История из жизни одного театра
Глава первая
Не надеясь на публикацию этой пьесы, но желая дать жизнь моим героям, я закрываю задуманный, но не реализованный драматургический опыт и переношу моих любимых персонажей на страницы рассказа. Если же прежняя, так и не начатая задумка будет прорываться сквозь границы жанра бесконечными диалогами, то прошу драгоценного читатели не прерывать знакомства с моей историей, а просто выбросить её из головы и никогда к ней более не возвращаться.
Я хотел бы начать повествование словами "Это было давным-давно… " Но беда моя, как рассказчика в том, что я и сам не знаю, было ли это на самом деле или может быть эта история продолжается до сих пор и не закончится, пока существуют на свете актёры, пока рождаются для их надежды и разочарования режиссеры и пока глупые люди, вроде вашего покорного слуги, по-прежнему мнят себя писателями и драматургами.
Итак, я приступаю и прошу вашего внимания, мои благородные современники и вашего, мои вырождающиеся потомки. Но в этом, несомненно, нет вашей вины, ибо ваше вырождение происходит также благодаря моим героям.
Перед старинным необжитым зданием маленького провинциального города, который являлся также столицей небольшой области, стоял пожилой человек в опрятном и некогда не лишённым изысканности черном плаще. Когда-то этот плащ был куплен Иваном Яковлевичем в туристической поездке в Венгрию, и до сих пор он старался надевать его только в особых случаях: на праздники, на похороны или если ему выпадало идти в театр. Но поскольку мой первый герой в этом самом театре служил, то из некогда парадной части гардероба плащ превратился в его повседневное облачение, и заменял ему и верхнюю одежду для особых случаев, и домашний халат. Ибо в центральном областном театре города Лужска он чувствовал себя, как дома. А раз он там себя чувствовал именно так, то и большую часть своего времени он из дома старался без лишней необходимости не выходить. Супруга его к этому давно привыкла и могла бы даже завести себе нового мужа или хотя бы любовника, но была она столь почтенного возраста, что не дожидавшись его возвращения, однажды скончалась. На её похоронах Иван Яковлевич был в этом самом плаще. И в этом же плаще он стоял перед центральным входом в театр, ожидая прибытия важного гостя.
Над Лужском уже несколько дней собирались серые весенние тучи, но дождь всё никак не шёл, и Иван Яковлевич беспокойно поглядывал наверх.
– Вот ведь поганый месяц. – ворчал он. – Непременно надо тянуть с дождём до самого приезда этого столичного демиурга, чтобы и меня с ним заодно накрыть. Помешал я тебе чем-то? – продолжал ругаться Иван Яковлевич. – Или ты мне, братец апрель, новый плащ купишь? Куда тебе! Ты только водой поливать умеешь. А вот чтобы доброе что-то сделать – это нет. Ты ведь не дороги польёшь, не сугробы. Ты меня, старого работника культуры, мокрым хочешь сделать. Звал тебя кто? Или ты думаешь, что мне март надоел? Тоже тот ещё мудозвон весенний, но и ты ничуть не лучше. Какая же мне тогда разница? В марте холодно, но пальто у меня ещё ничего и вполне в нём ходить можно. От снега его только отряхнуть и все дела. А от дождя твоего, фиг отряхнёшься.
Понять Ивана Яковлевича, на первый взгляд, кажется, сложно. Но если вдуматься, то вполне просто. Будучи человеком небогатым и всецело завися от театрального жалования, он был вынужденно скуповат, и покупка новой одежды беспокоила его ничуть не меньше покупки лекарств. Поэтому он ни того, ни другого старался не делать. Вместо этого он предпочитал проклинать обстоятельства и начальство, но возможно именно эта привычка и хранила его от всякого рода простуд.
К зданию подъехала жёлтая волга с шашечками на дверях, которая изо всех сил тщилась напоминать старое советское такси. Постояв немного, оно проехало ещё метров двадцать и встало рядом с огромной невысыхающей лужей.
– Нет, мне не надо сюда. – доносился из такси молодой мужской голос. – Я же просил у театра остановиться!
Что отвечал ему водитель Иван Яковлевич слышать не мог, но по лицу его блуждала загадочная улыбка. Казалось, что ещё чуть-чуть и он начнёт потирать руки, а может даже смеяться самым злодейским смехом, настолько устрашающе выглядела эта самая улыбка. Но ничего подобного старый работник культуры делать, конечно, не стал, а только сделал гримасу ещё шире и попытался придать ей приветливый и даже радушный вид.
– Сюда. – закричал он вышедшему из машины, молодому человеку в очках. – Валерий Владимирович, я здесь!
Он даже замахал приехавшему на такси молодому человеку рукой, показывая, как сильно он его ждёт. Тот, в этот самый момент, доставал из машины два здоровенных чемодана и, заметив, что ему машут и называют по имени и отчеству, попытался улыбнуться в ответ. Но и у приехавшего, улыбка была не менее фальшива. Если бы они только могли бы друг друга разглядеть получше, то наверное бы устыдились такой лицемерной встречи или хотя бы задумались о том, что не должны настолько сильно расходиться чувства и их проявления у людей, которые считали служение Мельпомене своим ремеслом. Их бы, может быть, даже ужаснуло полное отсутствие органики, которой были переполнены два работника театра. Но ни тот, ни другой видеть мерзости этой встречи не могли, ибо находились друг от друга на довольно большом расстоянии и каждый считал, что именно он дурачит своего партнёра, и получается это у него вполне прилично.
Когда молодой человек, которого Иван Яковлевич называл за глаза демиургом, а приветствовал Валерием Владимировичем, наконец подошел, с трудом волоча за собой два здоровых чемодана, то улыбка у старого работника культуры вдруг совершенно исчезла с лица и взгляд стал деловит и даже отстранен. Он, казалось бы, совсем не ждал гостей, а оказался перед старым театральным зданием в классическом стиле совершенно случайно.
– Здравствуйте! – поздоровался Валерий Владимирович, как только подошел на совсем близкое расстояние и смог перевести дух.
Он сказал только одно лишь здравствуйте, предполагая, что все остальные, нужные и не очень, слова скажет его визави. Но тот продолжал равнодушно молчать и даже смотреть в сторону молодого человека перестал, сосредоточив своё внимание на сером апрельском небе.
Ситуация складывалась для столичного гостя совсем неловкая, ибо он только что торопился к странному человеку, который назвал его по имени и отчеству, задыхался под тяжестью своих чемоданов, а теперь выходило, что его никто и не ждёт.
– Здравствуйте, говорю. – повторил он своё приветствие.
Вышло немного грубовато, как если бы он полагал, что тот с кем он уже поздоровался глуховат и не расслышал с первого раза. Но Иван Яковлевич на слух не жаловался. Он жаловался на слабое сердце, на маленькую зарплату, на неблагодарных актеров, но не на слух. Без этого, важнейшего для его работы в театре, органа чувств, он был бы профессиональным калекой. В том смысле, что для его профессии, слух был гораздо важнее, чем зрение, обоняние и всё остальное, данное ему от рождения природой. Нет, он прекрасно слышал! И всякий работник театра об этом хорошо знал. А если какой-нибудь новичок, из только что пришедших, и не знал этого, то ему быстро на этот факт открывали глаза.
Итак, Иван Яковлевич поднял удивлённо глаза на молодого человека и строгим, полным холодного отчуждения голоса, произнёс:
– Что простите?
– Блин. – сказал тот кого мы уже знаем, как Валерия Владимировича, самым раздраженным голосом. – Я говорю, здравствуйте. Вы из театра?
– Да. – ответил с достоинством Иван Яковлевич.
После этого повисла очередная пауза, во время которой пожилой человек в чёрном плаще сохранил вид строгий и невозмутимый, а молодой человек в очках и сбившейся на бок модной шапочке, совсем растерялся и даже, кажется, начал выходить из себя.
Наконец он, кажется, нашел выход из ситуации и начал терпеливо представляться.
– Я Валерий Хлебородов, режиссер. Приехал по приглашению вашего театра, ставить у вас спектакль. Меня должны были встретить на вокзале, но я так и не дождался никого из работников театра и взял такси. Я ещё с вокзала звонил вашему заведующему труппой, и он просил приехать сразу сюда.
– Здравствуйте! – всплеснул вдруг руками Иван Яковлевич. – Это вы со мной разговаривали! А я вас уже час жду. Уже звонить хотел на вокзал, думал мало ли что с вам случилось.
Последние, между нами говоря, было абсолютной правдой. Заведующий труппой, на самом деле приехал к зданию театра, час назад. В таких вопросах он был невероятно щепетилен, и хотя час назад молодой режиссер быть на этом месте никак не мог, и Иван Яковлевич об этом прекрасно знал, но тем не менее, он всё-таки появился на этом месте именно час назад.
– Вы совсем молодой человек. – продолжал старый работник культуры. – Я -то, грешным делом, представлял себе …
И Иван Яковлевич стал расписывать, каким именно он представлял себе столичного режиссера, который посетил их скромный городок. И делал он это надо сказать весьма подробно и долго, пока наконец у молодого человека полностью не истощилось терпение и тот не выдержав, предложил пойти наконец в театр. И даже для убедительности махнул рукой в сторону главного входа. Жест этот заведующий труппой понял, надо заметить, абсолютно правильно и бросился к чемоданам молодого режиссера.
– Конечно-конечно, – затараторил он, примеряясь к ручкам обеих чемоданов, видимо, собираясь их поднять. – Действительно, не станем терять времени. Поболтать мы всегда успеем, а дело прежде всего.
Но, то ли навыка обращения с чемоданами Иван Яковлевич за долгую жизнь в театре так и не приобрёл, то ли марка чемоданов была у московского гостя какая-то особенная, но за ручки он так и не взялся, а только лишь промахнулся мимо них несколько раз. Он бы, конечно, своих попыток не оставил, но и режиссер был не совсем чтобы уж дурной, и предпочёл поднять их самостоятельно.
– Показывайте куда идти. – сказал молодой человек и направился к центральному входу.
– Нет-нет! – остановил его заведующий труппой. – Не работает, к сожалению. Надо обойти.
И повел гостя в обход театра, рассказывая по дороге историю здания. Начиная с недавнего времени и всё больше углубляясь к моменту его постройки и основания.
– Построен театр в тысяча девятьсот тридцать пятом году. – начал он свой рассказ с заученными интонациями, но неподдельным, надо сказать, энтузиазмом. – Здесь в своё время побывали и Дикий, и Бабочкин и даже сам Щепкин. Так говорят. Правда последний умер за семьдесят лет до открытия, но всё, знаете ли, может быть. Я не историк и не берусь спорить. Здание построено по проекту великого Жолтовского. Под его, так сказать, руководством, или даже Щусева, или кого-то из его учеников. Сразу после мавзолея. Стиль правда для него не характерный, чистая классика, так что скорее Жолтовский. Или кто-то из его учеников.
К этому моменту они уже обошли уже здание театра и вновь оказались перед центральным входом.
– Сейчас, к сожалению, здание на реконструкции, и мы вынуждены играть и репетировать в ДК Мир. Далековато-то конечно. – сказал Иван Яковлевич сокрушённо. – Зря вы такси отпустили. Теперь придётся долго ждать пока какой частник проедет. – он беспомощно оглянулся по сторонам. – Может пешочком? – предложил он простодушно. – Или вы в столице уже отвыкли пешком-то?
Нельзя сказать, что молодой столичный режиссер Валерий Владимирович был растерян всем происходящим. Но можно было бы, наверное, отметить, что он был в состоянии совершеннейшего недоумения и очень раздражен этим бессмысленным путешествием вокруг закрытого здания театра, в котором, как оказалось не было никакого смысла. Он был даже в некотором ступоре от предложения идти несколько километров пешком с двумя тяжёлыми чемоданами. Тем более, что долго собиравшийся дождь наконец проявил себя первыми каплями, что заставило Ивана Яковлевича занервничать, и он уже не спрашивал, хочет ли гость идти своим ходом, а просто устремился по улице, призывая тем самым следовать за ним.
– Вы, наверное, часто заграницу ездите? – спрашивал заведующий труппой молодого человека, пока тот пытался следовать за своим провожатым с заданной тем скоростью. – А я вот однажды побывал в Будапеште…
И всю оставшуюся дорогу Иван Яковлевич жаловался на нынешнее тяжёлое время, в котором люди уже разучились шить хорошие и недорогие плащи.
Оказались наши герои в здании ДК Мир, через каких-нибудь тридцать пять минут, здорово промокшие и усталые. Ещё пять минут, заведующий труппой рассказывал охраннику, что встречать заезжих гастролёров в его обязанности никак не входит и что он непременно поставит этот вопрос перед руководством театра. И только когда они начали подниматься по лестнице на второй этаж, туда где их должно было это руководство ожидать, он вспомнил, что тащить с собой чемоданы в кабинет главного режиссера, нет совершенно никакой необходимости. А напротив, стоило бы их оставить здесь прямо в каморке охранника.
– Володенька, – кричал Иван Яковлевич. – Придется потерпеть! Я тебя прекрасно понимаю, но у нас форс-мажор. Если хочешь выкинь эти несчастные чемоданы, но молодой человек, возможно, наш новый режиссер. – он все более распалялся, хотя охранник Володенька, не успел сказать ни одного слова возражения, против того, чтобы два чемодана постояли у него в небольшой комнатке. – Или сам пойди к Веронике Витальевне и объясни, почему Руслан не поехал на вокзал. Я делаю, что могу, но не в силах таскаться с этими баулами с Взлётной до Космоса. Я, например, даже в Будапешт с одной сумкой поехал. Ну, ты помнишь какие были времена. Но теперь у всех другие приоритеты. – продолжал разоряться старый работник культуры. Хотя охраннику было около двадцати лет и помнить те времена, когда Иван Яковлевич покупал себе в социалистической Венгрии плащ, он, конечно, не мог. – Алексеев с Андреевым на гастроли любовниц возят, не то что чемоданы. Короче, делай, что хочешь, а мы пойдём к Генриху Робертовичу. Пусть он, в конце концов решает, что делать. У главного режиссера, видимо других дел нету, раз на него сваливают ещё и чемоданы. В театре сотня бездельников и никто не может ничего сделать. Я, пожилой человек, должен работать носильщиком.
Охранник успел, видимо, привыкнуть к монологам заведующего труппой и выслушал все это стоически ни разу не возразив и не согласившись ни с одним из выдвинутых тезисов, то есть ничем не напомнил о наличие у себя воли или какой-нибудь позиции по данному вопросу. А вот, только сегодня приехавший, молодой режиссер менял выражения своего лица используя всю данную ему Богом, мимическую палитру. От недоумения, до полного непонимания, через смущение и гнев.
– Всё нормально, – обратился к нему Иван Яковлевич. – Не волнуйтесь. У нас охрана только с виду строгая, но с Володей всегда можно договориться. Если вдруг решите, что-то у него в вахтёрской оставить, зовите меня. Я постараюсь уладить. А вот второй охранник, Евгений Николаевич – ужасно тяжёлый человек. Ну, сами увидите. Пойдёмте. А то ведь мы, с вашими чемоданами, здорово задержались. Пойдёмте, вы хоть и столичная знаменитость, но у нас, знаете ли, свои правила: наше начальство, по старинке, не любит, когда опаздывают. Пойдёмте же! Вы какой-то замороженный. Вам супруга, в поезд, может хоть курочку отварила или вы голодный?
И заведующий труппой, потащил Валерия Владимировича на второй этаж к художественному руководителю театра.
Глава вторая
– Не волнуйтесь, голубчик, вы за свои чемоданы, никуда они не денутся. Ну, хотите, я сам их сюда принесу?
Главный режиссер Лужского драматического театра им. Лермонтова был, несмотря на свои семьдесят лет, элегантен, бодр и прекрасен собой. Во всяком случае, так ему говорили все сотрудники театра, а он своим сотрудникам в этом вопросе доверял. И напротив, он становился подозрителен и недоверчив, если актеры, вдруг, вдруг заболевали во время выпуска премьеры, если неотложные семейные дела требовали их присутствия в другом городе в часы репетиции, или у них ломались мобильные телефоны в день замены, когда заведующий труппы пытался собрать участников спектакля, не заявленного в афише. И бедный Иван Яковлевич приходил к нему в кабинет и заявлял, что играть Чайку, вместо Пяти вечеров нельзя, так как телефоны почти всех исполнителей выключены или находятся вне зоны действия сети, а значит придётся возвращать деньги за билеты. Слухи в театре разлетались молниеносно и телефоны тех, кто рассчитывал в этот день заняться другими, не связанными со службой в театре делами, почему-то выходили из строя. Формально, наказывать за это актёров было нельзя, но упрямый червь недоверия, грыз доброе сердце руководителя театра: "Ох, неспроста вышла из строя, мудрёная электроника, именно в тот момент, когда становилось ясно, что выходной день сотрудников отменяется и им надо бросать свои подработки, встречи и застолья и ехать играть спектакль" – с ненавистью думал он в такие дни. Он задавал каверзные вопросы, грозил выговорами и увольнениями, но актёры стояли на своем: "Сломался, села батарея, украли телефон." – говорили они и смотрели на него честными готовыми излиться солёной влагой, глазами.
Во остальном же, к своим сотрудникам, Генрих Робертович, относился как к родным детям: наказывал, бранил, но заботился, чтобы они были накормлены без излишеств, одеты прилично и скромно, и даже селил бездомных под строгим присмотром вахтёра театрального общежития. И с приехавшим из столицы молодым режиссером, он разговаривал тоном отеческим и понимающим.
– Что же у вас в этих чемоданах, раз Иван Яковлевич был готов звонить в департамент культуры, и требовать, чтобы к ним приставили инкассатора?
До этого момента молодой режиссер был уверен, что содержимое его чемоданов является его личным делом и никого более касаться не должно. Но пытался выразить он свою мысль так витиевато, что в результате подробно расписал их содержимое.
– Да ничего там нет! – начал он развивать свою мысль.
– Совсем ничего? – удивился Генрих Робертович. – Зачем же они вам тогда? Да ещё и такие тяжелые?
– Они не тяжёлые. Там компьютер, книги, какие-то вещи… – он сбился, вспомнив, что рассказывать о содержимом своих чемоданов не собирался. – Меня обещали встретить на станции, но у вагона никого не было. Может мы просто разминулись – там толпа народу. Просто я подумал, чтобы домой не ездить, лишний раз, надо взять самое необходимое. А сейчас ещё погода меняется, поэтому пришлось и зимние вещи с собой везти и летние. Вот и получилось, что когда собирался, весь гардероб упаковал: и кроссовки, и сандалии, и футболки и свитера. Плюс, я распечатал несколько экземпляров пьесы, на первое время.
Молодой режиссер ещё долго рассказывал, что он взял с собой из дома, и пытался намекнуть, что не выполнить своё обещание и не встретить его на машине, со стороны театра – это поступок крайне неблаговидный, и в то же время показать, что к таким мелочам он и относится легко и готов забыть об этом инциденте. Он хотел вложить в свое объяснение тот факт, что со своими чемоданами он разберётся сам и в то же время подчеркнуть, что их содержимое не пустая его прихоть, но взято с собой исключительно для оптимизации репетиционного процесса. Художественный руководитель театра слушал его внимательно и ни разу не перебив.
– Скажите, – заговорил он наконец, когда монолог Валерия Владимировича, стал перемежаться длинными беспомощными паузами. – Театр может вам чем-то помочь?
– Ну, я бы хотел познакомиться с актёрами. – ответил молодой человек, после трёхсекундной паузы.
– Конечно! Но я имел ввиду в бытовом плане. Вам временно снят номер в гостинице Космос. Она, разумеется, не такая роскошная, как в столице, но это только на первые дни, пока приготовят вашу комнату в общежитие. Или наш директор, Вероника Витальевна предлагает вам для проживания свою квартиру. Можете пожить у неё. Её супруг в городе не последний человек и жилищные условия соответственные. Вы пока подумайте. А пока я хотел бы обсудить с вами будущий спектакль. И, в связи с этим, у меня вот какой вопрос: что именно вы собираетесь ставить?
– Руслан! – раздался вдруг голос из коридора. Голос, несомненно, принадлежал заведующему труппой. – Подойдите ко мне, пожалуйста!
Иван Яковлевич так кричал, что слово пожалуйста в этой связи, звучало скорее, как угроза, нежели данью вежливости.
– Руслан, почему вы не поехали сегодня на вокзал? Вы должны были встретить нашего нового режиссера. Я вам напоминал об этом вчера.
– А я вам вчера сказал, что у меня сломалась машина.
И молодой режиссер, и художественный руководитель театра прекрасно слышал весь диалог, как если бы он происходил в самом начальственном кабинете, а не за дверями. Но если Генрих Робертович не замечал или скорее делал вид, что не замечает этого разговора, то Валерий Владимирович чувствовал себя крайне неловко, потому что речь, так или иначе, шла именно о нём.
– А я сегодня видел на стоянке перед театром, ваш фольксваген, хотя вчера его там не было. Как же он сюда попал, если он сломан?
– Отвез его с утра на сервис. Сказали, что у стартёра щётки накрылись. Хорошо, что мастер знакомый: быстро починили.
– У вас в городе все владельцы сервисов знакомые, все врачи и все официанты, а особенно официантки. Вы вчера не могли этого сделать? – продолжал лютовать заведующий труппой. – Вас лично Вероника Витальевна просила поехать на станцию. Ей вы про машину ничего не сказали, только кивали согласно. А как только она по делам уехала, так у вас стартёр ломается. И я лично должен был ехать на вокзал.
– А вы поехали? – ехидно спросил тот, кого Иван Яковлевич называл Русланом.
– Я не должен этого делать! Я не грузчик и не водитель. У меня своих обязанностей хватает. – совсем уже перешёл на крик заведующий труппой. – У вас есть машина, поэтому вас и попросили. По-хорошему попросили.
– Не только у меня. – спокойно возражал Руслан. – У половины театра есть машины. У вас, кстати, тоже.
– Да как вы… Я вас предупреждаю, что я написал заявление в полицию. Это не шутка, как бы вам не было смешно – это уголовное преступление. И если тех, кто это сделал поймают, а я надеюсь, что их поймают, то и вы в тюрьму отправитесь Я вам обещаю! – голос Ивана Яковлевича стал похож на змеиный свист. – А кроме этого, вы ещё долго будете выплачивать мне ущерб.
– Иван Яковлевич, я вам уже говорил, что был в этот момент на репетиции. Вместе с вами, надо сказать. И если вы меня не видели, то только потому, что не смотрите на сцену, во время прогонов. И кстати, разговариваете в зале постоянно, а это очень сбивает.
Генрих Робертович подошёл к дверям и поплотнее прикрыл их.
– Слышимость здесь … – проговорил он спокойно. – пока в основном здании идёт ремонт приходиться временно работать в ДК. Хорошо, что самодеятельные коллективы перевели в другое место, а то бы совсем было тяжело. Итак, вернёмся к нашим баранам. – улыбнулся художественный руководитель. – Вы хотели встретиться с артистами.
– Ну, мне кажется, что это было бы неплохо. – закивал Валерий Владимирович. – Я хотел бы на них посмотреть, поговорить с ними. Думаю, что лучше провести, что-то вроде кастинга.
– Как в кино?
– В некотором роде. – подтвердил молодой режиссер.
Генрих Робертович прошелся по своему кабинету, поглядывая время от времени на молодого человека, на его очки, на тот как он сидит. С чем-то внутренне согласился и чему-то согласно кивнул.
– А может вам стоит походить и посмотреть на спектакли нашего репертуара. Так не будет проще? А то, знаете-ли, наши артисты избаловались немного, привыкли, что в нашем городе они незаменимы. Ну, или я может быть слишком либеральничаю? Как вам кажется? А то ведь и они ведь могут потребовать кастинга…
– В каком смысле? – Валерий Владимирович, недоверчиво смотрел на главного режиссера. – Вы про то, что они меня тоже захотят …– он запнулся. – Прокастинговать?
– Обязательно захотят, и непременно это сделают. И я им запретить не смогу. Но это по содержанию, а я-то говорю про форму. Мне кажется, стоит отказаться от этого кастинга и поискать какой-нибудь другой формат знакомства. Разумеется, вы вольны выбирать кого захотите и распределять по вашему усмотрению. Хотя, у меня есть несколько предложений, но мы к этому после вернёмся. А сейчас, я бы хотел, всё-таки, обсудить пьесу. Может быть всё же Михаил Юрьевич?
И Генрих Робертович попытался стать похожим на Владимира Ильича, изобразив хитрый ленинский прищур.
– Но мы же, как мне казалось, всё уже обсудили. – молодой человек развёл руками, показывая насколько сильно он удивлён этим предложением. – Я ведь уже и эскизы привёз. – он беспомощно огляделся в поисках чемодана, где лежали эскизы декораций и костюмов, но вспомнил, что чемоданы внизу.
