

Неоконченные «горе-постройки», о которых говорил Захар,— береговые и барьерные рифы — также возведены коралловыми полипами. Атолловые острова встречаются среди открытого моря, рифы окаймляют берега многих участков суши. Самый крупный из барьерных рифов — Большой Барьерный риф у северо-восточного побережья Австралии. Он тянется на протя­жении 2300 километров, почти точно повторяя очертания бере­гов этого материка.

О чём молчат карты морей и океанов

 


Острова, которых нет даже на самых подробных картах, — плавающие по океанам ледяные горы, или айсберги («айс» — «лёд», «берг» — «гора»). Айсберги — обломки обширных ледников в поляр­ных странах. В Гренландии эти ледники занимают

1800000 квадратных километров — пространство, на котором уместились бы три Пиренейских полуострова! Ещё более гран­диозны ледники Антарктиды, они почти полностью покрывают материк, по величине в семь раз превосходящий Гренландию!

Ледяные покровы подобного типа называют материковым льдом. Они медленно движутся и нередко сползают в море, длинными языками уходя под воду. Сперва такой язык ползёт по дну, затем, когда глубина моря возрастает, между дном и льдом появляется слой воды. В часы прилива и отлива, в штор­мовую погоду вода то приподнимает, то опускает конец языка, волны подмывают, разрушают его края, в нем возникают тре­щины, и часть языка отламывается. Лед легче воды, поэтому отколовшаяся глыба всплывает на поверхность моря, порой не­сколько раз перевертывается, пока не уравновесится. Течения и ветры уносят обломки полярных ледников в открытый океан.

Антарктида и Гренландия — те места на земном шаре, ко­торые юнга Загадкин назвал «фабриками» плавучих островов. Из месяца в месяц от ледников Антарктиды и Гренландии откалываются и отправляются в дальние странствия по морям и океанам тысячи больших и малых льдин. В Западной Грен­ландии только один ледниковый язык Якобсхавн ежегодно сбрасывает в залив Диско свыше 1300 айсбергов! В полярных водах есть районы, где одновременно плавают десятки и сотни ледяных гор, — те архипелаги, о которых говорит юнга. «Мастерские», выпускающие айсберги в меньшем количестве, — берега Шпицбергена, Земли Франца-Иосифа, Северной Земли, Канадского Арктического архипелага.

Средняя высота айсберга над морем 30—50 метров, длина 50-100 метров. Иногда встречаются глыбы-исполины протяжением в десятки километров или такие, что выступают над водой на 100 и более метров! А ведь над морем видна 1/5 — 1/7 часть льдины, большая ее часть скрыта под водой. В полярных морях такая плывущая гора, словно ледокол, прокладывает себе путь среди ледяных полей.

Постепенно тая и разрушаясь, ледяные горы долго скитаются по морям и океанам. Длительность «жизни» айсберга зависит от его величины, от теплоты воды и воздуха в тех местах, куда заносят льдину течения и ветры. Арктические ледяные горы, выносимые в Атлантический океан, редко существуют свыше двух лет. Антарктические айсберги, плавающие в более холод­ных водах, могут «жить» до десяти лет.

Столкновение с айсбергом, который в туман, снегопад или в ночной темноте внезапно оказывается на пути корабля, одина­ково опасно для всех судов. Океанский корабль, о чьей гибели упоминает юнга, — английский пароход «Титаник». Апрельской ночью 1912 года у берегов Северной Америки это огромное пас­сажирское судно длиной свыше четверти километра неожидан­но встретило ледяную гору. Пароход шел очень быстро и не успел уклониться от столкновения. Выдававшаяся вперед часть айсберга разрезала «Титаник» от носа до капитанского мостика, и судно затонуло. После этой страшной катастрофы был уста­новлен международный ледовый патруль, который постоянно наблюдает за движением гренландских айсбергов на юг — к морским путям из Европы в Северную Америку.

В наше время на кораблях есть радиолокаторы. Эти при­боры и ночью и в сплошной, непроницаемый для человеческого глаза туман за десятки километров «видят» плывущую гору, точно определяют ее курс. По-прежнему опасны лишь «уми­рающие» айсберги, чьи вершины разрушились, растаяли, а под­водная часть хотя и уменьшилась, но сохранилась. Над морем такая льдина возвышается всего на несколько сантиметров, и в штормовую погоду радиолокатор не всегда отмечает ее по­явление. Совсем недавно, в январе 1959 года, натолкнулось на айсберг и пошло ко дну большое датское судно «Хедхофт».

Нанести плавающие ледяные горы на карту, конечно, не­возможно. Те районы морей и океанов, где встречаются айсбер­ги, помечены на морских картах цветной прерывистой линией.

Путешествие во времени 

 


Захар Загадкин встретился со своим старшим братом в одном из курортных городов на Черноморском побережье Кавказа. Братья сели в автобус, который шёл от побережья в горы. Путешественник, летящий на самолете по нашей стране с юга на север, скажем, из Сухуми к Воркуте и дальше в Заполярье, за короткий срок побывает не только в различных почвенно-растительных зонах — от субтропиков до тундры, — но, образно говоря, и в различных временах года. С Черноморским побережьем он расстанется, к примеру, в начале марта, когда там цветут мимозы, а в Подмосковье в эту пору ещё лежат снега на полях. Если он покинет Сухуми позд­нее и повезёт с собой дары лета — вишни нового урожая, — в Подмосковье он застанет ландыши, цветы весны. Когда москви­чи лакомятся земляникой из собственных садов, в воркутинской тундре только зацветает клюква, морошка, голубика. А ещё се­верней? На полуострове Ямал наш путешественник найдет в то время лишь первые подснежники. Он не удивится — чем ближе к полюсу, тем слабее греет солнце, тем дольше не пробуждается природа от зимнего сна.

Растительность разных времен года можно увидеть за корот­кий срок и поднимаясь в высокие горы. Именно в этом убедила Захара Загадкина его поездка на автобусе.

