Мазурка для двух покойников (fb2)

- Мазурка для двух покойников (пер. А. Фридман) (и.с. Библиотека журнала «Иностранная литература») 711 Кб, 208с. (скачать fb2) - Камило Хосе Села

Настройки текста:



Камило Хосе Села Мазурка для двух покойников


Ко времени присуждения Камило Хосе Селе Нобелевской премии (1989 г.) у себя на родине, в Испании, он считался живым классиком, был членом Испанской королевской академии, известным во всем мире прозаиком, автором многих десятков книг, самых разнообразных по жанру – от романов, стихов, рассказов, путевых заметок до двухтомного «Тайного словаря», составной частью которого является эротическая терминология. Из работ о творчестве писателя можно составить целую библиотеку, в испанской критике укоренился термин «селаизм», подразумевающий, как правило, триаду: испанизм (понятие, близкое почвенничеству), эротизм, нетрадиционность формы.

Все эти качества нетрудно обнаружить и в предлагаемой вниманию читателя «Мазурке для двух покойников». Место действия романа – глубокая галисийская провинция, жизнь которой предстает в воспоминаниях, рассказах, разговорах многочисленных персонажей, воспроизведенных неким летописцем края, выступающим под именем дона Камило. Совпадение имен героя-рассказчика и автора не случайно, есть и другие параллели – сам К. X. Села родом из Галисии, несколько персонажей носят фамилию Села, в середине повествования появляется еще один Камило – двадцатилетний артиллерист национальных войск, факты биографии которого, вплоть до дня рождения 11 мая, повторяют вехи жизни писателя.

Временные рамки романа размыты, хронология следует за многократно повторяющимися, обрастающими все новыми подробностями и лицами воспоминаниями героев. Лишь одна точно названная дата – июль 1936 года, – дата начала гражданской войны, организует временное пространство. Книга напоминает музыкальное произведение с без конца возвращающейся темой, с включением в хор все новых голосов. В центре повествования два события. Первое – смерть двух местных жителей от руки Фабиана Мингелы, связанного с фашистами «чужака», «выродка», «мертвяка», как его называют родные и близкие погибших, и второе – месть убийце, акция, которая объединяет разношерстных героев «Мазурки для двух покойников». Персонажи романа больше обременены пороками, чем добродетелями, однако в его бродягах, калеках, проститутках, юродивых, распутных попах, неприкаянных барышнях живет, не угасая, некое праведное чувство, питающее их отвращение к убийству из-за угла, предательству, унижению человеческого достоинства, оскорблению слабого. Оно-то и роднит всех в решительный момент свершения возмездия над «ублюдком со свиной кожей на лбу». Между двумя событиями промежуток в несколько лет, соответственно два раза на страницах романа звучит мазурка «Малютка Марианна» в исполнении Гауденсио Бейры, слепого аккордеониста из заведения Паррочи, – в 1936 году как реквием по убиенным, и четыре года спустя как гимн победившей справедливости.

Читателю этой книги предстоит погрузиться в густо заселенный персонажами мир, мир яркий и мрачный, жизнеутверждающий и трагический, мир лубочной эротики и смеховой стихии, рядом с которой неизменно шествует и «правит бал» смерть. В этом смысле мастер «жестокой прозы» К. X. Села продолжает традиции испанской литературы, по страницам которой во все времена, говоря словами Ф. Гарсии Лорки, «в пожухлом венке из лилий смерть устало бредет».[1]


…our thoughts they were palsied and sere,

Our memories were treacherous and sere.

Edgar A. Poe. "Ulalume".[2]

Дождь льет медленно, без остановки, льет без охоты, но С бесконечным терпением, как льется жизнь; льет на землю, что одного цвета с небом, не то зеленого, не то пепельного, и край горы уже много времени, как стерся.

– Много часов, как стерся?

– Нет, много лет. Край горы стерся, когда умер Ласаро Кодесаль, видно, Господь не хотел, чтобы кто-нибудь снова его увидел. Ласаро Кодесаль умер в Марокко, у поста Тиззи-Азза; его убил мавр из племени кабилов, скорее всего. Ласаро Кодесаль здорово умел брюхатить девочек, видный был такой, рыжий и синеглазый. Ласаро Кодесаль умер молодым, 22-х не было – что толку, что на 5 миль вокруг, а то и больше никто не мог так орудовать дубиной? Ласаро Кодесаля убил мавр, предательски, пока он забавлялся под смоковницей, все знают, что в тени смоковницы очень удобно грешить; лицом к лицу никто б не посмел убить Ласаро Кодесаля, ни мавр, ни астуриец, ни португалец, ни леонезец, никто. Край горы стерся, когда убили Ласаро Кодесаля, и никогда его больше не увидать.

Льет монотонно и с усердием со дня св. Рамона, пожалуй, еще раньше, а сегодня день св. Макария, покровителя карт и лотерейных билетов. Льет не спеша, безостановочно больше девяти месяцев, на траву в поле, на стекло в моем окне, льет, но не похолодало, хочу сказать, не очень похолодало. Кто умеет играть на скрипке, играет по вечерам, но я не умею, кто умеет на гармонике, играет на гармонике, но я не умею. Умею только на гаите,[3] но в доме играть на ней не годится. Раз не умею ни на гармонике, ни на скрипке, а дудеть под крышей нельзя, провожу вечера в постели, пакостничая с Бенисьей (потом скажу, что за Бенисья, женщина, у которой соски точно каштаны). В столице можно пойти в кино, посмотреть Лили Понс, юное и достойное сопрано в главной женской роли «Слишком долгого сна» – так сказано в газете, но у нас нет кино.

На кладбище чистый ключ омывает мертвые кости, а также ледяную печень мертвецов; ключ зовется Миангейро, и в нем прокаженные мочат свои мяса, чтобы выздороветь. Черный дрозд поет на том же кипарисе, где ночью одиноко жалуется соловей. Теперь прокаженных почти не осталось; не то что прежде, когда их было много и они ухали, как совы, чтобы монахи, отпускающие грехи, знали, где они.

Лягушки обычно все годы просыпаются после дня св. Хосе, и пение их возвещает, что пришла весна с дурными вестями и работой. Лягушка – тварь волшебная, почти сверхъестественная: свари лягушачьи головы, шесть или семь, с цветком асумбара – получишь зелье, которое бодрит, исцеляет бессилие жениха и помогает, если девушке больно. Лягушку трудно научить – совсем уже навостришься и вдруг теряешь терпение и давишь ее ногой. Поликарпо, тот, что из Баганейры, лучше всех обучает лягушек, и дроздов, и лисиц, куниц, кого хочешь. Поликарпо из Баганейры обучает всех, даже волка и рысь, только кабана не может – глупая тварь, не слушает и не понимает. Поликарпо из Баганейры, у которого нет трех пальцев на руке, живет в Села де Кампароне, иногда выходит к шоссе посмотреть на автобус из Сантьяго, в нем всегда два-три попа грызут сушеный инжир. У Поликарпо нет указательного, среднего и безымянного на правой руке, но он неплохо обходится большим и мизинцем.

В Оренсе, в заведении Паррочи, есть слепой аккордеонист, наверно, уже умер, да, конечно, теперь вспоминаю, он умер весной сорок пятого, как раз через неделю после Гитлера, и он играет хавы и пассакальи, чтобы поразвлечь кобелей, – хочу сказать: играл. Звали его Гауденсио Бейра, он был семинаристом, его выкинули из семинарии, когда начал слепнуть, вскоре он ослеп совсем.

– А на дудке у него получалось?

– Здорово, по-моему. Он и вправду настоящий артист, все чисто, точно, с душой, с большим чувством.

Гауденсио в борделе Паррочи, где зарабатывал на жизнь, играл много чего, но была одна мазурка, «Малютка Марианна», он ее исполнил только дважды, в июле тридцать шестого,[4] когда убили Афуто Гамусо, и зимой сорокового, когда убили Моучо Каррупо. Больше ни разу не захотел играть ее.

– Нет, нет, я знаю, что делаю, – говорил Гауденсио, – знаю наверняка: эта мазурка почти траурная, не для развлечения.

Бенисья – племянница Гауденсио Бейры и родня Гамусо, которых девять, и Поликарпо из Баганейры, что обучает лягушек, и покойному Ласаро Кодесалю, убитому мавром. Но в округе все более или менее родня, кроме рода Каррупо, у которых на лбу свиная кожа.

Льет над водами Арнего, что вертят мельничные колеса и отпугивают чахоточных, а Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, бежит к холму Эсбаррадо голая, мокрые сиськи и лохмы до пояса.

– Вон отсюда, паршивая овца! Ты в смертном грехе и будешь у чертей на сковородке!

Льет над водами Бермуна, что несутся, пронзительно плача и омывая дубы, а Фабиан Мингела, иначе Моучо Каррупо, стервятник, начищает свою наваху.

– Вон, вон, язычник, на том свете с тебя спросят! Раймундо, тот, что из Касандульфов, считает, что у Фабиана Мингелы девять признаков выродка.

– Какие?

– Потерпи, понемногу узнаешь.

Старшего из девяти Гамусо зовут Бальдомеро, ладно, звали – он уже умер, Бальдомеро Марвис Вентела, а прозвище ему дали Афуто,[5] потому что был он решительный, никого не боялся, ни живых, ни мертвых. В день Апостола, в 1933 году, в Теседейрасе, что по дороге из Ля-Гудиньи в Лалин, не доходя до Камня Корредоира, ОН обезоружил двух полицейских, связал им руки за спиной, отвел в казарму и сдал с ружьями под расписку. Там ему пригрозили, что дадут взбучку, но не дали, зато полицейских вышвырнули за глупость и нерасторопность; они не местные, не знаю, куда делись, да и никто не знает. У Афуто на руке была неприличная татуировка – сине-красная змея обвила тело голой женщины. Афуто родился в 1906 году, когда была свадьба короля Альфонса XIII. В 20 лет он женился на Лолинье Москосо Родригес, которая была так горяча, что только палкой успокоишь. Погибла она глупо – испуганный бык затоптал у входа на арену. Она тогда уже вдовела, четыре или пять лет. У Афуто только братья, ни одной сестры. Родители девяти братьев Гамусо умерли в 1920 году, в знаменитом крушении поездов на станции Альбарес, погибло больше сотни, из туннеля никто не вышел, он был как могила без дна, могила, что никогда не заполнится; говорили в округе, что многих завалили живьем, чтобы сэкономить государственные деньги, но это скорее всего враки.

Второй Гамусо – Танис, по прозвищу Перельо,[6] уж очень скор на всякие проказы. Женат он на Розе Роукон – дочери сборщика налогов из Оренсе. Розе дай анисовой – она весь день будет спать, плохого о ней ничего не скажу, но она слегка под властью анисовой. Танис ковыряет землю, растит скот, как его старший брат, и его младший, и кузен Поликарпо, что приручает лягушек; Танис тоже дрессирует птиц, лягушек и мелкую горную тварь, и коней объезжает, не по службе, а по охоте; здорово может гнать жеребца по холмам, и стричь, и клеймить в загоне, среди клубов пыли, конского ржанья и пота, обильного пота. У Таниса крепкая рука, он всегда побеждает чужаков, когда меряется силой, кто кого пережмет.

– Парень, – говорит он, – убери свои четыре реала, что проиграл, и выпей с нами, нам здесь ссор не нужно. И запомни навсегда, что скажу, это очень утешает: «Да здравствует Бог и пенье дрозда – Весна за зимою приходит всегда».

В жару Танис, по прозвищу Перельо, любит забавляться с Катухой Баинте, дурочкой из Мартиньи, в мельничном пруду, оба голышом, чтобы тратить свою силу, как змеи и кошки; ну, тратить – это так говорится, Танис силу тратит не зря, Катуха никогда не отступает и не устает, сверх того, хлопает в ладоши и визжит при каждом тычке. Плавать Катуха не умеет – смехота просто, как она окунается, в такт, словно в танце.

У Бенисьи соски как сушеные каштаны, все это знают, каштаны к Иванову дню, когда они уже старые. У Бенисьи кровь горячая, она не устает и никогда не скучает. У Бенисьи глаза синие, в постели она очень резвая и прыткая. Бенисья была замужем, верно, она и сейчас замужем, за португальцем, похожим на бабу, он ходил с марионетками до Леона, но Бенисья сбежала от мужа и вернулась на родину.

Мать Бенисьи зовут Адега, она сестра Гауденсио, слепого, что играет на аккордеоне в заведении Паррочи. Бенисья держится уверенно и всегда смеется – прямо благодать Божья. Мать умеет читать и писать, Бенисья – нет; семьи иногда идут под гору, теряются из вида, пока совсем не исчезнут или не найдут золото в луже; теперь уже, наверно, никого из них не осталось. Мать Бенисьи, Адега, играет на аккордеоне не хуже брата, с большим огнем исполняла польку «Фанфинетта».

– Я из Виляр де Монте, – говорит Адега, – что между скалой Сарносо и холмом Эсбаррадо, и знаю даже, кто чьим молоком вскормлен. Вы, дон Камило, из семьи драчунов, и это весит немало. Ваш дед убил дубиной Хана Амиэйроса, мельника, и ему пришлось уехать на 14 лет, уехать в Бразилию, это вы сами знаете. Я из Виляр де Монте, это за Сильвабоа и Рикобело, вдоль по берегу, но мой покойник, Сидран Сегаде, был из Касурраке. Говорю это, чтобы вы знали, мне можно доверять, я не из чужаков прохвостов, которых сейчас много шатается. Разрази меня Господь, если мы не родня! Ваш дед уехал в Бразилию сто лет назад, при Изабелле II. У него была скандальная связь, извините, но так говорят, с Манечей Амиэйрос, у которой два брата – Хан и еще один, не помню имени, Фуко, по-моему, да, Фуко, у него был один глаз, не то чтобы потерял другой, нет, вообще один глаз посреди лба, так родился. Ваш дед и Манеча встречались в сосняке, в пещере, где устроили гнездышко из сухих гортензий и очаг – жарить чорисо[7] и греться. Однажды вечером братья Манечи поджидали вашего деда у излучины Клавилиньо, у одного мачете, у другого – железяка, но ваш дед направил на них коня и опрокинул. Фуко, одноглазый, бросил палку и убежал как трус, но Хан кинулся на вашего деда, и началась драка. Хан всадил ему в бок мачете, но ваш дед, невысокий, но отчаянный, не потерял сознания, а хватил Хана палкой того говнюка, что убежал.

Говорят, когда мертвеца вскрыли, веселенькая была картина – легкие, как вода! Здорово он его огрел!

Третий из девяти Гамусо – Роке; хоть он не священник, его, не знаю почему, прозвали Крего.[8] У Крего невероятный каральо,[9] известный во всей округе и дальше, за Понферрадой, в Леоне! Он может им гордиться не меньше, чем падре из Сан-Мигель де Бусиньос, который появится в этом правдивом рассказе в свое время. Когда хотят поразить туристов, им показывают монастырь в Осейре, след ноги дьявола на холме Каргадойра – его козлиные прыжки хорошо видно – и каральо Роке, прямо, что называется, благодать Божья.

– Ну-ка, Роке, покажи, сам знаешь что, этим господам – супругам из Мадрида. За стаканчик водки.

– Пусть будет два.

– Ладно, два.

Тут Роке расстегивает штаны и высвобождает свой дар Божий, который ниспадает, как дохлый зверек, до колен. Роке, хотя уже должен бы привыкнуть, всегда немного смущается.

– Извините, сеньора, так он не очень внушителен. Словно еще сомневается в себе…

Адега, мать Бенисьи, хорошо знала все, что произошло, но долго хранила тайну.

Но она тоже не умеет молчать – мы одной крови.

– Не могу, сеньор, и не хочу, довольно уж молчала! Хотите винограду?

– Да, конечно, спасибо.

Приятно внимать исполненной кротости литании, словно идет месса, слышать, как терпеливо каплет на поле, на крыши, стучит по стеклу окон.

– Мой брат Секундино украл бумаги в суде Карбалиньо, – продолжает Адега, – вернее, писец, Хуан Мостейрон, по прозвищу Кохо де Мараньис, бывший карабинер, позволил их взять, брат не считался с деньгами, дал пять песо за подлость, а другие пять за доброту, всего десять. Кто Афуто – старшего из девяти Гамусо – убил, тот сам уже мертв, и мертв как следует, это вы знаете лучше меня, незачем и говорить. Касурракцы любят задирать нос, но мы, женщины из Виляр де Монте и других мест, ладим с ними – женщине, в конце концов, нужно, чтоб ее кормили. Фабиан Мингела – Моучо – чужак; правда, его отец и семья пришли сюда давно, но они все равно чужаки; по-моему, почти марагатцы,[10] не хочу вам лгать, поэтому скажу, что поклясться не могу. Если выучится моя внучка Хила, которой уже 12 лет и она, кажется, еще не начала пакостничать, я подарю ей бумаги и вдобавок сапоги мертвяка, что убил Афуто, стоят они мало, я знаю, но все-таки память. Мой брат Секундино держит в них табак – очень смешно; дон Сильвио, поп из прихода Санта-Мария де Карбальеда, откуда родом его свойственник, святой Фернандес, сказал, что, если брат не похоронит сапоги в освященном месте, попадет в ад. Это не повлияло, Секундино не боится ада, считает, что Господу больше по душе жизнь и еда, чем смерть и голод. Подложу еще веток, холодно.

Первый признак выродка – редкие волосы, у Моучо они жиденькие и скудные.

– А цвет?

– По-всякому, зависит от дня.

Четвертый и пятый из девяти Гамусо, Селестино и Сеферино, близнецы, и оба – попы, учились в семинарии в Оренсе и, как говорят, окончили с блеском. Селестино зовут Карочей,[11] и он в приходе Сан-Мигель де Табоадела. Сеферино зовут Фурело,[12] и он был в приходе Сан-Адриан де Сапеаус, в округе Райрис де Вейга, теперь перевели в приход Санта-Мария де Карбальеда, в Пиньор де Cea, на место дона Сильвио.

Да; приятно видеть, как льет без остановки, постоянно; зимой и летом, днем и ночью, на землю, на грехи, для мужчин, для женщин и для зверей.

К Бальдомеро Афуто спереди не подойдешь, он был смелым, как волк Сакумейры; его брат Танис Перельо, глазом не моргнув, одной рукой поднимал человека; у другого брата, Крего де Комесаньи, есть кое-что непристойное; их братья Селестино Кароча и Сеферино Фурело, как вы уже знаете, служат мессы и неплохо играют в чамело и коррелятиво. Кароча – охотник (зайцы и дикие голуби), Фурело – рыбак (пенкас и барбос и, если повезет, форель). Остается еще четверо Гамусо.

Адега – женщина предусмотрительная, но щедрая, в юности была, наверно, очень весела и радушна, не знала удержу и любила пирушки.

– Говорят, – рассказывает Адега, – что мертвяк, убивший Афуто, убил и моего покойника, и других с дюжину, известно, что выродкам, извините, нравится спускать курок. Наверняка не знаю, но когда мертвяка убили, я поставила свечку Иисусу в церкви Санта-Мария де Осейра. Бывает, что по мертвым убиваешься, но есть и такие, что радуют, верно? Некоторых боишься – утопленников, чумных, а другие, наоборот, смешат. Я была девчонкой, когда в Боусе да Фодо одного так здорово вздернули, что мальчишки раскачивались у него на ногах, а ему хоть бы что; но пришла полиция и прогнала ребят, сеньор судья был очень серьезный, очень достойный – кастилец, дон Леон по имени, шуток не терпел, хорошо его помню. Теперь уж нет этого обычая, самолеты летают.

Ласаро Кодесаля, что был убит в Марокко, еще не забыли. Не одна Адега может рассказать о нем. Как-то вечером Ласаро шел из Кабрейры, спускался и пел. Ласаро Кодесаль всегда пел, чтобы знали, кто идет, и у Креста Чоско его остановил некий супруг:

– Я один, а у тебя тоже есть дубина.

– Посторонись, мне не до шуток. Я иду своей дорогой.

Дело пошло вкривь, и оба обменялись ударами – сотней, а то и двумя. Ласаро Кодесаль избил того, привязал ему руки за спиной к его же дубине и отправил восвояси:

– Иди домой, жене на потеху, и в другой раз не лезь к мирным людям. Что случилось, то случилось.

Тогда еще виднелся край горы, если б не мавр-предатель, этот край никогда бы не стерся. Здесь смоковницам не очень удобно расти, был бы я богачом, нашел бы место, где смоковницы здоровые, и купил бы сотню в память Ласаро Кодесаля, парня, что управлялся дубиной лучше всех, – пусть птицы съедят все смоквы. Досадно, что я беден, – делал бы дела, посмотрел бы мир, дарил бы женщинам кольца, покупал бы смоковницы. А то, раз не умеешь играть ни на скрипке, ни на виолончели, проводишь вечера в кровати. Бенисья, как послушная свинья, никогда не скажет «нет». Бенисья не умеет ни читать, ни играть на аккордеоне, но молода и очень хорошо поджаривает фрукты, умеет также доставить удовольствие когда нужно, и соски у нее сладкие, большие и твердые, словно каштаны. Адега, ее мать, продолжает рассказывать о повешенных: – Дурачок из Бидуэйроса, сын попа из Сан-Мигель де Бусиньос, не повесился, его повесили из любопытства. Попа из Сан-Мигель де Бусиньос зовут дон Мерехильдо Агрехан Фентейра, и у него кое-что тоже славится своими размерами; когда оружие на изготовку, – Господи, прости! – кажется, что у него под сутаной сосна. Куда вы идете с этим, падре? Поглядеть, любят ли меня прихожане, прохвост ты проклятый (или «шлюха проклятая», если спрашивала женщина). Извините. Слушайте, дон Камило, Я хочу дать вам попробовать чорисо, очень сытно и к тому же восстанавливает силы. Мой покойник Сидран был так силен, потому что клал в рот чорисо целиком; говорю вам, что мертвяк-убийца, если бы подошел спереди, по-честному, не убил бы его. Моего покойника застрелили сзади, не дали и обернуться, не то бы мертвяк-убийца и его шайка (если был не один) до сих пор бы еще бежали.

Шестой из девяти Гамусо – Чуфретейро,[13] он же Матиас, умеет немного гадать по картам и жонглировать. Был он собачником в приходе Санта-Мария де Оренсе, но потом, немного расшевелившись, начал работать в Корбалиньо, в мастерской гробов «Эль Репосо»,[14] где неплохо загребал. Чуфретейро общительный, ритмично танцует, сладко и чисто поет, удачно орудует кием (имеет в месяц до 1000, а то и больше). Чуфретейро тщеславен, острит, рассказывает анекдоты про Отто и Фрица с немецким акцентом. Чуфретейро – вдовец, жена его, Пуринья, младшая сестра Лолиньи Москосо, жены Афуто, умерла от чахотки, все знают, что ее околдовала ведьма. В этой семье девочки не заживаются, умирают прежде, чем надоесть мужьям.

Адега пошла за чорисо и водкой, в ее чорисо и водке можно не сомневаться, они очень полезны.

– Дурачка из Бидуэйроса повесили из любопытства, моего мужа, Сидрана Сегаде, прикончили тоже, только в другом роде; всегда есть дурные люди, но тогда, в войну, было все-таки хуже. Бог их накажет, так остаться не может; Он многих уже призвал, и мало кто умер в постели, как положено, чтобы старший сын закрыл покойнику глаза. Вы знаете конец мертвяка, что убил Афуто, старшего из девяти Гамусо, и моего мужа. Убивал, убивал, но в итоге не вышел живым из Меихо Эйрос; кто проливает кровь, кончит тем, что захлебнется в крови. Вы лучше меня знаете, не говорите, если не хотите, что мертвяка, убившего Афуто и моего мужа, подстерег ваш родич у ручья Боусас до Гаго и убил, тут и рассказывать нечего. Розалию Трасульфе зовут Дурной Козой, потому что очень распущенна, всегда была такая. Розалия Трасульфе расстегнула корсаж, вывалила груди и сказала мертвяку, что шел, убивая людей: на, бери, мне это не важно, я жить хочу. И теперь говорит: да, я давала эту грудь мертвяку и все прочее тоже, но я жива, и после него я хорошо отмыла и грудь, и живот, вволю! Одно удовольствие ее слушать!

У всех Гамусо есть прозвища; не всегда подходят, но часто в точку. Седьмого из девяти братьев Гамусо, Хулиана, кличут Пахароло,[15] потому что быстр, как молния, проворен, как луч, и любит шутить. У Пахароло часовая лавка в Чантаде, продажа часов по случаю, лавка его жены Пилар. Далеко, но на бойком месте. Пахароло женился на вдове часовщика, чантадинке. Первый муж Пилар, Урбано Дапена Эскурон, владелец лавки, умер от колик, торговлю унаследовал их сын, Урбанито, умерший от анемии, всегда был вялый, и лавка тогда перешла к Пилар, такой порядок. У Пахароло и Пилар пять сыновей и три дочери, все здоровые и красивые. Вряд ли Пахароло станет хозяином лавки, конечно, но ему это не важно, достаточно быть мужем хозяйки и видеть, что дети едят горячее и могут учиться.

– Дурная Коза, – продолжает Адега, – дала грудь мертвяку, убившему моего мужа и Афуто Гамусо и, наверно, еще с дюжину, но теперь выродок сдох, дон Камило, и даже не лежит в могиле, одна женщина (как-нибудь скажу кто, вы не проговоритесь, что это я сказала, Господь не хочет, чтоб об этом слишком болтали) украла его останки с кладбища и сделала с ними то, что вы никогда бы без меня не узнали. Надо держаться земли, земля прочнее воды. Дурная Коза совсем не дура и живет еще, наверно, со своей дочкой Эдельмирой, у той муж – полицейский в Саррии. Он моего возраста, на год или два старше, мы всегда дружили. Все мы, женщины, кому-нибудь как-нибудь даем грудь, для того и живем, нравится нам, не нравится, главное, забыть, что противно; одному парню – на сеновале, другому – в доме, попу в ризнице, прохожему в кухне, мельнику на мельнице, чужаку на горе, мужу, когда ему захочется. Главное, забыть, что противно. Когда я кормила мою дочь Бенисью и эти груди были настоящими грудями, как Господь повелел, большими, твердыми, полными молока, я кормила также и змею, но мой покойник рассек ей голову тяпкой, а теперь остались только мертвецы и ветер дует в дубах.

Льет над Крестом Пиньор, над ручьем Альбароной, который стерегут волки, а из Рокиньо, отпугивая их, скрипя осями, едет телега. Улитки зимой превращаются в воду и прячутся в корни сладкой земляники и спят. Души чистилища, как и прокаженные, пьют из ручья Миангейро, а когда им скучно, бродят со святыми вдоль реки. Бенито Гамусо, восьмого брата, звали Лакрау,[16] он уродлив, как скорпион, хоть и без яда. Лакрау глухонемой, но ловок, мастерит очень красивые безделки, умеет полировать, разводить кроликов, жарить плоды – жарит почти так, как Бенисья. Лакрау – холостяк, живет в Карбалиньо со своим братом Чуфретейро, работает в мастерской гробов и получает достаточно. Раз в месяц ходит в столицу к шлюхам и денег не жалеет. С Чуфретейро и Лакрау живет и последний, девятый брат, Салюстио, дурачок и слабосильный; нужно сказать, что и он как-то приспособился, хлопот с ним нет. Чуфретейро не помышляет о женитьбе – тревожится, что будет с братьями.

– Так мне неплохо, и в конце концов братья тоже Божьи создания.

Девятого, и последнего, Гамусо прозвали Михирикейро,[17] так как всю жизнь охает тонким голоском, может, у него что-то болит в нутре, но он не знает, как объяснить.

Адега не хотела б умереть, не повидав моря.

– Плохо не то, что умрешь, этого не миновать, плохо, что живые будут смеяться; я утешаюсь тем, что пережила мертвяка, и на немалый срок пережила. Мертвяк, убивший моего покойника, мертв, и мертв надежно, а я живу; чего я не хочу – это умереть, не повидав моря, оно должно быть очень красивым. Дурная Коза говорила, что, по крайней мере, величиной с провинцию Оренсе, а то и больше. Мертвяк, что убил Афуто и моего, уже мертв, и это всегда утешает. Нужно держаться воды, вода прочнее воздуха. Дурная Коза здорово дрессирует птиц и зверьков, не хуже Поликарпо из Баганейры: сов, ворон… совы глупее ворон… жаб, коз – этих легко; ласок, летучих мышей, кого хочешь. Дурная Коза еще умеет оглушать кур, холостить змей и заставляет лисиц плясать, сунув им в задницу перец, – вот смеху-то! Дурная Коза стоит побольше иных мужчин. Любая из нас, женщин, иногда сойдется с собакой, такой обычай, когда молода, все годится; или с дурачком, еще лучше с сопляком, только б не был слишком холоден и не ревел; мужчина подыщет козу с хорошим выменем, ухватит за рога и давай елозить вволю – это естественно. Ладно. Но Дурная Коза вытворяла с волком то, что другие с собаками, никто не верит, но это правда, своими глазами видела. Звери слушаются Дурной Козы, потому что мать зачала ее на коне, на скаку, во время сен-луренсинской бури, что каждый год убивает одного кастильца, одного цыгана, одного негра и одного семинариста, очень злая, жестокая и опустошительная буря. Дурная Коза своей окариной предупреждает о ненастье беззащитных зверьков – крота под землей, землеройку в лесу, паука на душистом горошке, улитку на листьях репы и прочих…

У всех Каррупо бородавка из свиной кожи на лбу, как фабричное клеймо или каинова печать. У Фабиана Мингелы (Моучо) в жилах кровь Каррупо, закона он не соблюдает, доверять ему нельзя. Неизвестно, откуда Каррупо пришли, не здешние, пожалуй, из Марагатерии, за Понферрадой, бежали от голода или от правосудия, кто знает. Фабиан Мингела (Моучо) всегда натачивает наваху и грозится ею, мол, когда-нибудь напою ее. Каррупо не работают на земле, не растят скота, Каррупо – подкрышники: так называют тех, кто работает, сидя под навесом, по крайней мере, не под дождем: сапожников, портных, приказчиков в лавках, цирюльников, писарей, всех, кому для работы ни силы, ни земли не нужно. Второй признак выродка – низкий лоб. Видишь лоб Фабиана Мингелы? Ладно, такие вот дела.

Мончо Рекейхо Касболадо, которого зовут Мончо Прегисас,[18] так как он хочет одного – ходить и глядеть на мир, воевал вместе с Ласаро Кодесалем, убитым в Марокко, но сам вернулся живым, хоть и без ноги. Мончо Прегисас объехал, причем всегда на голландских судах, весь мир; больше всего ему понравился Гуаякиль.

– С деревяшкой, если хорошо подогнана, – утверждает он, – живется тоже неплохо, верьте не верьте. У индейцев Нью-Титаника, острова в Тихом океане (его потопили англичане, потому что туземцы хотели ввести метричную систему, потопили снарядами), деревянная нога – признак отличия, меня хотели сделать премьер-министром, но я сказал нет, предпочитаю вернуться домой…

Мончо Прегисас умеет находить древности, он лукав, влюбчив, решителен, захребетник и фантазер. По его словам, на пляже в Бастинаниньо растет редкостное дерево, омбу, листья осенью, сраженные тоской, падают на землю, сворачиваются, как раковины, превращаются в слепых нетопырей, у которых на крыльях нарисован череп. Если подует ветер, они могут подняться и лететь, если нет, лежат на земле, пока не умрут с голоду; убив их, навлечешь беду, если оставить их на земле, ничего не случится и все будет идти своим ходом.

Адега дружила с Мончо Прегисасом, даже были как-то помолвлены, но уже много лет не виделись.

– Слушайте, дон Камило, вам лишь бы тешиться в постели да ублажать плоть. Но лучше всего на свете – это потерпеть и пережить отпетых и приговоренных к смерти мертвяков, у которых смерть написана на лбу, в глазах и на сердце, потому что все хотят, чтобы они умерли. Да, это закон Господа: кто пролил кровь, отравится кровью и потонет в крови. И кроме того, ему не улизнуть, все двери мира закрыты. Народ устал от мертвяков, что бродят, сея смерть, и когда приходит час расплаты (приходит по Божьему усмотрению, но приходит всегда!), те, что плакали, но остались в живых, сажают орех, чтобы вести счет, а также пусть свиньи порадуются. Уже много орехов посажено! – взывали мертвяки, для которых час расплаты еще не настал, – давайте покаемся! Нет, уважаемые, отвечали им, это дикие орехи, известно, они сами выросли, чтобы кабаны ели свежие плоды.

Адега закончила хриплым голосом. Проглотила слюну и улыбнулась. – Извините, хотите, сыграю на аккордеоне польку «Фанфинетта»? Я уже старая, но все-таки получается, увидите.

Адега играет на аккордеоне основательно и со вкусом.

– Вы играете очень хорошо.

– Нет, как убили моего покойника, у меня в голове всегда беспорядок и мне не нужно ни хорошей игры, ни аккордеона. Ничего. Играю без удовольствия, все равно что пианола. Можно поплакать? Сейчас перестану.

Адега уронила две-три слезинки.

– Когда прикончили мертвяка, что убил моего мужа, думала, станет легче дышать, но нет. Раньше ненавидела, теперь презираю, на это у меня уходят силы. Раньше молчала, теперь говорю, пожалуй, больше чем следует. Играть на аккордеоне – что пить воду из ручья, сегодня есть жажда, завтра нет. Я – из этой земли, и отсюда меня никто не сгонит; когда умру, превращусь в землю, буду кормить собой дрок, сделаюсь цветами дрока и так далее, увидите!

Адега умолкла и подала еще две рюмки водки для себя и для меня.

– Ваше здоровье!

Сад за домом сеньориты Рамоны со всеми его папоротниками, тростниками и самоубийствами доходит до реки. Три самоубийства за одиннадцать лет не так уж много. У нас мало самоубийств – старик от беззащитности, девушка от несчастной любви, новобрачная от тоски и угрызений совести; никто не знает, нарочно или нет утонула мать сеньориты Рамоны.

– Раймундо, что из Касандульфов, – говорит она мне, – наш с тобой кузен, тебе со стороны матери, мне – отца. Мы с тобой родня через родных, но поскреби нас, пожалуй, найдешь родство еще глубже. В нашем краю все так или иначе родня, кроме Каррупо, что прилетели из другого мира и растут теперь, как волчий хлеб, у всех у них бородавка из свиной кожи на лбу.

Сеньорите Рамоне лет тридцать, может, немного больше, она гордая, чуточку капризная, но держится уверенно.

У сеньориты Рамоны большие глаза, черные, как антрацит из Компостелы, она смуглая, пожалуй, почти мексиканка, у Касандульфов была бабка или прабабка из Мексики. У сеньориты Рамоны было три жениха, но замуж она не вышла, из гордости. Сеньорита Рамона сочиняет стихи, играет сонаты на пианино и живет с двумя дряхлыми слугами и двумя служанками, старыми ведьмами, – наследство отца, дона Брегимо Фараминьяса Хосина, спирита и любителя банджо, который умер майором интендантства. Слуги сеньориты Рамоны – четверо недотеп, то, что называется четыре несчастья, но их не выбросишь на улицу – умрут от голода и нищеты.

– Нет, живите, пока вас не схороню, возможно, долго не протянете.

– Спасибо, сеньорита, Господь воздаст вам за доброту.

Сеньорите Рамоне достался от отца черный, очень респектабельный «паккард» и белая, элегантная «изотта-фраскини», но они всегда в гараже. Сеньорита Рамона умеет водить, единственная женщина в округе, у которой есть права, но никогда не выводит машину из гаража.

– Расходуется слишком много бензина, пусть ржавеют. В зале сеньориты Рамоны висят два портрета кисти дона Фернандо Альвареса де Сотомайора, на одном она в народном костюме, на другом – ее мать в испанской мантилье.

– Очень похоже, правда, Камило?

– Пожалуй, у него все портреты очень похожи. Раймундо, что из Касандульфов, сын тети Сальвадоры, младшей сестры моей матери, образован и очень красив. Когда он навещает нашу кузину Рамону, всегда приносит в подарок белую камелию.

– Возьми, Монча,[19] знай, что я тебя люблю и не забываю.

– Спасибо, Раймундино, не утруждай себя.

У сеньориты Рамоны песик фокс, ангорский кот, огромный стоцветный попугай, зеленый попугайчик, обезьянка, черепаха и два лебедя; лебеди плавают в пруду сада, иногда добираются до реки, но всегда возвращаются. Сеньорита Рамона очень любит животных, не нравятся ей только те, что служат человеку: коровы, свиньи, куры; за исключением лошадей; у сеньориты Рамоны есть рыжий конь, лет ему примерно двадцать.

– Кони – как мужчины, красивые и пустые, но у некоторых из них чувства благородные.

У всех животных сеньориты Рамоны есть имена, кроме зеленого попугайчика: песик зовется Уайльд и спит с хозяйкой, кот – Кинг, попугай – Рабечо, обезьянка – Иеремия, черепаха – Харопа, конь – Карузо, а лебеди – Ромул и Рем. Кота кастрировали, так как однажды ночью, когда плоть захотела плоти, он убежал из дому, вернулся лишь утром, грязный, грустный и израненный. Сеньорита Рамона приказала взять нож.

– Бедный зверек! Остается только кастрировать.

И, ясное дело, кастрировали, и он уже не убегал. Зачем? Попугай – сине-бело-красный, как французское знамя, кое-где зеленые и желтые перья. Он живет на шесте и прикреплен надежной цепочкой; спустится, поднимется, слезет, залезет, всегда с достоинством, без лишнего энтузиазма, с видом снисходительной скуки. Обезьянка мастурбирует и кашляет. Черепаха спит, лебеди плавают, с отвращением, но не без изящества. В доме сеньориты Рамоны единственное животное, не отмеченное печатью скуки, – конь.

– Не смейся, Раймундино. Плохо не то, что я одна, я всю жизнь одна и привыкла… плохо то, что дни идут, а ум блуждает, думаешь о ерунде и, кажется, теряешь разум. Каждый день мы все более отдаляемся от себя самих. Ты не думаешь, что следовало бы переехать в Мадрид?..

Льет как из ведра на нас грешных, земля окрашивается кротким цветом неба, на котором не увидишь сейчас ни одной птицы. Раз я не умею ни на скрипке, ни на гармонике и не нашел ключ от шкафа с коллекцией марок, провожу вечера в постели с Бенисьей, читаю стихи Хуана Ларреа и слушаю танго. Бенисья вчера была в Оренсе и привезла в подарок кофеварку, очень практичная, на две чашки, одну для меня, другую для себя.

– Хочешь еще кофе?

– Ладно.

То, чем грешат, у Бенисьи в добром здравии, соски большие и темные, твердые и сладостные. Глаза у Бенисьи синие, в постели она властная и бесшабашная, грешит с большим знанием дела. Ни читать, ни писать не умеет, но всегда смеется, ничуть не смущаясь.

– Хочешь, станцуем танго?

– Нет, я замерз, иди сюда.

Бенисья всегда теплая, даже в холода; Бенисья – машина, вырабатывающая тепло и радость. Хорошо, что я не умею играть на скрипке и на гармонике.

– Поцелуй меня!

– Ладно.

– Дай стаканчик водки.

– Ладно.

– Пожарь чорисо.

– Ладно.

Бенисья, как послушная свинья, никогда не скажет «нет».

– Останься со мной на ночь.

– Не могу, ко мне придет Фурело Гамусо, поп из Сан-Адриана, ну, сейчас он служит в приходе Санта-Мария де Карбальеда, он всегда является в первый вторник месяца.

– Ладно!

Ласаро Кодесаля, рыжего красавца, убил мавр в тени смоковницы, выстрелил предательски из берданки, и когда тот меньше всего думал о смерти. У Ласаро Кодесаля, когда смерть вошла к нему через ухо, в мыслях была Адега, нагая и раскоряченная – все мы разок бываем молоды. У ключа Миангейро, где нынче прокаженные омывают язвы, растет еще смоковница, ветви которой превратились в копья, чтобы Фигероасы могли спасти семь девственниц из мавританской башни Пэито Бурдело. Сегодня уже все забыли эту историю. У Марраки, торговки дровами во Франселосе, о которой говорит в своей книге один из друзей Адеги, было двенадцать дочерей, все уже к 10 годам стали женщинами и зарабатывали на жизнь передком. Одну из них, Карлоту, что была в заведении Пелоны в Оренсе, знавала Эльвира из кафе доньи Розы. Прозрачную воду Миангейро нельзя пить, даже птицы не пьют, она омывает кости мертвецов, потроха мертвецов, несчастья мертвецов и несет с собой много горя.

Слепой Гауденсио из борделя Паррочи очень исполнителен и никогда не устает от аккордеона.

– Пасодобль, Гауденсио.

– Как прикажете.

Слепой Гауденсио живет там же, где работает, в заведении Паррочи, устроил себе жилище на соломенном тюфяке под лестницей, в каморке Гауденсио тепло и уютно. Темно, правда, но свет и не нужен: слепым все равно, что он есть, что нет.

По утрам, окончив играть, в пять или в полшестого Гауденсио идет послушать мессу в церкви на улице Амаргура, а потом спит до полудня. Когда он умер, девки купили ему венок и заказали мессы; на похороны не смогли пойти, полиция не разрешила.

– Ваш дед уехал когда-то в Бразилию, – говорит Адега, – верно, когда убил Хана Амиэйроса и напугал Фуко, а Манече дал 50 тысяч реалов, звонких и полновесных – тогда это было состояние (остальное у него было в акциях железной дороги), – и рекомендательное письмо дону Модесто Фернандес-и-Гонсалес, автору «Гасиенды наших дедов», который подписывался Камило де Села и писал статьи в «Иллюстрированной Испании и Америке» и в «Испанских новостях». Манеча уехала в Мадрид, открыла магазин «Оренсанка» на улице Сан-Маркос и так как была аккуратна и предприимчива и работы не боялась, смогла удержаться и даже процветать; под конец стала женой депутата дона Леона Рока Ибаньеса, родила ему 8 дочерей, которые все удачно вышли замуж, и двух сыновей, один – помощник архитектора, другой – прокурор. Внук дона Леона и Манечи, сын от второго брака их четвертой дочери Марухиты, стал секретарем в республиканском правительстве и умер в Баркисимето, Венесуэла, в 1949-м, был депутатом и называл себя дон Кларо Комесанья Рока – Амиэйрос у него уже было на четвертом месте. Манеча всегда была красивой, дети и внуки тоже недурны собой, хотя, пожалуй, и не так. Одна из дочерей секретаря, то есть правнучка Манечи, Аида Комесанья Бетенкур, стала в пятидесятых годах «мисс Баркисимето»…

Есть дурачки счастливые и есть несчастные – так было испокон века и всегда будет. Рокиньо Боррен – дурачок несчастный, его лет пять продержали в ящике, чтобы никому не мешал; когда его вытащили, походил на бледного волосатого паука.

– Такой уж он. Не видишь, что он дурачок, – говорит его мать.

– Не знаю, женщина. Пожалуй, ему бы понравилось размять ноги и вдохнуть воздуху.

– Пожалуй! Не скажу, что нет!

Мать Рокиньо Боррена считает, что дураки не чувствуют ни плохого, ни хорошего.

– Раз уж дураки…

Раньше можно было совершать паломничества, но сейчас и слышать о них не хотят, голодно, развлекаются по-другому, шепчутся, пересказывают свои беды, тоже шепотом, теперь повышать голос незачем. С виноградника пономаря свисают гирлянды распятых зверьков, словно клочья, исхлестанные дождем и смердящие гнилью. Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, когда никто не видит, подбегает к ограде и показывает дохлому зверью груди.

– На, на, все, что есть, проклято! Иуда Тадео, апостол святой, пусть мое горе пройдет стороной. На, на, пусть все сметет дождем. Апостол Иуда, живешь ты в раю, пошли утешение в душу мою. На, на, пусть все заметает ветер.

Пономарь часто прогоняет дурочку камнями:

– Вон отсюда, чертова дура! Показывай свои сиськи дьяволу и оставь порядочных людей в покое!

Дурочка прячет груди и хохочет. Потом уходит вниз по дороге, завернувшись в дыхание дождя, все смеясь и оглядываясь каждые три шага.

Катуха Баинте – простодушная дура, не проклятая идиотка, живет на что придется, по инерции, с голоду умереть нелегко; иногда кашляет и харкает кровью, но обычно поправляется, когда наступает Иванов день и тучи понемногу уходят с неба. Катухе Баинте, наверно, лет двадцать или двадцать два, и больше всего она любит купаться нагишом в мельничном пруду Лусио Моуро.

Поп из церкви Сан-Мигель де Бусиньос дон Мерехильдо шествует по жизни, облаченный в тучу мошкары, по крайней мере тысяча мошек всегда вокруг него, ясно, что мясо у него сладкое и очень питательное. Однажды в Оренсе он фотографировался, и пришлось держать его в потемках не меньше получаса, чтобы мошки успокоились и заснули.

– А почему не использовали мухобойки?

– Не знаю, наверно, не подобает.

Поп из церкви Сан-Мигель де Бусиньос дон Мерехильдо живет со старой служанкой, которая пропахла нафталином и почти каждый день напивается кофейным ликером.

– Долорес.

– Слушаю, дон Мерехильдо.

– Этот хлеб черствый, ешь его сама.

– Да, сеньор.

У Долорес много лет назад вскочил на руке фурункул, возможно, злокачественная опухоль, и врач, боясь осложнений, послал ее в больницу, чтобы отрезали руку, и, конечно, ее отрезали.

– И с одной рукой можно хорошо управиться, люди, сами знаете, работать не привыкли.

Поп из церкви Сан-Мигель де Бусиньос огромен как бык, а задом трубит что твой лев. Он говорит:

– Долорес, мы такие, как нам Бог повелел быть, и незачем всякая фальшь, сюсюканье и ужимки, это больше идет актерам и нюням.

– Да, сеньор, им это больше идет.

Поп из Сан-Мигель де Бусиньос любит поесть и поспать основательно.

Поп из церкви Сан-Мигель де Бусиньос любит и другое, но об этом незачем болтать. Плоть слаба, и кто без греха, пусть первый бросит камень.

– Что у нас в стране есть, так это болтуны, которые не знают стыда.

– Да, сеньор, и богохульствуют, и делают глупости, и лжесвидетельствуют.

Говорят, у дона Мерехильдо, попа из Сан-Мигель де Бусиньос, пятнадцать незаконных сыновей.

– А кто виноват, если бабы не дают ему проходу? Самки идут, как собачонки, за попом из Сан-Мигель де Бусиньос; перечисляют друг другу его достоинства и не дают ему покоя ни на солнце, ни в тени.

– Извините, дон Мерехильдо, зачем вы их терпите?

– А почему не терпеть их? Бедняжки, они хотят только утешения.

Верхний этаж дома Поликарпо из Баганейры, дрессировщика зверей, обрушился, когда умер его отец и все общество собралось наверху. Боже, как мы уцелели! Никто не погиб, но много было разбитых костей и голов, и немало душ ушло в пятки. Известно, что не выдержали балки, так как пол раскололся надвое, и все оказались в конюшне на соломе. Покойника пришлось укладывать заново.

– На улице его нельзя оставить, вымокнет. Не видишь, уже намок? Прислони его к стене.

В суматохе у Поликарпо сбежали три ученые куницы, которые слушались, как дети, и плясали под барабан.

– Это были зверьки первый сорт, – сокрушался он, – таких никогда уже не встречу.

Отец Поликарпо умер в 90 лет, выпив лишнего, старик любил вино, и не так уж оно ему вредило, если продержался столько, теперешняя молодежь пожиже, а прежде, когда работали по-настоящему, мужчины пили, курили, но могли схватиться с кабаном и ножом раскроить его сверху донизу.

Отец Поликарпо промотал состояние, чтобы жить по вкусу. Отца Поликарпо звали в жизни дон Бениньо Портомориско Турбискедо, он родился в состоятельной семье, другое дело, что потом остался без гроша. У дона Бениньо было полно причуд, везде он видел измену. Дон Бениньо всегда считал женщину самой развратной и неверной из всех самок, не исключая змей. Дон Бениньо женился на Доротее Экспосито из Баганейры, красивой и томной, довольно загадочной воспитаннице его матери, у них выжил только один сын, последний, Поликарпо, остальные одиннадцать погибли – выкидыши и недоноски.

– Кто мне велел брать в жены подкидыша? – сетовал дон Бениньо. – Такое случилось со мной из-за доверчивости и глупости. Эта баба такая же шлюха, как ее мать, о которой никто никогда не узнает. Есть вещи, о которых лучше не знать, чтобы не огорчаться.

Дон Бениньо был ревнивее японца, и без всяких оснований – ни разу его подозрения не подтвердились; бедняжка Доротея, с самого рождения Поликарпо дон Бениньо запер ее в комнате и держал на хлебе и воде двенадцать лет, пока ей не стало невтерпеж и она не покончила с собой, перерезав вены стеклом! Какой ужас! Как это возможно! За Доротеей смотрел бывший семинарист, рябой заика Луисиньо Босело (Паррульо[20]); дон Бениньо, взяв его на службу и объяснив обязанности, оскопил, чтоб не было дурных намерений и предательства. Парень сперва немного разозлился, но потом, увидя, что дела уже не исправить, подумал, что не так уж это плохо, и примирился.

– Оно того стоит, – говорил он, – нет возможностей, нет и риска, кроме того, в этом доме кормят горячим.

Сеферино Фурело, поп из Санта-Мария де Карбальеда, один из братьев Гамусо, по первым и третьим вторникам месяца посещал Бенисью, проводил ночь и уходил до рассвета, чтоб соблюсти приличия, никому не следует интересоваться жизнью ближнего, тем более священника; священник тоже мужчина и ничего дурного, если мужчине нужна женщина. Бенисья в постели – огонь, любит повоевать.

– Ай, дон Сеферино, как вы мне нравитесь! Ну же, ну же, у меня уже подходит! Ай, ай!

Бенисья почтительна, никогда не говорит дону Сеферино «ты».

– Подвиньтесь, я вас обмою. Вы много знаете, дон Сеферино. И с каждым днем все моложе!

– Нет, доченька…

Дон Сеферино, когда получает десятину и примиссии – ладно, теперь нет десятин и примиссии, – когда приход дает ему что-нибудь: пару цыплят, яйца, чорисо, сумку яблок, а если был хороший улов, то и рыбу, всегда приносит часть Бенисье.

– Всем нам нужно есть, Господь Бог карает за скупость, это и вправду дурной смертный грех. Кроме того, все, что в Испании, – для испанцев.

Бенисья благодарна от души.

– Хотите, я вытащу грудь из корсажа?

– Нет, потом.

Одноногий Мончо Прегисас, соратник Ласаро Кодесаля, предательски убитого мавром, всегда говорил с большим апломбом:

– Раньше в семьях было больше почтения, внимания и чистоты. Моя кузина Георгина, которую вы хорошо знаете, убила своего первого мужа настойкой цветка сан-диего или настойкой хагуарсо и держит под каблуком второго, очищая ему каждую субботу желудок оливильями – осторожней, это совсем не то, что оливки. Дайте мне деревяшку, пожалуйста, она в углу, хочу набрать немного табаку. Спасибо. Моя кузина Адела, сестра Георгины, всю жизнь жевала семена дикой руты, их здесь не бывает, я привез много лет назад пакет, и теперь она выращивает ее в горшках, лист омбу похож на пустой мешок или на пустую мошонку, в нем много таинственного. Мать этих сестер, ну, моя тетя Микаэла, сестра моей матери, каждый вечер баловалась со мной в углу кладовой, пока дедушка рассказывал о катастрофе в Кавите. Раньше в семьях было больше дружбы и заботливости.