– Я же не против! – пожал плечами художественный руководитель. – Пусть будет ваша пьеса…
– Я не говорил, что она моя, Генрих Робертович.
– В самом деле? А мне показалось… Но я не об этом. Возможно, что пьеса прекрасная, возможно, что и зрители будут в восторге. Но в нашем театре имени М.Ю. Лермонтова, – Генрих Робертович выделил инициалы поэта. – До сих пор нет его пьес. Когда-то, пол века назад, когда театр назывался именем Чкалова, до сих пор не могу взять в толк какое великий лётчик имел отношение к театру, на сцене шёл Маскарад. Эта постановка настолько вошла в историю, что когда театр решили переименовать, то всплыло имя великого русского поэта. Но спектакль уже давно сняли, а названию надо, хочешь не хочешь, соответствовать. И в управлении культуры нам регулярно напоминают, и зрители в интернете ехидничают, а теперь и журналисты подключились. Мы хотели поставить к двухсотлетию пьесу Испанцы, но не вышло и пришлось ограничиться вечером его стихов. Тогда нам это простили, а в этом году напомнили. Может не побояться и замахнуться? А? Как вы думаете?
– Я не понимаю, – режиссер от отчаяния смотрел в пол, будто боясь, что глаза могут сказать лишнего и тогда беседа совсем потеряет смысл. – Я приехал ставить конкретную пьесу. Не Лермонтова, а именно эту.
– Вот и прекрасно! У Михаила Юрьевича достаточно конкретики. А если постараться, то и спектакль получится вполне конкретным.
– Генрих Робертович, я не хочу ставить Лермонтова. – молодой человек встал и начал оглядываться в поисках своих чемоданов. – Наверное мне лучше сразу уехать.
– Я вас умоляю! Валерий Витальевич… – развел руками главный режиссер.
– Владимирович я. – тоскливо сказал молодой человек.
– Извините! Это я привык с нашим директором постоянно общаться: она – Витальевна, вы – Витальевич…
– Владимирович. – опять поправил столичный режиссер.
– Конечно! А я как сказал?
– Да не важно. – устало выдохнул Валерий Владимирович.
– Вот и я говорю: не важно. Что вы вцепились в эту пьесу? Витальевич, Юрьевич – какая разница? Поставьте Лермонтова. А потом поговорим о вашем … Как его?
– Генрих Робертович, но мы ведь уже говорили. Мы полгода перезванивались, переписывались, встречались и говорили о моей, понимаете, о моей пьесе. А ни о каком не Лермонтове.
– Так всё– таки она ваша? – руководитель театра, спросил это как бы между делом, но его собеседник растерялся на полминуты.
– Какая разница? Моя, не моя… Вы же её читали и согласились, чтобы я её поставил у вас в театре. Даже и не согласились, а попросили. Вы говорили, что вам не хватает современной драматургии, молодой режиссуры…
– Конечно не хватает, и я рад что вы приехали. Но вот пьесу совсем не помню. О чём она?
Валерий Владимирович устало опустил руки.
– О любви, вернее её отсутствии, об одиночестве, о поиске себя…
– Да… – выдохнул Генрих Робертович. – Всё как у Лермонтова. Точно не хотите поставить Два брата?
Молодой человек устало покачал головой.
– Ну, нет – так нет. – неожиданно легко согласился главный режиссер. – За что же вы так классика не любите? Ну, да Бог вам судья. Может сразу поедите к Веронике Витальевне? Вы и вправду чем-то похожи. У неё прекрасная квартира, вам будет очень удобно. Сама она правда не в Лужске, но там её муж и собака. Или всё – таки в гостиницу? Ну как хотите. Пойдёмте посмотрим на ваши чемоданы. Иван Яковлевич их уже всему театру расписал: приехал, говорит, столичный режиссер с огромными баулами.
И Генрих Робертович повел совершенно растерянного молодого человека прочь из своего кабинета.
Глава третья
В небольшом репетиционном зале, находились двое. И лица этих двоих выражали крайнюю степень неудовольствия. Создавалось ощущение, что в тюремную камеру поместили католика и гугенота, но не дали им средств для взаимного уничтожения. И хотя Генрих Робертович и предупредил молодого режиссера, что проводить кастинг не стоит, но он все-таки настоял на своем и теперь пожинал плоды своего упрямства, щедро делясь этими плодами со своим визави.
– Знаете, – произнёс Валерий Владимирович. – Я видел вас в Чайке, в Шиллере, но у меня такое ощущение, что вы всё время играете, даже тогда, когда этого не надо делать. Давайте попробуем какую-нибудь, простую вещь. – он осмотрел небольшой репетиционный зал и взгляд его, не найдя ничего интересного, остановился на стуле. – Вот, просто поднимите этот стул.
Перед Валерием Владимировичем уже стоял и стул, и актер Антон Андреев, который пытался понять насколько серьёзна просьба режиссера.
– Попробуйте. – настаивал тот. – Это, на самом деле, не так просто, как вам кажется. Ваша задача, только поднять стул и ничего больше. Понимаете? Ни одного лишнего действия.
Антон аккуратно взялся за край спинки стула и приподнял его на полметра от пола.
– Не то! – победно закричал режиссер. – Не получилось. А я предупреждал, что это не так просто, как вам может показаться.
– Я не поднял его? – спросил актер, по-прежнему держа стул над полом.
Взгляд его не выражал ни капли раздражения или удивления.
– Нет! В том-то и дело. Вы показали мне, как вы его поднимаете, а я просил не делать ничего лишнего. Попробуйте ещё раз.
Андреев аккуратно поставил стул на место и стал внимательно его разглядывать.
– Поднимайте, поднимайте! – подбадривал его режиссер. – Не надо на него смотреть. Нужно просто поднять. – он всем видом выражал энтузиазм и крайнюю степень терпения. – Опять – не то. Сейчас вы показали, как вам не нравится задание, которое я вам дал. А мне надо, чтобы вы просто подняли стул. Неужели это так сложно. Вы ведь не в состоянии выполнить простого задания. Вы заметили? Что вы стоите? Вы не можете поднять стул?
– Ну, выходит, что не могу. – актер старался говорить ровно, но было видно, что он сдерживается, чтобы не сказать какой-нибудь грубости.
– А как вы собираетесь работать в театре? Как вы будете репетировать? Мне вот этого актерства не надо. Это не та пьеса, в которой можно не делать, а показывать, что делаешь. Мне нужно подлинное существование. Смотрите.
Режиссер сделал быстрое движение и поднял стул на уровень плеч и потом также легко опустил стул на место.
– Понятно? – спросил он, глядя с видом агрессивного торжества.
– Нет.
– Что именно вам не понятно?
– В чём разница? Нет, я понимаю, что вы подняли его не так как я, но и задания вы, как мне кажется, не выполнили.
– Вам кажется. – отрезал Валерий Владимирович. – А что я, по-вашему, сделал?
– Вы не только подняли стул, но и показали мне, как с вашей точки зрения это стоит делать и продемонстрировали своё превосходство. А ещё вы проверяли, замечу я это или нет. То есть вместо того, чтобы выполнить одно действие. Вы выполнили три или … четыре… Я не уверен. Но думаю, что я выиграл.
– С вами очень трудно работать. – сказал режиссер печально, как бы жалея о загубленной актёрской судьбе Максима Андреева. – Режиссеру надо доверять, а если вы не доверяете… – он не закончил свою фразу, предлагая актеру самому додумать, чем ему это грозит.
– Я пойду?
– Идите.
Антон уже подходил к дверям, как голос режиссера остановил его.
– Позовите пожалуйста следующего … – он запнулся, пытаясь вспомнить фамилию того, кого он ждал, и даже защёлкал нервно пальцами от нервного напряжения – фамилия никак не хотела вспоминаться. – Темненький такой, с проседью. Ну, вы знаете.
– Понятия не имею. – ответил актер холодно.
Некоторое время, оба стояли, молча разглядывая друг друга: Антон с показным спокойствием, а Валерий Владимирович с наигранным удивлением .
– Да? – прервал наконец молчание молодой режиссер. – А мне казалось вы давно тут работаете и всех знаете.
– Довольно давно, но я не понимаю о ком вы говорите.
– Вы и впрямь меня не понимаете. – заключил Валерий Владимирович с деланным огорчением. – Андреев его фамилия, по-моему.
– Андреев – это я. Но я уже здесь и звать меня не стоит.
И закончив разговор таким двусмысленным заявлением, Антон Андреев вышел из репетиционного зала. Оказавшись в коридоре, он несколько раз выматерился, совершенно не стараясь делать это тише, а даже напротив, желая чтобы оставшийся в зале режиссер его услышал, после чего выдохнул и направился в сторону актерского буфета, где его ожидал тот, чьё имя и фамилию никак не мог вспомнить Валерий Владимирович.
– Руслан, – сказал он, войдя в маленькое полуподвальное помещение актерского буфета. Тот к кому он обращался, в этот момент с аппетитом доедал солянку и не замечал или делал вид, что не замечает вошедшего.
Сам буфет, стоит, наверное, описать подробнее. Он состоял из небольшого помещения для посетителей, в котором были всего четыре круглых столика со стульями, прямоугольный стол на котором разместилось меню, блюдо с пирожками, блюдце с мелочью и самовар. А также кухоньки, которая к нашему рассказу не имеет никакого касательства. Столичные актеры, попадая сюда, смотрели на все убранство буфета с опаской, но ознакомившись с меню и главное с ценами, могли оценить очарование этого заведения и горько сожалели, что в столичных театрах, подобных буфетов уже не водится.
– Руслан, твою мать! – повторил Антон, добавив ни к чему не обязывающее между добрыми приятелями, ругательство.
– Ты видишь, что я ем? – ответил резонно его добрый приятель.
– Сейчас, я надеюсь, ты этой солянкой подавишься. – Добавил в сердцах, актер Андреев и пошел заказывать себе такую же солянку.
– Совсем плохо? – сочувственно спросил Руслан.
– Хотел тебе рассказать, но уже не хочу. Скоро узнаешь. Впрочем, можешь не торопиться. Пока он будет вспоминать твою фамилию, пока найдет завтруппой, пока будет ему объяснять кто ему нужен, пока тот будет искать тебя, ты успеешь …
Но Антон не успел договорить. Как его приятель вскочил из-за стола.
– На фиг, на фиг. – сказал тот, доедая солянку уже стоя. – Яковлевичу сегодня счет принесли за машину и у меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.
– Это малодушие – бегать от заведующего труппой.
– Ты счета не видел. – возразил Руслан и подумав спросил. – А что столичный гость?
– Не в себе. – буркнул Антон и присел за стол дожидаться солянки.
Его товарищ же вышел из театрального буфета и направился в сторону репетиционного зала, где его ждал столичный режиссер, с приездом которого, одна часть труппы связывала надежды на успешный спектакль и возможный, в дальнейшем, переезд в Москву, другая предвидела проблемы и впустую потраченное время, а сам Руслан Алексеев не связывал ничего, поскольку голова его была занята конфликтом с заведующим труппой и зарождающимся романом с одной милой молодой особой, которая, кстати, о будущем своем счастье пока и не подозревала.
С моей стороны неправильно не рассказать о двух приятелях Антоне и Руслане, которым еще предстоит занять положенное им место на страницах моего рассказа, но я ещё успею это сделать тем более, что честнее, как мне кажется, если про них расскажут другие персонажи.
Глава четвертая.
В репетиционном зале, который покинул Антон Алексеев, происходило следующее: Режиссер Валерий Владимирович оглядел помещение и совсем было уже собрался отправиться на поиски заведующего труппой, или нужного актера, фамилию которого он записал в свой блокнот, но теперь не мог этот блокнот найти, или на поиски хоть кого-нибудь, потому что находиться в этом пустом зале не было ни смысла ни желания. Но в этот момент дверь тихонько приоткрылась и в проем просунулась чья-то голова. Просунулась лишь наполовину и с места на котором находился столичный режиссер, не было никакой возможности понять чья это голова и уж тем более определить цели и задачи вновь прибывшего.
– Да! Что надо? Я репетирую! – Воскликнул Валерий Владимирович чересчур резко. Впрочем, его поведение и невольная грубость по отношению к человеку, которого он даже и не успел рассмотреть была понятна и может даже извинительна. Не прошло и суток с момента его появления в Лужске, а молодой человек решительно потерялся. То что еще в вчера казалось понятным и осуществимым, теперь теряло всякий смысл: все кто должны были ему помогать и даже радоваться его появлению, смотрели на него, как на непрошенного гостя. И не просто непрошенного, но даже крайне нежелательного. Но самое страшное было в том, что его пьеса, так многое обещавшая до вчерашнего дня, все больше и больше его не устраивала, и все меньше обещала. Он совершенно перестал понимать, чего ради он приехал в этот город, зачем терпит унизительное к себе отношение со стороны работников и руководства театра. И самое страшное – ему нечего было предложить актерам, которые явно не горели желанием становиться податливым пластилином в его руках.
За дверью раздался стук. Некое человеческое существо, а Валерий Владимирович мог только надеяться, что за дверью и частично в репетиционном зале, находилось именно человеческое существо, просунуло половину головы внутрь, но продолжало стучаться снаружи и никак не желало войти полностью и объяснить причину своего появления.
– Войдите же наконец! – возопил молодой человек, чем окончательно напугал существо.
– Извините пожалуйста, – послышался тихий робкий голос, по-прежнему неопределяемого пола и возраста. – Я зайду попозже. – и дверь стала закрываться.
– Да Боже ж ты мой! – окончательно вышел из себя режиссер. – Вы издеваетесь?!
Он подбежал к двери и рванул ее на себя, чтобы наконец увидеть таинственного посетителя и вывести его на чистую воду.
"Это они нарочно!" – мысленно негодовал Валерий Владимирович. – "Они все против меня. Они хотят выжить меня таким образом. Выжить из театра, за то что я лучше, умнее… Зато что я хочу работать и искать новое, а они разленились, погрязли в этом своем провинциальном болоте…"
Мысли эти, и скажем честно, мысли нескромные, обидные для работников Лужского театра имени Лермонтова, молодой человек долго скрывал даже от самого себя, но видимо и чаша его терпения наконец переполнилась. Он все тянул дверь на себя и никак не мог ее открыть. Наконец, он в, совершенней ярости, ухватился за ручку, и даже уперся ногой в стену, чтобы уж наверняка, и из всех сил рванул дверь.
– Ой, мамочки!
С этим возгласом, в репетиционный зал ввалилось, вкатилось, влетело или впорхнуло некое существо неопределенного все еще возраста, но женского, вне всякого сомнения, пола.
– Извините, извините, извините!!! – затараторила внезапная гостья. – Я хотела только спросить! Только спросить! Генрих Робертович сказал, что на ваше усмотрение, а Иван Яковлевич сказал, что вы не можете сами без Генриха Робертовича, а Генрих Робертович сказал, что вы без него можете сами, а Иван Яковлевич отправил к Веронике Витальевне, а она сказала, что надо идти к Иван Яковлевичу....
Теперь, наконец, Валерий Владимирович, смог рассмотреть внезапного посетителя: на полу, поднимая рассыпанные фотографии, сидела чрезвычайно милая рыжеволосая девушка лет восемнадцати; глаза у нее были испуганно распахнуты и даже поблескивали от подступивших слез, но упрямое выражение лица, выдавало решительный и даже упрямый характер.
– Мне сказали, что вы хотите провести кастинг и я пришла, вот мои фотографии. – девушка, наконец, собрала фотографии в увесистую пачку и протянула их режиссеру. – Они студийные: со светом, с белым и черным фоном, в разных позах… – она сбилась, почувствовав, что фраза про позы прозвучала, как-то не так. – В разных образах. Образах, я хотела сказать!…
– Зачем они мне? – спросил молодой человек растерянно, машинально разглядывая снимки.
– Чтобы смотреть!
– Куда?
– На я… На мне… – гостья сбилась, пытаясь объяснить, что именно должен делать режиссер с ее фотографиями. – Портфолио же! – вспомнила она, наконец, заветное слово. – Повесьте их на стену вместе с другими и сравните. Важно же как актер выглядит на пленке, насколько он фотогеничен. Вы же собираетесь фильм снимать.
– Вы кто? Какой фильм? – перебил ее Валерий Владимирович. – он чувствовал, что теряется перед напором этой молодой особы. Тем напором и желанием участвовать в спектакле, которых он тщетно ожидал от остальных актеров.
– Мне сказали… Не важно. Я хочу участвовать в спектакле, а кого вы возьмете в кино – это не важно. Я работаю в театре. Я пришла на кастинг. Я хочу…
Возникла пауза, во время которой молодой режиссер ждал продолжения, давая возможность молодой девушке объяснить, чего именно она хочет, а сама она молчала, видимо считая, что высказалась достаточнопонятно.
Невесть сколько времени тянулось бы это молчание, но в репетиционный зал заглянул сам заведующий труппой Иван Яковлевич. Ему хватило одной секунды, чтобы увидеть и оценить ситуацию. Заметил он и решительный настрой молодой особы, и фотографии в руках режиссера, и растерянный вид последнего.
– Алена Игоревна, можно вас на секунду. – и Иван Яковлевич самым настойчивым образом, стал манить молодую девушку из репетиционного зала в коридор.
Валерий Владимирович чувствовал себя несколько обескураженным и не попытался вмешаться. Он догадывался, что стоило бы высказаться, напомнить, что все решения в этом репетиционном зале принимает он и только он. Что это ему решать, кто должен тут находиться, а кому стоило бы и выйти. И виданном случае, выйти стоило бы именно Ивану Яковлевичу. Хотя бы для того, чтобы заняться своими непосредственными обязанностями. А именно, разыскать некоего актера, которому полагалось уже стоять перед пристальным и испытующим взглядом Валерия Владимировича и более того, доказывать свою профессиональную состоятельность. Но фамилию этого актера он так и не вспомнил, блокнота своего не нашел, а просить помощи не только не хотел, но и даже боялся, считая что этим уронит свой режиссерский престиж и вообще поставит себя в неловкое положение. Именно попасть в смешное, нелепое положение, более всего страшило Валерия Владимировича. Он и так ощущал, что совсем не пользуется авторитетом, а становится скорее объектом насмешек в драматическом театре имени Лермонтова, хотя надеялся, если и не произвести тут фурор, то как минимум столкнуться с повышенным интересом и может быть обожанием. И в самом деле: он выпускник столичного вуза, участник модных театральных фестивалей, автор нашумевших, среди тонких знатоков, постановок снисходит до провинциального театра и конечно оказывает этим снисхождением этому театру невероятную услугу.
Разумеется, что о подобных оценках своего приезда в Лужск, Валерий Владимирович не собирался никого посвящать и даже наоборот приготовил сдержанные похвалы для актеров местного театра, которые если и не помогли реализовать всей глубины его пьесы и режиссуры, то изо всех сил старались…
Но теперь, дело поворачивалось таким образом, что это ему давали понять, что снисходят до его попыток поставить спектакль и даже начинают терять терпение.
В то время, пока Валерий Владимирович, размышлял о том, как не совпадают порой наши ожидания и суровая действительность, за неплотно прикрытыми дверями происходил напряженный и может даже нервный диалог между заведующим труппой и молодой девушкой, статус которой был для столичного режиссера не вполне ясен.
– Я, по-моему, вполне понятно объяснил вам… – настаивал Иван Яковлевич.
– А я спросила. – возражала девушка.
– А я вам, в который раз напоминаю, что вы должны заниматься своим делом.
– Я свои дела сделала.
– А домик Кума Тыквы? – возразил заведующий труппой.
– У него нормальный домик!
– А он, тем не менее, жалуется: неудобно, темно и капает.
– Я не сантехник! – взорвалась Алена Игоревна. – Во всем театре капает. А у него скромный должен быть домик. Он кум Тыква, а не олигарх.
– Я буду жаловаться заведующему постановочной части и даже Веронике Витальевне.
– Вот пусть она куму Тыкве свою дачу отдаст.
– Алена Игоревна! – задохнулся от гнева заведующий труппой. – Мы с вами еще вернемся к этому разговору.
И в коридоре послышались раздраженные шаги Ивана Яковлевича, который видимо отправился искать управу на непокорную девушку.
А девушка, постояв некоторое время с той стороны двери вернулась в репетиционный зал. Вид у нее был смущенный.
– Вы ведь не актриса, так ведь? – спросил Валерий Владимирович.
– Нет. – ответила Алена. – Но я непременно стану.
Глава пятая
– Понятно. – сказал режиссер, хотя ему мало что было понятно. Он не знал с чего ему начать спрашивать и он ещё раз повторил, уже сказанное. – Понятно…
– Я в этом году собираюсь поступать и непременно поступлю. Вы же отпустите меня в Москву на экзамены? – спросила Алена.
– Я-то отпущу, – великодушно согласился молодой человек, – Но…
Он по-прежнему не знал, что ему сказать и чем продолжить это самое "Но…". Ситуация была несколько странной, не сказать больше. И странность её была не в том, что девушка пришла на кастинг без образования и даже не в её уверенности, что она непременно поступит в институт, а странно было вообще все. Единственного человека, который в этом театре был рад предстоящим репетициям, не хотели на эти репетиции пускать, а те актеры которых ему настойчиво рекомендовал задействовать в будущей постановке главный режиссер, изо всех сил старались из этой постановки слинять. Заведующий труппой, в обязанности которого входило призвать недисциплинированных и обнаглевших артистов к порядку, тратил свое время и силы, чтобы выгнать из репетиционного зала эту милую девушку. Художественный руководитель театра был все время занят, а директора он вообще так ни разу и не увидел. Впрочем, обсуждать эти странности Валерий Владимирович в данный момент не хотел, и не только потому что это казалось неуместным, а ещё потому, что девушка ему нравилась и он вдруг понял, что не хочет её не только выгонять, но и вообще отпускать.
– Скажите, – спросил он, чтобы хоть что-то сказать. – А как зовут артиста… – Валерий Владимирович защелкал пальцами, показывая, что хочет вспомнить имя. – Молодой, высокий, черненький… Смазливый такой. – добавил он с ноткой пренебрежения.
– Руслан Алексеев. – с готовностью помогла девушка. – Давно у нас работает, сразу после театрального училища. Он здесь родился и после училища решил приехать работать в родной город. Хотя, говорят, что его просто не взяли ни в один театр в Москве, а тут у него действительно полно знакомых: все гаишники, авто слесари, владельцы кафе – все его одноклассники или друзья детства. Он в театре на хорошем счету и Генрих Робертович его очень ценит, как актера, дает много ролей. И конечно у него постоянные халтуры в городе: свадьбы, дни рождения, корпоративы. С людьми легко ладит, с начальством, наш директор Вероника Витальевна его очень любит…
– А заведующий труппой? – спросил режиссер, чтобы что-то спросить. Он чувствовал, что актера, с которым он и словом ещё не перемолвился, он уже не любит.
– Иван Яковлевич – нет. Но наш завтруппой, вообще никого не любит и его тоже никто не любит. У него, конечно должность такая, но вы сами видели, какой он тяжелый человек. Ему просто неприятно, что я, как бутафор – реквизитор, хочу стать актрисой. У нас ведь как: нет диплома – нет работы. А я считаю, что это несправедливо. Вот вы где учились?
– В ГИТИСе. – ответил Валерий Владимирович с некоторой гордостью и увидел в глазах собеседницы уважение, которого ему так не хватало все эти дни.
– Здорово! – сказала она. – Нет, я понимаю, что хорошее образование – это несомненный плюс, тем более ГИТИС. Я тоже хочу туда, но на заочное отделение: буду работать и учиться – это, по-моему правильно. Есть свои недостатки, но теорию я и так знаю – я всё-все прочитала: и Чехова, и Станиславского, и Эфроса … А практику смогу изучать непосредственно в театре. Мне бы, честно говоря, тоже бы хотелось на очное отделение, но и так можно. Как вы думаете?
Молодой человек неопределенно кивнул головой. В том смысле, что он разделяет эту точку зрения, но оставляет за собой право на собственное мнение. И хотя у него есть аргументы и за и против, он, несомненно, согласен с Аленой и даже готов в любой момент помочь советом. Вот как много Валерий Владимирович вложил в этот кивок, надеясь, что его визави выберет наиболее приятный для себя вариант, который послужит поводом для их дальнейшего общения. Они некоторое время помолчали. Алена продолжала смотреть на режиссера чистым искательным взглядом, и проблема была только в том, что Валерий Владимирович был уверен, что ждет она от него чего-то конкретного и имеющего отношения к пачке фотографий, которые он по-прежнему держал в руках, а возвращаться к этой теме он был пока не готов. Чтобы не прекращать разговора, он решил продолжить расспросы о жизни Лужского драматического театра, которая его не сильно-то интересовала.