С подъемом в горы климат меняется примерно так же, как при путешествии от Сухуми в Заполярье. У побережья Черного моря термометр показывает 30—35 градусов тепла, а на заоблачных вершинах Кавказа в это время бушуют вьюги и бураны, царит вечная зима. Чем выше в горы, тем позднее начинают таять снега, позднее появляется первая растительность. По­этому, когда в предгорьях дозревает виноград — вестник бли­зящейся осени, на высокогорных лугах буйно растут травы и цветы лета, а ещё выше — травы и цветы весны. При подъеме в горы наблюдатель заметит ту же смену почвенно-растительных поясов, что при поездке из Сухуми на север: из субтропиков он попадёт в пояс широколиственных лесов, затем в хвойные леса и, наконец, у границы вечных снегов увидит мхи и лишай­ники, такие же, как в тундре.

В нашей стране подобные «путешествия по временам года» возможны в тех районах, где есть высокие горы: на Кавказе, в Тянь-Шане, на Памире.

Остается пояснить, что густой туман, сквозь который про­ехал автобус Захара, был облаком, лежавшим на склоне горы.

„Кто ищет, тот всегда найдёт!"

 


Километрах в тридцати южнее экватора, неда­леко от порта Момбаса, где высадился молодой ученый, находится потухший вулкан Кения высо­тою 5199 метров, со склонов которого спускаются несколько ледников. Учёный мог изучать льды и по соседству с Кенией, на «Крыше Африки» — горном массиве Килиманджаро, имеющем три высокие вершины. Две из них — Мавензи (5355 метров) и Кибо (5895 метров) — покрыты веч­ными снегами и ледниками. На языке негритянского племени суахели «Килиманджаро» означает «гора бога холода».

Вечные снега и льды можно встретить вблизи экватора и в южноамериканской республике Эквадор. Шапка вечного снега белеет на вершине действующего вулкана Котопахи (5896 ме­тров), четырнадцать ледников ползут с купола потухшего вул­кана Чимборасо (6272 метра).

Другие горы, расположенные неподалеку от экватора, не­достаточно высоки для того, чтобы на них могли образоваться ледники: в районе экватора снеговая линия лежит на высоте около 5000 метров над уровнем моря.

Пожар на маяке 

 


Корабельный кок не обманывал Захара, расска­зывая о маяке, чьи сигнальные огни знакомы морякам уже несколько тысячелетий. Там дейст­вительно нет смотрителей, никто не следит за световым устройством, не проверяет исправность механизмов. Верно и то, что человек никогда не был внутри этого маяка.

Кок умолчал лишь о главном — о том, что замечательный маяк не что иное, как остров-вулкан Стромболи в Тирренском море. У Стромболи обычно не бывает сильных извержений с излияниями лавы, но над его кратером постоянно стоит колебле­мый ветром столб дыма и паров. На дне кратера, расположенном на 300 метров ниже вершины вулкана, есть отверстия — тре­щины. Из одних отверстий выделяются клубы белого или жел­того дыма, из других вытекает вязкая, горячая лава. Время от времени ее поверхность лопается, вырвавшиеся при взрыве пары устремляются кверху, увлекая с собой раскаленные до­красна куски лавы и шлаков. В течение часа происходит не­сколько взрывов. По ночам столб пара и дыма над вулканом снизу озаряется пламенем, которое то вспыхивает ярче, то угасает, чтобы вспыхнуть опять после очередного взрыва. За­рево, напоминающее пожар, видно на расстоянии до полутораста километров. Поэтому вулкан и называют маяком.

А как Стромболи оповещает о состоянии погоды?

При жарких ветрах с юга взрывы на дне кратера учащаются, перед бурями вулкан выбрасывает больше дыма, чем в обычное время.

Вулканы-маяки есть и в других местах земного шара. Один из таких природных маяков — вулкан Исалько в Сальвадоре, возникший во второй половине XVIII века и с той поры почти непрерывно выбрасывающий пламя и пепел. Над Исалько всегда клубятся пары, а по ночам его зарево видно с кораблей, идущих далеко в Тихом океане. Этот вулкан моряки называют «маяком Сальвадора».

Как мы сварили обед без огня 

 


Корабль Загадкина стоял в порту Рейкьявик, на острове Исландия. Этот гористый остров знаменит своими вулканами и множеством теплых и горя­чих источников. Кок предложил юнге съездить в окрестности Рейкьявика и осмотреть бьющие из-под земли горячие фонтаны — гейзеры, главную достопри­мечательность Исландии.

Там, где из недр бьют источники кипящей воды, сварить обед без огня очень несложно. Достаточно опустить в такой источник банку консервов, котелок с супом или кашей, и обед сварится не хуже, чем на обыкновенной плите. Именно так по­ступил корабельный кок.

Исландцы умело применяют природный кипяток в своем хозяйстве. От источников проведены трубы, по которым насосы гонят горячую воду в столицу Исландии — портовый город Рейкьявик. Там она отапливает дома, идет на промышленные предприятия.

Исландия находится вблизи Полярного круга, на острове растут лишь северные ягоды — черника, брусника, морошка. Однако продавец не обманул юнгу, сказав, что апельсины и ба­наны выращены в окрестностях Рейкьявика.

Природной горячей водой исландцы обогревают многочис­ленные теплицы, где успешно созревают южные фрукты и овощи.

Дальневосточные истопники



Оба собеседника Захара Загадкина ехали с Кам­чатки. Там, в долине реки Паужетки, строится первая в нашей стране электрическая станция, использующая тепло недр.

На Камчатке и на Курильских островах свыше двухсот вулканов, среди них шестьдесят семь действующих, много бьющих из-под земли горячих источников с температурой воды до 100 градусов и струями пара ещё более высокой темпе­ратуры.

