Случевский Полное собрание стихотворений [Константин Случевский] (fb2) читать онлайн

- Случевский Полное собрание стихотворений 2.59 Мб, 606с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Константин Константинович Случевский

Настройки текста:



c



К. К. СЛУЧЕВСКИЙ


НОВАЯ БИБЛИОТЕКА ПОЭТА


Гуманитарное агентство яАкадемический проект»


К. К.      СЛУЧЕВСКИЙ


СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ


Санкт-Петербург

2004


Р е д а к ц и о н н а я      к о л л е г и я


А. С. Кушнер (главный редактор),


К. М. Азадовский, Н. А. Богомолов, М. Л. Гаспаров,


А. К. Жолковский, А. Л. Зорин, А. В. Лавров,


И. Н. Сухих, Р. Д. Тименчик


Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 03-04-16119д


Вступительная      статья,      составление,


подготовка      текста      и      примечания


ЕЛЕНЫ      ТАХО-ГОДИ


Редактор Д. М.      Климова


© Е. А. Тахо-Годи, вступ. статья, состав, примечания, 2004

© Академический проект, 2004


ВАЛГАЛЛА КОНСТАНТИНА СЛУЧЕВСКОГО

ИЛИ ВЕЧНЫЙ ДЕБЮТ


«Воздвиг я памятник себе!» —

Не мог сказать он, умирая:

Он много выстрадал в борьбе,


Но та борьба была глухая,


К такой борьбе вниманья нет: Кто в глубь души борцу заглянет?


П. Вяземский


Но есть неведомые страны,

Где — в единении святом —

Цветут, как на Валгалле, раны

Борцов, почивших вечным сиом.


Чем больше ран — тем цвет их краше.

Чем глубже — тем расцвет пышней!..


К. Случевский


I


Молодой благообразный офицер с тетрадью стихов — таким он появился на арене русской литературы. Уж не новый ли Лермон-тов? — недоумевали современники. Ну что вы, Лермонтов скоро не будет достоин развязать ремень его обуви — уверяли их Ап. Григорь-ев н И. С. Тургенев1. И вот в январе I860 года перед новым поэтом распахнулись страницы знаменитого некрасовского «Современни-ка» — «появиться в "Современнике" значило стать сразу знаменито-стью»1. А стихи Случевского шли из номера в номер — в январской, в февральской, в мартовской книжках... Это ли не дебют? !


Да, чего-чего, а дебютов на жизнь Константина Константинови-ча Случевского (1837—1904) выпало достаточно. Не решись он — сын видного петербургского чиновника, действительного статского совет-ника, члена совета министра финансов, выпускник-отличник Перво-го кадетского корпуса, прапорщик лейб-гвардии Семеновского пол-ка, зачисленный в академию Генерального штаба, — вступить в ряды литературных борцов, его жизнь, вероятно, прошла бы благополуч-нее.


* Читателей, желающих подробнее познакомиться с биографи-ей и творчеством К. К. Случевского, отсылаю к моей книге «Кон-стантин Случевский. Портрет на пушкинском фоне» (СПб., 2000).


5


Его первый литературный дебют состоялся в 1857 году в третьем номере небольшого иллюстрированного журнала «Общезаниматель-ный вестник», редактором которого был преподаватель кадетского корпуса В. П. Попов, приятель Г. Е. Благосветлова. Правда, двадцати-летний автор не решился поставить под переводами из Д. Байрона и


В. Гюго свое полное имя, ограничившись лишь монограммой — К. С. Под этой же монограммой появился в одиннадцатом номере и его рассказ «Еще о Пушкине» — запись воспоминаний молдавского зна-комца поэта, К, Прункула (с ним Случевский, вероятно, встретился по пути за границу — в 1857 году он отправился в Италию и в Швей-царию). Публикация получила резкую отповедь В. П. Горчакова, дру-гого пушкинского приятеля по Кишиневу, не почувствовавшего раз-ницы в отношении к Пушкину старого мемуариста и юного публика-тора. «Общезанимательный вестник» принес публичное извинение и перестал печатать неудачливого дебютанта. Тем не менее, возвратив-шись в родные края осенью 1858 г., Случевский решился вновь дебю-тировать. Заботами Л. А. Мея, чей поэтический кружок он посещал, теперь появился он в журнале «Иллюстрация» под своим полным именем. Однако его стихи и проза (рассказ «Возвращение покойни-ка») не привлекли внимание критики, а следовательно, все так бы мирно и продолжалось, если бы не Вс. Крестовский, решивший в реальной жизни, а не в романе, закрутить интригу: тайно передать Ал. Григорьеву на исходе 1859 года стихи своего сотоварища по кружку Мея и по «Общезанимательному вестнику». Так начался третий «де-бют».


Прочитав стихи, критик потребовал к себе автора. Выслушав два стихотворения — «Вечер на Лемане» и «Ходит ветер избочась...», — он предрек изумленному «орленку», как он окрестил Случевского3 (вероятно, не без аналогии с сыном Наполеона Бонапарта), «великую славу». Но не таков был Ап. Григорьев, чтобы ограничиться личной беседой. Он не только переправил стихи И. С. Тургеневу, а тот


Н. А. Некрасову для «Современника», но к тому же летом 1860 года в «Сыне Отечества» объявил всей читающей России, что в лице Слу-чевского «сразу является поэт, настоящий поэт, не похожий ни на кого поэт <...> а коли уж на кого похожий — так на Лермонтова»4.


«Да, уж иной раз, действительно, мы так похвалим и ободрим какого-нибудь даровитого юношу, что не поздоровится от этаких по-хвал. Аполлон Григорьев уже это доказал»6, — с иронией замечал фельетонист журнала «Светоч». Но еще до публичных похвал Ап. Григорьева, едва в «Современнике» появилась первая подборка Случевского, в его адрес полетели стрелы из еженедельного сатири-ческого журнала «Искра», где из номера в номер замелькали пародии


Н. Л. Гнута (Н. Ломана): «На кладбище», «Коварство и любовь», «Давно любовь в обоих нас остыла...». На счастье юного поэта «искровцы», ужасаясь его разговорам с мертвецами, его ветру, умудряющемуся ходить вдоль Невы избочась, упустили из вида его прежние стихи, печатавшиеся в «Иллюстрации», — то-то было бы им раздолье, попа-дись им под руку, например, стихотворение «Уродец», где реальность


6


и фантазия совмещались в неожиданном, но обычном для Случевско-го гротескном ракурсе! Почин «Искры» подхватили и другие. Пер-вый отдел «Петербургской летописи» журнала «Светоч» гласил:


«Г. Случевский как грядущая неведомая сила. — Г. Гнут как сила не-чаянно нагрянувшая. — Мои стихи A la monsieur Sloutchevsky». В од-ной из трех пародий создавался шаржированный портрет «юного ма-менькиного сынка», который всех знакомых замучил стихами и сам «умер над стихами / Только славу не стяжал». Да и как тут стяжаешь славу, если:


Прозябанье трав и злаков,

Мрачный голос мертвецов,

Пауки, жуки и крысы —


Вот предмет его стихов."


Особую пикантность объявленной Случевскому баталии должно было придать и то, что «возлюбленное чадо Аполлона, застегнутое на все крючки гвардейского мундира»7, взялся воспитывать в лице Ни-колая Добролюбова сам «Современник» в своем юмористическом от-деле «Свисток». Пародируя похвалы Ап. Григорьева, видевшего в Слу-чевском поэта, превзошедшего всю современную поэзию (А. Фета,


Я. Полонского, Ап. Майкова, Л. Мея, Ф. Тютчева), искровцы с делан-ной наивностью поражались стихам, где «нечто лермонтовское сли-лось с майковским, потом еще раз с майковским, потом с меевским да еще с фетовским, и образовало нечто такое, что вам не остается ничего другого, как только развести руками»'. Добролюбов, разделяя их иронию, в статье «Юное дарование, обещающее поглотить всю современную поэзию» («Свисток», № 5) вывел некоего поэта Апол-лона Капелькина, в чьих стихах слышались отзвуки то Фета, то Май-кова, то Лермонтова, а в № 6 «Свистка» добролюбовское «новое сти-хотворение Аполлона Капелькина» было прямо пародией на стихот-ворение «Мои желания» и начиналось убийственной строкой: «Дики желанья мои, и в стихах всю их дичь изложу я...»'

Нападки на Случевского продолжались и в следующем году. Не-гласный «председатель суда общественного мнения» Василий Куроч-кин, намекая на стихотворение «На кладбище», сетовал в начале 1861 года, что теперь в поэзии «для нас ни в чем новинки нет», после того как «у нас жуки сшибались лбам un". Но сам автор был уже давно далеко от Петербурга.