– А вот ещё один – Антон Андреев? Мы с ним пообщались немного, но он мне показался очень … – режиссер стал искать слова, надеясь, что Алена подскажет ему в каком ключе стоит обсуждать актера Андреева. Ведь могло оказаться, что они дружны и высказывания негативного характера в адрес этого актера, могли испортить доверительные отношения с молодой девушкой. Но та не торопилась высказать своего суждения, только лицо её сделалось напряженным и, как показалось Валерию Владимировичу, неприязненным. Тогда он решил, что можно высказать и свое осторожное суждение.
– Вы меня извините, я никого не знаю тут ещё, а мне надо собирать состав исполнителей, поэтому я и спрашиваю. – он немного помолчал и решился. – У нас с ним диалог не очень задался. – девушка, по-прежнему молчала, и молодой человек продолжил. – Тяжелый у него характер. Я не представляю, как мне с ним репетировать, а мне его настойчиво предлагает ваш художественный руководитель. Может вы с ним общаетесь и расскажете про него?
– Я? Нет. Он дружит с Русланом и, наверное, только с ним. Это довольно странно, потому что они очень разные. Генрих Робертович называет их неразлучной парочкой или тихими прохиндеями. Они вместе халтурят, вместе выпивают, вечно что-то придумывают. Вернее придумывает Руслан Алексеев, а Антон с ним за компанию. Ходят слухи, что машина заведующего труппой – это их рук дело.
– Я что-то слышал про машину. Иван Яковлевич в коридоре с кем-то это обсуждал, пока я был в кабинете главного режиссера. Только я не понял, в чем дело.
Алена заулыбалась и с наигранным страхом обернулась на дверь, будто ждала, что из-за нее появиться вездесущий завтруппой.
– Тут вот какая история, – проговорила она и глаза ее загорелись веселым блеском. – У Ивана Яковлевича была машина. Вернее, она и сейчас есть, только ездить на ней нельзя. И он с этой машиной носится, почти как со своим свой заграничным плащом. И все про это хорошо знают, потому что он раньше любой разговор сводил к машинам и начинал говорить про свою тойоту. Она старая, ещё праворульная, он её из Владивостока пригнал. Даже не пригнал, а на поезде привез, и сам, чуть ли не на одной платформе с ней ехал. Очень он ее любит. А ещё он любит дисциплину и порядок в театре, и отпросится на съёмки или на подработку очень тяжело. Иногда актеры с режиссером договариваются и тот их с репетиции отпускает, а Иван Яковлевич, если узнает, ругается, пишет докладные записки на имя директора. Так вот, несколько месяцев назад, под новый год в театре выпускали премьеру, по пьесам Шекспира. Эдакий коллаж.. Но что-то застопорилось из-за художника: актеры готовы, а костюмы и декорации – нет, и выпустить спектакль не можем. У всех халтуры, елки, а Иван Яковлевич сидит на всех репетициях в зале и следит, чтобы актеры не разбегались.
Алена рассказывала эту историю так живо, что Валерий Владимирович залюбовался её живым лицом и немного детской угловатой пластикой.
– У нас в городе самый дорогой ресторан принадлежит двум братьям: Гагику и Рафику Погосян. И там перед новым годом должна была собраться группа старых друзей: бизнесмены, чиновники из администрации, даже зам начальника ГАИ – лучшие люди города. Все друг друга знают, и хотели собраться по тихому, неофициально, но с размахом. А младший, который Рафик, учился с Русланом в одной школе, вот он и позвал его провести этот вечер. Руслан хорошо умеет проводить подобные мероприятия, тем более что со многими из гостей знаком лично. Он, разумеется, и Антона с собой взял. Им и денег много пообещали, и программа у них уже готовая есть, а Иван Яковлевич сидит в зале и не дает им уйти. Режиссер спектакля отпустил, потому что сцена Спида и Лаунса давно готова, а Иван Яковлевич гнет свое: "Все участники спектакля должны быть на репетиции". Уж Руслан ругался с Иван Яковлевичем, и к Генриху Робертовичу ходил, и к Веронике Витальевне. Но завтруппой так все устроил, что Руслана не отпускают и хоть тресни. Я слышала, как он по телефону кому-то звонил и извинялся, что не сможет приехать провести вечер. В общем, на этом отношения Руслана Алексеева и заведующим труппой совсем испортились. Но Руслан вида не подал и сидит на репетициях, даже на сцену рвется, просит Ивана Яковлевича текст подсказывать, совета у него во время репетиции спрашивает.... – Алена замолчала, потому что её душил смех. – Вот во время одной из репетиций, к театру подъехал эвакуатор и забрал машину Ивана Яковлевича, а через три часа вернул, только разобранную. Все что успели, за три часа с машины снять: двери, там, стекла, колеса.... Упаковали в целлофан и сложили перед театром.
Девушка уже не могла сдерживаться и расхохоталась в голос. Она даже согнулась по полам и в таком виде сделал круг по репетиционному залу.
– Ой, простите, не могу. До сих пор смешно, как вспомню выражение лица Ивана Яковлевича, когда он машину увидел.
– А что ГАИ? – спросил Валерий Владимирович. Ему эта история тоже показалось забавной, но было немного неприятно, что шутка какого-то актера так развеселила его собеседницу.
– А что ГАИ? – продолжала хохотать Алена. – В ГАИ сказали, что дело об угоне заводить нельзя – машина же на месте и пусть Иван Яковлевич пишет заявление о порче имущества. В милиции дело завели, но не ищут, потому что у Рафика Погосяна везде друзья, а он очень обиделся, что Руслан с Антоном тогда в Граф не приехали.
– Куда? – спросил режиссер.
– В Граф. – повторила девушка. – Гагик и Рафик ресторан в свою честь назвали. Понимаете: Г`Раф? – Алена опять рассмеялась. – Два имени сложили … – Она вытерла выступившие во время приступа смеха слезы. – Все знают, что идея была Руслана, но доказать Иван Яковлевич ничего не может, а Генрих Робертович и Вероника Витальевна увольнять Алексеева за эту историю не хотят. Кстати, владелец автосервиса куда Иван Яковлевич обратился, такую цену заломил … Он ведь тоже в ресторане был в тот вечер. – И девушку опять скрутил приступ смеха. – А следователь, к которому дело попало – одноклассник Руслана. Ой, мамочки! Ой, не могу!
Глава шестая
На сцене драматического театра города Лужска, шла репетиция спектакля "Сон нашего ВильЯма". Название должно было напоминать зрителям о фразе из фильма "Берегись автомобиля", а также о пьесе Шекспира "Сон в летнюю ночь". Но оно не напоминало зрителям ни о чем таком, а вызывало смех и недоумение, поэтому они не торопились покупать билеты. А те, кто все-таки попадали в зал, категорически отказывались смеяться, хотя на афише было написано, что спектакль поставлен по комедиям В. Шекспира. И это могло означать, что зрители, либо невнимательно читали афишу, либо их чувство юмора, совершенно не совпадало с тем, что считал смешным режиссер – постановщик . И чтобы разобраться в этом казусе, художественному руководителю театра Генриху Робертовичу пришлось подключиться к репетициям самому. Но мы с тобой, дорогой читатель, не будем пытаться вникать в сугубо профессиональные вопросы между постановщиком и главным режиссером театра, предоставив им самим решать, как привлечь зрителя на спектакль и даже заставить его полюбить это произведение, а вглядимся в зрительские ряды и увидим двух наших старых знакомых, которых, как и нас, не интересовало происходящее на сцене, а заняты они были обсуждением своих интересных дел.
– Он меня бесит! Понимаешь? – яростно шептал Антон Андреев, не поворачивая головы на своего друга Руслана.
– Это я как раз понимаю. – отвечал тот, так же не глядя на собеседника, а напротив делая вид, что слушает Генриха Робертовича, который пытался втолковать что-то режиссеру – постановщику. – Тебя все режиссеры бесят и этот не исключение.
– Ты пьесу прочел? – продолжал Антон.
– Не успел. – ответил его друг равнодушно. – А ты зачем её читал? Есть мнение. – и Руслан махнул рукой в сторону высоких кабинетов. – Что премьеры не будет.
– Тогда зачем? – продолжал неистовствовать Антон. – Мы будем заниматься этой херней до конца сезона, потом может и вместо отпуска, чтобы в сентябре прийти к выводу, что не стоит переписывать Шекспира, а оригинальная затея остается просто затеей, если ты не умеешь ни писать, ни ставить спектакли. Знаешь, говорят, что отрицательный опыт – это все равно опыт, но у меня его накопилось столько, что он достиг критической массы и скоро взорвется, как бомба над Хиросимой.
– Не ной! – Руслан приложил палец к губам, потому что на них уже оборачивались. – Все кончится быстрее. Походи на репетиции, поспорь с режиссером, но без мордобития и может через пару недель, нас ждет прекрасная новость: будем ставить Лермонтова. И что самое важное: есть шанс нам с тобой сыграть Юрия и Александра. Ты, конечно – Александр.
На какое-то мгновение, Антон застыл, недоверчиво глядя на своего друга, но потом недоверчиво покачал головой.
– Не дадут! – сказал он уверенно. – Кроме нас будет столько желающих, а Генрих меня не очень жалует. Тебе вот Юрия он может и предложит.
– А я тебе ещё раз говорю, не ной! Ты унылый тип, я это давно заметил. Все же прекрасно. Потерпим этого молодого гения пару недель. Может месяц. Генрих хотел ему доверить Лермонтова, но этот блаженный уперся и хочет ставить свою пьесу. При чем не признается, что сам её написал. В конце концов у главного кончится терпение и он сам возьмется ставить, тем более что в управлении культуры хотят чтобы у нас шел Лермонтов.
Антон заерзал на месте, как будто его искусали насекомые, так неуютно стало ему в этот момент. Он не соврал, опыта у него было достаточно и этот опыт подсказывал, что все совсем не так радужно, как пытается представить его друг, но и перспективы, которые рисовал Руслан были слишком заманчивы.
– Ты знаешь, – сказал он после паузы. – Мне не очень нравится эта пьеса Михаил Юрьевича, но то что написал этот ненормальный мне даже читать было невыносимо, не говоря уже о том, чтобы произносить это со сцены. Ты зря не прочел.
– А о чем там?
– Это самое интересное. Сюжеты у него с Михаилом Юрьевичем перекликаются. Правда не только с ним, но ещё и со Стивенсоном, с Макдонахом и ещё много с кем.
– Тоже два брата?
– Почти. – кивнул Антон. – Два парня вместе воспитывались в детском доме, а спустя много лет, влюбились в одну девушку. И чтобы решить спор, они не на дуэли дерутся, а запираются в подвале их бывшего детдома, чтобы сидеть там пока один из них не перестанет любить эту самую девушку.
– Бред! – фыркнул Руслан.
Причем сделал это так громко, что у главного режиссера наконец истощилось терпение.
– Так, – сказал он, обращаясь не столько к приятелям, сколько ко всем присутствующим на репетиции. – Может у нашей неразлучной парочки есть идеи? А то они заскучали, по-моему. Все они где-то пропадают. А потом пропадают машины. Вам есть что сказать, Руслан Алексеевич? Или вашему другу?
Но Руслан с Антоном работали в театре не первый день и реакция у них была сверхъестественная.
– Погоди, Антон – это чушь, то что ты предлагаешь! – проговорил Руслан таким тоном, будто именно идущая в этот момент репетиция и была темой их разговора все это время. – Генрих Робертович, – обратился он к главному режиссеру. – Ведь мы же не просто так играем сцену не Шекспира, а интермедию написанную Эрдманом. Наши Спид И Лаунс не имеют прямого отношения к спектаклю. Мы, вроде как, вставные номера. Эдакие коверные. Вот пусть во время наших сцен и делаются чистые перемены.
– Блин! – возопил Антон Андреев. Как будто идея, озвученная его другом, не давала ему покоя последние несколько месяцев. – Я про это и говорю, просто нашу сцену не надо играть, как вставную интермедию, а наоборот вплетать её в канву спектакля. Это нормально, если мы будем частью сцен из Двенадцатой ночи. А появляться мы можем прямо из зала. Даже и играть там, и брать в игру зрителей.
– Ерунду ты говоришь! – не унимался Руслан.
Казалось, ещё чуть-чуть и друзья вцепятся друг в друга. Генрих Робертович уже пожалел, что предложил им высказаться.
– Да, – сказал он. – Никогда не надо спрашивать актеров. У них слишком много идей. Им вообще разговаривать и спорить, нравится больше, чем репетировать.
И моментально Руслан с Антоном прекратили ругаться и в ту же секунду изобразили на лицах самые, в лучших чувствах оскорбленные выражения и обиженно уселись на свои места, показывая, что они и слова бы не сказали, если бы их не спросили. И в ту же секунду, как главный режиссер от них отвернулся, продолжили к прерванный разговор.
– Так вот, – продолжил Руслан, но уже тише. – Нам надо немного эту хрень потерпеть и вести себя паиньками до первого показа главному. – и он кивнул в сторону Генриха Робертовича. – А потом станем ныть, что у нас отняли хорошие роли и он нас назначит в Лермонтова на второй состав, а у Женьки Тихомирова начнутся съёмки в Москве, репетировать будем в основном мы и … Что это такое? – сказал он недоуменно повернувшись в сторону задних рядов.
И тут мне стоит сделать небольшое отступление. Дело в том, что несколькими секундами ранее в зрительный зал вошел молодой столичный режиссер, которому делать было в это время абсолютно нечего, поскольку все участники его репетиции были заняты, то он пошлявшись по театру, не желая возвращаться в гостиницу, заглянул посмотреть, что происходит в этот момент на сцене. Заглянул, как он объяснял сам себе, из чистого любопытства, но мне, как рассказчику будет позволительно усомниться в этом и попытаться объяснить его появление несколько другими причинами. В зале, в этот момент, сидела уже знакомая нам милая девушка Алена Игоревна. ИР не было ничего необычного в том, что войдя в зал Валерий Владимирович, устремился на свободное место рядом с ней. Именно это и заметил Руслан Алексеев и именно это и заставило его прервать свои рассуждения и недоуменно воскликнуть.
– Что это такое?
– Ты про Алену Игоревну и молодого перспективного? – решил уточнить Антон не без некоторой доли ехидства. – Так они второй день, как шерочка с машерочкой ходят. Она и репетировать с нами будет. Он её вводит на главную женскую роль.
И опять я должен сделать некоторое отступление. Дело в том, что именно Алена Игоревна и была той молодой особой, с которой Руслан уже собирался завязать бурный роман, не успев правда предуведомить о своих планах саму Алену. И то, что он видел на заднем ряду зрительного зала ему совсем не нравилось. А там Валерий Владимирович, преисполненный деликатности и благородства, протягивал молодой девушке бутерброды из буфета, завернутые в салфетку, и шепотом разглагольствовал о недостатках спектакля по великому, но бесконечно отставшему от сегодняшнего дня Шекспира. И эти разглагольствования производили на молодую девушку самое благоприятное впечатление: она улыбалась и внимала рассуждениям молодого режиссера с удовольствием. Именно эта улыбка заставила Руслана Алексеева нервно содрогнуться и переменить свое мнение.
– Я был не прав, дружище! – сказал он тихо. – Мы не можем просто ждать, пока Генрих Робертович прекратит это безобразие. Мы должны помочь родному театру. Мы вырвем храм искусства из лап этого беспринципного типа.
– Что ты предлагаешь? – поинтересовался Антон с некоторым удивлением.
– Мы будем карать.
Глава седьмая
Сказать, что на этом разговор двух друзей закончился, означало бы солгать. Но я, как рассказчик, позволю себе переместиться во времени и пространстве и перенести тебя, дорогой читатель, в уже знакомый тебе репетиционный зал, в котором мы застанем московского режиссера и Алену Игоревну, которых досадные помехи, вырастающие перед ними, сделали союзниками. А разговоры об этих досадных помехах, сделали ещё и единомышленниками. Оба они мечтали занять значимое место в искусстве, оба вынашивали грандиозные планы и оба скептически относились к тому, что происходило в драматическом театре города Лужска, руководство которого не хотело оценить их потенциала.
– Вы знаете, Алена, – с несколько преувеличенным недоумением, произнес Валерий Владимирович. – Я успел увидеть только часть репетиции, но это, скажу вам откровенно, – мало похоже на Шекспира. Вы видели Двенадцатую ночь в постановке театра Глобус? Непременно посмотрите, она есть в интернете. Вы хорошо понимаете по английски?
Конечно же, молодой девушке был приятна, и эта манера московского режиссера говорить с ней, как с равной, и тема которую он предложил для обсуждения, и это скептическое отношение к спектаклю, в который она в свое время очень просилась, а её не взяли даже на роль без слов. Но мысли Алены были далеки, и от театра Глобус, и от Шекспира. Она все крутила в голове ту безобразную сцену, которую устроили во время репетиции два неразлучных, казалось бы, друга: Антон и Руслан.
– Да, конечно. – ответила она, сопроводив свое согласие энергичным кивком.
– А эта драка… – продолжал режиссер. – Да дело даже не в ней, но с какой стати, актеры позволяют себе спорить, о том, каким должен быть спектакль? Это не их дело! У них одна задача – выполнять установки режиссера. Я так считаю. Вы со мной согласны?
И Валерий Владимирович испытующе посмотрел на молодую девушку. Надо добавить, что он не ждал от неё, ни согласия, ни возражений. Он лишь хотел понять, произвела ли на неё впечатление, его, не зависящая от личных симпатий и антипатий, позиция, его беспристрастность и пронизанная любовью к своему ремеслу точная оценка ситуации. Он хотел, чтобы она оценила, тот факт что ему не интересны разговоры о ссоре двух друзей, которые не постеснялись подраться на глазах у художественного руководителя, не важна чья-то победа в этом поединке, что ему абсолютно плевать, как накажут их за этот, прямо скажем, вопиющий проступок. А важна ему только судьба театра. И не этого забытого всеми греческими музами театра, но театра вообще.
– Я, знаете ли, – продолжал Валерий Владимирович. – Готов многое простить актерам на репетиции: и ошибки, и наигрыш, и споры даже …
Тут режиссер задумался, а не далеко ли он зашел в своем великодушии, но сумел поправиться.
– Только две вещи я не приемлю: равнодушие и непрофессионализм. А попытки заниматься альтернативной режиссурой, наплевав на режиссерский замысел – это одно из самых ярких проявлений этого самого непрофессионализма. Что это вообще за манера? В зале главный режиссер, режиссер – постановщик спектакля, а они решают, да еще и при помощи кулаков, как они должны играть.
Алена Игоревна продолжала кивать головой. Тут стоило бы объяснить, что сколько бы она не высмеивала рутину, замшелость и провинциализм театра, в котором работала, но сама она была плоть от плоти этого театра и её, как и всех остальных , и интересовало и причины ссоры Антона и Руслана и возможные этой ссоры последствия. Поэтому она пропустила бОльшую часть рассуждений столичного режиссера. В которой он сравнивал актеров сначала с пластилином а потом и с послушными марионетками, сетовал на их аморфность и зависимость от режиссерских идей, и ругал за их попытки играть так, как им взбредет в голову. Уподоблял актеров безвольным куклам, и в то же время отмечал в них склонность к анархизму с их вечным желанием импровизировать. Он вообще считал уровень русского современного актера крайне низким, о чем и поспешил сообщить своей собеседнице. И если бы Алена его слушала, то возможно даже и обиделась бы, но она была мыслями в другом месте. Дело в том, что несмотря на угрюмость одного, и чрезмерное жизнелюбие и ветреность другого, Антон с Русланом были ей и ближе и понятнее чем большинство актеров театра. И ей было бы жаль, если бы их уволили, как полагали некоторые.
Под некоторыми, Алена Игоревна подразумевала, конечно, заведующего труппой, который не скрывая энтузиазма, призывал Генриха Робертовича к принятию самых решительных мер.
– Немыслимая выходка! – кричал Иван Яковлевич в кабинете главного режиссера тем же вечером. – Обоих наказать вплоть до увольнения, иначе завтра актеры пойдут стенка на стенку. Вы только послушайте, что происходит: Киреева запустила в гримершу щипцами для завивки, Николай Андреевич играл последний спектакль в невменяемом состоянии, Тихомиров ставит перед фактом, что уезжает сниматься… – он развел руками пытаясь показать размеры надвигающейся катастрофы. – Я считаю, что надо принимать самые решительные меры.
Генриху Робертовичу были неприятны эти разговоры и он не видел никакой катастрофы, ибо проработал в театре не один десяток лет и видел всякое, но и возразить заведующему труппой было нечем – дисциплина в театре и впрямь хромала. Причем хромала на обе ноги и иногда просто-таки падала. Но на помощь ему пришла Вероника Витальевна, которая хоть и не претендовала на решение кадровых вопросов в театре, но сейчас, абсолютно к месту вспомнила, что увольнение и прочие кары для работников театра – это, все-таки её прерогатива.
– Подождите, Иван Яковлевич. – сказала она мягко но веско. – Давайте не будем горячиться. С Анечкой Киреевой я поговорила, она уже принесла свои извинения и конфликт можно считать улаженным тем более, что она не попала. Тихомиров о съемках давно предупредил и обговорил это и со мной, и с Генрихом Робертовичем и мы считаем, что пусть он едет сниматься – это принесет пользу театру. А Николай Андреевич… Ну, в первый раз что ли? Тем более, что спектакль прошел очень хорошо.
Иван Яковлевич хотел бы возразить, но побоялся. Он тонко чувствовал, когда стоит возражать начальству, а когда это делать было опасно и по глазам директора театра понял, что она имеет аргумент, который сведёт на нет весь пафос его выступления.
– И наконец, – продолжала Вероника Витальевна. – Щипцы, пьянство Николая Андреевича, съемки Тихомирова – это, в конце концов, внутренне дело театра. А вот увольнение двух актеров плотно занятых в репертуаре – это уже ЧП. И если про это ЧП узнают в департаменте … – она выразительно приподняла брови. – То могут начаться вопросы. Плюс, их надо будет заменять, а заменить их быстро не получится. Мы, знаете ли не в Москве и к нам народ не рвется. А если и приезжают, то им требуется жилье. Это все потребует времени, а у нас сейчас не та ситуация. У нас, я вам хочу напомнить – ремонт. И мы с Генрихом Робертовичем в мэрию ходим, как на работу и этот скандал совсем будет не кстати.
Конечно, все эти аргументы были обращены скорее не к заведующему труппой, а к главному режиссеру, который никого увольнять и не собирался. Но и Ивану Яковлевичу намекнули, чтобы он оставил все свои надежды на месть за разобранную машину и не вздумал поднимать шума, который может негативно отразиться на репутации театра и его добрых отношениях с департаментом культуры. И как не хотелось старому работнику культуры вставить какое– нибудь колкое замечание о слишком лояльном отношении директора к некоторым актерам, о недопустимости потворствовать своим любимчикам, но сделать он этого не рискнул, потому что тоже работал в театре не первый год и за место свое держался крепко.
– В самом деле, – заговорил наконец главный режиссер. – Что, собственно, произошло? Два актера поспорили на репетиции, наставили друг другу синяков. Я не собираюсь этим заниматься. Объявите выговор, наконец, если считаете нужным. Хотя я большой проблемы не вижу. Они взрослые люди, пусть сами разбираются.
И приняв решение, Генрих Робертович, вновь вернул себе хорошее настроение.
– Вы знаете о чем я подумал? – спросил он, обращаясь к заведующему труппой и директору. – Думаю, что нужно ставит Два Брата Лермонтова. Обязательно нужно. И раз Тихомиров уезжает на съемки, то на главные роли назначать этих двух дебоширов.
От этого заявление настроение Ивана Яковлевича совсем испортилось.
Глава восьмая
В это же примерно время, в кафе Г'Раф входил молодой человек. Человек был высок ростом, широкоплеч, хорош собой и единственное что его портило – это пренеприятный синяк на левой скуле, который он пытался прикрыть солнцезащитными очками. За столиком в углу его ожидал другой. Он был старше, волосы его были тронуты сединой, а лицо украшала распухшая губа. Как ты уже догадался, мой читатель, в заведении братьев Погосян встречались Руслан Алексеев и Антон Андреев.
– Ты обалдел так лупить? – спросил Руслан, присаживаясь за столик и снимая очки.
– Сам дурак. – возразил ему его товарищ. – У меня, между прочим, зуб теперь шатается.
– Ладно, главное, что нам поверили. А зуб на месте и слава Богу. Ты заказал уже чего-нибудь?
– Закажешь тут… – пробурчал Антон, кивая на раскрытое меню. – Цены же бездуховные. Зачем мы здесь-то встречаемся? Увидят же.
– Не должны. Я потому и решил здесь поговорить, что наши актеры сюда не заглядывают – дорого, муж Вероники в отъезде, а ни она сама ни Генрих без него сюда не пойдут – брезгуют. Но на всякий случай переберемся в отдельный кабинет.