Это природное тепло и применят для получения электри­ческой энергии. Пар, поднимающийся из недр, заключат в тру­бы, заставят вращать турбины электростанции. Энергия, давае­мая такой станцией, обойдется очень недорого.

Инженер вел изыскания в долине реки Паужетки и не преувеличивал, рассказывая Захару о пекле. Рядом с холодной Паужеткой текут две кипятковые речонки, бьют горячие источ­ники — гейзеры. Над трещинами — выходами природного ки­пятка — постоянно клубится пар, почва возле них сильно на­грета. А как раз по соседству с трещинами выбрано место для будущей электростанции.

В солнечный день над долиной Паужетки ослепительно сверкают снеговые вершины вулканов. Желая подшутить над Захаром, инженер назвал эти вулканы истопниками, безотказно работающими в своей «котельной». Действительно, глубоко в недрах, как в исполинском котле, кипят под высоким давле­нием расплавленные горные породы. Они давят на земную кору, а когда им удается ее прорвать, из кратера вулкана или из трещин в его конусе происходят извержения огненно-жидкой массы — лавы. Остывая, лава густеет, становится похожей на тесто, а затем постепенно затвердевает на склонах или в окрест­ностях вулкана.

Второй собеседник Захара работал на вулканологической станции Академии наук СССР в поселке Ключи на Камчатке.

Станция находится возле Ключевской сопки — крупнейшего вулкана Камчатки.

На двести километров в стороны от Ключей раскинулся гор­ный массив с двенадцатью сопками-вулканами. У самой Клю­чевской, помимо главного кратера, есть около шестидесяти боковых отверстий, время от времени из них изливается лава. Работники станции изучили в своем районе многие потухшие и все действующие вулканы, особенности их строения и извер­жений. Благодаря этому наблюдатели-ученые нередко заранее знают, где и когда начнется извержение, куда и на какое рас­стояние потекут потоки лавы.

Можно ли кататься на лаве? В 1938 году во время изверже­ния сотрудники станции в Ключах В. Ф. Попков и И. З. Иванов, надев асбестовые сапоги, вскочили на поверхность текущей ла­вы и, рискуя жизнью, «проехали» на ней около километра. Закончив исследования, смельчаки сошли на твердую землю.

Гудок над бухтой

 


Гудок над бухтой оповещал жителей портового города о приближении цунами — внезапных и очень высоких волн, порождаемых землетрясения­ми на дне океанов или, реже, взрывами подводных и островных вулканов. Накатываясь на низменный Серег, такие волны могут причинить очень серьезные разруше­ния. Особенно часты цунами в Тихом океане, у берегов Япон­ских и Гавайских островов.

В 1946 году цунами повредило на Гавайских островах сотни зданий, унесло сто пятьдесят человеческих жизней. Полусто­летием ранее цунами у берегов Японии уничтожило десять ты­сяч домов; при катастрофе погибло двадцать семь тысяч людей.

Подводные землетрясения нередко происходят за тысячи ки­лометров от побережья, на которое обрушивается вызванное ими цунами. Волны пробегают это расстояние со скоростью до восьмисот километров в час!


Как удается заблаговремен­но оповестить население при­брежных городов и посёлков о грозящей ему опасности? Обычно перед набегом сокруши­тельных волн бывает неурочный сильный и быстрый отлив; дно океана обнажается иногда на сотни метров. Чем дальше отступит вода, тем мощнее будет цунами. Длится внеочередной отлив от нескольких минут до получаса. Если его замечают, люди успевают подняться на ближайшие возвышенности.

Предвидеть землетрясения наука ещё не умеет. Но в ее си­лах за несколько часов предсказать приближение гигантских водяных валов. По записям приборов-автоматов, отмечающих колебания земной коры, определяют очаг подводного землетря­сения — место, где оно случилось. Затем вычисляют время появ­ления цунами у побережий, которым оно может угрожать. Имеется и «расписание» движения гигантских волн — карта, на которой показано, сколько часов и минут нужно цунами, чтобы домчаться из возможных очагов землетрясений к различным побережьям Тихого океана.

Мореплавателям, находящимся вдали от берегов, цунами не опасно: в открытом океане эти волны очень пологи. Узнав об их приближении, капитан корабля, на котором работает Загад­кин, поспешил вывести свое судно из бухты. Все же оно встре­тило цунами вблизи побережья. Успей корабль отойти дальше, в открытый океан, юнга не оказался бы на положении футболь­ного мяча, перекидываемого в кубрике от перегородки к перегородке. Не заметил бы Захар и самих валов, вызвавших в портовом городке такие большие разрушения.

Я решаю судьбу моря

 


Захара Загадкина озаботила судьба Каспия — величайшего на земле озера, называемого морем за его размеры, солёную воду и свирепые штормовые ветры.

У юнги были основания для беспокойства. За последние девяносто лет поверхность этого моря-озера сократи­лась на одну седьмую часть — на 70 тысяч квадратных километров! Ещё недавно оно было больше Черного или Балтийского морей, теперь стало меньше их. Уровень воды в море-озере упал, и местами оно отступило от прежних берегов на 30— 60 километров.

Интересно сравнить две карты Каспия: современную и из­данную в 1929 году, когда уровень моря был на 2,4 метра выше. На старой карте показаны заливы Кайдак, Комсомолец, Гасан-Кули. На современной карте их нет. Заливы или полностью высохли, или превратились в вязкие солончаки с редкими лужа­ми. На старой карте были острова Челекен, Долгий, Орлов. Уро­вень Каспия упал, и обнажившееся дно, словно мостом соединив эти острова с материком, сделало их полуостровами.

Произошли и другие перемены. Сузилась, заметно обсохла дельта Волги, от дельты Урала уцелел лишь один рукав. Воз­никли новые мели, новые острова. Тридцать лет назад над мелью Чистая Банка стоял полуметровый слой воды; бывшая мель — ныне остров, на нем поселились люди, возведены по­стройки.