Поднятая вокруг него сатирическая какофония совпала с его вы-ходом в отставку и отъездом за границу весной I860 года. В литера-турных кругах этот отъезд был воспринят как бегство с поля битвы Личные мотивы — намерение быть рядом с предметом своей юно-шеской страсти Натальей Рашет — известны не были, а желание по-лучить широкое европейское образование, приведшее Случевского в университетские аудитории Женевы, Парижа и Гейдельберга, каза-лось веской причиной лишь немногим. «Доброе дело вы делаете, по-тому что фортификация была хороша, когда писались оды на взятие Измаила и проч.»11, — писал Случевскому 2 ноября 1860 года редак'


7


тор антагонистического «Современнику» журнала «Отечественные записки» С. С. Дудышкин (тем не менее предпочитавший, заметим в скобках, не печатать больше его стихов в своем журнале после «ис-кровских» залпов). Однако получивший в 1865 году диплом доктора философии Гейдельбергского университета, Случевский отнюдь не был лишь человеком науки, кабинетным и аполитичным. Недаром, оказавшись в Гейдельберге, он стал в 1862 году одним из основателей тамошней знаменитой русской читальни, где помимо книг немецких материалистов, на первом плане были запрещенные русские книги, брошюры и газеты, в том числе герценовские «Колокол» и «Поляр-ная звезда» (позже эпоха идейного брожения 60-х годов нашла отра-жение в его поэме «Бывший князь»). С знаменитыми лондонскими эмигрантами — А. Герценом и Н. Огаревым — гейдельбержцы под-держивали связь как напрямую, так и через И. С. Тургенева, хотя и критиковали его только что вышедших «Отцов и детей». Свое оправ-дательное письмо, где объяснялся замысел книги и давалась авторс-кая трактовка главного героя — Базарова, Тургенев передал в Гей-дельберг как раз через Случевского, которому он продолжал покро-вительствовать и за границей. Однако какой-то неприятный осадок у Тургенева все же остался — недаром позже, взявшись в романе «Дым» за изображение губаревского кружка, он описал гейдельбержцев. Не забыт при этом был и Случевский. Тургенев вывел его под видом Семена Ворошилова, белокурого, светлоглазого, белозубого говору-на-радикала. Такой поворот дела был спровоцирован как переменой


в личных отношениях (Тургенев перенес опеку с юного поэта на H. Н. Рашет, к 1866 году порвавшей отношения со Случевским), так и очередным литературным дебютом бывшего подопечного.


Вернувшись на родину, Случевский попытался начать новую жизнь не только карьерную (он поступил чиновником в Главное Уп-равление по делам печати), но и литературную. Разочаровавшись в своих излишне либеральных идеалах, он выпустил три брошюры под общим названием «Явления русской жизни под критикою эстетики», направленные против столпов русской демократии — Н. Г. Черны-шевского, Н, А. Добролюбова и Д. И. Писарева. В предисловии автор так объяснял свой поступок: «Вот уже три месяца, что я опять в Рос-сии; каждым нервом моего нравственного существа натолкнулся я или на противоречие, или на ошибку, или на уродство. Мне показа-лось это достойным исследования и вот причина того, что я пишу "Явления русской жизни под критикою эстетики"»12. Забывшийся «дебютант» сразу же был поставлен на место: «Курьез — замечатель-ный не сам по себе, а по тем претензиям, какими врывается в литера-турное дело составитель этой тощей и схоластико-педантической брошюрки», — писал рецензент «Книжного вестника» по поводу ав-тора — этого «жалкого рифмотвора Случевского, составившего себе лет семь тому назад такую прискорбную известность своими вирша-ми, в которых Аполлон Григорьев провидел полет гения, а публика только удивлялась хождению ветра избочась по Неве да сшибанию лбами жуков»'3. Критические голоса раздавались не только со сторо-


8


ны противников. 6 января 1867 года Я. П. Полонский писал Случевс-кому; «<..,> чтобы спорить с Писаревым, мало знания, добросовест-ности и смелости — всем тем, чем вы обладаете, — нужен литератур-ный такт,..»14. Ему вторил Ап. Майков: «К чему эта грубость? презре-ние? осыпание ругательствами? А сквозь них все-таки видна профессорская лекция, на основании которой сильный, даровитый ученик, но еще не стоящий на своих ногах, рубит направо и налево. Да притом еще ученик озлобленный. Спокойствия, любезный друг, спокойствия! в нем сила!»" Однако нельзя не заметить, что «нехрис-тианское отношение» автора, в котором упрекал его Ап. Майков, к уже умершим Добролюбову и Писареву и сосланному Чернышевско-му было отнюдь не следствием личной озлобленности. У Случевского (отстаивавшего в своих брошюрах как раз этическую основу всякой эстетической критики) оно, во многом, сродни отношению Ф, М. До-стоевского к В, Г. Белинскому, объяснявшего свою критику покойно-го тем, что «обругал Белинского более как явление русской жизни, нежели лицо»1®. Да и легшие в основу «Явлений русской жизни под критикою эстетики» идеи обнаруживают его связь с кругом Ап. Гри-горьева, Н. Страхова и Ф, М. Достоевского", почитателем которого Случевский был всю жизнь — то, что его перу принадлежит предис-ловие к собраниям сочинений писателя 1889 и 1892 гг., не только результат просьб вдовы, А. Г. Достоевской; традиции Достоевского можно обнаружить и в его прозе, и в поэзин.


И все же с литературной сцены Случевскому снова пришлось уда-литься. Правда, он мог выпускать свои книги под странными псевдо-нимами вроде «Серафима Неженатого» (роман 1872 года «От поцелуя


к поцелую») или «Клубки и нитки. Учено-идиллистическая сатира Фа-деева в прозе» (СПб., 1867)" — ныне большая библиографическая ред-кость. Или мог тайно — или анонимно, или прячась за псевдонимы (П. Телепнев) и за невыразительные буквы И., Н-, С. — печатать сти-хи в журнале «Всемирная иллюстрация», редактором которого был с 1870 по 1875 гг. Но такая подпольная литературная жизнь мало его удовлетворяла. Нужно было снова дебютировать. В это время в пользу голодающих Самарской губернии в Петербурге решили издать лите-ратурный сборник «Складчина». И вот в редактируемом Н. А. Некра-совым поэтическом отделе вновь появилось имя —К. Случевский. К счастью (или к несчастью?), эти н несколько других его стихотворе-ний в подобном же благотворительном сборнике «Братская помочь пострадавшим семействам Боснии и Герцеговины» (СПб., 1876) пото-нули в многоименных и многостраничных фолиантах, как впрочем и его переводы в изданной Н. В. Гербелем книге «Немецкие поэты в биографиях и образцах» (СПб., 1877). Пусть Случевскому, вносивше-му «в перевод бытовую окраску, отсутствующую в подлиннике» и удавалось мастерски передавать прихотливые размеры, но переводы «малоизвестных у нас поэтов барокко и романтизма»iq не принесли ему вящей славы. Не изменило эту ситуацию и обращение в конце жизни к Шекспиру и Шиллеру30, а от предложений переводить Ме-терлинка отказался11 — время переводов для него уже прошло.


9


И вот отец семейства (после недолгого брака с О. К. Лонгиновой, Случевский женился на Надежде Владимировне Конюховой, и в 1873 г. родился первенец — Константин0), чиновник Министерства имуществ решает отвоевать, наконец, достойное место в литературном мире. Одоб-ряемый Ап. Майковым и H. Н. Страховым, Случевский решается вновь пуститься «по морозу критики, которого бояться русскому человеку не-чего»23, и на исходе 1878 года отдает С. А. Суворину поэму «В снегах» для напечатания в «Новом времени» в качестве новогоднего приложе-ния. О том, что для поэта это был не простой шаг, свидетельствует его вопрос к Суворину в письме от 30 декабря 1878 года: «Очень любопытно знать: ожидает ли Вас процесс со стороны театральной улицы за харак-терное приложение ?»* Через год эта же поэма появилась в первой книге стихов Случевского. Поэт посвятил ее Ап. Григорьеву, и это не только дань памяти, но и вызов все той же радикальной «театральной улице»: напоминая о восторженном отношении критика к своему твор-честву, автор одновременно декларирует собственную принадлежность


к почвеническому, славянофильскому направлению.


Принято считать, что после поэмы «В снегах» Случевский уже обрел прочное положение в литературной жизни конца XIX века и что его литературный путь с этого времени шел если и не вполне гладко, то, по крайней мере, все же от непонимания к признанию. Действительно, с 1879 г. он печатается непрерывно — годы поэтичес-кого молчания позади. За поэмой «В снегах» появляется в «Русском вестнике» поэма «Картинка в рамке» (1879; затем «Три женщины»), с 1880 по1883 гг. — подряд три книги стихов, а в 1890 г. — четвертая25. Томик за томиком выходит проза — отдельные издания повестей «Вир-туозы» (1882), «Застрельщики» (1883), сборник «Тридцать три расска-за» (1887), дополненный и переизданный в 1894 году под названием «Исторические картинки и разные рассказы». Проза Случевского до-статочно разнообразна. То она занята социально- нравственными про-блемами (те же «Виртуозы» и «Застрельщики»), то внутренним ми-ром души, тайниками человеческой психики (повесть «Голубой пла-ток»), то попытками научного обоснования загробного бытия (повесть «Профессор бессмертия»), то освоением (не без влияния исканий сим-волистов) новых жанров («Рассказ-симфония»), то она совершает эк-скурсы в историю, религию (циклы «Исторические картинки», «В великие дни») или в искусство (книга «Несколько картинок культуры


и искусств разных народов», 1902). В 80-е гг. Случевский становится летописцем путешествий вел. кн. Владимира Александровича. Так же, как и многочисленные командировки от Министерства имуществ, эта почетная (хотя и несколько тягостная обязанность) дала ему возмож-ность объездить Россию, посмотреть на нее вблизи, ощутить мощь, ширь и многообразие отечества, почувствовать свой «материал». В результате Случевский выпускает не только полуофициальную хро-нику путешествий великого князя — «По северу России» и «По запа-ду России», объединенную затем в книгу «По северо-западу России» (СПб., 1897), но и создает свои «северные» поэтические и прозаичес-кие циклы — «Мурманские отголоски», «Мурманские рассказы». Ли-