И Руслан, выцепив взглядом одного из официантов, устремился в его сторону. Тот же, в свою очередь, заметив движение Руслана поспешил на встречу к нему. Встретились они на середине пути и тут же стали о чем-то договариваться. Антон слышал только обрывки фраз, но догадался, что после обсуждения дел семейных, вопросов здоровья и обещания чаще встречаться, они перешли к вопросу абонирования отдельного кабинета, в котором обычно проводили время либо владельцы ресторана Рафик и Гагик, либо высокие гости из начальственных кабинетов.
Все в ресторане было пропитано духом кавказского гостеприимства, и даже официант, рыжий и курносый парень, которого Руслан звал Павлик – джан, говорил с акцентом к месту и не к месту называя Руслана "Дарагой". Попутно кланяясь, заверяя друг друга в безмерном уважении, и употребляя выражения
: " Рафик всегда…" и "Гагик же ну, ты знаешь…", Руслан и официант направились в сторону сдвинутых портьер в сумрачной части зала. Когда они уже совсем было скрылись в отдельном кабинете, между портьер высунулась рука и поманила Антона за собой.
– Тоже мне, Анна Австрийская. – улыбнулся тот и не торопясь стал выбираться из-за столика.
Обстановкой кабинет мало чем отличался от остальной части зала: та же медная чеканка по стенам, тот же бархат и дерево. Только темы рисунков на меди под старину носили эротический характер и в глубине имелась запертая дверь, которая, как догадался Антон, вела в тайный альков для плотских утех.
– Слушай, – спросил он, усаживаясь за стол. – Ты же говорил, что Рафик с тобой в одной школе учился. А почему он из Армении сюда приехал, а не в Москву.
– Рафик вообще здесь родился и лет до семнадцати говорил без акцента. А родители его переехали сюда из Ростова-на-Дону, потому что отец по образованию инженер. В Лужске, когда-то, собирались строить аэродром для среднемагистральной авиации. А потом тема заглохла, и от этой идеи остались название станции Взлетная и гостиница Космос. Впрочем, это все ерунда. Давай водки выпьем?
И у Руслана глаза загорелись нехорошим блеском.
– Ох, нехорошо это все кончится. Ох, нехорошо– вздохнул Антон, но спорить не стал. – Давай. Чего уж…
И уже через полчаса кабинет заволокло сигаретным дымом, который мешался с дымом кальяна и друзья передавали друг другу сигареты, сигары, мундштук кальяна и запивали этот дым водкой, лимонадом и вином.
– Водки выпьешь? – вскидывался Антон, который был большим знатоком в этом деле. И показывал графин водки, в котором не кончалась прозрачная жидкость. – Выпьешь? – повторял он угрожающим тоном.
– И весьма! – откликался Руслан, подставляя рюмку.
И заглядывал в кабинет взволнованный Павлик, и приносил ещё водки и закуски, хотя про еду друзья уже давно забыли. Но напрасно волновался рыжий официант с фальшивым кавказским акцентом, эта программа была друзьями отработана как старый цирковой номер и изменить ничего было уже нельзя. Поэтому и он махнул рукой на беспокойных посетителей, надеясь, что дружеские отношения Руслана и Рафика Погосяна послужат и ему индульгенцией, чтобы не произошло в этот вечер. А произойдет ещё много чего: и танцы в общем зале, и песни в подвале, где располагалось караоке, и признание в любви посетительницам ресторана и неуклюжая попытка драки с их кавалерами. Но все это будет после, а пока друзья вели важный разговор, о том деле, которое они затеяли, сами не понимая, зачем. Вот этот-то "зачем" они и пытались растолковать друг другу.
– Зачем? – протяжно вопрошал Антон, отгоняя официанта, который пытался поставить на забитый стол очередную порцию хачапури. – Зачем тебе-то это надо? Неужели из-за бедной девочки Алены? Только не говори, что ты влюбился, я все-равно не поверю! У тебя же все нормально! Ты в полном поряде: Генрих тебя любит, работы в театре полно, вне театра ещё больше, с Вероникой … Молчу, молчу… Даже её муж тебе благоволит… Опять молчу!
– Антоха, друг мой дорогой, я тебе челюсть набок сверну и не как сегодня, а по-настоящему. – Ты знаешь, как я тебя люблю, но про Веронику – тсс… Бошку оторву. И мне оторвут, если … Не важно это и к делу не относится. Алена тут не при чем! Она славная девушка, но жизнь ей испортить могу только я. Или ты, но не этот хлыщ. Есть старые древние устои, и мы их соблюдаем, а он – нет. И за это его надо наказать!
– Руслан, братское сердце, золотой мой человек, – настаивал Антон. – Ты – мудак и это я тебе всегда говорю. И несешь ты полную хрень! Театр – мертв, и ты это знаешь. А наш театр в особенности. Этого хлыща надо утопить в колодце, но при чем тут театр? Хлыщ лично меня бесит, а вот тебе зачем это надо, я не понимаю.
– Мертв! – внезапно, почти трезвым голосом, согласился Руслан. – Мертв, как мертвы египетские боги. А может они и не рождались никогда. И наш театр тоже может не рождался, но мы служим ему и это наш выбор. Понимаешь? Мы должны ему служить, как служили жрецы древнего Египта своим богам, пока они не были растерзаны новой религией. Служить и защищать.
За столом воцарилась тишина. Друзья задумались, как задумываются перед падением, пассажиры автобуса. Как задумываются студенты, глядя в экзаменационный билет, вспоминая всю бездарно проведенную сессию. Как задумываются алкоголики, когда пустеет бутылка. Впрочем, у Руслана с Антоном водки было много, и они быстро вышли из оцепенения.
– Поясни. – попросил Антон. – Ты слишком красиво сказал.
– Поясняю. – Руслан разлил водку и продолжил. – Мы пришли в театр и не наше вина, что он в такой жопе. Не только наша … Но жопа пройдет и появятся хорошие спектакли, новые режиссёры, и прекрасные пьесы. А пока надо сохранить то место, где другие люди будут ставить и играть. Ты же сам мне рассказывал, что тот же Любимов, Захаров, Товстоногов – они приходили не на пустое место. Они приходили в театр, где было тоскливо и печально, но сохранялся алтарь и жрецы, которые алтарь берегли. И свято чтили традиции и каноны. Они произносили молитвы на языке, которого не понимали, но твердили эти слова, так как твердили их предшественники.
– Про алтарь я тебе ничего не говорил. – отчаянно затряс головой Антон. – как-то страшно у тебя получается.
– Хорошо, – согласился его друг. – Про алтарь – это я сам. Не в этом дело. Должен быть порядок. Это обрядовая часть театра, без которой он не может существовать. Мы не можем добиться от департамента и мэрии ремонта в нашем старом здании. Это делают директор и Генрих Робертович, но что-то и нам по силам. Ты спросил меня почему я взвился из-за того, что этот пижон посмел ухлестывать за Аленой. Так вот, дело не в том, что она нравится мне… Вернее, не только в этом. Дело в том, что он права такого не имеет. Есть порядок: каждому в театре положены роли на сцене согласно амплуа и штатному расписанию, но и за сценой мы продолжаем жить по правилам. Например, Николаю Андреевичу положена отдельная гримерка и сколько бы он не пил гримерка будет его!
Руслан стукнул по столу и в кабинет заглянул встревоженный Павлик.
– Нормально. Все в порядке. – замахал на него Антон. – Продолжай – подбодрил он Руслана.
– Николая Андреевича можно, наверное, уволить. Но пока он работает, он будет сидеть в отдельной гримерке. И это имеет смысл: каждый должен знать, что если он будет всю жизнь честно служить театру, хлебать ложкой говно и играть комсомольских вожаков, то в конце концов он получит больную печень, нищенскую зарплату и отдельную гримёрку, блять! Он должен иметь право приходить на репетицию и мытарить душу режиссеру своим идиотизмом. Он это право заслужил. И он тоже должен терпеть, что два придурка, вроде нас, будут ржать над ним. Ржать, но ржать за спиной, а внешне проявлять уважение и почтение. Это правила!
– Это страшно, то что ты говоришь. – опустил Антон голову и потянулся за сигаретой.
– Антоша, пусть будут другие порядки. В каждом театре они, в конце концов, свои, но отличаются они только нюансами. – прошептал Руслан. – В одном театре главный режиссер любит девочек, в другом мальчиков, но он имеет на это право! Иначе он развалит театр, или разворует до конца, потому что тот перестанет быть для него домом, крепостью, его подпольным борделем или камерой пыток. А пока сохраняется древний порядок, любой главный режиссер будет бороться за свое логово и значит сохранит его. Так вот, главный жрец имеет право на всякую новую актрису, я на реквизитора – бутафора, а ты говниться на молодого режиссера. Это наше право и если у нас всех это право отнять, то на хрен нам тогда нужен театр? Я не за Алену буду воевать, а за древний порядок и ритуал, который родился раньше нас, и мы должны его защитить.
– Теперь, кажется, понял. – кивнулголовой Антон. – Не могу сказать, что до конца, что полностью согласен, но главное понял тебя. Понял, чего ты хочешь, а значит подписываюсь на любое безобразие.
А безобразя, как я уже и сказал, в этот вечер было много и хорошо, что братья Погосян так любили Руслана Алексеева и не сильно обидятся на него за небольшой беспорядок, который будет царить здесь ближайшее время.
А на другом конце города два человека прогуливались по темным улицам и летели над весенним городом стихи Георгия Иванова и девушка которой эти стихи читались, опускала глаза к асфальту и снова поднимала их на молодого режиссера.
Зимний день. Петербург. С Гумилёвым вдвоем
Вдоль замерший Невы, как по берегу Леты
Мы спокойно, классически просто идем
Как попарно когда-то ходили поэты
Глава девятая
– Здравствуйте, Валерий Владимирович. – главный режиссер принимал молодого человека у себя в кабинете. – Как ваши репетиции?
– Ну, я сейчас встречаюсь с актерами. Мы общаемся, я на них смотрю, они читают пьесу. Все в рабочем режиме.
Валерий Владимирович, осмотрел кабинет: помимо самого Генриха Робертовича в нем находилась Вероника Витальевна и Иван Яковлевич.
– А что собственно случилось? – решил уточнить молодой режиссер, почувствовав неладное.
– Что вы! – развел руками Генрих Робертович. – Случилось только хорошее. Вы к нам приехали, вот что случилось. И весь театр с нетерпением ждет премьеры. Актеры дерутся за роли, приходят вот ко мне в кабинет, просят посодействовать.
Валерий Владимирович, недоверчиво посмотрел на главного режиссера и в душу к нему пробралось липкое неприятное чувство надвигающейся беды. И хотя беды в театре, в основном являются театральными же, но все к театру причастные, переживают их на полном серьёзе, как настоящие живые люди. Они так же волнуются, так же обижаются и даже иногда дерутся. Но глядя на все это со стороны, нельзя забывать, что это все не всерьез, что перед вами актеры, режиссеры и прочие сотрудники, пропитанные духом гуммоза, грима и фальшивых слез. Вот и молодой режиссер стал на полном серьезе волноваться о будущем своего спектакля, забыв, что на самом деле, ни зрителям, ни критикам, ни милым женщинам из управления культуры нет никакого дела до тех нюансов и полутонов, которые он хотел бы отразить на сцене. Им всем был мало интересен глубинный смысл, который Валерий Владимирович так старательно вкладывал в каждое слово своих персонажей, те характеры и обстоятельства, что он как автор придумывал или рождал ночами. И публике, и критикам, и чиновникам интересны прежде всего они сами, и если бы он нашел доброе слово для каждого, то получил бы самый живой отклик. И тогда бы реакция была бы однозначной: "Почему так мало? Почему про нас и наши чаяния ты не нашел больше добрых и важных слов?" – закричали бы они. Но поскольку это было неинтересно уже самому молодому режиссеру, то правильнее было бы предоставить каждому из тех, для кого ставился этот спектакль дать возможность самому найти то что его могло бы заинтересовать. Впрочем, ваш бестолковый рассказчик отвлекся и позволили себе философствовать, в тот момент, когда в судьбу постановки решили вмешаться люди, от мнения которых Валерий Владимирович не мог просто отмахнуться. Он почувствовал, что главный режиссер не просто так интересуется распределением ролей и прежде всего испугался, что главным объектом критики, окажется Алена Игоревна, для которой он все переписывал и переписывал главную женскую роль. Он приготовился торговаться, как на арабском базаре отстаивая дорогого его сердцу человека, но выяснилось, что Генриха Робертовича интересует не она. Вернее было бы сказать, не только и не столько она.
– Кого вы решили распределить на главные мужские роли? На роль Юрия и Александра? – поинтересовался главный режиссер самым безмятежным тоном, стороннего любопытствующего.
Может кто-то другой, кто-то кто видел Генриха Робертовича впервые, кто-то кто знает о театре только из газет и фильмов, где актеры рисуют самих себя самыми радужными и милыми красками и поверил бы в эту отстраненность, но только не Валерий Владимирович. Он не зря учился в театральном институте, не зря прочел столько мудрых книг о профессии режиссера, чтобы не почувствовать хитрости в словах руководителя театра. Прежде всего потому, что Юрием и Александром звали героев в произведении Михаила Юрьевича Лермонтова, которое молодой человек наотрез отказался ставить. В его же пьесе героев звали по-другому.
– Артёма и Яна. – поправил он главного режиссера.
– Да-да! Конечно. – не стал спорить Генрих Робертович. – У вас есть уже какие-то наметки? Я не то чтобы вас тороплю, но надо, мне кажется, уже ускорится, если мы хотим сыграть премьеру до закрытия сезона. Или хотя бы прогон на зрителя, а премьерой уже откроемся. Как вам такая идея?
Идея эта Валерию Владимировичу нравилась, не нравился ему скорее тон, которым она была озвучена. Уж очень поменялся главный режиссер с момента последний их встречи. Слишком он был воодушевлен и напорист, что молодого человека скорее пугало. Но крыть было нечем, и он раскрыл блокнот со списком имен.
– Вот тут у меня предварительное распределение. – попытался он говорить основательно и веско. – Я с ребятами поговорил и мне кажется, что можно начать именно с ними, если они согласны.
– Что значит согласны? – изумился Генрих Робертович. – Они работают в театре и если вывесим распределение, то они просто обязаны репетировать! Как вы считаете, Вероника Витальевна?
– Конечно! У нас в конце концов государственный театр. – согласилась директор.
Иван Яковлевич же, в свою очередь раскрыл большую тетрадь и приготовился записывать.
– Значит так… – протянул молодой человек, делая вид, что читает записи, хотя имена актеров, с которыми собирался работать он, конечно, знал наизусть. – Женю Тихомирова я хочу попробовать на роль Юрия…
– К сожалению не выйдет. – прервала его Вероника Витальевна. – Женю мы отпускаем на съёмки.
Иван Яковлевич закрыл тетрадь.
– Да? – удивился Генрих Робертович. – Какие съёмки? Он штатный актер театра. Будет репетировать.
Иван Яковлевич тетрадь раскрыл.
– Генрих Робертович, – мягко возразила директор. – Вы же его отпустили. Мы с вами это обсуждали, и Иван Яковлевич тоже к вам подходил, говорил на эту тему.
Заведующий труппой сокрушенно закивал головой, показывая, что и сам не в восторге от поведения актера театра, но уж теперь изменить ничего нельзя.
– Да… – расстроенно согласился главный режиссер. – Действительно он подходил, отпрашивался. Извините Валерий Владимирович, но придется отпустить – для наших актеров – это очень важно и мы стараемся идти на встречу, если предлагают съёмки.
– Но я с ним недавно разговаривал, и он ни словом не обмолвился об этом! – удивился молодой человек, пролистывая свой блокнот, в надежде на его страницах найти разгадку этого казуса.
– Вы знаете, – опять же очень вежливо, вступила в разговор Вероника Витальевна. – Женя очень волнуется по поводу этих съёмок и не любит обсуждать их лишний раз. Боится сглазить.
– Вы же знаете, – добавил Генрих Робертович. – Актеры народ суеверный. Давайте тему Тихомирова закроем и будем продолжать. У вас есть кто-то на второй состав? Впрочем, это тоже оставим. А вот кого вы хотели бы назначить на вторую мужскую главную роль.
Валерий Владимирович переводил глаза с главного режиссера на директора. А с директора на заведующего труппой пытаясь понять, как ему себя вести в этих обстоятельствах. Люди в кабинете были абсолютно серьезны, но его не покидало ощущение, что над ним издеваются. С другой стороны, крыть ему было нечем, и он продолжил.
– Роль Яна, я хочу предложить Коле Резнику. Вписывается идеально и ему персонаж понравился. Он, кстати, рассказал, что его сначала хотели назвать Яном, в честь прадеда. Тот был родом из Польши.
В кабинете царило молчание. Заведующий труппой, по-прежнему смотрели на молодого режиссера, не говоря ни слова, а вот лицо Генриха Робертовича изменилось. Было ощущение, что у него внезапно заболел зуб.
– Коля – да… – сказал он поморщившись. – Хороший парень, но – нет.
Иван Яковлевич, в очередной раз закрыл тетрадь и стал качать головой синхронно с главным режиссером, всем своим видом показывая, что и он был бы рад Николаю Резнику в роле Яна, но – нет.
– Я не понимаю. – почти взорвался Валерий Владимирович. – Почему нет? Меня он устраивает, как актер. Мы с вами договорились, что я сам буду заниматься распределением ролей. Так ведь, Генрих Робертович?
– Конечно! – полностью согласился руководитель театра, разведя руками. – Я не собираюсь в это влезать. Но если бы вы спросили меня, то я бы порекомендовал вам наших ведущих артистов: Антона Андреева и Руслана.
В этот момент Валерий Владимирович почувствовал, что мир уходит у него из-под ног. Нет, все было на месте: и кабинет главного режиссера и сам режиссер и даже тетрадка Ивана Яковлевича не дрогнула в пространстве, но все это перестало быть сколько-нибудь существенным и держаться в этом мире стало не за что, ни мысли ни взгляду.
– Как это может быть? – кричал он спустя некоторое время в репетиционном зале. – Он говорит, что я могу проводить кастинг, брать любого актера труппы, а в результате настаивает, чтобы на главные роли я назначил актеров, которые мне категорически не подходят. Да что там не подходят, я одного из них не видел ни разу, а второй мне откровенно хамил на кастинге и не скрывал своего отношения ни ко мне, ни к пьесе. И как мне с ним работать? Как мне с ними общаться, если они друг с другом не разговаривают? Как они собираются репетировать? Как это вообще возможно?
Алена Игоревна с испугом смотрела на столичного режиссера, который метался по залу, задевая и опрокидывая стулья. Она видела не мало подобных сцен, но впервые наблюдала подобное в качестве актрисы и ощущения были совсем другие. Уже не получалось абстрагироваться от происходящего или смыться в реквизиторский цех. Теперь репетиционный зал и был её цехом. Это было волнительно, это было приятно, а данный момент ещё и очень страшно.
– Я не хочу, я не могу так работать! – кричал Валерий Владимирович, расшвыривая ногами уже поваленные стулья. – Уеду на хрен в Москву и пусть сам ставит чего хочет! Никому! Ничего! Не надо!!!!
И девушка вдруг с ужасом заметила, что по полу рассыпаны листки с пьесой, а молодой человек яростно топчет их ногами и все это напоминает какой-то уродливый танец. Как будто пьяный крестьянин в кабаке топчется на своем меховом треухе под тренькание балалайке.
"Ох! Это очень плохая примета!" – промелькнуло в голове у Алены. И ещё она подумала, что взрослый мужчина в состоянии истерики кажется ей совсем не симпатичным, но эту мысль она от себя тут же отбросила, вспомнив, что этот взрослый мужчина режиссер.
Глава десятая
Доводилось ли тебе, дорогой читатель, наблюдать как актеры собираются на репетицию? Как они опаздывают или приходят заранее, как они с нетерпением ждут её начала или надеются, что сегодня наконец режиссера хватит кондрашка и её отменят? Как они повторяют текст, как курят перед входом в театр или пьют аспирин, чтобы вылечить голову, отяжелевшую после вчерашней попойки? Если ты мой читатель работал в театре, то знаешь, что всякая репетиция начинается с разговоров, с анекдотов и баек, со смешных и не очень шуток и всего того, что справедливо называется болтовней. Но сегодня в репетиционном зале было тихо. Самой первой пришла Алена и заняв место в уголке, перечитывала пьесу, стараясь не поднимать глаз на входящих актеров. Особенно она боялась встречи с Анной Киреевой с которой должна была репетировать одну роль. Разумеется, Валерий Владимирович, хотя и смог отстоять Алёнино участие в репетиционном процессе, но вынужден был согласиться с тем, что она будет репетировать только во втором составе, уступив первое место профессиональной актрисе. Но боялась Алена Игоревна совершенно напрасно. Анечка Киреева поздоровалась с ней очень радушно и приветливо, сказав, что желает ей удачи и даже выразила уверенность, что у будущий абитуриентки ГИТИСа все получится. Трудно было поверить, что Аня Киреева, запустившая в гримера щипцами, съевшая не одну молодую актрису на своем профессиональном пути и Анечка Киреева, мило улыбавшаяся Алене и желающая ей успеха – это один и тот же человек. Нельзя с уверенностью сказать, что было причиной столь разительных перемен: актерская ли природа, воспитательная беседа с директором театра или тонкий расчет, но ведущая актриса Лужского драматического театра, являла собой образец скромности и великодушия. Я смею полагать, что больше всего на её поведение в данной ситуации повлиял именно расчет. Она и близко бы не подпустила девушку – реквизитора к репетициям, если бы полагала, что эта роль может получиться. Но будучи человеком острого ума и острого же слуха, она не рассчитывала на шумный успех спектакля и знала про отношение руководства театра к пьесе и разногласиях с режиссером. Поэтому она не только не горела участвовать в репетициях, но и в принципе собиралась держаться от них подальше. Поэтому пожелание успеха молодой начинающей актрисе было одновременно и честным, и лицемерным. Впрочем, на этом и стоит актерская профессия, как полагают некоторые. Но мы с вами не станем ни спорить, ни разбираться в этой оценке, а взглянем на то, что происходит в репетиционном зале. А в зале молодой московский режиссер ожидал приход главных героев. Или точнее было бы сказать, исполнителей двух главных мужских ролей. Хотя, справедливости ради, ожидали их все: и сам режиссер, и актеры и даже Иван Яковлевич, который присутствовал на репетиции в качестве помощника режиссера. И их появление не обмануло ожиданий, они появились один вслед за другим. Сначала вбежал Руслан и весело со всеми поздоровавшись, чмокнув всех присутствующих девушек в щёку, он решил выбежать на минуточку по естественной, надо полагать, надобности. Именно в этот момент в репетиционный зал входил Антон Андреев и в дверях они столкнулись. И столкнулись в прямом, надо сказать, смысле. А именно, Руслан, не рассчитав скорость, толкнул Антона плечом, а тот, в свою очередь, наступил Руслану на ногу. Все присутствующие в зале замерли. Даже Иван Яковлевич, не сдержав нервозности ситуации, рефлекторно облизнулся. Анечка Киреева от удовольствия ойкнула, а Алена на миг зажмурила глаза. Но столкновение в дверях разрешилось скорее в драматическом, нежели в бытовом ключе.
– Благодарю! – широко растягивая гласные, проговорил Антон.
– Пжалста! – не разжимая губ, ответил Руслан.
И два актера разошлись по своим местам в противоположных концах репетиционного зала. Присутствующие были откровенно разочарованы.
– Я предлагаю начать репетицию. – решил привлечь к себе внимание Валерий Владимирович.
Он присел за небольшой журнальный столик, на котором стояла лампа и лежал текст пьесы, потом решил прохаживаться около столика, а после попробовал присесть на этот стол. Но тот, мало того что качался, но и оказался слишком низеньким. Настолько низеньким, что вальяжно положить ногу на ногу не получалось совсем, а то, что в результате получалось выглядело скорее неприлично и молодой человек решил встать, потом попробовал прохаживаться и в результате сел на место. Проделав все эти манипуляции, режиссер наконец обратился к актерам. Помимо исполнителей двух главных мужских и одной главной женской роли, в зале присутствовали ещё исполнители второстепенных ролей, с которыми я вас познакомлю по мере надобности, представители цехов и уже упомянутый мною Иван Яковлевич. Столичный режиссер не терял надежды произвести на участников будущего спектакля правильное впечатление. Ему очень хотелось показаться умным, спокойным, ироничным, уверенным в себе, но что самое главное, он хотел раз и на всегда расставить все по своим местам. И кто бы из актеров не претендовал на первое место, он не собирался этого оспаривать. Первое место его не интересовало, его интересовало место главное. Он хотел сразу дать понять всем присутствующим, что готов дать слово любому, готов выслушать, но решение принимать будет он и только он. Валерий Владимирович вспомнил, что великий Орсон Уэллс, в первый же день съёмок увольнял кого-нибудь человека, которого специально для этого и нанимал. Он оглядел всех, кто был в этот момент в репетиционном зале и понял, что он не только не вправе никого уволить, но увольнять-то, собственно, некого. Людей скорее не хватало. А в глазах некоторых из тех, кто все-таки пришел, читалось желание смыться добровольно. Валерий Владимирович вздохнул и решил начать репетицию.