Почему мелеет огромное озеро-море? Оно не сообщается с мировым океаном, и его уровень зависит от того, сколько воды ежегодно приносят Волга, Урал, Кура, Терек, Сулак и другие реки. А за последние десятилетия эти реки, особенно Волга — главная поительница Каспия, оскудели водой, потому что потеп­лел климат в его бассейне — на землях, откуда они собирают атмосферные осадки. Повысившаяся температура воздуха уве­личила и испарение с поверхности моря.

Хозяйственная работа советских людей тоже снижает уро­вень Каспия. Пахотные угодья расширились, пашут теперь глуб­же, чем в старину, а снег задерживают на полях, чтобы сохра­нить влагу в почве. Много речной воды уходит на орошение посевов в засушливых районах, на нужды заводов и фабрик, для питья.

Можно ли приостановить обмеление Каспия, говоря слова­ми юнги — «спасти море»?

Можно. Люди научились менять течение рек, создавать ис­кусственные реки и озера. В силах человека и «долить» море. Над тем, как лучше это сделать, давно думают наши ученые и инженеры.

Было предложение прорыть канал от Чёрного моря — вода пошла бы самотеком, потому что уровень Черного моря более высок. Были предложения по длинным каналам перебросить Каспию воды различных рек. Южные реки, о которых упоми­нает юнга, — Днепр и Дон, северные — Онега, Северная Двина, Печора, северо-восточные — Обь и Енисей, восточная — Аму-Дарья. Есть предложение перегородить Каспий дамбой — плотиной; дамба поднимет уровень северной части моря, особенно важной для рыболовства.

Юнга высказался за предложение пополнить Каспий во­дами двух северных рек — Печоры и Вычегды. По этому про­екту в верховьях обеих рек, а также соседней с ними Камы предполагается поставить плоти­ны. Большие водохранилища, ко­торые разольются перед плотинами будут соединены каналами. Печора и Вычегда текут к Север­ному Ледовитому океану, часть их вод по новым каналам намечено передавать в Каму, а оттуда — в Волгу и Каспий. Тогда море-озеро будет ежегодно получать 40 куби­ческих километров  печорской  и вычегодской воды — вдвое больше, чем несет ему такая река, как Кура. Окончательного решения о судьбе Каспия ещё нет.

Море, в котором нельзя утонуть 

 


Море, в котором нельзя утонуть, — большое бес­сточное озеро в Западной Азии. Длина его — 76 километров, ширина — от 4,5 до 16 километров, глубина местами превышает 350 метров. В воде этого озера много солей, примерно в 7,5 раза боль­ше, чем в обычной морской воде. Называется озеро Мёртвым морем. Вода его убивает всё живое: и рыб, и растительные орга­низмы. Безжизненно и побережье моря.

Захар Загадкин пытался смыть с себя налёт соли в реке Иордан, впадающей с севера в Мёртвое море.

Пресная или солёная?

 


Земляки жили на берегах озера Балхаш в Ка­захстане. Озеро примечательно тем, что в его узкой и длинной восточной половине вода соло­новатая, а в широкой западной — пресная. Эта особенность Балхаша показана и на географиче­ских картах: на западе оно закрашено в один цвет, на востоке — в другой.

Чем объясняется такая особенность? Большая река Или, впадающая в Балхаш, опресняет его западную часть. В восточ­ной части озера реки-опреснительницы нет. Обе части соеди­нены проливом, но пролив узок, и это затрудняет взаимный обмен озерной воды.

Река Или несет в своих струях много ила, поэтому на западе озёрная вода имеет желтовато-бурый оттенок. В восточной ча­сти Балхаша цвет воды зеленовато-бирюзовый.

Странное плавание

 


Морские порты далеко не всегда находятся у берега моря. Многие реки в нижнем течении на­столько глубоки, что морские порты можно встре­тить в десятках километров от морского побережья. Так, Лондонский порт отстоит на 80 километров, а Гамбургский даже на 110 километров от Северного моря.

Есть такие глубокие и полноводные реки, что океанские корабли поднимаются по ним на сотни километров в глубь мате­рика. По трём таким рекам и шёл корабль Захара в то плава­ние, которое юнга назвал странным.

Корабль Захара выгрузил токарные станки и взял пиленый лес в порту Игарка. Этот порт на Енисее построен советскими людьми в 673 километрах выше устья великой сибирской реки.

Вторым портом, где в трюмы корабля погрузили каучук, был Манаус, расположенный на Амазонке, в 1600 километрах от ее устья. Манаус могут посещать крупные океанские суда; морские корабли поменьше, поднимаясь по Амазонке ещё выше, пересекают с востока на запад почти всю Южную Америку! Ширина Амазонки у Манауса — 5 километров; глубина этой самой полноводной реки нашей планеты местами достигает 135 метров! Не всякое море имеет такую глубину.

Третьим портом, где корабль Захара погрузил хлопок и рис, был Ухань, расположенный на реке Янцзы без малого за тысячу километров от её впадения в море.

Путешествующая деревня 

 


Учитель-афганец живёт в нижнем течении реки Гильменд, которое с середины прошлого века является границей между двумя государствами — Ираном и Афганистаном.

Гильменд — беспокойная река; в нижнем течении она часто покидает свое русло и прокладывает новое, восточ­нее или западнее прежнего. Блуждающая река отходит в сторону, а вместе с нею передвигается и граница между госу­дарствами. Не раз бывало, что десятки квадратных километров земли, на которой жило много иранцев, попадали в пределы Афганистана. Случалось и наоборот: при очередном изменении русла Гильменда афганские поселки и поля оказывались на тер­ритории Ирана. Блуждающая река, отклоняясь то в одну, то в другую сторону, причиняла немало хлопот правительствам обоих государств.

Есть другие, большие и малые реки, в низовьях часто меняю­щие свое русло. Одна из них — великая китайская река Хуанхэ. Ученые установили, что за последние четыре тысячелетия Хуанхэ свыше двадцати раз избирала себе новый путь к морю, порой на сотни километров удаляясь от прежнего русла.