Льет немилосердно или, пожалуй, с излишним милосердием, льет над миром, где остался стертый край горы – по эту сторону; что происходит дальше, не знаю, и это не важно. Льет над землей, которая звенит, как растущая плоть или растущий цветок, и по воздуху летит страждущая душа, прося чье-нибудь сердце приютить ее. Ты ложишься с женщиной, и, когда родится сын или, пожалуй, дочь, что, еще не достигнув пятнадцати, убежит с каким-нибудь бродягой из Леона, дождь все так же будет лить над горой. Две собаки окончили любиться под дождем и теперь ждут, одна глядя на запад, другая – на восток, пока кровь у них успокоится.

– Смотри, окажешься на привязи, как Уайльд.

– Не будь бесстыдницей, Монча.

Сеньорита Рамона после всего на десерт ест плитку шоколада.

– Бог тебе воздаст, Раймундино, ты делаешь меня счастливой.

Сеньорита Рамона на несколько мгновений задумывается, а потом смеется:

– Слушай, а если б у твоей штуки было четыре скорости, как у автомобиля?

– Не будь бесстыдницей, Монча.

Сеньорита Рамона, распущенные волосы и немного опавшая обнаженная грудь, смотрит на своего кузена Раймундо, который, сидя в качалке, закуривает.

– Нет, дурачок! Мы, голые женщины, можем говорить что хотим; то, что говорится в постели, не считается. Я замолчу, когда оденусь!

Маркосу Альбите Мурадасу не хватало двух ног, и он жил в ящике оранжевого цвета, четыре колеса, зеленая пятиконечная звезда на борту, и на ней золотом инициалы М. А. М. Маркосу Альбите искусала ноги бешеная лиса, его парализовало, ноги стали гнить, и, наконец, их отрезали – так и шло одно за другим. У Маркоса Альбите лицо человека, получившего сполна тоски и несчастья. У Маркоса Альбите голос тусклый и гнусавый, голос треснувшей кастрюли.

– Послушайте, я девять лет сумасшедший, за девять лет потерял память, разум и волю, а также свободу. За эти девять лет умерли моя мать, жена и сын, по очереди, потом мне отрезали ноги. Мать удавилась на чердаке, жену переехал грузовик, сына убил дифтерит, может быть, его бы спасли, если бы повезло и были бы деньги… Я ничего не понимаю, сумасшедшим не нужны объяснения. Достаточно того, что они сумасшедшие…

Я принес Маркосу Альбите шесть сигар фабрики «Корона».

– Очень хорошо пахнут, увидишь, и курить их хорошо.

– Большое спасибо, лучший подарок в моей жизни.

Маркос Альбите искусно вырезает из дерева, делает очень представительных мадонн и святых.

– Хотите, сделаю на память святого Камило?

– Ладно.

– Скажите, святой Камило с бородой?

– По правде сказать, не знаю.

Во время поста в заведении Паррочи меньше клиентов. Гауденсио не играет в пост на аккордеоне, в знак уважения.

– Что стоит почтить Господа, мне это нисколько не трудно и, к слову сказать, мне не за что оскорблять его.

В Оренсе во время поста холодно, иногда даже снег. Гауденсио нравится голос Анунсиасьон Сабаделье, очень мелодичный, нравится осязать упругие груди и звонкие ягодицы. Благословенье божье!

– Сегодня поздно вечером, Гауденсио, если никто не останется на ночь, жди меня, я приду.

Анунсиасьон Сабаделье родилась в Лалине, убежала из дому посмотреть мир, но ушла не очень далеко; сейчас боится возвращаться, так как отец раскровенит ей лицо. Анунсиасьон кротка и очень добра. Когда выходит из кухни, ее спрашивают:

– Куда идешь?

– Хочу утешить Гауденсио, жаль беднягу, вечером у него был убитый вид, убитый и грустный…

– Иди, я позову, если тебя хватятся.

Гауденсио, хорошо помывшись, ждет, сидя на тюфяке и покуривая при свете свечи, которого не видит. После, закончив свои ласки, страстные, почти супружеские, он всегда благодарит:

– Большое спасибо, Анунсия, Господь воздаст тебе. Утром, в полшестого, Гауденсио идет к мессе в церковь Мерседес. Его сострадательная подруга предпочитает остаться дома.

– Нет, Гауденсио, иди сам, мне холодно. Когда вернешься, буду здесь. Не очень задерживайся и ходи осторожно…

«Давно, еще при Республике,[21] незадолго до того, как Афуто обезоружил двух полицейских, трое старших Гамусо и мы, их друзья и родственники, объезжали лошадей в горах Хуреса, за Лимией, у португальской границы. Хотелось проветриться, поразмять ноги, а также помочь родне Марвисов, что жила духом святым и немного контрабандой.

Вследствие этого Поликарпо из Баганейры, дрессировщик зверей, потерял три пальца: минута неудачи может все опрокинуть, но в мире и не то случается. Мончо Прегисас ходил уже на деревяшке, находя, что если дерево крепкое и хорошо прилажено, то не замечаешь. Танис Гамусо, он же Перельо, и тогда был силен, очень силен. Танис мог свалить жеребца, ударом в лоб или в морду нарушив его кровообращение. Брат его Роке, по кличке Крего (Поп), и в то время зарабатывал, показывая людям кое-что вам известное. А слепой Гауденсио не был слепым, еще находился в семинарии, и Маркосу Альбите не отрезали ног, он не попадал в психушку, и Сидран Сегаде, видный малый, который потом оставил Адегу вдовой, не был еще покойником, а был живым и молодым мужем.

Старший Гамусо – Бальдомеро, он же Афуто, нами руководил – полуголый, чтоб хорошо видели татуировку: женщина означала фортуну, змея – волю, это ясно, змея обвила женщину, то есть воля поддерживает фортуну, и человек побеждает в жизни.

– Все собрались?

– Как не все – все!

Фабиана Мингелу, Моучо, что из семьи Каррупо, сюда не пустили; у Каррупо, у всех, свиная кожа на лбу. Такое годится, чтобы спички зажигать, но не вскакивать на бегущего коня и не карабкаться с лошадьми в гору. К тому же Каррупо – чужаки, хватит и того, что их не прогоняют палками. Если растят дурную породу, пусть себе растят, мир вертится, и последнее слово никогда еще не было сказано. Третий признак выродка – бледное лицо. Как у мертвяков. Или как у Фабиана Мингелы.

– До Хуреса три дня пути, который мы все знаем, три дня никого не уморят.

На дне лагуны Антела спит, погребенный под водами, город Антиохия, искупая веками свои гнусные грехи. Господину нельзя грешить плотью со своим пастухом, хотя бы он после этого удавил его поясом, запрещено Богом; и волку нельзя влезть на козу, и женщине – украшать цветами другую женщину, голую, беременную или прокаженную. Мертвецы Антиохии просят прощения, звоня в колокола в Иванову ночь, но не получают его, не получат никогда, ибо осуждены на всю вечность. Кто пересечет лагуну Антела, потеряет память, не будет знать, откуда идет и куда; когда воины короля Артура искали святой Грааль, то превратились в москитов, есть там и лягушки, и водяные змеи.

– Но с краю можно идти?

– Да, там пройдем спокойно.

Путь до Бринидело был веселый, нетрудный, без особых сюрпризов; в Моурильонесе, на второй день, Мончо Прегисас затеял ссору в таверне, но вмешался Танис Гамусо, и обошлось без драки, непоправимого не случилось.

Загон в горах Хуреса беден, но уютен и спокоен. В загоне работают только свои, не стоит хлопот приводить кого-либо. Провинция Оренсе беднее всех лошадьми в Галисии. Наша родня Марвисы была очень довольна, нам выставили добротную водку, очень умело процеженную. Загон, где дрессируют диких лошадей, по-местному – курро; курро значит также преследование, ловля, клеймение, в других местах говорят – захват, захват животных. Марвисы, живущие в Бринидело, это – Сегундо, Эваристо и Камило, их отец – родственник Гамусо. Руководить курро мы поручили Афуто, старшему Гамусо.

– Ты будешь командовать, а мы пойдем за тобой, сделаем, что прикажешь.

– Ладно.

Назавтра, еще затемно, поднялись на гору бестейров[22] (в других местах их зовут «бестелейры»), все чистые, отдохнувшие, наши кони тоже поели, попили и хорошо отдохнули в тепле конюшни. Секрет в том, чтобы начать спокойно, очень терпеливо, не то животные перепугаются и разбегутся. Сперва нужно подойти к ним, уговаривая понемногу, успокаивая: Ну, конек! Тише, малыш! Спокойно, обжора! Крик и палка пойдут в ход позднее, когда рассветет и лошади окажутся в коридоре, ведущем в загон.

Двенадцать-тринадцать верховых преследуют в лучах зари сотню диких зверей, ослепленных ужасом, согласен, меньше сотни, какая разница, в этот момент сердце у тебя в пересохшей гортани.

– Наперерез давай!

– Вниз гони!

– Берегись, он повернет!

Поликарпо, дрессировщик лягушек, не успел поберечься, жеребец повернулся и разом отхватил пальцы на руке, осталось два. Поликарпо с силой зажал рану платком и терпел: за мгновенье несчастья можно все потерять, но солнце, словно ничего не случилось, шло своим путем. Поликарпо отстал и вернулся в Бринидело, где мать Марвисов лечила его обычным способом: листья, свежий коровяк, женская моча, паутина, земля и сахар – все, хорошо облизанное собакой.

Когда косяк загнали, лучше его не поить день-другой и ждать, пусть успокоится. Потом отделяют жеребых кобыл, а тех, кто только что ожеребился, освобождают от последа, отбирают слабых и порченых – волкам на поживу (ныне посылают на бойню), а тех, кто стоит того, валят и клеймят. Трое-четверо сильных мужчин – Афуто Гамусо, его брат Танис, Сидран, муж Адеги, и Камило, младший из Марвисов, легко справляются с делом, лишь бы не отвлекаться. Дон Брегимо Фараминьяс играл на банджо, сидя на камне, позеленевшем от времени. Гауденсио смотрел, изумляясь и завидуя, на прыжки и приемы своих друзей, а Мончо Прегисас, жеребец из жеребцов, подгонял коней своей первосортной деревяшкой. Роке Гамусо (Крего), Маркос Альбите, Сегун-до и Эваристо Марвисы и я посматривали кругом, поддерживали огонь, попивали вино из бурдюка и ждали, когда придет время клеймить.

– А Поликарпо?

– Ушел в Бринидело из-за раны.

Клеймили как могли, там никто особо не старался, главное – поскорее кончить. Каждой лошади снимают фунт гривы, может, немного меньше; грива, длинная и чистая, собранная в связки, стоит не меньше телячьей шкуры.

Жеребят клеймят каленым железом, как весь скот, тавром Марвисов из Бринидело – крохотными «Р. Л.», инициалы матери, Розы Лоуресос, на каждом ухе. Слабых или несчастных лошадей, хочу сказать, тех, что погибнут от волков, голода или холода, не клеймят. Зачем? А резвых карликов, каштановых пони (есть меж ними и вороные, и черно-белые), нельзя загонять – через полдня заточения заскулят и подохнут с тоски. Сидран Сегаде, позднее предательски убитый мертвяком, когда устанет, хорошо поет, известно, от упражнений лучше и дудке, и струнам гортани…»

Когда Робин Лебосан кончил описывать предыдущее, он перечел его вслух и поднялся.

– Думаю, что заработал кофе и коньяк. Потом, сегодня вечером иду к Розиклер, принесу ей шоколадки, чтоб немного потолстела.

Розиклер – медсестра, очень хорошо колет, всегда вводит сеньорите Рамоне инъекции железа, глюкозы и кальция, чтоб была покрепче. Сеньорина Рамона принимает вино «Дескьен» – анемия, слабость, изнурение, и пилюли «Фитикаль» – интенсивное известкование. Говорят, у Розиклер есть и другие достоинства, но она очень скрытная, а у нас ни о чем не спрашивают. Иногда Розиклер и сеньорита Рамона, когда никто не видит, танцуют вдвоем и ласкают друг друга очень нежно и любовно; песик Уайльд тоже дает себя ласкать, он очень мил и послушен.

– Не уходи, Розиклер, побудь еще немного.

– Разве сегодня не придет твой кузен Раймундо?

– А тебе что? Раймундо вполне может и с обеими.

– Да, наверняка… И не впервые ему с нами справляться!

– Молчи, Розиклер, не будь шлюхой.

– Я говорю, что хочу, Монча. И потом, не люблю, когда зовут меня шлюхой вот так, хладнокровно.

– Извини.

Розиклер поужинала с сеньоритой Рамоной и осталась до поздней ночи.

– Ты сейчас уйдешь, так поздно?

– Да, нынче я наставлю тебе рога с Робином.

– Но, женщина, тебе не совестно?

– Нет.

Отца Розиклер во время гражданской войны послали в Оренсе, его убил адвокат дон Хесус Мансанедо, прославившийся убийствами, но все дело в том, что никому бы не пришло в голову назвать свою дочь Розиклер, кто играет с огнем, сгорит; девочкам нужно давать имена девственниц или святых, а не мирские, сомнительного вкуса: Розиклер, Утро, Аврора (ладно, Аврора еще сойдет), Атмосфера, Венера – вот глупости! Отец Розиклер был кассиром в банке и поплатился, бедняга, жизнью за свою глупость.

Край горы стерся, когда мавр предательски убил Ласаро Кодесаля, с того злосчастного дня никто его не видит, по мне, ту гору все равно что унесли за сотни миль, пожалуй, за развилку Канда и Падорнело, на дороге в Санабрию. Тот муж, что загородил дорогу Ласаро Кодесалю у Креста Чоско, не мерил расстояния – Боже, ну и трепку получил за свою глупость! Рогачам нужно быть осторожными, скромными, богобоязненными, нелегко носить с достоинством рога.

– Я иду своим ходом своей дорогой, отойди в сторону, не ищи драки.

Но тот не отошел и, ясное дело, вернулся домой побитый, связанный и опозоренный, хуже мартышки. Мончо Прегисас был с Ласаро Кодесалем на марокканской войне, но вернулся живой, хромой, с деревяшкой, но живой.

– Не знаю, что сталось с моей ногой, наверно, выбросили. По-моему, когда человеку отрезают ногу, ее должны вернуть, хорошо засоленную, чтоб осталась память.

У Мончо Прегисаса погибли две почтовые птички, самец и самочка, когда вез их по Красному морю; хесусито курадо – сонная и нежная птичка, годится только для любовных писем, а когда ее увозят с родных островов, умирает от тоски и катара.

Льет, не давая передохнуть ни земле, ни небу, уже больше двухсот дней и ночей, и лисица из Хейхо, старая, ревматическая лисица, которой, говорят, уже наскучило жить, вяло кашляет у входа в свою нору. Умел бы на арфе, как древние – теперь арф нету, – играл бы по вечерам, но не умею. Умел бы на банджо, как дон Брегимо Фараминьяс, убивал бы время на банджо, это всегда пригодится, но не умею. Могу на гаите, но гаита уместна вне дома, у подножия дуба, парни горланят, девушки ожидают, затаив дыхание, когда придет ночь с ее сладостными и мучительными загадками. Раз не умею на арфе и на банджо, а гаита не годится в помещении, провожу вечера в постели, пакостничая с кем попало, иногда один, чего не могу, так это сложиться вдвое и достать себя ртом, почти удается, но нет, под конец не выходит, возможно, и ни у кого не выходит, надо спросить. Бенисья очень шустрая, но никогда не устает, а это тоже раздражает. Бенисья отлично поджаривает фрукты, и соски у нее словно каштаны, приятно видеть ее с обнаженной грудью над сковородкой.

– Бенисья.

– Ну.

– Дай мне газету и стакан вина.

– Счас.

Лягушки из лагуны Антела гораздо древнее лягушек Галисии, Леона, Астурии, Португалии и Кастилии – такие прославленные в истории остались только в реках Вар и Тулурор в Провансе, в озере Балатон в Венгрии и в болотах Типперэри и Уотерфорд в Ирландии. Господь наш Иисус произошел от голубя и богоматери, лилии и девственного убора. От одной из лягушек лагуны Антела, по имени Лиорта, произошло девять семей, все родня: Марвисы, Села, Сегаде, Фараминьяс, Альбите, Бейра, Портомориско, Рекейхо и Лебосаны; коренное прозвище всего рода – Гухиндес, у всех один дух, и вместе они могучи.

На душе легче, когда видишь, как голая Бенисья наливает вино, а с неба льет на землю и на измученные, потухшие и встревоженные сердца.

– Лей вино через грудь.

– Неохота.

Мы, Гухиндесы, любим подраться во время паломничества – что тут дурного? – и плясать во двориках и на кладбищах, даже в обнимку, если представится случай. Я не умею играть ни на скрипке, ни на гармонике, ни на арфе, ни на банджо, только на гаите и то плохо. Гауденсио играет на аккордеоне в заведении Паррочи вальсы и пасодобли, иногда танго, чтобы развлечь клиентов; не хочет только одну мазурку «Малютка Марианна», играл ее лишь в 1936-м, из-за Афуто, и в 1940-м, из-за Фабиана Мингелы (Моучо) из семьи Каррупо. Больше никогда.

– И клиенты им были довольны?

– Думаю, да. Гауденсио всегда был очень покладист в соль-фа. Его сестра Адега, мать Бенисьи, тоже играет на аккордеоне, у нее – польки: «Фанфинетта», «Моя любовь» и «Париж, Париж».

– Мертвяк, убивший моего покойника, никогда не шел по жизни прямо, и видите, чем кончилось. Мертвяк, что убил моего, не был Гухиндес, – да простит меня святой апостол! – он был чужак, вот нам за то, что заботились о бродягах; когда отец мертвяка побирался Христа ради, надо было его хорошенько избить, тогда не пролилась бы кровь тех, кто его кормил; со временем дела забываются, но я не забыла, каждому свое! Много говорю, потому что так легче вспоминать. Вы, дон Камило, из Гухиндесов, хорошо быть Гухиндесом, мой покойник тоже из них, и за это заплатил. Но мужчина есть мужчина и после смерти, а мы, женщины, остаемся, чтобы видеть и рассказать о виденном сыновьям. Хочу сказать о вещи, которую знают все, кроме вас, вы были в отъезде, вам я как-то намекала уже, теперь скажу. Знайте: мертвяка, что убил моего покойника, я вырыла однажды ночью, пошла аж на кладбище Карбалиньо, привезла к себе домой и бросила дохлятину свинье, которую потом съела: ноги, чорисо из головы и так до конца. Гухиндесы радовались и молчали, Каррупо корчились, но тоже молчали – если пикнут, их прогонят; есть Божий закон, и я думаю, что эти перестанут шляться по стране, кое-кто уже уехал, одни в Швейцарию, другие в Германию, по мне, пусть их всех на краю земли сожрут свиньи.

Четвертый признак выродка – борода кустиками; у Фабиана Мингелы Каррупо борода просвечивала. Фабиан Мингела, мертвяк, где ни пройдет, сеял смерть, спал даром, целых четыре года, с Розалией Трасульфе, Дурной Козой. Он, мертвяк, убивший мужа Адеги, Афуто и, возможно, еще дюжину, щупал Розалии Трасульфе, Дурной Козе, зад, покусывал ей грудь и бил ее палкой по крайней мере с 1936 по 1940 год.

– А ты молчи, я могу тебя послать, куда послал других, никто из них не вернулся, знаешь хорошо.

Розалия Трасульфе, Дурная Коза, трижды зачинала от мертвяка и трижды делала аборт в доме акушерки Дамианы Отарело, в Патаке, ее лечили петрушкой.

– Я много лет стремлюсь жить одна и не быть шлюхой и не хочу сына от выродка. Может, Господь покончит с этим когда-нибудь.

Розалия Трасульфе, Дурная Коза, всегда это повторяла.

– Он делал со мной все, что хотел, это верно, но я жива и хорошо отмылась. Моучо был как могильный червяк, что питается и живет только смертью.

Ящик безногого Маркоса Альбите походил на берлину, только музыки не было.

Сегодня хочу покрасить его заново, звезда почти стерлась, но гвозди еще годятся; когда спятил, мне было все равно, теперь – нет, теперь хочу, чтобы все шло хорошо и как Господь повелел. Зеленая краска хороша, приятна для глаза, но когда пожухнет, уже нет вида.

Маркосу Альбите неплохо в ящике, немного утомительно, ведь такое любого утомит, но неплохо, другим бывает хуже.

– Хочу сделать святого Камило с пылающим каральо.

Поликарпо из Баганейры пришлось тогда нести из Бринидело на носилках, рука не давала ему покоя, жеребец откусил пальцы начисто, началась горячка.

– Сильная?

– Достаточно, но в меру.

Роза Лоуресос, мать тамошних Марвисов, не позволяла ему идти: он одной крови с моими сыновьями и в моем доме никому не помешает, в горах может стать хуже. Вы должны оставить его здесь хоть на два дня.

– Ладно.

Наши, сиречь Гухиндесы, остановились в Бринидело, в Пухедо и в Селе, Марвисы остались в доме своих братьев, и Поликарпо там же, Сидран Сегаде, муж Адеги, и Гауденсио, который начал слепнуть, спали в чулане Урбана Рандина, живодера, контрабандиста, притом косого, косого, как никто.

– Не смотри ему в глаза, Сидран, косина тебя собьет с толку.

Дон Брегимо поместился в доме слепого Пепино Рекиаса, сдавшего койку за песету, а Робин Лебосан и я пошли в Селу, навестить моих родичей Венсеасов.

– Оставайтесь здесь оба, дом большой, составите нам компанию.

Венсеасы жили со своей матерью, Дориндой, которой было 103 года, и она вечно зябла, а также со служанкой, делавшей кофейный ликер лучше всех на свете.

– Как ее звали?

– Не знаем, бедняжка немая и, понятно, не сказала нам. Она не местная, похожа по масти на португалку, но, вероятно, ниоткуда, документов нет, в нашей семье жила долго, более полсотни лет, и никогда никого не обидела. В деревне ее зовут «немая», но не с издевкой, а добродушно.

Немая делала ликер очень старательно, запишите, если хотите. В глиняный кувшин налить 16 литров виноградной водки лучшего качества, положить два фунта кофейных зерен, четыре фунта сахарного песку, две пригоршни орехов, чищеных, конечно, немного подавив их, чтобы стали мягче, кожуру двух горьких апельсинов. В течение двух недель все как следует перемешивать ореховой палочкой: сто раз по часовой стрелке (утром) и сто раз против стрелки (вечером). Потом процедить сквозь марлю; налить в бутыли; дать отстояться, по крайней мере, год. Некоторые наливают ликер в надежно залитые воском бутыли, другие не процеживают, и вино доходит в дубовой бочке. Это смотря по вкусу. Когда мы с моим кузеном Робином цокали языком от восторга, немая была очень довольна, мы поняли это, потому что она несколько раз пукнула, тоненько, изящно и тягуче.

У Лолиньи Москосо, жены Бальдомеро Гамусо (Афуто), было пять прекрасных сыновей. Наоборот, дети Розы Роукон, жены Таниса Гамусо (Перельо), бегали сопливые и голозадые; каждая мать – как Господь ее создал, да и водка тоже не проходит даром.

– Хочешь рюмку анисовой?

– Уже время?

Чело Домингес, супруга Роке Гамусо, обладателя уникального свидетельства мужской потенции, уныло бредет по нашей долине слез.

– Не плачь, Челинья, лучше иметь, чем желать.

– Да, говорят.

У Чело Домингес кулинарный талант – очень хорошо запекает свинину, режет свиную лопатку на 3–4 куска и обжаривает на угольях, прекрасно готовит желудок, можно телячий, а не свиной, мозги, отбивные, кухня для нее все.

Второй муж Георгины, кузины хромого Мончо Прегисаса, что служил в Марокко, тоже умер.

– Нужно спешить, у меня сейчас никого нет, здесь, в этой глуши всегда не хватает мужчин, а женщина, хоть дважды, хоть трижды овдовела, не должна быть одинокой.

Мончо Прегисас всегда с нежностью говорит о своей тетке Микаэле, матери Георгины:

– Всегда была очень добра ко мне, мальчишке, забавлялась со мной каждый вечер; раньше семьи были крепче связаны.

Адела и Георгина сестры, но у них общее только склонность к вину, табаку и постели.

– Для этого и нужно жить!

– Согласись, женщина, мы в этом мире не для того, чтоб пойти на семена!

Аделе и Георгине очень нравится, когда сеньорита Рамона заводит на граммофоне танго Карлоса Карделя: «Цветок», «Мелодия аррабаля», «Под гору».

– Как бы я хотела быть мужчиной и, танцуя танго, лапать!

– Боже, что за мысли!

Адела и Георгина в прошлом году танцевали с сеньоритой Рамоной и Розиклер.

– Можно снять блузку?

– Делай что хочешь.

Моя тетя Сальвадора, мать Раймундо, что из Касандульфов, живет в Мадриде одна, ничего не хочет знать о деревне.

– И о родных?

– Да, даже о родных.

С материнской стороны у меня живы три тетки и дядя: тетя Сальвадора и дядя Клето – вдовые, а тети Хесуса и Эмилия – незамужние. Дядя Клето убивает время, играя на ударных.

– Но сколько ему лет?

– Не знаю, семьдесят шесть или семьдесят восемь.

Тети Хесуса и Эмилия проводят время так: молятся, шепчутся и мочатся, у обеих недержание. Тети Хесуса и Эмилия не разговаривают с дядей Клето, то есть не то что не разговаривают, а ненавидят его до смерти и не очень скрывают это.

– Мужчин лучше всего удавить. Клето все время барабанит и гремит нам назло, именно нам, никому другому. Вы не представляете, как болит голова!

Все трое живут в одном доме, тетки внизу, где сыро, дядя наверху, где посуше. Когда дяде Клето скучно, он блюет, сунет пальцы в глотку и выворачивает нутро там, где на него накатит, – в умывальный таз или за кресло, ясно, ему очень нравится блевать. Когда дядя Клето был в Париже, в свадебном путешествии, жена заболела, он отправил ее в больницу, так как, по его словам, не выносил больных, и узнал, что овдовел, из письма консула.

– Бедняжка Лоурдес долго не протянула, это верно, но – в конце концов! – я сделал что мог, поместил ее в хорошую больницу, все оплатил, вплоть до похорон, просто не повезло.

Дедушка мой был состоятелен, владел дубильней и мастерской гробов «Всё для вас», но дети промотали наследство, остались без гроша и живут чудом.

Зверьки, распятые на винограднике пономаря, день ото дня все больше разлагаются. Дурочка из Мартиньи, грызя орехи, показывает груди мертвым зверькам.

– Вот отсюда, проклятая дура, в тебе одной больше греха, чем в Содоме и Гоморре! Закрой свои сиськи и молись Господу, он проклянет нас всех за твои пакости!

Однажды пономарь угодил Катухе Баинте камнем промеж грудей, и у нее пошла кровь изо рта; пономарь помирал со смеху.

– Боже, как здорово я попал! Чуть не раздавил ее требуху!

Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, полощется в мельничном пруду Лусио и кажется осиротевшей и растерянной овечкой, похожей на ангела и чистой от первородного греха.

– Вода холодная?

– Нет, сеньор, не очень…

Хочу набросать черновик просьбы к кузенам в Ля-Корунье – пусть вышлют еще сигар, чтобы отплатить безногому Маркосу Альбите за деревянного Сан-Камило. Это, наверно, будет шедевр.

В курро Хуреса, когда Маркосу Альбите еще не отрезали ноги, мы с ним были на «ты», потом война, начались ужасные вещи, и теперь мы иногда говорим «ты», иногда «вы», смотря по обстоятельствам, на людях обычно «вы», я ему тыкаю чаще, чем он мне. Он надоумил меня попросить сигар у кузенов, Маркос Альбите хороший парень, а в его ящике может осточертеть.

– Звезду уже почти не видно, нужно покрасить заново; зеленая краска хороша, все говорят, но она пожухнет, как прежние, и придется перекрашивать.

Патефон лучше граммофона, роскошнее и современнее, у патефона нет трубы, звук выходит через прорези по бокам. Патефон, который подарил нашей кузине Монче Раймундо, что из Касандульфов, марки «Одеон», модель «Кадет». Музыка для души – «Лунный свет», «Элизе», полонезы Шопена – лучше всего на рояле; напротив, музыка, которую слушаешь между делом, лучше всего звучит на патефоне, более таинственно и колдовски. «Вальс свечей» находится посредине, хорош и на рояле и на патефоне. Пианино маленькое, палисандровое, клавиши из слоновой кости, сеньорита Рамона унаследовала его от матери, которая играла с большим вкусом и даже чувством стиля. Прошлой зимой сеньорита как-то вечером сказала медсестре Розиклер, когда они устали танцевать вдвоем:

– Не шали с обезьянкой, тебе это нравится, но к добру не приведет, а у зверька чахотка.

– Бедный Иеремия.

Пианино сеньориты Рамоны фирмы «Крамер, Беаль и K°» украшено двумя серебряными подсвечниками. Раньше жилось лучше, чем теперь.

– Допустим, но люди умирали более молодыми.

– Сомневаюсь.

Робин Лебосан обычно приносит Розиклер шоколадки.

– Ешь, чтобы грудь не размякла, тугую грудь сохранить всего труднее.

– Молчи, свинтус!

Робин Лебосан приносит нашей кузине сеньорите Рамоне книги стихов. Росалия, когда написала «На берегу Сара», жила в Ля-Матансе, у западного вокзала, вблизи другой реки, Ульи. «На берегу Сара» написано по-испански, а «Новые стихи» по-галисийски. Обе книги прекрасны и вдохновенны. «На берегу Сара» опубликована почти перед смертью – Росалия недолго протянула, пятидесяти не было. Робин Лебосан предполагает, что Росалия родилась не в Сантьяго, как пишут в книгах, а в Падроне, откуда новорожденную привезли, чтобы облегчить горе матери, соблазненной священником; знали бы, что девочка со временем станет величайшим поэтом страны, может быть, не таскали бы такую крошку и в таких условиях – она могла и не выжить.

– Вот идиоты были!

– Ладно, милая, – другое время!

Робин Лебосан полагает, что у Росалии была любовь с Беккером,[23] но доказать это не может. Беккер был более или менее ровесником ей, но умер еще раньше, в сущности, у них почти ничего не вышло. Сеньорите Рамоне очень нравились стихи «Воздух моей земли» Курроса из Селановы, что по дороге из Хуреса, двоюродного деда Робина.

– Пожалуй, у тебя от него склонность к книгам.

– Может быть.

«Морской ветер» дона Рамона Кабанильяса очень хорош; автор родом из Камбадоса, на реке Apoca, жив и здоров; хотя двадцатый век еще не дошел до середины, я рад, потому что поэтов становится все меньше, теперь только футболисты и солдаты. Розиклер тоже любит стихи, хотя и не так. Раймундо, бреясь, напевает «Святое сердце».

– Другой песни не знаешь?

– А что?

– Ничего.

В таверне Рауко хорошо жарят требуху, лучше, чем осьминогов. Раймундо и наша кузина Рамона всю ночь не спят, связанные теснее, чем тогда, когда поехали на пасху в Лиссабон; Раймундо, навещая нашу кузину, всегда приносит белую камелию.

– Бери, Монча, в знак того, что ты мне нравишься и я всегда помню о тебе.

Розиклер Раймундо дарит шоколадки – каждой свое. Фабиан Мингела, Моучо, из семьи Каррупо, играет в таверне Рауко в чамело; Каррупо не умеют проигрывать, у них набухает свиная кожа на лбу, и в. словах они не стесняются. Трипейро, отец братьев Гамусо, говорил: не умеешь терять, не умеешь добывать или: кто плохо проигрывает, плохо кончит; так оно и есть: кончит в канаве с раскроенной головой, или на горе Сакумейра с распоротым брюхом, или где-нибудь еще. Раймундо любит скакать по горам, иногда утром выезжает с сеньоритой Рамоной, если дождь несильный; Карузо, конь нашей кузины, стар, но еще ретив.

– Ты думаешь, Дурная Коза не боялась спариваться с волком Сакумейры?

– Боже, что за вопрос!

Незнакомец увидел, что Фабиана Мингелу никто не поддержит. Пятый признак выродка – руки, бледные, влажные и холодные, у Фабиана Мингелы руки, как улитки.

– Не хочу повышать голос, – сказал незнакомец, – но если не уплатит, я ему пасть порву.

У кота в таверне Рауко нет имени, хозяйка зовет его «мяука», и он понимает. Пока Моучо вытаскивал свои гроши, незнакомец гладил кота и даже не глядел.

– Положи деньги на стол, я возьму, когда захочу. Моучо пришлось проглотить это, никто не вступился, да он того и не заслуживал. Фабиан Мингела, Моучо, работал сидя, как все Каррупо, подкрышники не ездят верхом и не ковыряют землю. Моучо портняжничает и торгует мелочишкой: нитками, пуговицами, чулками и прочим хламом; Каррупо не здешние, бог знает, откуда они взялись.

– Положи деньги так, чтобы было видно, песо, песеты и медяки, чтобы все видели, и убирайся. Хозяйка, подавайте вино, говорю без обиды и никого не хочу обижать.

Моучо по воскресеньям делал себе прическу специальным держателем «Омега», нацеплял ярко-зеленый галстук и прозрачный шейный платок, закрепляя его булавкой, чтоб не сперли.

– Ишь вырядился!

– И думает, что лучше никого нет!

Шестой признак выродка – он прячет взгляд. Фабиан Мингела, Моучо, и в темноте смотрит вбок. Попугай сеньориты Рамоны старше всех, попугай сеньориты Рамоны ест арахис и читает литанию Сан-Розарио: virgo potens, ora pro nobis, virgo clemens, ora pro nobis, virgo fidelis, ora pro nobis,[24] здесь чересчур много virgo, словно живет в доме ханжи, выводящей на путь истинный заблудших девушек. Четверо слуг сеньориты Рамоны суть: Браулио Доаде, 82 года, родился в Кампосанкос; Антонио Вегадекабо, 81, родился в Сенлье; Пуринья Коррего, 84, родилась в Баньос де Мольгас, и Сабела Соулесин, 79, родилась в Сан-Кристобаль де Cea. Попугай старше их всех, и никто не умирает: virgo prudentissima, ora pro nobis, virgo venerada, ora pro nobis, virgo predicanda, ora pro nobis,[25] здесь virgo еще больше, словно в доме иезуиты, исправляющие беспутных отпрысков благородных семей.

Четверо слуг сеньориты Рамоны почти ослепли, почти оглохли, кто больше, кто меньше, у них к тому же ревматизм и бронхит, все как на подбор, по правде говоря, ни на что не годны, но нельзя же их вышвырнуть вон, чтобы их съели волки и вши.

– Это бремя доброты, я знаю; ужасно думать, что у таких развалин тоже пылало сердце любовью, еще в эпоху колоний, – вот глупость-то! Когда попугая привезли с Кубы, он уже был старым, не знаю, как привык к нашему климату…

Адега ведет счет мертвецам, кто-то должен подсчитывать смерти, что косят людей без устали.

– Дурачок Бидуэйрос, сын дона Мерехильдо, попа из Сан-Мигель де Бусиньос, не сам удавился, его удавили из любопытства; без злого умысла, но удавили. Иногда дьявол подстроит так, что по ошибке удавят того, кого вовсе не хотят удавить, все это – несчастье, дурачка Бидуэйроса удавили из любопытства, ради шутки, но умер он всерьез; ясно, схватили его не подумав.

Роке Гамусо зовут Крего из Комесаньи в шутку, и дурачка Бидуэйроса удавили в шутку, писец в суде не знал, что написать в документе.

– Что ж он написал?

– То, что хотел, что просто несчастный случай, бедному дурачку всегда не везло, есть счастливчики и есть неудачники, вот и все…

Близнецы Гамусо – Селестино Кароча, охотник, и Сеферино Фурело, рыбак, – священники. Первый в приходе Сан-Мигель де Табоадела, второй – в Санта-Мария де Карбальеда. Раньше Фурело был в приходе Сан-Адриан в Раирис де Вейга, родине прославленного партизана Сельсо Масильде (Чапона), что воевал в отряде Байларина до тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда все они попали в засаду. Не путать с Эстебаном Кортисом, другим Байларином, наладчиком лодочных моторов и местным шефом фаланги в Мугардосе, которого убили партизаны в сорок шестом году. Фурело, рыбак, навещает Бенисью, дочь Адеги, дважды в месяц, по первым и третьим вторникам, порядок есть порядок; Бенисья лихо проказничает, но очень почтительна, всегда с Фурело на «вы» и на прощанье целует руку.

– Вы довольны, дон Сеферино?

– Да, доченька, очень, воздай тебе Боже.

Попы тоже божьи созданья, как пауки, цветы и девочки, выбегающие, подпрыгивая, из школы, и Бог может прощать грехи.

– Давайте, дон Сеферино! Не уходите! Ай! Ай!

У Бенисьи синие глаза и соски словно каштаны. Бенисья не умеет ни читать, ни писать, но идет по жизни, все предугадывая: любовь и тоску, жизнь и смерть, наслаждение и отвращение, в общем, что называется, всё. Раймундо, что из Касандульфов, искуснее в постели, чем Фурело, ясное дело, если был в университете, всегда заметно; в Сантьяго, будучи студентом, многому научился в заведениях Помбаль, Маканы, Португалки и Мамы Лолы; хорошая школа всегда дает результаты. Фурело – рыбак и обычно приносит Бенисье форель.

– Возьми, когда будем… ну, ты меня понимаешь… изжаришь одну мне, а другую себе.

– Да, дон Сеферино, как вы любите.

Селестино Кароча – охотник, Кароча управляется в других местах.

– Фина.

– Слушаю, дон Селестино.

– Я принес тебе кролика, съешь завтра вечером.

– Но у меня месячные, дон Селестино.

– Неважно, ты знаешь, что я не обращаю внимания. Фина – вдова, смуглая и стройная, Фине – тридцать или тридцать два, она разбитная и похотливая, добралась когда-то до наших мест и осталась, ее кличут Понтеведресой, она из Понтеведре, а также Свиньей, никто не знает за что.

Говорят, Фина убила мужа из отвращения, но неправда, рогоносцы сопротивляются, как львы. Фина всегда увлекалась попами, это в ее природе, если видит не очень старого попа – вся расцветает.

– Они – настоящие мужчины, к тому же не заезжены работой; лихие наездники, с ними приятно.

Фина не так почтительна с доном Селестино, как Бенисья с доном Сеферино, тоже говорит «вы», но иногда, в разгаре схватки, забывается:

– Сволочь, как ты меня! Извините, дон Селестино, Бог мне простит, но у меня дыханье сперло!

Никто не смог бы повторить песню, которую поет ось телеги, идущей по дороге, песню, что возвещает о смерти, чтобы успели разбежаться, волк воет, кабан хрюкает, но мелкие зверушки не пугаются, ясно, они отважные горцы.

Льет с верой, надеждой и любовью на пшеницу и маис, на добродетель и порок вместе, а также на порок в отдельности, на кроткую корову и на гордую лисицу, льет, пожалуй, без веры, без надежды, без любви, и никто не знает, и никого это не заботит, льет с увлечением, покуда мир по-прежнему вертится, ростовщик ссужает деньги, ребенок умирает, поев слив, Робин Лебосан дарит Розиклер шоколадки, а та затем забавляется с обезьянкой Иеремией, девочка умирает, потому что ее лягнула лошадь, Архимед сказал кому-то, дайте мне точку опоры, и т. д. Льет равномерно, а также с раздражением на мир, за краем горы уже ничего нет, Господь все стер, когда в мавританской земле убили Ласаро Кодесаля.

Покойного супруга Фины звали Антон Гунтимиль, был плох здоровьем, недужен, хрупок, да еще заика, ему очень трудно было заговорить. Фина держала его в черном теле, смеялась над его слабостями, был у нее такой грех в этом отношении.

– И при всех твоих знаниях ты дурак, францисканец из миссии управлялся бы лучше, чем ты, по крайней мере, вдвое. Верно, знал бы он мало, никто не родится ученым, но мог бы научиться.

Антону кровь бросилась в голову, он треснул жену палкой по спине, а она его сковородкой по лицу.

– Хватит с тебя, чертов рогач?

И ушла, приподняв одну ягодицу, словно готовясь пукнуть, и хлопнула дверью. Ну и нравы!

Дом сеньориты Рамоны находится у деревни Месос до Рейно, если идти из Лалина, то по левую руку. Месос до Рейно недавно возникла. Раньше эту группу домов называли Месос де Мойре – когда проводили шоссе Самора – Сантьяго № 525, строители в первую очередь разместились в соседнем местечке Мойре, а также в Пиньор, что осталась по правую руку в сторону Кастилии. Название Месос до Рейно[26] появилось позже и не имеет отношения ни к царству небесному, ни к галисийскому, ни к испанскому. Назвали так потому, что самым видным коммерсантом округи был Хосе Бланко Гарона, по прозвищу дон Хосе до Рейно. Дом сеньориты Рамоны не очень стар, не более 200 лет, но благороден и таинствен, может многое поведать о страстях, болезнях и несчастьях. Семья сеньориты Рамоны видная, во всяком случае, в краю, а видные семьи всегда подвержены напастям. Мать сеньориты Рамоны утонула в реке Аснейрос (где и воды было мало), никогда не узнаем, случайно или нет. Сад сеньориты Рамоны, с лаврами и гортензиями, доходит до реки, можно поскользнуться и упасть; иногда лебеди Ромул и Рем доплывают из пруда до реки, говорят, что это сулит беду.

Антон, муж Фины, на глазах у всех попал на вокзале Оренсе под поезд.

– Как он не отскочил?

– А я почем знаю? Бедняга всегда был нерасторопным.

Фина жарила дону Селестино кроликов и при жизни мужа. Фина всегда старалась понравиться попам и быть любезной с ними.

Дом моей матери – теперь дом теток Хесусы и Эмилии и дяди Клето – в Альбароне, приход Сан-Хуан де Барран. Дядя Клето, когда не спит, бьет в барабан и пьет бочковый коньяк, почти всегда покупает его в кредит в таверне Рауко, надеясь на лучшие времена. Тети Хесуса и Эмилия либо молятся, либо шушукаются.

– И мочатся?

– Уф, ужас! Тети Хесуса и Эмилия по крайней мере лет двадцать мочатся под себя.

По-моему, тете Лоурдес, молодой жене дяди Клето, повезло, что осталась на парижском кладбище, по правде, так ли это – никогда не узнаешь; дедушке с бабушкой было бы легче, если б умерла в Галисии, как полагается.

– Это мелочь, ясное дело, – говорила бабушка, – но есть другие, тоже не бог весть кто, а держатся дольше. Знали бы вы, что за гроба у французов! В лучшем случае фанера!

Тети Хесуса и Эмилия не разговаривают с братом, только осведомляются, был ли он на исповеди.

– Идите вы в жопу! У меня свобода совести!

– Боже, какие нравы!

Тети Хесуса и Эмилия, завидев брата, смотрят в другую сторону, и тогда дядя Клето назло им насвистывает.

– О Боже, Боже! Что мы сделали, чем заслужили такой крест?

Дядя и тетки не разговаривают с тех пор, как запутались в споре о своих местах на кладбище, кончили взаимными оскорблениями, вполголоса, но всерьез. Дядя Клето, когда тетки разнервничаются, испускает задом невероятный звук, дьявольский грохот, от раскатов которого тети Хесуса и Эмилия ударяются в безутешный плач.

Дядя Клето играет на барабане по слуху, достаточно хорошо, оживляя это свистом и пением, дядя Клето не страшится одиночества, прогоняя его барабаном и тарелками. Тети Хесуса и Эмилия завтракают каскарильей с булочками, дешево, но очень вкусно. Фабиан Мингела, Моучо, не вхож в такие дома; ни к теткам, ни к сеньорите Рамоне, ни к Раймундо, ни к кому из Гухиндесов! Если б даже ничего не произошло (а произошло многое), ему бы лучше остаться снаружи. И не потому, что чужак, – тот, что велел Моучо положить деньги на стол, был еще больше чужаком, но никто не заткнул ему рот, не вышвырнул вон: мы ничего против чужаков не имеем. Седьмой признак выродка – голос, как у флейты; у Фабиана Мингелы пискливый голосок кордерских баб, поющих хором катехизис.

Сеньориту Рамону девочкой привезли на море – была очень бледная – в Камбадос, в устье Аросы, где жило много ее родичей, милых, шумных и симпатичных, было их девятеро, ловили раков, ели хлеб с медом, малышки-близнецы Мерседес и Беатриса, в очках и с косичками, были хуже чумы, бегали по крышам, и никто их не прогонял.

– Зачем? Эти девчонки не свалятся, даже если их толкнуть.

В Камбадосе от прилива до отлива три, а может, четыре метра, и когда вода отходит, рыбаки бредут по илистому дну, среди раков, дохлых кошек, охотящихся чаек почти всегда попадается и дохлая курица. В Камбадосе жили на самом уровне моря, в гостинице «Перла де Куба», преемнице «Вдовы Домингес»; донья Пилар, хозяйка, хорошо управлялась. В те годы сеньориту Рамону всегда звали Мончиньей, теперь – только иногда. Мончинью поднимали в семь утра каждый день, чтоб не терять время зря, в Камбадосе купаться нельзя, везли в Ла-Тоху на автомобиле, по очень красивой дороге, дух захватывало, впереди море, сзади звезды, так романтично, иногда видишь дельфинов, из Ла-Тохи возвращались в четыре пополудни. Хорошо купаться после того, как святая Кармен благословит воды, то есть после шестнадцатого июля. Мончинья принимала три цикла из девяти купаний каждый с промежутками в три дня, употребляла эмульсию «Скотт», восстанавливающую кровь и нервную систему. До сезона купаний Мончинью накачивали по три дня подряд карабанской водой, очищая желудок и готовя к купаньям; потом, чтобы отбить привкус, позволяли выпить газировки. Сеньорита Рамона с ужасом вспоминает то время, быть девочкой куда тяжелее, чем женщиной.

– Больше всего люблю, когда ты укладываешь меня в постель, Раймундино… но ты уже неделю, а то и больше не делаешь этого; в детстве меня очень обижали, а теперь я уже старею, я уже вполне созрела, чтобы быть старухой. Выпей еще коньяка и дай немного мне. Почему не повезешь меня опять в Лиссабон?

Раймундо не мог понять, как он подцепил ладильи,[27] верно, недавно, будучи в Оренсе, он посетил заведение Паррочи, но там женщины обычно чистенькие. Раймундо ничего не сказал нашей кузине Рамоне, трудно объяснить и потом – женщины очень скандалят в таких случаях; нужно вылечиться, Раймундо употребил «Ладильоль», очень эффективный инсектицид, действует быстро, экономичен, рекомендуется также английское масло, все знают, для чего оно, нет пятен, пахнет лавандой, безболезненно, убивает мгновенно любых паразитов, а также «Масло колдуньи», тоже не пачкает и запах приятный. Раймундо избрал «Ладильоль», потому что он – местный.

– Я немного встревожен, потому что иногда руки дрожат, сердце слишком колотится.

– Наверно, куришь много?

– Не знаю, может быть.

Пепино Хурело работал в «Эль Репосо» – той же мастерской гробов, что и Матиас Гамусо, Чуфретейро. Пепино Хурело – помощник электрика, у него всегда разинут рот, то ли дурак, то ли нос заложен. У Пепино Хурело в детстве был менингит, и он остался навсегда сгорбленным. Сейчас много болтают о сексуальном вопросе, это, пожалуй, проблема секса и т. п.

– Вы думаете?

– Нет, я – нет, но не отрицаю, что болтают много.

Суть в том, что Пепино Хурело нравится тискать мальчиков, как другим – женщин, толстых и грудастых; сперва угостит карамельками, а потом, войдя в доверие, гладит им задницу, ляжки и пипку; из него вышел бы неплохой послушник. Правда, родители Пепино не придавали этому значения, считая сына полоумным.

– Само пройдет, увидишь; у ребят инстинкт змеи.

– Настолько сильный?

– Конечно, даже сильнее.

Пепино Хурело рос на воле, забытый Господом, и когда пришла пора, женился, как все, родились две дочери, дурочки, не прожившие и года. Жена его (как ни стараюсь, имени не припомню, вертится на языке, но забыл) убежала с бродячим торговцем, уроженцем Астурии, и до сих пор бродит с ним.

Когда Пепино Хурело узнал о бегстве и вновь обрел свободу, просиял от счастья.

– Ну и пусть, сука; как хорошо быть одному!

Пепино Хурело поймали в недобрый час, когда он пакостничал с Симончино, шестилетним глухонемым, Пепино едва не удавили, сперва бросили в тюрьму, затем в сумасшедший дом, по дороге били и кулаками, и ремнем, и палкой, но беззлобно, только чтоб поразвлечься и время провести.

Пуринья хороша, верно, но очень хрупка и всегда говорит о своих болезнях; плохо не то, что женщина хворает, хворают все, но она тебе рассказывает об этом – и у Бога терпение лопнет! Ее муж Матиас Чуфретейро, шестой из девяти братьев Гамусо, любит танцы, карты и фокусы, также бильярд и домино, хорошо рассказывает анекдоты, пьет анисовую рюмочками, лакомится кокосовым печеньем и кофейными пастилками. С Матиасом живут двое братьев: Лакрау, глухонемой и неглупый, и Михирикейро, болезненный и придурковатый. Бенитино Лакрау раз в месяц ходит к девкам, ради этого работает и получает неплохо; Салюстино Михирикейро почти не встает и вздыхает. Пуринья, жена Чуфретейро, очень красивая, но томная, не то что ее сестра Лолинья, жена Афуто, красивая и бойкая, у нас красавицы двух родов; Лолинью бык раздавил о стенку. Жена Хулиана Гамусо (Пахароло) – Пилар Моуре, часовщица из Чантады, красится под блондинку, много о себе думает, употребляет каучолин, пудрится тальком, чтобы каучолин не вредил, кожа всегда влажная, ясное дело, каучолин расширяет поры; первый муж Пилар был ревнив, не позволял ни краситься, ни употреблять каучолин.

– Нет, нет, порядочная женщина должна оставаться собой, начинается с румян и каучолина, и не знаешь, куда это приведет.

– Но, муженек, моя сестра Милагрос тоже его употребляет!

– Бедный муж! Но мне нет дела до твоей сестры Милагрос, мне важно, что делаешь ты!

Когда Урбану Дапене, первому мужу Пилар Моуре, схватило живот, начались колики, и он умер, изрыгая нечистоты, новоиспеченная вдова облегченно вздохнула: есть смерти, которые приносят мир в семью.

Пилар Моуре, едва прошел законный срок, вышла за Пахароло Гамусо.

– Ты дашь мне грудь, Пиларин?

– Все, что повелишь, мой король, ведь знаешь, что я вся твоя, нужно только уладить с бумагами, а моя грудь и все тело принадлежат тебе.

– Черт возьми!

Пилар нарумянилась, купила каучолин еще до второй свадьбы, есть вещи, в том числе очень интимные, которых закон не касается. Малыш Урбанито вознесся на небо, когда мать готовила ему уже второго братика, ясно, что новобрачные времени не теряли. Урбанито умер от анемии, повредил спинку еще младенцем, и ничто не помогало, хотя ему давали цветы розмарина с кукурузной лепешкой и вшей, вскормленных кровью матери.

– Чего не сделаешь для родного дитяти!

– Да, это верно.

Пилар Моуре рожала очень естественно и легко.

– Из этого нечего устраивать театр, мы, женщины, созданы, чтобы рожать, не такая уж это заслуга.