– Я надеюсь, что пьесу все прочли. – спросил режиссер. И, не дожидаясь ответа, предложил. – Но давайте все равно почитаем.
Я не стану описывать вам, как прошла репетиция, боясь утомить профессиональными терминами и попробую описать репетицию словами самого режиссера. Тем более, что именно этим он и занимался спустя три часа, в кабинете Генриха Робертовича.
– Простите, – говорил он, прижимая руки к груди, но сверкая глазами. – Это бессмысленно! Я не понимаю, зачем я здесь. Актеры в принципе не хотят репетировать, заведующий труппой не может предоставить мне место для репетиции, цеха заняты работой над другими спектаклями и делать ничего не будут. Я полагаю, что мне стоит возвращаться в Москву.
– Дорогой мой человек, Валерий Владимирович, – главный режиссер, встревоженно приподнялся со своего стула и подошел к молодому человеку. – Что случилось?
И в этот момент Валерия Владимировича прорвало.
– Нет смысла репетировать с актерами, которые первым же предложением начинают обговаривать график своего посещения репетиций: "Сегодня я конечно пришла, а следующие два дня пусть репетирует мой второй состав, я побуду на больничном" – молодой человек совсем не похоже, но с азартом изобразил Анечку Кирееву. -Этому на дачу надо ехать, огород копать, у этого халтура, у следующей бабушка захворала. У вас в театре царит анархия!
И долго ещё Валерий Владимирович метался по кабинету главного режиссера, жалуясь на актеров и всех причастных к сегодняшней репетиции. После того как запал у столичного режиссера закончился, заговорил Генрих Робертович. Он говорил спокойно и не повышая голоса и утешая молодого человека и одновременно пугая его.
– Валерий Владимирович, давайте вы будете вести себя, как взрослый человек. Вы подписали контракт. Подписали ведь? Вы провели кастинг, обговорили сроки и условия. Деньги за постановку вам уже перевели, и вы не можете все бросить и уехать. Такие вопросы решаются уже через суд. Причем деньги на постановку выделил департамент культуры города, и они заинтересованы увидеть результат. Что же касается актеров, то их утверждали вы и я не понимаю причин вашего раздражения. Что это значит они не могут? Если они не явятся без уважительный причины, то мы поступим, как прописано в трудовом законодательстве. Ваше же дело ясно донести до них свою позицию. Место для репетиций вы получите, я сам прослежу, работа цехов, декорации, реквизит и костюмы – это не ваша забота а заведующего постановочной частью и художника спектакля. Так что я не понимаю причин вашей истерики, Валерий Владимирович. Вы должны руководить репетиционным проце6ссом, а вы себя в руках держать не можете.
Подобный тон разговора, совершенно выбил молодого человека из колеи.
– Но я выбирал других актеров. Этих навязали мне вы.
– Я не навязывал, – спокойно возразил Генрих Робертович. – Я объяснил, почему не может репетировать Женя Тихомиров и тот другой … – главный режиссер пощёлкал пальцами, вспоминая. – И предложил вам взамен других актеров. К ним, кстати, претензии есть?
– Нет. – покачал головой режиссер.
Он только сейчас понял, что те, от кого он ждал самых больших проблем, не произнесли за всю репетицию не единого слова, ни разу не возразили и не пытались шутить. Они были собраны, корректны и исполнительны.
– Ну вот и славно! – Генрих Робертович потер руки, как перед прекрасно сервированным столом. – Тогда я жду от вас результата. Думаю, что стоит начать с составления плана репетиций. Дальше макет, сроки выпуска и ждите на репетиции. Вмешиваться не собираюсь, но, если понадобится совет или помощь, с удовольствием поспособствую. Да, я забыл сказать, что нас уже пригласили на фестиваль с вашим спектаклем. Так что нас ждут серьёзные гастроли.
Надо сказать, что несмотря на тон, которым разговаривал главный режиссер театра, впечатление от этой встречи у Валерия Владимировича остались самые положительные. Он почувствовал в себе прежний азарт, прежнюю уверенность и готов был даже выдвигать условия. Впрочем, к этому мы ещё вернемся, а пока я предлагаю переместиться в знакомый нам уже кабачок Г`РАФ, где опять встретились наши знакомые Руслан и Антон Андреев. На этот раз они сидели в общем зале и тянули ромашковый чай.
– Слушай, – заговорил Антон. – Мне его даже жалко как-то стало. Мы, по-моему, уже все сделали. Никто репетировать не хочет, все уверены, что премьеры не будет, а остальное он и сам доделает. У него удивительная способность расположить к себе людей. Я думал, что Киреева в него запустит чем-то. Жаль у неё под рукой плойки не было, а то бы она и его оприходовала. Он, наверное, уже билеты в Москву покупает.
Но слова друга на Руслана подействовали совершенно неожиданным образом.
– Ты идиот Антон. – Сказал Руслан раздраженно, но натолкнувшись на недоуменный взгляд товарища, поправился. – Вернее, мы идиоты. А я особенно. Премьера будет, и мы ничего не можем с этим поделать. А вместе с премьерой будут гастроли, фестиваль и всякие призы для режиссера спектакля. Где-то я здорово ошибся. Нам нужен новый план.
Глава одиннадцатая.
– В смысле? – не понял Антон. – Что случилось?
– Помнишь, я сравнивал актеров со жрецами?
– Слушай, Руслан, ты в тот раз здорово бухнул и увлекся, а я подыграл тебе. Мало ли чего по пьянке наговоришь? Я не отношусь к этому серьезно.
– А напрасно, между прочим, я говорил вполне серьезно. – Руслан разлил чай и с тоской посмотрел на винную карту. – Нет, сегодня нельзя, нужна трезвая голова. Все остается так же, как я и говорил. Разница только в том, что мы решили, будто жертвенным бараном будет наш московский гость, а Боги не приняли эту сакральную жертву. Теперь на алтаре можем оказаться мы, как нерадивые служители культа.
– Так, – затряс головой Антон. – Теперь уже я хочу водки. Ты можешь объяснить, что происходит. Только с толком, с чувством с расстановкой.
– О, поверь мне мой друг: я только с чувством теперь и могу. Правда чувства во мне теперь все больше темные: раздражение и ощущение большой беды – вот такие чувства. – Руслан стал перелистывать винную карту.
– Погоди, дружище. – Антон отобрал винную карту и посмотрел в глаза товарищу. То что он там увидел ему совсем не понравилось и он вернул карту. – Хорошо, мы можем и напиться, но сегодня лучше не здесь, а то у братьев Погосян кончится терпение. Только сначала объясни, что происходит.
– Происходит то что мы с тобой и придумали, только придумали наспех и довольно бесхитростно. А как результат ловушка сработала против нас. Короче, ты знаешь, что я ходил к Веронике, мы оба ходили к Генриху и все вроде бы сработало. Кроме одного – мы были так убедительны, что нам поверили. Поверили и сделали все что мы хотели и даже больше. В результате: мы получаем спектакль и роли, которых просили, а главный режиссер и директор деньги для постановки. В департаменте тоже поверили и хотят теперь модного спектакля, актуальной драматургии, участие в фестивалях, и победные реляции в отчетах. Это все Вероника придумала и убедила в этом тетенек из департамента культуры. Те, в свою очередь, убедили мэра, он поделился планами с губернатором и получил под это деньги. А там, где деньги, там шутки кончаются.
– Евпатий Коловрат! – выругался Антон. – Но ведь ничего же этого не будет! Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Они же должны были хотя бы пьесу прочесть? На этого убогого взглянуть… Какие фестивали? Какие призы?
– А зачем? – резонно возразил Руслан и принялся рассматривать меню с закусками. – Давай шашлык закажем, я угощаю, – есть очень хочется. Пьеса здесь совершенно не при чем, режиссер не при чем, никто не при чем. И мы можем тоже оказаться не при чем. Одна из важных составляющих любого ритуала – это то, что связь с Божеством односторонняя. Скажут жрецы, что жертва угодна и она будет угодна.
– Да прекрати ты эту ересь нести! Ты можешь говорить человеческим языком?
– Могу, – вздохнул Руслан. – Но получится то же. – он позвал знакомого официанта Павлика и заказал две порции шашлыка. Потом подумал и прибавил к заказу чачи. Успокоительно похлопал ресторанного служителя по плечу, обещая, что сегодня они посидят скромно и не пойдут в караоке и отпустил его с этим добрым напутствием. – Не имеет значения, какой получится спектакль. Ты думаешь, что они его смотреть будут? На хрена им это? Пьесы же современная, а значит априори – странная. Тут важна афиша. Важно участие в каком-нибудь фестивале. А то что нам ни хрена не обломиться, так это потому, что мы из провинции и нас зажимают. Надо будет, свой фестиваль организуем, сами себе приз дадим. В конце концов, министры спишутся, договорятся и сами решат кому чего положено. Ты про нас думай.
В эту секунду Антон понял, что он очень хочет чачи. А ещё хочет водки и всего, что есть в винной карте ресторана братьев Погосян.
– А как же Лермонтов? – спросил он внезапно осипшим голосом.
– А что Лермонтов? Будет и Лермонтов, но потом, когда Женька Тихомиров со съемок вернется. И ставить его будет уже не Генрих, а молодой перспективный московский режиссер Валерий Владимирович, на которого в департаменте культуры города Лужска возлагают такие большие надежды.
В этот момент Павлик принес чачу, и друзья выпили по рюмке забыв даже чокнуться.
– Все нормально Павлик-джан, мы сегодня тихо, просто поужинаем. – Руслан ещё раз похлопал официанта по плечу.
– Я-то что? Я не против, ты знаешь, тебе всегда рады. Отдыхайте, закусывайте. – он забрал меню и стряхнув несуществующие крошки, понизил голос. – Вами какие-то ребята интересуются.
– Что за ребята? – нахмурился Руслан.
– У нас проблемы? – Антон стал с беспокойством оглядывать зал. – По-моему мы в прошлый раз с кем-то сцепились.
– Я не знаю. – Павлик наклонился. – Проблемы или нет, но они просили передать бутылку шампанского за ваш столик. Я намекнул, что вы не поэтому делу, но они настаивают. – и официант показал глазами на середину зала, где гуляла компания молодых людей. Один из них поднял рюмку и ободряюще улыбнулся, глядя на их столик.
– Блять!!!! – в сердцах выматерился Антон и развел от бессильной злости руками. – Да что же у нас за профессия такая, если для них, что актер, что пидарас – синонимы.
– Дело не в профессии ребята. – улыбнулся Павлик. – Вы тогда с ними, вроде как скорешились, а они неправильно поняли. – Руслан хотел было встать из-за стола, но рыжий официант быстро зашептал ему на ухо. – Руслан-джан, я тебя очень прошу, не надо в ресторане, а то Рафик может потерять терпение. Я сам им объясню, а вы отдыхайте.
– Чего было-то в прошлый раз? – спросил Руслан недоуменно, когда они остались с Антоном вдвоем.
– Ты Апполинера читал. – ответил хмуро Антон.
– И всё?
– Я же говорю: профессиональная деформация. Нормальные люди, по пьяни читают Есенина.
За столом возникла пауза, во время которой ребята ещё раз выпили, задумались и молчали так некоторое время. Паузу прервал нервный смешок Антона. Потом он засмеялся еще раз и стал хохотать в полный голос.
– Ты чего? – спросил Руслан без особого интереса. Он привык к внезапным переменам настроениям своего друга.
– Я вдруг подумал, что Анечка теперь захочет наладить отношения с режиссером. – Антон продолжал смеяться. – "Я не желаю тратить свое время на всякую бездарность, которая думает, что если ему в Москве не нашлось работы, то в провинции его примут с распростертыми объятьями" – процитировал он актрису Кирееву. – Да и остальным тоже надо будет как-то менять генеральную линию.
– Поменяют. – его друг был как всегда спокоен и настроен философически. – Они скажут, что искренне заблуждались, а их критика носила исключительно творческий характер.
В этот момент им принесли шашлык и ребята принялись за еду.
Чтобы помочь творческим силам театра перековаться, на следующую репетицию заглянул Генрих Робертович. Он появился там как будто случайно и только на минуточку, но задержался не менее чем на тридцать минут, за которые успел произнести воодушевляющую речь и намекнуть на возможные организационные выводы в отношении тех актеров, которые забывают о своем призвании и вообще манкируют дисциплиной и профессиональными обязанностями.
– Я считаю, что нам всем очень повезло. Валерий Владимирович безусловно талантливейший молодой режиссер. Я видел его отрывки на фестивале "Островский Фест" и надо сказать, очень впечатлен.
Пока он говорил, Анечка Киреева успевала несколько раз менять выражение и цвет своего прекрасного лица, она безуспешно пыталась постичь логику событий, но успевала при этом бросать уничтожающие взгляды на Руслана. Посчитав, что этого недостаточно, актриса, не отрывая глаз от главного режиссера, написала гневную смску: "Ты же сказал, что спектакля не будет, сволочь?!?!"
На это возразить было нечего, и Руслан только развел руками, показывая, что он пока не является руководителем театра и всего знать не может. И вообще, он просто поделился с коллегами своим частным мнением, но никого ни к чему не призывал. Справедливости ради, стоит отметить, что Анечка и в самом деле была несправедлива. О том, что спектакля не будет Руслан ей не говорил, он лишь отметил, в сугубо личной беседе, почему его не может быть. И спрашивать его за это было бы не совсем честно. А спросить хоть с кого-нибудь очень хотелось.
– Я полностью поддерживаю решения Валерия Владимировича, во всем, что касается художественных вопросов и распределения ролей. – продолжал Генрих Робертович. – Тем более, если кто-то не может или не хочет репетировать, то хочу напомнить, что у нас подрастает молодое поколение актрис, мы и сами можем вырастить, в своих так сказать рядах… – главный режиссер приятно хохотнул, глядя на Алену Игоревну. – Без всяких институтов вырастим. Или нам, пожалуй, стоит открыть при театре студию. Как вы полагаете Валерий Владимирович? Нет у вас желания набрать курс?
Это предложение окончательно испортило настроение Анне Киреевой и лицо её приобрело неприятный пятнистый окрас.
Глава двенадцатая.
Попадая в непривычные условия, человеку многое, в первый момент, может показаться странным. А взгляд со стороны на политику, спорт, военное дело вообще заставляет стороннего наблюдателя усомниться в здравом уме тех, кто сделал это своей профессией. Или такой пример: приходя на новую работу или просто оказавшись в сложившемся уже коллективе, мы не сразу понимаем уже принятые тут правила и законы. И, конечно, на то чтобы разобраться и привыкнуть, уходит время, тратятся силы и приходится совершить множество ошибок и набить себе кучу синяков и шишек. Но гораздо тяжелее тому, кто в какой-то момент останавливается и понимает, что все что казалось до этого понятным и логичным, на самом деле так и осталось непонятым и абсурдным. А ведь казалось, ты уже прошел положенный отрезок пути, ты давно не новичок и тебя сложно удивить. А дело-то в том, что ты не задумывался, не вглядывался и на много не обращал внимания. Просто споткнувшись на привычном и, казалось бы, знакомом месте, в коридоре, который был много раз исхожен и истоптан, ты вдруг замечаешь, что что-то не так, что-то неправильно, привычные алгоритмы полны изъянов и может даже лишены смысла. Они нелепы и смешны, ситуация к которой ты привык – безумна и опасна, в конце концов.
– Почему они ведут себя, как придурки? – ругался Антон. – Ради чего надо выставлять себя на посмешище и так бездарно кривляться?
– Не злись. – Руслан с аппетитом разглядывал тарелку с солянкой. Они сидели в театральном буфете, в котором кроме них никого не было. – Но в чем-то я с тобой согласен: из глупого снобизма отказаться от стряпни тети Глаши только потому, что здесь, видите ли, заметили таракана. Укусил он кого, отпил компота из чьего-то стакана? Чего шум поднимать? Обидели славную Глафиру Андреевну ни за что. Она что ли из дома это насекомое принесла? Нет, конечно. Тараканы были есть и будут, особенно в старых домах культуры. Вот пусть и ходят теперь обедать в эту сраную пирожковую, с бешенными ценами и непропечённым тестом, а мы поддержим отечественного производителя. Это я и называю, быть патриотом своего театра. Именно при выборе солянки и места, где хочешь её заказать, и проявляет себя независимость ума и непредвзятость суждений. А наши коллеги – стадо баранов. И не имеет значение, бегут ли они неразумной толпой на обед или за новым режиссером.
– И чего ты предлагаешь делать? – спросил Антон.
– Предлагаю заказать ещё по солянке. Времени у нас навалом, потому что в пирожковой очередь, и обед затянется, да и тете Глаше будет приятно. А если ей будет приятно, то мяса и копчёностей в наших тарелках, несомненно, прибудет.
– Тебя не тошнит от нашего коллектива?
– Бывает, Антош и тогда я иду либо сюда, либо в Г`РАФ.
Моему дорогому читателю может показаться, что Руслан Алексеев – эдакий резонер, которого трудно вывести из равновесия лишить аппетита, но его друг знал, что – это всего лишь маска, за которой скрывается человек тонкой душевной организации и даже склонностью к скандалам и рукосуйничеству. Именно любовь к хорошей еде, красивым женщинам и прочим приятностям позволяло ему не снимать этой маски лишний раз.
– Тебя удивило поведение нашего коллектива, дорогой Антон? Но мне трудно поверить, что ты испытывал какие-то иллюзии по отношению к актерам драматического театра имени Лермонтова, как, впрочем, и ко всем другим актерам. Ты ведь и на собственный счет не обольщаешься, не так ли? Чего ты сейчас-то расшипелся, как гадюка на грибника? Наши переобулись на ходу, – это не в первый раз. Не вижу повода драматизировать.
– Нет, ну не настолько же! – продолжал буйствовать Антон. – Я понимаю прогнуться перед начальством, перед Генрихом и Вероникой, перед Яковлевичем, в конце концов. Но перед этим-то чего? " Пойдемте мы покажем вам чудесный ресторанчик!" " Давайте познакомимся поближе" – передразнил коллег Антон. – Анечка, я думал, прямо в репетиционном зале разденется.
– Анечка, – наставительно поправил Руслан. – Не дешёвая проститутка, а женщина с принципами и просто так спать ни с кем не станет. Ей для этого нужны более весомые основания. Есть ли у него такие?
И глаза актера Алексеева заволокло некой задумчивой дымкой, так увлечен он был солянкой тети Глаши.
– А вообще-то ты прав. – сказал он через паузу. – В театре не хватает настоящих, подлинных страстей.
И я, верный мой читатель, не могу не согласиться с этим: "В театре не хватает страстей". Это печалит меня ещё и потому, что, выходя на сцену, актерам нечего предложить зрителям. Вот посмотрите на этого народного артиста., того что готовится за кулисами к своему выходу На нем пыльный фрак, трость с набалдашником от сливного механизма (реквизитор не нашел ничего более подходящего, чем пластиковый черный шарик от старого унитаза), ботинки без шнурков, на подошвах у которых написаны фамилии тех, кто когда – либо в этих ботинках играл. Он надувает щеки и пытается быть похожим на купца миллионщика. Да – да! Тот самый Иван Алексеевич, что с утра пытался занять пару тысяч до получки, вечером играет Мокий Парменыча, пожилого человека с громадным состоянием. "Как же это так?": – спросите вы, – "Ведь Иван Алексеевич больше ста долларов в руках никогда не держал!" И я вам отвечу. Отвечу, не глядя вам в глаза, чтобы вы не заметили моего смущения – Это и есть волшебная сила искусства! Ну, не можем мы дать возможности бедному Ивану Алексеевичу, хоть денёк пожить в богатстве и роскоши, не подарим ему большого дома взамен его малогабаритной квартиры, не выдаст ему наша бухгалтерия солидных сумм, чтобы он мог просто подержать в руках и услышать приятный хруст купюр. Но ведь у него есть фантазия! Он просто должен вспомнить, каким Крезом, каким Ротшильдом он чувствует себя в день получки. Как меняются его взгляд и походка, когда он подписывает контракт на пять съёмочных дней. Это смешные суммы, согласен! Но для него это целое состояние и в такие момент он не подал бы Мокий Парменычу руки, сочтя его прощелыгой и нищебродом. Ему есть что вспомнить, он не просто так топорщит усы и надувает щеки, он сыграет своего миллионщика. Но есть вещи, которые нечем заменить. Нельзя играть Ромео, если ты не любил, а весь твой романтический опыт сводится к случайным встречам с подвыпившими студентками и неловкому угловатому сексу в родительской квартире. Если ты не готов спустить всю зарплату на ужин в ресторане с любимой девушкой, то и на сцене твой Дон Жуан будет жалок – его выдаст трусливый взгляд и дрожание рук. Трудно быть на сцене Д` Артаньяном, если ты боишься сказать нет, продавцу пылесосов. Всего этого очень не хватает актерам. Но хуже, если они перестают играть, если перестают фантазировать, воображая себя храбрыми и влюбленными. А самыми сильными эмоциями для них становятся: страх, зависть, похоть и лень. Прав мой герой, говоря, что в театре не хватает подлинных страстей.
– Мы скучно живем, дружище. – добавил Руслан, доев свою солянку. – С этим нужно бороться. Значит наш режиссер считает, что мы все время играем? Ну, не знаю. – он отставил тарелку. – А что мы репетируем после перерыва?
После перерыва, когда поевшие и подобревшие актеры собрались на репетицию, режиссер предложил им почитать сцену в больнице.
– Здесь очень понятная, казалось бы, история. – начал Валерий Владимирович. – Главная героиня попадает в больницу, Ян с Артёмом сидят в коридоре и вдруг понимают, что они соперники, что они оба борются за сердце Евы. Нам надо сейчас нащупать этот момент, попробовать найти нужную интонацию. Давайте почитаем, для начала.
Несмотря на то, что для всех участников репетиции Руслан с Антоном были в ссоре, они не удержались от того, чтобы обменяться взглядами. Отчаяние и тоска была во взгляде Антона, так ему была противно касаться глазами текста пьесы, Руслан же наоборот, смотрел весело и с азартом. Трудно было понять, о чем думали все сидящие в репетиционном зале, но им явно было любопытно, как бывшие друзья станут читать эту сцену.
– Только бы все было хорошо. Только бы все было хорошо. – начал Антон, абсолютно ровным голосом, как будто он начитывал диктант на контрольной по русскому языку.
– Не психуй! – подал свою реплику Руслан, не глядя в текст. Он говорил тем же веселым и насмешливым голосом, которым пятнадцать минут назад рассуждал о достоинствах солянки чудеснейшей тети Глаши.
– Я боюсь, что она потеряет ребёнка!
– Тебе-то что? Не твой же ребёнок.
– Но и не твой!
– Стоп! – остановил их Валерий Владимирович. – Давайте здесь остановимся.
Было видно, что режиссеру не терпится вмешаться в работу, что он рвется высказать все, что по каким-то причинам забыл или не сумел вложить в текст и хочет подсказать актерам, как это ненаписанное, сами актеры должны сыграть.
– Может быть и так. Такой вариант тоже имеет право на существование, но мне не хватает вашего отношения к происходящему. Вернее, я вижу, как Антон играет эдакую сдержанность, а Руслан вроде как его провоцирует, но этого ничего у автора нет. Нужно чище, точнее, искреннее. Ведь это дорогая вам женщина, которая беременна от другого мужчины, но вы все равно не перестаёте её любить. Ситуация очень простая, даже банальная. Это не надо играть, это придёт само собой, если вы хорошо представите себе эту ситуацию.
И Валерий Владимирович пустился в долгий рассказ из жизни своих знакомых, в котором была и детская влюбленность и свадьба, и измена. Он ходил по репетиционному залу, размахивал руками, и поглядывая на Алену, с упоением говорил, говорил и говорил. Когда он закончил, в зале стояла тишина. Неясно, были ли присутствующие так увлечены этим рассказом, что у них не хватало духу прервать это насыщенное молчание, или они пытались понять какое отношение эта история к так и недочитанной сцене, а может они просто сомлели после сытного обеда в пирожковой, но высказать свое мнение никто не торопился. И только Анечка Киреева кокетливо спросила.
– Это ведь с вами произошло, на самом деле?