Дон Иванович

 


Адрес, который Захар Загадкин дал корабель­ным знатокам географии, — «Указатель географических названий» к Атласу мира. Загляните в этот указатель, и вы тоже убедитесь, что существует немало   одинаковых   географических   названий.

Встречаются города-тезки, острова-тезки, реки-тезки. Особенно «повезло» нашему Дону. Такое же имя носят ещё пять рек — во Франции, в Индии, в Канаде, в Шотландии и в Англии.

Французский Дон — приток реки, несущей свои воды в Бискайский залив, индийский Дон — приток реки, впадающей в Бенгальский залив. Канадский Дон впадает в озеро Онтарио, шотландский Дон — в Северное море, вблизи города Абердина. Английский Дон, на берегу которого стоит город Донкастер, — приток реки Уз, тоже текущей в Северное море.

Есть ещё два Дона, но уже не реки, а небольшие города: один в Мексике, второй во Вьетнаме. У нас, в Азовском море, имеется полуостров Дон.

А почему наш Дон величают Ивановичем? До конца XVII века истоком реки было Иван-озеро, лежавшее кило­метрах в пятидесяти северо-западнее города Епифани. При Петре I после сооружения обводнительного канала уровень Иван-озера понизился, и оно перестало питать Дон. В наши дни исчезло с географической карты и само озеро — на его месте разлилось большое Шатское водохранилище. От нынешних верховьев Дона водохранилище отделено железнодорожной насыпью. Сохранившееся в народных песнях и сказках «отче­ство» Дона напоминает о прошлом реки.

 

Медная пластинка

Учеными давно подмечено, что растения соби­рают и накапливают в корнях, стеблях, листьях и цветах химические элементы, извлеченные ими из почвы. Большое содержание какого-либо элемента иногда сказывается и на окраске растений. К примеру, если под почвой залегает марганец, многие растения крас­неют, если там скрыта медная руда — синеют. Некоторые расте­ния изменяют обычный цвет, а порой и рост от соседства с железом, никелем, кобальтом и другими металлами.

Новые друзья Захара знали об этом и отправились к балке, где он собрал букет полевых цветов странного густо-синего от­тенка и видел маки с сизоватым отливом. Геологи предположи­ли, что близ протекавшего там родничка залегает медная руда. Их догадка оправдалась, — в балке удалось открыть ценное ме­сторождение.

Как попадают в растение химические элементы? Их прино­сят к корням подземные воды, омывающие рудные месторож­дения.

Растения, которые выдают геологам тайны недр, подсказы­вают, где искать полезные ископаемые, называются индикатора­ми (от латинского слова «индико», что значит «указываю»).

 

О моей тётке и её карасях

Тётка Захара жила на дне будущего моря, одно­го из больших водохранилищ, которые построе­ны в нашей стране. Теперь она живет на берегу этого водохранилища.

Река, текущая туда и сюда

 


Речка, у берега которой живет двоюродный брат Захара, впадает в водохранилище на судоходном канале. Для пропуска судов по каналу устроены шлюзы выше и ниже водохранилища. Когда открывают нижние шлюзы, уровень воды в хра­нилище понижается, и речка течет как обычно: от верховий к устью. Когда открывают верхние шлюзы, уровень водохра­нилища повышается, вода заходит в устье реки и устремляется к её истокам.

Остров Захара Загадкина

 


Поднялся ветер, и скалистый остров, «открытый» Захаром Загадкиным, бесследно исчез, как бы растворившись в воздухе. Неведомый остров был миражем — отражением над морем другого остро­ва, находившегося за горизонтом. Воздух не однороден. На различной высоте его слои имеют различную плотность. Чем сильнее они охлаждены, тем больше их плотность, чем сильнее нагреты, тем плотность меньше. Раз­ницей в плотности и объясняется возникновение миража — осо­бого случая преломления и отражения в воздухе световых лучей.

Если по пути к нашему глазу световой луч, идущий от ка­кого-либо предмета, пересекает воздушные слои неодинаковой плотности, он отклоняется от обычного прямого направления, искривляется, а когда отклонение станет достаточно большим, то даже отражается в воздухе.

Скалистый берег открылся Захару Загадкину вскоре после рассвета. За ночь нижние слои воздуха над морем охладились, их плотность увеличилась. Верхние слои воздуха оказались более нагретыми и потому менее плотными. Проходя через слои различной плотности, световой луч искривился и отразился в воздухе. Возник мираж — юнга увидел остров, лежавший за горизонтом.

Наблюдаются миражи только в безветренную погоду; ветер перемешивает воздушные слои, и световые лучи идут по пря­мому направлению.

Миражи бывают верхние, нижние и боковые. Если вас за­интересовало это явление природы, прочтите книгу Ю. Н. Ан­дреева «Необыкновенные явления на небе».

Салют в Баренцевом море

 


Конечно, корабельный кок не имел никакого отношения к «салюту», увиденному Захаром в небе над Баренцевым морем. Свет на горизонте излучали не прожекторы, управляемые рукой че­ловека, а огни полярного сияния, одного из самых красивых и величественных явлений природы. В Баренцевом море, у северных берегов Норвегии, где находился корабль За­гадкина, полярные сияния наблюдаются чуть ли не каждую ночь. Кок знал об этом и, по своему обыкновению, подшутил над Захаром.

Почему происходят полярные сияния?

Первым исследовал и научно объяснил это явление М. В. Ломоносов еще двести лет назад. В наше время большин­ство ученых полагает, что полярные сияния вызываются пото­ками быстрых электрических частичек, вместе со светом идущих к нам от Солнца. Попадая в магнитное поле Земли, этот поток отклоняется в полярные области. В верхних слоях атмосферы электрические частицы сталкиваются с газами, входящими в со­став воздуха. Газы начинают испускать свет, образуя полярное сияние. Наблюдаются сияния на высоте примерно от 100 до 1000 километров.