10


тератором Случевский признан не только при дворе, которому он обязан камергерством и должностью редактора газеты «Правитель-ственный вестник» (с 1891 по .1902 год). Конечно, его время от време-ни поклевывают слева — то «Отечественные записки» M. Е. Салты-кова-Щедрина, где сначала поругивали его прозу, а потом С. Я, Над-сон анонимно разнес сборник стихов 1883 года, то в начале XX века П, Ф. Якубович объявит в «Русском Богатстве» (редактор которого В. Г, Короленко и сам не прочь выразить свое нелестное мнение о Слу-чевском28) пустой затеей возрождение кружком Случевского («пле-вадой» — как с тонкой иронией назовет он его) альманаха пушкинс-кой эпохи — «Денницы», не предполагая, что это начинание натолк-нет русских символистов во главе с В. Брюсовым на идею возрождения другого альманаха пушкинской поры — «Северных цветов». К концу XIX в. Случевского признают многие собратья по перу, не только старшее поколение — Ап. Майков, Я. Полонский, но и младшее, то, которое так или иначе будет создавать литературу нового века, — от Ап, Коринфского, автора апологетического очерка «Поэзия К. К. Слу-чевского» (СПб., 1899), до Ф. Сологуба, который весной 1899 года, прослушав в авторском чтении новую поэму Случевского «Он и Она (реальные фантазии)», писал: «<.„> я ушел от Вас тронутый и взвол-нованный Вашею поэмою. В ней есть неотразимое обаяние истинно-го и глубокого, и великого человеческого чувства, которое выше и сильнее всего условного, случайного, — придуманных правил, навя-занных мелочною жизнью симпатий. Ваше чтение заставило меня перечувствовать очень многое, — и, должно быть, сильное художе-ственное настроение способно заражать: под впечатлением Вашей поэмы у меня сложился план повести, содержание которой никогда не представлялось мне до того вечера, — содержание странное, не-сколько дикое, и, может бьггь, более интересное, чем я смогу его написать»21. Именно в Случевском хранителя поэтического слова уви-дел и Вл. Соловьев: «Звучит загробный голос Фета, / И жив Случев-ский Константин»28, — писал он в черновых набросках стихотворе-ния «Ответ на "Плач Ярославны" К. К. Случевского» в 1898 году Еще раньше философ взял на себя труд просмотреть и просеять через критическое сито готовящиеся к изданию «Сочинения» Случевского


в шести томах, а также объяснить читающей публике, что же пред-ставляет собой поэзия Случевского и как понимать особый, свой-ственный поэту «импрессионизм мысли», когда он схватывает «на лету всевозможные впечатления и ощущения <...> немедленно обра-щая их в форму рефлексии»29. И пусть 3. Гиппиус в эти дни с пафо-сом его осуждала: «Владимир Соловьев читал статью о Случевском <...> и, право, оии оба друг друга стоили, у Случевского есть какие-то нотки, впрочем, но Владимир! Право, это постыдно! Я думала все время о том, какое громадное влияние имели и имеете на меня Вы»30, — писала она А. Л. Волынскому 1 ноября 1896 года. Тем не менее, спус-тя год она стала членом поэтического кружка «Пятницы К. К. Слу-чевского», возникшего на излете 1897 года, а позже вместе с Д. Ме-режковским мечтала преобразовать его в некое религиозно-фило-


11


софское общество, наподобие будущих Религиозно-философских со-браний, начавшихся в ноябре 1901 года. Случевского посещают


К. Бальмонт, В. Брюсов, И. Бунин, Н. Минский. Его стихи печатаются в символистских «Северных цветах» и в «Новом пути», в борьбе за издание которого принимал участие и Случевский. Даже после мучи-тельной смерти поэта (он был болен раком желудка) его кружок не прекращает своего существования, преобразуясь в «Вечера памяти


К. К. Случевского». Эти «Вечера», просуществовавшие вплоть до ре-волюции 1917 года, объединяли не только литературную «массовку», но и Ф. Сологуба, Н. Гумилева, А. Ахматову.


Действительно, может показаться, что судьба, в сущности, была благосклонна к поэту, если, пережив эпоху презрения и освистыва-ния, он пришел пусть не к славе, но к пониманию. И тем не менее, если заглянуть в переписку Случевского, вся эта видимость благопо-лучия рассыплется, как карточный домик. Из письма в письмо, из года в год повторяется одно и то же. В 1879 году он предлагает М. Каткову поэму «Поп Елисей» и получает отказ. Тогда же предлагает через А. Д. Градовского поэму «Иван Петров» («Бывший князь») в журнал «Русская речь» и получает отказ. В 1881 году предлагает по-эму «Элоа», а затем и «Ересеарх» в «Русский Вестник» и получает отказ. В 1882 году предлагает «Элоа» и драматическую хронику «Бунт»


в «Вестник Европы» — и снова отказ. Ну, так ведь это 80-е годы! Что ж, в 1898 году он предлагает повесть «Лучи» в «Русскую мысль» — опять отказ. В начале XX в. вроде бы всеми признанный полуслепой поэт, гофмейстер и член совета министра Внутренних дел, год бьется за то, чтобы напечатать свои «Загробные песни». Он уговаривает Су-ворина — напрасно. Тогда он обращается к главе «Вестника Евро-пы», M. М. Стасюлевичу и пишет ему 28 ноября 1901 года: «Более 35 лет знаю я Вас, Михаил Матвеевич, за полнейшего реалиста, но, тем не менее, рискую с картинками из Загробного Бытия! Дерзко — не правда ли?»31 К переговорам со Стасюлевичем ои привлекает Н. Минского: «Если, действительно, Вы находите "Загробные песни" делом важным, не столько с поэтической, сколько с философско-этической стороны, то Вы можете помочь их воплощению. <...> Не-обходимо напечатать их сразу или в два раза. Январь и февраль. Всех стихотворений 57. Вот, дорогой поэт-философ, моя к Вам просьба. <.. > Судьба указывает мне на Вас. Если бы жил еще покойный Вл. Соловьев, то, конечно, исполнил бы мою просьбу»32. Однако Стасю-левич отделывается шутками: «<...> еще подумают, что мне это при-слал с того света Владимир Сергеевич Соловьев»33. В начале 1902 года


в дело вступает К. Бальмонт, предлагая свою помощь в издании «Заг-робных песен» за границей. 31 декабря 1901 года он писал Случевс-кому: «Очень меня интересуют Ваши "загробные" фантазии. Все "данс-макаберные" вещи у Вас выходят необыкновенно хорошо, и я много-го жду от Вашей новой книги»34. 27 февраля 1902 года повторял: «С нетерпением буду ждать Ваших "Загробных песен". В Париже их было бы очень удобно печатать. Если Вы хотите, я Вам узнаю условия та-мошних типографий»33. И Случевский уже готов сдаться. 12 декабря


12


1901 г. он признавался M. М. Стасюлевичу: «Вы не можете себе пред-ставить, как мне обидно, что не имею возможности напечатать здесь, в России, <...> Загробные песни»36. Выручил давний поклонник поэзии Случевского и один из первых биографов Вл. Соловьева — В. Величко, решившийся взять их в свой «Русский вестник» на исходе 1902 г.


Скажут: обычная литературная жизнь, с ее обычными неуряди-цами, партиями, удачами и провалами. Однако сам поэт это не вос-принимал просто как литературную рутину. Недаром в самые «благо-получные» годы, когда жизнь — и личная (с новой семьей — с Агнией Федоровной Рерих и дочерью Шурой в небольшом эстонском имень-ице «Уголок», неподалеку от Нарвы), и литературная — складывалась вроде бы вполне удачно, он писал в принесшей ему больше всего литературных лавров книге «Песни из Уголка» (СПБ., 1902):


А теперь я что? Я — песня в подземелии, Слабый лунный свет в горячий полдня час, Смех в рыдании и тихий плач в веселии...


Я — ошибка жизни, не в последний раз...


Случевский отнюдь не пытается строить из себя некоего «байро-нического страдальца». Красивый собой, статный, страстный, увле-кающийся, живо интересующийся современностью — наукой, поли-тикой, театром, он был человек светский (в молодости даже щеголь), умеющий развлечь общество не только умной беседой, но и пением романсов под гитару, разрядить напряжение шуткой; умеющий жить


в реальном мире. В общем, как сказал А. С. Пушкин о герое своих «Египетских ночей» — Чарском, «жизнь его могла быть очень прият-на; но он имел несчастие писать и печатать стихи» и «когда находила на него такая дрянь», т. е. вдохновение, из каких-то неведомых глу-бин рождался «плач души», удивлявший, «чрезвычайной страннос-тью звуков»". Да, это глухое отчаянье было смягчено в последние годы вниманием немногих искренних почитателей его таланта, таки-ми, как тот же Вл. Соловьев или академик Н. А. Котляревский — он, будущий директор Пушкинского Дома, о создании которого Случев-ский ратовал еще в 1899 году, тщетно хлопотал в год пушкинского столетия о присуждении поэту Пушкинской премии Академии Наук. Были у Случевского поклонники и после смерти. Вл. Ходасевич, О. Мандельштам, Б. Пастернак. Сергей Дурылин признавался: «Я люб-лю Случевского давней, действительной, болеющей любовью. Свис-туны перед ним Бальмонт, Белый, Брюсов. Они — как росчерк изящ-ной тросточкой на песку, на дачной дорожке. А он — как угрюмая, глубокая борозда, проведенная плугом в черной, комкастой, корявой пашне»3". Но не странно ли, не закономерно ли, что имена ценителей его творчества говорят нам больше, чем его собственное? Мы пред-ставляем, кто такой Вяч. Иванов, посвятивший восторженное стихот-ворение памяти Случевского, но мы все еще плохо знаем, что же за поэт тот, чей, по словам Вяч. Иванова,


...дерзкий гений заклинал

На новые ступени дерзновенья


13


И в крепкий стих враждующие звенья Причудливых сцеплений замыкал™.