Святой Фернандес – не святой, а блаженный. Мой родич, святой Фернандес родился в Мойре, приход Санта-Мария де Карбальеда, округ Пиньор, в день Апостола, в 1808 году, вскоре после отречения Карла IV. В испанской энциклопедии говорится, что родился он в Cea, провинция Леон, это неправда, а в параграфе, посвященном дону Модесто Фернандес-и-Гонсалес, подписывавшемуся Камило де Села, его делают уроженцем Карбальеды де Авиа, что тоже вранье: Карбальеда де Авиа на стороне Рибадавиа и очень далеко отсюда. Святой Фернандес – сын моего прапрадеда дона Бенино, врача, и прапрабабки Марии Бенито, кружевницы; они поженились 26 мая 1794 года, в год казни Людовика XVI Французского. Эль Эспаса тоже не прав, называя его фрай Хуан Сантьяго, нужно фрай Хуан Хакобо – скажете, то же самое, но разница есть, отец его так назвал в честь Руссо. Мой прадед был энциклопедистом, по дому ходили письма Даламбера, 8 или 10, и 3–4 Дидро, покуда тетки Хесуса и Эмилия не сожгли их в начале гражданской войны, так как падре Сантистебан, подлинно святой, сказал им, что оба – безбожные еретики, и посоветовал уничтожить письма для успокоения совести.

– Нечистый применяет тысячи хитростей, чтобы вовлечь нас в порок и сбить с пути истинного.

– Да, падре.

– И кроме того, письма написаны по-французски. Старайтесь избежать греха.

– Да, падре.

Падре Сантистебан втянул понюшку табаку, трижды чихнул, Хесус! Хесус! Хесус! – прозвучало, как гром, съел последний кусочек каскарильи, оправил сутану привычным жестом и принял вид торжественный и грозный.

– Предайте их огню!

– Какому, падре?

– Любому.

– Да, падре…

Когда Раймундо, что из Касандульфов, избавился от всех ладилий, сеньорита Рамона вздохнула.

– Я уж думала, что ты меня не любишь, Раймундино, что я тебе не нравлюсь, какие дни ты заставил меня пережить!

– Нет, глупенькая, у меня просто было много проблем и забот.

– А ты не можешь рассказать мне?

– Нет, это не женские дела, ты не поймешь.

– Что-то политическое?

– Не будем об этом, главное, что мы опять вместе. Адега уверена, что знает историю Гухиндесов, некоторые говорят Моранов, что почти то же самое.

– Ваш родич, святой Фернандес, был братом вашей прабабки Розы. Вашего родича, святого Фернандеса, замучили сарацины в Дамаске, сбросили с колокольни, и он только через несколько часов умер. Ваш родич, святой Фернандес, умер, исповедуя католическую веру, сарацины говорили, отрекись от своей веры, христианская собака! а он отвечал, я не пальцем делан, моя вера истинна! Ваш родич, святой Фернандес, всегда был очень смелый. До мученичества у вашего родича, святого Фернандеса, было много сыновей, одиннадцать, говорят, каждый раз, когда приезжал в Испанию, какая-нибудь женщина зачинала от него; чтоб распознавать сыновей, если кто потеряется, он, раскалив свое железное кольцо, метил их под левым соском. Хорошо помню одного, самого младшего, Фортуна-то Рамона Рея, ваш родич, святой Фернандес, посадил его под замок в Сантьяго, дав столько песет, сколько дней в году, одной служанке, чтобы воспитала. Этого Фортунато, когда Господь призвал на небо его отца, некий сеньор Педро с гор Пеарес привез к нам в Оренсе, в деревню, не помню названия, Моура или Лоурада. Малыш выехал из Сантьяго под именем Фортунато Рамон Рей, но вырос как Рамон Иглесиас, поэтому потерял наследство в миллион реалов, оставленное отцом, святым Фернандесом, которое должен был получить при совершеннолетии; в этом отношении родичи ваши всегда были очень неосмотрительны, конечно, кто больше, кто меньше.

Мой дядя Клето чистоплюй, очень осторожен, целый день трет руки спиртом, и кожа на них слезла до мяса.

– Разве трудно соблюдать элементарные нормы? Дядя Клето всегда ходит в перчатках, даже играет на барабане в перчатках, посыпает внутри ксероформом, чтобы не прилипали к окровавленным пальцам.

– Живем среди миазмов и должны защититься от инфекций, угрожающих нам: холеры, проказы, гангрены, столбняка, сапа, – стоит ли продолжать?

Дядя Клето облегчает желудок на воздухе, лицом к ветру (чтобы сплюнуть, должен обернуться), и подтирается самыми нежными листочками только что срезанного латука.

– Сколько предосторожностей ни принимай, все будет мало.

Тети Хесуса и Эмилия читают весь день молитвенник, все 15 разделов, под конец засыпают от скуки. Теткам Хесусе и Эмилии скучно до смерти, они к тому же словно заморожены, их отвлекает немного только одно – мысли о зле, причиненном им дядей Клето, в конце концов, горе ему, он себя обречет!

У теток Хесусы и Эмилии голоски тоненькие, как у пономаря, кажется, вот-вот начнут проповедовать.

– Многое расскажет Господу наш бедный братец в день Суда!

– Следует быть готовым к смерти, Камило (это говорится мне), ты не исповедуешься. Вспомни Флету, что умер внезапно и без покаяния!

– Нет, нет, не волнуйся, тетя, я очень внимателен! Тетки не знают Пепино Хурело, слыхали о нем, но не знают. Некоторые люди, проходя по жизни, сами не желая, привлекают внимание, но есть такие, что, сколько ни тужатся, их никто не замечает. Конча да Кона, сбежавшая жена Пепино Хурело, с каждым днем красивее и веселее, молодая женщина, овдовев, расцветает, природа очень мудра и обычно подслащивает боль от совокупления, чтобы мы могли продолжать жизнь. Конча да Кона щелкает кастаньетами, как цыганка.

– Где ты научилась?

– У себя дома, потребовалось немного терпения; играть на кастаньетах – как дышать, под конец само получается.

Конча да Кона поет со вкусом куплеты, голос у нее хороший. Конча да Кона – машина для того, чтобы жить, Пепино Хурело – машина, чтобы умирать, есть механизмы, которые не отладить. Конча да Кона смотрит надменно и беззаботно, словно дочь графа или генерала, невозможно скрыть, если в семье долгое время ели горячее. Конча да Кона спит раскинувшись – другой признак уверенности в себе.

– Вы заметили, что у нее волосы как шелк и ходит она, слегка раскачиваясь? Конча да Кона далеко бы пошла, будь образованной, стала бы хозяйкой гостиницы, цирюльни, лавки или чего-нибудь в том же роде, но Конча да Кона не умеет ни читать, ни писать и должна терпеть.

– Терпение, сестра!

– Это так, терпение и здоровье, чтобы не соскочить с круга.

Однажды в одном из отдаленных городов (Вальядолид, Бильбао, Сарагоса) Конча да Кона была натурщицей, но бросила художника – мерзнешь, а из бедности не вылезаешь, не стоит ради этого показывать груди.

– И потом, зло берет, что смотрят на тебя как на вешалку.

У тети Хесусы был жених-аптекарь, хоть не закончил образования, не хватало двух подписей, звали его Рикардо Васкес Вилариньо, он погиб на войне, записался в «Галисийское знамя»[28] и погиб под Теруэлем[29] в Новый год (1938), вместе с командиром Бархой де Кирогой. У тети Эмилии тоже был жених, Сельсо Варела Фернандес, помощник архитектора, который бросил ее и уехал с актрисой, тетя Эмилия его не осуждала.

– Ящерица, настоящая ящерица, против таких женщин мужчины беззащитны. Сельсо был очень хороший, но эта развратница завлекла его своими штучками и ужимками, бедный Сельсино!

Вышесказанное неправда, никогда не было у теток женихов, обе с ранней юности только и наряжали святых. Мой кузен по матери Робин Лебосан становился перед зеркалом и говорил очень веско:

– Я всегда скажу, что женихи были, я очень люблю теток и не хочу противоречить, но обе годились бы в матери и аптекарю и архитектору. Мне все равно, пусть путают, хочу только поступать по совести.

Селестино Гамусо, или Кароча, поп из церкви Сан-Мигель де Табоадела, кроме Фины якшается с Марикой Рубейрос из Туноса, молодой красивой женщиной из деревни Мингарабейса, муж которой не умеет носить рога с достоинством. Дон Селестино встречается с Марикой на колокольне; неудобно, но спокойно.

– И продувает?

– Это да, к тому же и продувает.

Сантос Кофора, Лейтон, семьдесят два года и семь пудов весу, хочет, чтобы жена, Марика Рубейрос, которой нет и двадцати, хранила супружескую верность.

– Вот дурак!

– Не знаю, что ему сказать!

Лейтон не желает скандала, не желает, ясно, и расставаться с Марикой, но так злится в душе, что не знает, как и отомстить.

– Этот проклятый поп мне заплатит, как есть Бог на небе, заплатит!

Метла времени, никогда не устающая сгребать покойников, смела семьи Пиньора. Мой дядя, Клаудио Монтенегро, родич Девы Марии, умер от старости перед концом войны; любопытный был тип, никогда не хмурился, не повышал голоса, ничему не удивлялся, даже затмениям и северным сияниям, во время войны было одно сияние. Когда ему сказали, что Лейтон уехал в Оренсе подцепить там ладильи, чтобы отомстить попу Кароче, он нашел это вполне естественным.

– Известно, что в этом году ладилий много, колокольни заражены ладильями. Сохрани нас Господь!

У моей бабушки Тересы были две сестры, Мануэла и Пепа. Тереса Фернандес, Пиноха, что живет со слепым отцом, – дочь Мануэлы, а Клаудио, Рестра и Мануэль – дети Пепы. У дяди Клаудио две слепые и некрасивые дочери, а дядя Маноло большую часть жизни пьян; когда умер, у него было свыше двухсот ненадеванных рубашек, он завещал их своему сыну Манолито, лавочнику в Монтевидео. Семьи, как реки, никогда не устают течь и течь. Бабушка Тереса – невестка святого Фернандеса. Фортунато Рамон Мария Рей, который потом стал Рамоном Иглесиасом и лишился наследства, отважный сын святого Фернандеса, женился на Николасе Перес, у него было семеро детей: Антонио, что на Кубе женился на Хосефе Баррера (их сын Хосе Рамон живет в Нью-Йорке); Гортензия, что вышла на Кубе за Хулио Фуэнтеса (дети – Делия, Маруха и Франсиско живут в Нью-Йорке); у Мерседес, что вышла сперва за Ильдефонса Фернандеса, а потом за Хосе Уседа, от первого брака сын Хулио, что живет в Виго, а женат на Долорес Рамос (двое детей: Альфонсо, муж Консепсьон, фамилии не помню, и Мерседес, жена Максимино Лаго, живут в Виго), от второго – пятеро; Маруха, жена Хусто Нуньоса, живет в Оренсе (двое детей, Хусто и Хорхе, живут в Мадриде), Антонио, муж Авроры дель Рио, живет в Оренсе (двое детей, Хосе Луис, муж Марии Луизы Гонсалес, и Роберто, муж Элизы Камбы); Матильда, замужем за Рамоном Алонсо (двое детей: Карлос, женат на Пилар Хименес, и Альваро, холостяк); Хосе, холостяк, живет в Мадриде, и Рамон, женатый на Ньевес Перейре, живет в Ля-Корунье. Семья – как море, никогда не кончается, нет ни начала, ни конца.

Льет над семьями, над особями, над зверями, домашними и дикими, над мужчинами и женщинами, над отцами и детьми, над святыми и больными, над погребенными, изгнанными и странствующими. Льет так, как струится кровь в жилах. Льет так, как растут маис и дрок, так, как ходит мужчина по пятам за женщиной, пока ей не надоест или пока она не убьет его от отвращения, любви или гнева. Возможно, дождь – это божество, которое хочет присмотреть за людьми и придвинулось поближе, но наверняка никто не знает. Пепино Хурело вышел из сумасшедшего дома благодаря врачу, адвокату и судье, известно, что молодежь склонна к экспериментам и теориям, это следствие действия гормонов.

– Как это?

– Не знаю, я только записал, что мне сказали.

Врач, адвокат и судья спросили Пепино Хурело, даст ли себя оскопить (нет яиц, нет и опасности!), и он согласился, ладно, пусть. Врач, адвокат и судья говорили: «Кастрировать».

– А не говорили чего о метаболизме и прогрессирующем болезненном разызвестковании?

– Может быть, не помню…

Умирают по-разному, кто на войне, кто мирно, при катастрофе, по небрежности, твердого правила нет, выбирать не позволено, не может быть общего закона. Одни умирают, героически защищаясь в крепости, вздымая знамя, с патриотическими возгласами, но есть и такие, у которых патриотизм в сердце, а мозг полон видений – онанизм мыслей; у нас в краю нет кактусов, еретическая трава, подходящая для мавританской земли; бурнусы, кактусы, ослы, ящерки, козы и пыль, много пыли; не стоит идти туда, чтобы умереть. Мавры Таферсита почти все педерасты, пусть все, какая разница. У Ласаро Кодесаля, предательски убитого в Марокко, были синие глаза и волосы, как красный перец, Ласаро Кодесаль грешил, воображая голую Адегу – вот благодать Божья! – грешить так, по памяти, можно только в молодости. Жаль, что Ласаро Кодесаль умер, от одних смертей больше горя, чем от других, есть и такие, что радуют. У всех Каррупо на лбу шершавая свиная кожа, как клеймо на скотине, что жрет ядовитые травы.

Горечо Тундас поднимается в гору с гробом на плечах, канистрой керосина и досками.

– Куда ты, Горечо?

– На гору, хоронить Святого Духа.

– Боже, что за глупости!

– Ладно, увидишь, когда настанет ночь.

Когда настает ночь, Горечо Тундас находит удобное место, пещеру, заросшую папоротником, где видны лисьи следы, ложится в гроб, закрывается досками, поливает керосином и, хорошо окропив, поджигает; умирает в корчах, но не открыв рта, Святой Дух дает ему силы. Конча да Кона, бродившая по горам, ставя силки кроликам, нашла его.

– И какой он был?

– Почти красивый, очень обгорел, но красивый. Происшествие с Горечо Тундасом все отметили.

– Люди уже не знают, что выкинуть, чтобы привлечь внимание.

Человек – странное животное, делает все наоборот; животное, что с рождения идет против себя же. Тебе нравится эта худышка, идущая со стиркой к реке, эта, с косой? Да? Женись и увидишь, что такое терпеть вонючку, бабы начинают вонять со дня свадьбы, ну, чуть позже. Почему, никто не знает, верно, закон природы. Тебе нравится та толстушка, что идет в лавку за перцем, та, в зеленом? Да? Убей ее дробью или беги, как грешная душа от дьявола, не жди, пока прилипнет к тебе как улитка. Или как ладилья? Именно, и как ладилья, сейчас на них урожай. Не на пауков? Нет, милая, не дури, какие там пауки, ясно, что это ладильи! Тебе нравится эта чернявая, с кувшином молока на голове, эта, в широкой юбке? Да? Так вот, скорее всего это – гнездо скорпионов, человек – странная тварь, все путает. Ласаро Кодесаля убили предательски, не дали встать – выстрелить в парня, который мирно грешит под смоковницей, недостойно! Мужчина не должен так поступать, война есть война, конечно, это все знают, но на войне нельзя стрелять в безоружного, это подло, и в спину нельзя…

Архитектор Сельсо Варела каждое утро пьет вермут в кафе «Бильбаина», иногда заходит и в бар «Супериор», связь его с Марухитой давно уже кончилась, хотя говорят, он потом вернулся к ней. На террасе кафе «Бильбаина» через месяц или полтора после начала гражданской войны застрелили двоих; на похоронах убили еще двоих, и власти приостановили праздник Тела Господня. Люди возбудились, кричали, дрались палками, подчас и стреляли. Маруха Боделон Альварес, Марухита, понферрадская львица, актриса, что увела Сельсо Варелу у моей тети Эмилии, пускай не актриса, но похожа на нее; Сельсо хотел вернуться к тете Эмилии, но прошло слишком много времени, сломанного не восстановишь.

– Нет, нет, я останусь с сестрой Хесусой, посвящу жизнь молитвам и милосердию.

– Ладно, как хочешь.

У Бальдомеро Гамусо, или Афуто, старшего из девяти братьев, звездочка на лбу, не все ее видят, но она есть, еще бы не было! Звезда на лбу Афуто меняет цвет – то красная, как рубин, то золотистая, как топаз, то зеленая, как изумруд, то белая, как бриллиант. Когда звезда Афуто засверкает (цвет не важен, иногда тот, иногда этот), лучше остыть и отойти в сторонку, Афуто командует всеми Гамусо, которых куча, и Гухиндесами (некоторые называют их Моранами), а тех – еще больше. Если бы мир так не перевернулся, в наших горах никто бы не пошевелился без разрешения Афуто; линия крайней горы стерлась, когда убили Ласаро Кодесаля, но дела покатились без удержу, и бесчестный чужак, голодный крысенок, перерезал нить жизни Афуто. Этот дьявол подошел к Афуто, чтобы предательски убить его в тот день, когда звезда на лбу Афуто померкла. Но в наших краях убийство не проходит даром, убийца умрет, иногда не сразу, но умрет. Лолинья Москосо, жена Бальдомеро Афуто, поддерживает огонек закона гор: тот, кто сделал, заплатит. Лолинья Москосо красивая и бойкая; когда скачет на постели, еще красивее. Афуто пришлось убивать в спину и ночью, лицом к лицу с Афуто не сойдешься, взгляд у него очень тяжелый, волчий взгляд. Убил Афуто мертвяк, с которым ни одна бы не легла, имя его не произносят, чтобы постепенно забылось, мертвяк, убивший Афуто, убил и покойника Адеги, и еще дюжину; мертвяка, убившего Афуто, прикончил мой родич, и мертвяк сдох у ручья Боусас до Гаго, как старая кляча. Когда нападает волк, лошади становятся в круг, головы внутрь, так легче защищать жеребят, и встречают волка копытами, если повезет, то затопчут. Вожака табуна, сброшенного с трона, не защищают, и сам он беззащитен, волки его опрокинут, сперва опрокинут, потом сожрут, что не съест волк, съест лиса, что оставит лиса, пойдет воронам, те согласны и на такое; некоторые вороны хорошо свистят, в Алларисе, много лет назад, при диктатуре Примо де Риверы,[30] жил республиканец, научивший ворона насвистывать «Марсельезу», пожалуй, назло священнику, звали его Леонсио Коутело, был он брат слепого Эулалио, высокого, худого и рябого, который во время процессий лапал дам, – не видя, он шел на запах и никогда не ошибался.

Танис Гамусо вырастил волкодавов – Кайзера, Султана и Морито, – сильных, смелых псов, с которыми можно на край света.

– С этими зверями можно на край света идти и ни на что не обращать внимания, с ними и лев не справится.

У псов Таниса Гамусо волосы (слово «шерсть» – для баранов!) как шелк, белые, коричневые на морде. Танис привез их из Леона, в Галисии собаки добрые, умные и трудолюбивые – овчарки, волкодавы, местные, гончие, – но таких породистых, как в Леоне, нет, известно, у нас больше помесей.

– Сколько хочешь за двухмесячного?

– Нисколько, я не торгую щенками; поклянись, что не обидишь его, и я тебе подарю.

Таниса Гамусо зовут Перельо, потому что очень скор в делах, на хорошее и на плохое, прямо мотоцикл. Жена его, Роза Роукон, пристрастилась к анисовой, целый день потягивает из графина. Отца Розы Роукон звали Эутело или Сиролас, был он самым вредным сборщиком налогов в Оренсе, хуже не припомню.

– Это плохо кончится, увидишь, когда-нибудь ему всадят нож в брюхо, и к тому же не предупредив.

Крестьяне боялись Сироласа и старались обходить его.

– Недоверчив, и добра от него не жди.

В прошлом году, в заведении Паррочи, Сиролас плюнул в лицо слепому Гауденсио, тот не хотел играть мазурку «Малютка Марианна».

– Я играю то, что хочу; на меня можно плюнуть, меня можно бить, это легко, я слепой, но не заставишь играть то, чего не хочу. Эта музыка не для каждого слуха, и только я знаю, когда ее играть.

Марта Португалка отказалась лечь с Сироласом.

– Скорее сдохну с голоду! Почему не плюешь на своего зятя, мерзавец? Боишься, что влепит тебе?

Парроча выставила Сироласа за дверь, избегая скандала.

– Иди, иди отсюда, проветрись, дуралей, потому что ты – дуралей, вернешься, когда позовут.

Танис Гамусо, зять Сироласа, сильнее всех, ему весело от своей силы. Если б не анисовая, был бы доволен своей женой Розой – добрая, порядочная, вся беда – в анисовой. Дети их ходят грязные, ботинки развалились, их пятеро, все предоставлены себе, никто не заботится о них. Танис Перельо – тоже, ему лишь бы полоскаться с Катухой Баинте, дурочкой из Мартиньи, в мельничном пруду Лусио Моуро, оба голышом, когда жажда усиливается, и тело ждет прохлады, и наслаждение полезно. Дурочка из Мартиньи не умеет плавать, когда-нибудь утонет, и ее найдут по течению в тени папоротников.

Танис Гамусо любит качаться на ветках дуба, так никакая чесотка не пристанет, и кружить над головой дубинкой, очень крепкой, где вырезаны ножом его инициалы.

– Хочешь, раздвою тебе задницу, как абрикос?

– Не дури, Перельо, так не шутят.

– Ладно. Хочешь, кольну тебя под дых, так что дух выйдет?

– Молчи, сука! Адега очень бледна.

– Тебе нехорошо?

– Нет, подожди, поищу водки.

У Адеги уже нет мужчины, но она еще держится, мы часто беседуем.

– Гляди. Мертвяк, что убил моего покойника, недолго отдыхал, и в этой жизни, и в той, кровь топит кровь, нам прощать кровь нечего, таков закон гор. Семья мертвяка, убившего моего покойника, не здешняя, но, видит Бог, у них было время узнать обычаи. Хромой из Мараньиса, писец в суде Карбалиньо, что раньше служил карабинером и остался хромым после стычки с контрабандистами Понтедевы, позволил моему брату Секундино украсть бумаги, где сказано, откуда семья мертвяка – отец его из Фонсебадона, потом приехал в Асторгу. Я вам об этом уже рассказывала. Вы, дон Камило, из рода Гухиндесов, или Моранов, все равно, и этим уже много сказано, сами знаете, но защищать это имя нужно, не жалея и жизни. Когда-нибудь расскажу подробнее, как украли останки Моучо, которого Господь сбил с толку. Как запрыгали тогда все Каррупо! Есть еще рюмочка?

Восьмой признак выродка – дряблый и смирный кончик, девочки Паррочи смеялись над штукой Фабиана Мингелы (Моучо).

– Ангел Пречистой девы, да и только!

Мончо Прегисас, что вернулся из Марокко с деревяшкой, – сновидец, пожалуй, даже поэт. Он рассказывает:

– Моя кузина Георгина, прежде чем овдоветь в первом браке, с Адольфо, уже спуталась с Кармело Мендесом, за которого вышла позже, когда смогла. Кузины Адела и Георгина всегда любили грешить, жизнь коротка, надо ею пользоваться. Самец и самочка попугаев хесусито курадос у меня погибли, не вынесли переезда по Красному морю, может, оно и лучше, кузины бы их изжарили и съели, мне назло, ну, чтобы подразнить. Тетя Микаэла, их мамаша, тоже любила прополоть травку, я ей очень благодарен, когда был мальчишкой, позволяла совать руку за пазуху, щупать груди, щекотать ляжки, только не снимать трусики, тетя Микаэла не разрешала снимать с нее трусики, тут у нее был предрассудок. Можно еще кофе? Спасибо. Кузины иногда танцевали танго с сеньоритой Рамоной и Розиклер, той, что колет; и кузина Георгина, когда распалится, просила разрешения раздеться. Можно снять блузку? Хочешь, сними. Можно снять лифчик? Хочешь, сними. Можно снять трусики? Хочешь, сними. Тебе нравится, Монча? Заткнись, шлюха, и вались на кровать. Свет потушить? Нет.

Мончо Прегисас пересказывает диалог женщин голоском тоненьким, как флейта.

– Чудные они, женщины! Верно?

– Дружище, всяко бывает.

– По-моему, все женщины прямиком попадут на небо.

– По-моему, нет. Думаю, больше половины обрекли себя и будут гореть в аду: одни за распутство, другие за жадность, третьи – за вредность, вредных много; француженки и мавританки, чтоб не идти далеко.

Льет над крышей дома сеньориты Рамоны, льет и вокруг, над стеклами галереи, над рододендронами и миртами сада, идущего до реки, все промокло, в земле больше воды, чем земли, три самоубийства за десяток лет не слишком много: старуха, которой стало от горя невтерпеж, бродячий торговец, проигравшийся в очко (хотя плутовал), девчонка, у которой еще и груди толком не выросли.

– Мыс тобою родня, – говорит мне Рамона, – здесь все родня, кроме этих сорняков Каррупо. Хочешь, я попрошу, чтобы нам дали шоколад, почему не хочешь ужинать?

Дон Брегимо, покойный отец сеньориты Рамоны, очень талантливо играл на банджо чарльстоны и фокстроты.

– У меня был хороший отец, я знаю, но с причудами, по-моему, полусумасшедший, и что ни говори, а танго много лучше и больше сближает.

«Авантюрист Салакаин» Барохи – очень хороший роман, много действия и чувства, не помню, кому отдала, даешь почитать книги, остаешься без них, Робин Лебосан книги возвращает; пожалуй, никому не отдавала, и роман в каком-нибудь шкафу, суть в том, что все в доме вверх тормашками.

– Почему не хочешь поужинать? У меня есть бутылка яблочной водки, прислали из Астурии.

Никто не замечает тихий ход времени, что катится и катится, покуда идет бесконечный дождь: человек предает другого, а после, когда тот оказывается мертвым в канаве или у кладбища, совесть редко мучает; женщина закрывает глаза, чтобы сунуть бутылку с теплой водой туда, куда хочет, и ничто ее не заботит; ребенок падает с лестницы и умирает, все происходит в один миг; Розиклер продолжает шалить с обезьянкой, Иеремия с каждым днем все больше кашляет, смотри, какая мания! У всех Каррупо шершавая свиная кожа на лбу; должно быть, у них прадедушкой был горный кабан, кто знает. Слепой Гауденсио играет мазурку «Малютка Марианна» когда хочет, а не когда велят, одно дело быть слепым, другое – безвольным, репертуар Гауденсио велик, люди капризны, подчас не знают, что просят, не знаете, что ли, эту мазурку можно играть только в определенном и торжественном настроении? Эта мазурка – словно месса, ей нужно свое время, свое место и своя удача. Аккордеон – чувствительная штука, ему больно, когда делают не то, люди теперь ничего не уважают, ясно, идем к концу света. У Поликарпо из Баганейры, дрессировщика зверей, не хватает трех пальцев на руке, их откусил жеребец в горах Хуреса, когда Поликарпо с родичами загонял лошадей. Поликарпо из Баганейры живет в Села до Кампаррон, верхний этаж его дома рухнул, когда умер его отец, тогда же убежали три дрессированные куницы, послушные танцорки. Поликарпо хорошо управляется мизинцем и большим правой руки, ко всему привыкаешь, Поликарпо иногда доходит до шоссе, в автобусе из Сантьяго всегда едут двое-трое попов, жующих сушеный инжир и лепешки, лица у них дикие, небритые; посмеиваются тайком, как заговорщики; до войны попы, что ездили в омнибусе, ели чорисо, рыгали и громыхали с оглушительным хохотом. Дон Мариано Вилобаль, поп, знаменитый своими громами, как верхними, так и нижними, во всей провинции не было равного ему, дон Мариано умер перед самой войной, влез на колокольню отрегулировать колокола, нога подвернулась, и он сломал себе шею о гробницы внизу.

Лучшие чорисо в мире (это так говорится, наверно, бывают и не хуже) – чорисо Адеги.

– Мой покойник был такой румяный, потому что ел чорисо целиком, снимал шкурку – и целиком. Бедный Сидран, да покоится он с миром, как он любил мои чорисо! Иногда скажет: они у меня все выходят через кончик каральо, это лучше для тебя, Адегинья, верно? Мертвяк, что убил моего покойника, никогда не ел таких чорисо, мертвяк, что убил моего покойника, подыхал с голоду!

Адега делает чорисо по правилам и основательно, во-первых, свинья должна быть местная и вскормленная по-местному, кукуруза, варево из картошки, муки, черствого хлеба и всего, что можно сварить с умом, свинья также должна гулять, разминаться на горе, рыть землю, ища червяков и другую живность. Резать ее нужно мягким железом, не сталью и по обычаю, всем известному, если зарежешь предательски, со злобой в душе – сам на себя пеняй! Copсa (начинка) делается из хорошо размельченной свиной вырезки, также лопатки, грудинки, много сладкого перца, молотого перца – сколько можно, соль, хорошо растертый чеснок, вода; все это терпеливо перемешать и поставить на целый день. На следующее утро попробовать сорсу, слегка поджарив на сковороде, чтобы проверить вкус и прибавить то, чего не хватает, всегда не хватает чего-нибудь. На третий день снова перемешать, на четвертый набить кишки, перевязать чорисо ниткой, смотря какой размер нужен; коптить над огнем две или три недели, пока не затвердеет, твердость – признак хорошей готовности, и уже можно есть; лучший дым дают дубовые дрова, и он самый здоровый. Те чорисо, что нужно съесть быстро, развешивают, а те, которые хотят оставить надолго, очищают получше и хранят в сале.

– Мой покойник был такой резвый потому, что ел чорисо целиком, срывал нитку, а иногда и не срывал, запрокидывал голову, раскрывал рот и заглатывал чорисо целиком, были дни, когда по пяти разом, не переводя дыхания.

Льет над водами прудов, наиболее отдаленных от земель Катучи и Суальварисы, а в воздухе витает призрак ребенка, который только что умер, небесные ангелочки! Когда умирают дети, этого не замечаешь, умерли, и кончились хлопоты, со взрослыми – хуже, сколько шуму и трат на врачей, на лекарство, на попов, на гроб, на траур, на мессы и молитвы, а если открывается завещание и начинается борьба… Марухита Боделон из Понферрадо, что спуталась с архитектором Сельсо Варелой, женихом тети Эмилии, не актриса, но похожа на актрису, а также на возлюбленную ювелира, Марухита красится под блондинку и подводит глаза.

– И красит губы сердечком?

– Нет, зачем?

– И курит при мужчинах?

– Тоже нет.

У Марухиты хорошая фигура, и держится она властно и уверенно, видна порода; Марухита немного грудаста, мужчинам нравятся грудастые, ноги у нее длинные, зад не висит, а вот голос некрасивый, говорит, как сорока. Марухита курит при мужчинах и красит губы сердечком, «Мишель, король губной помады». Сельсо Варела тратил больше, чем у него было, чтобы ублажить ее, вермут, коробка конфет, сумочка, висюльки, все больше и больше и кончил тем, что остался без гроша и в долгах, Марухита отвечала своей благосклонностью, кроме того, стригла ему ногти и мыла голову.

– Кто тебя больше ублажит, чем эта краля? Рикардо Васкеса Вилариньо, жениха тети Хесусы, убили, когда он уже почти стал фармацевтом, двух подписей не хватало.

– Могли бы убить кого другого, верно? В этом мне не повезло.

– Милая, не знаю, что сказать, вашему жениху не повезло еще больше.

– Да, это правда.

Горечо Тундас идет по тропинке того света с удочкой на плече.

– Куда идешь, Горечо?

– В Иудею, выудить младенца Иисуса.

– Боже, какая чушь!

– Ладно, увидишь, когда рассветет.

Льет, покуда рассветет, льет над Горечо Тундасом, что, сидя на речном камне, ловит очень внимательно, кажется мертвым.

– Ты умер, Горечо?

– Да, я уже более шести часов мертвый, и ни до кого мне нет дела. Младенца Иисуса увезли на осле в Египет, известно, эта страна ему не подошла.

Считается, что Гухиндесы и Мораны одно и то же, но это не так, путают нас с предками, все мы от Адама и Евы (тетя Эмилита говорит – только не понферрадцы, те произошли от обезьян). Не все Гухиндесы – Мораны, хотя все Мораны – Гухиндесы, это не очень ясно, но что делать! Правда то, что почти ничего не ясно, нас, Моранов, меньше, чем Гухиндесов, могло бы быть больше, но нас меньше, мы, Мораны – Портомориски, Марвисы, Села и Фараминьяс, прочие тоже родня, но не Мораны, а Гухиндесы, и те и другие весьма известны, и все мы хорошо едим. На «Мануфактуре для всех», фабрике гробов, работал итальянец, никто не знал, откуда он, теперь уже умер, мои кузены залепили ему задницу сургучом, зашили бечевкой, а потом привязали к дереву возле деревни Карбальедина, за монастырем Осейра. Забыл, как его звали, но помню, как он метался, в сущности, неизвестно за что потерпел такую шутку. Скелет бедной тети Лоурдес нельзя будет восстановить до Судного дня, так как в Париже ее бросили в общую яму. Дядя Клето играет джаз по слуху, очень неплохо, каждое 11 февраля, день своей покойницы, оглушает мир всеми инструментами сразу: барабаном, цимбалами, треугольником, тарелками, может, еще чем-нибудь; по дону Хесусу Мансанедо, этому ученому мерзавцу с записной книжкой, что убивал людей, не заказывали музыку даже сыновья.

– По-твоему, Дурная Коза решилась бы пакостничать с быком?

– А то нет! И что здесь дурного? Переспать с Фабианом Моучо хуже, а видишь! Женщина, если умеет побороть отвращение, может резвиться долго, всю жизнь.

Девятый признак выродка – жадность. Фабиан Мингела (Моучо) беден, но мог бы разбогатеть на том, что награбил.

– А что же он сделал с награбленным?

– Никто не знает, может, и не нахапал столько, сколько говорят.

К слову, о музыке – дон Брегимо Фараминьяс Хосин, отец сеньориты Рамоны, был другом дона Фаустино Санталисеса Переса, уроженца Банда, и очень восхищался его умением и талантом в игре на ксилофоне и пении.

– Действительно, замечательное искусство, не то что бренчать на банджо! Умел бы я играть, как друг Фаустино, швырнул бы банджо за окно!

Дону Брегимо больше всего нравится романс дона Гайфероса.

– Не знаю, как там было в средневековье, полном нищих монахов, чесоточных рыцарей, чахоточных трубадуров и пилигримов-разбойников, что переходили со стороны на сторону и не раскаивались, прошло много лет, но скорее всего тогда жилось лучше, чем в теперешнем государстве, хоть есть радио, самолеты и другие изобретения. Романс дона Санчо тоже очень хорош.

Донья Пура Гарроте, Парроча, владелица борделя в Оренсе, заворачивается в манильскую мантилью во время грозы, когда сверкнут первые молнии и начинает громыхать, Парроча хватает мантилью; каждый пугается по-своему, она с головой укрывается в кровати, лучше в деревянной, чем в железной, лежит в потемках, тихая, как мертвец, закрыв глаза, и шепчет литанию Богоматери, пока опасность не минует; ее, всегда зоркую, в такой момент можно обокрасть, даже не заметит. Мантилья Паррочи знаменита; когда донья Пура была молодая, снималась голая, но с мантильей, раз двадцать: у вазы с цветами, одна грудь наружу; перед египетской пирамидой, обе груди наружу; растянувшись на канапе, ноги скрещены; у зеркала, где отражаются ягодицы; с обнаженными плечами на фоне Эйфелевой башни и т. д., фото делались в студии Мендеса, улица Ламас де Карвахаль, и Мендесу, хозяину, платили, боже, сколько времени прошло! Мантилья кремовая, бахрома широкая, по крайней мере триста китайчиков, вышитых всеми цветами радуги, у каждого свое личико из слоновой кости, – каноник дон Сильверио говорит, что целлулоид, неправда, слоновая кость! – одни гуляют, другие прыгают, третьи закрываются от солнца зонтиками и так далее.

– Сколько стоит мантилья Паррочи?

– Не знаю, по мне – состояние; наверно, лучшая мантилья во всей провинции Оренсе…

Пепино Хурело поразил менингит, и он никогда не поднимал головы, умереть не умер, правда, но остался малость чокнутый и сгорбленный.

Пепино Хурело работает в мастерской фобов «Эль Репосо», он – помощник электрика, а также хороший упаковщик; говорят, Пепино Хурело педераст, ну, вроде того, он больше всего любит лапать мальчиков, пристает к ним и в тени и на солнце, легче всего управляется с глухонемыми, хвастаться нечем. Пепино Хурело был женат, жена, Конча да Кона, сбежала под конец – вполне разумно и естественно. Пепино Хурела выпустили из тюрьмы, когда позволил себя оскопить на благо науки. После операции Пепино Хурело не полегчало (врачи, адвокаты и судьи говорили «демаскулинизация»), он стал тоньше и пропорциональнее, кроме того, кости и голова болят.

– Болят кости, Пепино?

– Да, сеньор, немного.

– И голова?

– Да, сеньор, тоже.

– Но тебе нужно только терпеть.

– Да, сеньор, я вижу.

Пепино Хурело ввели гормоны, чтобы стало лучше, но не помогло, пожалуй, ввели их ради опыта.

– И страх не прошел?

– Нет, очень боится, успокаивается, только если может подойти к мальчику и схватить его за задницу. Когда полицейский задержал его, он сказал сержанту: это Симончино показал мне пипку, чтобы я потрогал, сам я не хотел.

Слух наполняется скрипом упряжки волов, когда ее уже не слыхать, все равно слышна, скрипу одной оси вторит другая, не ответит, зазвучит эхо, а если эхо спит, заговорят скрипки Господа. У Бенисьи соски словно каштаны, цветом и твердостью, Бенисья – дочь Адеги, племянница Гауденсио, слепого аккордеониста из заведения Паррочи.

– Гауденсио, я тебе дам песету, сыграй мазурку.

– Смотря какую.

Бенисья не умеет читать-писать, ей не нужно; Бенисья весела и, где ни пройдет, вносит жизнь.

– Хочешь, померимся силой? Выиграешь, дам тебе грудь, проиграешь – буду тебя дергать за каральо, пока не запросишь пощады, – идет?

– Нет.

Бенисья – машина, придуманная, чтобы наслаждаться самой и давать наслаждение. Бенисья, если добудет немного денег, покупает кому-нибудь подарок: кофейник, чашку, поясок – о мужчинах надо очень заботиться.

– Хочешь, станцуем танго?

– Нет, я устал, иди ко мне еще раз.

Дважды в месяц, по вторникам, Бенисья принимает Сеферино Гамусо (Фурело), попа из церкви Санта-Мария де Карбальеда, – порядок никогда не нарушается.

– Ах, дон Сеферино! Каждый раз от вас все больше удовольствия! Прости меня, Боже! Ну, давайте, не бойтесь!

Бенисья любит стряпать голая.

– И масло ее не забрызгает?

– Нет, она осторожна.

У Бенисьи дар и жарить форель, и тушить голубцы, начинка из говядины, ветчины, долька чесноку, петрушка, лук, специи и яйцо, блюдо тонкое и в то же время сытное.

Поп Фурело – рыболов, с Бенисьей очень вежлив – рыболовы обычно вежливы. У Бенисьи глаза синие, она, как мельница, никогда не остановится.

– Дашь местечко рядом с собой?

– Да.

По словам Бенисьи, святой Рольдан, когда скакал по Барко де Вальдеоррас, Петину и особенно по Рубиане, побивая сарацин, встретил двух красавиц мавританок, которых не мог догнать, хотя преследовал галопом так, что коня загнал; отчаявшись поймать красоток, святой Рольдан проклял их, и обе превратились в Сейхос Бранкос – две скалы белейшего кварца, стерегущие до сих пор с обеих сторон дорогу.

– У Сейхос мне показался призрак святого Рольдана, я пыталась убежать, но не могла, честно говоря, не хотела, так как он был спокойный и симпатичный. Святой Рольдан говорил немного странно, по-моему, у него не все дома.

– А он говорил по-испански или по-галисийски?

– По-моему, на латыни, но я его понимала.

Адега, мать Бенисьи, знает много историй, много легенд, играет на аккордеоне чисто и со вкусом, лучше всего польку «Фанфинетта».

– У вашего деда был один из громких, очень громких романов, что кончаются кроваво. Манеча Амиэйрос была девка что надо, ваш дед разбирался, хорошо сложена, ноги длинные, волосы – шелк, как говорится, любо посмотреть, ваш дед убил дубиной Хана Амиэйроса, брата Манечи, такое иногда бывает в драке, если некому разнять вовремя, он убил его у Клавилиньо, но с Манечей обошелся хорошо, девушка убежала в Мадрид, завела лавку и зажила. Ваш дед несколько лет бродил по Бразилии, невесте своей – той, что потом стала твоей бабкой, – сказал, прежде чем уехать: ты будешь ждать, Тереса? Она ответила: да, ладно, и он тогда уехал за океан. Четырнадцать лет шатался по Америке, а вернувшись, женился, никогда не писал невесте, но слово есть слово. Налить немного водочки?

Мать Рокиньо Боррена, дурачка, что провел пять лет в жестяном ящике из-под красок, ультрамарин, золото, оранжевая, травяная, не очень добра. Мать Рокиньо Боррена полагает, что дурачки ближе к горным булыжникам, чем к людям и даже к зверям.

– Но если Бог их создал, то для чего-то, верно? Если мать Рокиньо Боррена обожжется, или прольет масло, или порежется, чистя картошку, то, чтобы утешиться, дает дурачку тумака.

– Чего глядишь, дурак? Хуже, чем дурак!

Мать Рокиньо Боррена зовут Секундиной, черной желчи у нее больше, чем у кого-либо.

– Ох, доченька, что за крест послал мне Господь с этим дураком за грехи мои? Смотри, Рокиньо, получишь у меня, увидишь!

Мать Рокиньо курит, когда никто не видит, курит окурки, подбирает их в таверне Рауко, она дружит с хозяйкой, Ремедиос, стирает ей одежду, помогает по хозяйству, бегает по поручениям; курит также листья магнолии. У Секундины есть собака, поедающая окурки, всегда пьяная и еле ходит, животное тоже получает свое, когда Секундина не в духе. Говорят, Рокиньо такой потому, что его мать, когда он был младенцем, по ночам кормила грудью змею, и бедняжке не хватало пищи; не скажу «нет», но, по-моему, он уже родился дурачком, это видно по глазам.

У Эутело, или Сироласа, тестя Таниса Гамусо, волосы как щетка, брови срослись, лоб узкий – по правде говоря, много неприятных признаков.

– Эутело, говорят, Марта Португалка не хочет лечь с тобой, раз ты плюнул на Гауденсио.

– Тот, кто это говорит, сукин сын, извините, дон Сервандо.

Дон Сервандо сквернословия не терпит.

– Извинись, Сиролас, говно, не то так заеду, что лопнешь!

Эутело извинился, так как дон Сервандо был депутатом в провинции. Эутело знал дистанцию.

– Эутело, пойди в киоск и принеси папиросной бумаги.

– Бамбуковой?

– Лучше Индио Роса.

Фина предпочитает молодецкий наскок, это делает лучше всех священник средних лет, не молодой и не старый, Селестино Кароча, один из братьев Гамусо, поп прихода Сан-Мигель де Табоадела – настоящий искусник укрощать баб в постели; Антон Гунтимиль – покойный муж Фины, несчастный заика, которого сшиб товарняк на станции Оренсе, никогда не мог справиться с женой.

– У францисканца из миссии был каральо вдвое больше твоего, рохля, рохля ты и есть!

Фина очень хорошо готовит кролика, а Селестино Гамусо не обращает внимания на месячные.

– Ладно уж, знаешь ведь, я не очень смотрю. Мануэлиньо Ремисейро Домингес вынашивал под мышкой воронье яйцо, вся штука в том, чтобы не дергаться и не раздавить, Мануэлиньо Ремисейро Домингес сидел за убийство в драке на празднике.

Когда вороненок вылупился, Мануэлиньо Ремисейро Домингес очень заботился о нем, теперь они дружат.

– Как зовут ворона?

– Мончо, как моего кузена, что умер от коклюша. Нравится?

– Да, имя красивое, не знаю только, подходит ли.

– Ну! А почему нет?

По утрам Мончо влезает на оконную решетку и улетает.

– Приятно смотреть, как он хлопает крыльями; похож на черта, очень уж бойкий.

Вечером, перед заходом солнца, Мончо возвращается, никогда не ошибется и садится на плечо или на голову Мануэлиньо.

– Всегда возвращается?

– Да, сеньор, думаю, никакого другого места и не знает, и потом, всегда приносит какой-нибудь подарок, стекляшку, раковину, каштан…

Мануэлиньо обучает Мончо свистеть, тот уже знает несколько тактов «Малютки Марианны», мазурки, которую слепой Гауденсио играет только в очень торжественных случаях.

– Хочешь сыграть эту мазурку, Гауденсио?

– Заткнись, бездельник!

Мончо, кроме того, говорит уже несколько слов, Мануэлиньо захотел научить его здороваться: добрый день, дон Кристобаль, добрый вечер, донья Рита, доброй ночи, Кастора, всего вам хорошего. У Мамерто Пайхона, приятеля Мануэлиньо, есть ворон, который может перечислить районы области по алфавиту: Альярис, Банде, Карбалиньо, Селанова и т. д. Научить ворона болтать куда легче, чем выучиться по-вороньему, вороны предсказывают погоду, болезнь и смерть, у них есть семьдесят с лишним различных карканий, каждое для определенного ощущения.

– Теперь я бы хотел вырастить щегла, поет очень хорошо, но где я возьму щеглиное яйцо?

Адриан Эстевес, уроженец Феррейравельи, округ Фос, знаменитый водолаз, нашел на дне реки Фос немецкую субмарину с мертвым экипажем. Адриана Эстевеса зовут Табейроном[31] за храбрость, которая у него есть, и доброту, которой нет. Табейрон – друг Бальдомеро Афуто, старшего из девяти братьев Гамусо, его предательски убили позднее. Табейрон хочет, чтобы тот сопровождал его в лагуну Антела.

– Ладно, мой родич в Сандине точно знает, где потонул город Антиохия, я пойду с тобой, в воду не полезу, но пойду, одно условие – не убивай лягушек, это моя родня, смейся, мне все равно, но лягушки лагуны Антела – моя родня, могу поклясться.

У Бальдомеро Афуто на руке вытатуирована голая женщина, вокруг которой обвилась змея; женщина – удача, а змея – три качества души.

– Не понимаю.

Табейрон хотел исследовать лагуну Антела, не задевая пятен крови, пролитой римлянами Деция Галисийского и галлами короля Артура, и похитить антиохийские колокола.

– Знаю, что они трижды прокляты, но дело стоящее: колокола Антиохии – целое состояние.

Однажды ночью, под трели соловья, плач совы и мерцание звезд, Табейрон бросился в воду, совершенно голый, с намалеванным на груди крестом Караваки.

– Не смоется?

– Нет, не думаю, краска стойкая.

Афуто с ружьем остался на берегу, никого больше не было. Каждую минуту-полторы Табейрон выплывал глотнуть воздуха и снова погружался.

– Терпишь?

– Покамест да, еще не замерз.

После сотого погружения Табейрону стало холодно, пришлось вылезать.

– Колокола неглубоко, но закреплены хорошо, и на самом большом языке – утонувший волк, гляди, какая штука! рыбы уже съели его наполовину. Никому не говори, куда мы ходили.

– Будь спокоен…

Немую и безымянную служанку моих родичей Венсеасов умертвили собаки, вот горе! Немая безымянная служанка Венсеасов была, судя по цвету лица, португалкой, готовила кофейный ликер лучше всех, вкладывая в это столько же любви, сколько искусства. Доринда, мать Венсеасов, очень ощущала смерть служанки, в сто три года нужно, чтобы кто-нибудь тебе помогал.

В годы правления марагатца дона Мануэля Гарсиа Прието, зятя дона Эухенио Монтейро Риоса из Сантьяго (ну, не марагатца, так асторганца!), немая и безымянная служанка Венсеасов родила сына от сержанта полиции, Доротео по имени, носившего корсет.

– Откуда он был родом?

– Не знаю; говорил, что из Селановы или Рамиранеса, но, по-моему, был из Астурии, но скрывал, знаете, у людей свои причуды. Доротео занимался шведской гимнастикой и декламировал очень зычно «Песни пирата» Эспронседы: «Десять пушек на каждом борту, и развернуты все паруса…» Доротео не любил ни таверн, ни паломничеств.

Свободный от службы, оставался в казарме, читал стихи Эспронседы, Нуньеса де Арсе, Кампоамора и Антонио Грито. Сержанту Доротео также нравилось блудить, он избрал служанку Венсеасов за скрытность и немоту, ну, скрытная, потому что немая, но все равно. Усы у Доротео были как у кайзера, он носил их очень гордо и холил, женщин они очень привлекали. Глухонемая служанка Венсеасов была очень восприимчива, хочу сказать восприимчива в отношении Доротео, и, когда чувствовала его на себе и в себе, издавала довольные и радостные звуки.

– Как крыса?

– Нет, нет, скорее как овца.

Сын немой и Доротео сейчас таксист в Альярисе, живет хорошо, жена его акушерка, трое детей учатся в Сантьяго: дочь на фармацевта, один сын – на учителя, другой – на врача.

Сержант Доротео не только читает стихи, но и играет на арфе, лучше всего выходят вальсы. Мануэля Бланко Ромасанту, оборотня, что в облике волка загрызал людей, спас от виселицы китайский врач, в сущности, не китаец и не врач, а англичанин м-р Филипс, профессор электробиологии в Археле, китайский врач написал письмо, которое очень взволновало министра юстиции, и королева Изабелла II, узнав о достижениях науки, помиловала осужденного. Волки плохо переносят неволю, Мануэль Бланко Ромасанта в тот же год умер от тоски по свободе, некоторые очень чувствительны к заточению и даже умирают от этого, с воробьями тоже так. В приходе Сан-Верисимо де Эспинейрос в Альярисе каждое 29 февраля, то есть каждый високосный год служили мессу по душе оборотня, но в гражданскую войну этот обычай исчез. Колокол Сан-Верисимо де Эспинейрос так благороден и радостен, что звенит от солнечных лучей, кто не знает, теряется.

Дом дяди Клето и теток Хесусы и Эмилии в Альбароне весь покрыт плющом, большой и красивый, хотя почти развалился.

– Дядя Клето.

– Что тебе, Камилито?

– Дашь мне десять реалов?

– Нет.

– А шесть?

– Тоже нет.

– Помнишь дрозда, что воровал еду у слепого из Сендериса? Это был худший слепец в мире, и Господь покарал его, наслав птицу, которая воровала у него еду, чуть не помер с голоду.

Дон Клаудио Допико Лабунейро – школьный учитель и, видимо, путается с доньей Эльвирой, хозяйкой, и одновременно с ее служанкой Касторой.

– Кастора – шлюха, я знаю, но на тридцать лет моложе меня, и это требует больших усилий, я не вышвырну ее на улицу, потому что из-за нее ты остаешься. Будешь всегда меня любить?

– Милая, всегда, всегда; говорится «всегда», но кто знает?

Донья Эльвира и дон Клаудио на «ты» лишь в постели, лучше соблюдать приличия. Дону Клаудио нелегко встречаться с Касторой, донья Эльвира наблюдает за обоими, ему удается только ухватить Кастору за грудь или за задницу, когда столкнутся в коридоре.

– Успокойтесь, дон Клаудио, зачем вам это? Все получите в воскресенье.