Молодой режиссер улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок, показывая, что история, конечно, ему близка, но он никогда не признается, насколько. И обратившись к Руслану с Антоном спросил.
– Вы понимаете, о чем я?
– Нет! – ответили друзья не сговариваясь.
– Я это к тому, что все это нужно сыграть. – выдохнул режиссер с некоторым раздражением.
– Но почему автор не написал такую же историю? – решила вмешаться Анечка, исправляя невольную грубость своих коллег. – Мне то что вы рассказали, больше нравится.
– Это слишком литературно получилось бы. Пьеса написана в другой стилистике, но то о чем я говорю, нужно просто иметь ввиду. Держать эти обстоятельства внутри себя. Я понимаю, что это сложно, но мы будем этого добиваться. Я предлагаю, – Валерий Владимирович сделал самое увлеченное выражение лица. – Попробовать в этюдном порядке. Своими словами, сыграть эту ситуацию.
Руслан и Антон не шелохнулись. Они даже непредставляли чего от них хочет, в данный момент, молодой столичный режиссер. Тот, в свою очередь, начал терять терпение.
– Нет смысла сидеть на стульях! – проговорил он в легком озлоблении. – Я уже говорил, что придется себя ломать. Эта не та пьеса, где можно спрятаться за текст, здесь нужно жить, чувствовать и совершать подлинные поступки. Это ведь первый курс театрального института – этюд "уйди не уйду. Если вы все забыли, значит мы начнем с азов, с самого простого. Будем учиться играть на сцене, с самого начала. Мне странно, что ваши педагоги вас этому не научили, но хорошо – придется мне эти заниматься.
Валерий Владимирович все больше и больше входил в раж.
– Вставайте, выходите на площадку, Антон. Мы с вами сейчас сыграем этот этюд. Ваша задача выгнать меня. Можете говорить любой текст, не обязательно он должен иметь отношение к пьесе, но просто представьте, что я претендую на вашу женщину и вы хотите, чтобы я ушел. Любым текстом, жестами себе помогайте, передвигайтесь как хотите, кричите, топайте ногами, но вы должны заставить меня уйти. Без физической силы, конечно. – добавил режиссер, на всякий случай. – Хотя… – улыбнулся он присутствующим девушкам, чтобы тем не пришло в голову, что он боится. – Я думаю, что смогу за себя постоять.
Все в зале заулыбались, не столько шутке молодого человека, сколько внезапному развлечению. Наблюдать за работай своих коллег – это ли не самое большое удовольствие актера. Во всяком случае в тот момент, когда твой товарищ попадает в крайне неловкую ситуацию. Это может произойти на сцене, если партнер забыл текст или мизансцену, если его срочно вводят в спектакль, или, например, как сейчас, когда его собираются обучать вещам, которые все присутствующие и так прекрасно могут выполнить.
– Мне нужно просто вас выгнать? – переспросил Антон , на всякий случай.
– Да, просто выгнать. – голос Валерия Владимировича уже звенел. Он чувствовал себя великим театральным педагогом, открывающим свое сокровенное знание перед актерами дачного театра века эдак девятнадцатого. – Давайте уже начнем. Это же элементарно. Господи! – возопил он с удовольствием. – Чему вас учат в институте, если вы не способны выполнить такую простую вещь. Я облегчу вам задачу. Нет никаких персонажей совсем. Просто выгоните меня Валерия Хлебородова. Начинайте.
Антон встал со стула и глаза его стали несколько задумчивыми.
– Давайте, давайте! – подбадривал режиссер. – Попробуйте меня выгнать – это же так просто.
– Уйди. – попросил Антон.
– Нет. – улыбнулся Валерий Владимирович. -Я не уйду! С чего мне уходить? Так вы меня не выгоните. – ему было очень хорошо в этот момент. Он не просто наслаждался ситуацией, он почти приплясывал, приглашая, всех кто был в зале, любоваться на него. – Не уйду я. Не хочу, понимаете? Мне здесь нравится, и я не собираюсь уходить.
– А я не помню, чтобы я спрашивал: нравится тебе здесь или нет. Просто уйди. – все зрители вдруг перестали улыбаться, так спокоен и убедителен был голос Антона Андреева, так точна была его реплика и так страшен в этот момент был он сам.
Почувствовал это и режиссер. Он видел уже, что Антон правильно понял задачу, что он не шутит и можно было бы остановиться, похвалить актера и призвать всех остальных следовать его примеру. Но он слишком дорожил своим авторитетом. Потом в зале сидела Алена, перед которой он так убедительно рассуждал о недостатках актеров театра, сидела Анечка Киреева, кокетничавшая с ним последние несколько дней, сидели все остальные и он не мог позволить себе сдаться так быстро. Сдаться после всего, что он наговорил про Антона и его неумение делать самые простые вещи. Он собирался ещё побороться и даже сделать несколько точных и обидных замечаний. Единственное что его беспокоило – это в своем ли уме стоящий пред ним человек. Ведь ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с актерами. Могут так заиграться, что и покалечат, забывшись.
– Я не собираюсь уходить! – Валерий Владимирович попытался добавить блатных интонаций в свою речь. Движениями своими он стал походить на знаменитого Промокашку, а нижняя губа даже слегка отвисла и казалось с нее сейчас капнет. – Я хочу находиться здесь, и ты меня не выгонишь.
– Я закончил старейшее театральное училище в России. – говорил Антон спокойно. – Я много лет работал в Москве и видел таких режиссеров больше, чем ты котлет съел. Как же вы меня за..бали. Молодые, нахальные, ничего не умеющие, вы приходили в театр и учили меня играть. Каждый рассказывал, как мне надо заниматься моей профессией. Пафосные бестолковые, не умеющие слушать, но с невероятным гонором. А потом ваши опусы с треском проваливались, потому что никто не хотел покупать билеты на ваши спектакли. А я, обворованный вами, потративший часть своей жизни на то, чтобы вы реализовывали свои жалкие амбиции за мой счет, оставался ждать нового мудака – режиссера и все начиналось заново. Потом я уехал в маленький провинциальный городок, чтобы тихо играть эпизоды в тривиальных спектаклях. Зато здесь меня никто не трогал, не учил жизни. Больших лавров я не снискал, но мне нравилась это уютное тихое болото. И я думал, что так будет и дальше, но появился ты. Ты говоришь то, что я слышал уже много-много раз. И все вы произносите эту банальщину с таким видом, будто сами её придумали.
В зале стояла звенящая тишина. Сам Валерий Владимирович заслушался этой историей. Почти никто ведь не знал о прошлом Антона Андреева, до этого момента. Сам он не распространялся, а его замкнутый характер не располагал к душевным разговорам. Но сильнее истории, которая сама по себе отвлекала и сбивала с толку, очень мешал сосредоточится тон актера Андреева. Тон, который заставлял усомниться, что после всего сказанного, Антон не выкинет чего-нибудь эдакого.
"Я ему отвечу…": лихорадочно размышлял Валерий Владимирович. -: "Плевать мне, мол, на твоё училище… Зачем он вообще про это говорил? А какое у нас самое старое? Ярославское? Нет, это театр…": мысли у него все больше путались, и он искал выхода, как остановить этот монолог становившийся уже просто неприличным.
– Поэтому просто уйди. – закончил свою историю Антон.
– Ну, все это конечно интересно, – режиссер попробовал изобразить презрение и даже равнодушие к своему оппоненту. – Но я не собираюсь…
Что именно не собирался делать столичный режиссер, оставалось только догадываться, потому что договорить ему не дал рев актера Андреева
– Пошел на … – и над головой режиссера пролетел стул. Пролетел не очень далеко, врезавшись с чудовищным грохотом в стену он разлетелся на части, а Антон уже тянулся за вторым.
" Сошел с ума. Убьет": – мелькнуло в голове у Валерия Владимировича, и он юркнул за дверь, в которую тут же врезался следующий стул.
Глава тринадцатая
Не об этюде, не о репетиции думал молодой столичный режиссер, сидя на полу. Он прижался к стене и боялся поднять голову, как под обстрелом.
"Милицию пусть вызовут. Психиатрическую помощь. Генрих Робертович даже не предупредил, что актер болен": – все это проносилось в голове у Валерия Владимировича со скоростью стульев. К своему стыду, он понял, что совсем не думает о тех, кто остался в репетиционном зале, а в зале ведь осталась дорогая его сердцу Алена Игоревна. Валерий Владимирович пересилил себя и приоткрыл дверь в зал.
– Антон, – послышался из зала голос Алены. – Стулья же на вечер были заряжены. Сегодня Теннеси Уильямс и Жене Тихомирову с ними работать через четыре часа, я не успею их собрать заново. Зачем ты два-то кинул?
– Прости, Алена. Заигрался. – Антон помогал собирать реквизитные стулья. – Я сам подойду в реквизиторский цех и извинюсь. – Он обернулся на вошедшего режиссера. – Мне кажется, я справился с этюдом. Или я не прав?
– Старик, – злился Руслан. – Ты не прав только в одном! В том, что сейчас ты пошел в отказ! Что значит: " Не стоило этого делать"?
Антон отвел глаза и стал смотреть на гравюры по стенам. Они опять сидели в кафе Г'РАФ, в отдельном кабинете, который только для своих, и пили вторую по счету бутылку водки. "Ох, не кончится это добром": – вертелось в голове у Антона. Что уж он имел ввиду? Очередную пьянку в ресторане, которая может закончится неизвестно чем? Или сегодняшний этюд, после которого у молодого и подающего надежды режиссера произошла полная смена приоритетов в искусстве: – "Надо разделять жизнь и искусство. Надо доносить свои мысли и эмоции другими выразительными средствами, отличными от тех, что используют в быту всякое жлобье!" – кричал он, вернувшись в репетиционный зал, перепуганный и злой.
– Ты знаешь, Руслан, что я не хотел этого говорить. Тем более ему… В его присутствии. В присутствии всех них. Об этом я только тебе могу… Просто вырвалось.
– И хорошо, что вырвалось! И стул полетел красиво. – Руслан разлил по рюмкам. – Пусть теперь ломает голову: играл ты или хотел его пришибить? Стулья-то реквизитные, из спектакля – ими только поцарапать можно. Ты это знал, ты выполнял его задание. А то что он выполз из зала, как слизняк – это его проблемы!
– И чего я доказал? – ехидно спросил Антон.
– То, что ты хороший актер, дубина! Это ты доказал всем присутствующим и всем, кто об этом узнал после репетиции. А ему ты доказал, что можешь его напугать.
А вообще, – добавил Руслан спокойнее. – Ничего, никому, никогда – выговорил он по слогам. – Доказать нельзя. Это в принципе невозможно. Ни в театре, ни в жизни. Ты можешь приводить аргументы, можешь вертеться на пупе, – все без толку. Если не захочет мудак понять, ему можно бошку ломом прошибить, но вложить в нее здравый смысл не получится. И в театре та же херня. Ну, нравится автору некий написанный им подлец, и все зрители будут понимать – на сене подлец и негодяй, но драматург такой финал придумает, режиссер такую музыку в спектакль вставит, что зритель слезами умоется. Будет хлопать и восторгаться: мол, хоть и подлец, но такой миленький и такая умничка, что мы его теперь будем любить и им восторгаться. И пошлость публика проглотит, и отсутствие логики – все примет, как должное.
– Ты это к чему? – Антон, в очередной раз перестал понимать своего друга.
– А к тому это я, – ответил тот. – Что раз мы в театре, то и будем жить по его законам. Ну, не громил же к нему подсылать. Хотя … – задумался Руслан. – Может и стоит.
Он взял товарища за руку и вежливо попросил. – А теперь, дорогой мой человек, иди-ка ты на хер. Ты свою сцену сыграл, теперь моя очередь.
– Ты блин совсем допился. – Антон хоть и привык к выходкам своего друга, но иногда они его просто выводили из себя. Что приводило к конфликтам и даже дракам, по пьяной лавочке. – То – пошли посидим, то – вали. Иди ты сам туда!
И Антон решительно поднялся из-за стола. Настроение у него после сегодняшней репетиции было не ахти и даже нервное, он подумывал, а не двинуть ли своему товарищу в ухо, в целях профилактики и отдохновения душу, но Руслан и сам понял, что его заявление требует пояснений.
– Не злись. Я высказался грубо, но абсолютно по делу. Ты прекрасно начал, мой друг и я не хочу отставать. Мы должны играть: на сцене, за сценой – без разницы. Что у нас есть? Чем мы можем оперировать? Только тем, что имеем! И я хочу использовать весь наш инструментарий. Дело уже не только в этом режиссере – мы застоялись. Раз мы актеры – мы должны играть.
– Ты про что сейчас? – опять не понял Антон.
– После узнаешь, а сейчас ко мне придет девушка. – улыбка у Руслана стала плотоядной. Эта гримаса, которую улыбкой можно было назвать с некоторыми допущениями можно было назвать улыбкой, походило одновременно на оскал и маску пьяного сатира. – Я жду сюда Анечку Кирееву!
– Не придет.
– Придет!
– Не даст! Как ни проси не даст!
– Конечно не даст! – засмеялся Руслан. – И очень хорошо, что не даст. Хотя просить я буду так, как никого не просил!
– Зачем, идиот?
Антон оторопел от неожиданного заявления. Во-первых, потому что его друг вообще никогда о таком девушек не просил. Он ждал пока сами предложат, пока попросят. А во-вторых, с его репутацией сердцееда и Дон Жуана, унижаться перед первой секс бомбой театра, которая к тому же не умеет держать язык за зубами, означало потерять лицо. И потом, оставался главный режиссер, который хоть и был уже в летах, но все равно оставался в театре альфа самцом и делиться своими привилегиями был пока не готов.
– Генриху это не понравится?
– Что именно, Антоша? То, что мне отказали? Понравится и ещё как понравится! Это прибавит ему сил и азарта. Меня растопчут и выкинут, как одноразовые бахилы, а Генрих ещё и пожалеет на радостях.
– Но ради чего?
– Неправильный вопрос Антон! У меня есть пять минут, поэтому слушай и не перебивай. Не секрет, что все в театре, хоть раз признавались Анечке в любви, или просто умоляли её о взаимности. Все кроме меня и тебя. Но ты не в счет, потому что ты существо в её глазах, существо скорее инфернальное, нежели плотское и у тебя плохой характер. А вот мое равнодушие её бесит. Она однажды попыталась со мной поиграть в любовь. Просто из спортивного интереса, не в серьез, не до конца. Так, чтобы я повелся, а она посмеялась. Но я её послал. Отношения у нас потом нормализовались, но она этого не забыла. А теперь, я стану умолять её, я унижусь так, что она поверит. Конечно, она не позволит мне ничего лишнего, но она поверит. Поверит, потому что её очень этого хочется. Она даже станет меня жалеть, даже утешать будет, и ей от этого будет ещё приятней. Я столько сдерживал себя, только из-за того, что она была для меня не игрушкой, не прихотью, а настоящей одержимостью. Это будет очень льстить её самолюбию. Поэтому она не просто придет сюда сейчас, она уже летит. Итак, что мы имеем: бывший грешник, а нынче несчастный влюбленный, первая прима, ошалевшая от победы и наслаждающаяся возмездием, и тот, ради кого она меня бросила.
– Ты про Генриха? – спросил, совсем уже растерявшийся Антон. – Так ради чего это все.
– Ты опять не понял. – торжествовал Руслан. – Не ради чего, а ради кого.
Его друг все равно ничего не понимал и продолжал стоять, как столб.
– После поймешь, а сейчас вали. Она будет тут с минуты на минуту. Не хорошо, если тебя застанут со мной.
И Руслан, стал просто – таки выталкивать товарища из ресторанного кабинета.
– Вали. – покрикивал он. – Вали – вали -вали, родной!
И Антон свалил.
Глава четырнадцатая
Чтобы не происходило на репетициях, их смысл в попытках достигнуть некоего результата, который не является очевидным никому из причастных к будущей премьере. Я написал эту фразу и понял насколько она затейлива и нелепа одновременно. Посмейся же и ты, дорогой мой читатель над моей попыткой дать определение процессу, которому я посвятил свою жизнь, но так и не понял на что я эту жизнь трачу. Сколько раз я смотрел на сцену удивляясь тому, как красивые и складные слова режиссера, превращаются в нечто малопонятное и главное очень скучное действо происходящее на моих глазах. Случалось, правда и наоборот, мой добрый читатель, но не со мной. К сожалению, не со мной. Несмотря на злость и обиду, бушующую во мне, я осознаю, как сложно бывает убедить актеров и всех причастных, в том что усилия будут стоить результата, как тягостно приходится режиссеру, когда даже он сам уже не верит в успех. Я готов сочувствовать ему, готов простить многие часы и даже годы потраченные в пустую, но не готов встать на его место. Я не хочу этого. Я предпочту писать эти наполненные желчью строки, не щадя ни его не себя, чтобы разобрать всю историю наших взаимоотношений, надсмеяться над своей театральной судьбой и так ни чего и не понять. Ибо понять это, невозможно. Для меня, невозможно.
С каждым днём, Валерий Владимирович все более убеждался, что прекрасно задуманный спектакль, уже поставленный в его фантазиях, рушится при столкновении с реальностью, которую он забыл включить в свои планы. . Он был подобен полководцу, который несет потери в технике и живой силе, но упорно посылает войска в атаку, чтобы взять неприступную высоту. Молодой режиссер пытался вдохновить своих актеров добрым напутствием и личным примером, стыдил трусов и паникеров, бросал новые резервы, но порождал лишь сумятицу и недоумение.
– Я не понимаю, – Анечка Киреева, раздражении оттолкнула от себя кресло каталку. – Если я люблю другого человека, если я беременна от этого … – она в ярости ткнула пальцем в текст пьесы. – В этого, блин, Гастона, идиотское имя, то на хрена я переспала с Артемом, а потом и с Яном? А теперь ещё и позвала их обоих в больницу, зачем-то…
– Потаскуха, потому что. – ровным голосом предложил свой вариант ответа Николай Андреевич.
Народного артиста отправили на эти репетиции в качестве наказания. Искупать, так сказать, свои грехи ударным трудом. И он хотя и не стал возражать, и даже был рад, что так легко отделался, но считал эту ссылку временной и вел себя на репетициях, как человек оказавшийся здесь случайно и не на долго.
– Николай Андреевич. – психанула Анечка. – Давайте каждый будет заниматься своим персонажем, ладно? И если у вас большой опыт в общении с потаскухами, то не надо переносить этот опыт на всех женщин.
– А я не на всех. – добродушно усмехнулся Николай Андреевич.
– Значит это вы сейчас меня назвали потаскухой. – глаза у Киреевой превратились в узкие щелочки, что не сулило ничего хорошего.
– Так давайте не будем отвлекаться от репетиции. – призвал всех к порядку Валерий Владимирович.
Но призыв его остался не услышан и в репетиционном зале разгорелся скандал.
– Я не про тебя, Анечка. – Николай Андреевич уже и сам был не рад, что влез, но и отступать он уже не мог. Вообще, готовность к словесной пикировке – это неотъемлемая часть актерской профессии и тому кто не умеет быстро и остроумно ответить на выпад собеседника, ждёт судьба вечного объекта для насмешек. Положение и статус народного артиста не позволял Николаю Андреевичу пасовать перед молодой актрисой, пусть даже и со статусом примы. – Хотя актер должен быть адвокатом своей роли, а ты я вижу сдаешь персонажа с потрохами. – продолжал он свою мысль. – Ты все-таки попробуй представить, что некоторые женщины считают возможным иметь несколько половых партнеров одновременно. Представляешь, как сместились моральные ориентиры. Некоторые молодые дамочки так неразборчивы в связях, молодое поколение так распущено, что для них не существует нравственных запретов – трахаются напропалую.
– Это вы, наверное, трахаетесь, Николай Андреевич. Вернее, когда-то трахались, а нормальные люди занимаются сексом. Хотя, в ваше время и слово-то такого не знали. – Анечка решила бить наотмашь по самым уязвимым местам народного артиста, по его возрасту.
– У меня любовница, моложе тебя. – Николай Андреевич сделал самое пренебрежительное выражение лица. Но он был явно уязвлен.
– Вы это жене своей расскажите, когда она вам передачи в тюрьму носить будет. Потому что если она моложе меня, то вас посадят за педофилию.
– Душа моя, тебе не поздно уже девочкой прикидываться? В твоем возрасте, некоторые внуков нянчат, а ты все выпрашиваешь, чтобы тебе Джульетту дали сыграть.
Это был сильный удар: дело в том, что Анечка действительно однажды выразила такое желание и даже ходила с этой идеей к руководству. Но это были дела давно минувших дней и можно было бы и об этом забыть, если бы не тот факт, что она по-прежнему не стеснялась постучаться в кабинет к главному режиссеру, чтобы попросить ту или иную роль. Конечно, она подобные визиты не афишировала, но в театре нельзя ничего утаить.
Описывать то что происходило дальше не имело бы смысла, если бы в свару не вмешался Руслан Алексеев. Всю репетицию он был тих и сдержан и даже несколько печален, что было ему абсолютно несвойственно. Впрочем, народ в театре иногда бывает поразительно невнимателен и на эти перемены никто бы и не обратил внимание, если бы не все последующие события.
– Она же не для себя просила. – сказал Руслан вкрадчиво. – Весь театр мечтает увидеть вас, Николай Андреевич, в роли кормилицы.
Эта шутка была принята на ура, и в зале раздался оглушительный хохот. Смеялись все и даже режиссер. Соль этой шутке пока непонятна тебе, мой преданный читатель, потому что я поленился описать внешность народного артиста. Николай Андреевич, надо заметить, был старейшим работником лужского драматического театра и когда-то снискал обожание публики, как герой любовник. Многие зрительницы мечтали о близком с ним знакомстве, а некоторые даже желали родить ему ребенка. Внимание поклонниц ему льстило, а вот супруге его добавило изрядно седых волос. Но это время безвозвратно ушло и теперь он изрядно поблек, а если говорить откровенно, здорово себя запустил. Не будучи и в молодости так чтобы худощавым, к шестидесяти пяти годам Николай Андреевич накопил не только знаний и опыта, но и лишних пятьдесят килограммов живого веса. Его живот и грудь легко можно было представить укутанными в красивое женское платье эпохи возрождения, а плавность и манерность его движений, только прибавили бы этому всему очарования.
После этого были, и обиды, и извинения и попытки Николая Андреевича уйти с репетиции. Но в результате, все позабыли с чего начался этот обмен колкостями. Все, кроме Анечки, которая кинула на Руслана взгляд, исполненный благодарности и даже обещание награды за рыцарский этот поступок.
– Давайте продолжим. – режиссер пытался собраться с мыслями и призвать к тому же всех участников репетиции. – Аня, попытайтесь меня понять, – проговорил он, потирая переносицу, вроде как столкнувшись с проблемой объяснить недалекому человеку, простые, казалось бы, истины. Хотя, конечно, Валерий Владимирович и сам пока не знал, что сказать и как решить эту сцену. Он надеялся, что решение подскажут актеры, но они не желали ему помочь. – Все очень просто: вы любите и Яна, и Артема, и Гастона – это вполне нормальная история. Но не надо сейчас думать про всех, перед вами человек, который был с вами в самые тяжелые моменты вашей жизни, с самого детства и теперь он пришел к вам на помощь, а вы просто хотите его поцеловать. Если вам мешает контекст, то выбросьте все из головы и думайте только про этот поцелуй.
Валерий Владимирович вышел на центр зала, призывая Руслана и Анечку последовать за ним и попробовать эту сцену на ногах. Актер и актриса встали друг на против друга. Некоторое время они стояли, не готовые начать любовную сцену.
– Ну, же! – подбадривал их режиссер. – Не надо себя накачивать. Играйте с теми эмоциями, что у вас есть.
Напрасно торопил актеров Валерий Владимирович, они уже играли. Руслан поднял глаза на Анечку и увидел, что и она ждет от него слов любви. Нет, она не испытывала к партнеру романтических чувств, не была влюблена, но тот разговор, который состоялся у них в ресторане, не прошел для нее просто так. Она была взволнована признанием Руслана, его интересом к ней, как женщине и от всей этой истории ей было очень приятно и по-хорошему неспокойно.
Только молодой режиссер ничего этого не замечал. Ему хотелось поторапливать и направлять, делать замечания и вмешиваться в игру актеров. Он оттолкнул Руслана и начал выстраивать сцену так как ему казалось правильным.
– Нет! – закричал он. – Не надо готовиться. Сцена уже началась, а у меня такое ощущение, что вы еще за кулисами стоите. Я бы, – Валерий Владимирович вплотную приблизился к Анечке и продолжал отодвигать Руслана подальше. – Сразу бы поцеловал партнершу. Вот как вариант. Как предложение. – он протянул руки к актрисе, намереваясь её поцеловать.
Но в этот момент взорвался Руслан.