И поэтому каждый выход новой книги Случевского — это оче-редной дебют, дебют в вечности, дебют борца, почившего вечным сном.


II


Мы не знаем внутренней биографии Случевского (фактическая, чиновничья — оставалась всегда чем-то инородным по отношению к его творчеству), адресатов его поэзии, к примеру, его любовной ли-рики Мы почти лишены рукописей поэта. Мы ие знаем датировок его стихов (поэт их избегал, и теперь период создания можно опре-делить лишь примерно — по первой публикации). Но, в сущности, нам это и не нужно — творчество Случевского настолько цельно, что вопрос эволюции (при всей его правомерности) может быть при обыч-ном подходе сведен к более подробной разработке уже прежде наме-ченных тем и мотивов. Эпоха безвременья лишь сделала глуше по-этический голос Случевского, но мир его поэзии вырастал не столько из внешних впечатлений, сколько из самой сердцевины его поэти-ческого «я», хотя автор и умел подмечать конкретные приметы «века сего».


Поэт внимательно вглядывался в свое время, когда создавал мар-тиролог знаменитых и безымянных героев, в чьей «ранней кончине» оно как раз и было повинно (стихи памяти Ап. Григорьева, Ф. М, До-стоевского, М. Д. Скобелева, Александра П или безвестных воинов из антивоенных стихов «На Раздельной», «Видение под Плевной»). Он разоблачал эту эпоху, срывая с нее всяческие маски, в своих сатири-ческих стихах, таких как «Странный город», «Висбаден» или в цикле «Из дневника одностороннего человека», который гораздо больше говорит о социальной действительности, чем «Дневник ипохондри-ка» Н. Ф. Щербины, возможно, послуживший примером для Случев-ского40 . И напрасно С. Я. Наде он недоумевал, в чем же «односторон-ность» лирического героя цикла41. Ответ очевиден — односторон-ность в том, что герой обречен на обыденность, лишенную какого-либо иного смысла. Удивительно ли, что все вокруг является для него не чем иным, как кошмаром, причем скучным и тягостным?


Однако эти прямые обращения к современности отнюдь не сде-лали его поэзию прозаической картинкой определенной эпохи, как, впрочем, не сделала таковой философскую лирику Случевского и бро-сающаяся в глаза прозаизация, когда у поэта в одной строке «по-этизм» вдруг сталкивался лбом с разговорным или канцелярским слов-цом. Прозаизация у Случевского иного рода, чем у того же Некрасо-ва. Для Некрасова прозаизм — стремление приблизиться к жизни народной, общественной, политической. У Случевского прозаизм — вторжение злой, враждебной, лживой реальности в последнее убе-жище души — в мир поэтический; вторжение неизбежное, чаще все-го трагическое, окрашенное горьким сарказмом, но в случае «прими-


14


рения с действительностью» иногда переходящее и в иронию, и в своеобразный юмор:


А там придет гробокопатель, Предвестник смерти — седина!

Ты красишь волосы, приятель...

Какая чудная весна!


(«Повиснул хмель с жердей      забора...»)


«В этой улыбке, — можно сказать словами одного из горячих поклонников Случевского И. Коневского, — животворящее и осво-бодительное значение, в ней — любовь ко всему на свете и торже-ство надо всем на свете. Много в ней восторга, много иронии перед судьбой. Пока играет эта улыбка, скуки в жизни нет, потому что ску-ка — истощение, скудость, пустота духа, а в улыбке живого поэта — обет его веры в широту и в избыток своей творческой жизни и его презрение ко всему, что не от его духа»0.


Обращая внимание на прозаизмы, реже замечают другую харак-терную черту поэзии Случевского — особый контрапункт, образуе-мый между ритмом и смыслом, когда «звуки, острые как ножи, звуки плясовой» смешиваются «вместе с заупокойными»43, Такой контра-пункт почти плясовых размеров его стихов, как ранних, например, «На кладбище», так и более поздних (той же «Камаринской») с их темой — смертью — не только результат влияния иронической лири-ки Г. Гейне. Здесь и отзвуки средневековых «плясок мертвецов» на фоне цветущей и равнодушной к смерти жизни, ибо вторая половина XIX века кажется Случевскому периодом «страшным, близким по типу ко времени макабрских плясок и самобичующихся средних веков»44. «... Мир и все его основы — / Свои для каждого из нас», — говорит поэт. Отсюда, от этого предельного субъективизма (а не только под влиянием пессимистической философии А. Шопенгауэра45) горечь и пессимизм его поэзии, которая не прозаическая картинка эпохи и даже не «слепок» духа времени, но ощущение этого времени. Лири-ческий герой Случевского не находит для себя места ни на светском рауте, ни на публичном чтении, ни в костеле, ни в театре — нигде в этом страшном реальном мире. Счастливым он чувствует себя лишь мгновения — в поэтических мечтах, в воспоминаниях, ну а свободу он надеется получить лишь перейдя в небытие. Жизнь только причи-няет страдания. Поэт стремится уйти от нее в историю — сначала в западноевропейскую, а затем в русскую (цикл «Баллады, фантазии, сказы» — примечательно, как автор меняет в ранней балладе «Ста-туя» прежнюю «западную» наяду на «русскую» русалку), забыть о ней, странствуя (цикл «В пути»), перемещаясь из одного ландшафта в другой («Черноземная полоса», «Мурманские отголоски»), погружа-ясь в мир природы (цикл «Из природы»), прячась от реальности в карнавальной круговерти повседневности — праздников, крестин, юбилеев или похорон (цикл «На разные случаи и смесь») или в уеди-нении — в собственном доме, в семейном быту, в любви (циклы


15


«Женщина и дети», «Лирические», «Мгновения») . Но и тут его душа встречает то или иное нестроение, ту или иную дисгармонию. Лю-бовь обманывает и оказывается миражом, искусство отдается на от-куп толпе («В театре», «В костеле»), история полна жесточайших драм,


и даже невинные детские лица вызывают боль («Не может быть»), ибо напоминают о собственной изуродованной судьбе.


Для Случевского первого сборника стихов (1880) «тюрьма и мир сливаются в одно». Поэт ощущает, что «юродствующий век проходит над землей», что «не железною, но ловкою рукой / Он душит тихо, ласково, упорно», и пытается спрятать свое поэтическое «я» в безли-кой массе «поколений», «других людей», в обобщающем «мы», — «в толпе себя не видно», отчего его сознание само готово раздвоиться и, на грани безумия, галлюцинации породить своего «двойника» («Нас двое»). Среди «бесконечных верениц, / Холодных душ и нервных лиц», среди всей этой равнодушной «тьмы людей» неудивительно, что «тепло мечтанья» «мрак земли погасил». Душу давит подспудная ненависть ко всему этому людскому сброду, способному лишь на то, чтобы «засмеивать печаль», чтобы презирать чужое страдание. Со-знание, что «порою устают, как люди поколенья», боль не уменьшает. Хотя «успехов ранних острые отравы» в прошлом, хотя «бой с при-зраками кончен», но и «в мертвенном тяжелом забытьи» этих «веч-ных сумерек» нет отрады — собственная душа начинает казаться «усы-пальницей молчаливою» всех надежд и мечтаний. Остается уповать на иной мир, где «Для болевших умом, дея страдавших душой / При-готовлен давно необъятный покой». Остается ждать момента, когда жизнь окончательно «зацелует в смерть» или подрубит, как сосну, топором. А до тех пор приходится «молчать и гнуться заодно с тол-пой», смиряясь с участью жертвы, с тем, что «жизнь людей — что дым над алтарем».


И во втором сборнихе (1881) можно найти те же мотивы: живу-щие оказываются «жильцами какой-то пересылочной тюрьмы», в которой нелепо искать «свободы и довольства», а тем более счас-тья — ведь сама жизнь в сущности не что иное, как некрополь, а лирический герой похож на мертвеца — «впали очи, утомившись / На обман глядеть», «рот запекся», не сказав, «что мог сказать», «убы-вает душа». Одолевающая его смертная «усталость» вселяет в сердце не примирение (ибо он уверен, что «искупленье стало мертвой бук-вой», потому что «все виновны»), но убеждение, что в конечном ито-ге всех — и палача, и его жертву — ждет одна и та же участь: им будет общим приютом «холодная земля». Единственное, что еще спо-собно взволновать поэта, так это вопросы: к чему движение «из тьмы былого в будущую тьму»? к чему меж этих двух бездн рождения и смерти «светящаяся щель сегодняшнего дня»? к чему эта «Господня карусель» в которой все обречены кружиться? Да и Господня ли она, — задается вопросом русский Фауст44, — или над вселенной давно вла-ствует «красный бес» Мефистофель, которому в сборнике посвящен одноименный цикл.