По воскресеньям дон Клаудио и Кастора идут в колониальную лавку, что у дороги в Раиро, владелец, друг дона Клаудио, дает ему ключ, есть даже канапе и умывальник.

Мончо Прегисас, вернувшийся из Марокко на деревяшке, большой враль, колченогие обычно лгуны, не все, но это общее правило, чего только Мончо Прегисас не наплетет.

– Моя кузина Георгина еще при жизни первого мужа, Адольфито, купалась в мельничном пруду Лусио Моуро нагишом, как Катуха Баинте, и одна форель замерла, глядя на ее грудь, не двигалась с места, пока кузина не ушла; на грудь кузины всегда было приятно посмотреть, удивительно то, что форель загляделась, как новобранец.

Мончо Прегисас наблюдал, взобравшись на камень на берегу, как куница и заяц восхищались, созерцая грудь его кузины.

– Надо было видеть зверьков, какой инстинкт у них! Адольфито Пенута Аугалевада, или Чокейро, был женихом Марии Ауксильядоры Поррас, она его бросила, считая, что он близок к смерти, и обосновала свое решение вескими доводами:

– Этот скоро помрет, что бы ни говорили, стоит только взять его за руку. Он скоро умрет, достаточно взглянуть на тусклую кожу, оставляю его Георгине, пусть она носит траур, не желаю, чтоб меня лишил девственности мертвец, все равно какой мертвец.

– Но, Мария Ауксильядора, разве ты еще девушка?

– Заткнись, дурак! Какое тебе дело?

– Извинись, Мария Ауксильядора! Не кричи на меня! Адольфито Чокейро женился на Георгине и долго не протянул, волей Божьею держался бы больше, но плохо переносил рога и повесился на перекладине в шкафу, кое-кто говорил, что его отравила супруга отваром из трав, кто знает; когда судья открыл дверцу шкафа и увидел над собой труп, не на шутку испугался.

– Твою мать! Ну и сволочь мертвец! Так принимать гостей!

Кармело Мендес сопровождал Георгину при расследовании и незаметно для судьи пускал в ход руки.

– Успокойся, Мендес, дурачиться будем, когда все кончится.

– Как хочешь, любовь моя, ты знаешь, я всегда тебе подчиняюсь, знаешь, что твоя воля – моя воля.

Мончо Прегисас с большой любовью говорил о кузинах Георгине и Аделе и об их матери, Микаэле:

– Она мне была как мать, тетя Микаэла всегда хорошо относилась ко мне, очень радушно. Когда был маленьким, подарила мне «Приключения Дика Тюрпена» и баловалась со мной, если были одни. У меня сердце прыгало в груди, когда она говорила: «Тебе нравится, поросенок?»

На похоронах Адольфито было много народу; он часто встревал в чужие дела, и его любили. В траурной процессии слуги болтали о молодой вдове, красивой и аппетитной.

– Не хуже сестры!

– Незачем сравнивать, но обе сделаны как надо. Мончо Прегисас стал хромым в стране мавров, вернулся из Мелильи на деревяшке, но помирал со смеху.

– Чего смеешься, несчастный?

– Смеюсь, потому что хуже было бы, если б душу заменили деревяшкой…

В доме дяди и теток в Альбароне многие годы валялись три белых карлистских берета с золотыми галунами, принадлежавших дону Северино Лосаде, дяде моей матери, который был карлистским полковником и сражался в районах Орденес и Арсуа, по обе стороны реки Тамбре, меж долиной Дубра и землей Мелиде, там, где после гражданской войны восстали партизаны – Мануэль Понте и Бениньо Гарсиа Андраде (Фусельяс); есть места, которым очень пристал запах пороха и цвет крови. Три берета дона Северино дядя Клето таскал на карнавалах, потом их съела моль; в нашей семье скука и небрежность культивируются как изящные искусства.

– Хесуса.

– Да, Эмилита.

– Помнишь серебряные четки, благословленные папой Львом XIII, которые наша святая мать привезла из Рима?

– Ну, хватилась! Я уже век их не видала, затерялись, наверно.

– Ясно.

Тетки Хесуса и Эмилита бессмысленно молятся, неустанно шепчутся и беспорядочно мочатся, поэтому надежда им ни к чему, любви они не знают, но вера их утешает.

Дядя Клето, когда ему невмоготу от скуки, блюет в таз или за комодик – и так весь день.

– Как полегчало!

Собаку дяди Клето зовут Веспора, она питается тем, что хозяин конвульсивно изрыгнул или дал плавно вытечь изо рта – дядя Клето владеет обеими формами. Подчас Веспора в ужасе шатается, как пьяная, видно, что блевотина дяди Клето бывает ей не по нутру. У дяди Клето большие способности к джазовым инструментам, как у нефа, не хватает только черной кожи, играет по слуху то на них, то на бандуре, то на флейте. Хорошо быть вдовцом, обостряет интерес к интерпретации.

– Не понимаю.

– Ну! А зачем нужно понимать? Есть много непонятного, друг мой, и приходится только терпеть.

– Буду знать.

Останки моего предка святого Фернандеса и его товарищей-мучеников (незачем называть их, пусть это делает их родня) покоятся в Святой Земле, в Дамаске, в христианском квартале Баб Тума, в испанском монастыре. Почти все сведения в энциклопедиях неверны, тем более эти, так как святой не из важных, но в нашей семье нет другого. Моих теток Хесусу и Эмилию навещает падре Сантистебан – провинциал, который нюхает табак и закусывает его каскарильями.

– Еще чашечку, падре? Это всегда утешает.

– Для вас, дорогие мои, для вас… Падре Сантистебан не знает милосердия.

– В день Суда мы, праведники, получим воздаяние, глядя со смехом и улыбкой, как грешников бросят в ужасный котел – гореть в страшных муках до скончания веков, передадите мне печенье, милая Хесуса? Господь да воздаст вам. И мы скажем умникам: вы хотели вкушать веселье развращенного мира, наслаждаться грешной плотью? Вот вам теперь за это! Горите, проклятые, и страдайте, а мы возрадуемся вечному блаженству, будьте добры, милая Эмилита, немного каскарильи, да воздаст вам Господь.

Падре Сантистебан не очень смахивает на иезуита, скорее на проповедника, к тому же пахнет от него неважно, как, скажем, от армейского козла.

– Дело в том, Хесуса, что живет он как настоящий святой и презирает личную гигиену, ему чуждо то, что ценят люди.

– Конечно, Эмилита, это вероятней всего.

– И насколько вероятней, милая моя, насколько вероятней! Ибо, скажи мне, к чему умащать благовониями смертную плоть, обрызгивать бренные одежды миррой и мускусом, если ты потеряешь душу?

– Истинная правда, сестра!

– Еще бы! Займемся великим делом спасения души и отложим в сторону суету и помпу низменного мира.

– Господь мой Иисус, Бог и человек…

За шесть лет ИВЛС (Испанская Воздушная Линия Связи) проделала путь, равный ста двадцати шести полетам вокруг земли. В 1935 году не произошло ни одного инцидента. Мамерто Пайхон, частый гость моих теток, изобрел летательную машину, назвал ее «Андуриньей»,[32] хотя походила она на нетопыря с педалями и рулем.

– Я так назвал ее потому, что эта птичка летает лучше всех, любо поглядеть, как планирует, понимаете ли, сеньорита Хесуса, если Бог захочет, вы полетите по воздуху, как «Андуринья». Лучше всего мне влезть на колокольню Сан-Хуан де Барран, чтобы был импульс.

– Не делай этого, Мамертиньо, ты себя погубишь!

– Нет, сеньорита, увидите, что нет.

В пасхальное воскресенье 1935 года после главной мессы Мамерто появился на колокольне Сан-Хуана, пристегнул себе крылья своей машины и – рраз! – бросился в пустоту, но не взмыл вверх, а упал на святую землю свинцом. Посмотреть сошлось много народу, пришли даже из Карбалиньо, Чантады и Лалина, отовсюду, и когда Мамерто грохнулся, началась паника, все метались без толку.

– Спокойно, спокойно! – взывал священник, дон Ромуальдо. – Он недавно исповедовался и причастился, прямиком пойдет в рай, положите ему камень под голову и дайте умереть с миром и Божьим благословением. Никогда в жизни не будет он так подготовлен!

– Друг, нет! Лучше отвезти его в Оренсе, посмотрим, может, его спасут в больнице.

– Делайте что хотите, при таком неразумии я снимаю с себя ответственность!

Дон Ромуальдо говорил очень логично, но паства слушала его, как слушают дождь.

Мамерто Пайхона завернули в одеяло и отвезли в Оренсе, в такси Риборедо, который прибыл тут же; раненый был почти при смерти, но операция оказалась удачной, через несколько дней он стал поправляться.

– От «Андуриньи» что-нибудь осталось?

– Немного, а что?

– Ничего, хочу поправиться как следует и опять попробовать, по-моему, подвела трансмиссия.

– Брось ты глупости, ладно уж, что выкарабкался по-хорошему, нельзя каждый день искушать Господа.

Пеньюар сеньориты Рамоны очень элегантен, скрывает мало и очень элегантен.

– Мне б хотелось быть совсем голой, но холодно.

– Конечно, милая.

Сеньорита Рамона считает, что жизнь коротка и старость быстро становится привычкой.

– И очень неудобной, Раймундино, можешь не сомневаться. Женщина в 25 лет – старуха, мужчина держится дольше, может дотянуть до 30, иногда до 35. Поцелуешь меня? Сегодня мне грустно, не знаю отчего. Если думаешь, что я дурочка, ошибаешься, песик мне нравится, по крайней мере, не меньше, чем ты, но тебя я люблю больше – бедный Уайльд! Мужчины очень капризны, ты капризнее всех, зато по мере сил моих могу удовлетворять твои капризы, женщины более одиноки, чем мужчины. Если б знала, что не замерзну, залезла бы в постель голая и не вставала бы месяц.

Раймундо, что из Касандульфов, молчал.

– Тебе не трудно дать мне еще коньяку?

– Да, конечно.

– Пригласишь меня поужинать спаржей?

– Очень благодарна за твою просьбу, Раймундино…

Все говорят, что донья Рита, хозяйка кондитерской фабрики «Английский бисквит», оседлала своего второго мужа, но это ложь, дона Росендо Вилара Сантейро не оседлаешь, он все делает по-своему, в том числе и в любви, вот сама донья Рита наверняка околдована, следовало бы сказать, окаральована доном Росендо, за свои денежки он влезает на нее дважды в день, донья Рита сражается в постели как львица, без устали, иногда и до постели не доходит, все места хороши.

По мнению Адеги, хронику гор она знает хорошо.

– Схватили дурачка Будейроса, и бедняга умер как преступник, с веревкой не шутят, потому что назад не переиграешь, дурачка Будейроса удушили без злобы, но удушили.

Поп из Сан-Мигель де Бусиньос хорошо себя повел, отслужил три мессы по покойнику и похоронил на кладбище.

Тестю Таниса Гамусо, Сироласу, который плюнул в слепого Гауденсио, позволяют войти в дом Паррочи, но ненадолго.

– Или займись делом, или уходи, сюда не приходят болтать.

Танис Гамусо, его зять, не разговаривает с ним.

– Тесть – дерьмо, если б не Роза, я б ему давно раскроил рожу. Таким доверять нельзя, как говорится, дашь палец, а он схватит всю руку.

Марте Португалке из заведения Паррочи легче голодать, чем лечь с Сироласом.

– Я скорее умру от нужды, побираться пойду! Сиролас – мерзкий козел, меня от него тошнит.

Первый муж доньи Риты был коммерсант, высокий, толстый блондин. Он застрелился из ружья. Первого мужа доньи Риты звали дон Клементе, дон Клементе Барис Карбальо из деревни Монтевелосо, приход Санта-Эуфемия де Пиорнедо, муниципалитет Кастрело, в краю Риос, к югу от скалы Нофре; он хорошо заработал на вольфраме, но это не пошло ему впрок. Дон Клементе постепенно слабел, что хуже всего, и однажды, когда уже не мог удержать дробовик, заряженный против волков, он уселся очень удобно на диване, сунул оба ствола в рот, нажал курок, и его голова разлетелась на сто кусков, самый большой – со сливу ренклод, мозги прилипли к абажуру, пришлось отчищать си-долом. У дона Клементе и доньи Риты было семеро детей, все еще маленькие, донья Рита овдовела в тридцать два – тридцать три года, ей еще хотелось побеситься, тело жаждет битвы, как жаждет воды. Утешил донью Риту ее духовный наставник, дон Росендо Вилар Сантейро, пресвитер, с которым она спозналась еще раньше.

– Росендо, отчего не скинешь сутану, поженились бы, как Бог велел.

– Как я могу жениться, несчастная, если я пострижен? Не знаешь, что ли?

– Подумаешь! Так же, как держишь обет целомудрия, понятно?

Дон Росендо рассердился.

– Умница, не путай задницу с великим постом!

Овчарки Таниса Гамусо – Лев, Моряк и Царь – отважны, верны и послушны, с ними можно идти закрыв глаза, ни волк, ни кабан не приблизятся. Танис растит и гончих – умные, веселые, буйные, могут опрокинуть горного зверя, если знают, что тыл защищен. Танис хорошо разбирается в собаках и заботится о них, выучит и ставит на псов.

В таверне Рауко заспорили Раймундо, что из Касандульфов, Робин Лебосан и некий кастилец, который раздает визитные карточки, где изображены Крест Калатравы и имя: Торибио де Могровехо и Бустильо дель Оро.

– Из благородных?

– Мы так думали, пока ему полицейские не надели наручники, так как в Оренсе он надул торговку запрещенным товаром.

– Господи помилуй!

– Настоящее его имя – Торибио Экспосито, Торибио де Могровехо – имя святого, епископа Лимы в Перу, который защищал в испанской Америке церковное учение.

– Гляди-ка!

– Видите ли, это мне уточнил секретарь…

– Понимаю…

– Бустильо дель Оро – его родной город в провинции Самора,[33] там его, кажется, разыскивают разные судебные инстанции.

– И за разные преступления?

– Наверно.

Ну так вот, Торибио де Могровехо, Раймундо, что из Касандульфов, и Робин Лебосан увязли в очень возвышенном споре, остальные молчали, не решаясь высказать свое мнение. Постулаты были таковы: Торибио де Могровехо, самый благомыслящий, верил в Бога и церковь, Раймундо, что из Касандульфов, верил в Бога (предпочитая называть его Высшим Мастером), но не в церковь, Робин Лебосан, вероятно, чтобы тема не иссякла, верил в церковь, но не в Бога.

– Вот глупость!

– Еще бы!

Диспут прервала во втором часу ночи полиция. Торибио де Могровехо побледнел, когда его спросили:

– Вы Торибио Экспосито?

– К вашим услугам.

– Вы арестованы.

Торибио не сопротивлялся, дал надеть наручники и исчез в ночи, вниз по дороге с полицейскими по бокам.

– Холодно.

– На ходу согреешься…

Донья Рита решила, что дон Росендо не уйдет живым, и добилась его: кто хочет, тот добьется. Донья Рита начала атаковать священника со стороны желудка, тщеславия и жадности, похотью она его уже держала, это был верный расчет – дон Росендо обжора, скупердяй, сластолюбив и тщеславен.

– Возьми золотые часы моего слабоумного – лучше носить их тебе, ты больше мужчина.

– Спасибо, я велю выбить на них дату, когда они подарены.

Донья Рита заговорила прямо:

– Не хочу ходить вокруг да около, не удивляйся! – скинешь рясу и станешь жить со мной, получишь миллион песо. Решай.

Дон Росендо ответил, что да, он уже не колеблется, взял миллион и зажил со вдовой. Скандал был страшный, но дон Росендо улыбался:

– Ругань пройдет, а деньги останутся; мы с Ритой счастливы, когда положение урегулируется, поженимся. Чего еще нужно Господу, кроме счастья его созданий?

На кладбище Санта-Росинья де Херико растет мандрагора, самец и самка, разницу можно заметить по корням, к корню привязывают собаку, женщина, дотронувшись до мандрагоры, забеременеет, иногда достаточно наступить, а собака воет, когда нужно, чтобы некто пришел, заснул и во сне сказал: я виновен в том, что зарубил путника в шляпе с маргаритками и с бабочками в сто цветов, убил за косой взгляд и за то, что подстерегал меня в полвосьмого, не беда, что меня удавят. Господь простит мои грехи, я знаю; мертвеца я сжег с камелиями, чтоб не питал ко мне злобы. Палач поставил виселицу на кладбище Санта-Росинья, над самым нежным ростком мандрагоры, чтобы повешенный напитал его семенем, дающим жизнь, кровью, поддерживающей жизнь, и слюной, которая умягчает. У Луисиньо Парульо болели глаза, и дон Бениньо велел лечить их толченым корнем мандрагоры, смешанным с вином и маслом.

– Помогло?

– Нет, сеньор, ослеп.

Если корень мандрагоры похож на мужской член, всякого, кто пройдет мимо, будут любить женщины до крайности, до того, что его убьют из-за любви, и священник по доброте похоронит.

Если корень мандрагоры похож на женский орган, в прошедшую мимо женщину влюбится бородатый карлик с шевелюрой дыбом, по имени Мандрагоро, который ест крапиву и отруби и говорит, не открывая рта:

– Полюбишь меня, красавица?

– Заткнись, слюнтяй! Помрешь еще!

Прежде чем вырвать мандрагору, нужно шпагой начертить круг вокруг себя, при этом шлюха должна петь псалмы, а монах-послушник плясать канкан, задирая рясу до неприличия. Выдергивать следует, привязав к корню веревку, и пусть голодный пес тащит ее, не переводя дыхания; когда растение вскрикнет от боли, пес умрет от испуга.

– Не зарывай его, пусть вороны съедят.

Из-за органа вкуса и органа любви или из-за слизистой оболочки рта и нежной ткани другого места – дон Росендо во власти доньи Риты.

– Оседлай меня, я тебе плачу за это, мерзавец! Тебе нравится жрать вволю и чтоб тебя ласкали, верно? Ну-ка, уложи детей и возвращайся поскорее, но не забудь благословить их на ночь!

– Извини…

Браулио Доаде, один из слуг сеньориты Рамоны (четверо очень старых, почти слепых и почти глухих ревматиков и астматиков), был на Филиппинах, когда они еще принадлежали Испании. Браулио Доаде всегда был сверхэлегантным и бойким.

– Вы помните знаменитый приказ генерала Камило Полавьеха на острове Минданао о том, что он кастрирует любого туземца, «схваченного с оружием в руках»?

– Нет, не помню, может, вы это выдумали?

Когда Браулио Доаде умер, он был очень истощен, почти невесом.

– Велим отслужить мессу, сеньорита?

– Вот еще! Думаю, с лихвой хватит «Отченаша».

В Сан-Рокиньо да Мальта на празднике святых Диониса и Леониса дьявол продает свою мазь для полета, – знал бы Мамерто Пайхон, прыгнувший с колокольни! – поручает продавать ее ведьме, а может быть, продает и сам, переодетый, до восхода солнца, за полцены, чтобы бедняки могли наслаждаться.

– Летать, как птицы небесные и души чистилища! Кто хочет летать, лети!

Чтобы приготовить мазь (можно и помаду, она гуще), варят черного или некрещеного младенца в розовой воде, в медной кастрюле; когда вода выкипит, достаточно смешать оставшееся с менструацией вдовы, толчеными костями висельника, женской мочой, корнем мандрагоры и тремя травами Вельзевула: беленой, что помогает летать и унимать боль зубов, головы и ушей, беладонной, которой женщины и актеры расширяют зрачки, и плодом кладбищенской колючки, колючки-призрака, адской колючки, которая облегчает приход сладостного сна смерти. В Сан-Рокиньо продается эликсир долголетия и сироп для неверных жен – реал за глоток.

– Хотите сточить зубы совести и свести родинку прелюбодеяния?

Однажды, когда у дона Росендо случилась осечка, донья Рита так его треснула палкой, что пришлось вмешаться рабочим «Английского бисквита» с управляющим во главе. На Касиано Ареаля всегда можно было положиться!

– Успокойтесь, сеньорита! Ради бога, вы его убьете! Если дон Росендо не может, возьмите кого-нибудь из нас! Успокойтесь, сеньорита, нам просто неловко! Закройте, извините, грудь, а то подцепите пневмонию!

На кладбище Санта-Росинья де Херико, где растет мандрагора, полицейский Фаусто Белинчон Гонсалес, уроженец Мотильи де Паланкар в Ла Манче и мой дядя Клето играли в орлянку; невероятно, но точно – я сам видел.

– В подлости, Камилито, – признавался мне дядя Клето, – тоже есть свое очарование; плохо не то, что наступил на мандрагору, а то, что начинаешь кружить и кружить и падаешь все ниже – посмотри на Риту Фрейре: молода и с возможностями, а умрет, исходя жалобами.

На горе Сан-Кристобаль волки в одну ночь зарезали трех коров с телятами, никто не думал, что они там рыщут. Танис Гамусо пошел искать их с собаками и ружьем и на следующую ночь убил двух волков, один весил шестьдесят кило (не сакумейрский волк, но лишь чуточку меньше), овчарку Кайзера, раненого, пришлось добить, это всегда тяжело. Танис велел снять с волков шкуры и послал их вместе с тремя, что у него были, Анунсиасьон Сабоделье из дома Паррочи.

– Возьми, сделай Гауденсио одеяло, под ним очень уютно.

Когда кузены из Ля-Коруньи прислали мне сигары, я отнес их безногому Маркосу Альбите.

– Обещание – долг.

– Спасибо, надоело жевать португальский табак, слюна все портит, ты меня избалуешь.

Катуха Баинте принесла Маркосу Альбите вина из таверны.

– Сегодня делаю что хочу, мало таких дней. Он понизил голос:

– Извини, что я тебе тыкаю при людях; Катуха, по правде, не в счет, почти не в счет.

Мне показалось, что момент удобный.

– Пожалуй, перейдем на «ты», как до войны, ты ведь тоже Гухиндес, такой же Гухиндес, мы родственники.

– Да, это так, но я Гухиндес бедный, Гухиндес, который ни на что не годен.

Катуха поднесла две рюмки вина, одну Маркосу, одну мне, было приятно осушить ее до дна.

– Хочешь?

– Да.

Маркос Альбите погладил сигары.

– Тебе больше нравятся «Бревас»?[34]

– Трудно сказать.

Что-то пролетело по небу, как вспышка надежды, – пожалуй, голубь.

– Я и в Бога не верю, раньше он меня защищал, но теперь меня засунули в этот гроб на колесах!

Телега, влекомая волами, громыхает по дороге, ось поет, отпугивая волка и подбадривая лису, мир – резонирующий ящик, кожа земли натянута, как барабан, в точности барабанная перепонка. Маркос Альбите заново выкрасил стрелку и надраил свои инициалы.

– Я тебе почти окончил святого, этот Сан-Камило на все сто! Увидишь, на той неделе дам тебе, нужно только почистить наждаком.

Фелисиано Вилагабе Сан-Мартиньо долго не женился, 23 года был обручен с Ангустией Соньян Корвасин, а брак оказался кратким, меньше полутора часов; когда новобрачные вышли из церкви, она сказала:

– Зайдем на минуточку с мамой на кладбище, положим цветы на папину могилу.

– Вы идите, я здесь подожду.

Когда Ангустия вернулась, Фелисиано исчез, как ветром сдуло, из таверны Рауко вышла Ремедиос, хозяйка, и дала Ангустии конверт.

– Фелисиано оставил это для тебя.

Ангустия открыла конверт, нервничая, там на листке было размашисто написано: иди в задницу. О Фелисиано так никогда ничего не узнали, он как сквозь землю провалился, кто-то говорил, что его видели в Мадриде кондуктором автобуса.

– А Ангустия?

– А что ей делать? Сперва ждала, уже привыкла ждать, ждала четыре года, пять лет, потом пошла в монахини, в шлюхи не годилась, тут нужно больше тепла, меньше важности.

Вилагабе – господа, всегда такими были, их, правда, невысоко ставили, но они – аристократы, деликатные, сверхприличные, утонченные во вкусах и пристрастиях. У Ангустии, наоборот, смешные претензии и множество предрассудков, ужасная манера держать нож; оттопыривала мизинчик, поднимая чашку, и говорила пакости.

– Это очень грустно.

– Да, очень, это хуже чем прелюбодеяние, – такое не редкость и в хороших семьях, а то, что с Ангустией, бывает лишь среди отребья, теперь все вверх дном.

– А почему он ее бросил?

– Знать бы мне! Говорят, он с ней, бедняжкой, много лет развлекался.

– Ну, хуже было бы, если б препирался.

– Пожалуй, да, смотря как считать.

Сеньорита Рамона всегда говорила, что Ангустия – вроде мебели.

– Она – как ночной столик, а может, еще хуже. Ангустия всегда была простоквашей, есть женщины, что и на людей не похожи. Ангустия – домашняя скотина, вроде коровы.

Тересита дель Ниньо Хесус Минес Гандарела, сбежавшая жена ветеринара Медардо Конгоса, стрижется по-мужски и курит при мужчинах.

– Какое бесстыдство! И куда она сбежала?

– Не очень далеко, в Саррию, с маклером, который хорошо плясал танго и фокстрот, – известно, хромота мужа ей досаждала; по правде, иные женщины и не думают об этом.

Мы с Раймундо, что из Касандульфов, видим, как наша кузина Рамона проходит меж деревьев сада под своим зонтиком, грациозно и одиноко, сбоку песик Уайльд, мы с Раймундо долго смотрим, ничего не говоря, – зачем? Наша кузина Рамона доходит до реки, секунду стоит, вглядываясь в воду, и потом, всегда очень медленно, возвращается в дом. Я ухожу, а Раймундо делает вид, будто только что пришел.

– Вот тебе всегдашняя камелия.

– Спасибо.

– Пойдешь погулять?

– Нет, я ходила к реке поглядеть на воду, сегодня мамина годовщина.

– Верно!

Наша кузина Рамона грустно улыбается.

– Как идет время, Раймундино! Когда умерла мама, я была девчонкой, тринадцать лет, и чувствовала, что мир рушится.

– Да.

– Все мы старимся, и с возрастом тщеславие и надменность покидают нас.

– Да.

– И многие страсти тоже.

– Тоже.

Наша кузина Рамона – редкость. Раймундо она кажется прекраснее всех.

– Оставь меня одну, хочу поплакать.

Когда в Саррии Тересита дель Ниньо Хесус, сбежавшая жена Медардо Конгоса, соединилась с Филемоном Тоусидо Росабалесом, маклером без документов, она повела себя образцово, чтобы сбить людей с толку.

– Нужно организовать три ассоциации: «Одежда для бедняков», «Капля молока» и «Помощь поздним призваниям».

– Ясно. И попросим благословения Его Святейшества, с самого начала нужно делать все как следует.

– Можно еще основать патронат для заблудших девушек.

– Конечно. И другой, для вовлечения цыган в общество христиан-испанцев и в лоно святой католической церкви.

Донью Асунсьон Траспарчу де Мендес звали Сладкой Чониной, из-за мужа, кондитера Мендеса.

Когда Тересита дель Ниньо Хесус обрела почву под ногами, постепенно все обретают, – закон природы! – то начала забывать о благотворительности: бедняков в дерьмо! Эта капля молока портит кровь! Кто вовремя не стал попом, пусть пляшет и блудит! Жизнь коротка – пусть заблудшие девушки теряют девственность! А цыган – к обезьянам и козам! Говорят, что Тересита дель Ниньо Хесус, почувствовав уверенность, с жаром ударилась в распутство. Маклер Тоусидо пытался охладить ее, но с сомнительным результатом.

– Делай, Тересита, что хочешь, но без шума и не за три гроша с кем угодно, необязательно совокупляться под барабанный бой и на виду у всех, скандалить и требовать раздельной жизни, подумай и увидишь, что я прав, я человек современный, ты знаешь, но у терпения есть предел.

– Ясно! Прости меня еще раз, Филемон, любовь моя, этого не избежать. Ты меня никогда не бросишь… Пойдем на танцы?

Тересите дель Ниньо Хесус нравятся яркие шляпы и игра в диаболо.

– Но ты понимаешь, что ты не девочка?

– Вот как? А почему?

Тересита дель Ниньо Хесус быстра на выдумки.

– Я бы хотела, жизнь моя, чтоб тебе отрезали обе ноги, как Маркосу Альбите, и я держала бы тебя на руках, и ты делал пипи на улице, штучка наружу, и все бы видели, как я люблю тебя и забочусь о тебе, содержу, как маркиза!

– Замолчи, женщина! Что за чушь!

– Никакая не чушь, мой король, я тебя люблю, а не Конгоса.

– Ладно, большое спасибо, отчего тебе не поспать немного? Ты разгорячилась…

Сладкая Чонина – мастерица на все руки. – А забавляться не любит?

– Милая, само собой! Это все мы любим!

Сладкая Чонина путается с двумя служащими кондитерской, раскатчиком теста и пирожником. Всегда нужно считаться с категориями и профессиональными различиями, оба блудят красиво и весело, но хозяйка умеет молчать, ни один не подозревает, что и другой наслаждается ею.

– Я вся твоя, любимый! Никто не может желать так, как я тебя!

Робин Лебосан сидит в качалке и читает вслух все предыдущее.

– Думаю теперь, что заслужил кофе с коньяком! Уже поздновато, но, если найду шоколадки, принесу Розиклер, пусть немного раздобреет. Однако что за мания шалить с обезьянкой! Женщин сам Бог не разберет!

У Робина Лебосана очень хорошая осанка, порода в нем чувствуется как в борзой, в его семье по крайней мере пять поколений ели горячее.

– Не нужно переоценивать факты, люди больше верят бумагам, чем истине, истина всегда относительна.

Робин Лебосан закурил.

– В этом табаке с каждым днем все больше веток, но что поделаешь?

Робин Лебосан глянул в окно, маис намок, вверх по дороге едет велосипедист.

Да, Эдгар По прав, наши мысли медлительны и вялы, а также монотонны, наши воспоминания – вялы и неверны – ржавеют, как железо, именно это, очевидно, в их природе. Асорин поставил в «Бенавенте» в Мадриде премьеру «Геррилья» с восхитительным успехом, по обычаю премьера всегда идет с восхитительным успехом – какая тупость!

У Рамоны Фараминьяс радиоприемник на семь диапазонов, «Телефункен», стоит тысячу песет, она редко пользуется им, но он очень хорош, лучше не бывает. Поликарпо из Баганейры может обучить кого угодно, ну, не всех, кабана не может, кабан глуп и непонятлив, да и охоты нет, у кабана мозги из соломы или из пемзы. Когда дела начинают запутываться, лучше всего залезть в раковину и ждать, пока распогодится. У Поликарпо, что из Баганейры, не хватает на правой руке трех пальцев, их однажды откусил жеребец, которого загоняли, два-три года назад, а может, больше, четыре-пять. Иногда кажется, солнце хочет выйти, потом попятится, и снова то, что было. Робин Лебосан не хочет вести дневник, не хочет знать, что человек – тварь наиболее бестолковая и проникнутая стадным чувством – быстро пресыщается, любит чудеса, приходы мессий, худший из ударов дышлом тот, что ведет к потере пульса, вкуса, а иногда к умственному расстройству; кабан всегда идет той же тропинкой, поэтому его можно убить ножом, Поликарпо, что из Баганейры, убил четырнадцать или пятнадцать, один, тяжело раненный, ушел, но так как его не нашли, не считается; смерть цирюльника не то же самое, что смерть генерала, у которого полно орденов и спеси; у Лебосана хорошая память, он без труда припоминает «Национальные эпизоды».[35]

Ласаро Кодесаль умер в Марокко, бесславно, ни поев, ни попив, на позиции Тиззи-Азза, это и плохо на войне – внезапно начинаешь смердеть, так-то вот. Гауденсио Бейра очень хорошо играет на аккордеоне, лучшего исполнения я не слышал. Гауденсио Бейра слеп и уже несколько лет – аккордеонист в непотребном доме Паррочи, самые юные кобельки зовут ее донья Пура. Бенисья – племянница слепого Гауденсио, как говорят, соски у нее словно каштаны, сам не видел. Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, как стебелек дрока с золотистыми цветами; каждый уголок мира тихо покачивается, не теряя равновесия, и менять что-то очень рискованно, Катухе Баинте нравится бегать по горам с мокрыми сиськами – прекрасно! Бальдомеро Афуто, старший из девяти Гамусо, два или три года назад обезоружил двоих полицейских, у Бальдомеро Афуто на руке татуировка: голая женщина, обвитая змеей, это очень впечатляет девок, Афуто нет и тридцати, старше ему уже не стать, родители его погибли при крушении поездов, не раздавлены, а задохнулись. Танис Перельо сильней своего брата Афуто, сильнее всех. Танис Перельо кулачным ударом опрокидывает быка. Адега – мать Бенисьи, Адега играет на аккордеоне не хуже брата, лучше всего получается полька «Фанфинетта»; мужа Адеги, хочу сказать, ее дочери Бенисьи, звали Апостол Брага Мендес, он, наверно, вернулся в Португалию, оттуда больше не высовывал носа, а Адега, хочу сказать, Бенисья, сама не знает, вдова ли, мужняя жена – по правде, это не так важно. Только что умер Георг V, да почиет с миром, его сменил на троне принц Уэльский. Адега – память края, докуда хватает глаз, дальше – королевство Леон, граница Португалии, заграница и земля мавров, очертания горы стерлись уже давно, никто не помнит, где они были. Впервые наша футбольная команда побита на своей территории: Испания – Австрия, 4:5. Умер также Редьярд Киплинг,[36] творятся вещи редкие и непонятные, гармония сфер, кажется, утрачена.

– Что вы говорите?

– То, что слышите: кажется, что утрачена гармония сфер, это сказал падре Сантистебан в прошлом году, в проповеди о Семи Словах.

Адега – память края – хорошо говорит по-испански и умеет снимать и напускать порчу: Господь Иисус Христос, исцелитель моих страданий, не нужно мне никаких благ и не нужно мне предсказаний, мне, Господь, не хватает хлеба и вина твоей трапезы, сквозь врата моих страданий врач божественный войдет, он в судьбу мою заглянет и болезнь мою поймет; садится у постели и говорит: брат мой, что болит у тебя? – Я полон грехов, мое тело – проказа. – На, съешь мой хлеб, испей моей крови, и от этого, брат, тебе полегчает. Хан Амиэйрос плохо рассчитал и умер, получив семь хороших ударов дубиной, по одному на каждое чувство, и два – в душу, вот так можно убить человека, вопрос в том, как суметь это. Манеча голая походила на кобылку, никогда не мерзла, ее брату Фуко не хватало глаза, но бегал, как сороконожка, дедушка удалился в Бразилию и сфотографировался, на обороте: Ф. Вильела, фотограф Императорского дома Бразилии, 18, Руа до Кабугос, Пернамбуко, очень хорошее фото, у него усы, галстук, трость, изящно опирается на спинку стула, брюки со складкой, не пристукни дедушка Хана Амиэйроса, мы, пожалуй, до сих пор бы гоняли лошадей по дорогам.

– Наверняка. И у Манечи Амиэйрос не было бы внука-секретаря.

– Именно.

Апостол Брага исцелился от падучей Уксусом четырех разбойников, куда входят чеснок, перец дьявола и резина. Роке Гамусо звали Крего (Поп) де Комесанья, хотя он не поп, весть о срамных местах Роке Гамусо и его неистовой доблести распространилась далеко, говорят, до Арагона и даже до Каталонии и Средиземного моря. Адега обычно помалкивает, но знает случившееся хорошо, наверно, лучше всех, кое-что из рассказанного, сдается мне, она услышала от Робина Лебосана.

– Мы, галисийцы, уладили бы это в неделю, но, что вы хотите, вмешались сами знаете кто, Раймундо говорит: авантюристы, патриоты, азартные игроки, пророки и мученики Китая и Японии, и видите, чем кончилось: страна потонула в крови, голоде и говне, люди не решаются глядеть друг на друга, а ведь нужно не опускать глаз и не отводить в сторону, хочу сказать – глядеть без стыда и страха, что отгадают твои тайные пороки, не разобрались, что к чему, нужно не настраивать людей против кого-либо, а заливать водой огонь злобы, позволять каждому жить по-своему, но этого не захотели признать, клерки в конторах не были в заговоре, но, пожалуй, поддерживали его, страх – плохой советчик, в карманах труса всегда спрятана наваха и пистолет; вы, дон Камило, происходите от горцев, людей отважных и драчливых, такие часто умирают не в постели и до времени, но это неважно, люди должны умирать за что-то, в нашей стране некому оставаться на семя, извините. Ваш дед и Манеча Амиэйрос виделись в роще Боусас, ваш дед жил лучше вас, основательнее, вы выше ростом и хорошо одеты, шелковый галстук, золотые часы, но ваш дед жил лучше, был невысокий, но храбрый, как лев, и жил лучше, чем вы и чем кто угодно.

Трудно иметь девять признаков выродка, всегда недостает хотя бы двух.

– А у Моучо были все?

– Пожалуй, да.

Хила, внучка Адеги, ловит форелей, ныряя в реке, хватает их руками, когда пятятся в щель или лезут под камень, это запрещено законом, но неважно. Взгляд у Хилы бойкий, походка грациозная, подпрыгивающая, двенадцать лет и хорошее здоровье, ее бабушка говорит, что еще не начала блудить, может, да, а может, нет. У священников должны быть дети, чтобы не страдать от похоти и не говорить глупости, исповедуя женщин; священники должны помогать людям, а не запугивать их, ладно, пусть делают что хотят, каждый в меру своей совести! Селестино Кароча и Сеферино Фурело, пятый и шестой из девяти братьев Гамусо, – священники, тем не менее у них хорошие намерения и хорошие вкусы, Селестино и Сеферино – близнецы, Селестино – охотник, Сеферино – рыболов, попы и тореадоры не носят усов, их очень уважают.

Адега – сестра слепого Гауденсио и тетка, или вроде этого, девяти братьям Гамусо, также и Ласаро Кодесалю, убитому в Марокко. Жаль, что Ласаро умер, был очень решителен, очень смел, если сомневаетесь, спросите одного рогоносца, что встретил его у Креста Чоско. Контур горы стерли мавры, чтобы сказать христианам: смоковницы доходят до сих пор, но не дальше, таков закон Магомета, и все должны ему подчиниться. Не умею ни на чем играть, ни по нотам, ни по слуху и не нуждаюсь в этом, Бенисья как собачонка, а поет не хуже щегла, у Бенисьи маленькие груди и большие соски. Она ждет, когда к ней подступится поп из Сан-Мигель де Бусиньос, что живет среди мошек, ходит в облаке мошкары, может, выращивает их под сутаной.

Сидрана Сегаде, покойника Адеги, то есть отца Бенисьи, убили, не глядя ему в глаза, не то не осмелились бы.

– По-вашему, те, что убивают людей, смотрят им в лицо?

– Всяко бывает, говорю я. Уже мертвому – да, и то не уверен, а живому – зависит от человека.

У Лусио Сегаде, брата Сидрана, было много сыновей, он говорил, что всегда следит, чтоб не сбились с пути.

– Бросьте цацкаться! – если у ребят глаза щурятся и не выносят света, если слишком потеют, если дрожат руки, если все время чешутся, пусть катятся куда подальше, – чего нам не хватает, так это людей из плоти и крови, а не призраков, были бы настоящие мужчины, не было бы столько преступников.

Пуринья Москосо, жена Матиаса Гамусо, Чуфретейро, умерла от чахотки, была очень томная, утонченная и умерла от чахотки. У Чуфретейро нет детей, он заботится о братьях, Бенито, глухонемом, и Салюстио, недоумке; Чуфретейро хорошо играет в бильярд, может даже на спор.

– А в шашки?

– Тоже, и в карты, и в домино, Чуфретейро во все хорошо играет.

Касимиро Бокамаос Вилариньо и Тринидад Maco Люхильде, жена его, живут как кошка с собакой, кончится убийством, не расходятся из-за детей, никто не хочет оставаться с детьми. Касимиро – пономарь Сантьяго де Торсела, а также могильщик, держит двух коров, несколько свиней и ковыряет землю. Касимиро обошел полмира, но не преуспел и вернулся. Тринидад вышла замуж очень рано, у нее 15 детей, Тринидад немного чокнутая, материнство ей не нравится, но, когда поняла это, выхода уже не было. Тринидад хочет жить там, где ее никто не видит, и умереть незаметно.

– Если ты останешься с детьми, я одна уйду в горы, я не боюсь.

– Нет, детей возьмешь ты, дети больше твои, чем мои, я достаточно сделал, чтобы не болтаться снова по белу свету и послать всех в задницу.

Робин Лебосан иногда размышляет о происходящем.

– Убивают, чтобы народ разочаровался и был подавлен, больше всего, чтобы разочаровался, так было всегда, посмотрите на историю от Римской империи до наших дней, убийства никогда ничего не налаживают, только разрушают надолго, не дают дышать двум или трем поколениям и, где бы ни прошли, сеют ненависть.

Робин Лебосан хочет, чтоб сеньорита Рамона прочла «Дон-Кихота».

– Оставь меня в покое, я больше люблю стихи, «Дон-Кихот» скучен.

– Нет, милая.

– Да! Я больше люблю стихи Беккера.

– Ты знаешь, что Беккер родился ровно сто лет тому назад?

– Нет, я не знала…

В таверну Рауко приходят очень путаные вести, один коммивояжер рассказывает невероятные басни: мятеж генералов, поход армии на Мадрид, радио тоже информирует непонятно, часто звучат марши и пасодобли корриды, разницу между ними определить нелегко, сегодня слышишь неизвестно что, вот это – «Волонтеры» – красиво, правда? Чуфретейро хорошо зарабатывает в мастерской гробов «Эль Репосо», благодарит Бога за честный заработок. Розалию Трасульфе зовут Дурной Козой, но она расчетлива и всегда испытывает похоть.

– Это правда, что я сошлась с мертвяком, что делать! Но смотри, чем кончилось, ты знаешь хорошо чем; того, кто делает зло, под конец поймают – и пусть поймают! Что бы Адега ни болтала, она всегда была хорошим другом, женщиной умной и надежной.

Нехорошо, что дождь не обрывается сразу, у нас он почти никогда не кончается сразу, а постепенно, почти не замечаешь, есть он или нет, глухонемой Бенито Гамусо (Лакрау) ходит к девкам раз в месяц и не считается с деньгами, он зарабатывает сколько хочет, для этого и работает, Бенитиньо Гамусо обычно очень доволен, дела идут хорошо, здоров, в кармане всегда лишняя песета, о том, что он рад, узнаешь, когда улыбнется и заворчит как куница, жалко, что говорить не может, наверняка рассказал бы много интересного; брат его, дурачок, Салюстино Гамусо – наоборот, всегда кажется, что у него болят уши. Адегу после войны возили поглядеть на море, в Виго.

Адега была на пляже Самиль, но не купалась, она из глубины страны и не привыкла, правила, регулирующие купание, очень строгие: костюм из непрозрачной ткани, закрывает тело, не обтягивая, у женщин доходит до колен, будь то сплошной или юбочка с блузкой, кроме того, панталоны, тоже до колен, выреза почти что нет, рукава так вшиты, что ни при каких условиях резкое движение не обнажит подмышек, категорически запрещено валяться на песке, даже под покрывалом, хотя сидеть можно.

Дурная Коза также умеет дрессировать птиц и зверьков, с одними из них легче, чем с другими, так всегда, мать зачала ее на лошади по дороге из Сан-Лоуренсиньо де Касфигейро; дочерям, так зачатым, повинуются все звери без исключения; сыновьям – нет, они обыкновенные, у них зависит от способностей. У Фабиана Мингелы Каррупо свиная кожа на лбу, похожа на паршу, волосы редкие, лоб узкий, хватит, уже достаточно для выродка, беда этих типов в том, что сколько ни скрывай свою сущность, она еще заметнее, все подкрышники работают сидя; хвала Господу, не все – Каррупо, есть очень приличные и почтенные.

– А откуда они?

– Этого никто не знает.

Мончо Прегисасу, что вернулся из Марокко с деревяшкой вместо ноги, больше всего в мире нравился Гуаякиль.

– Он лучше Амстердама, совсем другой, но лучше, уверен! В Гуаякиле была у меня невеста, воском со скипидаром натирала деревяшку до блеска, звали ее Золотой Цветок Котокачи Лопес, очень красивая, грудастенькая, но красивая, не знаю, что с ней сталось, скорее всего умерла…

На пляже Бастианиньо, по словам Мончо Прегисаса, встречаются редкостные улитки с хрустальной раковиной цвета карамели, куручеты куручиньи, есть их нельзя, очень ядовитые, но если на них дохнешь, раскрываются, из раковины вылетает крошечная ведьма, поймать которую трудно, очень быстра и летает высоко, однако жители Луго умеют ловить их, жители Оренсе поступают хуже, сушат их над огнем и после, когда те вырастут до размеров женщины, делают служанками. Адега была невестой Мончо Прегисаса, потом разошлись. Адега часто говорит:

– Того, кто проливает кровь, Господь лишает крови и обезглавливает, по воле Божией он умрет, блюя кровью, Господь не прощает убийц, спрячься хоть под камнем, найдет всегда, у Бога память хорошая, и для этого он придумал Ад.

Раймундо, что из Касандульфов, встретил очень гордого собой Фабиана Мингелу, Моучо.

– Не делай никаких глупостей, Фабиан, помни, что мы все здесь знаем, городишко очень маленький.

– Я делаю что хочу, и ты мне не указ.

– Ладно.

Раймундо говорит нашей кузине Рамоне, что озабочен, так как дела приняли дурной оборот.

– Бальдомеро Афуто не хочет прятаться, по-моему, зря, люди с оружием в руках всегда делают глупости, лучше бы отправить его в Селу, в дом Венсеасов, я с ним говорил, он не хочет, а ты знаешь, Села у самой португальской границы.

Болонки в старости плохи, шерсть выпадает, песик Уайльд уже стар. Раймундо подарил нашей кузине Рамоне русскую борзую, откликающуюся на «Царевич».

– Не поменять ли имя?

– Нет, не думаю, посмотрим, как пойдет.

Кот Кинг тоже не молод, но так как холощен, не очень состарился и хорошо переносит события, попугай Рабечо то и дело влезает на жердочку и слезает, перья потускнели, ясно, здешний климат не для него; у попугайчика имени нет, звали его Рокамболь, но недавно стал безымянным, ну и дела! – попугайчик, когда не мерзнет, кричит: Королевский попугай – для испанцев, так и знай! Репертуар небольшой, но он знает и литанию Сан-Розарио.

– По-моему, – говорит Раймундо, – женщины должны идти на войну, только так войны можно прикончить, женщины ближе к земле, чем мужчины, у них больше здравого смысла, они практичнее и гибче, сразу поняли, что война – глупость, которая губит все: разум, здоровье, терпение, бережливость, вплоть до жизни, в войне каждый что-то теряет, никто не выигрывает, даже победитель.

– Вижу, ты пессимист.

– Нет, милая, я озабочен.

– Хочешь, чтобы выключила радио?

– Да, поставь пластинку.

– Танго?

– Нет, вальсы.

Нетопырь – зверек с сильно развитыми инстинктами и умеющий многое, нетопыри стоят одною ногой на земле, как демоны – охотники за душами, другою – в аду, как демоны, правящие душами, нетопыри иногда приносят в душу желание поживиться за счет ближнего.

– Продолжай.

– Ладно, продолжаю, больные, пленные, арестанты, вплоть до мертвецов, везде и всегда одинаковы, да пропадите все вы пропадом со своими маниями, угрызениями совести, страхами, муками, болью в сердце – вон! Смерть свисает с ветвей самых высоких и тонких, замшелых и покрытых плесенью, омерзительно видеть, как она раскачивается, словно удавленник, над масляным пятном Иберийского полуострова.

– Хочешь, потанцуем?

– Потом.

Бледные мертвяки идут, разбрызгивая смерть из лейки смерти, но, когда Бог пожелает, тоже гибнут, а те, что рыдали, но выжили (человек может многое вытерпеть), сажают за каждого мертвяка орех, чтобы у кабанов всегда были свежие. Обезьянка Иеремия день ото дня все проказливее и недужнее, хотя не один лишь зверек в этом виноват, сеньорита Рамона чувствует, что не в силах защитить его от Розиклер.

– Тысячу раз говорила тебе, не шали больше с обезьянкой, не видишь, что бедняжка кашляет без остановки?

Черепаху Харопу месяцами не видно, покажется только в жару, конь Карузо вынослив, единственная тварь во всем доме, не подыхающая с тоски, старик слуга Этельвино выводит его каждое утро поразмяться немного, также чистит его.

По вечерам, когда солнце садится, донья Хемма говорит мужу:

– Дай немного анисовой, Теодор, дышать тяжело.

Донья Хемма несимпатична, невеликодушна, зато нечистоплотна и набожна или наоборот, если хотите. У доньи Хеммы бурное прошлое, но теперь она читает «Радость матерей. Размышления для матери-христианки» достопочтенного падре Сакео, Мантекон, Уэльва, 1920. Донья Хемма страдает коликами в прямой кишке и борется с ними ваннами с ромашкой.

– По-моему, анисовая тебе вредна, Хемма, раздражает задний проход.

– Ты, заткнись!

– Ладно, как хочешь, колики твои. Какой кошмар, ну и нравы!

Дона Теодосио в купели назвали Касиано, потом, при таинстве конфирмации, поменяли имя. Донья Хемма и дон Теодосио живут в Оренсе, на площади Сан-Косме, там, где скончались ее родители, дом заражен тараканами, похож на сельву, уборная десять лет засорена, каждый раз нужно два ведра воды и щетка, плиточный пол на галерее разрисован линиями, углами и крестами, на каждой плитке четыре луча и четыре угла, каждый угол из двух лучей, продолжаясь, они образуют еще три угла, один на север (или на юг), другой на запад, третий на восток, дон Теодосио старается не наступить на лучи, углы и кресты и, ясное дело, ходит всегда наклонясь и зигзагами; когда дон Теодосио посещает Паррочу, проходит прямо в кухню.

– Виси есть?

– Она занята, дон Теодосио, думаю, что задержится, она уже довольно долго с доном Эсекиэлем, из Монте де Пьедад, хотите, позову Ферминиту? Дон Эсекиэль тяжел на подъем.

– Нет, нет, лучше подожду, спасибо.

– Как желаете, ваша воля.

Гауденсио играет на аккордеоне печально, звуки не столь чисты, как обычно, Гауденсио иногда грустен и несколько озабочен.

– Разве люди не сошли с ума?

– Не знаю, во всяком случае, близко к этому. Донья Хемма родилась в Вильямарине, у ее родителей была фабрика газированной воды «Эспумосос Вилела» и другая, минеральной «Ля Собрейрана», они себя оправдывали блестяще, пока дон Антонио, глава семейства, не изобрел мясной сок «Экскавакон», концентрированный экстракт говядины, и санитарная инспекция не закрыла фабрику, так как использовались собаки и ящерицы, и семья разорилась. В заведении Паррочи с доном Теодосио невероятно предупредительны.

– Желаете, позову Марту Португалку, согреть вас?

– Очень благодарен, сударыня! Вы всегда любезны и внимательны.

– О чем речь, дон Теодосио! Я хочу одного – угодить хорошим друзьям.

Виси – из Пенапетады, в Пуэбла де Тривес, но говорит как андалуска, еще не совсем хорошо, но учится. У Паррочи три драгоценные коллекции – вееров, марок и золотых монет, их завещал ей дон Перпетуо Карнеро Льямасарес, коммерсант из Леона, в неразберихе паломничеств случаются редкостные события, жаль, что эта история останется незаписанной. Парроча не может придумать, что будет с коллекциями после ее смерти.