Полярное сияние часто называют северным сиянием. Это не­правильно: такие сияния обычны не только для северных, но и для южных полярных стран. Чем далее от магнитных полюсов Земли, тем реже наблюдаются сияния, хотя иногда они бывают видны и далеко от полярных областей. Так, в ночь на 22 января 1957 года полярное сияние видели в Пензе, Кишиневе, в Там­бовской, Липецкой и других областях нашей страны. В 1958 го­ду, в ночь на 9 июля, ярким полярным сиянием любовались тысячи москвичей. Оно походило на спираль, по обе стороны которой спускались до горизонта два расширявшихся шлейфа.

Репродуктор на судне Захара Загадкина замолчал потому, что во время полярного сияния радиосвязь заметно ухудшает­ся, а то и вовсе прерывается.

Подслушанный разговор

 


Захар Загадкин нечаянно подслушал разговор об интереснейших явлениях природы. Моряки толковали о странных дождях, при которых из облаков падают рыбы, лягушки, морские раки или медузы, о необыкновенном граде из апельсинов, о «крови», по каплям льющейся с неба, о красном снеге в север­ных местностях.

За последние полтора столетия подобные случаи наблюда­лись десятки раз. Известны они и в более давние времена. В ста­рину такие явления природы принимали за небесное знамение, думали, что оно предвещает войну, голод, повальные болезни или даже светопреставление — гибель мира. Причина удивительных явлений давно раскрыта. Их виновники — ураганные ветры и мощные воздушные вихри, называемые смерчами.

Смерч — облачный столб, спустившийся на море или на сушу из темных грозовых туч и движущийся вместе с грозой. В вы­соту он достигает сотен метров, а за секунду перемещается на 10—20 метров. Внутри вихревого столба скорость ветра больше: измерить ее не удается, однако полагают, что она может пре­вышать и 100 метров в секунду!

Как рождается смерч? Нижняя выступающая часть особенно темного грозового облака внезапно начинает опускаться, стано­вясь похожей на воронку. От воронки вытягивается вниз темная трубка, напоминающая хобот. Трубка быстро вращается, то укорачиваясь, то опять удлиняясь, и навстречу ей с поверхности моря или суши поднимаются увлекаемые вихревым движением воздуха брызги воды или пыль. Вскоре конец трубки соединяет­ся с ними, возникает смерчевый столб, который стремительно крутится и движется вперед. В поперечнике столб имеет десят­ки, иногда сотни метров, в редких случаях более километра.

На море смерч ломает надпалубное оборудование кораблей, на суше сносит крыши с домов, с корнем вырывает деревья. В конце 1904 года мощный смерч прошел в районе Москвы. Он уничтожил три подмосковные деревни, разрушил еще три и, ворвавшись в город, повредил немало зданий, повалил вековой лес в Сокольниках. Проходя через Москву-реку, воздушный вихрь высосал ее так, что обнажил дно!

В августе 1956 года смерч пронесся над подмосковной станцией Голицыно. Он повалил сотни деревьев, проложив в ле­су просеку длиной около 3 километров.

Смерч движется неширокой полосой, по сторонам которой часто стоит почти полное затишье. Однажды с железнодорож­ного полотна воздушным вихрем был подхвачен товарный ва­гон; более легкие предметы смерч поднимает высоко вверх и может унести на значительное расстояние. Иногда он вбирает в себя воду из морского залива, озера или пруда вместе с нахо­дящимися в ней рыбами, медузами, раками, лягушками. Когда вихрь распадается, захваченное им падает на землю порой в де­сятках километров от места, где было поднято в воздух.

Именно такое путешествие проделали прудовые рыбы, упав­шие в поселке при станции Целина в Ростовской области. При­мерно то же произошло с апельсинами, но в воздухе они про­были недолго: вихрь подхватил их на рынке одного испанского города, а сбросил в предместье того же города. На побережьях Северного и Карибского морей вместе с дождём неоднократно падали тысячи сельдей и других рыб, унесенных смерчем из моря. Летом 1956 года над небольшим таежным озером в Бу­рятии пронесся воздушный вихрь. Он поднял из озера высокий столб воды. Полукилометром дальше одновременно с каплями дождя на землю упали мелкие рыбешки, засосанные вместе с озерной водой.

Виноват ветер и в «кровавых» дождях. Конечно, из облаков льется не кровь, а дождевая вода красного цвета. Откуда у нее такой необычный цвет? В пустынях Северной Африки много красноватой пыли. Ураганы поднимают её в воздух, уносят за сотни километров. Смешавшись с атмосферной влагой, она окра­шивает дождевые капли, делая их похожими на кровь. Если с атмосферной влагой смешиваются поднятые ветром мельчайшие частицы белой глины или мела, то выпадает «молочный» дождь.

Не обходится без участия ветра и появление красного снега. Есть мельчайшая водоросль красного цвета, которая быстро размножается даже на снегу. Если ветер занесет на снег не­сколько зародышей этой водоросли, за немного часов она успеет «окрасить» довольно большое снежное поле. Иногда цветной снег падает и с неба. Снег становится красным, зеленоватым или даже черным, если ветры смешивают с ним принесенную издалека цветную пыль.

А рассказанная корабельным радистом история о серебря­ных монетах?

Такой случай действительно произошел в Горьковской обла­сти. Вместе с дождем там выпали мелкие серебряные монеты, поднятые смерчем из размытого старинного клада. Корабель­ный радист взял в основу своего рассказа истинное происше­ствие, но ради занимательности приукрасил его: перенёс время и место этого происшествия, сочинил историю о бабке-пьянице.

Захар Загадкин, знавший радиста как выдумщика, был прав, усомнившись в точности рассказа. Тем не менее сам факт на­ходки денег, упавших с неба, хотя и кажется малоправдоподоб­ным, но верен.