И в цикле «Из альбома одностороннего человека» (позже пере-


16


именован из «альбома» в «дневник»), в который собраны стихи тре-тьего сборника (1883), лирического героя «зависть берет и глубокая злоба», в отчаянье он готов разбить те «последние из грез», которые «так долго, бережно хранились», ему тяжело, что «полон день земли,


в котором бьемся мы / Духовной полночью, смущающей умы», но при этом он не в состоянии быть доволен «довольством убогих», вла-ствующих над этим миром. Ему надоело видеть вокруг себя красно-рожих фавнов или беззубых месье, надоело видеть вместо лиц маски, но он с ужасом обнаруживает, что и сам рядом со своей возлюблен-ной «в костюме светлом Коломбины» оказывается чем-то вроде веч-но страдающего Пьеро — «мы, в разных одеждах, но те же шуты» (не здесь ли начинается путь к блоковскому «балаганчику»?).


И все же, как и в первом сборнике, где были помещены поэмы «В снегах», «Поп Елисей», здесь есть и иной взгляд на возможность примирения с миром — не просто через общее небытие, но через смерть, которая знает воскресенье, и через ту любовь, которую дает вера. Устами умирающего схимонаха Иринарха, полагавшего рань-ше, что грех может быть искуплен лишь кровью согрешившего, Слу-чевский в поэме «Ересеарх» формулирует свою позицию:


Любовь не устает, подобно мести, братья.

И несть конца любви — бо есть сама конец.


С такой точки зрения человек в мире — будь это безымянный лири-ческий герой стихотворения или любой из персонажей поэм: поп Елисей или заново «воцерковленный» кающейся в смертном грехе Прасковьей мордвин Андрей — отнюдь не одинок и всеми покинут:


Как же ты думал, Андрей, до сих пор, Будто везде пустота и простор,


Если такое везде населенье

Можешь ты вызвать, начавши моленье?


Как мог ты думать, что беден рожден, Если все яхонты, жемчуг, виссон,


Те, что в святительских ризах блистают, В митрах горят, — налицо здесь бывают?


Как мог ты думать, что в жизни темно, Если все небо святыми полно?!


(В снегах)


Прощение ближнего своего из любви к нему — центральная тема поэм и хроник третьей кииги, в том числе н «Элоа», в которой этот вопрос из земных сфер выведен в небесные. Поэт говорит о «могу-ществе прощенья» потому, что лишь оно, через внутреннее смирение


17


и самоотречение, придает силы и ценность слабому человеческому «я», позволяя ему вырваться из сгущенной веками «тьмы безвреме-нья». Это чувство освещает всю четвертую книгу стихов поэта, в том числе входящие в нее пейзажные циклы — «Картинки из Чернозем-ной полосы» и «Мурманские отголоски».


«Я люблю природу больше истории и философии. Да1 Я могу любить ее только как русский, под углом зрения моего времени и моего народа»47, — писал Случевский в 1880 году. И тем не менее вся его пейзажная лирика, за редким исключением, — насквозь проник-нута особой, религиозной, философией жизни и истории. Циклы «Черноземная полоса» и «Мурманские отголоски» — яркий тому при-мер. Изъятие из них ключевых стихотворений (как это делалось в советское время) лишало их внутреннего стержня и обращало лишь в россыпь пейзажных зарисовок или зарисовок из народной жизни чуть ли не в некрасовском духе, в то время как для Случевского в той же «Черноземной полосе» главное — бытие, а не быт и не пейзаж. «Черноземная полоса» — первый шаг к поэме-циклу, ибо это целост-ный взгляд на всю человеческую жизнь от младенчества до кончины как на особую «черноземную полосу», как на Божию ниву, возделы-ваемую из века в век до скончания мира. Не случайно в «Сочинени-ях» 1898 г. из заглавия было изъято слово «картинки», акцентировав-шее описательное начало, как не соответствующее окончательному замыслу. Да и Мурман для поэта не просто Север, а тот край, где «Божиим веленьем сведена / Граница родины с границею творенья», где «русский человек пред правдой лицезренья» лучше может по-стигнуть не только свое предназначение или судьбу своей родины, но


и всего Божественного замысла, постигнуть саму вечность, которая здесь, как безбрежное северное стальное море, «легла для отдыха и дышит на просторе». Пейзаж и быт у Случевского — и в его лирике,


и в его повествовательных поэмах («В снегах», «Поп Елисей»), — перерастая свои границы, приобретает и иной, символический, смысл. Но если поэт «нарушал» законы жанра, превращая в «Черноземной полосе» пейзажную лирику в лирику философско-религиозную, а в поэмах «В снегах» и «Поп Елисей» «физиологический очерк», «рас-сказ в стихах» — в житие, то в книге «Песни из Уголка» он сделал нечто еще более непривычное и явно бросающееся в глаза, нарушив принцип циклизации.


Расположенные в оглавлении по циклам стихи в самой книге «Песен из Уголка» идут в совершенно ином порядке. Такая компози-ция, с отсутствием жестких границ, отвечала общей концепции — название циклов выделяло наиболее важные тематические линии, тесно переплетенные между собой внутри книги. Этот подход делал «Песни из Уголка» не обычным собранием отдельных стихотворе-ний, объединенных общим названием, нумерацией и обложкой. Он лучше всего демонстрирует, что Случевский не только «любил заим-ствовать чужую форму, хотя бы пушкинской поэмы»48 (как в поэмах «Три женщины», «Призрак», «Ересеарх»), Выстраивая таким обра-зом книгу, автор предварил подобные попытки символистов, напри-


18


мер, А. Белого, строившего свой сборник «Пепел» не как собрание стихов, а как «лирическую поэму»49. Отсюда уже недалеко до «За-гробных песен», в которых Случевский непосредственно подошел к особому типу лирической поэмы, ставшему вполне полноправным в


X веке. Что касается «Песен из Уголка», то это скорее лирическая «книга-дневник», где все преломляется через внутреннее «я» поэта и имеет смысл и значение лишь постольку, поскольку стало частью этого «я», причастного к «мирам иным». Вынесение в заглавие книги на-звание усадьбы «Уголок» было также несомненным поэтическим при-емом. Таким заглавием автор не только делал бытовое явление — название усадьбы — литературным фактом, но и возвращал своих современников к корням, к «золотому веку» поэзии начала XIX века, когда литература еще не была антиромантически настроена и не про-щалась иронически с разного рода «уголками», как в «Пошехонской старине» Салтыкова-Щедрина, но видела в них приют поэта и источ-ник его вдохновения — как Державин в Званке, Жуковский «с Гора-цием, в сабинском уголке», Батюшков и Гиедич в олеиинском При-ютило, а Пушкин в Михайловском.


Как отшельник удаляется в пустыню, как монах затворяется в келье50, так и поэт, устав от «мучительного сна» земной жизни, пол-ной «злобы и задора», от этого «непонятного верченья краткосроч-ных поселян», желая независимости и тишины, пытается создать свой «утолок», хотя сама попытка воздвигнуть дом «в стране бездомной» уже таит в себе опасность неудачи. Представление об «уголке» как убежище от житейских бурь оказывается изначально отравлено со-знанием его хрупкости и непрочности. И поэт ищет утешения в при-роде, окружающей его. Море, лес, сад — все настраивает на тишину,


в которой «мировые слышишь трели», на философские размышле-ния как об историческом прошлом, так и о своем собственном. Вос-поминание — тоже «уголок», где может обрести покой уставшая душа, живущая надеждой «на обновленье» в ином мире. Ведь смерть — это и встреча с теми, кто умер раньше, и новый «утолок» за гранью жиз-ни, полной «холода и мглы». Ощутив к концу пути «святое чувство примиренья», поэт готов поделиться им с любым, у кого «отравлена душа», готов взять на себя чужие страдания и «общее томленье». Отъединенность «уголка» от внешнего мира, декларировавшаяся в начале книги, оказывается обманчивой, как и членение «Песен из Уголка» на циклы в оглавлении книги: тншина и покой готовы обер-нуться бурями; время ускоряется и замедляется, соединяя прошлое, настоящее и будущее в одном мгновении; человек удивительно не-повторим и вместе с тем находит свое отражение во множестве дру-гих личностей; маленький кусочек земли расширяется до бесконеч-ности, а бесконечность сжимается до «уголка»: «Близ нас и свечи не дрожат, / А земли и моря летят». Опорой и осью этого во всем услов-ного мира становится душа поэта, его творчество, его вера. Сквозь поэтическую ткань «Песен из Уголка» просвечивает пушкинская на-дежда, что «душа в заветной лире» переживет прах и избежит тле-нья — ведь думы поэта — «живые детища живой души», «живущие


19


вне тленья». С этим мотивом тесно сплетается и другой — личного бессмертия, бессмертия собственного «я», собственной души, — став-ший центральным в «Загробных песнях». Посылая «Песни из Угол-ка» в дар M. М. Стасюлевичу, поэт прямо говорил в письме от 12 декабря 1901 года, что «их прямое продолжение — Загробные пес-ии»51.


То, что «Загробные песни» — это оригинальная попытка созда-ния новой, собственной «Божественной комедии», со своими персо-нажами, со своей биографией героя, своей географией загробного мира (впрочем, частично пересекающейся с дантовской), с новой, но вполне по-дантовски конкретной атмосферой конца XIX — начала


X веков — эпохи величайших научных открытий (атома, электрона, радиоактивности) — и оживившихся мистических веяний (спиритиз-ма, оккультизма), было почувствовано сразу же. Это отмечала и ре-дакция «Русского Вестника» в предварявшей публикацию заметке32, а позже и H. М. Минский, писавший, что «в «Загробных песнях» Слу-чевский ощупью набрел на огромный замысел, на действительно но-вую поэму, по смелости размаха и величавости линий напоминаю-щую дантовскую комедию»0. Да и сам поэт не скрывал своей ориен-тации на Данте — это нисколько не мешало ему оставаться самим собой.