– Сказали бы мне, кому можно доверить, я бы все тому завещала. Детей у меня нет, родные знать меня не хотят, тем хуже для них. Ясно, не могу оставить их первому попавшемуся, церкви тоже – мелкие жулики! В конце концов оставлю девочкам, они все продадут и поделят деньги; вообще-то мне бы хотелось, чтоб меня похоронили в манильской мантилье с веерами и монетами, но не с марками, нет, в конце концов могилу разграбят.

– Без сомнения.

Гауденсио заказывают пасодобли, много пасодоблей, кабальеро кричат: Вива Эспанья! – и просят пасодобли, много пасодоблей.

Дон Хесус Мансанедо, трижды проклятый убийца, очень аккуратен, порядок есть порядок, он записывает убийства в книжечку, пронумеровывает свой личный счет: дата, имя, фамилия, профессия, непредвиденные инциденты, инцидентов почти не бывает: «№ 37, 21 октября 36 года, Иносенсио Сольейрос Нанде, служащий банка «Альто де Фуриоло», умер, исповедовавшись. Иносенсио Сольейрос Нанде – отец Розиклер, вот последствия того, что называешь дочку Розиклер!»

Фабиан Мингела Каррупо – прохвост, Фабиан Мингела не совсем карлик, он просто небольшого роста, все Каррупо – маленькие и тщедушные, есть мелкие и средние жулики, но много и прохвостов, рядом с доном Хесусом Мансанедо Фабиан Мингела – ученик, подмастерье. Дон Хесус Мансанедо убивает людей для порядка, а также для удовольствия, две причины; есть убийцы, что с наслаждением нажимают курок, их распирает от гордости, но Фабиан Мингела убивает, чтобы угодить кому-то, неизвестно кому, есть кто-то, кто улыбнется, убивает также из страха, тоже неизвестно перед чем, чего-то он боится, всегда так бывает, страх мчится, как зверек, по тропинке ужаса. У Бенисьи, дочери Адеги, синие глаза, и она всегда готова к услугам. Сидран Сегаде, отец Бенисьи, был из Касурраки, книзу от скал Портелины, и тоже погиб; когда мир вверх дном, мужчина может погибнуть от руки марионетки, этого не было бы, не потеряй Господь власть и гордость.

– Сделаешь мне чорисо?

– Да…

Вода источника Миангейро ядовитая, но губит не тело, а дух, кто выпьет воды из Миангейро, сойдет с ума, даже будет убивать людей, хоть сам обгадится со страху. В церкви Мерседес холодно, но Гауденсио не замечает, Гауденсио каждое утро, окончив играть на аккордеоне, ходит к мессе, потом спит до полудня в своей каморке под лестницей, света нет, но ему все равно, зачем ему свет? Слепые согласны на все, даже на виселицу.

Дураки переходят в царство смерти, не видя и не слыша ее, слепые узнают ее, чувствуя, как скользит по позвоночнику, собаки обоняют, но дураки – нет; они ее не отличают от жизни. Рокиньо Боррен пять лет провел в ящике, не зная даже, как ему плохо, когда его вытащили, улыбался даже, Рокиньо Боррен грыз ногти и ел известку со стен, ему это нравилось. Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, не знает, что мертвые не видят, поэтому показывает грудь дохлым лисам и куницам, пономарь прогоняет ее камнями и палкой.

Мои тети Хесуса и Эмилия не понимают, что происходит, тети Хесуса и Эмилия добавили один «Отченаш» к молитвам, чтобы обеспечить триумф ангела добра над адским зверем, мера сомнительная, но, возможно, достаточная, коршуны и вороны каждую ночь опускаются на стены кладбища святого Франциска.

– Где Дамиан?

– Уехал в Сантьяго.

– Верхом?

– Нет.

– На велосипеде?

– Да.

Тельма говорит Конче да Коне:

– Беги на дорогу и не уходи, пока не встретишь Дамиана, скажи, чтобы не возвращался, его ищут.

Пономарь Торселы начал рассказывать о фосфорическом свечении, о душах чистилища и воскрешении мертвецов, пролежавших сто лет, сержант полиции не верил.

– Это невозможно, что там ни говори, через месяц уже никто не воскресает, да и до этого очень немногие.

Пономарь Торселы дал Конче да Коне три рога жука и полную бутылочку «Пальмиль Хименес» с маслом из лампадки Святейшего.

– Дашь Дамиану и скажешь, чтобы шел через Тесейро, это не может долго продолжаться.

– Да.

– Скажешь еще, чтоб не забыл помолиться святому Иуде.

– Нет, извини.

Апостол Иуда, приди, помоги, пусть свалятся в яму мои враги. Конча да Кона – женщина смазливая, решительная, хорошо щелкает кастаньетами, прямо как цыганка. Апостол Иуда, ты сделай мне чудо, пусть все мои беды уходят отсюда. Все станет как было всегда, нельзя же, чтобы так продолжалось – вверх дном.

– Да, а если продолжится?

– Нет, увидишь, не продолжится.

У Поликарпо, что из Баганейры, дрессировщика зверей, рухнул дом, когда умер его отец, дон Бениньо Портомориско Турбискедо; собралось столько народу, что дом распался, как абрикос, у Поликарпо сбежали две ученые куницы, было три, теперь держит двух, Даоис и Веларде, бегают по всему дому, имена им дал мой кузен Робин Лебосан, ученая куница не сбежит, если ее не напугают. Когда еще раньше скончалась Доротея Эспосито, мать Поликарпо, пришлось вмешаться попу Фурело – муж не хотел хоронить ее в освященном месте.

– Эту шлюху следует сжечь в извести и зарыть за кладбищем, другого не заслуживает.

Поп Сеферино Фурело, один из близнецов Гамусо, такого не принял, поп Сеферино Фурело всегда был добряком, отдавал то, что имел, и не отворачивался от неимущего: скупость – смертный грех. Мой дядя Клаудио Монтенегро, родич Девы Марии, хотел обеспечить домашний уют и объявил вакансии капеллана и наложницы, потребовались рекомендации; когда дяде сказали, что Лейтон поехал в Оренсе подцепить ладильи, он нашел это очень разумным; шлюха с ладильями, неважно кто, все ладильи одинаковы, наделит ими Сантоса Кофора, Лейтона, он передаст их жене, Марике Рубейрос, а та заразит ими на колокольне (там неудобно и холодно, но тихо и укромно) попа Селестино Карочу, под конец ладильи дойдут до бровей, это как в игре в поддавки, если повезет и хватит времени, вся страна начнет чесаться; потом случится то, что случится, и пойдут войны и горести. Дядя Клаудио хотел спокойно и с удобствами дожить свой век, достаточно уже претерпел хлопот и неожиданностей. Дядя рассуждает:

– По милости Божией у меня почти все необходимое, того, чего не хватает, ищу собственными силами. Здоровья достаточно, денег тоже, лет с избытком, собственный дом, детей – с лихвой, лошадь, собака, ружье, кухарка, двое слуг, сочинения Кеведо в одиннадцати томах, в издании Антонио Санчи. Теперь, если найду хороших, каждый по-своему, капеллана и наложницу, расположусь в салоне читать – многое еще не прочитано – и ожидать смерти, собака рядом, бокал вина передо мной, колокольчик под рукою. Хочется кофе или стаканчик крепкой? – звоночек, и поднимается Виртудес, кухарка. Хочется подбросить дров в печку или оседлать коня? – два звонка, и поднимается Андрес, старый слуга. Хочется удалить пятно с куртки или почистить очки? – три звонка, и поднимается Авелино, молодой слуга, наполовину педераст. Хочется позабавиться? – выпиваю стаканчик, звоню, и поднимается наложница. За это и плачу ей. Хочется спасти душу? – несколько коротких звонков, и поднимается капеллан, отпускает за хорошие денежки грехи. И когда каждый выполнит свое дело, пусть уходит и не докучает мне, то, что происходит внизу, мне неинтересно, пусть хоть перебьют друг друга.

– Слушайте, дон Клаудио, а португалка годится в наложницы?

– Конечно, сынок, конечно, хоть китаянка, все одно, мне нужно только, чтоб была упитанная, чистенькая, послушная и говорила на двух языках – испанском и галисийском, все прочее – украшения.

Теперь уже эти честные и здоровые обычаи не в моде, теперь люди распустились, пожалуй, дела раз от разу все хуже.

– Слышали, что мавры перешли Гибралтарский пролив?[37]

– Эта новость уже устарела, дружище, вы отстали. Долорес, служанке дона Мерехильдо, из-за внутреннегонарыва ампутировали руку в больнице.

– Не думайте, с одной рукой можно наилучшим образом управляться, суть в том, что это непривычно, но потом все идет как прежде. Что такое конец света? Для меня он уже настал.

Дядя Клаудио Монтенегро говорит, что участвовал в Grand National в Ливерпуле,[38] в 1909-м; может, и так, дядя часто врет, но говорит и правду, которой обычно никто не верит, он сел как-то на жеребца в яблоках, уникального скакуна, Пити Сэнди, № 21, но упал на шестом препятствии, сломал ключицу, может, и правда, святой Макарий помогает в лотереях и картах, но мало значит на скачках, у Ласаро Кодесаля, что погиб в Марокко, были синие глаза, и у дяди Клаудио тоже.

Уже больше недели нет дождя, и горлицы спокойно купаются в лужах, ружья конфисковала полиция. Раймундо, что из Касандульфов, говорит нашей кузине Рамоне:

– Записаться я не запишусь, в этом нет смысла, я говорил с Робином и думаю, как он, люди потеряли голову, это очень опасно, я боюсь за старшего Гамусо, Бальдомеро Афуто, потому что Фабиан Мингела, хотя ты и не веришь, – выродок, прости за выражение; ты очень красива, Монча, дашь кофе? Чего не хватает, так это командира, мало-мальски приличного и здравомыслящего, народ потерял уважение к обычаям, бедная Испания, как хорошо могло бы здесь быть! Ты помнишь слепого Гауденсио, брата Адеги?

– Ты имеешь в виду того, что в этом заведении в Оренсе?

– Да.

– Если не ошибаюсь, хорошо играет на аккордеоне.

– Так вот, позавчера его ударили палкой, потому что не хотел играть то, что приказывали. Моучо разгуливает по Оренсе как победитель, за ним кто-то стоит.

– Дать тебе немного коньяку в кофе?

– Да, спасибо.

– Поставить музыку?

– Нет, не нужно.

Безногий Маркос Альбите доволен, он кончил для меня святого Камило.

– Хочешь посмотреть твоего Сан-Камило? Я его уже закончил, не мне об этом говорить, но это лучший Сан-Камило в мире, говорят, у него лицо глупое, ну, ты знаешь, что за лица у святых, когда перестают творить чудеса; хочешь, позову Сеферино Фурело благословить его?

– Ладно, так всегда лучше.

Деревянный Сан-Камило, которого мне сделал Маркос Альбите, очень хорош, лицо глупое, но, пожалуй, он глупый и есть, это, вероятно, больше подходит для чудотворца.

– Большое спасибо, Маркос, очень красиво.

– Правда нравится?

– Да, очень.

В Оренсе летом очень жарко, жарче даже, чем в Гуаякиле.

– Не слишком ли много чужаков в этом году?

– Да, по-моему, больше чем когда-либо. Гауденсио, после того как его побили, лежит больной, за ним ухаживает Анунсиасьон Сабаделье, Нунчинья, ее зовут также Анунсией, она убежала из дому в Лалине, чтобы посмотреть мир, но дальше Оренсе не пошла.

– Больно?

– Нет, чувствую себя хорошо, вечером вернусь в салон.

– Полежи до утра, отдохни еще немного, будет лучше.

Свиная кожа на лбу Фабиана Мингелы выглядит как полированная. Фабиан Мингела похож на недоноска, который вечно растет и не вырастает, но хочет казаться шикарным и элегантным.

– По-твоему, у нас на небе может быть нежелательная встреча с ним?

– Нет, милая! Что за глупости! На небо так просто не попасть, тем более со свиной кожей на лбу, с такой меткой ангелы не пропустят, можешь не волноваться.

Португальская племянница Роке Марвиса, дяди Афуто Гамусо, следовательно, его кузина, приготовила отвар козьей травы, чтобы Афуто миновала любая беда, но впоследствии не подействовало, видно, чего-то не хватило, козьей травой пользуются ласточки Святой Земли: если какой-нибудь еретик вздумает обварить их яйца кипящей водой, чтобы погубить, ласточки кладут в гнездо козью траву, и яйца воскресают; если пучок травы кинуть в реку, только не против течения, то она велит заговоренным показать спрятанный клад; заговоренные могучи, но послушны и всегда согласуются с волей Божией, заговоренные охраняют три клада – мавров, готов и монахов, но если им прочесть заклинание Киприанильо, отдают сокровища, не сопротивляясь; если заговоренный отбросит облик дракона или змеи, то становится призраком и со свистом уносится прочь.

Убийца дон Хесус Мансанедо очень смеялся, рассказывая, как умер Иносенсио Сольейрос Нанде, отец Розиклер.

– Как перетрусил! Когда я его спросил, исповедуется он или нет, стал плакать, я его поставил на колени, чтобы проучить.

Версия дона Хесуса Мансанедо лжива, Иносенсио Сольейрос держался как мужчина и умер достойно, у него руки были связаны за спиной, когда дон Хесус направил на него пистолет, поставил на колени и стал бить в почки; Иносенсио назвал его выродком и плюнул в лицо.

– Убей меня, если ты не выродок! – сказал он. – Ты меня не убиваешь, потому что ты душегуб, это ясно.

Иносенсио умер не исповедовавшись, но никто и не привел к нему священника отпустить грехи, дон Хесус Мансанедо записал в своем блокноте ложь; нет, Иносенсио умер без покаяния, дон Хесус – лгун, как подумаешь, это самый меньший из его грехов, у дона Хесуса была дочь Кларита, жених ее бросил, потому что почувствовал отвращение, есть очень щепетильные люди, им стыдно, даже когда прочие отбрасывают стыд.

– Я иду защищать родину, Кларита, не пиши мне, скорей всего меня убьют.

Когда убили отца, Розиклер уехала в деревню и не носила траур, властям не нравится, когда соблюдают траур по некоторым покойникам.

Бенисья, дочь Адеги, очень хорошо готовит фильоас[39] и разливает вино голая, с древней языческой мудростью.

– Так, по-моему, лучше. Хочешь, пущу вино через груди.

– Да, спасибо тебе, потому что мне немного грустно. Газеты обращают внимание на детали: Фулано Такой-то отказался принять помощь религии и умер без надежды, в то время как Менгано Такой-то исповедался и причастился с большим рвением и умер счастливым и примиренным. По обычаю, и примиренные, и беспокаянные попадают на кладбище святого Франциска, смерть к смерти летит. Мы, Гухиндесы, всегда любили драться во время паломничества, но теперь мы слегка чокнутые.

– Мне все осточертело, – жалуюсь я Робину Лебосану, – это ни с чем не сообразно, это как чума. Кто бы мог образумить людей и ввести немного порядка в этот круговорот?

– Знал бы я, кто!

Бывшего министра Гомеса Парраделу схватили в Верине, облили бензином и подожгли; по словам Антонио – никто не знает, что за Антонио, – тот, умирая, исполнил нечто вроде пляски смерти.

– А что за Антонио?

– Я уже сказал, никто не знает, за кого он, возможно, его забили палками, это скорее всего, таких всегда приканчивают палками.

Фабиан Мингела (Моучо) привез себе из деревни Розалию Трасульфе.

– И, кроме всего, молчи, ты здесь, чтобы развлекать меня и молчать, понимаешь?

Розалия Трасульфе на все соглашалась, Дурная Коза никогда не была дурой.

– Я жива, а Моучо кончил, как кончил; по-моему, каждый кончает жизнь смотря по тому, как прожил, иногда нет, но почти всегда так.

У Робина Лебосана обедает его кузен Андрес Бугалейра, только что приехавший из Ля-Коруньи.

На площади Ремесленников сожгли книги Барохи, Унамуно, Ортеги-и-Гассета, Мараньона и Бласко Ибаньеса, это ясно, но оставили Вольтера и Руссо, видно, не так звучат.

Газета сообщает: «На берегу моря, чтобы оно унесло остатки гнили и пачкотни, сожгли горы книг и листовок преступной антииспанской пропаганды и омерзительной порнографии».

– Видел Эсперансу после того, как убили ее мужа?

– Нет, она велела сказать мне, чтобы не заходил к ней. Андрес, кузен Робина Лебосана, хотел пробраться в Португалию.

– Если есть деньги и можешь быстро дойти до границы, хорошо, из Лиссабона проедешь в любую часть Европы, но если денег нет, иди с оглядкой, пограничники всех заворачивают, передают их в Туе – плохое место.

Чело Домингес из Авелайноса, жене Роке Гамусо, все бабы завидуют.

– Чтоб Господь призвал нас всех причастившимися, аминь – говорят, у Роке каральо величиной с шестимесячного лисенка.

– Ну что ты болтаешь! Все каральо одинаковы.

– Э, нет уж, есть такие, что увидеть их – счастье, есть и другие, похожие на дождевых червей.

– Это, милая, все относительно.

– Относительно чего?

– Чего, чего! Дура ты, что ли?

Мончо Прегисас, тот, что с деревяшкой, с мучительной тоской говорит о тете Микаэле:

– Храню золотые воспоминания детства, пастилки, кофе с молоком, печеные яблоки, дремлющие кусты роз, постель, что мне стелила тетя Микаэла… бедняжка была очень ласкова, шалила со мной, чтобы пробудить мой дух, интерес к жизни и жажду познать мир.

– Не говори глупостей! Она с тобой шалила потому, что ей это нравилось, это всем им нравится.

Адела и Георгина, кузины Мончо Прегисаса, танцуют танго с сеньоритой Рамоной и Розиклер.

– Хочешь, сниму блузку?

– Сними…

Моя тетя Сальвадора, мать Раймундо, что из Касандульфов, в Мадриде, о ней ничего не известно, коммуникации прерваны, в лучшем случае получаем известия через Красный Крест. Дядя Клето продолжает изображать джаз, тети Хесуса и Эмилита кажутся замороженными, а может быть, и впрямь заморожены.

– Какой ужас, какой ужас! Клето целый день стучит, чтобы у нас болела голова, не знаем, почему не запишется в «Крестоносцы Оренсе» и не оставит нас в покое.

Тети Хесуса и Эмилия получают пропагандистский листок: «Галисийская женщина, подумай, что никогда не были так актуальны слова Кеведо: женщина – орудие для сокрушения королевств (Боже, какая пошлость!), в этих словах конденсируется сила твоего влияния на мир».

– Ты это понимаешь?

– Ну, не очень, и потом, мне кажется, что следовало бы написать «сеньора», а не «женщина» – велик ли труд? По-моему, они хотят, чтобы мы вязали свитера, вот увидишь.

Веспора, сука моего дяди Клето, ночи напролет воет, ясно, чует в воздухе смерть, тети Хесуса и Эмилия, полные тайных предчувствий, молятся, как никогда, шепчутся, как никогда, и мочатся все чаще и обильнее, суть в том, что потеряли всякую способность удерживаться, видимо, мочатся без устали, и дом воняет как общественный писсуар.

– Пахнет кошками.

– Да, кошками! Воняет старыми засранками.

– Боже!

Дохлые зверьки, висящие на винограднике пономаря, постепенно разлагаются, уже никакого вида нет.

– Из-за конкуренции?

– Конечно.

Долорес, служанка попа церкви Сан-Мигель де Бусиньос, дона Мерехильдо, спрятала Алифонсо Мартинеса, телеграфного служащего, его не нашли, когда принялись искать.

– Здесь не проходил?

– Нет, чтоб мне умереть на месте! Дон Мерехильдо сказал Алифонсо:

– Пережди грозу, а пока не высовывай носа, это не может длиться всю жизнь.

– Да, сеньор, спасибо, кого я боюсь, так это Фабиана Мингелу (Моучо из рода Каррупов), говорят, он идет сюда с кучей портупей.

– Брось, в деревню он не пойдет, увидишь, пока я здесь, не пойдет.

– Ваши слова да Богу в уши…

Марикинья жила в деревне Тохединьо, приход Парада де Отейро, муниципалитет Вилар де Сантос, в Лимии, это было давно, при маврах. Ворона арестанта Мануэлиньо Ремесейро Домингеса зовут Мончо (как кузена, что умер от чахотки), было приятно следить его полет. Марикинья – юная пастушка, бедная и красивая – каждое утро пасла корову, двух овец и трех коз в месте по имени гора Кантариньяс. Ворон Мончо учится свистеть, знает уже несколько тактов мазурки, которую слепой Гауденсио играет только когда хочет. Мать Марикиньи – вдова, в ее доме хорошо знали запах нищеты и тревог. Дон Клаудио Допико Лабунейро – учитель, теперь для учителей плохая пора, путается с доньей Эльвирой, хозяйкой дома, кажется, спит и со служанкой, Касторой.

Аргентинские родичи Розиклер, которые называли радиолу витролой, уехали в Буэнос-Айрес, когда дон Хесус Мансанедо записал в блокноте об отце Розиклер, Иносенсио Сольейросе Нанде: № 37, 21 октября 36-го, служащий банка «Альто дель Фуриоло» умер, покаявшись (ложь!); они сказали, что уедут, и уехали, по-моему, поступили правильно.

– Произойдет бойня, никому не известно, кто спасет шкуру, а кто нет, будет пожар Трои, мы здесь не останемся, это дело самих испанцев.

Тетя Хесуса недавно заболела, заболела серьезно.

– Ты звал врача?

– Да.

– Что он говорит?

– Ну, что бедняжечка стара, очень одряхлела, ничего особенного нет, просто стареет, и сердце постепенно сдает.

– Боже правый!

Когда я отправился навестить ее, все нашел очень таинственным, собака Веспора уже не в силах столько возвещать смерть, дядя Клето играет только «Меня не убьешь помидором», раз за разом, сто, а то и сто пятьдесят раз на день, под конец сам не слышит, это как гул ветра в дубах. Тетя Эмилия и дядя Клето спорят из-за места на кладбище для тети Хесусы, она еще не труп, но может стать им в любой момент.

– Фамильный склеп полон, а мы сейчас не можем тратиться, это не ко времени.

– Да, но не хочешь же ты вышвырнуть останки наших предков в реку?

– Я ничего не хочу, но скажи, как нам поступить. Тетя Эмилия верит в долг потустороннему миру, в уважение к безупречной добродетели.

– Ты никогда не должен забывать, Клето, что Хесуса, как и я, одинока. Это еще хуже, чем оставить Лоурдес в Париже!

Дядя Клето смотрит на Эмилию взглядом гипнотизера.

– Ну и скотина ты, сестра, прямо ослица.

Тетя Эмилия рыдает, а дядя Клето выходит, насвистывая, предварительно пукнув, как обычно.

Известия, приходящие отовсюду, не очень утешают, вроде сообщений о чуме египетской, в головах помутилось, и люди стали сбиваться с толку.

– Наши, националисты, взяли Бадахос.

– Почему говоришь «наши»?

– Не знаю, а как сказать по-твоему?

Мисифу, что из Саморы, явился в Оренсе незваный и начал приказывать всем, видно, рожден начальником.

– Он слегка косит, правда?

Пожалуй, но мало кто решится смотреть на него. Мисифу, Усач, так его прозвали, а имя его – Бьенвенидо Гонсалес Росинос, был торговым экспертом. Мисифу низкоросл, но очень подтянут и шустр, если рядом никого, даже кажется высоким. Дон Брегимо Фараминьяс не любил низеньких, делил их на две большие и очень определенные группы: те, которых курица может клюнуть в зад, и те, кому на ходу нужно петь, чтобы на них не наступили.

– Все плохи, и те, и эти, одни хуже других. Карликов нужно запретить.

– Да, сеньор.

Мисифу был организатором, вдохновителем и первым главарем «Отряда зари», который действовал по очень торжественному ритуалу, похожему на итальянский. Мисифу убили кинжалом на крыльце Паррочи. Гауденсио знал кто, но не хотел сказать и, как слепой, мог увильнуть.

– Я играю на аккордеоне, откуда мне знать, что случилось, если я слепой. Вы не видите, что я слепой?

– Да, старик, да, извини; ладно, поищем еще.

Мисифу нанесли только два удара, в горло и в грудь, нападавший не был злым. Пура Гарроте, Парроча, никогда не любила драк.

– Или люди успокоятся, или закрою двери на ночь и всех буду пускать только днем, это приличное заведение, и я не допущу свар, пусть будет порядок.

Тело Мисифу оставили на улице, оттащили подальше и с перил крыльца смыли кровь. Пура Гарроте сказала ошарашенным кобелям:

– И теперь всем молчать, ясно? Лучше всего забыть, что случилось.

Анунсия Сабаделье (Нунча) сказала Гауденсио:

– Прости меня, Господь, но я рада, что Мисифу убили.

– И я, Нунчинья, и я.

– И знаю вдобавок кто.

– Забудь его имя, даже не думай об этом.

Мисифу забыли скоро, так как происшествия выталкивали друг друга, чтобы уместиться в сознании.

– Дашь мне кофе, Нунча?

– Да, уже несу…

Сеньорита Рамона велела оседлать коня и поехала в горы, в Арентейро встретила двух полицейских.

– Добрый день, сеньорита, куда вы едете?

– Как это куда? Куда хочу! Нельзя разве ехать куда хочешь?

– Можно, сеньорита, мы дурного не говорим, можно ехать куда хотите, верно, но все сейчас перепуталось.

– А кто перепутал?

– Ах, не знаю, сеньорита! Похоже, все запуталось само. Когда сеньорита Рамона вернулась домой, ее ожидали Раймундо, что из Касандульфов, и Робин Лебосан, ее кузены. Раймундо улыбнулся и сказал:

– Меня вызывают к губернатору.

– Зачем?

– Не знаю, вызывают к новому губернатору, подполковнику Кироге.

– Ты пойдешь?

– Тоже не знаю, об этом и хотел спросить тебя, как ты думаешь?

– Не знаю, что сказать, нужно спокойно поразмыслить.

В такой момент никогда не знаешь, как поступить. Раймундо считал, что нужно пойти, но Робин – нет. Робин пытался отговорить его.

– Броситься в Португалию будет ошибкой, там пограничники, но отсюда выбраться легко, можешь записаться в легион «Знамя Галисии», фронт, по-моему, всегда лучше, чем это.

Подполковник дон Мануэль Кирога Масиа, гражданский губернатор провинции, уполномоченный по общему порядку, вызвал Раймундо, чтобы назначить его алькальдом Пиньор де Села.

– Большая честь, подполковник, но я решил записаться в «Знамя Галисии», готовлюсь выехать в Ля-Корунью.

– Ладно, ваш поступок похвален, но не назовете ли вы лицо, которому можно доверить этот пост?

– Нет, сеньор, так сразу никого не припомню.

Радио объявило, что победа восстания[40] неминуема, в Мадриде уже нет правительства, последнее сборище шутов и комедиантов бежало на самолете в Тулузу. Они фактически передали власть коммунистам, и последний подвиг – пожар и гибель музея Прадо.

– Черт возьми, если это так, не останется камня на камне.

Мария Ауксильядора Поррас, невеста или вроде того первого мужа Георгины, Адольфито Чокейро, бросившая его, целую неделю провела в постели с Мисифу.

– И не было противно?

– Противно? С чего это? Бьенвенуто был настоящий мужчина, не очень рослый, но очень мужчина, танцевать с ним не буду, но то, что говорят здесь, – болтовня, люди завистливы и сплетен не сосчитать…

Тетя Эмилия не хочет говорить с дядей Клето.

– Я дама, мне незачем обращаться к беспринципной скотине, прости меня, Боже, мне мое достоинство не позволяет. Бедная Хесуса, ее прах заслужил большего уважения.

Тело тети Хесусы еще не вынесли, а дядя Клето под собственный аккомпанемент произносил речи: гражданин Галисии, взошел новый день, день спасения и независимости Испании!

– Я не знал, что дядя Клето такой патриот.

– Он не патриот.

Возвращаясь с кладбища (мы с Рамоной впереди), дядя Клето сказал тете Эмилии:

– Я бы хотел поговорить с тобой, Эмилия, и просить прощения за обиды, которые мог причинить. Прощаешь меня?

– Конечно, Клетиньо, разве Господь не простил иудеям, которые его распяли?

– Спасибо, Эмилия, и теперь слушай. Незачем чрезмерно драматизировать, понимаешь?

– Нет.

– Ладно, все равно незачем чрезмерно драматизировать, в семье лучше признать поражение, чем продолжать борьбу; ты признаешь, что побеждена и уступаешь?

Тетя Эмилия сперва покраснела, затем побледнела, потом упала в обморок – удар был сокрушительным. Покуда мы с кузиной Рамоной хлопотали над ней, дядя Клето поднялся к себе и стал играть, перед этим по обычаю пукнул – сухо, резко и продолжительно.

Раймундо, что из Касандульфов, записался в «Знамя Галисии», Ля-Корунья была охвачена национальным подъемом: малыш X. Т., козленок и пять банок кальмара в собственном соку, расстрелян гражданский губернатор дон Франсиско Перес Карбальо; сеньора Т., мама предыдущего и поклонница славной испанской армии, сосиски, ветчина и дюжина чорисо, расстрелян командир атакующих сил дон Мануэль Кесада; дон X. Т., муж второй и отец первого, четыре курицы, шесть дюжин яиц, четыре порции трески, расстрелян капитан атакующих сил дон Гонсало Техеро; И. А., коробка сладостей из Пуэнте-Хениль, расстрелян алькальд Ля-Коруньи, дон Альфредо Суарес Феррин, сеньора – сторонница мира, пять бутылок красной риохи и пять банок масла, расстрелян адмирал дон Антонио Асарола Гросильон; А. С, три кролика, коробка сладостей из Асторги, расстрелян генерал дон Энрике Сальседо Молинуэво. Раймундо, что из Касандульфов, опечален.

– Здесь будет еще много преступлений, уже их достаточно, и много глупости, но хуже всего то, что идем вспять, вся страна, бедная Испания! Хуже всего торжество вульгарности, есть моменты, когда человек гордится своей вульгарностью и предпочитает быть невежественным тупицей, плохие времена, а также и самые трагические, кровавые; посредственность безжалостна и искажает образ и подобие Божье, наряжает его клоуном или клакером, мы можем быть отброшены на столетие назад; но приходится молчать, не стоит пытаться противопоставить что-то приливу и отливу, никто никогда не сумеет их измерить. Да будет воля Божия.

Настала хорошая погода, крестьяне ходят ошеломленные, солнце вернуло воздух для дыхания и насытило атмосферу чем-то жирным и не очень здоровым, сеньорита Рамона тревожится об ушедшем Раймундино, но еще больше о нас, оставшихся.

– Хочешь, чтоб вас перестреляли? Здесь мужчинам будет невозможно жить, помнишь, кто-то – не знаю кто – сказал, что человек человеку волк? Похоже, что все запреты на охоту на мужчин отменены, мы, женщины, лучше защищаемся. Почему бы и тебе не уйти?

– Нет, Монча, время еще есть, посмотрим, может, переждем, Моучо – выродок, ты знаешь так же, как я, но тронуть меня не осмелится.

– Не будь столь уверен, такие типы растут как грибы вместе с беспорядком, все одинаковы и поддерживают друг друга.

– Ладно, защититься я сумею.

В таверне Рауко люди молча пьют вино, горько видеть, что никто никому не доверяет.

– Думаешь, Дурной Козе нравится Фабиан Мингела, Моучо?

– Ничего я не думаю, это их дело.

Сеньорита Рамона прекрасна как никогда, глубокие черные глаза и распущенные волосы, известно, печаль придает очарование, но одета скромно.

– Что будешь делать, Робин?

– Не знаю, не один я сомневаюсь, все колеблются и не знают, что делать, уж слишком затянулось это.

Сеньорита Рамона достала бутылку «Опорто» и глубокую коробку с печеньем.

– Хочешь рюмку?

– Да, спасибо.

– Прости, что не поставила тарелку для печенья, бери из коробки, тут есть очень вкусное, из какао.

Сеньорита Рамона села за пианино.

– Что тебе сыграть?

– Что хочешь, мне приятно смотреть на тебя. Сеньорита Рамона улыбнулась с кокетливой гримаской, редко она бывала столь красивой, заметь, я ее хорошо знаю!

– Ты просишь моей руки?

– Нет, Монча, что ты! Я не хочу никого делать несчастным, тем более тебя, я не гожусь в мужья, пожалуй, даже в женихи, скорее всего ни для чего не гожусь.

– Не говори глупостей. Ты уверен, что сделаешь меня несчастной?

Сеньорита Рамона играет «Вальс волн».

– Немного вульгарно, но мило, правда?

– Да, очень мило.

Где-то за глазами, то есть в мозгу, кольнула на миг грустная и слегка отрешенная мысль.

– Монча.

– Да?

– Ты думаешь, меня расстреляют?..

У Марухи Боделон, любовницы Сельсо Варелы, бывшего жениха тети Эмилии, нюх что надо, удлинила рукава и перестала красить волосы.

– Не хочу провоцировать, власти правы, мы, испанцы, должны чем-то отличаться от англичан и французов, чтобы не идти далеко, хотя бы благопристойностью.

Сельсо Варела не понял, но молчал, раны в душе мужчины взывают к молчанию.

– Здесь лучше всего помалкивать, когда Господь захочет, души успокоятся.

– Да, а если не успокоятся?

– Не знаю, тогда подумаем – эмигрировать или покончить с собой. Как больно видеть, что лучшая страна в мире, ну, одна из лучших, истекает кровью!

Фину из Понтеведро зовут Порка Мартинья,[41] прозвища идут по весьма неожиданным путям, прозвища изобретаются и рождаются как поганки; Порка Мартинья изящна и всегда весела.

– Это правда, что тебе больше всего по вкусу попы?

– Ах да, сеньор, они чудесны, как с ними хорошо! Вы меня вынуждаете говорить гадости.

Порка Мартинья спит с попом Селестино Карочей, а также готовит ему кролика тушеного, кролика жареного, кролика по-охотничьи.

– Мужчину надо кормить, чтобы сила была.

Антон Гунтимиль, покойный муж Фины Порки Мартиньи, всегда был слабосильным, родился с одышкой и умер, истаяв, как вздох.

– В бедняге было мало проку, по правде, почти ничего, от любого другого я получила бы больше.

Ресуррексион Пенидо зовут Лодолой,[42] потому что она как птенчик. Лодола – шлюха грустная, ее спасают молодость и покорность.

– И твердая грудь?

– Говорят.

Лодолу очень потрясла смерть Мисифу, это она обнаружила труп.

– И не слышала крика?

– Нет, сеньор, ничего не слышала, по-моему, бедняга умер, рта не раскрыв.

Лодола пришла из деревни Репорисело, приход Санта-Марина де Рубиана, в Эль Барко, пришла босая, продрогшая, ни слова не знала по-испански, Марта Португалка взяла ее под крыло, она очень добрая и чувствительная.

– Думаете, женщина становится блядью для удовольствия? А не потому ли, что ей идти некуда, гонят отовсюду, как прокаженную? Думаете, хлеб падает с деревьев и для каждого?

Дон Хесус Мансанедо и Мисифу обрезали нить жизни, эту таинственную проволоку, наполненную кровью, многим несчастным, к которым Господь повернулся спиной, Господь не вмешивается в дела этого мира, сразу видно, потому и говорят, что Бог отвел от человека руку свою здесь, в Оренсе и Понтеведре, и, может быть, в других городах, тех, кого убивают без суда, походя, называют ренклодом.

– Ренклодом?

– Да.

– Сливой ренклодом?

– Ну, по правде, не знаю.

Максимино Сеган, из Амоэйро, вступил в разговор.

– Я-то знаю, мертвяки говорят друг другу: нынче ночью пойдем за ренклодом. И уже известно – этой ночью будут искать людей, чтобы убить их.

Приговоренных к смерти военным судом расстреливали в Кампо де Арагон, на краю кладбища святого Франциска.

Ренклод остается где возможно, не всех довозят до Альто дель Фурриоло в Оренсе, о других городах говорить не стану, вся страна усеяна крестами. Раймундо мало кого знал в Ля-Корунье, но скоро завел друзей. «Галисийское знамя» выступило в день святого Августина и вернулось, менее десятой части состава, после Дня почивших в бозе, остальным не повезло, остались на дороге, на войне плохо то, что умираешь, не успев созреть, это противоречит Божьему закону. В некоторых уголках Галисии воздушных змеев зовут папавенто, иначе ветропожиратель, папар – значит поглощать, пожирать, в Португалии их зовут попугаями, не пускали ли ребятишки Ля-Коруньи двести лет назад змеев с холма, который теперь зовется улицей Попугаев? Раймундо, что из Касандульфов, какая-то родня дону Хуану Найе, одному из лучших знатоков истории Ля-Коруньи, мог бы спросить его, в Галисии все мы – родня, или около того, или хоть родня родни. Возможно также, что здесь в древности рос бессмертник, который по-португальски и древнегалисийски тоже будет «попугай». Нынче улица Попугаев – квартал борделей, где можно не опасаться, Раймундо захаживает туда вечером поболтать немного. Из заведения Медиатеты в свое время вытолкали кузена Раймундо, артиллериста 16-го полка, он вместе с пятью-шестью однополчанами (в том числе сержантом) вытащил на балкон пианино и сбросил вниз, – скотина! – слава Богу, никто не проходил по улице! Генерал Себриан отменил всем отпуска и отправил на фронт. Знала бы Медиатета, что Раймундо – брат артиллериста Камило, а эти хозяйки всегда полоумные, она бы его выгнала тоже.

В заведении Апачи (языковые пуристы говорят «Апачии») на положении ученицы младшая из семьи Алонтра, Долоринья Монтесело Трасмиль, 21 год, еще не оправилась после операции аппендицита, но теперь ей лучше. Сестер Алонтра – семеро:[43] Инесинья – смирение против гордости, заросла волосиками до пупка, похоже на муравейник, Росинья – щедрость против скупости – грудастая и задастая, у нее всего в избытке, Марикинья – против похоти целомудрие – чуть косит, но это ей идет, Карминья – против гнева, терпение, никогда не откажет, но не из распутства, а из уважения, Ритинья – умеренность против обжорства – всегда помирает со смеху и подпрыгивает, не выносит щекотки, Ампариньо – против зависти, доброта, робкая, как цветок, но если загорится – палкой не успокоишь, Долоринья – против лени, прилежание, умеет читать и писать, знает четыре правила; две сестры живут в Батансе, две в Камбре, три в Ля-Корунье, и все семеро – в жизни. На улице Попугаев также упражняются в своем благотворном искусстве шлюхи и потаскухи из борделей Ферреньи – попросите Фатиму Мавританку, из Кампанелас – попросите Пилар Хитрюгу, из Тоналейры – попросите Басилису Дурочку, которая всем шлюхам шлюха; все печальные лупанары, все услаждающие тело бордели обеспечивают покой, здоровье и радость, для полиции – бесплатно, потому что порядок есть порядок. Раймундо, что из Касандульфов, подружился с Долориньей Алонтрой, которой вырезали аппендицит, и так как он образованный и воспитанный, ему позволено входить через кухню.

Сеньорита Рамона велит позвать Робина Лебосана.

– Получила письмо от Раймундо, говорит, что ему дадут отпуск.

– Хорошо.

У Робина вид озабоченный.

– Монча.

– Ну.

– Я сам не запишусь. Пусть призовут мой год. И кроме того, хочу открыть тебе тайну.

– Мне?

– Да. И никому больше. Если Фабиан Мингела придет в деревню, я его убью. То, что о нем говорят, – правда.

Сеньорита Рамона помедлила с ответом.

– Успокойся, Робин, посмотрим, что скажет Раймундо, когда приедет. Ты говорил с Сидраном Сегаде, мужем Адеги?

– Да.

– И с Бальдомеро Афуто?

– Тоже.

– И что они думают?

– Что Моучо – ничтожество, но может стать опасным, он – предатель, и кроме того, не один.

– Сколько с ним?

– Не знаю и не знаю, кто они и откуда, никогда их не видел.

– А полиции известно?

– Говорят, что не хотят ничего знать, это не их дело.

– Нет? А чье же тогда?

– Знал бы я!

Хлеб священен, есть священные вещи, которые в мире, где все навыворот, не уважают – сон, хлеб, уединение, жизнь; хлеб нельзя ни жечь, ни швырять, хлеб следует есть; если зачерствел, брось в воду, пусть куры едят; если упал на землю, поцелуй и положи там, где на него не наступят; если подаешь нищему, тоже поцелуй; хлеб священен, он как Бог, а человек – наоборот, смехотворный пискун с плохо переваренными претензиями, ощипанный и бестолковый…

Сеньорита Рамона закрыла ставни.

– Все это очень странно, совершенно не понимаю, что происходит, наверно, большинство испанцев не понимают, зачем столько крови?

Сеньорита Рамона говорит, прерывая речь паузами:

– Возможно, война с чужеземцами, что врываются в дом, благородна – к примеру, с французами в прошлом веке; не знаю, я не мужчина, женщины всегда думают иначе, возможно, благородно воевать с другими народами за территорию, но воевать за идею, которая, чего доброго, окажется ложью, и воевать между собой! Это настоящее безумие!

– Да, я думаю так же, но молчу, и ты молчи.

– Да, да, зачем говорить. Я молчу, как мертвая, хочу лишь одного, чтоб это окончилось поскорее. Люди, слепо верующие, очень опасны, есть и те, что не веруют, но притворяются, эти еще хуже, слепая вера – штопор, которым вытаскивают совесть, или консервный нож для совести… хочу только, чтобы мы скорее увидели конец этого безумия.

– Но до конца еще далеко.

– Ты думаешь?

– Уверен! Весь мир взбудоражен, и никто не хочет слушать голос разума.

Сеньорита Рамона придвигает Робину Лебосану пепельницу.

– Не бросай пепел на пол.

– Извини.

Сеньорита Рамона не может скрыть беспокойства.

– Да, правда в том, что эти ослепленные борцы тупоголовы и становятся предателями, быстро заражаются бешенством, к тому же сбиты с толку, ты понимаешь хоть что-нибудь из того, что творится? Они нервничают, злятся, а озлобленный и нервный человек хуже скорпиона.

– В конце концов, да хранит нас Господь!

Сейчас как в древности, когда шли пешком в Святую Землю и мужчины отправлялись в путь ради цвета глаз возлюбленной и цвета облаков, ради вкуса придорожных плодов, ради любого цветка с пчелой в нем, ради запаха пустынь и лугов, идем на север, идем на юг, идем быстро, еле двигаемся, гибнем и никогда не находим свой дом и так далее. Людей Мартиньо Фруиме несколько раз задерживали, когда они шли косить в Белинчон, провинция Куэнка. Помнишь те стихи Росалии де Кастро «Кастильянцы из Кастилии»? Шли косить девять мужчин и шесть женщин, одна родила по дороге, кроме того, трое детей шести-семи лет. Мартиньо Фруиме сказал своим людям:

– Вы видите, что делается, думаю, лучше вернуться домой, здесь всех убьют, ни одного не останется.

– Ладно, но говорят, что в Гальейре командуют фашисты.

– А нам что? Дом есть дом, земля есть земля, кто командир, тот и командует.

– Да, это верно.

Они находились далеко за Тахо, шли обратно ночью, ориентируясь по Полярной звезде, при свете луны, днем спали, пересекли две линии фронта и добрались до деревни Несперейра, приход Карбальейра, в Ногейра де Рамуин, там живут точильщики и такие же косари, как они сами, уходили цветущие, как розы, возвращались черные, как негры. Боже правый!

– Ты всегда верил, что дойдем живыми?

– Да…

Первый кобелек, занявшийся Долориньей Алонтрой после операции аппендицита, был дон Лесмес Кабесон Ортигейра, врач-практикант, специалист по несложной хирургии и один из шефов гражданской милиции «Рыцари Ля-Коруньи» – нечто вроде политической и патриотической стражи.

– У тебя болит это место?

– Да, сеньор.

– Потерпи, за это тебе плачу.

– Да, сеньор.

По слухам, имя дона Лесмеса связано с операциями лагеря Раты и нападением на масонские ложи «Возрождение» и «Мысль и Дело», так и бывает: тебя вовлекает во все это смерть ближних твоих, и внезапно ты оказываешься среди трупов, понимаешь, что и сам убит и лежишь на земле.

Дон Лесмес скрывает, что посещает дом Апачи, положение обязывает соблюдать форму, он сказал Долоринье, что зовут его дон Висенте и он – священник.

– Никому не говори, дочь моя, плоть слаба и грешна, сама знаешь.

– Да, сеньор.

Однажды ночью дон Лесмес поднял шум, потому что взорвалась консервная банка, как раз когда он трудился, и, ясное дело, испугался.

– Саботаж, саботаж! – ревел дон Лесмес, застегивая штаны. – Это – покушение! Попытка напасть! Это – гнездо красных!

Апача его остановила:

– Слушайте, вы, дон Лесмес, со всем моим почтением – нет здесь никаких красных, поняли? Здесь все – такие националисты, что дальше некуда, и я – первая, ни малейшего сомнения насчет моего дома не допущу, слышите? Ни малейшего! И если не извинитесь, позвоню дону Оскару, он мой хороший друг, и вы объяснитесь с ним – здесь, у меня, люди развлекаются, а не занимаются конспирацией, поняли?

Дон Лесмес поджал хвост:

– Извините, я подумал, что это бомба, поймите. Раймундо, что из Касандульфов, не знает, кто такой дон Оскар, но не спрашивает. Зачем? Разве важно то, что происходит в борделях? Мы, националисты, взяли Толедо (почему «мы»?) и освободили Алькасар; Раймундо, что из Касандульфов, замечает, что у него пульсирует в висках, наверно, температура. Франко объявлен генералиссимусом сухопутных, морских и воздушных сил, Робин Лебосан говорит, что не запишется, пусть призовут его год, каждый идет своим путем и будет идти, сеньорита Рамона ездит верхом, ест печенье и думает, думает все время; мы, националисты, у ворот Мадрида, почему, собственно, «мы»? Когда Раймундо, что из Касандульфов, приехал в отпуск в деревню, нашел сеньориту Рамону странной.

– Что с тобой?

– Ничего, а что?

– Так, подумал, что-то произошло.

Пуринью Коррего, самую старую из служанок сеньориты Рамоны, нашли утром мертвой.

– Как это случилось?

– Должно быть, умерла от старости, всех это постигает раньше или позже, некоторые до старости и не доживают.

У сеньориты Рамоны со времен отца теперь остались только Антонио Вегадекабо и Сабела Соулесин.

– И попугай.

– Ладно, и попугай, ясное дело.

Фабиан Мингела не вошел в дом Сидрана Сегаде, мужа Адеги, в дом Афуто Гамусо он тоже не входил, не решился, в обоих случаях он спрятался поблизости и подстерег момент, когда хозяева пришли домой. Фабиан Мингела (Моучо) послал десять человек схватить Сидрана и Афуто и доставить связанными. Сидран Сегаде встретил тех выстрелами, сдался, когда подожгли дом, никто не прибежал ни на звуки пальбы, ни на пламя пожара, сеньорита Рамона удержала Раймундо, что из Касандульфов, и Робина Лебосана, которые находились у нее, Адегу ударили прикладом в лицо и оставили без сознания, привязанной к дереву, Бальдомеро Афуто тоже отстреливался, и более метко, одного убил, сдался, когда схватили его жену, Лолинью, и шестерых детей, им пришлось заткнуть рты, чтобы не кусались.

– Боже, что за люди!

Фабиан Мингела, мертвяк, что убил Афуто, когда собирался убить Афуто, улыбался, как кролик, своим пленникам, у обоих руки связаны за спиной, у обоих глаза налиты кровью, и оба хранят молчание.

– Пошли!

У Фабиана Мингелы блестит свиная кожа на лбу. Попугай сеньориты Рамоны, существо других пространств и других пейзажей, кажется здесь грустным и озабоченным. У Фабиана Мингелы редкие волосы, при лунном свете мертвяк, убивший Афуто, похож на покойника.

– Никогда не думал, что так обернется?

Ни Сидран Сегаде, ни Бальдомеро Афуто не раскрывают рта. У Фабиана Мингелы лоб, как панцирь черепахи, может, еще хуже, с тех пор как все это началось, не слышно скрипа тележной оси, как ни старайся.

– Ты понимаешь, что в моей власти? Пришел мой час! У Афуто гаснет звездочка, которая загоралась на лбу – иногда была красная, как рубин, другой раз – синяя, как сапфир, или фиолетовая, как аметист, или белая, как бриллиант, – и сатана исхитрился убить его предательски, осталась только пара сотен шагов.

Фина Понтеведреска – как кофейная мельница, Фине Понтеведреске нравится плясать кубинский танец «Шевелись, Ирена», ее муж умер, так как был бесхарактерным, поэтому поезд его раздавил.

Люди Фабиана Мингелы оставили своего убитого товарища в канаве, перед этим взяли бумажник с документами, ночью были тысячи звуков и тысячи безмолвий, сокрушавших души путников и отдававшихся эхом в их сердцах. Фабиан Мингела бледен, но не больше, чем обычно, он всегда такой. Он спрашивает:

– Ну что, боишься?

Пепиньо Хурело каждое утро идет к мессе просить о милосердии.

– Правда ли, что одно из дел милосердия – погребать мертвых?

– Да, сын мой.

Пепиньо Хурело очень напуган, еле угадывает слабый лучик, дающий ему разум.

У Фабиана Мингелы борода растет кустиками, четыре волоска здесь, четыре там.

– Думаю, тебе не придется подлавливать меня в картах. Не хочешь говорить?

Руки Фабиана Мингелы похожи на улиток, влажные, холодные, бледные, как у больных на пороге смерти, почти покойничков, – дайте воздуха, у вас его много.

– Хочешь помолиться Господу Иисусу Христу? Фабиан Мингела смотрит всегда вбок, как жабы Сан-Модесто, их там три, а кажется – сотня.

– Наклал в штаны?

У Фабиана Мингелы голосок тонкий, как у семи девственниц из Священного Писания.

– Проси у меня прощения.

– Развяжи мне руки.

– Нет.

Фабиан Мингела, мертвяк, что убил Афуто, щупает себе срамные части, иногда долго их не находит.

– Говорю тебе, проси прощения.

– Развяжи мне руки.

– Нет.

Эутело, или Сиролас, тесть Таниса Гамусо, брата Афуто, притих, когда началась заваруха, есть люди, которые стреляют, и есть примирившиеся с этим; Фабиан Мингела, мертвяк, что убил также Сидрана Сегаде, мужа Адеги, и, наверно, еще дюжину, не хочет пачкать сапог, он отступает на два шага назад и стреляет Бальдомеро Афуто в спину, уже лежащему на земле стреляет в голову. Бальдомеро Марвис Вентела, он же Афуто Гамусо, напрягается и умирает без единого стона, умирает не сразу, но достойно, не успокоив, не утешив и не обрадовав убийцу. Фабиан Мингела сказал Сидрану Сегаде:

– Ты следующий, у тебя еще полчаса.

Труп Бальдомеро Афуто остался у поворота на Канисес, первым увидел его со своего дуба дрозд в неверном свете утра; птицы, когда начинается день, стрекочут как безумные, через несколько минут смолкают, ясно, занимаются своим делом, Бальдомеро Афуто лежит мертвый, кровь на спине и на голове, кровь и во рту, кровь и земля, кровь закрыла татуировку, черви быстро начнут пожирать женщину и змею, куница, что сосет кровь мертвых, внезапно убегает, словно спугнутая кем-то. Новости мчатся, как ящерицы.

– Как пыль на ветру?

– Пожалуй, или еще быстрее.