– Валерий Владимирович, вы не могли бы не толкаться. – рявкнул он. – И спасибо, добавил Руслан с самыми ехидными интонациями. – Меня не надо учить целоваться. Я думаю, что справлюсь сам.
Это заявление, справедливое заявление, ибо вряд ли кто-то мог усомниться, что Руслан не только умеет целоваться, но и делает это мастерски, все же поставило режиссера в тупик. Ему не нравилось, когда актеры его прерывают, он в принципе предпочел бы, чтобы они на репетиции помалкивали, а говорил только он, но в данный момент он был настолько дезориентирован этим заявлением, что не нашел ничего лучше, чем объявить перерыв.
– Давайте остановимся и покурим, кому надо. – сказал он утомленно. – Аня, Алена, – обратился он к исполнительницам главной женской роли. – Давайте пока все отдыхают, попробуем проговорить эту сцену.
Аня с неудовольствием повернулась в сторону режиссера, а у Алены, наоборот, загорелись от радости глаза. Ей практически не удавалось выходить на сценическую площадку, и она была радо, что про неё наконец вспомнили. Но через секунду глаза её потухли. Она совсем забыла, что несмотря на то, что Валерий Владимирович и добился её участия в репетициях, но от основной работы реквизитором её никто не освобождал.
– Валерий Владимирович, – попросила она самым милым голосом, на которой только была способна. -Мне в реквизиторский цех нужно. Я быстро туда и обратно.
– Хорошо, Алена, вы идите, а мы с Аней проговорим эту сцену.
Алена убежала в реквизиторский цех и постаралась, как можно быстрее докрасить, то что должна была докрасить, помочь милейшей Любови Сергеевне достать с самых верхних полок то что понадобиться на вечернем спектакле и со всех ног устремилась назад на репетицию. Но она только еще направлялась к репетиционном залу, когда театр огласили яростные крики.
– Надо разделять жизнь и искусство, значит?! Аня, зачем?!
Дальнейшее было не разобрать, потому что в репетиционном зале, кто-то ломал мебель.
Глава пятнадцатая
– Не клеится у вас с коллективом, Валерий Владимирович.
Вероника Витальевна встретила молодого режиссера в коридоре и хотела поговорить с ним по душам, но разговор не клеился. Да и не о чем было разговаривать… казалось бы. Только вот нелепая сцена ревности, которую закатил Руслан, вылилась в череду жалоб и скандалов.
– У меня нет проблем с актерами. – резко возразил Валерий Владимирович. Он хотел ещё добавить, про нездоровую обстановку в театре, про распущенность, но в этот момент подошел народный артист России Николай Андреевич Леонидов.
– Так, Валерий Владимирович, – начал он хорошо поставленным голосом. – Чтобы не было недомолвок и разговоров, о том, что я что-то делаю за вашей спиной, я официально, при Веронике Витальевне, отказываюсь репетировать в вашем спектакле.
"Этого только не хватало": – пронеслось в голове у режиссера. -: "Они это специально, они меня ненавидят"
– Что случилось – спросила директор. Тон её был скорее благожелателен и исполнен заботы, но подействовал на народного артиста неожиданным образом.
– Что случилось??? – возопил он, с самыми трагическими интонациями. – Я так понимаю, что режиссер решил меня в гроб вогнать. Если я не нужен театру, то пусть меня уволят, пусть отправляют на пенсию, но издеваться я над собой не позволю. Не нужен – пуская. В конце концов, я найду себе занятие.
– Николай Андреевич, – вмешался режиссер. – Давайте обсудим это на репетиции.
Валерию Владимировичу не хотелось разговаривать при руководстве, а Николаю Андреевичу, напротив нужно было призвать директора в свидетели нечеловеческого обращения с ним. Ему необходима была широкая аудитория, и Вероника Витальевна в качестве третейского судьи.
– Я вам сразу говорю, что в гроб не лягу. – кричал он. – Наберите себе одноразовых артистов, или найдите такого, которому наплевать. А мне не наплевать! – подвывал Николай Андреевич.
– Хорошо, – попробовал режиссер успокоить Николая Андреевича. – Мы можем заменить гроб на кровать. Допустим, вы умерли, но труповозка за вами еще не приехала.
– Это она за вами еще не приехала! – возмутился народный артист. – Хотя, давно пора бы. Вы, как режиссер, уже давно остыли и начинаете пованивать. Я еще хочу поиграть на сцене, а в гроб вы сами ложитесь. – Николай Андреевич с вызовом посмотрел на Вернику Витальевну. – Всё, я пишу заявление.
Но поскольку реакции от директора на эту угрозу не последовало, то артист сделал самое устрашающее выражение лица и опустив голос ниже возможного. Добавил.
– Вы знаете, Вероника Витальевна, я могу.
Это тоже не произвело должного впечатления, и Николай Андреевич устремился в кабинет главного режиссера, как можно громче стуча каблуками и стеная по дороге.
– Значит, вечером сыграете без меня! Я на бюллетене, и уволить вы меня не имеете право пока я болею. Так и передайте Генриху.
Вероника Витальевна проводила актера глазами, но не пошла за ним. Не пошел за ним и Валерий Владимирович. Они оба продолжали стоять в коридоре и пауза становилась все тяжелее и бессмысленнее. Наконец, директор посмотрела на молодого человека.
– Департамент культуры, – сказала она тихо. – Выделил на вашу постановку крупную сумму и я, честное слово, хочу, чтобы все получилось, но не представляю, как вы выпустите этот спектакль. Впрочем, последнее слово за главным режиссером.
Валерий Владимирович понуро побрел в сторону кабинета художественного руководителя театра.
– Анечка Киреева? – догнал его голос директора.
Режиссер обернулся. Вероника Витальевна смотрела на него печально и с некоторой долей злости.
– Я была о вас лучшего мнения. – сказала директор и не дав Валерию Владимировичу времени, чтобы что-то объяснить или как-то оправдаться, резко развернувшись пошла по своим делам.
– Это безумие, какое-то. – молодой режиссер метался по репетиционному залу, в котором не было на этот раз никого, кроме него и Алёны Игоревны. – Ну, они же не могут всерьез меня обвинять в том, что я приставал к Киреевой!
– Конечно, я вам верю, – ответила девушка, не поднимая глаз.
– Алена, а почему на вы? Мы же вроде перешли… Договорились же…
– Да, конечно. – девушка говорила все тише и тише. – Просто…
– Что, просто?
– Это театр.
– Ну, ты-то мне веришь?
– Я? Да, наверное,. – она помолчала. Ей было мучительно продолжать разговор. – Это театр. – повторила она. – Можно я пойду, мне ещё в реквизиторский цех нужно?
"Невероятно!": – Валерий Владимирович мерил шагами репетиционный зал и пытался разобраться в происходящем: – " Это не театр – это сумасшедший дом."
Молодой человек искал выход из создавшегося положения, но видел его:– "Где я ошибся? Чего не хватает? У меня есть пьеса – это раз. Новая, интересная пьеса, написанная живым языком. Казалось бы, репетируй, живи в ней.... Я нашел театр, который хочет, чтобы я эту пьесу поставил – это два. Это нужно театру, я уверен в этом. Это нужно городу, департаменту культуры, зрителям, в конце концов. Я собрал актеров – это… Актеры… Это и есть моя самая главная проблема. Они распущены, ленивы, непрофессиональны. Как с ними работать? У них только одно дурацкое желание – доказать, что они в театре главные. А главный в театре – режиссер. И только он видит, как и что надо делать. Это отдельная профессия, которой нужно учиться, так как это делал я. Только режиссер имеет право принимать решения в театре."
– Валерий Владимирович, вот вы где! – в репетиционный зал вошел заведующий труппой. – А я вам звоню, ищу вас по всему театру, а вы вот где оказывается. Мы даже к вам домой хотели ехать…
– Кто это мы? – спросил Валерий Владимирович довольно грубо. Он был раздосадован, что его застали врасплох. Кроме того, в каждом работнике театра он видел сейчас своего врага и вел себя соответственно.
Но Иван Яковлевич не обиделся. Более того, на лице его присутствовала приятная улыбка, с которой он обычно сообщал плохие новости.
– Вас ищет Генрих Робертович.
Глава шестнадцатая.
В кабинете главного режиссера неприятности молодого человека не кончились. Более того, его убежденность в том, что главным человеком в театре является режиссер получила неожиданное, но неприятное подтверждение – на него кричали, как на мальчишку.
– Валерий Владимирович, давайте вы не будете мне советовать, как поступать с моими артистами. Я являюсь главным режиссером этого театра, если вы еще не забыли.
– Я не даю вам советов. – молодой человек сначала даже опешил, но придя в себя, решил, что тоже может себе позволить говорить на повышенных тонах. – Но я не знаю, как мне работать, если актеры сбегают с репетиций, если они закатывают истерики, просто не выполняют режиссерских установок. Понимаете, Генрих Робертович? Я не знаю! – повторил молодой человек решительным, и даже с нотками трагизма, тоном.
Он подержал ещё какое-то время свой пламенеющий взгляд на главном режиссере театра и отвернулся с самым победительным видом. Ему казалось, что его аргументы логичны и неопровержимы, но в ответ он услышал не совсем тот ответ, на который рассчитывал.
– В этом-то и проблема. У меня для вас нет других артистов и вам либо придётся договариваться с этими, либо…
– Либо я поставлю свою пьесу в другом месте. – решительно подвел итог Валерий Владимирович. – С теми людьми, которым это интересно, с теми актерами, которые хотят работать, а не пьянствовать, скандалить и заниматься само режиссурой. У меня достаточно предложений…
Молодому человеку самому понравилось, как он это произнес: сдержанно, уверенно и с невероятным достоинством. Только одно смущало его – все это было ложью: не было у Валерия Владимировича ни предложений, ни актеров желающих с ним работать, ни театра, где его бы ждали. А ждала его супруга и маленький ребенок, причём не в Москве, потому что жить в столице было молодому человеку дорого, а в одном из подмосковных городов. Ещё ждали его ипотека и кредит за машину, несколько неоплачиваемых фестивалей и работа над очередной, никому кроме него не интересной, пьесой. Были у него амбиции и идеи, была вера в себя, были задумки и планы, но не было хороших предложений, а идеями сыт не будешь. Ведь их не принесешь домой вместо продуктов, потому что если так поступить, то скандал в репетиционном зале можно будет счесть лёгким, ничего не значащим флиртом. Да, надо признать, что Валерий Владимирович сам не верил в то что говорил, но это было бы только половиной проблемы, хуже было то, что и главный режиссер лужского драматического театра это ему не верил. Не первый день Генрих Робертович работал на этой ответственной должности и не один молодой режиссер побывал в его кабинете. Все они были разными: по-разному выглядели, по-разному излагали свои идеи, и идеи у них были разными. Объединяло их только одно – все они считали себя и умнее, и талантливее Генриха Робертовича, именно в своей работе они видели будущее театра, а на него смотрели, как на нечто устаревшее и отжившее. Единственное в чем они отдавали ему должное, так это в том, что он все-таки не до конца замшел и погряз в хозяйственной рутине и смог разглядеть их потенциал.
Вот и теперь смотрел Генрих Робертович на молодого человека и может его даже и подмывало согласиться: идите, мол, Валерий Владимирович своей дорогой, дерзайте и творите, само реализовывайтесь и добывайте себе признание в другом театре а я, мол, посмотрю, как у вас это получится, посмотрю, как отнесется другой главный режиссер к вашей графомании, к вашему самоуверенному тону, а особенно к тому, что вы станете приставать к его актрисам. И не просто согласиться, а вышвырнуть наглеца из своего театра, наплевав на деньги департамента культуры. А может быть он думал о чем-то другом. Не знаю я этого, мой добрый читатель! Не в моих силах понять, о чем думают руководители театров, да и ход мыслей просто режиссеров, тех, что не являются главными, мне неведом. Уж сколько я не пытаюсь понять, сколько ни заглядываю им в глаза, а все равно не постигаю, ни их мыслей, ни их рассуждений. В этом и боль моя и мое спасение. Вот и теперь не стану я гадать об этом и не стану додумывать, а только расскажу, что беседа прошла на повышенных тонах и что разговор Генриха Робертовича с молодым человеком, мог слышать каждый, кто удосужился бы подняться на второй этаж лужского драматического театра, и что вышел из кабинета Валерий Владимирович растерянным и взъерошенным. Настолько он был сейчас не уверен в себе и растерян, что хотелось ему хоть с кем-нибудь поговорить. Только поговорить ему было не с кем. Не сложились отношения у молодого режиссера с актерами, с руководством он сегодня уже поговорил и это не принесло ему утешения. Единственный человек, к которому его сейчас тянуло, убежал от него в реквизиторский цех, потому что чашки и рюмки, бутафорские ножи и пистолеты, были Алене Игоревне милее чем московский режиссер.
Но и среди реквизита, Алену не оставили в покое. Помимо начальника цеха, там толкалось кучу народа: кто заходил попросить чего-нибудь перекусить, кто спрашивал чаю, а кто и просто так потрепаться – посплетничать.
– У Анечки, я слышала, роман с новым режиссером? – щебетала молоденькая костюмерша.
– Наша прима на меньшее размениваться не станет. – язвительно отвечала гримерша, которая не вполне забыла инцидент с щипцами для завивки.
И все эти разговоры ужасно Алену расстраивали. Не то чтобы она питала, какие-то матримониальные планы на Валерия Владимировича, скорее ей хотелось найти в его лице учителя и единомышленника, а эта история очень сильно роняла его авторитет в глазах молодой девушки. Впрочем, кто их разберёт, этих девушек, их души также закрыты от меня, как и души режиссеров. Хотя в наличии души у последних я все-таки не уверен. А у девушек-то душа непременно есть, душа подвижная и изменчивая, как и их настроение.
– Алена, привет. – раздался у нее за спиной голос Антона. – Ты не дашь мне на пару дней гитару из Островского? А то у моей колки полетели.
И почему-то ей стало опять хорошо и приятно.
Глава семнадцатая.
Признаюсь, мой дорогой читатель, что я в затруднении: написав уже несколько десятков страниц, я вдруг понял, что не потрудился придумать ни одного положительного действующего лица, и у тебя, мой преданный друг, может сложиться впечатление, что в театре таких просто нет. Что все мои герои – люди корыстные, подлые и с непременно больной фантазией. Что же мне сказать в свое оправдание? Чем утешить тебя? Разве только тем, сам автор этого опуса, является человеком до крайности неприятным и приписывает свои недостатки вымышленным героям. Что свои глупые идеи вкладывает в уста безропотных перед ним персонажей. Впрочем, только один и моих героев может выручить меня.
– Антон, привет! – Алена не просто обрадовалась, ей показалось, что именно этот человек, появившийся в реквизиторском цехе так неожиданно, может ей помочь. – Я дам тебе гитару, но у меня к тебе будет просьба … – девушка сбилась. – Не просьба, а скорее, разговор. Ты занят сегодня в спектакле? Нет? Вот и здорово! Можем встретиться часов в семь и попить чаю?
– Ну, конечно. Я гитару домой занесу и можем встретиться у театра.
Удивлен ли был Антон Андреев этим предложением молодой и симпатичной девушки. Хотел бы я сказать, что удивлен, но не стану лгать даже ради красного словца. Ох уж это актерское самомнение! Это ведь только кажется, что актерский путь усыпан цветами, которые несут ему поклонницы. Сколько отказов встречает он в своей жизни, сколько женщин его отвергло и сколько ещё отвергнет, но все равно в глубине души, в самом потаенном её уголке, всякий актер будет хранить уверенность в своей неотразимости. Не был исключением и Антон. Поэтому вместо искренней благодарности за то, что с ним, немолодым и категорически бесперспективным во всех отношениях артистом без звания, эта милая чудесная девушка хочет поговорить за чаем, он испытал неблагородное чувство удовлетворение. Что это за ответ, скажите на милость; "Ну, конечно"? Разве эдак должен реагировать интеллигентный, чувствующий человек, на подобный подарок фортуны. Конечно, нет! Никому не стоит испытывать эту самую фортуну подобной неблагодарностью. А то ведь она может показать свой ветренный и непостоянный характер. Впрочем, почему же только может? Она непременно сделает это. Надо только подождать. Если у тебя ещё осталось терпение, мой читатель, то подождем ещё немного и мы. Мы оставим реквизиторский цех и проследуем за Антоном Андреевым, выйдем вместе с ним из театра и пройдемся по тихим улочкам города Лужска, вдохнем свежий воздух русской провинции, взглянем на памятники деревянного зодчества, услышим шум воды на плотине и нагулявшись, наконец задумаемся о цели нашего путешествия. Так ведь часто бывает в жизни, что проживая день за днем и любуясь красотами, мы нет-нет, да и остановимся, чтобы спросить самих себя: А куда, собственно, я иду? Задумался об этом и Антон. Причем задумавшись об этом в глобальном, так сказать, смысле, он понял, что и в смысле самом прямом, он в некотором роде заблудился. Нет, он прекрасно знал город, хорошо в нем ориентировался, но вот зачем он оказался перед кафе Г`Раф в данный момент он не вполне понимал. Ноги сами завели его в это место.
– Антоха. – услышал он знакомый голос.
Андреев поднял голову и увидел, что с летней веранды ему машет его друг Руслан.
– Ты чего здесь? – спросил тот.
– Сам не пойму, ответил Антон, подходя к деревянному ограждению, увитому диким виноградом. – Чего-то задумался и ноги сами привели сюда. А тут ты…
Когда наступал летний сезон братья– рестораторы открывали площадку по открытым небом, где посетители могли проводить досуг за едой, и в то же время наслаждаться прекрасным видом на старую церковь, парк и швейную фабрику города Лужска.
– Здорово. – согласился Руслан. – Заходи, посидим. Только не долго, а то у меня встреча здесь.
– Нет, не хочу. У меня тоже вечеромсвидание. – он хотел было рассказать о странном предложении выпить чаю, которое получил от Алены, но другая, более важная мысль, которая не давала ему покоя все это время, наконец оформилась и не удержавшись в голове, вырвалась наружу.
– Слушай, я вот все думаю: а зачем мы все это устроили?
– Ты про что?
– Ну, про все. – Антон задумался, пытаясь описать своими словами, то, чем они с Русланом занимались последнее время. – Эти мудацкие репетиции с этюдами, нашу мнимую ссору, твое фальшивое ухаживание за Анечкой, слухи, походы к главному… Зачем мы все это делали?
Красиво и тихо было в этот час у ресторана братьев Погосян. Людей почти не было ни внутри, ни около кафе, машины не ездили и только птицы приятно щебетали в листьях дикого винограда, да ветер пробегался по этим листьям, как музыкант по струнам гитары. Друзья молчали, глядя на чистое небо и на летевший в этом небе самолет.
– А что ты предлагаешь? – спросил Руслан тоскливо. – Давай сделаем вид, что помирились, выучим текст пьесы и просто будем ходить на репетиции. Конечно, извинимся перед Иваном Яковлевичем, и я ещё женюсь на Анечке Киреевой. А молодой и талантливый режиссер … Да хрен с ним! Пусть делает что хочет. Не он первый не он последний, в конце концов. Так, думаешь, будет лучше?
– Не знаю. Боюсь, нам с тобой никак не будет лучше – убогие мы с тобой какие-то, не настоящие.
– Я думаю, что все гораздо хуже. – сказал Руслан и голос его был исполнен настоящего подлинного уныния. – Мне вот что пришло в голову: мы ведь ничего не придумывали – мы заигрались.
– В смысле?
– Я кажется и вправду влюбился…
– В Кирееву?
– Ага…
– Надо было этому режиссеру просто морду набить. – сказал зло Антон. – Я же говорю: не настоящие мы какие-то.
Друзья ещё помолчали, ещё посмотрели на небо, на церковь и фабрику, но так и не нашли никакого решения.
Но давайте оставим наших друзей придаваться унынию и самобичеванию и взглянем на остальных участников этой истории. Скоро, ох, скоро наступит развязка. Я её чувствую, как чувствует завравшийся муж, что наступает конец его вранью и вот-вот выведут его на чистую воду. Он ждет этой развязки, одновременно боится её и всеми силами её приближает, устав от двойной, а то и тройной жизни.
Директор театра, Вероника Витальевна стремительно шла по коридору. Несколько раз упоминая ей в своем рассказе, я так и не удосужился представит её читателю, не взял на себя труда рассказать о ней подробно. Но моя ли в этом вина, если человек она закрытый и даже мне автору, не очень понятный. Не любила Вероника Витальевна распространяться о своей личной жизни и посторонних в неё не приглашала. В театре, конечно, знали, что муж её – человек состоятельный, да это и невозможно было скрыть, поскольку его благосостояние, конечно сказывалось и на его супруге, милейшей Веронике Витальевне. Но ни про источники его доходов, ни про его дела никто кроме главного режиссера доподлинно не знал. Ходили, разумеется, слухи. Но слухи в театре дело обычное и обращать внимание на досужие рассуждения сплетников мы не станем, тем более что и сама Вероника Витальевна была не лишена деловой жилки. А вот о чем мы упомянуть просто-таки обязаны, так это о её красоте и тех самых деловых качествах. Она была не просто умна и обаятельна, она была невероятна полезна лужскому драматическому театру и очень ему предана. Одного этого достаточно, чтобы ты, мой любезный читатель, проникся к ней уважением и благодарностью. А уж чем или кем были заняты её мысли и сердце, нас с вами совершенно не касается. Не стану я в это углубляться и никому не рекомендую этого делать. Впрочем, и времени у нас на это теперь нет, поскольку Вероника Витальевна уже приблизилась к кабинету главного режиссера и одновременно художественного руководителя театра имени М. Ю. Лермонтова. И не только приблизилась, но даже и постучала в его дверь.
– Разрешите Генрих Робертович. – спросила она, открывая дверь.
Войти ей, конечно, разрешили и не просто разрешили, но главный режиссер театра невероятно обрадовался её появлению.
– Конечно! Вам всегда можно! Уж кому-кому, а вам-то…
Генрих Робертович всем своим видом показывал, что несмотря на то, что он человек занятой и очень торопится покинуть кабинет, но именно ради Вероники Витальевны, он, конечно, готов задержаться. Правда ненадолго, ибо дело у них общее – театр, и уж кто-кто, а Вероника Витальевна его понять конечно должна.
– Я бы хотела поговорить по поводу Хлебородова. – сказала директор решительно.
Глава восемнадцатая
– Кого? – удивился Генрих Робертович.
– Валерия Хлебородова. – напомнила директор.
Не знаю, действительно ли художественный руководитель театра забыл фамилию молодого режиссера или просто взял паузу, чтобы собраться с мыслями, но говорить на ту тему ему теперь не хотелось. И словно почувствовав его затруднение, на помощь ему явился верный Иван Яковлевич. Он аккуратно постучал в дверь и не дожидаясь ответа уже просунул в щель свое лицо, а потом и полностью плавно перетек в кабинет.
– Я к вам, Генрих Робертович. – сказал заведующий труппой деликатно, но неумолимо.
И в эту же секунду в кабинете зазвонил телефон. Главный режиссер посмотрел на Ивана Яковлевича, стоящего у дверей и смотрящего выжидательно, на Веронику Витальевну, сидящую напротив и также не собирающуюся уходить, и извинившись выбрал разговор по телефону, как наиболее нейтральный и безопасный.
– Да. – сказал он в телефон сухо. – Да? – повторил он с приятным изумлением. – Да. – полностью согласился он с невидимым собеседником.
Он ещё несколько раз повторил это слово с самыми разными интонациями, при этом поглядывая на ожидавших в кабинете и кивая им самым извинительным образом. Тем же оставалось только ждать, пока чрезвычайно занятой главный режиссер не закончит свой телефонный разговор. С кем уж говорил Генрих Робертович, можно было только догадываться, но ни Вероника Витальевна, ни Иван Яковлевич не собирались этого делать. Каждый из них пришел сюда по своему, крайне важному делу и не собирался покинуть кабинет не решив его. Понимал это и главный режиссер и не торопился заканчивать разговор с неизвестным собеседником. Но тянуться бесконечно не может ни один разговор и в конце концов Генриху Робертовичу пришлось его прервать. Он походил какое-то время по кабинету и наконец решился.
– Что вы хотели? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.
Воспользовавшись этой неопределенностью, оба сотрудника театра заговорили одновременно.
– Говорите, Иван Яковлевич.
– Я после Вероники Витальевны.
После этого директор и заведующий труппой, так же решительно замолчали. Поняв, что просто так они не уйдут и что перевести все в веселую шутку и милую сумятицу не удастся, Генрих Робертович решил взять инициативу в свои руки.
– Иван Яковлевич, – сказал главный режиссер. – Если вы по поводу машины, то это вам лучше обсудить с Вероникой Витальевной.
С этим предложением заведующий труппой немедленно согласился, подтвердив свое согласие кивком головы и так же решительно остался сидеть на месте.