Поэтика Случевского такова, что в ней чужие темы и мотивы преображаются до полной неузнаваемости. Недаром поэт считал зна-менитые слова А. Мюссе — «Мой стакан мал, но я пью из своего стакана» — наиболее верно обрисовывающими его собственный твор-ческий принцип54. Случевский вполне самостоятелен даже тогда, ког-да его «стакан» наполняло чужое вино, когда источник его произве-дения имеет литературные корни. В поэме «Элоа», где он «чуть ли не первый после Лермонтова серьезно подошел к проблеме добра и зла»и, уже само название указывало на мистерию А. де Виньи «Элоа, или Сестра ангелов», но поэт разрабатывал аналогичный сюжет — со-блазнение Люцифером родившейся из слезы Христовой ангела Элоа — так, что В. Брюсов вынужден признать, что в этой удивительной и дерзновенной, по его мнению, вещи с произведением Виньи общее — лишь сюжет и название и что зависимость Случевского от француз-ского предшественника ничтожна, в сравнении с Лермонтовым, ко-торый в «Демоне» «почти буквально повторяет стихи французского поэта»*.


Но когда Случевский лишает читателя подсказки, уловить тради-цию становится значительно труднее57. Вряд ли очевиден внутрен-ний, смысловой параллелизм «Черноземной полосы» и «Сельского кладбища» Т. Грея в переводе В. А. Жуковского (причем скорее не 1802 г., а 1839 г.я), где «спят непробудно смиренные предки села». А между тем он несомненно есть. Случевский словно разрабатывает заданный первой частью элегии план, обращаясь и к «полезной жиз-ни», и к «низкому уделу» поселян. Он, как и Жуковский, без «хлад-ной насмешки читает простую / Летопись бедного», не думая кого-то винить «за то, что над прахом смиренным их память / Пышных гроб-


20


ниц не воздвигла». Он словно ощущает тот же, что слышался и Жу-ковскому, «сердце объемлющий голос», который «из тихих могил поднимаясь», сулит «предчувствие вечного мира». Только он говорит об этом своим языком, нисколько не схожим с языком Жуковского.


И разве строки из другого стихотворения Жуковского («Деревенс-кий сторож в полночь») — не лучший эпиграф к «Черноземной поло-се» Случевского:


...И что ж деревня в полночь?

Не тихое ль кладбище? Разве там,

Равно как здесь, не спят, не отдыхают

От долгая усталости житейской,

От схорби, радости, под властью Бога,

Здесь в хижине, а там в сырой земле,

До ясного, небесного рассвета?


Приведу еще тольхо один пример подобных преломлений чужой темы. Заметно ли что-либо гетевское в стихотворении «Вот она — великая трясина!..»? Вроде бы нет. Оно и не может чувствоваться, если не брать в расчет, что во включающей его хниге «Песен из Угол-ка» гетевская тема — одна из сквозных: не для декораций здесь мель-кают имена Гретхен, Мефистофеля, не напрасно автор книги гово-рит о своей слепоте. Это не только факт биографии", но и внутрен-няя аналогия с гетевским Фаустом, который в конце трагедии слепым стариком устраивает осушение болот ради грядущего неведомого сча-стья. Для Случевского — это лишь тема для иронии: сознавая тщету земных дел, отдающих душу во власть дьявола, он, как слепой певец, продолжает служение Слову.


Сравнивая «Загробные песни» с «Божественной Комедией» Данте, надо отметить ряд принципиальных отличий в самом замысле. У Слу-чевского в загробный мир попадает не сам человек, хак у Данте, а лишь его душа после мучительной болезни и смерти героя, причем примерно известен год этой кончины — 1862-й (не примечательно ли, что поэт «умерщвляет» героя как раз тогда, хогда и сам он был причислен «современниками» х «литературным мертвецам»?). Кроме того, герой попадает в загробный мир один и странствует по нему без спутников, причем не в поисках умершей возлюбленной, как у Дан-те, а хак будто без всякой определенной цели, хотя иа самом деле цель такая есть — это путь души х самой себе, к очищению от всего земного, х полному самосознанию. В то же время Случевсхий вполне следует за Данте, когда «русифицирует» загробный мир, — ведь и Данте населял его преимущественно своими соотечественниками. Душа героя и после смерти остается руссхой, продолжая тянуться к родной земле, несмотря на то, что в загробном мире обитает весь его род — от деда до собственного внука. Хотя поэт говорит о множестве народов, населяющих иной мир, хотя его герой видит и Цезаря, и Платона, и того же Данте, но главные встречи — это встречи с рус-скими царями, писателями, учеными. «В том мире» явственно пред-стают и Иван Грозный, и Петр Великий, и Пушкин, и Гоголь, и Лоба-


21


невский. Одни осуждены, другие еще не нашли пути к свету, третьи вознесены на небывалую высоту. Как и Данте, автор ко всем обита-телям иного мира подходит исключительно с морально-этической меркой, но, в отличие от Данте, он избегает каких-либо политичес-ких аллюзий. Единственное исключение — стихотворение «Писатель здесь один. Он глубоко сконфужен...», в котором, возникает карика-турно-гротескный образ писателя Леонида Андреева, оказывающе-гося в глазах Случевского одним из «бесов» как литературных, так и политических (но нашлось бы этому тексту место в полном издании «Загробных песен», неизвестно, т. к. при жизни поэта он не публико-вался). У Данте пребывание в загробном мире четко хронометриро-валось (что имело смысл, т. к. героя предстояло вернуть на землю). Для Случевского это не актуально, ибо его герой перешел границу, за которой властвует вечность: «Здесь нет пространств — им негде взять-ся, и нет времен...» А раз «нет пространств», то немыслимы и четкие контуры потустороннего мира, каковые были у великого итальянца, и нет присущей его «Божественной комедии» картографичности заг-робных сфер. Не отказываясь полностью от дантовских схем, поэт лишь пунктиром обозначает путь души: вот адская темень, где «души так грузны своею темнотой», вот «хоры слышатся» — это райское пение, а вот душа посещает Солнце (у Данте это четвертое небо «Рая»),


а вот она уже на Сатурне (у Данте — седьмое небо). Дантовские «Чи-стилище и рай, и прочный строй небес, / И своды тяжкие печальной преисподней» у Случевского, словно растворяясь, превращаются в некую туманность, в то время как «тайные сферы мышленья» — доб-ро, зло, совесть, молитва, мысль, воспоминание, напротив, уплотня-ются, ибо они — «Элементы Химии новой и физики новых начал, / Новой динамики признак и правда».


Для Случевского бессмертие — «не только предмет веры, но и знания», причем это знание отнюдь не только сугубо научное, исхо-дящее «из разнообразных мотивов — психологических, эволюцион-ных, религиозных», но во многом и интуитивное — «Случевский чует несомненнейшую реальность потустороннего мира»60. Однако поэт вынужден обосновывать эту «загробную реальность» на языке, по-нятном человеку начала XX века, зараженному неверием и материа-листическими идеями. Поэтому он прибегает к различным приемам:


к аналогии, к доказательству от противного, апеллирует к авторите-там — философским и религиозным, к новейшим научным достиже-ниям и к истории науки, пытается даже позитивизм сделать орудием доказательства существования иного мира, выдвигая попутно соб-ственные гипотезы (как-никак он ведь тоже доктор философии!), иног-да значительно опережая свое время, например, когда говорит о «тай-ных сферах мышлений», предваряя В. И. Вернадского, о. П. Флорен-ского, Тейяра де Шардена, разрабатывавших понятие «ноосферы», введенное Э. Леруа в 1927 году.61. В итоге, «Загробные песни» Слу-чевского порой напоминают научный трактат, в них происходит «про-заизация» особого рода: прозаизм «оплотняет» загробное бытие, как раньше он входил в плоть мечты, подобно крепкому словцу в дивный пейзаж «Уголка» («Глядишь открытыми глазами...»). То, что при этом


22


загробные видения лишаются должной легкости и невесомости, по-эта нисколько не смущает.


Когда я ребенком был, мал,

Я солнце в воде уловлял...


И вновь я хочу зачерпнуть Тех искр с их чудесным огнем, Что зыблются в сердце твоем! —


(«Когда я ребенком был, мал...»)