К вечеру, когда в дом Паррочи пришло известие, слепой Гауденсио играл на аккордеоне мазурку «Малютка Марианна». Гауденсио не открыл рта, играл одно и то же до утра.

– Почему не сыграешь что-нибудь другое?

– Потому что не сыграю, мазурка эта – для мертвеца, который еще не остыл.

Жизнь продолжается, но по-иному, жизнь всегда изменчива и тем более, если чувствуешь боль.

– Уже восемь?

– Нет, еще нет, нынче время тянется как никогда.

В мазурке «Малютка Марианна» есть такты очень прилипчивые, очень красивые, не устаешь ее слушать.

– Почему не сыграешь что-нибудь другое?

– Потому что не хочу, ты понимаешь, что это – мазурка траура.

Пахароло Гамусо, брату покойного Бальдомеро, больше всего по вкусу грудь Пиларин, его жены, есть браки очень счастливые, как и полагается.

– Правда, ты дашь мне грудь, любовь моя?

– Ты знаешь, что я вся принадлежу тебе, зачем спрашиваешь?

– Затем, что мне, жизнь моя, нравится слышать от тебя похабщину, вам, вдовам, это очень идет.

Пиларин сделала кокетливый жест.

– Боже, какой глупый!

В округе много похорон, много горя; поскольку дела приняли такой оборот, почти во всех сосняках мастерят гробы.

– Если покупать оптом, скидка будет?

– Да, сеньор, очень существенная скидка, каждый раз все больше, под конец продадут почти даром.

Когда дядя Родольфо Вентиладо узнал, что его кузен Камило, женившись на англичанке, заказал визитную карточку с английским текстом, он ничуть не возмутился.

– У этого Камило всегда были фантазии, смотри-ка, женился на иностранке, когда столько наших!

Дядя Клето весь день блюет, рядом с качалкой у него ведро, чтобы блевать с удобствами.

– Знаешь что-нибудь о Сальвадоре?

– Нет, не получали ни единой весточки, бедняжка все еще в зоне красных, Господь, сохрани ее среди стольких преступлений!

Дядя Клето блюет обильно, консистенция и цвет рвоты не всегда одинаковы.

– Именно в разнообразии прелесть, верно?

– Ну, не знаю, вчера вечером слепой Гауденсио завел мазурку, и никто не мог его перевести на что-нибудь другое – значит, ему это нравилось.

– Возможно.

Останки моего предка святого Фернандеса и его собратьев-мучеников хранятся в Дамаске, в испанском монастыре Баб Тума, теперь называется Églilse latine, rue Bab Tuoma,[44] в хрустальной урне, где видны черепа, берцовые кости и т. д., разложенные в порядке и гармонии, францисканцы всегда выставляли реликвии с большим вкусом, в монастыре продаются столь впечатляющие французские открытки.

– Вы знаете, что Конча да Кона поет как настоящий ангел?

– Да, мне что-то говорили.

Сейчас запрещено рекламировать Восточные пилюли – увеличивают, укрепляют и восстанавливают грудь, – вероятно, потому, что испанская женщина должна довольствоваться грудью, данной ей Господом, ни больше, ни меньше, Пахароло Гамусо любит большие груди, поэтому у него Пиларин.

– Вынь грудь из корсажа.

– Ах нет, Урбанито еще не заснул!

Труп Сидрана Сегаде нашли у деревни Деррамада, примерно полчаса ходьбы от поворота к Канисес, глаза открыты, одна пуля в голову, другая в спину, ясно, та же повадка, труп не успел остыть, у Адеги после удара прикладом еще шла кровь из носа, из головы, изо рта, Адега закрыла своему покойнику глаза, обмыла лицо слюной и слезами, погрузила на телегу и привезла на кладбище, вырыли с Бенисьей могилу и похоронили, глубоко и завернув в новое покрывало, лучшее, что сберегла, Бог знал для чего, это было с сотворения мира записано. Пузырьки воздуха еще выходили из трупа сквозь складки покрывала, когда Адега и Бенисья, стоя на коленях, прочли «Отченаш».

– Этот покойник перед тобой – твой отец, Бенисья, и я клянусь тебе, пусть Господь даст мне силы увидеть мертвым того, кто его убил.

Отдаленный скрип тележной оси казался голосом Бога, говорящим, да, Бог даст силы увидеть мертвым убийцу Сидрана, она не хотела произносить имя, пока не увидит его мертвым, с потрохами в грязи.

– Слышишь, Бенисья?

– Слышу, мама.

Сеферино Фурело, один из девяти братьев Бальдомеро Афуто, отслужил мессу по душе Сидрана Сегаде, мужа Адеги.

– Но я не могу сказать по ком, Адега, те, из Оренсе, запрещают.

– Неважно, Господь им не подчиняется.

Раймундо, что из Касандульфов, считает, что все испанцы сошли с ума.

– Теперь?

– Не знаю, может быть, еще раньше.

Раймундо, что из Касандульфов, хочет, чтобы отпуск уже кончился, по правде, осталось немного.

– На фронте меньше преступлений, не могу сказать, что там не убивают, но меньше злобы, тоже есть, но не такая безудержная. Эта катастрофа идет от идей и фанатизма горожан, обрушившихся на деревню, пока люди не разойдутся по домам, все будет вверх дном, это кара Божья.

Падре Сантистебан, что посещает моих теток, произнес несколько героических проповедей, торжественных и бесцветных, очень хорошо принятых дамами, что опасно, падре Сантистебан верит в эффективность очистительного огня, что тоже очень опасно. Фортунато Рамона Рея, которого его отец, мой предок святой Фернандес заточил, начали называть Рамон Иглесиас, и он потерял миллион реалов отцовского наследства, в таких вопросах нужно быть побойчее.

– И куда же делись монеты?

– Поди узнай! Скорее всего их разделили те, кому удалось, всем жить надо, люди хватают, где могут.

У дяди Клето вызывает досаду происходящее, плохие нервы – не что иное, как плохое воспитание, прежде всего это относится к падре Сантистебану, простите, сестры, но падре Сантистебан – заурядная личность, мужлан, кучер в сутане, в голове у него ветер и перхоть – поровну! Дай ему волю, он готов нас всех исповедать, отпустил бы грехи и, когда достаточно созреем и угодим Богу, отправил бы нас на тот свет, играть на арфе. Падре Сантистебан – тупица, только и умеет, что жрать каскарилью.

– Если не хотите его слушать, закройте голову подушкой. Сеньорита Рамона ласкает затылок Робина Лебосана, оба сидят на каменной скамье, и когда нисходит вечер, жук летает в своих черных латах, щегол поет в гортензиях, а сороконожки бегут по стеблям роз – это мир посреди войны.

– Мне очень грустно, Робин, хочу, чтобы ты о чем-нибудь спросил, а я бы не отвечала.

Робин улыбнулся с некоторой горечью.

– Поцеловать тебя?

И сеньорита Рамона тоже улыбнулась и замолчала, но дала себя поцеловать.

– Мне так же грустно, как тебе, Мончинья, и очень страшно. Это ужасно, но если националисты выиграют войну, будет еще хуже, не спрашивай почему, не знаю, как объяснить, ну, не хочу объяснять.

Робин Лебосан и сеньорита Рамона долго целовались и ласкали друг друга нежно, бережно, но не пылко и не очень торопясь.

– Иди, сегодня ночью ты не останешься у меня.

– Как хочешь…

С этого момента никто никогда не назовет его по имени. Моучо Каррупо смеется и смеется, но смех притворный, Моучо Каррупо не терзает совесть, вернее, все же терзает, но он этого не ведает, лишь испытывает страх, тройной страх – греха, одиночества и неизвестности, поэтому всегда ходит с оружием, Розалия Трасульфе, Дурная Коза, обмывает ему член водой с лекарственными травами и страдает от двух вещей, может, их и больше, но две наверняка: она спит при зажженном свете и с партнером в портупее.

– Да, он не снимает портупеи, и пистолет за поясом, а иногда ложится в сапогах.

Моучо Каррупо улыбается кому-то, сам не знает кому, и всем завидует, почти всем, так жить невозможно, когда испытываешь страх, врешь сам себе безо всякого стыда и зеленеешь, как ящерица, то кончаешь преступлением, сперва молчишь, потом рождается злоба, растет, как зелень на медной кастрюле, и под конец вытаскиваешь людей на улицу и усеиваешь ночь трупами: один выстрел в спину, другой в голову – знакомая повадка.

Когда шлюха сочиняет стихи о Деве Марии, это значит, что ей хотелось бы быть Девой Марией, почти никто не является тем, кем хотел быть.

– Парроча, можно переспать с кем-нибудь в долг?

– Да, сынок, проходи. И не говори мне о Бальдомеро Афуто, я уже знаю.

Бальдомеро Гамусо, Афуто, был храбр, как сингапурский тигр или волк Сакумейры, его пришлось убить в спину, и руки были связаны, лицом к лицу и по-честному не посмели бы; его брат, Танис Перельо, силен, как бык с острова Сан-Баландрон, сметлив, как ящерица королевы Лупы, что знала таблицу умножения, а также столицы Европы; Танис Перельо, соверши он паломничество, мог бы ударом в лоб оглушить священного вола у ворот Вифлеема – а также мула, если б подвернулся, – Танис Перельо растит волкодавов, Кайзера пришлось убить, так как волк тяжело изранил его. Танис Перельо – солдат второго батальона 12-го пехотного полка – направлен в рекрутское управление.

Леонсио Коутело, республиканца, что научил ворона насвистывать «Марсельезу», оренклодили в наказание. Слепого Эулалио – тоже, за родство и непочтительность, он был братом Леонсио; Этельвино служит вместе с Танисом Перельо в рекрутском управлении, он – помощник подполковника Сото Родригеса.

– Сейчас главное – переждать грозу, а там – что Бог скажет.

За собаками Таниса смотрит Поликарпо из Баганейры, дрессировщик зверей, он совсем не годен для армии и умеет обращаться с животными. Он также выводит поразмяться жеребца Карузо, которого война разлучила с Этельвино.

Список парней, освобожденных полностью от воинской службы: Рамон Рекейхо Касболадо (Мончо Прегисас), ампутирована правая нога; Хосе Поусада Койре (Пепино Хурело), тяжелые мозговые изменения; Гауденсио Бейра, слепой; Роке Боррен Понтельяс, врожденное слабоумие; Мамерто Пайхон Вердуседо, изобретатель летающей машины, парализован из-за повреждения позвоночника; Маркос Альбите, ампутированы обе ноги; Бенито Гамусо (Лакрау), глухонемой; Салюстио Гамусо, врожденное слабоумие, – это те, кого еще помню, может быть, есть еще; Робин Лебосан Кастро де Села, мой кузен, определен годным к нестроевой, но его не вызывали.

– Лучше для него, верно?

Это как кара Божья, мы наверняка оскорбили Бога своими грехами, потому что раньше земля была ярмаркой небес, а теперь, с этой варварской возней, горестной и слепой, превращается в первый круг ада.

– Или в преддверие чистилища?

– Может, и так, не ищите выхода, нам, по правде, осталось только гнить.

Рикардо Васкес Вилариньо, жених тети Хесусы, надо полагать, ему влепили пулю в сердце, кто ответит, сколько уже убито, красных и националистов вместе? Плюнувший в слепого аккордеониста Гауденсио Эутело, или Сиролас, тесть Таниса Гамусо, – дерьмо, не стоит даже здороваться.

– Эутело.

– Слушаю.

– Иди в задницу.

– Да, сеньор.

Эутело очень запуган и ищет утешения у шлюх Паррочи, но они ему этого не позволяют.

– Почему не плюешь своему зятю в лицо, мерзавец? Марта Португалка видеть не может Эутело, испытывает к нему африканскую злобу.

– В слепого плюнуть легко, правда? Почему не пристанешь к мужчине, который может защищаться? Боишься получить пару оплеух?..

Несмотря на слова сеньориты Рамоны, Робин Лебосан остался у нее.

– Обещаю не докучать тебе, Монча, но меня с каждым днем все больше страшит одиночество.

– И меня. Этот дом слишком велик для одинокой женщины.

Сеньорита Рамона, возможно, похудела немного.

– Это закон края, Робин, и некий негодяй нарушил его, ты знаешь, о ком говорю, в наших горах убийство не проходит даром, здесь тот, кто убил, умрет, иногда не сразу, но умрет, видит Бог, умрет! Еще остались мужчины, способные вершить закон, в нашей семье, Робин, почитают закон и обычай, да, и обычай, и если все мужчины погибнут, останутся Лолинья Москосо и Адега Бейра, чтобы отомстить за своих мертвецов, обе отважны и достойны. А если и они умрут, останусь я, клянусь тебе; прости меня Господь, говорю не хвастаясь.

Катуха Баинте не умеет плавать, чудом не тонет, когда купается в мельничном пруду Лусио Моуро в чем мать родила, помирая со смеху.

– Я тебе, проклятая, приклею пиявок к заду и еще больше спереди!

– Нет, не дамся!

– А вот получишь!

Мельник Лусио Моуро, дикий цветок гулянок, в утро святого Мартина оказался мертвым на дороге в Касмониньо, пуля в голову и другая в спину, ясно, чья повадка, и на козырьке цветок дрока. Катуха Баинте схоронила его без больших церемоний.

– Он тебе родня?

– Да, он хозяин воды.

В каждой расщелине горы есть пятно крови, вполне достаточно, чтобы вырос цветок, и есть слезинка, люди ее не видят, потому что похожа на росу, подземные черви чуют ее, кроты тоже, светлячки уже погасили свои фонарики до нового года, в этом году рождество будет очень печальным.

– Когда придет новый год?

– Не знаю, думаю, когда следует, как обычно.

У Лусио Моуро как раз зажила язва на ноге, вылечила ее Катуха Баинте сажей и обычным присловием: уходи, проклятый гной, а не то отец святой смажет сажею печной! жаль, что убили Лусио Моуро теперь, когда вылечился.

Мончо Прегисас на деревяшке сомневается, все ли в уме.

– Что ни говори, такая неразбериха, и, пожалуй, станет еще хуже, люди загордились, для страны это не может быть хорошо, я молчу, не хочу связываться.

– Правильно делаешь: нынче только зазевайся, найдут причину сцапать, стольких хватают, мне самому не по себе, остается только терпеть.

Мончо Прегисас очень смахивает на восторженного поэта, элегического барда.

– Как изящна моя кузина Георгина! Когда ее муж удавился и судья распоряжался, как быть с трупом, Кармело Мендес, стражник, стал лапать – не судью, конечно, зачем? – вдову! Ты помнишь Кармело Мендеса – как играл на бильярде и какие кольца дыма пускал, куря сигары? Ну, так его убили возле Овиедо, я позавчера узнал, пуля угодила прямо в висок.

Прошлым летом в источнике Миангейро завелись лягушки, никто не знает, откуда взялись, в кладбищенских источниках лягушек не бывает, так заведено, москиты – да, москиты везде, дон Брегимо, мир его праху, отец сеньориты Рамоны, исполняя фокстроты и чарльстоны, залезал на стену кладбища, какое кощунство! – дон Брегимо играл на банджо мастерски, он часто повторял:

– Люди хотят, чтобы покойники скучали, но я говорю вот что – зачем мертвым скучать? Разве мало того, что они мертвые? Есть два рода покойников, скучные и веселые, не надо путать, верно?

Дон Брегимо, отец сеньориты Рамоны, велел в завещании, чтобы по нем отслужили только одну мессу, без пения, и чтобы выпустили двадцать ракет в ночь перед погребением, пусть народ веселится, когда он уснет вечным сном меж четырех восковых свечей.

– Как красив он в мундире!

– Да, всех покойников надо бы обряжать в мундир.

– Не знаю, по-моему, это привело бы к путанице, покойники в монашеском или крестьянском платье тоже выглядят неплохо, зато обряженные галисийцами или ара-гонцами просто смешны, кроме того, сейчас скорее всего это запрещено, да и вообще есть покойники, что хорошо смотрятся в любом виде, а другие – наоборот, одна беда, прямо дерьмо.

– Извинись, Соутульо!

Флориан Соутульо Дурейхас был полицейским в Барко де Вальдеоррасе, хорошо играл на гаите и очень развлекал чумных, чахоточных, прокаженных, агонизирующих, умирающих, мертвецов и призраков, также смыслил в знахарстве, магии и мог изобразить различные звуки: как воркует голубка, мяукает кошка, кричит осел, пукает дама, блеет овца и т. д., Флориана Соутульо убили на фронте под Теруэлем, его видели, а потом он исчез, пришел на фронт, получил пулю меж бровей и сразу умер, душу, пожалуй, не спас, не было времени покаяться, осталось от него полпачки сигарет, ее раскурил патер – палентинский попик, которому нравилось курить табак мертвецов.

Поликарпо из Баганейры, дрессировщик всякой живности, часто теперь приходит к сеньорите Рамоне, выводит гулять жеребца Карузо и выполняет поручения.

– Пойдешь в Оренсе?

– Если прикажете.

– Нет, приказать не прикажу, но если случится пойти, скажи мне, я, может быть, дам поручение.

– Ладно.

Однажды в заведении Паррочи Нунчинья Сабаделье легла с убийцей-мертвяком Мисифу, и когда завершилось, она задала ему очень подлый вопрос:

– Ты закончил?

– Ты что, не заметила?

– Прости, я задумалась.

Мисифу наполовину цыган, он был тщеславен и не очень популярен среди девок Паррочи, когда нашли его труп, никто не заплакал.

Граждане Галисии, уже родился новый день единства и величия Испании!

– Ты что это?

– Ничего, я вспомнил, как дядя Клето играл джаз. Когда отпуск Раймундо, что из Касандульфов, окончился, его послали на фронт в Уэску, сеньорита Рамона приготовила всю одежду.

– Пойдешь на курсы офицеров?

– Нет, зачем? Если в меня попадут, умру офицером так же, как солдатом, на фронте говорят, что пули мечены, твоя тебя найдет, хоть спрячься под камень.

– Да, это тоже верно.

Дон Хесус Мансанедо, аккуратист с записной книжкой, умер гниющим и смердящим, то, что хуже всего, и кроме прочего, ужасно страшась загробной жизни.

– Ему еще здорово повезло, этому убийце и негодяю.

– Ну, это другое дело.

Раймундо, что из Касандульфов, подстрелили в день святого Андрея, к счастью, попали в ногу и не задели большую берцовую, в тот день стреляли мало, очень мало, но достаточно одной пули, вылетевшей из огненного зева винтовки какого-то негодяя – угодит тебе в голову, и хватит, в неосторожности главная опасность; так как в этот день все было спокойно, Раймундо, что из Касандульфов, осмелел, и его подстрелили, правда, осмелели все, но подстрелили его.

– И могли убить?

– Конечно, попади они чуть повыше.

Слепой Гауденсио играет свою мазурку не чаще, чем раньше, здесь, на фронте, меньше злодейства, и при удаче всегда можно уцелеть.

Раймундо, что из Касандульфов, переменил два или три полевых госпиталя, маленьких и плохих, снабженных лишь марлей и йодом, потом его привезли в Миранду на Эбро, где извлекли пулю, там было полно итальянцев, а потом в Логроньо, в Школу искусств и ремесел, там хорошо ухаживали, он нашел себе друзей, простыни в пятнах крови, но это неважно, нечего привередничать.

– Ты откуда?

– Из Элорриа, предместье Витории, мой отец телеграфист.

Мончо Прегисасу отхватили одну ногу в земле мавров, правда и то, что не только там происходят такие вещи.

– Как тебе мавры?

– Что тебе сказать? Они не очень хороши были со мной, но и не показались хуже христиан.

Мончо Прегисас всегда был хладнокровен, несколько фантазер, но хладнокровен.

– Но где же ты, несчастный, оставил свою лапу, живую и здоровую?

– В Меллилье, ты знаешь не хуже меня, сто раз тебе говорил, но повторяю, важно, что я вернулся, здесь тоже стреляют, а здешние душегубы с дурной кровью, что убивают людей, – не мавры.

Раймундо, что из Касандульфов, был в пятой палате, двадцать четыре койки и свет не гасят ни днем, ни ночью, в Логроньо хуже было – зимой там очень холодно. В пятой палате о раненых заботились две монашки и две сестры милосердия, четверо юных девушек, под руководством сестры Каталины из Риохи, предприимчивой и отважной женщины.

– Потому что, когда я говорю «молитесь», нужно молиться, ясно?

– Да, сестра…

Мамерто Пайхон не был на войне, но изобрел летающую машину и чуть не разбился насмерть.

– По-моему, виновата трансмиссия, хочу поправиться, попробовать еще раз.

Через несколько дней Раймундо, что из Касандульфов, неожиданно встретил своего кузена, артиллериста Камило.

– И ты?

– Как видишь, и меня достали.

– Куда?

– В грудь.

– Господи Боже!

Донья Мария Ауксильядора Моуренсе, вдова Порраса, возглавила подписной лист на покупку оружия за границей, дала десять песет.

– Если каждый испанец отдаст два дуро, будет настоящее состояние!

Басилиса Дурочка из Тоналейры, «военная покровительница» бедняги Паскуалиньо Антемиля Качисо, сержанта 8-го пехотного полка Саморы, пишет ему каждую неделю, посылает шоколад и табак, сержанта Антемиля убили, но Басилиса Дурочка не знает и продолжает посылать шоколад и табак, как-то послала также чорисо, кто-то попользовался, здесь ничего не пропадает. В пятой палате Раймундо, что из Касандульфов, и его кузен Камило – единственные, у кого есть личные зубные щетки.

– И зубная паста?

– Да, тюбик «Пербороля» на двоих.

Как-то утром сестра Каталина вошла с зубной щеткой в руке и обратилась к испуганной ораве:

– Посмотрим, поймете ли, что вы – дикари, дай мне, Господи, терпение! Гигиена очень важна, все должны быть чистыми, чтобы микробы подохли, понимаете? А зубные щетки есть только у этих двух галисийцев, стыдитесь, у двух галисийцев! Я попросила у полковника щетку для этой палаты, и он дал мне ее, вот она.

Сестра Каталина всем показала щетку цвета карамели.

– Хорошо видите?

– Да, сестра.

– Ладно, с этого вечера, после окончания молитвы, все будете чистить зубы этой щеткой.

Собака Веспора умерла от болей в желудке, ясно, что дядя Клето накануне блевал непереваренной и пропитанной алкоголем пищей, и животное не могло выдержать. Царевич, русская борзая сеньориты Рамоны, наоборот, элегантен, шерсть блестит, приятно посмотреть.

– Ты уверен, что не следует переменить ему имя?

– Не знаю… ну, старайся не окликать его. Алифонсо Мартинес спас свою шкуру, потому что поп из церкви Сан-Мигель де Бусиньос (Мерехильдо) спрятал его, никто не знал, кроме Долорес, конечно, старой служанки дона Мерехильдо; Моучо (Фабиан Мингела) тоже не решился бы пойти против священника.

– Не появлялся здесь?

– Нет, я уже век его не видал.

У Раймундо, что из Касандульфов, и его кузена Камило койки рядом, разделенные ночным столиком, таз для умывания на двоих; умер некто Агирре, стал блевать кровью и умер, и они попросили сестру Каталину поменять места.

– А кто украл зажигалку Агирре?

– Не я, сестра, могу поклясться.

Наверно, Исидро Суарес Мендес, тот всегда крал у мертвецов деньги, портсигары, часы, фото, но мне незачем было обвинять его, сестра Каталина могла бы вышвырнуть его на улицу.

– Я тебе верю, галисиец, не очень, но верю.

Сестра Каталина более женственна, чем бедняжка Ангустия Соньян Корвасин, новобрачная, которую муж бросил через полтора часа после бракосочетания, и, ясное дело, она ушла в монахини.

– И что с ней сталось?

– Не знаю, никогда не знал, пожалуй, умерла от анемии.

– Да, это скорее всего.

– А может быть, ее ужалил овод, и она стала хромой.

– И это возможно.

В госпиталь приходят барышни из «Фронта и госпиталя», чтобы помочь нам, их называют маргаритками в честь супруги Карла VII (маркиз де Брадомин посетил королевскую чету в Эстелье, как рассказывает Валье-Инклан[45] в «Зимней сонате»), маргаритки раздают раненым четки и сигареты, а также шерстяные кальсоны, фуфайки, свитера и прочее барахло и бутылочки коньяка «Три ноля», «Три чарки», «Три лозы», пристают, как смола, обращаются с нами как с нищими, подопечными общества Святого Висента де Поля. На маргаритках хаки и красные шапочки, так как они – карлистки, понятное дело, чаще всего их так и зовут, их шеф, донья Мария Роза Уррака Пастор (а может быть, Роза Мария, не знаю) несколько велика ростом, но очень нравится артиллеристу Камило.

– Очень хороша и напоминает мне генерала Сильвестре, дона Мануэля Фернандеса Сильвестре, того, что потерпел поражение при Аннуале.[46]

– Если б еще усы.

– Да, но осанка и походка!

Касиано Ареаль, служащий бисквитной фабрики «Испанский бисквит» (прежде – «Английский бисквит»), – единственный, кто мог утихомирить донью Риту, когда та взбесится.

– Слушайте, Касиано, прости меня Боже, но если мой муж снова будет давать осечку после стольких денег, что я на него потратила, клянусь вам, что убью его, Богом клянусь!

– Не волнуйтесь, сеньора, будьте немного спокойнее, подкормите дона Росендо, это очень важно для дела, приготовьте ему желтки, сбитые с хересом…

Три маргаритки посетили пятую палату, принесли корзину подарков.

– Солдатик, хочу тебе преподнести ладанку со Святым Сердцем, предохраняет от всего дурного, смотри, что написано: «Остановись, пуля, со мною Христово сердце».

Артиллерист Камило побледнел, с лица исчезла вся краска.

– Нет, нет, спасибо, преподнесите другому, прошу вас, пожалуйста, у меня была в куртке брошь с булавкой, и месяца не прошло, как ее вытащили из плеча, говорю вам со всем почтением, сеньорита, но для меня Святое Сердце – гибель.

Маргаритка разозлилась, казалось, в нее воткнули огненные бандерильи.

– Святотатец, презирающий Святое Сердце! Красный! Сестра Каталина вмешалась и защитила артиллериста Камило, не допуская, чтобы трогали ее солдат.

– Вон отсюда, чахоточная, бесстыдница! Вон! Никто пусть не лезет к моим ребятам! Поняли? Вон! И не возвращайтесь в палату без разрешения!

Сестра Каталина – женщина смелая, с ней тягаться трудно, для нее раненые, во-первых, священны, во-вторых, ее собственность; это касается лишь испанцев, сестра Каталина не принимает ни итальянцев, ни мавров.

– Нет, нет, об этих пусть заботятся их монахини, здесь я не хочу мешанины.

Когда Раймундо, что из Касандульфов, и его кузен артиллерист Камило начали поправляться и смогли двигаться, то стали вечером выходить в кафе «Два льва» на улице генерала Молы, прежде Порталес. Сестра Каталина давала каждому талончик на кофе, рюмочку и сигару, иногда они брали с собой Чомина Гальбарра Ларраону, карлиста из гражданской гвардии Лакара, у которого не было ни рук, ни глаз, одна граната взорвалась не вовремя, оторвала руки, опустошила глазницы, и он не мог ни пить, ни курить без помощи; в кафе захаживал кубинский легионер, похоже что мулат, и тоже слепой, он убивал время, напевая сквозь зубы: родом я из Вуэльтабахо, ремесло мое – наваха! Чомин – хороший парень, и больно за него, Раймундо, что из Касандульфов, читает ему газету «Новая Риоха», худо, когда вечером он захотел к шлюхам (ясно, стал блудить в мыслях!), заведение на той стороне реки, между бойней и электростанцией, заведение Леоноры, там всего две девки, Урбана и Модеста, ее дочери, очень худые и грустные, их отца расстреляли, как члена СТГ,[47] в доме Леоноры принимают на кухне, там только один альков и много эстампов, наводящих ужас – «Вечное спасение», «Святой Иосиф с палочкой нарда», «Пражский младенец Иисус», «Святое сердце Иисуса», есть и железная кровать, два ночных столика, стул, банкетка, будильник, горшок, таз для умывания, портативное биде, таблетки перманганата, хранящиеся в супной кастрюле; Урбана и Модеста расплакались и не хотели заниматься Чомином.

– Нет, нет, не знаю как, бедняге нечем ухватиться. Леонора сказала Раймундо:

– Они молодые и еще не научились терпеть, но ты не волнуйся, это божье создание не уйдет так, я займусь им, слепой, винить его нельзя, увидишь, подожди, я немного помоюсь и надушусь.

Сельсо Масильде, Чапон, солдат двадцать четвертого пехотного полка Байлена, лежал с нами в госпитале Логроньо, потом Чапон партизанил, сперва ушел с Байларином, а после с Бениньо Гарсиа Андраде, Фусельясом, многие считали его убитым в горах в 1950-м или 1951-м, в стычке с жандармерией, но это неправда, я был с ним в Тукупите (территория Дельта Амакуро, Венесуэла) в пятьдесят третьем году; Чапон женился на богатой толстухе Флор де Перла Арагуапиче и занялся классификацией рыб Ориноко.

Раймундо, что из Касандульфов, и его кузен Камило каким-то образом оказались как-то впутанными в историю с пропажей более сорока сыров с продуктового склада; полковник взбесился:

– Эту шайку надо проучить, выписать всех, кто может двигаться, пусть лечатся амбулаторным путем, твою мать!

Раймундо, что из Касандульфов, и кузен Камило оказались на улице несолоно хлебавши.

– Это несправедливо, – сказали они сестре Каталине. – Мы никакого отношения не имеем к этим сырам, а нас теперь выгоняют, как воров, а мы еще не выздоровели, плохо, что полковник говорить с нами не хочет.

– Терпение, мальчики, в беде нужно терпеть и ждать. Жениха Клариты, дочери дона Хесуса Мансанедо, что аккуратно вел счет убитым, звали Игнасио Араухо Сид, он служил в банке Пастор, секция личных кредитов; когда дон Хесус начал отмечать в своем блокноте, Игнасио помрачнел и ушел добровольцем, его убили вскоре после прибытия на фронт.

Раймундо, что из Касандульфов, и его кузен пошли в кафе «Два льва».

– Пока лучше всего найти крышу, потом что Бог даст, у меня осталось немного денег, дадим знать Монче, чтоб немного подкинула; ладно, увидим, хватит денег или нет.

Тревожиться было не из чего, спустя два или три часа они уже поместились в харчевне «Эстельеса», собственность доньи Паулы Рамирес, улица Эррериас, как раз рядом с похоронным заведением Пастраны, полный пансион, 2,75 песеты со стиркой белья.

– Здесь будет хорошо, увидишь.

Робин Лебосан проводит вечера в доме сеньориты Рамоны, оба чувствуют себя без вины виноватыми, это бывает, единственное лекарство – убивать время.

– Пожалуй, я совершаю ошибку, Монча, я слишком многое осуждаю и презираю, так жить невозможно, жизнь идет куда-то под откос, я очень боюсь, Монча, больше, чем ты; думаю, что через пятьдесят лет люди все еще не избавятся от этого безумия, все происходящее – безумие, со всеми этими шарлатанами, героями, политиками и монахами нужно быть начеку, так как они… сегодня мне, правда, хочется, чтобы ты поставила пластинку Шопена или сыграла сама, пожалуй, лучше сама, сколько дней не знаем ничего о Раймундо, каково ему там? Он и не представляет, как мы скучаем по нему… сегодня не откажусь от рюмочки… как все странно, Монча! Недавно ты меня обрадовала, посмотрим, надолго ли… Почему бы тебе не поднять немного юбку?

Сеньорита Рамона сидит в качалке и молча улыбается, приподнимая постепенно юбку.

– Как скажешь.

Супруг доньи Паулы Рамирес зовется дон Косме, он писарь в финансовом управлении, дон Косме – человечек хрупкий, но продувной, причесывается с волосодержателем «Гомина Аргентина» и по воскресеньям, чтобы поразвлечься и честно заработать несколько реалов, играет в муниципальном оркестре «Легенду поцелуя», «Свадьбу Луиса Алонсо», хоту «Долорес»; донья Паула грудастая и ядреная, держит дона Косме на побегушках и с бесконечным презрением величает «Бетховеном».

– Иди, Бетховен, за шпинатом! И не задерживайся! Принеси также дубовый уголь и зайди в мастерскую узнать, для кого тот шикарный фоб, что вынесли утром.

– Сейчас пойду, Паулита, дай дочитать газету.

– Никаких газет! Сперва долг, потом развлечение.

– Ладно, жена.

У доньи Паулы пять нахлебников: священник дон Сенен Убис Техада, бронхитик; отставной пехотный бригадир дон Доминго Бергаса Арнедильо, астматик; протезист дон Мартин Бесарес Леон, воспаление мошонки, и мы двое, раненые.

– Было б хуже, если б мы еще были глупые и старые, верно?

Второй артикул уложения 1852 г. о благотворительности подразумевает, что больше всего нуждаются во внимании сумасшедшие, глухонемые, слепые, паралитики и увечные, пожалуй, правильно. У хозяев-супругов только одна дочь, Паулита, бедняжка отвратительна, похожа на крысу, вдобавок усы, бакенбарды, очки, что называется, ужас, да и только.

– Почему не приударишь за ней? Немного бы поухаживал, нас, думаю, лучше бы кормили, ты толстокожий, отчего не попробуешь?

– Сволочь! А ты почему не попробуешь? Раймундо, что из Касандульфов, и его кузен артиллерист Камило ходят в госпиталь делать инъекции, лечение амбулаторным путем, ясное дело, сестра Каталина продолжает давать талоны; через несколько дней, когда сидели в кафе, в разговоре всплывает:

– Что скажешь насчет Афуто Гамусо и Сидрана Сегаде? Раймундо, что из Касандульфов, становится серьезным и понижает голос:

– Ничего, что ты хочешь, чтоб я сказал?

Его кузен, артиллерист Камило, глотнув коньяку, смотрит в пол.

– Что, по-твоему, должны мы делать?

– Не знаю, покамест набраться терпения и ни с кем не говорить об этом, надо подождать, когда все кончится и можно будет собраться семьей и решить, Моранов много, Гухиндесов еще больше, все, кто жив, должны сказать свое слово, тот, о ком мы с тобой знаем, должен заплатить за свое преступление, так это не пройдет, есть закон, что правит нами, поговорим о другом, чему быть, того не миновать.

Артиллерист Камило спрашивает еще две рюмки.

– Есть запасные талоны?

– Нет, но кто знает, что будет с нами завтра.

Когда приносят коньяк, Раймундо, что из Касандульфов, все еще в раздумье.

– Смотри-ка, нельзя даже выпить за твое здоровье и сказать «салюд»![48]

До дому четыре дня поездом, одно мучение.

– Мог бы, сегодня же пошел бы домой.

– Слушай, и я! И кроме того, подарил бы ружье первому встречному.

Здоровье Раймундо, что из Касандульфов, и его кузена Камило постепенно улучшается, но они дохнут со скуки, к тому же нет ни гроша, партия в покер в «Иберии» давала лишь возможность заплатить за квартиру, нельзя было чересчур рисковать, Паулита, кроме того, что была страшна, как смертный грех, оказалась добродетельной, и хотя артиллерист Камило из кожи лез вон, чтобы соблазнить ее, его план устроиться как у Христа за пазухой с треском провалился.

У дона Атанасио Игеруэла Мартина из Сеговии – ловкость рук, карточные фокусы, гипноз, отгадывание мыслей и будущего – не масон ли наполовину? – сбежала жена с мавром, у дона Атанасио пошла изо рта пена.

– Не шлюха ли она – удрать с магометанином?

– А вы знаете, где она?

– Нет, не знаю и не интересовался, я ее вычеркнул из своей жизни.

– Черт возьми!

Разговоры о женщинах обычно очень утешают мужчин. Артиллерист Камило силился настроить гаиту.

– Слушайте, сеньор Игеруэла, цену женщинам мы знаем, есть шлюхи, есть калеки, есть глухие, у одной – конъюнктивит, у другой – опущение матки, у третьей воняет изо рта, у этой болит позвоночник, та сбежала с мавром или с христианином, все равно, некоторые хотят направить тебя на путь истинный и сделать порядочным человеком, чтоб им пусто было! и тогда целый день говорят тебе, что ты должен сделать, дают советы, спрашивают отчета, словно у тебя своей головы нет, ведут себя как образцовые матери, нужно ангельское терпение, почему бы им не уняться? Вероятно, не могут. Женщины хороши, я знаю, но не все, чтоб далеко не идти, Паулита – полное фиаско во всех смыслах, но в общем они, конечно, хороши, жаловаться нельзя, плохо то, что очень узколобы и все стараются организовать… Слушайте, не знаете ли вы кого-нибудь в госпитале Нанкларес де Ока?

– Нет, а что?..

Робин Лебосан всю ночь писал, чувствует легкий жар и готовит кофе с ложечкой спиртного, у него и осталась-то капелька, по крайней мере кофе горячий, отхлебывая, он читает написанное, поднимает глаза и задумывается.

– Да, кофе я заслужил, несомненно, есть вещи отдаленные и есть близкие, память возвращает время событиям и имена людям, памяти многое дано, по правде, все уходит мало-помалу в прошлое, Бенисья была тогда девочкой, Адега, ее мать, недавно овдовевшая, очень хорошо выглядела, Монча всегда была элегантной, истории теснятся в мозгу, в нашей семье никто никогда не написал разумного завещания, это не экзамен на здравый смысл, но близко к этому, похоже, Раймундо всегда нравились горы, у меня никогда не было здоровья в избытке, помню, однажды Раймундо сказал мне: я хожу на волка, на кабана, но не на кролика, это – для кастильцев, они выходят утром в поле с ружьем и палят по всему, что движется, по тому, что живо, будь то голубь, кролик, ребенок, все равно, Раймундо был на островке в дельте Миссисипи, где говорят по-испански… один сеньор сказал другому вполне серьезно: вы ошибаетесь, умный – это тот дурачок, который умирает молодым…

Робин Лебосан роняет голову на грудь и засыпает, когда в мозгу появляются мысли, это знак того, что тобой овладевает сон, такое происходит со всеми.

– Почему не ляжешь в постель?

– Видишь ли, я ночью писал, хочу сейчас прикорнуть, чтобы весь день не быть разбитым…

Танис Гамусо рвет крапиву левой рукой не переводя дыхания, крапива жжет лишь того, кто останавливается, легко рвать крапиву, не обжигаясь, собаки воют со скуки, а также при полнолунии или чуя чью-нибудь смерть, лебеди в саду сеньориты Рамоны, которые уже должны быть очень стары, Ромул и Рем (стары для лебедей, понятно), плывут по пруду с неудовольствием, это их дело. Танис Гамусо втихомолку смеется, слыша, как шуршит дурная трава.

– Пусть я девка, но ты мерзавец, это хуже. Хочешь, скажу это при всех и при хозяйке, если сейчас же не уйдешь и притом глядя в землю, я тебе скажу это при всех в салоне, слышишь?

Марта Португалка ненавидит Эутело, или Сироласа, видеть его не может с тех пор, как он плюнул в лицо слепому Гауденсио.

– Почему не плюешь в меня? На мне юбка, а на тебе штаны, но ты не осмелишься, потому что ничтожество и дерьмо, попробуй, я тебя убью, клянусь тебе!

Парроча выставила Сироласа на улицу и послала Марту Португалку на кухню.

– Не возвращайся сюда, ты не в своей тарелке, выпей кофе и успокойся, сегодня много работы, придут итальянцы.

Дон Венансио Леон Мартинес, нотариус, нумизмат и генеалог, наполовину больной, наполовину выродок, проводит жизнь, сося кофейные пастилки вдовы Солано, у него дурные мысли, дон Венансио покончил с собой на кладбище Богоматери дель Кармен, так зовут кладбище в Логроньо, мало кто его знает, кладбище на дороге в Мендавию, идя по мосту Пьедра, не минуешь Эбро Чикито, далее бойня, электростанция и заведение Леоноры, дон Венансио сперва пошел к дому Леоноры и бросил Модесте кошелек, бросил очень небрежно; Модесте он показался рассеянным.

– Дон Венансио был со странностями, не хотел, чтобы я мыла ему член с перманганатом, принимался молиться господу нашему, его тошнило, он немного косил, вероятно, что-то у него болело, голова или зубы, кто знает.

Дон Венансио любил музыку и играл на арфе очень ритмично, а писал это слово «харфа».

– Он вам не напоминал царя Давида?

– Мне – нет; мне он напоминал Мэри Пикфорд.

Дон Венансио не убивал людей, он стриг женщин, кучу женщин, все – рыжие; смех один, стриг женщин и потом занимался рукоблудием.

– Тоже удовольствие! Зачем ему это было нужно?

– Не знаю, и плохо то, что у него теперь не спросишь. У дона Венансио начались странности, когда монсеньор Мухика, епископ Витории, ушел из зоны националистов, это случилось где-то в середине октября, дон Венансио был очень чувствителен и добрый католик, после этого инцидента он ни разу не поднял головы.

– Слушай, Модеста, этот фунт стерлингов золотом дашь своей матери, когда зайдет солнце, не раньше, это мой подарок, скажи, чтобы хорошо спрятала и никому не говорила.

Дон Венансио пришел на кладбище в шесть вечера, стал на колени перед гробницей родителей, дона Мигеля и доньи Адорасьон, прочел очень спокойные молитвы, только печальные, не радостные и не благодарственные; когда начало темнеть, стал в нишу, снял штаны и кальсоны, погладил свой липкий опозоренный срам и выпил яд вместе с бутылкой красного вина «Франко Эспаньола», лавка недалеко, дон Венансио уже не открывал глаз, но ясно, что сделал нечто странное, так как вывалились вставные зубы.

– Смотрите, чего только не бывает!

– Ну да, этот дон Венансио всегда был чудаковат… Робин Лебосан проснулся как в тумане, и кости горели.

– Хочешь, дам аспирин и тарелку супа?

– Нет, лучше кофе с молоком, дай мне кофе с молоком. Робин Лебосан дрожал всем телом, сеньорита Рамона положила в постель еще два одеяла и приготовила для ног таз с горячей водой.

– У тебя усилится жар, не волнуйся, прошибет пот и станет легче… Только этого нам не хватало, чтобы дать пищу языкам.

Робин Лебосан три дня болел, высокая температура и бред.

– Я говорил ужасные глупости?

– Нет, обычные, сделал мне сцену ревности, называл неверной женой…

Сеньорита Рамона улыбнулась мудро и многозначительно.

– Я никогда не помышляла выйти за тебя, Робин, я почти никогда не строю пустых иллюзий.

Робин Лебосан ответил с галантной улыбкой:

– Извини, Монча, ясно, что я что-то помышлял, – что ты хочешь? – всю жизнь занимаюсь пустыми иллюзиями в отношении всего.

Артиллериста Камило отправили домой (худа без добра не бывает, и кто сопротивляется, выигрывает) после выстрела в грудь. Господи, как отозвалось в затылке, когда врачи извлекали через спину Святое Сердце, не очень заботясь об анестезии и неспешно управляясь с бинтами и ланцетами, тише едешь, дальше будешь, ясное дело, забот у них много, в военном ведомстве ему дали бумагу с двумя или тремя цветными печатями: Дано по приказу генерала IV армейского корпуса солдату-артиллеристу шестнадцатого легкого полка Камило N. N. для проезда отсюда в Негрейру (Корунья) с целью проживания там, так как он объявлен местной Военно-медицинской комиссией не годным к военной службе, проезд по железной дороге за счет государства. Просьба к властям дороги не чинить никаких препятствий в его передвижении, напротив, оказывать всемерную поддержку с соответствующим пищевым довольствием. Логроньо, 21 июня 1937, 1-й год Победы, Военный губернатор (неразборчиво).

– А почему не отправили в Падрон?

– Не знаю. Возможно, он старался улизнуть от невесты, на которой не хотел жениться, кто знает.

Бригадный, вручая документ, кисло улыбнулся и сказал:

– Твою мать! Для тебя все кончилось, и ты, как цветок; в конце концов воспользуйся своим счастьем, мелюзге везет.

– Да, сеньор.

Дон Брегимо, отец сеньориты Рамоны, не хотел, чтобы его хоронили с плачем и тоской, дон Брегимо всегда очень чтил жизнь, играл на банджо фокстроты и чарльстоны и велел пускать ракеты на своих похоронах. Робин Лебосан сказал сеньорите Рамоне:

– Тебя спас твой отец, ты хорошо знаешь, что меня от тоски никто не спасет, это очень печально, Монча, очень, клянусь тебе…

Мой дядя Клаудио очень стар, но смотрит на все кротко, все, что происходит, и все, что может произойти в нашем презренном мире, его уже не интересует.

– Все мы, сынок, авантюристы, авантюра тоже может оправдать жизнь человека, это верно, возьми, к примеру, Сесила Родса[49] или Амундсена, покорителя Южного полюса, что умер на Северном, но это другое дело, плохо, когда сеют смерть, Испания – не бойня, эти говенные лжегерои не хотят работать, предпочитают авантюры, надеются на чудо и спорят с Богом и его предначертаниями. Худшее, что может статься с тобой, это потеряешь жизнь, все мы потеряем ее раньше или позже, но они сперва потеряют достоинство, ты меня понимаешь, честь, потому что вслед за авантюрой придет голод, приходит всегда, потом нищета душ, аукцион совести.

Раймундо, что из Касандульфов, стало хуже, распухла нога, и температура поднялась до 38,5°, его снова взяли в госпиталь, на сей раз в Нанкларес де Ока.

– Вы знаете кого-нибудь в госпитале Нанкларес де Ока?

– Да, а что? Я почти везде кого-нибудь знаю.

– Черт побери, везет же людям!

В госпитале Нанкларес де Ока Раймундо, что из Касандульфов, подружился с сержантом-карлистом Игнасио Аранараче Эулате, Пичичи, которому привез рекомендательное письмо от дона Косме, тубиста – содержателя пансиона.

– Как поживает донья Паула?

– Очень хорошо, управляет заведением, как всегда.

– А Паулита? Вот уродина!

– Тоже ничего, в прошлом месяце были колики.

– Господи!

Над Оренсе разразилась буря, Парроча завернулась в манильскую мантилью, где полно китайцев с личиками из слоновой кости, по крайней мере 300 китайцев, и читает литанию Богоматери, Turris davidica, ora pro nobis, turris eburnea, ora pro nobis, domus áurea, ora pro nobis, у Паррочи, вероятно, лучшая манильская мантилья во всей провинции, даже во всей Испании, ни у Пепиты в Сарагосе, ни у Лолы в Бургосе, ни у Апачи в Ля-Корунье, ни у Петры в Саламанке, ни у Чикланеры в Севилье, ни у Турки в Памплоне, ни у Мадриленьи в Бадахосе, ни у Бискочи в Гранаде нет такой, нет даже похожей, мантилья Паррочи – великая мантилья.

– Сколько хотите за нее, донья Пура?

– Не продается, кабальеро, сколько бы ни предложили, эта мантилья не уйдет из моего дома.

Деревянный Сан-Камило, которого сделал мне безногий Маркос Альбите, – лучший в мире, лицо глупое, но очень хорош, приятно поглядеть.

– Не бери его на войну, потеряешь или сопрут.

– Нет, я его отдам на хранение сеньорите Рамоне.

– Она не посмеется над нами?

– Не думаю, сеньорита Рамона очень добра и хорошо воспитана.

– Да, это так.

Власти не знали об этом, но сеговиец дон Атанасио Игеруэла, маг или вроде того, от которого сбежала жена с мавром, был розенкрейцером,[50] на руке вытатуированы крест, лента и четыре розы, дело в том, что он никогда не закатывал рукав. Дон Атанасио верил в переселение душ, братство народов и всемирное тяготение.

– Слушайте, сеньор Игеруэла, будьте осторожней и не высказывайте вслух свои мысли; последняя пройдет, хотя с поправками, но о первых двух молчите, люди очень плохо настроены, и это их возмутит.

– Думаете?

– Друг, не думал бы, не говорил!

Слепой Гауденсио не дает командовать собою.

– Гауденсио, песету за мазурку.

– Смотря какую.

Розалия Трасульфе, Дурная Коза, никогда ни на что не жалуется.

– Я терпелива, и Бог меня наградил, увидела его мертвым, как кошка, которую переехал грузовик; что нужно делать, – это ждать, надеяться всегда, под конец наш Господь сдерет портупею с кого угодно, а этот мерзавец, что сейчас мертв, уж никак не был кем угодно, клясться не нужно, вы сами знаете.

Игнасио Аранараче Эулате, Пичичи, сержант-карлист, учился на священника в семинарии Туделы, но не дошел до мессы, вовремя ушел, потом учился праву в Вальядолиде, был уже на третьем курсе, очень милый парень, невысокий, да, но милый, пули прошили ему обе ноги.

– А эта сука дон Косме продолжает дуть на тубе?

– Да, по-моему, выходит очень неплохо.

Пичичи говорит с большим восторгом о своем родиче, троюродном дяде доне Хосе Мария Ирибаррене, авторе книги «С генералом Молой.[51] Неизданные сцены и аспекты гражданской войны».

– Эти страницы принесли дяде только огорчения, потому что «окопавшиеся» в Саламанке испытывали его на щекотку и чуть не выиграли.

Нунчинья Сабаделье продолжает заботиться о слепом Гауденсио.

– Что плохого, если мужчина и женщина прилягут позабавиться? Думаете, слепые лишены чувств?

Гауденсио очень благодарен Нунчинье Сабаделье.

– Хочешь, сыграю «Голубой Дунай»?

– Да.

– А танго «Ира, ира»?

– Тоже.

Гауденсио нравится слушать голос Нунчиньи, очень нежный и мелодичный, и гладить ее зад.

Родич Пичичи был секретарем генерала Молы, который мог бы решительно выступить, если б не промедлил, теперь и он, и его биограф – трупы и разводят мальвы на том свете; по словам Пичичи, яростным мучителем его дяди был журналист, писавший в «Я» статьи, где объяснял, как поступать, чтобы тебя не обманули при покупке подержанного автомобиля.

– И как же?

– Знал бы я!

Раймундо, что из Касандульфов, очень опасался «окопавшихся», этих секретаришек из Бургоса и Саламанки, да и других городов тоже, с ними опаснее, чем на фронте, это самые трусливые выродки, худшие из всех. Такой хочет преуспеть любой ценой, пусть будет опозорено навеки имя его отца, ничто его не остановит, идет, усеивая путь клеветой, горем и даже трупами, мертвецы исповедуются и умирают с миром – избыток рвения, понимаешь, что хочу сказать? – избыток рвения, нужно только, чтобы начальник обратил внимание на твой патриотизм, вива Испания! Нет необходимости, чтобы дела шли хорошо и правильно, пусть идут кое-как. Нет ничего практичнее и безопаснее, чем обеспеченное прозябание, это не очень понятно, но я хорошо знаю, что хочу сказать, там, в ведомствах, все ценят, доносы, наветы, тайный сговор, у этих окопавшихся в тылу от страха полные штаны. Раймундо, что из Касандульфов, сказал артиллеристу Камило несколько дней назад, еще в Логроньо:

– Когда эта заваруха кончится, командовать будут писаря, увидишь, юристы, пресса и пропаганда, окопавшиеся хорошо организованы, вместо того чтоб идти к девкам, ведь день обдумывают свою выгоду, молятся лишь о том, чтоб их поддержали жены военных, от полковника и выше, им бы только не слышать пальбы, делают деньги и спасают шкуру, а мы не выходим из нищеты, играем жизнью, подчас теряем ее, но это неважно.

Пичичи – сержант-карлист с простреленными ногами – тоже смотрит на будущее с опаской.