Коварный кок 

 


Юнга проиграл спор и лишился пирожных по­тому, что бухта, на берегу которой стоит Влади­восток, как и Стамбульская, тоже называется Золотым Рогом. Путь к дальневосточному Золото­му Рогу лежит через «тезку» турецкого Босфо­ра — пролив Босфор Восточный, отделяющий остров Русский от побережья Приморья.

Владивостокская бухта сходна со Стамбульской по красоте и но характерным очертаниям, напоминающим изогнутый рог.

Китайцы называли бухту Золотой Рог «бухтой голубых тре­пангов». Трепанг — морское съедобное животное, употребляе­мое в пищу преимущественно в Китае. В былое время в районе Золотого Рога было много этих животных. Теперь их добывают но соседству с бухтой — вблизи островов Русский и Путятин. Трепангами кок и угостил Захара.

Необыкновенная Европа

 


Европа в Индийском океане не выдумана За­харом Загадкиным, как это показалось его брату. Вы легко убедитесь в правоте юнги, если раскроете географическую карту. В Мозамбикском проливе, который отделяет Мадагаскар от Африки, есть островок Европа. Островок этот невелик, и неудивительно, что юнга смог обойти его за несколько часов.

Необыкновенная Азия



Захар Загадкин встретил среди экваториальных вод Тихого океана «тезку» великого материка — небольшие, окаймленные коралловыми рифами острова Азия; они расположены к северу от запад­ной оконечности Новой Гвинеи.

Холодная Африка 

 


«Разные есть Африки», — сказал кок. И был прав. Та Африка, которую он показал Захару в водах студеного северо-восточного моря, — гори­стый мыс на восточном берегу Камчатки. Что об­щего между ним и знойным континентом? Ничего. Да и назван он не в честь материка Африки. Камчатский мыс был впервые исследован в 1882 году офицерами русского крей­сера «Африка», которые дали ему имя своего корабля.

Америка в... Азии

 


Юнга Загадкин увидел в Азии «тезку» материков Западного полушария — залив Америка в север­ной части Японского моря, у берегов Приморья. Залив получил это имя в 60-х годах прошлого ве­ка в честь русского военного парохода «Америка». Слово «находка» в последних фразах загадки надо писать с заглавной буквы: на западном берегу залива, у превосходной естественной бухты, расположен советский порт Находка, один из крупнейших на Тихом океане.

Беседа морских волков



Первый морской волк ел глазунью из страусо­вых яиц, продаваемых на базарах Кейптауна и некоторых других портовых городов Африки. Яйца страуса очень крупные: в длину они достигают 15 сантиметров, в поперечнике — 11-12 сантимет­ров, а весят около полутора килограммов каждое. Одно страусо­вое яйцо вполне заменяет два с половиной десятка куриных. Яйца страуса приятны на вкус, а их скорлупа так тверда и толста, что из неё изготовляют сосуды для хранения воды.

Второй морской волк ехал по индонезийскому острову Ява. На этом острове, лежащем в тропиках, можно выращивать рис и другие культуры в течение круглого года. Однако посевы риса требуют большого количества влаги, а воды, отводимой на Яве со склонов тамошних гор, не хватает для одно­временного затопления всех рисовых полей — на острове их очень много. Земледельцы получают воду по очереди. Поэтому, когда в одном районе только готовятся к посеву или высажи­вают рассаду, по соседству рис уже созрел и крестьяне заняты его уборкой.

Третий морской волк плыл на катере вдоль Адамова моста — цепочки мелких островов и песчаных отмелей, протянувшейся между Индостаном и Цейлоном. Почему острова и отмели носят столь странное название? По мусульманскому преданию, на одной из цейлонских гор якобы нашел убежище изгнанный из рая Адам, причем перебрался он на Цейлон по природному «мосту» — островам и отмелям. Современное название остро­вов напоминает об этой легенде. Ныне по островной цепочке проложена железная дорога, связывающая Индию с Цейлоном (частично на паромах).

В районе Адамова моста море мелководно и недоступно для океанских судов. Корабли, идущие от западного побережья Индии к ее восточному побережью, вынуждены поэтому делать большой крюк — огибать Цейлон. Индийские инженеры рабо­тают над проектом судоходного канала через один из островов Адамова моста. Если канал проложат, «мост» станет еще боль­шей географической достопримечательностью.

Четвертый морской волк рассказал анекдотическую, однако возможную историю. Китобойное судно, на котором он работал, охотилось в тех местах Тихого океана, где проходит линия смены дат (см. «Завтра снова будет сегодня» на стр. 117). Кит тащил судно, отклоняясь то в одну, то в другую сторону от этой линии. Поэтому китобои и «попадали» то в пятницу, то в суб­боту. Конечно, срывать листок с календаря им было незачем.

Вторая беседа морских волков

 


Попутчиками первого морского волка были не безбилетные пассажиры, а самые настоящие зайцы. Сотни зайцев, отловленных в Польше, привезли зи­мой 1957 года в клетках на Украину, автомаши­нами доставили в леса Киевской области и там выпустили на свободу. Сделали это, чтобы пополнить четверо­ногое население украинских лесов.

В нашей стране тысячи диких животных ежегодно соверша­ют дальние путешествия, причем не только в поездах, но часто и в самолетах. Несколько лет назад сотни зайцев-русаков были переброшены по воздуху через Уральский хребет; зайцев посе­лили в лесах за Иртышом и Обью. Сотни сибирских белок отправили на самолетах в буковые и дубовые леса Кавказа и Крыма. В железнодорожных вагонах можно увидеть переез­жающих к новому месту жительства бобров, лисиц, соболей, енотов, выхухолей, диких кабанов, косуль, оленей, лосей. Зве­рей-переселенцев отпускают на волю в государственных заказ­никах и заповедниках — лесных угодьях, где охота на живот­ных запрещена.