писал Случевский на исходе жизни, совершенно точно определяя глав-ную интенцию своего творчества. Действительно, стремление «уло-вить неуловимое» — основа всей его эстетики, поэтики, всего его стиля, главное связующее звено как с поэзией романтизма, так и символизма, — не случайно Вл. Соловьев называл его именно «по-этом неуловимого»" и стихотворением «Неуловимое» открывались его итоговые «Сочинения» 1898 года. В «Загробных песнях» Случевский пытается объяснить необъяснимое и ему не приходится быть слиш-ком разборчивым в средствах. Поэт редко баловал своих читателей утонченной «фетовской безглагольностью», хотя она иногда и слы-шится в его стихах®3, зато часто был склонен к словесному риску (не подозревая о том, что предваряет языковые эксперименты футурис-тов): то он пытался выбрасывать «лишние» гласные, не умещавшиеся


в размер, к примеру: «Чутко шеи наст'рожа!» (за эту вольность в 1883 году он был жестоко осмеян, так что пришлось пойти на попятный), то нарушал общепринятые ударения и перемещал их на другие слоги, то совмещал несовместимые согласные или гласные подряд в одной строке так, что ее трудно было выговорить, то игнорировал цезуру (от чего так предостерегал еще Пушкин) и его стих в буквальном смысле несся, «будто в тряском беге по мерзлой пашне... на телеге». Но помимо этого музе Случевского уже с первых шагов грозила опас-ность стать тем отяжелевшим воздушным сильфом, которого Случевс-кий изобразил в «Песнях из Уголха» («Высоко гуляет ветер...»), ибо, стараясь заглянуть «в магическое там», любезное музе Жуковского, «оправдоподобить неправдоподобное», иррациональное, уловить «не-уловимое» — мысль, тайное сердечное движение, неожиданные «фор-мы и профили» земного и неземного миров, — она не имела других средств помимо обычного, каждодневного языка. Отсюда, от этой «ма-териализации духовного»", особая «тяжелая вещественность образов»65 и одновременно зоркая точность «предметной детали», уникальное мифотворчество, в основе которого лежит принцип «реализованных метафор»66, когда происходит обратный процесс одушевления матери-ального. По-своему это сказалось и в «Загробных песнях», где апока-липтические мотивы пестрели научной терминологией. Однако с точ-ки зрения автора это было тем более правомерно, что в «Загробных песнях» он ставил перед собой цель отнюдь не только поэтическую.


23


26 ноября 1901 года Случевский признавался H. М. Минскому, что в «Загробных песнях» «поэзия, образность, стих и пр. на втором плане», что «их задача облегчать на сколько возможно, странствова-ния мятущегося духа человека, именно в наше глубоко безотрадное время»'7 . 30 ноября 1901 года он так объяснял А. С. Суворину их смысл и назначение: «Посылаю Вам мои «Загробные песни». Им дол-го не будет конца, но и 57 штук достаточно чтобы видеть: чем должны они быть. Мятется и смущается душа человека невозможным обра-зом; успокоения нет ни в чем. Так ли это? <„.>Всякая попытка успо-коить — хороша. Я рискую. Ради Бога! Прочтите, дорогой мой, но-чью, наедине с собою, без свидетелей»68. В том же он убеждал 3 де-кабря 1901 года Стасюлевича: «... я долго думал: послать Вам, или не послать, мои "Загробные песни" <,..> Посылаемое "не стихи", а нечто вроде особого мировоззрения...»66. В письме к А. А. Луговому он на-зывает «Загробные песни» «эпопеей умирания человеческого духа»70. Это, действительно, «эпопея» — и по теме, и по масштабу замысла, но, к сожалению, видимо, так и не завершенная. По свидетельству дочери поэта, Случевский продолжал работать над «Загробными пес-нями» вплоть до своей кончины. Но найденные в ночь его смерти на столике рядом с постелью две темно-красные тетради с карандашны-ми набросками (заключительной части?) вместе с другими рукопис-ными материалами были утеряны в 1919 году7' . Несмотря на недо-воплощенность замысла, вряд ли справедливо рассматривать «За-гробные песни» как «поэтическое поражение»73; они «являются ито-гом творчества поэта, причем тщательно продуманным итогом»73, вык-ристаллизованным результатом духовных исканий всей жизни вплоть до предсмертных бесед с о. Иоанном Кронштадским. Недаром, про-чтя лишь первые 57 стихотворений, т. е. лишь треть «Загробных пе-сен», H. М. Минский писал Случевскому 27 ноября 1901 г.: «<„.> искренно считаю Ваши "Загробные песни" самым крупным явлением современной поэзии»74.


У Случевского пафос утверждения нигде не звучит с такой си-лой, как в «Загробных песнях», словно оптимизм поэта нарастал по мере его приближения к смерти. Если в его поэзии и есть эволюция, то это, поистине, эволюция не столько поэтики, сколько мироощуще-ния. Чем более крепла вера поэта, тем оптимистичнее и громче зву-чал его голос. И в этом смысле путь его был обратным тому, что прошел его старший современник, один из ярких представителей пушкинской поры — князь П. А. Вяземский, чья муза от ликования и любования жизнью пришла к глубочайшему пессимизму, отчаянью и неверию, к пронзительным строкам 1871 года:


Жизнь так противна мне, я так страдал и стражду, Что страшно вновь иметь за гробом жизнь в виду; Покоя твоего, ничтожество! я жажду: От смерти только смерти жду.


Отчаянье Вяземского, его филиппики в адрес «злопамятливого Бога», Бога — «палача» («Все сверстники мои давно уж на покое,..»,


24


«Свой катехизис сплошь прилежно изуча...») в какой-то мере разде-лял и его друг Ф. И. Тютчев, писавший в 1873 году, незадолго до смерти: «Всё отнял у меня казнящий Бог».


Если, говоря о Случевском, о Вяземском почти не вспоминали", то с Тютчевым сравнивали не раз, хотя в их мироощущении также существует несомненная разница. Достаточно обратить внимание на два стихотворения: тютчевское «День и ночь» и Случевского «Ночь и день», заглавия которых уже полемичны по отношению друг к другу.


Д ля Тютчева человек лишь внешне, дневной суетой отделен от мрач-ных мировых бездн, но стоит отступить дню — «другу человеков и богов» (как примечательно тут дышащее язычеством множественное число — «богов») — и беззащитная душа с тоской и ужасом оказыва-ется один на один с темной стихией хаоса. Отдавая дань уважения тем, кто и «В страшном раздвоенье, / В котором жить нам суждено», в «век отчаянных сомнений», в «век, неверием больной» («Памяти М. К. Политковской», 1872), сохранил веру, поэт сам сознает, что «эта вера для немногих» («А. В. Пл<етне>вой»), что его собственная душа немеет перед «великой тайною загробной». Тоска тютчевской души, трепещущей в сомнениях «на пороге как бы двойного бытия», знако-ма Случевскому:


Может быть, что между днем и ночью, Не во сне, но у пределов сна, По путям молитв, идущих к Богу, Скорбь земли за далью не слышна!


(«Спетая песня»)


Именно через Случевского, с его «Богиней Тоски», проходит эта тютчевская линия («Тоска составляла как бы основной тон всей его поэзии и всего нравственного существа»,76 — писал о Тютчеве

И. С. Аксаков) к «Моей Тоске» и другим стихотворениям на ту же тему Ин. Анненского, влияние на которого Случевского заметил еще М. Волошин в своих «Ликах творчества». Но вера чаще всего смягча-ет у Случевского тоску, превращая ее или в спокойную печаль ре-лигиозного человека по поводу несовершенного, но преходящего мира, или в страстную убежденность, что все ужасы ночи словно призраки мгновенно рассеиваются при первых лучах солнца, ибо это солнце веры, чьи лучи, как маленькие воины, храбро сражаются с тьмой, пролагая дорогу Тому, Кто один есть свет и путь для человека, заблу-дившегося во мрахе ночи неверия.


Этого не почувствовал К. Бальмонт, находивший черты русского Бодлера и русских «цветов зла» равно и у Тютчева, заново «открыто-го» символистами, и у Случевского — этого «наиболее русского из всех русских поэтов»77. Бальмонт восхищался демонизмом Случев-ского, полагая, что главная прелесть его поэзии — в соединении «ди-аболического» и невинного: «... я считаю особенно по-неземному пре-красным, что не могу читать без сладкой боли — это гениальное сти-хотворение "При свете трепетной лампады в час ночной". Есть что-то


25


невыразимо прекрасное в Вашей способности переходить от самых Анаболических настроений к этим тихим колыбельным звукам, к этой прелести детского лепета и детских ясных глаз. За это одно можно Вас любить: за способность глубокой души совмещать в себе разные полюсы»". Но, на самом деле, эти «полюса» Случевского имели раз-ную степень притяжения для символистов. Значительно меньше об-ращали они внимания на второй — «солнечный» полюс, славословя-щий истинное и вечное, которое таится не только там, за гранью, но


и рядом — в истории родной страны или в семейных преданиях, в народной среде, где есть «особый взгляд на все, на жизнь, на смерть, на честь», в природе с ее бодрящим привольным весенним многокра-сием или яркостью морозного денька, в творчестве, в вере, которая держится благодаря таким обычным, нисколько не героичным, а ско-рее по-детски наивным праведникам, вроде старого дьячка, изобра-женного в одноименном стихотворении, или таким «грешникам», как Прасковья, совершающая путь покаяния, или поп Елисей, смиренно несущий свой крест и этим смирением побеждающий не только все посланные ему искушения и испытания, но грех и злобу, таящиеся в человеческих сердцах. Нет, символистов особенно привлекал у Слу-чевского другой — «ночной» полюс, демонический, где обман казал-ся правдой, где по-мефистофельски царили «двойники» и «пляски смерти» (вспомним одноименный цикл А. Блока), где «способность фантастической живописи»19 оживляла зло, безумие, изломы в при-роде и в человеческой психике, различные переходные состояния, катастрофы, а сумрачный то мертвенно-снежный, то осенний, боло-тистый ландшафт уводил маленьких, жалких людей по топким троп-кам к неведомому"0. Случевский привлекал их и как поэт-индивидуа-лист, и как поэт не «внешних чувств», а мимолетных, минутных на-строений, рождающихся в душевных глубинах, куда отваживались проникнуть внутренним взором немногие — Тютчев, Достоевский, Фет, ибо «поэт, осмеливавшийся заглянуть в глубь души, видит без-дны и ужасы»81. Совмещенность двух полюсов казалась символистам, например Брюсову, не столько синтезом, сколько основой внутрен-ней дисгармоничности, противоречием. Конечно, слова Случевского