– Доблестного быка всегда ведут волы, это ясней ясного, это несправедливо, тебе не кажется? Бог не должен допускать этого, суть в том, что Бог не интересуется нашими делами, пожалуй, ему все едино, когда меня прострелили, я насрал на Бога, но не протянул ноги, Бог не покарал меня, и я не протянул ноги, значит, Богу ничто не важно, но об этом молчок. Ты думал когда-нибудь о самоубийстве? Я – нет, думаю, никогда не следует убивать себя.

Время идет для всех, и Розиклер расцвела, как все женщины, то есть стала соблазнительной.

– Сегодня наставлю тебе рога, знаю с кем, Монча, ты тоже знаешь.

– Ну и шлюха же ты, Розиклер!

Время идет для всех, в том числе и для мертвых.

– А как они ухитряются знать время, если не могут смотреть на часы?

– Не знаю, я почти ничего не знаю, наверно, усилием воли.

Робин Лебосан считает, что в жизни ему не повезло.

– Может, дома было бы лучше, но я не мог ужиться в семье, Монча, хочу сказать, в моей семье все слюнтяи, я никогда не пытался жить в городе и за это расплачиваюсь, мои родные – законопослушные, скучные, невеселые, не очень добрые, мои родные сплочены только внешне, убивают время, замораживая себя косноязычной болтовней с попами и монахами и нагнетая в себе желчь и брюзжанье, моя семья – как Венеция, Монча, как город Венеция, что живет воспоминаниями и постепенно и безнадежно тонет, того не замечая, в моей семье много лет ничего не замечают, что бы ни происходило, может быть, так лучше.

Робин Лебосан, закончив речь, заснул, сеньорита Рамона вышла на цыпочках из комнаты, чтобы не нарушить его покой.

– Правда в том, что нам обоим не слишком везет. Адела и Георгина, кузины Мончо Прегисаса, у которого деревяшка вместо ноги, танцуют в обнимку с сеньоритой Рамоной и Розиклер.

– Хочешь, высуну грудь из корсажа?

– Нет, лучше сними блузку.

Красный Крест присылает сообщение, что моя тетя Сальвадора, мать Раймундо, что из Касандульфов, умерла в Мадриде естественной смертью, мой дядя Клето очень высоко себя ценит и играет джаз почти восхитительно, негр из Нового Орлеана не исполнил бы лучше.

Раймундо, что из Касандульфов, вообразил, что индивидуум более юный и, пожалуй, чуть более культурный, чем сеговиец дон Атанасио Игеруэла (розенкрейцер), мог бы сказать примерно следующее:

– Официальный бюллетень хуже самой войны, нельзя говорить этого, но это божья правда, не сомневайтесь, официальный бюллетень – оружие говнюков, это они будут числиться великими победителями лет пятьдесят или больше, конгрегации умеют добывать деньги, распределять барыши и отмечать юбилеи, но прежде всего умеют пользоваться доступным им оружием: приказ конфисковать и уничтожать книги порнографические, марксистские, атеистические и в общем развращающие (болезнь души порождается чтением), постановление об отмене совместного обучения (разврат), распоряжение о подчинении муниципалитетов гражданским губернаторам (все на алтарь единства), указ о чистке аппарата (обществом не должны управлять предатели), объявление культа Девы (римское приветствие заменяется словами: Аве, Мария!), установление предварительной цензуры прессы, книг, театра, кино– и радиовещания (не следует путать свободу с распущенностью!), наконец, запрещение свободы союзов и ассоциаций (семя раздора!), отмена гражданского брака (узаконенный разврат!), запрещение пользоваться именами, которых нет в святцах (крестовый поход против язычества!), строгость станет уздой, которой требует история Испании.

Бедному Игеруэле в голову не пришло бы ни это, ни что-либо подобное, Игеруэла не слишком много думал, мало разговаривал, но Раймундо, что из Касандульфов, нужно было приписать речь кому-нибудь.

Псы Таниса Гамусо, брата Бальдомеро Афуто, храбры и спокойны, никогда зря не кинутся, Кайзера тяжело изранил волк, пришлось помочь ему умереть, горько, но другого выхода нет. У Таниса Гамусо также четыре щенка – Вольворета, Перла, Мейга и Флор, он их не берет в горы, дорого стоят и могут попасть в беду, да и мать будет беспокоиться, с ума сойдет. Таниса зовут Перельо, потому что он – сущий черт, при случае действует лучше и быстрее кого-либо во всем краю. Жена Таниса зовется Розой, она дочь Эутело, Сироласа, сборщика налогов, которого вытолкали из дома Паррочи за то, что плюнул в лицо слепому Гауденсио, Сиролас очень боится зятя, знает, что в один прекрасный день тот раскроит ему рожу.

– Почему не лезешь к Танису, дерьмосборщик? Почему боишься связаться с человеком, у которого есть глаза, несчастный?

Перельо очень любит купаться голышом в мельничном пруду Лусио Моуро, иногда бултыхается с ним дурочка Катуха Баинте.

– Спасайся, девочка, утонешь!

В одно дурное утро Лусио Моуро нашли мертвым на дороге в Касмониньо, горе раздается щедро, ясное дело, в мире горя с лихвой, мельника похоронили, его обильно оплакала Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи.

– Он был очень хороший человек, никогда не кидался камнями, был хозяином воды и всех цветов на берегу, нарциссов тоже, корзины у него выходили очень хорошо, крепкие и красивые, я знаю, кто его убил, и увижу его когда-нибудь мертвым.

Роза очень небрежна, дети у нее ходят грязные и сопливые, Танису все равно, детям – тоже, ходить грязными вошло в привычку.

– С моими псами могу встретить кого хочешь: льва, медведя, пантеру, мои псы никогда не боятся, потому что очень сильны, у них сила бежит по жилочкам.

Сам Танис Гамусо сильнее всех в округе, может одной рукой остановить коня, убить его ударом кулака в шею или в грудь, прервав кровообращение, ему смешно от своей силы. Ни Марта Португалка, ни Анунсиасьон Сабаделье, никто из девок Паррочи не хочет Эутело Сироласа, тестя Таниса Гамусо.

– По мне, может умереть от нужды или даже от проказы, не помогу и не посмотрю в лицо.

У Таниса есть также собаки-пастухи, умные, как крысы, быстрые, как сороконожки, он их не считает и не зовет по имени, не стоит труда, они дешевы, родятся, бегают, умирают, все без помех, очень умело поднимают дичь, чтобы борзые хватали, когда могут. Роза любит выпить, у каждого свои пороки, каждый лелеет свои пороки, поддерживает, чтобы не завяли, Таниса Гамусо не жалит ни крапива, ни гадюка, ни скорпион.

– Может, у него кожа толстая?

– Нет, просто он терпит, твой дядя дон Клаудио Монтенегро тоже не давал себя ни жалить, ни одурманить, это у кого есть, у кого нет, когда он понял, что за ним придут, окружил дом волчьими капканами, поставил по крайней мере семь, это дерьмо Венсеслао Кальдрага попал в один, и твой дядя три дня его продержал там, щиколотка стерлась до мяса, показалась кость, остальные разбежались как зайцы и потом молчали.

– Как мертвые?

– Да, сеньор, как мертвые.

Раймундо, что из Касандульфов, выписали из госпиталя Нанкларес де Ока, не держать же его там всю жизнь, Игнасио Аранараче, Пичичи, сержанта-карлиста, тоже, он прихрамывает, но живой и довольный, о бедняге Чомине Гальбарра Ларраоне нельзя сказать того же, он жив, но слепой и безрукий.

Время проходит, годовщины тоже, остается ложь; каждый раз, когда националисты берут город, тыловики высыпают на улицу праздновать, уже остается мало городов, дело скорей всего идет к концу, в битве при Альфамбре солдаты падали как мухи, Адриан Эстевес Кортове, Табейрон, погиб на мадридском фронте, пулемет сделал из него сито, у нас, переживших войны, пунические, бурскую, европейскую, мелильскую, гражданскую – это гражданская, – в сердце список погибших, и каждое утро, содрогаясь и с угрызениями совести, мы видим в тусклом зеркале Изабеллы и Фердинанда всех испанцев; Долоринья Монтесело Трасмиль, младшая из семи Алонтра, полностью оправилась после аппендицита, теперь приятно посмотреть, здоровая, как яблочко, десятая часть молодежи погибла, выжившие утешаются, думая, что на каждого придется по четыре бабы. Взятие Теруэля. Агирре, не знаю по имени, умер в госпитале в Логроньо, на койке рядом, его ранило при отступлении из Теруэля; Фатима Мавританка, в заведении Феррены, вспоминает своего друга Салема бен Фараха, он не дал себе отрезать ногу, предпочитая смерть увечью, может, и правильно; Игнасио Араухо Сид, жених Клариты Мансанедо, умер в Бельчите, недалеко ушел, умер, желая смерти; беженцы из красной зоны, которые не нашли приюта в городах, вы получите дешевые жилища в Галисии, потоплен наш крейсер «Балеарес», Кармело Мендес, второй муж Георгины, погиб под Овиедо, угодили в висок, все равно что оскальпировали; однажды холодной ночью Басилиса Дурочка, самая отчаянная шлюха в Галисии, сказала Хавьерито Пертеге, почти педерасту, мы, женщины, сделаны лучше мужчин, тебе не стыдно, что яйца висят? А Хавьерито Пертега ответил, я не виноват, а ты – бесстыдница; сохранишь здоровый обычай одеваться по-христиански – спасешь отечество, решайся, женщина! отвоевание Бельчите; Перпетуо Карнеро Таскон, сын дона Перпетуо Карнеро Льямасареса, богатого леонского коммерсанта, что оставил по завещанию коллекции вееров, марок и золотых монет Парроче, умер в горах Алькубьерре, попали в ногу, рана легкая, но не сразу эвакуировали, и он истек кровью; мальчики и девочки должны с двух лет носить купальные костюмы, целомудрие следует оберегать с рождения; переходим Эбро; Флориан Соутульо Дурейхас, полицейский и музыкант, умер при взятии Теруэля, пуля попала между бровей; монсеньору Олагея, епископу Памплоны, надоело просить о прекращении кровопролития; взяты Лерида, Балагер, Тремп, Тортоса, долина Аран; Исидро Суарес Мендес, тот, что грабил мертвецов в госпитале Логроньо, погиб под Бурианой, купался в море, и каждый раз, когда высовывал голову, в него стреляли, умер, утонув; видите этого сеньора в галстуке и очках? хорошо видите? ну, это мой дядя Лоренсо, может испускать газы, когда хочет, два, три, пять раз, сколько хочет, испанская женщина, тебя не должны украшать нечистые моды предательской объевреившейся Франции; введены нормы, ограничивающие количество банкетов; глупые шлюхи никогда не выйдут из нищеты, их хорошо используют, Хоакина – глупая шлюха, сразу видно, и вся одежка на ней заштопана, груди, как сладкие дыни, но это ничего не стоит, у глупых шлюх нет выхода, пусть их! испанец, помни всегда, обед из одного блюда не немецкая новинка, а испанская традиция; взяты Кастельон и Бурриана, сержант пехоты Паскуалиньо Антемипь Качисо погиб в Пегериносе, шоколад и табак, которые продолжает посылать Басилиса Дурочка, его «военная крестная мать», съедят и искурят, добро не должно пропасть; Инесинье Алонтре один мавр дал слабительное, от этого никто не умирает, правда, но ей было очень плохо; сеньориты, претендующие на патриотическую службу, носят испанские мантильи; наступление на Эстремадуру, взяты Дон Бенито, Вильянуэва де ля Серена, Кастуэра; Урбано Рандин Фернандес, солдат интендантской службы, погиб в Хараме, ставил ловушки кроликам, его дело, но сам не уберегся, его поймали. Почему нам не выкурить трубку? Я сыт по горло понуканиями и инструкциями; остается в силе запрещение появляться в общественных местах женщинам, занимающимся торговлей телом; красные перешли Эбро, нужно уповать на Бога, Рикардо Васкеса Вилариньо, жениха тети Хесусы, это только так говорится, убили при взятии Сантандера, нет, не при Сантандере, это случилось в Теруэле, первого января 1938-го, в тот день убили также майора Хуана Барха де Кирогу, командира «Знамени Галисии», Рикардо Васкесу влепили пулю в сердце, как говорят, Марта Португалка хранит три бриллианта и три рубина в жестянке, с которой никогда не разлучается, и никто о ней не знает, гражданский губернатор Вальядолида не рекомендует присутствовать при расстрелах: в эти дни, когда военное правосудие совершает печальную миссию, исполняя свои приговоры, можно видеть необычную толкотню там, где осуществляются эти акты, среди зрителей – малолетние мальчики, юные девушки, даже некоторые дамы… присутствие этих лиц мало говорит в их пользу и т. д.; взяты Таррагона, Барселона и Херона; Филемон Тоусидо Росабалес, самозваный маклер, который сумел так осчастливить Тереситу дель Ниньо Хесус Мингес Гандарелу, беглую супругу ветеринара Медардо Конгоса, погиб у Вальсекильо, он облегчался, когда кто-то, может, чтобы поразвлечься, скажем, без злого умысла, прострелил ему голову; каждый стежок твоей работящей иглы, женщина Испании, – верная победа над холодом, терзающим солдат, что кладут жизнь на алтарь отечества; взят Мадрид, 1 апреля 1939-го, год Победы: сегодня взята в плен и разоружена армия красных и т. д. Война окончена.

Льет, как лило всю жизнь, не помню другого дождя, ни другого цвета, ни другого безмолвия, льет медленно, равнодушно, монотонно, льет без конца и без начала, говорят, воды всегда возвращаются в свои русла, неправда, дрозд снова поет, но по-другому, не так мелодично и утонченно, более печально и матово, кажется, песня выходит из горла фантастической птицы, птицы с больной душой и памятью, возможно, дрозд постарел и разочаровался, в воздухе нечто новое, ясно, некоторые люди уже не дышат, по нашим горам катились головы и подлость, но также слезы, много слез, земля того же цвета, что небо, из той же благородной и грустной материи, край горы стерся за молчаливым дождем, нежно-зеленый и пепельно-серый оттенки служат прикрытием волку и лисе, война не удушила волка, не прикончила волка, не убила волка, воевал человек против человека, против веселья на лице, теперь человек печален, вроде как пристыжен, не все вижу ясно, но, по-моему, война погубила человека, эту страдающую несчастную тварь, эту горемычную тварь, что не исправляется. Если кто-нибудь попросит мира, жалости и прощения, никто не обратит внимания, победа опьяняет, а также отравляет, победа под конец сбивает победителя с толку и усыпляет его, Раймундо, что из Касандульфов, чувствует себя плохо из-за раны, сеньорита Рамона говорит:

– Скоро опять будешь сильным и здоровым, не сомневайся, главное, что дожил до конца.

Когда наступает молчание, испанцы говорят «тихий ангел пролетел», а англичане, что дурак родился. Раймундо, что из Касандульфов, отвечает не сразу.

– Ты очень добра ко мне, Монча, думаешь, стану живым, как раньше, живым во всем?

– Да, Раймундо, во всем, живым во всем, увидишь, через несколько дней.

Робин Лебосан дарит Раймундо, что из Касандульфов, бутылку виски.

– Пожалуй, единственная во всей Галисии, только что ее мне привез старший Венсеас из Португалии, береги ее.

Было ошибкой поручить сведение счетов, суд и расправу юристам, лучше бы пехоте, было бы быстрее и милосердней, отдельные ошибки не имеют значения. В «Энеиде» прочтем, что и боги ошибаются, даже какой-нибудь перегиб не был бы важен, жестокость не в беспорядочном насилье доблестного рубаки и выпивохи, который живет с оглядкой и расчетом, а в трусливом администраторе, трусливом бюрократе, что умеет сохранять жизнь только осторожной скупостью, это тип отвратительный, слюнявый, зло – холодное, размеренное насилие посредственности, удушающей бумагами ростки жизни, это – не творцы справедливости, а маски карнавала немых; моль бюрократии хуже, чем горный зверь, мстительнее и разрушительнее, человек теряется, развинчивается и падает, не злится, не убегает, не кончает с собой – нет, только пугается, съеживается и размякает, становится угрюмым, неуклюжим, поддерживает глупость и порядок, обо всем узнает только из газет, и это несправедливо и трусливо; справедливость – еще несозревшая мечта, а мужество осталось в грустном цветке, истрепавшемся в букете: вчера в шесть утра во исполнение семидесяти трех смертных приговоров, вынесенных трибуналом в четверг, и так далее…

– Это, Монча, было как лихорадка, все словно в тумане, пожалуй, не скоро буду ясно видеть.

– Не думай об этом. Не открывай бутылку с виски, береги, выпьешь один; я сделаю тебе коктейль и тебе, Робин.

Раймундо, что из Касандульфов, нравится коктейль; красный вермут и можжевельник поровну, несколько капель горькой, листик мяты и перец.

– Чего нет, это льда.

– Не беспокойся, как-нибудь охладим.

Раймундо, что из Касандульфов, забыл с коктейлем свои черные думы.

– В Ля-Корунье, в кафе «Америка» и «Наутило» подавали коктейли, «Америка» находится на Королевской улице, по левую руку, хозяином был дон Оскар, я туда ходил с кузенами, иногда с Ампарито, какая хорошая девочка Ампарито! нужно вернуться в Ля-Корунью и увидеть ее, пожалуй, у нее уже есть жених, скорее всего есть.

Бенисья, дочка Адеги, не умеет ни читать, ни писать, ей это ни к чему, я не очень уверен, что грамота может для чего-нибудь пригодиться, у Бенисьи соски точно каштаны, и постепенно, мало-помалу улыбка возвращается на ее лицо.

– Бенисья.

– Слушаю, дон Раймундо.

– Сбегай в лавочку, принеси мне спичек и писчей бумаги.

– И марки?

– Да, и марки, три или четыре.

– Хотите с Изабеллой Католической или с каудильо? Раймундо, что из Касандульфов, улыбнулся.

– Какие есть, плутовка, какие есть.

В этом году немногие пошли паломниками к Корпиньонской Богоматери в Санта-Байа, за Лалином, это год неопознанных мертвецов и неожиданных арестов, в этом году меньше бесноватых и больше полицейских, ясно, обычаи изменяются, меньше также торговцев и музыкантов.

– Можно играть на гаите?

– Только днем.

Под развесистым дубом знахарка колотит четками парня-идиота, чтобы он изрыгнул демона.

– Свинья, что ж ты, хочешь остаться с чертом внутри? Вон отсюда! Сатана, подлый демон, изыди из тела этого человека!

Раймундо, что из Касандульфов, устал, все, что видит, немного странно и искусственно, ясное дело, он устал.

– Едем, Монча? По-моему, Галисия выродилась вплоть до колдовства, почему мы не родились на сто лет раньше или позже?

По дороге домой Раймундо, что из Касандульфов, почти все время угрюм и молчалив, едут они в старом «эссексе», купленном сеньоритой Рамоной у одного португальца, черный торжественный «паккард» и белую изящную «изотту-фраскини» реквизировали в начале войны, и их никогда больше не видели, кому-то послужат.

– О чем думаешь?

– Ни о чем, видишь ли, в голове вертится одна мысль, которая мне не нравится…

Льет учтиво, любовно, кротко на зеленое пустынное поле, на хлеб и кукурузу, пожалуй, льет без галантной учтивости, без покорной любви, без кроткого и радушного спокойствия, льет, пожалуй, порывами, внезапными ударами, потому что у дождя тоже отнята его стихия, Раймундо, что из Касандульфов, сидя рядом с сеньоритой Рамоной, снова говорит словно с неохотой:

– Испания – труп, Монча, не хочется верить в это, но очень боюсь, что труп. Неизвестно только, сколько будем тянуть с похоронами. Как бы хотелось ошибиться! Чтобы она не умерла, а только обмерла и могла очнуться! Как прекрасна Испания, и как ей не повезло, знаю, что этого нельзя говорить, но сама видишь – у испанцев почти не осталось энергии жить, мы должны чудовищно напрягаться и тратить все силы на то, чтобы нас не убили другие испанцы.

Сеньорита Рамона и Раймундо, что из Касандульфов, прибыли в деревню перед заходом солнца.

– Я останусь у тебя, Монча, я устал и лягу без ужина.

– Как хочешь.

Жизнь продолжается рядом со смертью, известно, закон Бога, другие называют это инерцией, а третьи даже не видят, как проходят и жизнь, и смерть.

– Ты немного бледна, Нунчинья, плохой цвет лица.

– Да, три или четыре дня плохо сплю, не знаю, что со мной, возможно, непорядок с месячными.

Гауденсио играет на аккордеоне без энтузиазма, голоса чужаков не могут вдохновить сердца, Марта Португалка из заведения Паррочи, женщина почтенная и любезная, хорошо знает службу.

– Я делаю то, что знаю, и тружусь с охотой, мне платят за удовольствие, сама я денег не спрашиваю.

Гауденсио играет вальс Штрауса «Сказки Венского леса», очень романтичный и изящный, очень элегантный; сержанту Клементе Паломаресу, от интендантства, нравится терзать женщин, нравится избивать их, по правде, это всем нам нравится, лишь бы найти такую, которая позволит, и деньги, чтобы хорошо заплатить. Марта Португалка говорит ему:

– Мне платят за удовольствие, пока платишь, все идет, понял? Но если доведешь меня до крови, я прокляну мать, что тебя родила, а если заставишь плакать, убью, клянусь Богом!

– Я тебе подарю рубин и жемчужину, Марта, рубин, как капля крови, а жемчуг – слеза.

– Ладно.

Пура Парроча пахнет чесноком, не то что любит его, а по нужде, у Пуры Паррочи повышенное давление, чтобы сбить его, она завтракает с чесночным маслом, чеснок – хорошее средство от чумы, также годится от вампиров и от глистов, плохо, что запах остается в дыхании. Дон Анхель Алегрия, ортопед, протезист, коллекционирует эмблемы: Социальная защита, Мигель де Сервантес Сааведра, первый среди испанских гениев, Испанская пехота, стрелок XVIII века, Мальорка, сверкающая жемчужина смеющегося архипелага, дон Анхель страдает орхитисом и шар у него вздулся, как цветная капуста, девушки Паррочи бегут от него, как от чумного.

– Нет, нет, пусть спит со своей женой, а если не нравится, пусть терпит, все мы терпим в этой жизни, у дона Анхеля яйца сгнили, не хочу стать несчастной навсегда, я живу, чтобы быть здоровой.

Мамеде Педрейру приговорили к смерти, так как его поймали в горах с оружием, это очень серьезное преступление, его мать стала на углу, где должен был пройти Франко, и бросила ему бумагу с просьбой о помиловании, конвой подумал, что бомба, и ее застрелили, генерал Франко, прочтя бумагу, помиловал Мамеде Педрейру, заменив гарроту на 30 лет принудительных работ, Мамеде Педрейра убежал при пересылке и сейчас прячется в доме Хурхо Ламейро, никто не знает, но жена-то знает, жена его очень решительна и надежна, Мамеде Педрейра живет на дне сухого колодца, у него подушка и одеяло, пищу получает, когда тянет веревку блока, каждые 2–3 суток поднимается по ночам, выходит поразмять ноги и немного помыться.

– По мне, можешь быть здесь сколько хочешь, и Кармен тоже так думает, это не будет продолжаться всю жизнь.

– Не знаю, что сказать, может длиться дольше, чем все мы думаем.

В горах бродил, много лет назад, парень, Ласаро Кодесаль, волосы рыжие, как перец, взгляд чистый, как вода в источнике, Ласаро Кодесаля убили мавры, и уже никто о нем не помнит.

– Даже ни одна из девушек, которых он брюхатил?

– Ни одна.

Люди молчат, но все всегда меняется, теперь тем более, и никто никогда не спорит об одном и том же, некоторые кобельки из дома Паррочи уже не дышат, не наслаждаются, не ходят, потому что мертвы и похоронены, дон Теодосио, муж доньи Хеммы, умер от сердца, из шлюх дону Теодосио больше всего нравилась Виси, всегда такая ласковая и любезная, гиена с записной книжкой – дон Хесус Мансанедо умер смердя и разлагаясь, девки Паррочи избегали его, и этот, что обычно давал им на чай восемь или десять реалов, шакал Мисифу, тоже был дерьмо, его убили на крыльце двумя ударами, один в горло, другой – в грудь, а Ресуррексион Пенидо, которую звали Лодолой, потому что, казалось, она вот-вот полетит, задрожала, увидев труп, Лодола была первой, увидевшей труп Мисифу, никто в доме Паррочи не оплакал его смерть, он был враг рода человеческого, это было видно по лицу, Марта Португалка умеет читать по лицам мертвецов, Марта Португалка достаточно известна как добрая, распутная и ядреная; согласно осведомленным лицам, задница у нее хрустит, как арбуз, замечу, что не у нее единственной, говорят и о других; Гауденсио исполняет веселый пасодобль Тореро «Марсиаль, ты лучше всех»; Рикардо Васкес Вилариньо, жених моей тети Хесусы (так все говорят, хотя неправда) тоже иногда посещал Паррочу, но не часто, только из медицинских соображений, чтоб не бросало в жар, подчас даже ходить невозможно; Рикардо Васкес Вилариньо брал любую женщину, он был толстокож, просил только, чтоб его удовлетворили, Лусио Моуро, в тех редких случаях, когда бывал в Оренсе, ходил к Парроче, Лусио Моуро нравились грудастые женщины, сладкая анисовая и танго.

– Этот Гауденсио очень здорово играет на аккордеоне, клянусь, лучше всех в мире!

Кларита осталась без отца, выродка дона Хесуса Мансанедо с записной книжкой, но также и без жениха, что не мог стерпеть отвращения и на войне подставил себя под пули, дал себя убить, выродки распоряжаются жизнью ближнего и убивают его с отвратительной радостью, несчастные умирают и с тоской дают себя убить, со скрытой смущенной тоской; несостоявшийся зять дона Хесуса и жених Клариты тоже захаживал к Парроче, человеку нужен отдых, и он его ищет, кто, по-моему, никогда не был в доме Паррочи – это артиллерист Камило, не знаю, почему говорю это, он-то живой, он далеко отсюда и почти никогда не бывает в Оренсе.

– Он больше ездит в Понтеведре?

– Да, и в Сантьяго, больше всего в Сантьяго, жители Падрона наполовину из Сантьяго.

Прочие упомянутые уже мертвы и похоронены, да простит их Господь. Больше не скажу, пора кончать, и не все мертвые были клиентами Паррочи, были исключения, в Оренсе есть другие бордели, падре Сантистебан в гневных проповедях именует их лупанарами, домами терпимости, публичными домами, борделями.

– Есть еще, по крайней мере, сто названий, но этот осел не знает.

У большинства людей внутри сидит предатель, в этом нет ничего особенного, давно известное человеческое свойство, достаточно иметь его в виду, и все; когда у дона Касто Боррего Санчес-Пуэнте понизилась кислотность в моче, у него понизилась и агрессивность, раньше никакой ангел его бы не вытерпел, девки Паррочи были в настоящей панике, и сама Парроча, хотя спуску никому не даст, не решалась с ним спорить, лучше пусть уйдет не заплатив, на дона Касто однажды вечером наехал автомобиль, не убил, но отрезало ноги, к тому же водитель не помог, по словам дона Касто, он был итальянец, все в машине были итальянцами, – поди знай! – его подобрал ночной сторож и дотащил до пункта помощи; понятно, что от потрясения дон Касто наделал в штаны.

– Слушайте, донья Пура, вы помните лейтенанта с усами, по имени Фермин Пендон Пас, из Малаги? Ну да, тот, который, вместо того чтоб заниматься делом, торчал в салоне, экономя деньги.

– А, вспомнила! Что с ним?

– Да ничего, его убили вчера бутылкой, огрели большой бутылкой газировки и бросили.

– Бедняга! И где это было?

– Посреди улицы, когда он выходил из дома Кривой Кобылы, там поднялась большая суматоха, и сразу вмешались военные.

– Господи Боже!..

Раймундо, что из Касандульфов, сказал Робину Лебосану Кастро де Селе:

– Тебе надо собрать родню от имени дяди Камило, по-моему, следует позвать обе ветви: всех Моранов и всех Гухиндесов, нас тогда будет больше, – вопрос важный, все должны высказаться, но, пока не сойдемся, все должны молчать, Монча предоставит нам свой дом, там лучшие условия.

Дон Брегимо, отец сеньориты Рамоны, дружил со знаменитыми летчиками-акробатами Ведринесом, Гарнье, Лефорестье и Лакомбом, что делали пируэты в пространстве, обозначая вечерами силуэты своих аэропланов цветными фонариками, места стоили от 25 до 50 сантимов, в зависимости от расстояния, дамы приходили в элегантных туалетах, в больших шляпах с вуалями, это было давно, сеньорита Рамона еще не родилась.

У нас, у Моранов, лошадиные физиономии и редкие зубы, этого подчас достаточно, чтоб ни с кем не спутать, сказал как-то артиллерист Камило, говорят также, что мы пахнем табаком и любим драться на праздниках и на свадьбах, но это неправда; Гухиндесы менее заметны, потому что больше примесей, возможно, и так, не скажу нет, порода не теряется от примесей, только выигрывает, но при этом признаки путаются, но не беда, помни, что говорят: смешивай часто, чем больше контраста, тем прочнее каста; не все Мораны происходят от маршала Пардо де Селы, хотя большинство; в то время маршал был командующим не всей армией, а только кавалерией. Дядя Эвелио – из хорошей ветви Моранов, дядю Эвелио прозвали Хабарином,[52] так как он дюжий и неотесанный, Хабарин не любит спускаться с гор, чужаков не жалует, во время войны у Хабарина были трудности, но он удачно справлялся с ними. Хабарин любит есть, пить, курить, блудить и гулять, Хабарин – кабальеро старого покроя, традиционного и благородного, он говорит:

– Вы хотите защищать эту манию стрельбы друг в друга? Очень хорошо, защищайте, но стреляйте сами, не приказывайте другим стрелять для вас, поднимитесь в горы с ружьем, вот тогда и посмотрим. Когда приходится стать лицом к лицу, у людей оказывается кишка тонка, они сразу хватаются за пупок и начинают извиняться и спрашивать, который час.

Хабарин прожил семьдесят долгих лет, и он носит очки.

– Это – возрастное, молодой был, видел лучше и дальше всех, но так не может продолжаться всю жизнь, плохо не в старости носить очки, а в молодости; в молодости кто в очках – или семинарист, или педераст.

– Но, дядя Эвелио! Каждый?

– Ну, почти каждый, могут быть исключения, не отрицаю. У Хабарина много лет назад умерла жена, более полувека прошло, жена Хабарина была очень красива, утонченна, всегда очень хорошо одевалась, не снимала жемчужного ожерелья, Хабарин не женился снова, хотя возможности были, и всю жизнь порхал мотыльком, эту люблю, этой не люблю, этой делаю сына и плачу, чтобы стал священником, этой делаю дочь и даю ей харчевню, и так одно за другим, Хабарин воздвиг на могиле жены доску белого мрамора, где велел выгравировать эпитафию: «Поскольку ты звалась Марией, именем Матери Божьей, буду всегда жалеть, что не сделал твоей фотографии».

– Это не стихи.

– Пусть, но Хабарин этого никогда не знал.

Хабарин классифицировал свое отвращение и пренебрежение по степеням, от большего к меньшему, вот они: военные, итальянцы, сборщики налогов, могильщики, низкорослые и заики.

– И португальцы?

– Нет, эти нет.

Сабиниано Саграмон Роидис не только заика, но и плюется при разговоре, Сабиниано – отвратительный тип, что идет по нашей долине слез, оплевывая весь мир, топя его в слюне, его жена, Хустинита Серейхаль Ройбос, всю жизнь наставляла ему рога, пока в один прекрасный день не заперла его в сумасшедший дом и не прилепилась к кастильцу по имени Фелипе Альбиоль Форнер, кастильцу из Алькала де Чиверт, у которого была фабрика засахаренного миндаля.

– А также орехов, семечек и арахиса?

– Да, и это, Альбиоль не очень-то церемонился и засахаривал все, что попадется.

Хустинита никогда не обманывала любовника, хотя ей предлагали златые горы, Альбиоль никогда не носил рогов, ясное дело, все эти украшения достались Сабиниано.

Хустинита была племянницей покойной жены Хабарина (Вепря) и поэтому вроде родственницы, Хустинита одевалась по-городскому, носила красные туфли на высоких каблуках, завязывающиеся у щиколотки.

– Важно одно – нужно пустить корни; все равно, будь ты китаец или родом из Сьюдад-Реаля, надеть туфли шлюхи – самое мизерное, нужно еще зацепиться за какое-нибудь место, прочее неважно.

Хабарин велел позвать Раймундо, что из Касандульфов.

– Кажется, души уже успокаиваются; что думаешь делать с этим ублюдком? Ты знаешь, о ком говорю.

– Я знаю, что у вас на уме, дядя Эвелио, но нужно выслушать всех, я велел Робину собрать всех.

– Хорошо, спешить некуда, времени хватит! Марухита Боделон Альварес, что ушла с Сельсо Варелой, хранит объявление о смерти дона Хесуса Мансанедо, убийцы с записной книжкой: «Почтеннейший сеньор, дон Хесус Мансанедо Мунис, благочестивый прихожанин, смиренный раб Господа нашего Иисуса Христа, адвокат и уполномоченный по особо важным делам при трибунале, опочил, утешенный перед смертью отпущением грехов и благословением его Святейшества ПР. Действительно на получение килограмма хлеба, который можно приобрести в течение семи дней в пекарне Сан-Косме. Милостыня раздается на помин души усопшего».

– Есть извещения, от которых одно удовольствие, правда?

– Да, доченька, одно удовольствие.

– Наконец-то почил с миром.

Лучшее доказательство существования Бога то, что дон Хесус Мансанедо почил с миром.

Марухита Боделон вышла замуж за мавра из эскорта Франко, по имени Дрисс бен Гаусафат.

– Мавр добр ко мне и в постели ведет себя словно христианин, штука у моего Дрисса похожа на ту, что у осла святого Факундо, который, когда облегчается, обгаживает весь мир…

– Марухита!

– Извините, нечаянно выскочило.

Придется немало поработать, чтобы все стало на свои места, людям понравилось ничего не делать и слоняться из угла в угол, так страну не поднимешь, скоро станем голодать, если только не вмешаются немцы и англичане.

Дона Клементе Бариса, покончившего самоубийством мужа доньи Риты, звали Рог Изобилия, так как у него были в изобилии зерно, деньги, рога, злоба, то, что называется все; донья Рита хотела, чтобы дон Росендо Вилар, священник, с которым они сошлись и под конец освятили свою любовь, дал посмертное отпущение грехов дону Клементе.

– Не могу, женщина, когда опасность смерти не происходит от болезни, соборование запрещено.

– О какой опасности говоришь, если он умер?

– А, правильно!

Тогда донья Рита приготовила стол, белое чистое покрывало, поднос с марлей, пришлось взять из компрессов, так как не хватило, другой поднос – с кусочками хлеба и ломтиками лимона, освященной водой и так далее, и дон Росендо прочел молитвы.

– Benedicat te, omnipotens Deus.

– Аминь.

Георгина и Адела – кузины Мончо Рекейхо Касболадо, Прегисаса, что вернулся из Марокко на деревяшке. Георгина убила своего первого мужа, Адольфито Аугалевада, Чокейро, который, может, и удавился, но считается, что она дала ему цветок сан-диего, и приручила другого, Кармело Мендеса, давая ему каждую неделю оливильи (его убили в районе Овиедо); Адела, ее сестра, жует волшебные травы и идет по жизни почти как сомнамбула; Мончо Прегисас очень благодарен тете Микаэле, матери Георгины и Аделы, за то, что баловалась с ним, когда был маленьким, есть вещи, которые никогда не забыть.

– Помнишь вечер, когда вы пошли погреться к Парроче?

– Еще бы мне не помнить! Есть вещи, что не забываются. Бедняга Агирре умер в госпитале, блюя кровью, и его обобрал Исидро Гомес Мендес, нет, кажется, Исидро Суарес Мендес. Он обирал всех мертвых, никого не пропускал, его-то убили на фронте у Буррианы, когда купался, не знаю, отчего вспоминаются сцены госпиталя и войны, ладно, суть в том, что я помню все.

– И это хорошо?

– Не уверен.

Сеньорита Рамона тоже идет в гости к Хабарину, тот вроде патриарха, которого не так легко увидеть, у Хабарина под лопаткой вытатуирована сирена, он показывает ее только в день своего святого, одиннадцатого мая, святые Антимо, Эвелио, Максимо, Бассо, Фабио, Сисинио, Диоклесио, Флоренсио, Анастасио, Гангульфо, Мамерто, Майоло, Илюминадо и Франсиско де Херонимо. Одиннадцатого мая родился артиллерист Камило; у Хабарина достойная внешность и кудрявая шевелюра.

– Слушай, Мончина, жизнь для всех нелегка, жизнь отталкивает смерть, как смерть удушает жизнь, под конец смерть побеждает, так как меньше торопится и меньше стыдится.

– Да, дядя!

– Еще бы нет! Слушай, Мончина, война кончилась, и много несчастных осталось в горах и канавах с кишками и мозгами наружу, но мы, мужчины рода, почти все на своих местах, и нам незачем учиться другому языку и другим обычаям, они обязывают человека меняться, а это дурно и терзает душу.

– Да, дядя.

– Еще бы нет! Слушай, Мончина, итальянцы, греки и турки мне мало нравятся; предпочитаю англичан, голландцев и норвежцев, менее забавны, но больше достойны доверия и не кричат так.

– Да, дядя.

– Еще бы нет! Хочешь рюмочку?

– Да, дядя.

– Других слов не знаешь, кроме «да, дядя»? Хабарин налил две рюмки тростниковой водки.

– Эта – очень надежная, никогда никому не вредила, ее пьют моряки, чтобы бороться с морем, она хороша также и для женщин. Ты знаешь дона Анхеля Алегрия, ортопеда?

– Нет, а что?

– Ничего, просто интересуюсь…

Семь сестер Алонтра справились с бурей более или менее, события обычно треплют мужчин яростнее, чем женщин, не скажу, что это неукоснительное правило, но близко к нему, для мужчины, самое плохое, что может случиться, – это знать, где его остановит смерть, я не говорю о душе, вечном спасении или вечных муках, а только о плоти, о том, что с ней происходит, мавры не позволяют ампутировать себе и пальца, так как должны целыми войти в рай, есть разница, похоронен ли труп в земле и съеден червями, или погрузился на дно морское, став пищей для сардин, или разорван на куски и пожран собаками, или испепелен, развеян по ветру и расклеван воробьями, кто-нибудь всегда съест труп мужчины, с женщинами не случается таких перепадов, семь Алонтра живут по-прежнему и без больших хлопот, и к тому же красивы и здоровы.

– А Долоринья выздоровела после аппендицита?

– Когда еще! Она сейчас как роза, посмотреть приятно. Робин Лебосан и Раймундо, что из Касандульфов, углубились в очень приятное и многословное философствование, сеньорита Рамона угощает их, больше говорит Робин, Раймундо немного устал, уже несколько дней он выглядит уставшим.

– Можно жить и можно притворяться, Раймундо, я не очень силен, я слаб, иду по жизни притворяясь, признаться, живу в стороне от того, чем живешь ты, мне бы, к примеру, хотелось жить полнее, но должен утешать себя – терпи! – по-моему, то, что далеко от нас, не существует, не живет, ты меня понимаешь, ось мира – наше собственное сердце и дом Мончи; того, что вдали, пожалуй, и нет: перуанского индейца, дующего в тростниковую флейту, эскимоса, свежующего тюленя, китайца, что курит опиум, – ты меня понимаешь? – негра, играющего на саксофоне, мавра, который зачаровывает змей, неаполитанца с его спагетти, мир очень тесен, жизнь коротка, Мончо Прегисас объехал земной шар, это правда, у Мончо Прегисаса была в Гуаякиле любовь, но прочие покидали наши горы лишь для войны, я и этого не делал, но никто не может доказать, что надо колесить по свету; хорошо, когда девушка играет на лютне, сидя на скамеечке у горящего камина, эти старинные обычаи давно канули в вечность, затерялись в хаосе, теперь все стало хуже, одна эпоха умирает, другая рождается, Раймундо; колос рождается и умирает каждый год, но дуб долговечнее человека, необязательно тонуть в дерьме, Раймундо, ты меня понимаешь, лучше пустить пулю в висок.

У Раймундо, что из Касандульфов, печальный вид.

– Ты говоришь о хаосе, Робин, это верно, многое никогда не восстановить, сколько ни проживем, обычаи, сметенные хаосом… не знаю; понимаешь, я вырван с корнем или вроде этого, может быть, я зря не умер молодым? Хочу сказать, более молодым, чем сейчас. Прошу вас обоих простить меня, дашь мне коньяку, Монча?

– Да, Раймундо, хочешь, поиграю?

Льет над водами Арнего, что текут, вращая жернова, разгоняя зобатых и жертв ядовитой саламандры или жабы, а также пугая умирающих; Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, голая, свистит на холме Эсбаррадо, с грудей каплет, волосы – как ветви плакучей ивы, и в руке зажат воробьишко.

– Простудишься, Катуха, воспаление легких схватишь.

– Нет, сеньор, холод по мне скользит.

Кажется, то же, что и было всегда, но здесь уже прошел ураган, оставивший в памяти боль.

– А что делать с мертвыми?

– Три обычных вещи, милая; три вещи, что делают всегда: омыть лица и похоронить, прочесть молитву и отомстить за них, нельзя убивать безнаказанно!

– Ваша правда!

Льет над водами Бермуна, ручья, который плачет, как тонущий ребенок, льет над водами пяти рек: Виньяо, что бежит с равнины Вальдо Варнейро, Аснейрос, рожденной в скалах Двух Святых Отцов, Осейры, освежающей горячую кожу монахов, Комесо, бегущую на север по дороге из Рапосы Рангада, и Бураля, где девушки Агросантиньо стирают тряпье; льет над вязами и каштанами, ивами и вишнями, мужчинами и женщинами, над дроком, и папоротником, и омелой, над живыми и мертвыми, льет над страной.

– Это единственное, что никто не может изменить.

– Слава Богу.

На похоронах дяди дона Клаудио Монтенегро мы все встретились, были напряженные минуты, когда появился гражданский губернатор, к счастью, люди вскоре успокоились, мой дядя, Клаудио Монтенегро, никому не позволял одурачить себя, ничтожного Венсеслао Кальдрагу поймал в волчий капкан, не давал ему ни есть, ни пить, ни хлеба, ни воды, тот три дня выл, когда освободили, был кротким, как кролик.

– И убежал?

– Да, сеньор, хромая, но убежал.

Мертвяк, убивший старшего из девяти Гамусо – Афуто и Сидрана Сегаде, мужа Адеги, еще жив, но долго это не продлится, между святой Мартой и святым Луисом исполнится три года, как он убил десять или двенадцать человек, а может, и больше, и сейчас от него уже несет мертвечиной, люди шарахаются, завидев его.

– Чувствуешь запах приговоренного?

Как-то утром слепой Гауденсио, возвращаясь с мессы, упал без сознания на улице, казалось, дух испустил.

– Это аккордеонист из дома Паррочи, от голода, наверно. Слепому Гауденсио дали кофе в полицейском участке, и он сразу очнулся.

– Вы ушиблись?

– Нет, сеньор, я почувствовал, что теряю сознание, и сел. Когда он вернулся в дом Паррочи, никто не знал об этом, все девки спали, его привел полицейский, который сильно кашлял.

– Пришли уже.

– Да воздаст вам Господь.

Слепой Гауденсио лег в постель и укрылся с головой, чтобы пропотеть.

– Это мне поможет, скорее всего, мне не хватило воздуха из-за неудобной позы в недобрую минуту.

К вечеру Гауденсио играл, как всегда.

– Гауденсио.

– Слушаю, дон Самуэль.

– Сыграй ту мазурку, такую красивую, ты знаешь.

– Да, сеньор, но извините, сегодня сыграть не смогу, по правде, не знаю, когда смогу.

Басилиса Дурочка из заведения Тоналейры в Ля-Корунье, говорят, что в целом мире не сыскать такой шлюхи, но это ложь, никто этого не может знать, Басилиса Дурочка посылала шоколад и табак сержанту Антемилю, пока не надоело, Басилиса Дурочка так и не узнала, что сержант Антемиль умер, думала, что непостоянен, как все мужчины, кроме Хавьерито Пертеги, но он педераст и выполняет нетрудные поручения, годится и для того, чтобы получать пинки в зад.

– Тебе не стыдно, что у тебя яйца висят?

Дон Лесмес Кабесон Ортигейра, медик, практикующий мелкую хирургию, один из шефов «Рыцарей Ля-Коруньи», упал в море в порту, там, где однажды видели кита, и утонул, возможно, его толкнули, Долоринья Алонтра смеялась, когда ей рассказали.

– Это был слюнтяй, мучитель женщин, хорошо, что утонул.

День поминовения надлежит провести мирно, раньше был обычай играть на гаите и есть на кладбище бублики, мертвым сейчас очень тяжко, и никто не должен веселиться.

– Мертвые могут иногда беседовать?

– Никогда; говорят, что мертвые со временем еще больше мертвы, но я сомневаюсь.

В День поминовения 1939 года началась уже вторая мировая война, день святого Карлоса немного позже Дня поминовения, в день святого Карлоса в том году в доме сеньориты Рамоны собираются созванные Робином Лебосаном мужчины, двадцать два кровных родича: Раймундо, что из Касандульфов, никто никогда не называет его фамилии, потому что очень больно, это история, рассказывать которую долго и мучительно, Раймундо, похоже, избегает многословия, он невесел; четверо стоящих Гамусо, то есть Танис Перельо, что может одной рукой свалить быка, жена его упала с лестницы и сломала ногу, скорее всего приняла слишком много анисовой; Рокиньо Крего де Комесанья со своим знаменитым каральо, сейчас он немного сдал, но на вид не хуже прежнего; Матиас Чуфретейро, что уже давно не танцует; Хулиан Пахароло, часы, карманные и наручные, будильники с кукушкой, настольные и стенные; Селестино Карочи и Сеферино Фурело, близнецов Гамусо, нет, потому что священники; Бенетиньо Лакрау и Салюстио Михирикейро освободили как инвалидов, старший Гамусо, Бальдомеро Афуто, как известно, убит. Три Марвиса из Бринидело, Сегундо, Эваристо и Камило, молодцы по природе и великолепно ездят на самых упрямых конях, не держась руками; отца их, Роке, нет, уже стареет, остался в Эсперело со своей португалкой; дон Камило и артиллерист Камило, у дона Камило болят уши, сильно болят, но он молчит, это и так всем известно; дон Балтасар и дон Эдуардо, братья дона Камило, адвокат и инженер; Лусио Сегаде и трое старших сыновей его – Лусио, Перфекто и Камило, нелегко было убедить их, сами хотели свершить правосудие, никого не слушая; дядя Клето, он не здоровается за руку, опасаясь микробов; безногий Маркос Альбите, который приехал, вихляя по коридору в тележке, ее толкала дурочка из Мартиньи; Гауденсио Бейра не должен быть из-за слепоты; у Поликарпо из Баганейры, дрессировщика зверей, в кармане ручной крысенок, он из уважения не вынимает его; Мончо Прегисас на деревяшке, открывший омбу, дерево с листьями, как раковины; достопочтенный дядя Эвелио, иначе Хабарин (Вепрь), и, ясное дело, Робин Лебосан; кое-кто прибыл издалека, все в шляпах, картузах или карлистских шапочках, одним тыкают, другим выкают, дон Камило в круглой шляпе, пальто с волчьим воротником; гостям прислуживают сеньорита Рамона, Адега, ее дочь Бенисья, дурочка из Мартиньи и кузины Мончо Прегисаса, Георгина и Адела, слуг сеньориты Рамоны считать нельзя, очень старые; мужчины ужинают горячим и копченой свининой или запеченным в тесте мясом, на выбор, едят сыр, на сладкое айву и засахаренную дыню, когда бьет двенадцать, дон Камило делает знак и все замолкают и закуривают, дон Камило привез сигар на всех, женщины подают кофе и водку, потом уходят на кухню, ни одна не остается подслушивать за дверью, потому что жизнью мужчин распоряжаются мужчины, женщины знают это и почитают, есть дела, о которых женщине можно говорить только в постели, с одним мужчиной, да и то не всегда.

– Встанем все. «Отче наш…»

– «Хлеб наш насущный…»

Когда снова садятся – не все, не хватает стульев, дон Камило смотрит на Робина Лебосана.

– Наш родич, Робин Лебосан Кастро де Села, который не солжет и не затемнит истины, сообщит нам.

Робин громко и очень подробно рассказывает то, что все мы уже знаем, и под конец спрашивает:

– Хотите, чтобы назвал вам имя того, кто убил Бальдомеро Афуто и Сидрана Сегаде?

– Да:

Робин опускает глаза.

– Да простит мне Бог. Его зовут Фабиан Мингела Абраган Каррупо, прозвище Моучо, на лбу у него свиная кожа, имя названо, и с этого момента ни один из нас не должен произносить его.

Молчание прервано дядей Эвелио, Хабарином:

– Говори, Камило.

Дон Камило, не произнося ни слова, с очень серьезным лицом тоже опускает глаза. От решения, хотя и ожидаемого, каждого пробрала дрожь.

– Кому велишь?

Дон Камило, так же молча, смотрит на Таниса Гамусо (Перельо), и тот поднимается и крестится.

– Да помогут мне Всевышний, апостол Сантьяго и наш родич святой Фернандес. Аминь. Когда услышите взрыв ракеты, дело будет сделано.

Сборище постепенно расходится, соблюдая порядок, три Марвиса из Бринидело уезжают тут же, путь далек; дон Валтасар и дон Эдуардо отправляются ночевать в Лалин, к своему дальнему родичу, священнику Фрейхидо, уезжают на автомобиле, ночь очень темная, тем лучше, меньше шансов, что полиция спросит пропуск; дон Камило уходит с дядей Эвелио Хабарином, артиллерист Камило ночует в доме Раймундо, что из Касандульфов, трое приезжих Гамусо проводят ночь со своим братом Танисом; все идет как надо, никто не говорит лишнего, в доме сеньориты Рамоны останется лишь Мончо Прегисас, у которого не хватает ноги, и Маркос Альбите, у которого не хватает обеих, ночь слишком глухая, чтобы безногим ходить по горам; Катуха Баинте спит, свернувшись, на крыльце, и над домом сеньориты Рамоны водворяется глубокий и безмолвный покой. Дон Камило, прежде чем уйти, велел передать попу Сеферино Гамусо, рыболову Фурело (святой Петр тоже ловил рыбу):

– Пусть отслужит мессу за упокой души того, кого я знаю. И пусть не спрашивает о том, о чем сам должен догадаться, пусть молчит как труп.

– Да, дон Камило.

Над домом сеньориты Рамоны опускается туман, стирая все произнесенные слова, еще плавающие в воздухе, одно за другим, память не сопротивляется туману, так лучше.

– Завтра поговорим?

– Нет, послезавтра, мне утром нужно в Карбалиньо.

Нельзя обвинять Дурную Козу за то, что спит с кем придется, вы знаете, кому Дурная Коза давала грудь, но не произносите его имени, каждый делает то, что ему остается делать, и никого это не касается, с кем она спит, важно только для нее самой, любая женщина вправе ложиться под кого хочет, если ей нравится. Ладно, допустим, выродков много, но этот – тот самый.

– Думаешь, Дурная Коза решилась бы спариться с кабаном?

– А тебе что до этого?

Льет без остановки со дня святого Рамона Нонато, покровителя игорного дома в Карбалиньо, на дороге в Ривадавию: в день, когда меньше всего ждут, посетителей начнет хватать полиция и сажать в тюрьму.