Впечатлениями о прогулке по одному из таких лесных хозяйств поделился второй морской волк. Хозяйство находится в нескольких километрах от Москвы, и к нему можно проехать в городском троллейбусе или в пригородном поезде. По сосед­ству с миллионами москвичей в лесу живут зайцы, еноты, бел­ки, лисицы, косули, олени, лоси. Рассказ о «наглом» лосе не выдуман. Такой случай произошел зимой 1957 года, о нем со­общала газета «Комсомольская правда». Жертвой большого лося, прозванного местными жителями «Разбойником», едва не стал один из служащих в лесном хозяйстве.

Дядя третьего морского волка работал в Средней Азии на строительстве Каракумского канала. Этот канал идет от реки Аму-Дарьи в глубь огромной пустыни — «океана песков», как писал о ней один путешественник XIX века. Вода Аму-Дарьи уже заполнила канал, а по воде заплывают в Каракумы аму-дарьинские сомы.

Четвертый морской волк говорил о больших сухопутных крабах, обитающих на некоторых островах в Индийском и Тихом океанах.

Рассказчик прилёг отдохнуть у подножия кокосовой паль­мы. Орехи этой пальмы — обычная пища сухопутного краба, лазающего за ними по стволам высотой в пятнадцать и более метров. Сильными, порой полуметровыми клешнями краб-дре­волаз отрезает орех, спускается за упавшей добычей на землю и, пробив в скорлупе отверстие, достает мякоть. Проникают сухопутные крабы и в дома остро­витян, где в поисках съестного раз­ламывают клешнями ящики, рвут мешки.

Сухопутные крабы хорошо при­способились к наземному суще­ствованию и лишь раз в году на­правляются в море для размноже­ния. Живут они в норах, вырытых у подножия пальм. «В свои норы крабы натаскивают множество во­локон с шелухи кокосовых орехов и на такой подстилке спят», — рассказывает Чарлз Дарвин в «Путешествии вокруг света на корабле «Бигль».

Сухопутных крабов очень часто называют «пальмовыми во­рами», Нелестное прозвище дано им по заслугам.

Переполох на экзамене

 


В конце 30-х и в начале 40-х годов прошлого века на Южном Урале была построена линия военных укреплений. Вблизи укреплений возникли посел­ки, в которых жили оренбургские казаки, охра­нявшие линию. Названия поселкам дали в честь славных событий из истории русской армии.

Так появились на Южном Урале поселки Лейпциг, Берлин­ский, Парижский, Варшавский и другие, чьи названия напоми­нают о победах русской армии в сражениях под этими городами.

Позднее оренбургские казаки участвовали в русско-турец­кой войне 1877-1878 годов. Память об этом походе хранят названия поселков Балканы, Варна и Шипка.

Есть в Челябинской области и посёлки Остроленский, Та­рутино, Бородиновский, Рымникский, Чесма, Наваринка. Все они также названы в честь побед, одержанных русской армией и флотом.

Острова Дунай — тёзка реки Дунай; они находятся в море Лаптевых, неподалеку от дельты Лены.



Оглавление

  •   Завтра снова будет сегодня 
  •   Уругвайское солнце
  •   В небе Индонезии
  •   Там, где часовая стрелка никогда не врёт...
  •   За пятнадцать минут из одной части света в другую
  •   Второй Керабан, или посуху из Америки в Африку 
  •   Удивительная река
  •   Два или двенадцать?
  •   Пучок стрелок 
  •   Почему я не стал владельцем попугая Жако
  •   Таинственный механизм
  •   Чудеса в решете
  •   Никудышные строители
  •   О чём молчат карты морей и океанов
  •   Путешествие во времени
  •   „Кто ищет, тот всегда найдёт!"
  •   Пожар на маяке
  •   Как мы сварили обед без огня
  •   Дальневосточные истопники
  •   Гудок над бухтой
  •   Я решаю судьбу моря
  •   Море, в котором нельзя утонуть 
  •   Пресная или солёная?
  •   Странное плавание 
  •   Путешествующая деревня
  •   Дон Иванович 
  •   Медная пластинка 
  •   О моей тётке и её карасях 
  •   Река, текущая туда и сюда 
  •   Остров Захара Загадкина
  •   Салют в Баренцевом море 
  •   Подслушанный разговор 
  •   Коварный кок
  •   Необыкновенная Европа 
  •   Необыкновенная Азия 
  •   Холодная Африка 
  •   Америка в... Азии 
  •   Беседа морских волков
  •   Вторая беседа морских волков
  •   Переполох на экзамене 
  • Пояснения
  •   Завтра снова будет сегодня
  •   Уругвайское солнце 
  •   В небе Индонезии
  •   Там, где часовая стрелка никогда не врёт
  •   За пятнадцать минут из одной части света в другую
  •   Второй Керабан, или посуху из Америки в Африку
  •   Удивительная река
  •   Два или двенадцать?
  •   Пучок стрелок
  •   Почему я не стал владельцем попугая Жако
  •   Таинственный механизм
  •   Чудеса в решете
  •   Никудышные строители
  •   О чём молчат карты морей и океанов
  •   Путешествие во времени 
  •   „Кто ищет, тот всегда найдёт!"
  •   Пожар на маяке 
  •   Как мы сварили обед без огня 
  •   Дальневосточные истопники
  •   Гудок над бухтой
  •   Я решаю судьбу моря
  •   Море, в котором нельзя утонуть 
  •   Пресная или солёная?
  •   Странное плавание
  •   Путешествующая деревня 
  •   Дон Иванович
  •   Река, текущая туда и сюда
  •   Остров Захара Загадкина
  •   Салют в Баренцевом море
  •   Подслушанный разговор
  •   Коварный кок 
  •   Необыкновенная Европа
  •   Необыкновенная Азия
  •   Холодная Африка 
  •   Америка в... Азии
  •   Беседа морских волков
  •   Вторая беседа морских волков
  •   Переполох на экзамене