– Действительно, Иван Яковлевич, давайте это с вами позже обсудим. – предложила Вероника Витальевна.
Не стал завтруппой спорить и с директором театра, и так же послушно кивнув головой, все равно не двинулся с места. Поняв, что избавиться от Ивана Яковлевича не удастся, Вероника Витальевна решила перейти к делу.
– Ну, раз заведующий труппой здесь, давайте решим наконец, что нам делать с Рок-н-роллом на троих?
– Да, с Валерием Хлебородовым, надо что-то решать. – согласился Иван Яковлевич и тут же раскрыл блокнот, готовый записывать.
Пока руководство театра решала судьбу его спектакля, сам Валерий Владимирович бесцельно брел по городу. Он то прибавлял шагу, будто приняв некое решение, то наоборот начинал спотыкаться, растерянно оглядываясь по сторонам. Не то чтобы это был первый случай, когда его не оценили, не поняли и даже в открытую отказывали в праве заниматься этой профессией, но сегодня он вдруг понял, что подобные казусы уже не являются мелкими неприятностями, которые надо перетерпеть. Что это может стать нормой его жизни и очередная подобная история может его погубить, потому что он просто не сможет подняться. И из разряда молодых перспективных он незаметно перейдет в разряд никому не нужных. Впрочем, думал ли Валерий Владимирович Хлебородов именно об этом я не знаю наверняка, зато точно знаю, что ноги принесли его в знакомую уже пирожковую, где заказал он не привычную кулебяку с капустой, а потребовал себе сто пятьдесят граммов водки, стакан яблочного сока и облюбовав себе столик в углу, загрустил там, бормоча ругательства и объяснения, пугая этим самым посетителей.
– И что мне теперь делать? – доносилось до них бормотание режиссера Хлебородова.
– Я не знаю, что делать с Хлебородовым! – сердился Генрих Робертович.
Разговор о предстоящей премьере его откровенно раздражал, как и раздражала его позиция директора, как и раздражало его молчания заведующего труппой.
– Нам нужна эта премьера. – твердила Вероника Витальевна. – Она нужна департаменту культуры.
– Я скажу вам, Вероника Витальевна откровенно. Вот при заведующим труппой. – главный режиссер подался вперед, показывая степень откровенности, с которой он собирался говорить. – Это ужасная пьеса! Чудовищная графомания и безвкусица!
Подобное заявление, кому-то другому могло бы показаться странным, учитывая, что присутствующие в кабинете хорошо знали историю её появления в театре, но ни Вероника Витальевна ни тем более Иван Яковлевич не стали напоминать художественному руководителю, что именно он пригласил поставить эту пьесу Валерия Хлебородова.
– Я не хочу, чтобы она шла в нашем театре! – продолжал Генрих Робертович
– Но мы уже запустили рекламную компанию. – не отступала директор театра. А Иван Яковлевич согласно кивал головой. И хотя он пришел совершенно по другому вопросу, который не имел ни малейшего отношения ни к пьесе, ни к личности режиссера, но было понятно, что пока он не решит этот вопрос и не получит обещанных денег на ремонт своего автомобиля из кабинета он не выйдет. Впрочем, его молчаливое присутствие нисколько не мешало разговору, и мы тоже не станем обращать пока внимание на старого работника культуры.
– Ну, что вы мне рассказываете про рекламную компанию? – продолжал распаляться главный режиссер. – Давайте все отменим.. Давайте я лично пойду в департамент и все объясню.
Вероника Витальевна попробовала было сказать о сложностях, которые она предвидит, в связи с этим походом, но донести свою мысль не смогла, так увлеченно сердился Генрих Робертович.
– Я приглашал в театр скромного милого парня. А сейчас это распущенный обнаглевший, необразованный … – дальше последовало слово, которое покоробило Ивана Яковлевича, потому что он не любил мата и, как ни странно, абсолютно не задело Веронику Витальевну, которая тоже мата не любила, но в данный момент ей было не до сантиментов. – Он не владеет профессией, он носится со своей бредовой пьесой и превращает театр в публичный дом.
Чем больше распалялся Генрих Робертович, тем больше допускал в своем спиче нецензурных слов, которые я с позволения моего читателя деликатно опускаю.
– С ним невозможно разговаривать. – почти кричал главный режиссер. – Все время хотелось просто вмазать ему. Если человек приходит в профессию не для того, чтобы работать, а для того, чтобы трахаться с актрисами, то пусть идет ставить стриптиз. Пусть идет работать в бордель, снимать порнографию, в конце концов! Не надо тащить всю эту мерзость в театр!
Надо сказать, что во время всей этой части монолога, посвященной нравственности, и директор и заведующий труппой сохраняли на своих лицах абсолютно серьезное выражение лица, что мне кажется заслуживающим уважения. Только в конце Вероника Витальевна не выдержала и попробовала вмешаться.
– Я думаю, что вся эта история с Анечкой Киреевой… и с остальными – это неправда. – сказала она, поморщившись. В голосе её появилась некоторая твердость, и Генрих Робертович даже несколько смутился.
Он некоторое время он молчал, вертя в руке телефон, и видимо это напомнило ему о звонке и о том, что его ждут.
– Вероника Витальевна, давайте еще раз соберемся в моем кабинете, пригласим Хлебородова, артистов, наверное, позовем и поговорим.
И главный режиссер стал собираться на встречу. Засуетился и Иван Яковлевич, торопясь пока все не разошлись, решить-таки вопрос финансовой помощи его машине, заторопилась и Вероника Витальевна, которая кроме директорских дел имела и личную жизнь. Несмотря на то что разговор в кабинете главного режиссера, казалось бы ничем не кончился, но театр все участвующие покидали с ощущением, что разговор был не напрасен.
Там же, недалеко от театра стоял актер Андреев, который так и не отнес гитару домой, а продолжал ходить с ней по городу пока не пришло время его встречи с Аленой Игоревной, которая хотела с ним о чем-то поговорить.
Не замечал ли ты мой драгоценный читатель, как много мы разговариваем, как много от этих самых разговоров ждём, и как мало на самом деле от них зависит? Вот и моим героям хочется сегодня поговорить.
– Антон, привет! – прошептал у него кто-то над ухом, пока он терзал гитару, присев на бордюре. – Ты чего прямо здесь ждешь? Увидят же!
И молодая девушка подхватила его под руку и потащила подальше от театра, опасаясь слухов и досужих разговоров.
– Пойдем в пирожковую? – предложила Алена. – Очень есть хочется.
То ли Антон вспомнил слова своего друга о качестве хлебобулочных изделий в пирожковой, то ли взыграло в нем некое гусарство, но предложение о посещении пирожковой он с негодованием отверг.
– Пойдем лучше в одно чудесное местечко. – сказал он решительно. – Я угощаю.
Глава девятнадцатая
Как ты уже, наверное, догадался, мой дорогой читатель, Антон решил поразить девушку размахом и удалью, и лучшим для этого местом, было, несомненно, кафе Г`Раф. В этом ресторане было ему все знакомо и именно туда он увлекал Алену Игоревну. Забыл ли он о том, что там же проводит время его друг Руслан, который явно не хотел, чтобы ему мешали, или Антон был уверен, что тот уже должен был там свои дела закончить, но он шел туда, не задумываясь он возможных последствиях. Не задумывалась о них и Алена. Молодости свойственна некая беспечность и девушку в данный момент тревожили только два чувства: голод и опасение за некрепко державшийся на своем месте каблук. Впрочем, стоит ли винить Алену за это? Разумеется, нет! Она ведь и знать не могла о той опасности, что их подстерегает. Да и что это за опасность? – спросите меня вы. В самом деле, стоит ли переоценивать встречу двух друзей в ресторане? Не то теперь время, чтобы хвататься за шпаги и швырять друг другу в лицо перчатки при встрече, даже если встреча оказалось неожиданной. Можно занять столики в разных концах зала, можно сделать вид, что вы вовсе незнакомы, если общение вам в тягость. Разумеется, Руслан намекал на встречу с некой особой, которую он скрывал. Но за время их знакомства, Антон перевидал столько девушек Руслана, столько замужних дам и даже танцовщиц в стиле ню, что перестал уже обращать внимание и считал всякую таинственность излишней.
– Так, о чем ты хотела поговорить? – спросил Антон, чтобы за беседой скоротать время в пути.
Действительно, о чем же хотела поговорить Алена Игоревна? О московском режиссере? О своей роли в спектакле? О том, получается ли у неё эта роль или нет? О Руслане Алексееве и его мнимом, или не совсем, романе с актрисой Киреевой? Все это ведь совсем не важно. И для молодой девушки было неважно. А сам Антон Андреев? Разве могли его сейчас увлечь такие разговоры? И сколько бы ни щебетала Алена об искусстве, о театре и о своем представлении об этих, несомненно важных вещах, но и она, и её спутник понимали, что ради таких разговоров не стоит идти в хороший ресторан этим чудесным весенним вечером. О как мы прекрасно, возвышенно эгоистичны! Мы загораемся праведным гневом, видя несправедливость по отношению к современникам, мы умиляемся чужим детям в милюсеньких сарафанчиках, но счастливыми, по-настоящему счастливыми, нас делает наш эгоизм. И как бы не старались мои герои найти подходящий предмет обсуждения, их мысли были заняты друг другом.
– Я давно тебя хотела спросить Антон, – Алена остановилась посреди дороги и подняла глаза. – А почему ты не женат?
Сколько раз автору этих строк доводилось слышать подобный вопрос! И поверьте моему опыту, немалому опыту, в этом вопросе кроится больше подводных камней, чем в вопросе к обремененному семьей мужчине, а не женат ли он. А знаете почему? Да потому что на этот вопрос нельзя просто солгать! Не выйдет, сколько бы вы не старались и какую бы выдумку и изобретательность вы бы не проявили. Если хорошо прислушаться, то в этом невинном, казалось бы вопросе, можно услышать и зловещий звон обручальных колец, и сомнение в вашей мужской состоятельности и даже и скрипучее перо следователя контрразведки. Только общие фразы! Подойдет нейтральное "Не сложилось", печальное "Так вышло" тоже будет к месту. Главное не жалейте загадочных интонаций, и девушка сама додумает почему такой прекрасный человек, как вы, не нашел своего счастья. Но не вздумайте рассказывать ей историю своей несчастной любви или неудачного брака – раскусит вас быстрее полиграфа и никакие оправдания вам уже не помогут.
Впрочем, оставим же теперь эту прекрасную пару самих разбираться в вопросах семьи и брака и посмотрим, чем заняты остальные герои моего рассказа. И пусть течение этого самого рассказа перескакивает с одного персонажа на другого, но и время ведь неумолимо. Оно торопит нас вперед, мой благородный читатель, оно не дает нам возможности остановиться и созерцать, поскольку близка развязка и всюду мы хотим успеть.
Давай же заскочим с тобой на одну минуточку, туда, где мы оставили главного виновника этой бессмысленной кутерьмы. Он по-прежнему притулился за столиком в пирожковой и просит не выгонять его на улицу. Но как неумолимо течение нашей истории, также непреклонны работники общепита.
– На выход, молодой человек, или я позову охрану.
И вот уже бредет молодой перспективный режиссер по улицам города Лужска, смотрит по сторонам с недоумением и ненавистью, пытаясь понять, какими судьбами занесло его в этот трижды проклятый город.
– За что? – вопрошает он, подняв лицо к небу. Но не находит ответа.
А вокруг чужие люди, чужие лица, чужие спины и некого спросить.
Хотя одна спина кажется ему вполне знакомой. Где же он видел эту сутулую пронырливую спину с суетливыми при ходьбе локтями, одетую в черный плащ? Не с этого ли плаща начались все злоключения Валерия Владимировича? И куда теперь этот поношенный, не лишенный прежнего венгерского лоска, плащ торопится? Растревоженное воображение режиссера рисовало, наверное, самые фантастические картины. Ну, в самом деле, когда все ополчились против тебя, когда тебе всячески гонят и все от тебя отворачиваются, а сам главный режиссер лужского драматического театра имени Лермонтова позволяет себе не только повышать на тебя голос, но и сомневаться в твоей профпригодности, как не увидеть причиной всему этому вселенский заговор. Все в этом мире может прийти в движение, любые крепости могут рухнуть, но должно же быть хоть что-то незыблемое и неприкосновенное? Для Валерия Витальевича Хлеборобова этими непоколебимыми твердынями были его художественный вкус, нетривиальная фантазия и его несомненное режиссёрское мастерство. Попробуй пошатнуть веру в эти твердыни и все остальное не будет иметь для режиссера никакого значения.
И отринув сомнения и водочную томность, молодой человек устремляется за мелькающим в весенних сумерках плащом. Если же и тебе мой благородный читатель интересно куда направляется заведующий труппой театра имени Лермонтова, то я не стану держать тебя в неведении. Иван Яковлевич, идет на зов своего сердца, и что поделать, если сердце это, призывает старого работника культуры именно в ресторан братьев Погосян. Да-да! Получив от директора и художественного руководителя театра твердое обещание финансовой помощи для ремонта своей тойоты, он спешит сообщить эту радостную весть владельцу авторемонтной мастерской. Он так торопится, что не хочет ждать завтрашнего дня. Ему не терпится ударить по рукам и может даже выторговать небольшую скидку. Нет-нет, он не станет торговаться с мастером, он хочет разговора с самым главным человеком в сервисе. И нет большой беды в том, что Сурен Саркисович уже уехал. Он найдет его и в ресторане для лучших людей в города, он, разумеется, не станет ему мешать ужинать. Иван Яковлевич просто хочет посмотреть ему в глаза самым своим проникновенным взглядом, пригласить в театр, и, конечно, рассказать ему о своей нелегкой судьбе. Судьбе человека, который преданно служит искусству не один десяток лет и, конечно, заслуживает небольшого денежного послабления. Спешит старый работник культуры, чтобы застать нужного ему человека в хорошем настроении, но трезвом ещё уме. Не отстает от него молодой режиссер. Не торопясь, но также уверенно приближаются к кафе Г`Раф Антон Андреев и Алена, а самом ресторане их ждет Руслан Алексеев со своей таинственной спутницей. Скоро мои герои встретятся.
Глава двадцатая
(заключительная)
Есть люди мой драгоценный читатель, которые созданы для любви. Они притягивают к себе заинтересованные взгляды, их появление не остается незамеченным в любой компании и каждый их жест или поворот головы, обещает что-то такое чего ещё не было в жизни. Руслан Алексеев никогда не был лишен женского внимания, к нему тянулись дети и даже кошки. И, разумеется, ему это ужасно нравилось, это льстило повышало самооценку и даже приносило некоторые приятности. Но всему, знаете ли, есть предел и бывали случаи, которые скорее его расстраивали.
– Руслан – джан, там опять эти ребята. – рыжий официант принес пахлаву и коньяк, и склонился над Русланом показывая кивком головы в дальний конец зала. – Велели принести тебе шампанского.
– Какие ребята? -
– Те, которым ты как-то раз стихи читал.
Ох не ко времени это было! В другой бы раз он бы сам посмеялся над нелепостью ситуации: тот который с легкостью кружил головы и молоденьким актрисам, и женам бизнесменов средней руки, не говоря уже о зрительницах и студентках текстильного института, стал объектом домогательств со стороны неведомо откуда появившихся в провинциальном Лужске гомосексуалистов. Но сегодня у него был сложный день: один неприятный разговор с женщиной у него был в самом разгаре, а вечером он назначил встречу Анечке Киреевой и эти ребята совсем не вписывались в этот и без того напряженный график.
– Не напоминай мне, пожалуйста. – Руслан поморщился, как от зубной боли. – Ты им объяснил, что я не по этим делам?
– Объяснил. Очень доступно объяснил. – Павлик даже руки к груди приложил, показывая насколько он был подробен и убедителен. – Но они перебрали сегодня здорово и очень настойчивые.
– Блин… Откуда они у нас-то взялись? Мы ведь не Москва и не Амстердам. Сроду этого брата в наших выселках не водилось и вот на тебе.
– Сам не пойму. То ли художники из Питера, то ли дизайнеры… В наш текстильный институт по каким-то делам приехали. Хотя по виду больше геологов напоминают. Может мне охрану на них натравить?
– Не надо. А то это совсем стыдно будет. – Руслан беспокойно повертел головой. – Слушай, давай мы в отдельный кабинет переберемся, раз такое дело?
– Никак нельзя! Кабинет Гагик какому-то важному гостю велел отдать. Лично распорядился. Этот гость там с девушкой. Они с отдельного входа зашли я их даже не видел. Андрюша обслуживает. Так что сегодня не получится.
– Ну, нет – так нет. – заключил Руслан, и стал ожидать свою даму отошедшую попудрить носик.
И пока актер Алексеев раздумывал, как и что он будет говорить своей спутнице, пока он нервно поглядывал на часы, памятуя что вечером у него должно состояться ещё одно важное свидание, в ресторан братьев Погосян, вошел Иван Яковлевич. Чувствуя себя неловко, он беглым взглядом окинул зал и первое что попалось ему на глаза, это группа бородатых молодых людей похожих то ли на геологов, то ли на работников автосервиса. Видимо растерявшись в непривычной обстановке, он решил, что видимо владелец мастерской ужинает в обществе своих коллег и направился к их столику. Музыка ли была тому виной, или увлеченность разговором, но молодые люди никак не отреагировали на вежливый вопрос заведующего труппой, они продолжали обсуждать свои дела не обращая никакого внимания на пожилого человека, стоящего у них за спиной.
– Молодые люди! – почти закричал Иван Яковлевич, перекрывая общий ресторана.
Он уже несколько раз переформулировал свой вопрос и теперь просто прокричал фамилию владельца сервиса, надеясь, что это должно сработать.
– Мне нужен Сарьян!
За столиком возникло недоуменное молчание. Ребята переглянулись между собой.
– Нету его в этой дыре. Если хочешь увидеть Сарьяна, то дуй в Москву, дед. – сказал один из парней.
– Как в Москву? – растерялся заведующий труппой. Он же здесь должен быть… Я же звонил… Мне сказали …
– Обманули тебя, старый. Тебе в Третьяковку надо, там двадцатый век. – тот, что был ближе, встал из-за стола и в руке его ,невесть откуда, оказалась бутылка шампанского. – Никит. – обратился он к одному из товарищей. – Там ссора назревает. Ты женщину отвлеки, а я с парнем хочу поговорить.
– Не надо, Сережа – скандал выйдет.
– А и хрен с ним. – и тот, кого назвали Сережей направился в глубину зала.
Иван Яковлевич пытался осмыслить логику молодых людей, по которой владельца нужного ему автосервиса надо непременно искать в Третьяковской галерее. Он попытался было окликнуть молодого человека и объяснить, что ему нужен другой Сарьян, не художник, а совсем даже наоборот, но слова застряли у него в горле, потому что странный молодой человек подходил к столику, где сидели актер Алексеев и Вероника Витальевна. Сцена, разыгравшаяся за этим, не могла присниться заведующему труппой даже в страшном сне.
– Руслан, – закричала Вероника Витальевна, когда бородатый юноша в свитере и очках опустился перед Русланом на колени, протянул ему шампанское и заплакал. – Это уже ни в какие ворота! Если раньше я ждала беды, с одной стороны, то теперь мне надо занимать круговую оборону. Мало мне твоих баб?
Надо ли говорить, что Вероника Витальевна не хотела бы привлекать к себе лишнего внимания, но раздражение её было так велико, а восклицание так пронзительно, что присутствующие не могли не обратить внимания на эту странную сцену. Не мог и её не оценить и Антон, который только вошел в ресторан со стороны веранды. Он знакомый с предысторией, сразу сообразил, что происходит: понял кем была таинственная незнакомка, которую прятал от него его друг, что за человек стоит перед Русланом на коленях и главное догадался чем эта история может обернуться. Не ясно чем Антон мог в данный момент помочь, но как верный товарищ он решил немедленно вмешаться и рванул на помощь. Правда, через секунду он был вынужден прервать свое движение, а потом и вовсе замереть на месте. В рукав ему вцепилась Алена и изо всех сил тянула его назад. Для нее оба друга были в ссоре, и она решила, что Антон собирается затеять драку. Причем затеять именно из-за нее, поскольку по дороге к ресторану, она наговорила лишнего.
– Не надо Антон, – закричала молодая девушка. – Руслан ко мне не приставал, я тебя обманула. – Мы просто целовались.
Надо ли говорить, что и этот крик не остался неуслышанным в зале ресторана. Более того, имя Руслан прозвучало несколько раз, и произнесено было настолько громко и пронзительно, что эти крики видимо привлекли внимание посетителей отдельного кабинета и оттуда выбежала, никто иная, как Анечка Киреева, а вслед за ней появился и Генрих Робертович.
Ну что же, все мои персонажи наконец встретились. Вот они стоят в зале ресторана удивленно оглядывая друг друга. Растрёпанная Киреева, Генрих Робертович делающий вид, что он только вошел в ресторан и намерен всех призвать к порядку, барахтающиеся Антон с Аленой, сердитая Вероника Витальевна, растерянный Иван Яковлевич. Кого же не хватает? Ну, конечно, главного героя моего рассказа. А где же он? Вот он входит в кафе Г`Раф! Он имеет вид взъерошенный и одухотворенный, он несколько раз по дороге упал и поэтому весь перепачкан, но Валерий Владимирович не утратил боевого духа, он настиг своего врага. Подхватив брошенную Антоном гитару, он устремляется к заведующему труппой и опускает её на голову Ивану Яковлевичу.
– Пидорас!!!! – кричит молодой режиссер. И в ресторане начинается драка.
Эпилог.
На сцене драматического театра имени М.Ю. Лермонтова стояли главный режиссёр и директор театра. Оба они были торжественны и деловиты. Это было традицией, что перед отпуском, Генрих Робертович и Вероника Витальевна подводили итоги прошедшего театрального сезона и делились планами на сезон предстоящий. Сотрудники, в свою очередь, сидели в зале и делали вид, что речь художественного руководителя их живо волнует. Впрочем, может они и не притворялись, а на самом деле были заинтересованы тем, что скажет их руководитель. Не знаю я этого и не могу знать. Но вот в чем я почти уверен, так это в том, что некоторых из присутствующих эта речь не могла оставить совсем равнодушными.
– Не все получилось, что мы задумывали. – тон художественного руководителя был исполнен сдержанного оптимизма. – Но это нормально, это жизнь, и мы будем стараться чтобы и на будущий сезон к нам также приходили зрители, чтобы мы радовали их новыми премьерами… – Генрих Робертович сбился, видимо вспомнив, что и год назад он говорил те же самые слова. – Скажу честно, на предстоящий сезон у нас грандиозные планы! Мы, как вы знаете, должны переехать в наше старое-новое здание, и первым спектаклем который мы сыграем на нашей отремонтированной сцене будет долгожданный Михаил Юрьевич. Тем более, что и в департаменте этого ждут и название театра, так сказать, обязывает. Более того у нас уже готов план выпуска спектакля, мастерские загружены работой, и я уже подписал приказ. Кто что играет, думаю, все уже знают. – Главный режиссер бросил особенный взгляд на Антона с Русланом. – Единственное, что я хочу попробовать… Вы знаете, что я сейчас очень занят хозяйственными делами… В связи с переездом… Я хочу предложить репетировать этот спектакль, нашему новому молодому режиссеру Валере Хлебородову. Я считаю его просто талантливейшим, профессиональным… Ну, что я буду рассказывать. А что касается пьесы Рок-н-ролл на троих… То я думаю, мы к ней ещё вернемся. Мне она кажется вполне перспективной, и надеюсь, что мы сможем довести этот проект и даже предложить его в качестве, некоего… фестивального продукта. Может быть я даже и сам подключусь к работе…
Вот, собственно, и закончилась эта театральная история, мой терпеливый читатель. Тебе кажется, что чего-то не хватает? Может быть тебя расстраивает, что ничего не изменилось? Что же, это твоя воля так думать. Что я могу возразить? Только разве то, что в театре много лет уже ничего не меняется. И каждый вечер на сцене падает смертельно раненый Гамлет. Падает, чтобы встать, отряхнуться и выйти на поклоны, зная, что через две недели, он опять наденет на себя пыльный костюм и отправится умирать на сцену, под сотни придирчивых взглядов. И так будет происходить пока он не состариться или не умрет по-настоящему. Я хотел бы проститься с моим героями. Попрощайся с ними и ты, и будь уверен, что их жизнь продолжается. Продолжается в том или другом театре, что они так же любят, ненавидят, путая настоящую жизнь с выдуманной. А о том, как сложится эта жизнь, я предлагаю додумать тебе.
Конец.
Последние комментарии
9 часов 15 минут назад
9 часов 34 минут назад
9 часов 42 минут назад
9 часов 44 минут назад
9 часов 46 минут назад
10 часов 4 минут назад