– Простите, дом на дороге в Ривадавию под покровительством не святого Рамона Нонато, а святого Макария, не надо путать.

– Ладно, все равно, святые разберутся.

Льет по-прежнему, неторопливо, на траву, крыши, стекла, льет, но не холодно, хочу сказать, не очень холодно, умел бы играть на скрипке, играл бы вечерами, умел на гармонике, играл бы и утром и днем, умел бы на аккордеоне, играл бы утром, днем и вечером, Гауденсио играет на аккордеоне лучше всех, раз уж не умею ни на скрипке, ни на гармонике, ни на аккордеоне, ни на чем, мне бы следовало умереть в детстве, чтобы не пришлось так много плакать обо мне, я провожу дни, пакостничая с кем могу, по утрам и вечерам я очень расстроен, иногда не могу пакостничать ни с кем, но все равно, у меня есть две руки для этого, мужчины должны утешаться тем, что дает судьба, все это уже записано до сотворения человека. Дон Самуэль Иглесиас Моуре – хозяин восковой мастерской на улице Падре Фейхо, дон Самуэль и его жена сами словно восковые, люди зовут его Селестиаль,[53] иногда дон Селестиаль идет к Парроче утешиться и послушать аккордеон, но ему не везет с музыкальными пьесами, очень любит мазурку, которую Гауденсио очень редко играет.

– Почему не сыграешь ее время от времени?

– А вам что до этого?

Селестиаль обычно берет Марту Португалку, он любит рассказывать ей небылицы.

– У нее большая грудь, хорошо отдыхаешь и получаешь много удовольствия. Португалки очень внимательны.

– Да, сеньор, все говорят. И очень почтительны.

– Это уж точно.

Дон Сервандо приходит раньше дона Самуэля, дону Сервандо не нужно соблюдать очередь, он депутат провинции, дон Сервандо дарит Марте Португалке фигурную свечу.

– Хочешь, зажжем?

– Нет, лучше сохранить до дня Санто-Кристо де ля Сангре, подожди, я разденусь и помоюсь, есть еще время.

Дон Сервандо всегда норовит пнуть Эутело, он же Сиролас, плюнувшего в лицо Гауденсио, дон Самуэль, наоборот, очень любезен.

Нетрудно увидеть разницу, дон Самуэль – кабальеро, немного потускнел, но кабальеро, и супруга его, донья Дорита, настоящая дама, донья Дорита распределяет одежду для бедных, оба очень хорошие люди, честные, надежные, верные обычаям.

Дон Исаак – брат дона Самуэля, дон Исаак – фабрикант макарон, его изделия марки «Везувий» славятся по всей Галисии, дон Исаак – педераст, таким уродился, это могло случиться со всяким, со мной или с вами, к примеру, но он ведет себя достойно, никогда его не застукали ни с кем, дона Исаака Иглесиаса Моуре называют Фильтире, дон Исаак играет на фисгармонии в церкви Санта-Мария ля Мадре и в других местах, если его зовут на свадьбу, у себя дома дон Исаак играет на лире, извлекает из нее красивые и мелодичные арпеджио, в доме дона Исаака Фильтире главенствует бюст папы Пия X из гипса разных цветов – красного, золотого, синего, телесного и т. д., папа находится на столике в углу под испанским флагом.

– Мой брат – настоящий артист, артист с головы до ног, очень одаренный музыкант, по-моему, он стал педерастом от избытка чувств.

– Возможно, не скажу – нет, бывает иногда.

Вернее всего мельника Лусио Моуро убил тот же, кто и тех двоих.

– Кто?

– Молчи, хрен! Не знаешь, что ли?

– Извините, забыл.

Лусио Моуро получил пулю в спину и другую в голову, на шапке у него был цветок, когда выстрелили; цветок, который зовется ботон де оро, лютик.

– Помнишь, Катуха, какой он был хороший?

– Мне ли не помнить?

Розиклер было десять лет, может, еще не исполнилось, когда начала шалить с обезьянкой Иеремией.

– Ну и что?

– Не знаю, но следует все знать.

– Да, это тоже верно.

– И кроме того, мысли невольно приходят в голову. Розиклер, открыв, что у обезьян такая же, как и у мужчин, пипка, только маленькая, была очень довольна.

– Я сказала об этом Монче, она наверняка уже знала. Однажды, когда восковик Селестиаль, или дон Самуэль Иглесиас Моуре, отправился в деревню по делам, его накрыли на чердаке дома Маркоса Альбите с дурочкой из Мартиньи.

– Как ты допустила, Катуха, бессовестная?

– Я пришла помыть сеньору Маркосу балки, и дон Самуэль дал мне песету и расстегнул штаны.

– Вот так вот, ни больше ни меньше?

– Да, сеньор, ни больше ни меньше. Я ему сказала, давай, давай, проклятье снято, святой Иуда Тадео, апостол преславный, ты в Вавилонии самый главный, сделай, чтоб все мои печали от этой молитвы радостью стали, и тогда он опрокинул меня на солому.

Танис Перельо сказал Раймундо, что из Касандульфов:

– Приказ дона Камило будет выполнен, как Бог свят! Я уже все обдумал, теперь нужно прочувствовать, глубоко прочувствовать, чтоб начало саднить душу, тогда все пойдет как по маслу, легко, потому что не будет сомнений; помогает также думать, что все уже кончено, раз и навсегда, пожалуй, лучше всего так думать и идти спокойно.

Танис Перельо точит о камень свои ножи горца, у одного рукоятка коричневая, у другого – перуанского серебра, на обеих его инициалы, ножам Таниса Перельо уже несколько лет, но они в порядке, первоклассные ножи, всегда сухие и ухоженные.

– Правда, мало крови видят, я редко ими пользуюсь, если нож не знает крови, под конец размякает.

Поликарпо из Баганейры, дрессировщик зверей, теряет интерес к автобусу из Сантьяго, подпрыгивающему на дороге и кашляющему, как португалец-астматик, Поликарпо из Баганейры очень хорошо свертывает папиросы, хотя на руке не хватает трех пальцев, теперь в табаке полно палок, следует разложить его на газете и вытащить палочки, сожжешь их в пепельнице – приятный запах, насыщает воздух своим ароматом, в автобусе из Сантьяго всегда двое-трое попов, едят сушеные финики и дыни, попам пристало сладкое, актеры тоже сладкоежки, Поликарпо из Баганейры говорит, что может выучить лягушку, но я сомневаюсь, лягушек очень трудно выучить, они глупые и ленивые, что хуже всего; женщины могут выучить их, напоив уксусом, трудность в том, что теперь они нахальны и строптивы, Поликарпо из Баганейры втихомолку посмеивается над своими бедами, ему очень нравится Сладкая Чонина, супруга кондитера Мендеса, но она и не смотрит на него, Антон Гунтимиль, муж Фины Рамонде, умер, распластанный товарняком на вокзале Оренсе, ну, не распластанный, а разрезанный пополам, Антон Гунтимиль был заика и почти дурак, так всегда говорила жена.

– У семинариста-вечерника штука, какая тебе не снилась, какая Господь велел, вдвое больше твоей, дурак, дурак и есть, и не стыдно тебе?

– Нет, жена, что я могу поделать?

Когда французы заразили оспой тетю Лоурдес, новобрачную дяди Клето, они ее бросили умирать, что там ни говори, да еще швырнули тело в общую яму, с поляками, цыганами, маврами и индокитайцами, в таких делах французы действуют по-своему и не очень это скрывают.

Сеньорите Рамоне не везет с мужчинами, ну, с возможными мужьями, ясно, метила чересчур высоко и, конечно, промахнулась, в таких делах надо быть скромнее, время противостоит желаниям и своеволию, сеньорита Рамона всегда считала, что может выйти за кого захочет, может выбирать и приказывать, но ошиблась и идет к смерти одинокой.

– Одинокой, да, но не девой, разумеется, больше всего мне было бы обидно не потерять девственность вовремя, ужасно дожить девушкой до двадцати пяти, но, правда, ни с кем этого не случается.

Робин Лебосан пишет стихи по-галисийски, но не хочет показывать.

– Нет, по-моему, это бесстыдство – читать другим свои стихи, кому это может быть интересно?

Раймундо, что из Касандульфов, все еще ходит с поникшей головой, по-прежнему молчалив и необщителен, его спасает хорошее воспитание.

– Хочу услышать взрыв ракеты, завтра пойду к дяде Эвелио, чтобы оживил меня, какой позор – старик утешает молодого! Приказ дяди Камило должен быть исполнен, я знаю, приказ есть приказ, но я хочу услышать звук ракеты, смерть можно уравновесить только смертью, и это не зависит ни от чьих вкусов, все мы должны воткнуть в шляпы лютик или цветок дрока, Норьега Варела все воскресенья и праздники приносила цветы дрока на кладбище.

– Для кого?

Ни для кого особо, цветы дрока дона Антонио были для покойников, а все покойники – Божьи, мертвецы очень любят цветы, заметь, на кладбище всегда самые красивые цветы, души мертвецов исходят через цветы, рождающиеся на могилах, если сверху поставить камень, душа задохнется.

Раймундо, что из Касандульфов, идет по скорбным тропам, полон горечи.

– Здесь проходили с пением мертвецы, в жилах которых бежала та же кровь, что у меня, они были как я, пожалуй, они – это я сам, хотя не знаю этого, когда их кровь пролилась на землю, когда земля тонула в крови, волки убежали, жалобно воя; есть люди, которым не следовало бы родиться, я хочу слышать звук ракеты. Танис Гамусо очень уважает дона Камило, кто достоин, тот приказывает, все мы уважаем дона Камило; когда Танис выпустит ракету, начну дышать, да защитит нас Господь, один и тот же закон правит в наших горах много лет, и все мертвецы рода требуют исполнить закон, одни люди рождаются с одной кровью, другие – с другой, и это не случайно.

Раймундо, что из Касандульфов, играет в шахматы с Робином Лебосаном и всегда выигрывает.

– Ты рассеян.

– Нет, я всегда такой, не гожусь для шахмат, ты знаешь. Пепиньо Поусада Койрес, Пепиньо Хурело – электрик, вернее, помощник электрика в «Эль Репосо», мастерской гробов, у нас много мастерских, делающих гробы, есть черно-белые, для ангелочков-младенцев, есть роскошные из дуба или имитации красного дерева, каких нет – это красных, зеленых или желтых; у Пепиньо Хурело всегда раскрыт рот, Пепиньо Хурело нравится лапать малышей-ангелочков, Пепиньо Хурело женился на Конче да Коне, подталкиваемый обычаем, родились две девочки-дурочки, вскоре умерли, Конча да Кона убежала, ясно – надоело, Конча да Кона очень веселая, щелкает кастаньетами, также поет куплеты; Пепиньо Хурело однажды нашли с глухонемым Симончино, или Пучо, шести лет от роду, худеньким и дебильным, испуг был написан на лице, стоило лишь взглянуть, Пепиньо Хурело надавал ему по заднице и схватил за горло, чуть не задушил, Пепиньо сперва отправили в тюрьму, а потом в сумасшедший дом.

– В сумасшедшем доме бьют больше, чем в тюрьме, им, видно, нравится бить сумасшедших.

– Да, вполне возможно.

Пепиньо Хурело выпустили, так как дал себя оскопить, по правде, улучшений не было когда началась война, Пепиньо Хурело начал ходить к мессе каждое утро, вступаться за ближнего в горести, молить о милосердии, доброте, прощении и прочих забытых ценностях, пусть живут скорпионы и жабы, пусть спасутся, но и люди – тоже, и домашние животные, и ласки, крысы, улитки, шмели и храбрые зверушки, мускусные крысы, рыси, рысь иначе называют оленьим волком, она сидит на стволе над рекой – у границы со смертью, и отогнать ее можно только святой водой, а не выстрелами.

– Почему человек такая беспокойная и нервная тварь? Дьявол, что ли, у него за спиной?

Робин Лебосан очень обрадовался, найдя морскую раковину, подарок матери, она была за книгами, он ее больше десяти лет не видел, приложишь к уху, и слышно шум моря, слышатся также отрывки из мазурки слепого Гауденсио, тот почти никогда не хочет играть ее, запрещенная мазурка, если не запрещенная, то вроде этого.

– Сыграем еще партию?

– Как хочешь.

Робин Лебосан уже некоторое время плохо спит, иногда просыпается в два-три утра и долго не засыпает, подчас видит рассвет.

– Почему не выпьешь чашку липового чая перед сном?

– Да, что-то надо делать, хуже нет бессонницы. Робин Лебосан, просыпаясь ночью, зажигает керосиновую лампу, электрический свет кажется чахоточным и бессильным, ничего не дает, Робин Лебосан читает написанное, исправляет неблагозвучия, повторения, неясные и неточные слова, меняет какие-нибудь знаки, здесь запятая лучше двоеточия, там не подходят скобки и так далее. Робин Лебосан думает, что все идет уже под гору, писать все равно что жить, внезапно останавливаешься, чувствуешь толчок, от которого вот-вот сердце выскочит, ты гибнешь, жизнь уходит через глаза, через рот, через рот тоже, все истории кончаются в одной точке, там, где выродок уже убит, вспомни еще раз Эдгара По, наши мысли бессильны и вялы, наши воспоминания – вялы и неверны, хорошо бы жить без мыслей и без воспоминаний, но не могу, быть бы как розы и жимолость, у которых только ощущения; возможно, и у крошечных, слабых зверьков, улиток, стрекоз, душа пуста и безутешна, как у роз и жимолости.

– Спишь?

– Нет, дремлю только.

Дядя Клаудио велел донье Архентине Видуэйре, вдове Сомосы, молчать, потом обратился к своему шурину Кривому Вагамьяну (этого обычно не величают доном) и сказал:

– Представляешь средневекового короля, которого собственный шут убил при всем дворе, когда праздновали годовщину какой-то победы? Именно так случилось с Дино V, герцогом Беттега, у которого были парик, стеклянный глаз, железная рука и деревянная нога. Его семь сыновей, забив шута палками и четвертовав, чтобы коршунам было удобнее, смеялись до упаду и ознаменовали свое желанное сиротство тем, что покрыли всех монашек обители, всех, ни одной не пропустили; «Хроника Аристида Прокаженного» рассказывает об этом, дает имена и целую россыпь деталей, я бы не смог запомнить всех приключений этой семьи.

Сеньорита Рамона не верит историям дяди Клаудио.

– По-моему, он шут, половина его рассказов – выдумки.

Дядя Клето приходит навестить сеньориту Рамону, он кажется капризным и разбитым, как никогда, ходит зигзагами, чтобы не наступить на кресты и линии плиток, дядя Клето поет «Мадлон», заключая каждый куплет, пукает; дядя Клето смеется, морщит нос и вращает глазами, становясь похожим на китайца, дядя Клето грязнее и чище, чем когда-либо, непонятно, но это так, лицо у него озабоченное, дядя Клето предан гигиене и очень бережется, все знают, наводит чистоту и профилактику, тратит много спирта на дезинфекцию, но в то же время живет в дерьме, никогда не меняет белье, когда разлезется от грязи и ветхости, выбрасывает. Этот визит дяди Клето к сеньорите Рамоне был уже давно, вскоре после начала войны, когда умерла тетя Хесуса.

– Мончина, момент ужасный, и на нас свалились огромные проблемы, которые надо решать, – где похоронить Хесусу? Все наши уже в гробницах, каждый в своей, в пантеон иголки не просунешь, не так плохо, что я оставил бедную Лоурдес в Париже! Представляешь, что бы мы делали, если бы бедняжка Лоурдес не осталась в Париже? Вторая проблема – я уже говорил, везде проблемы, – как выносить тело Хесусы? Эмилита хочет через парадные комнаты, ты знаешь, какая она, Эмилита, всегда один ветер в голове, в этом случае придется все чистить, потому что невероятно грязно, противно думать, но лет пятнадцать уже никто туда не входил, не мыли ни стен, ни полов, ничего, по мебели бегают крысы и сороконожки, за картинами уютно сидят мокрицы, в сырости за картинами, в Альбароне очень сыро.

– Никому нельзя поручить?

– Можно, можно, конечно, я этим займусь, скажу, и придет человек, вытащит все из вестибюля, ящики, бумаги, самое громоздкое, все нужно сжечь, потом придешь ты и посмотришь.

– Ладно.

Смерть – ординарная глупость, которая уже теряет престиж. Старые племена презирают смерть, смерть – обычай; замечено, что женщины наслаждаются похоронами, дают советы, распоряжаются, женщинам на похоронах уютно. Падре Сантистебан говорит о смерти очень уверенно, пожалуй, это его профессия, в Библии сказано, что живая собака лучше мертвого льва, это наверняка правда, живой червь лучше мертвой красавицы; что тебе власть над миром, если потеряешь душу? Эти слова тоже справедливы, дядя Клето играет джаз, стуча палочкой по столу, вазе, бутылке, тазу, подоконнику, у каждой вещи свой звук, суть в том, чтобы заставить их звучать в свое время, ни раньше, ни позже, тетя Хесуса уже не может услышать ритмы дяди Клето, неблагородные звуки не достигают небес, тетя Эмилия осталась совсем одна. Она бормочет:

– До дна лагуны Антела никто никогда не доставал, кто пересечет лагуну Антела, теряет память и осуждает сам себя на вечные муки, беспамятные не могут спастись, потому что Бог и святые очень ценят память, память лелеет страдания, но и душу тоже.

Дон Клаудио Бланко Респино недобрым взглядом смотрит на донью Архентину Видуэйру, вдову Сомосы, женщину, говорящую больше, чем нужно, болтовня – отвратительный порок, принес много вреда обществу, к дьяволу болтунов! Болтовня может даже вызвать войны, эпидемии и другие бедствия, дон Клаудио, шурин Кривого Вагамьяна, раздумывает в молчании, можно было бы услышать, как муха пролетит, в лагуне Антела полно москитов, лягушек, водяных змей, мертвецы Антелы просят прощения, звоня в колокола в Иванову ночь, но колокола под водой и слышны очень редко. Дядя Клаудио говорит сам себе:

– Ну и мысли! Ясно, что меня грызет совесть.

Дон Брегимо Фараминьяс, отец сеньориты Рамоны, играл на банджо очень свободно, плохо, что он умер; Рокиньо, дурачка, что провел пять лет в ящике из весело разрисованной зигзагами и углами жести, избивает его мать, Секундина, она курит, когда не видят, моет окурки в уксусе и делает очень хороший табак, вестибюль дяди Клето очистил не кто иной, как Секундина, ее рекомендовала Ремедиос, хозяйка харчевни Рауко.

– Ослица, но работает хорошо, и дурачок не мешает, забьется в угол и сидит тихохонько все время, иногда и не дышит.

Сеньорита Рамона сказала дяде Клето:

– Ремедиос говорит, что мужчины нет, но Секундина сумеет хорошо вычистить, она сможет прийти завтра рано утром.

– Ладно, пусть придет к двенадцати, не раньше. Мать сеньориты Рамоны утопилась в реке Аснейрос, некоторые топятся в пруду, мать сеньориты Рамоны была женщиной достойной и утонченной, одной из тех, что всегда хотят умереть.

– Помню, ей очень нравились стихи Беккера.

– Неудивительно.

В доме дяди Клето все запущено, все идет через пень-колоду, водопровод разбит, стекла вылетели почти все, вместо них фанера и жесть, сиденья у одного стула тоже нет, нет света, телефон обрезан, паутина раз от разу все гуще, собака Веспора сдохла, подвывая, собака Веспора выла, чуя две смерти, тети Хесусы и собственную, Секундина сложила целую гору из ящиков и бумаг, а также курток и туфель и по крайней мере десяти метров клеенки, и подожгла, когда велели, не прежде, кто суеверен, кто нет, это дело вкуса, кто верит в чудеса и чудодейственные источники, кто нет, возможно, зависит от образования, есть божества красивые и образованные, бородатый Суселлус, рогатый Сернунно, есть невежественные и грубые, даже называя их, навлечешь беду, волна дикости захлестнула всех нас, и мы не можем избежать ее; Робин Лебосан заметил вчера вечером сеньорите Рамоне:

– Этот туман невежества повлечет очень печальную реакцию, Монча, и я не знаю противоядия.

– Я тоже, Робин, будем надеяться, что все пройдет, не затронув нас.

Раймундо, что из Касандульфов, когда бреется, напевает «Святое сердце»: «Святое сердце, идут года, но ты чаруешь нас всегда».

– Других песен не знаешь?

– А тебе что?

– Да так просто.

Раймундо, что из Касандульфов, также цедит сквозь зубы «Лицом к солнцу» и «Мой конь»; «Ориаменди» он насвистывает, так как не знает слов, то же с Гимном Риего, но тут нужно быть осторожным, можно кого-нибудь задеть. Раймундо, что из Касандульфов, не забывает о белой камелии для сеньориты Рамоны, ясно, что печаль не отшибла у него память.

Бальдомеро Марвис Касарес, Трипейро, отец девяти братьев Гамусо, всегда говорил, что выигравшему так же трудно, как и проигравшему; идя по жизни, ступай твердо, это так, но не слишком тревожь ближнего, тем более не обижай его, может обернуться плохо, бывает, сверкают кинжалы, не у всех раны быстро заживают, у некоторых – медленно; Нунчинья Сабаделье хотела повидать мир и не пошла дальше Бургаса, думаешь проглотить все, что тебе бросает судьба, потом видишь, что нет, и крошки не можешь съесть, и приходится склонять голову, чтобы ее не лишиться, нет и нет, лягушкам графства Типперэри нечего завидовать антельским.

История бежит, как конь без узды, как гончая за зайцем, как сороконожка, белые и желтые листки календаря падают, как зеленые и золотистые листья смоковниц, в конце концов их не остается ни одного, люди изобрели способ оплодотворять коров зимой и без быка, не так, как заведено с тех пор, как Бог изобрел коров и быков, история бежит, обгоняя время, иногда события как бы выпадают из своего времени по вине истории, к примеру, почему слоны Ганнибала не вышли из Ноева ковчега?

– Ничего не могу делать, хочу услышать взрыв ракеты, пока не услышу, не смогу ничего делать, чувствую себя не в своей тарелке, дашь мне коньяку?

– Да.

Тети Хесуса и Эмилия всегда много плакали, полжизни провели в рыданьях, дядю Клето это никогда не трогало, но он не очень заслуживает осуждения, им нравится плакать? пусть плачут, плач никому не мешает, иногда, правда, мешает, но все равно тетя Хесуса, пожалуй, плачет и в чистилище.

– Или в раю.

– Нет, в раю не плачут.

Льет над грешниками и праведниками, над мудрыми, глупыми и обыкновенными, над нами, леонезцами и португальцами, над мужчинами и женщинами, животными, деревьями, травами и камнями, на кожу, на сердца и души, даже на души, льет на три качества души.[54]

– Помнишь, как молния убила двух девочек в Мараньисе, за горой Формигейрос?

Сеньорита Рамона, Раймундо, что из Касандульфов, и Робин Лебосан, каждый под зонтиком, медленно идут под дождем; им, пожалуй, нравится мокнуть.

– Ты мог бы жить в стране, где нет дождя?

– Да, почему нет? ко всему привыкаешь, посмотри на англичан и голландцев, в странах, где нет дождя, тоже живут и чувствуют, трудно вообразить, но это так, уверен, что так.

Робин Лебосан говорит об одиночестве, его слушают сеньорита Рамона и Раймундо, что из Касандульфов, все трое промокшие и жалкие, но кроме того, возможно, и счастливые, Робин Лебосан, доморощенный философ, время от времени дает себе волю и говорит:

– Одиночество не беда, Господь одинок, но в обществе не нуждается; человек, ясное дело, не Бог, это я знаю, Священное Писание говорит, что одиночество плохо, но я не верю, одиночество очищает душу, общество – загрязняет, не всегда, но часто, дьявол гнездится в сердце одинокого, это правда, но прогнать его, отпугнуть нетрудно, в безмолвии больше радости, чем в веселье, и спокойствие всегда сопутствует одинокому, разве не чувствуешь себя более всего одиноким в присутствии нежеланных людей? Человек бежит одиночества, когда боится себя самого, когда ему скучно с собой, у онаниста (прости, Монча) не может быть ни угрызений совести, ни даже скуки, онанист должен гордиться своим независимым и славным одиночеством. Мачадо говорит, что одинокое сердце – не сердце, сказано красиво, благородно, остроумно – но и только, ибо это неправда; сейчас нельзя говорить о Мачадо (об Антонио Мачадо,[55] о других можно), так или иначе, секрет в том, чтобы жить спиной ко всему, достичь этого трудно, но это, должно быть, почти блаженство, есть только две возможности – ты хочешь одиночества и ищешь его или ты боишься одиночества, и оно находит тебя против твоей воли; в первом случае это награда, во втором – цена независимости; самое драгоценное, чем боги могут благословить человека – независимость, простите меня за мое занудство.

Дорогу пересекает Танис Гамусо с четырьмя суками: Флорой, Перлой, Мейгой и Вольворетой, вытащил их погулять, поразмять мускулы, на волков он их не пускает, очень дороги, целое состояние; кобели дешевле, Султан, Морито, Леон, Маринейро, у Царя нога сломана, они не только дешевле, но и крепче, кобелей нельзя выпустить на дорогу – передерутся, кобели сплачиваются лишь перед лицом врага, они благородны и спокойны, но иногда скучают, дерутся и грызутся, а подчас становятся опасны, так как невероятно сильны, псы Таниса весят по восемьдесят кило, Маринейро, пожалуй, потянет и на все сто, самки легче, но разница не столь велика.

– Когда услышим ракету? Танис Перельо улыбается.

– Уже скоро, женщина, уже скоро.

Танис очень заботится о собаках, кормит, как требуется, чистит когти, делает прививки, все время выводит поразмять лапы, псами Таниса вся округа восхищается, гордится и одновременно завидует, намного миль вокруг нет таких собак, даже похожих нет.

– Сколько стоят твои псы, Танис?

– А зачем тебе, если не продаю?..

Адега вырыла из могилы мертвяка, убившего ее мужа, ей помогала дочь Бенисья, но это случилось позже, сейчас мертвяк еще жив, хотя и умрет, спешить незачем, ракета может взорваться, когда меньше всего ждешь.

Адега рассказала дону Камило, но не один он это знает.

– Вы, дон Камило, – Гухиндес, мой покойник тоже был Гухиндес, по другой линии вы – Моран, сейчас Моранов осталось меньше, поумирали, скорее всего. Мертвяка, убившего моего покойника, я вырыла собственными руками, железной лопатой, окропленной святой водой, чтобы не подцепила заразу, мне помогала моя дочь Бенисья и никто больше, знаю, что Бог простит меня за похищение мертвеца, все мертвецы – Божьи, я знаю, но этот – особый, он больше мой, чем Божий, это было в ночь на святого Сабаса, на кладбище Карбалиньо, я его увезла в тележке под ворохом цветов дрока, что здорово пахли морем, долго очень тащила из земли, больше трех часов, на мертвяка напали черви, он смердел гнилью; мертвые, у которых душа в аду, смердят хуже всех, я бросила падаль свинье, которую потом съела, было великолепно, отдельно передние ноги, отдельно голову, требуху, ноги хорошенько прокоптила на огне, хребет, сало, ничего не осталось, когда вспоминала мертвяка и меня тошнило от отвращения, старалась думать о другом, о нашем Господе на кресте или о моем брате Гауденсио в одежде семинариста или о нем же теперь, слепом аккордеонисте, вот так, и выпивала глоток вина, разрезала свинину, чтобы разделить между родными, пусть все попробуют, облизывали пальцы; то, что сделала, рассказала одной сеньорите Рамоне, она рта не раскрыла, только уронила слезинку, поцеловала меня и подарила унцию золота…

После всего сеньорита Рамона улыбнулась с некоторой грустью и сказала Адеге несколько слов, в которых тоже не содержалось большой тайны.

– Наших мужчин нельзя трогать, Адега, видишь, как кончают те, что хотели нарушить закон гор.

Рауко, хозяин таверны, объяснил полицейскому Фаусто Белинчону Гонсалесу, что Гауденсио играл мазурку «Малютка Марианна» только два раза – в день святого Хоакина 1936 года и в день святого Андреса в 1939-м.

– Я слышал, что это было на святого Мартина в 1936-м и на святого Илария в 1940-м.

– Плохо слышали, люди нарочно путают, возможно, у них на то есть причины.

Туполистан, или Тупельо, со своими огромными усищами, по виду добряк, но себе на уме – спускается, напевая, по склону горы Фоксиньо.

– Никого не видел?

– А кого я должен был видеть?

– Кого-нибудь. Никого не видел?

– Нет, сеньор, никого.

– Поклянись.

– Чтоб я умер!

Туполистан, или Тупельо, чувствует, что Гухиндесы вступили на тропу войны, они молчат, но война объявлена; когда Гухиндесы молчат, благоразумнее посторониться, а если за ними еще и Мораны, не выходи из дому, потому что Троя горит!

– Сколько уже времени ты не пьешь из источника Боусас до Гаго?

– Месяц, по крайней мере, эти дни я больше ходил в сторону Ксиреи и Сан-Мартина, последнего волка видел у Сан-Педро де Дадин, он шел к скале Кобас на дороге в Вальдуиде.

– Ладно.

Слепого Гауденсио вышвырнули из семинарии, когда начал слепнуть, ясное дело, кому нужны лишние заботы, зачем кораблю прилипший к килю ракушник?

– Пока не отслужил мессу, еще не священник! Этот отслужил? Нет? Пусть идет к такой-то матери! Семинария – не богадельня, корабль церкви не должно обременять разными ненужными путами.

– Да, дон Химено.

Дон Химено был префектом духовной семинарии Сан-Фернандо в Оренсе, дон Химено славился злобным нравом и беспощадностью, он также вонял чесноком и обычно вставлял латинские слова, дон Химено был страстным латинистом, дону Химено особенно нравилась доктрина святого Фомы Аквинского, в "Summa contra gentiles",[56] в которой, по его мнению, заключена вся мудрость средних веков, теперь в ходу демонические и женофильские тенденции, суждения масонов и педерастов, слепому Гауденсио повезло, ему, по правде, не на что жаловаться, а жаловался бы. Бог не простил бы – умеет играть на аккордеоне, и это естественная компенсация, может приютиться в доме Паррочи, сеньора Пура хорошая женщина, повернулась спиной к божьим заповедям, но хорошая.

– На улице он не останется, многие ли умеют играть на аккордеоне? Пусть играет, это всегда веселит.

Анунсия Сабаделье гораздо нежнее Марты Португалки, обе очень любят слепого Гауденсио, женщины гораздо теплее относятся к слепым, Брисепто Мендес, владелец фотостудии «Мендес», сделал десятка два художественных снимков молодой Паррочи, голой и завернутой в манильскую мантилью, жаль, что Гауденсио не в состоянии видеть их, зрением слепые грешить не могут, но слухом, нюхом, вкусом и осязанием могут. Рядом с Паррочей в манильской мантилье теперешние женщины – дворняжки, одна грудь наружу и полутень! Искусство есть искусство, а теперь много отвратительного и вульгарного, у Виси больше кобелей, чем у Фермины, почти вдвое, мне трудно это понять, но это так, люди очень странные, дон Теодосио всегда берет Виси, она уже знает его вранье и его причуды, дон Теодосио возвращается домой довольный и счастливый и предупреждает жену:

– Не пей много анисовой, Хемма, я тебе повторяю, это плохо для заднего прохода.

– Заткнись!

– Как хочешь, задница твоя.

Флориано Соутульо Дурейхаса, гражданского гвардейца с Барко де Вальдеорраса, знающего соль-фа на гаите, знахарство и магию, убили на фронте у Теруэля, прибыл, и – бац! – влепили пулю меж бровями, и готово, Флориано Соутульо носил баки и подстриженные усики; полпачки, что не унес на тот свет, выкурил патер. Requiem aeternam dona eis Domine; et lux perpetua luceat eis.[57] Чего-чего, a смерти и войны на всех хватает, к кому не бежит, к тому летит; сержанту Паскуалиньо Антемилю Качисо посылали сигареты и шоколад после смерти, Василиса Дурочка не знала, что Паскуалиньо уже убит, думала, что забыл ее, всегда может появиться какая-нибудь получше, помолвка Басилисы Дурочки была уже расторгнута, но часто не представляешь себе собственное положение, тем более в войну, одни умирают прежде, другие позже, некоторые остаются, чтобы рассказать, табак и шоколад умерших кто-нибудь использует, здесь ничто не пропадает.

Мисифу погиб бесславно, был убит ударами ножа у дома Паррочи, никто из девок не проронил ни слезинки, наоборот, все радовались, кто больше, кто меньше.

– Он был такой же выродок, как дон Хесус Мансанедо с записной книжкой?

– Оба тут орудовали, по-разному, но один другому не уступал.

Ласаро Кодесаля убили в Марокко до того, как кончил расти, смерть иногда очень усердствует и торопится, Ласаро Кодесаля убил мавр в войне с риффами, свинец не знает ни мавров, ни христиан, свинец жесток и не различает, к тому же он слеп; почти все слепые хорошо играют на аккордеоне; когда убили Ласаро Кодесаля, край горы стерся, и никто не увидит его снова, ни волки, ни совы, ни даже орлы, у Ласаро Кодесаля были волосы цвета санаории, глаза голубые и таинственные, как бирюза, жалко, что подлец мавр попал в него, никто не знает, кто был этот мавр.

– Хочешь кофе?

– Нет, разгонит сон.

Робин Лебосан вернулся к написанному, он знал на память целые абзацы и помнил вплоть до помарок, Ласаро Кодесаль был первым мертвецом в этой правдивой истории, в самом начале ее говорится: «Робустиано Тарульо умер в Марокко, на позиции Бени Улихек, его, скорее всего, убил мавр – кабил из Бени Урриагеля; Робустиано Тарульо здорово умел портить девушек, то есть делал это искусно, кроме того, любил» – и т. д. Последний мертвец еще жив, в этой бесконечной истории всегда кто-то вот-вот умрет, она – нескончаемая цепь мертвецов, движущаяся по инерции, Ласаро Кодесаль Гровас может быть Робустиано Тарульо Гровасом, может и не быть, война случилась давно, с одной стороны христиане, с другой – мавры, тут не считаешь, тогда известия запаздывали, и люди меньше пугались и ожесточались, болезней было больше, но меньше проливали кровь без причины, кровь, которая льется, это не количество, а пропорция, я уже понял.

Танис Гамусо силен, как бык, одной рукой остановит мула, псы Таниса Гамусо благородные и спокойные, мощные, храбрые и мирные; когда разозлятся, кусают, это всем известно, Султана и Морито достаточно, чтобы испугался сакумейрский волк или кабан из Вальдас Эгоас, что карабкается на дубы за желудями; Султан и Морито чуют на расстоянии признаки выродка, девять признаков, правда, не у каждого есть запах, но у двух из девяти есть, пахнут потные руки и унылая висюлька, но чутье есть чутье, Султан и Морито очень уверены в себе и хладнокровны, свирепеют редко, так как они невероятно сильны.

– Что будешь делать?

– А тебе что?

Танис Гамусо словно чокнутый, Танис Гамусо всегда действует быстро, но сейчас он как чокнутый, ясно, что мысли его толкают друг друга, одни в мозгу, другие в сердце, третьи в горле, мысли медленные, привычные, а воспоминания сгрудились, как осы в гнезде, воспоминания предательские и привычные.

– Правда, у тебя болят зубы?

– Кто тебе сказал?

– Правда, у тебя болят уши?

– А тебе что до того?

Танис Гамусо пытается навести порядок в своих мыслях и воспоминаниях, также и в своих желаниях, обязанностях и действиях, страх подобен червю, грызущему костяк души, пожалуй, уже много лет грызущему хрупкие косточки души, но никто об этом не знает, тот шаг, который следует сделать, делай, и все тут, хоть с закрытыми глазами, и ни о чем не спрашивай даже самого себя, надо всеми людьми Закон Бога, закон, что правит нами, Бог словно смотрит в окошечко, открытое в облаках, у Бога всегда луч в руке.

– Все уже обдумано, пусть Господь простит меня, но все уже обдумано, теперь не хватает только прочувствовать все, чтобы начала мучить совесть, сперва немного, потом больше, под конец до боли в зубах и в ушах, и с этого момента все как по маслу, не беда, что побаливают зубы и уши, пусть даже сильно болят, и это не беда, боль уймется.

Танис Гамусо еще ночью приходит на гору Ламиньяс, между Сильвабоа, Фольгосой и Мостейроном, народ спит, собаки лают в утренней сырости, Танис Гамусо идет только с двумя псами, если больше, с ними трудно управиться; когда запахнет кровью, известно, глаза помутятся и псы станут бешеными; если собак больше трех и кровь кипит, они теряют уважение к хозяину.

– Если захочу, брошу, идет дождь, правда, он идет всегда, сейчас сильно болят зубы и уши, но это, конечно, неважно, мне велели делать то, что велели, но не сказали, во вторник, среду или в четверг, время не указали, если хочу, брошу, если хочу, могу бросить, дело в том, что не хочу.

Льет над землею гор, над водою луж и ручьев, над дроком и дубами, гортензиями, нарциссами, мельницей, каприфолисами,[58] кладбищем, над живыми, мертвыми и умирающими, льет над людьми и зверями, прирученными и дикими, над женщинами и травами, лесными и садовыми, льет над горой Сангиньо и источником Боусас до Гаго, из которого пьет волк, а иногда заблудшая коза, льет, как всю жизнь и как всю смерть, льет, как во время войны и как во время мира, приятно видеть дождь, не чувствуя конца, – пожалуй, конец дождя и есть конец жизни, дождь изобрел Господь, как до этого – солнце; льет монотонно, но также и милостиво, льет, и небо не устает.

Танис Гамусо и его два пса бредут под дождем, окутанные безмолвным чутким облаком, Фабиан Мингела (Моучо) Каррупо идет по тропинке из Сильвабоа, пересекает речку Осейру у Вейга де Риба, идет со страхом, уже давно он боится и носит пистолет.

– Если какая-нибудь сволочь преградит мне дорогу, убью, ей-богу, убью!

Танис Гамусо сидит на камне, у правой руки пес, у левой – другой. Танис Гамусо закуривает, глубоко и спокойно затягивается.

– Можно ли убить выродка, как лисицу, не предупредив? Начинает светать, когда Моучо Каррупо останавливается попить из источника Боусас; приближается Танис Гамусо.

– Говорю тебе, что убью тебя, предупреждаю, хоть ты того не стоишь.

Моучо выхватывает пистолет, Танис ударом палки обезоруживает его, Моучо падает на колени, плачет, умоляет. Танис Гамусо говорит:

– Не я тебя убиваю, есть закон гор, я не могу отступить от закона гор.

Танис Гамусо отстраняется, у Султана и Морито челюсти железные, сомкнулись, и достаточно, ни одного лишнего укуса.

– Баста!

Султан и Морито оставляют труп, виляют хвостами от радости; Фабиан Мингела умер бесславно, и вскоре, примерно через два часа, взорвалась ракета и взвилась очень высоко.

Сеньорита Рамона улыбнулась.

– Хвала Господу!

В этот вечер аккордеонист публичного дома, слепой Гауденсио, у которого душа прозрачна, как лилия святого Иосифа, исполнял мазурку «Малютка Марианна» с особым наслаждением, играл до утра.

– Ничего другого не знаешь?

– Нет.

Дон Кандидо Велилья Санчес, коммивояжер, спросил слепого аккордеониста:

– Скажите мне, вы рады, что этого убили?

– Да. Я-то – да! Что за вопрос?

– И рады, что Господь к тому же пошлет его гореть в аду?

– Да.

Дополнение

РАПОРТ СУДЕБНОГО ВРАЧА


Место и дата, указанные прежде, и т. п. Имя трупа: Фабиан Мингела Абраган.

Внешнее обследование тела Взрослый мужчина лет 25, рост – 160 см, вес приблизительно 55 кг.

Тип астеника. Состояние упитанности удовлетворительное. Темно-каштановые волосы, начинающаяся лысина. Деформация кожи в области лба.

Труп обнаружен лежащим, верхние конечности скрючены.

Одежда: брюки коричневой ткани, разорваны, а также в пятнах крови и брызгах, особенно в нижней части. Зеленая куртка разорвана в клочья на левой руке и левом плече. Воротник пропитан кровью. Правый карман разодран. Рубашка из хлопка, серая, поношенная, воротник грязный, одной пуговицы не хватает. В области шеи большие пятна крови, на правой стороне кровь проникла и на синюю шерстяную безрукавку, которую субъект носил под рубашкой. Кальсоны черной саржи, грязные, есть испражнения и влажные пятна мочи. Нижняя рубашка из белой саржи, с короткими рукавами, на правом плече и спереди встречаются пятна крови. Коричневые сапоги и черные носки из хлопка разодраны и испятнаны кровью.

На теле следующие внешние раны: шея с правой стороны разорвана, практически видны рассеченные мышцы. Одна ветвь рваной раны, длиною 7 см, доходит до изгиба ключицы, другая – до зоны коренных зубов, ее длина – 5 см. Края раны неровные, на расстоянии примерно 1 см от фиксированной зоны ранения. Заметны четкие следы зубов, образующих острый угол (зубы не принадлежат человеку); встречаются также отпечатки зубов в зоне затылка, над шейными позвонками. Обнаружены разрывы в области щитовидной железы и повреждения самой щитовидной железы, полностью прервана деятельность сердечно-сосудистой системы в результате разрыва яремной вены и сонной артерии. Существуют также раны, нанесенные зубами, на ушной раковине правого уха и в зоне правой глазницы, с большим разрывом, который начинается в области скулы и кончается у губ. На носу ссадины и маленькие ранки, но они иного происхождения и по конфигурации могли быть вызваны тем, что субъект упал и его тащили по земле. Во рту и носу сгустки крови.

Раны от укусов обнаружены также на левом предплечье, хотя в этой области гематома меньше, одежда смягчила укусы. На левой руке глубокие раны от зубов, особенно на ладони под мизинцем, а также на самом мизинце и безымянном. Существуют раны и в области левого запястья, хотя и не столь глубокие, благодаря ремешку от часов, защитившему запястье; стоит отметить, что циферблат совершенно разбит. На правой руке единственный отпечаток укуса у основания большого пальца, но есть многочисленные ссадины на пясти. Рука вся испятнана кровью, между пальцами и ногтями находим несколько сероватых волосков, прямых и коротких (некоторые 5 см длины), заостренных на концах. Микроскоп показывает, что волосы не человеческие. На правом предплечье полустершаяся татуировка черного цвета, на ней можно различить сердце, пронзенное стрелой, и буквы Р. Т. На обеих икрах большие раны от укусов. На обеих ногах остатки высохшей крови.

Степень окоченения трупа полная. Белки обоих глаз отвердели.

Судя по длине волос на подбородке, субъект брился последний раз 60 часов назад.

Результаты патолого-анатомического исследования.

Вскрытие сделано по модифицированному методу Мата.

Черепная коробка.

Ни в своде, ни в основании черепа не встречаем никаких повреждений. Менинги нормальны, в паутинной оболочке легкий отек. Артерии нормальны, в полигоне Виллиса находим несколько маленьких жировых кист. Мозг нормален. Грудная полость.

Поверхность легких и края сильно деформированы. Обнаружены затемнения, следы давнего туберкулезного процесса. Сердечные клапаны, как и артерии, – нормальны.

Брюшная полость.

В желудке остатки полупереваренной пищи (овощи, волокна мяса и остатки крутого яйца). Печень увеличена, отек, но без циррозных изменений, однако явно печень алкоголика. Желчный пузырь напряжен. Почки бледные. Мочевой пузырь опорожнен. Остальная часть кишечника не представляет интереса для судебной медицины.

Рассечение шеи.

Разрез передней части шеи подтверждает то, что наблюдалось при внешнем осмотре. Обнаружено, что хрящ щитовидки разорван в апофизе, разорваны и три трахейных кольца, что вызвало в трахее кровотечение, залившее гортань и рот. Кровь – бледно-розовая, смешанная с выделениями бронхов. Яремная вена разорвана полностью, края неровны. Сонная артерия разорвана, длина раны 1,5 см, в центре гематома, порезы возле гломуса, напоминающие признаки Амузана.

В результате патолого-анатомической экспертизы приходим к следующему:

Соображения медицинско-юридические.

1. Смерть последовала от насильственных действий, ей предшествовала борьба и защита (порезы на сгибах пальцев правой руки и многочисленные разрывы на одежде).

2. Нападавший, видимо, не является человеческим существом, на теле нет ран, обычно наносимых человеком (порезы, удары, уколы, следы удушения и т. п.). Обнаружены только раны от укусов, самые крупные из которых, вызвавшие смерть, были в правой части шеи.

3. По форме, величине, местоположению, серьезности ран, по географическим условиям местности, где произошло нападение, по остаткам волос, найденным в правой руке и в ногтях жертвы, животное-агрессор могло быть волком.

4. Одновременность и сила укусов указывают на то, что субъект потерпевший подвергся нападению не одного зверя, а по меньшей мере двух.

5. Воспроизведя умозрительно картину нападения и борьбы, мы могли бы выделить следующие фазы:

а) Субъект идет по горной тропе и встречает волка. Понимая, что волк вцепится ему в горло, субъект инстинктивно, не успевая воспользоваться оружием, которое было обнаружено на некотором расстоянии от трупа, поднимает левую руку, закрывает лицо и шею, куда пришелся первый укус. Затем волк вонзает зубы на несколько сантиметров левее и прокусывает руку, нанося раны, описанные выше. Субъект опрокинут и пытается бороться со зверем, делая усилия правой рукой обхватить шею или голову волка.

В этот момент другой или другие волки, видя, что субъект упал, бросаются на него с целью схватить наиболее подвижные части тела (ноги), следуя инстинкту, вызываемому движеньями дичи (раны на обеих ногах, разрывы на брюках). В борьбе разодрана одежда, потеряны пуговицы и т. д. Под конец второй волк (или тот, что напал первым) дважды впивается в правую сторону шеи (два отпечатка зубов), причиняя вышеуказанные травмы. Раны в области скул вызваны предшествующим укусом, который зверь повторил (два отпечатка).

б) Субъект, лежа на земле, истекая кровью, борется более или менее сознательно, пытаясь вырваться от зверя и хватаясь за раны (пятна крови на обеих руках), пока не умирает.

6. Весьма любопытно то, что ни одна часть растерзанного трупа не была пожрана хищниками, отчего причина яростного нападения остается неясной. Единственным логическим объяснением было бы то, что волки, убив свою жертву, бросили ее, спугнутые голосами, шумом, выстрелами или еще чем-нибудь, трудновообразимым.

Подводя итоги настоящего исследования, приходим к следующему медико-судебному заключению:

1) смерть вызвана внешним кровотечением, исходящим из яремной вены и сонной артерии (справа);

2) полученные раны, по всей вероятности, нанесены волками и являются укусами.

3) смерть наступила в семь часов вечера предыдущего дня.

4) поскольку нет признаков нападения на субъекта людей или вмешательства человеческой воли, смерть с точки зрения судебной медицины является несчастным случаем.

Судебный врач Марсиаль Мендес Сантос

(подпись и печать).

Примечания

1

Строка из стихотворения «Плач», перевод П. Грушко. (Здесь и далее – прим. перев.).

(обратно)

2

…Наши мысли были увядшими и бессильными. Наши воспоминания увядшими и предательскими. Эдгар А. По «Улялюм» (англ.).

(обратно)

3

Духовой инструмент типа свирели или флейты.

(обратно)

4

18 июля 1936 года – день франкистского путча в Испании, положившего начало гражданской войне 1936–1939 гг.

(обратно)

5

Смелый (галисийск.).

(обратно)

6

Дьяволенок (галисийск.).

(обратно)

7

Короткие колбаски домашнего приготовления.

(обратно)

8

Поп (галисийск.).

(обратно)

9

Каральо – половой член (галисийск.).

(обратно)

10

Жители провинции Леон.

(обратно)

11

Кукурузный початок (галисийск.).

(обратно)

12

Грызун (галисийск.).

(обратно)

13

Шутник (галисийск.).

(обратно)

14

«Отдых» (исп.).

(обратно)

15

Оса (галисийск.).

(обратно)

16

Скорпион (галисийск.).

(обратно)

17

Нюня, плакса (галисийск.).

(обратно)

18

Лентяй (галисийск.).

(обратно)

19

Монча – уменьшительное от Рамона.

(обратно)

20

Лапа, нога (галисийск.).

(обратно)

21

Речь идет об Испанской Республике 1931 г.

(обратно)

22

укротителей коней (галисийск.).

(обратно)

23

Густаво Адольфо Беккер (1836–1870) – испанский поэт.

(обратно)

24

Дева всемогущая, молись за нас, дева милосердная, дева верная… (лат.).

(обратно)

25

Скромнейшая, почитаемая, наставляющая дева, молись за нас (лат.).

(обратно)

26

Рейно – по-испански «царство».

(обратно)

27

лобковую вошь (галисийск.).

(обратно)

28

Подразделение республиканских войск в Галисии

(обратно)

29

В сражении под Теруэлем (1938) республиканские войска были разбиты.

(обратно)

30

Примо де Ривера (1870–1930) – генерал, фактический диктатор Испании с 1923 по 1930 г.

(обратно)

31

Акула (галисийск.).

(обратно)

32

Чайкой (галисийск.).

(обратно)

33

Одна из пяти провинций, входящих некогда в Леонское королевство, граничит с Галисией.

(обратно)

34

Сорт сигар.

(обратно)

35

Цикл романов известного испанского писателя Бенито Переса Гальдоса (1843–1920).

(обратно)

36

Все перечисленные события произошли в 1936 г.

(обратно)

37

В июле 1936 года генерал Франко, возглавлявший марокканские войска, перейдя Гибралтар, высадился в Тетуане (Испания).

(обратно)

38

Ежегодные скачки с препятствиями, проводящиеся на ипподроме Эйтрол, близ Ливерпуля.

(обратно)

39

Блины (галисийск.).

(обратно)

40

Имеется в виду франкистский мятеж 1936 г.

(обратно)

41

Свинья Мартинья (галисийск.).

(обратно)

42

Жаворонок {галисийск.).

(обратно)

43

Далее каждая из сестер идентифицируется с одной из семи церковных добродетелей.

(обратно)

44

Латинской церковью на улице Баб Тума (франц.).

(обратно)

45

Рамон Мария де Валье-Инклан (1869–1936) – классик испанской литературы.

(обратно)

46

В Аннуале в 1912 г. испанцы были разбиты марокканцами.

(обратно)

47

Союз трудящихся Галисии.

(обратно)

48

Салюд – по-испански «будь здоров» – приветствие республиканцев.

(обратно)

49

Сесил Джон Родс (1853–1903) – английский колонизатор, организатор захвата территорий в Южной и Центральной Африке, один из инициаторов англо-бурской войны.

(обратно)

50

Член религиозно-мистической организации, близкой масонам, основанной в XVII–XVIII вв. Эмблема – роза и крест.

(обратно)

51

Эмилио Мола Видаль (1887–1937) – испанский генерал, сподвижник Франко.

(обратно)

52

Вепрем (галисийск.).

(обратно)

53

Здесь: не жилец.

(обратно)

54

Понимание, воля и память (по католическому учению).

(обратно)

55

Антонио Мачадо (1875–1939) – испанский поэт-антифашист, погибший во французском лагере для беженцев Коллиуре.

(обратно)

56

«Сумма против язычников» – труд католического философа и теолога Фомы Аквинского (1225–1274).

(обратно)

57

Дай ему, Господи, вечное успокоение, да светит ему вечный свет (лат.).

(обратно)

58

Жимолость.

(обратно)

Оглавление

  • Дополнение