в «Песнях из Уголка» — «Я Богу пламенно молился, / Я Бога страстно отрицал» — не просто риторика, но понимать их, по-видимому, сле-дует не совсем так, как Брюсов, считавший, что «поэт противоре-чий», не умея поклониться злу, славословил Господа-Бога против соб-ственной воли"2. Такое понимание Брюсовым внутренней специфики творчества Случевского в какой-то мере разделяли и «славослов» Вяч. Иванов, и «конквистадор» H Гумилев; а в советское время эта брю-совская характеристика стала даже во многом «спасительной» для Случевского — уже за одно это его можно было издавать. Однако на самом деле для Случевского сомненье, «исканье Богом избранных путей», не есть отрицание, а лишь проявление, пусть порой и дерзно-венное, свободы, данной человеку самим Богом. Внешне это звучит сходно с декларацией самого Брюсова: «В истине ценно лишь то, в чем можно сомневаться»". Но у Брюсова чашу весов перетягивало на


26


сторону сомнения, так как, полагал он, в «мире мышления» истина сама по себе не может бьпъ интересной — за нее уже нет смысла отдавать жизнь. Для Случевского же сомнение — лишь поиск нового аргумента в пользу абсолютной истины, которая для поэта всегда ос-новная, пусть и далекая цель. В сущности, здесь прослеживается та же ситуация, что и в отношении к потустороннему миру, к запре-дельному — у символистов эта тема порождает настоящий культ смер-ти, вполне противоположный культу бессмертия Случевского. Про-блемы, волновавшие их, несомненно, были общие, но разрешались они чаще всего все же по-разному. Верно отметил С. А. Зеньковский: «В большинстве его <Случевского. — Е. Т.-Г.> произведений, несмотря на мрачные сцены и пессимистические характеристики многих геро-ев, в конце концов торжествует добро, а не зло, и зло редко добива-ется полной победы. Но он никогда не перестает напоминать о суще-ствовании и путях зла, показывать подлинную природу злого начала


в мире»". В поэме «Элоа» Сатана так яростно борется за человечес-кие души потому, что знает: именно выбором человека между добром и злом определяется победитель в давнем споре между ним и Богом: «Он за кого — тот победит из нас». Он знает, что человеку «был начертан дальний путь развитья: / Чрез мысль — в бессмертье...» и ему хочется любыми средствами сбить душу с этого пути. Вот почему


у Случевского всегда «социальное зло смыкается со злом вселенс-ким»85, как например в цикле «Мефистофель», — ибо дух зла, как говорит Элоа о Сатане, «не в небе грозен <...>, но на земле!». «Разно-стильность» в стихах Случевского не неумелость или поэтическая небрежность, как полагал В. Брюсов, — их режущая слух «необрабо-танность», считал сам поэт, «это правда в <...> стихах, как правда и в сегодняшней жизни нашей»", это правда и общей «оркестровки» все-ленной, где


...в гармонии порой есть нарушенья:

Слышны мелодии крикливых голосов...

То звуки темных сил, взывающих отвсюду

Зловещей резкостью своих полутонов...

Без них — нет музыки; без зла — нет искупленья...

Лишь тем воочию мысль Бога хороша,

Что надобны: борьба, печали, зло, лишенья,


Чтоб ценность выстрадать могла себе душа!


(«Порой здесь хоры слышатся      Не струны...»)


По убеждению Случевского, как поэзия рано или поздно минует «злые годы / Всех извращений красоты», так и человеческая мысль — слишком прочная связка «двух миров», земного, грешного, и небес-ного, чтобы навсегда потерять дорогу к истине. Пусть эта мысль


...порой грешит, смутясь в исканье хлеба...

А все же, кажется, что в недра душ людских, В нас корни некие спускаются от неба, Свидетели судеб и сил совсем иных.


(«Неуловимое»)


27


Мысль оказывается пусть и «неуловимым», невидимым, но тем не менее вполне реальным духовным «цветком», прочно укорененным в иных мирах".


Случевского часто называли «поэтом-философом», «поэтом-мыс-лителем». Его творчество, несомненно, относится к той линии русской лирики, к которой относил себя и Вяземский, определивший ее как «поэзию мысли», отличную от поэзии «звуков и красок»88. Поэзии Случевского свойственен и особый, так сказать, «мыслительный» ритм — то замедленный, созерцательный, то динамичный, когда, «ок-репнувши в раздумье», поэт легко устремляется вперед", а иной раз наоборот, когда внезапная мысль постепенно теряет свою выразитель-ную энергию, обрастая последующими рассуждениями (лучший при-мер — ранняя и позднейшая редакция стихотворения на смерть Дос-тоевского). Погруженность в мир мысли вовсе не делает его поэтичес-кую речь монотонной и монохромной, не лишает ее творца способности ощущать мир во всем его многообразии «звуков и красок». Но со Слу-чевским происходит то же, о чем писал Вяземский, говоря о себе и своем творчестве: «Странное дело: очень люблю и высоко ценю пе-вучесть чужих стихов, а сам <... > никогда не пожертвую звуку мыс-лью моею. <...> Мое упрямство, мое насильствование придают иног-да стихам моим прозаическую вялость, иногда вычурность»90. В этом смысле Вяземский, Тютчев, Случевский — звенья одной цепи. Мысль наложила на их поэтику свои прочные оковы, ибо «поэзия мысли» в русской литературе — поэзия особого, порой профетического, «кос-ноязычия» — от державинского до вячеслав-ивановского (если мож-но так выразиться). Уже это — вполне «достаточное основание» для того, чтобы их сравнивать. Однако, помимо всяких типологий, в «Пес-нях из Уголка» и «Загробных песнях» можно увидеть и своего рода полемику с тем пессимистически-отрицательным направлением мысли, которое озвучено Вяземским в стихотворении 1876 г. «Цветок» (цикл «Из собрания стихотворений: хандра с проблесками»):


Зачем не увядаем мы,

Когда час смерти наступает,

Как с приближением зимы

Цветок спокойно умирает?


А нас и корчит, и томит Болезнь пред роковой могилой, Нам диким пугалом грозит Успенья гений белокрылый.


А там нас в тесный гроб кладут, Опустят в мраки подземелья И сытной пищей предадут Червям на праздник новоселья.


28


Во-первых, Случевский абсолютно чужд страха смерти, которым томится Вяземский. Напротив, поэт, по собственному признанию, «смерть всегда любил с рожденья», и его «Загробные песни» — стра-стная попытка помочь избавиться от этого страха другим, от этой беды, когда «с детских лет идея смерти / Всегдашним пугалом была». Он уверен, что умершего ждет «Не одиночество, не темень, / Не сырость, смрад и тишь могил», что «холод, сырость, черви, тьма» — вздор, «Как в сказках нянек — ведьмы, черти!» Тот, кто сумеет пре-одолеть в себе этот детский испуг, получает возможность увидеть «просвет / Другого, высшего порядка!..»


Во-вторых, если для Вяземского его «загробным преданьем» дол-жен стать обычный земной цветок, каковым он был в одноименном пушкинском стихотворении, то Случевский думает совсем об иных, «духовных» цветах. В «Песнях из Уголка», написанных также как бы


в присутствии Пушкина, ему кажется, что для земного мира загроб-ной вестью о поэте должны стать «песен пестрые цветки» — «живые детища» его души, которая представляется ему также своего рода цветком: «Мне мнится — будто я цветок» — говорит он, — ибо «из общего крушенья / Всех прежних сил, на склоне лет, / Святое чув-ство примиренья / Пошло во мне в роскошный цвет». Сама смерть кажется ему неким цветением. «Время цвести голубому цветку» — пишет он (памятуя о Новалисе) в «Загробных песнях» о моменте пе-реселения в мир иной. Когда в открывающем «Песни из Уголка» по-священии возникал образ Валгаллы — загробного мира, где блажен-ство даруется только прошедшим через борьбу, раны и смерть, сама Валгалла представлялась Случевскому чем-то вроде его «Уголка» — неким райским садом, где цветы вырастают из ран умерших так, как


в земной жизни поэта из подобных ран вырастали стихи. Надеясь ценой долгих страданий достичь своей Валгаллы, Случевский лелеял мечту и о том, что его


...стих

Без самопомощи, без воли, без отваги,

Прожив года на лоскутке бумаги,

Дойдет до новых дней и до людей иных...


(«Ты подарил мне лучшую из книг..»)


На этих «религиозно-поэтических» основах зиждется его опти-мизм. «Мы с вами, поэты, хотя во многом и обижены и обсчитаны, и обстрижены — но все-таки за нами веское обретенное слово, кото-рого не изъять из истории»91, — верил он и пытался убеждать других.


Елена      Тахо-Годи


Примечания


1 См. воспоминания А. Д. Галахова «Сороковые годы»: Истори-ческий вестник. 1892. № 1. С. 138.

I Случевский К. К, Одна из встреч с Тургеневым (Воспомина-

ние) / / Денница. СПб., 1900. С. 200.

3 24 октября 1860 г. Ап. Григорьев писал Ап. Майкову: «А что мой орленок?» (цит, по: Ф. М. Достоевский: Новые материалы и исследо-вания. Литературное наследство. Т. 86. М., 1973. С. 573). И позже, в письме к Я. П. Полонскому от 12 августа 1861 г., признавая некото-рую свою «наивность» по отношению к Случевскому, он писал: «Увы! там — опять повторяю, — была оригинальная натура, характер, осо-бенность... Впрочем, и хорошо, коли мой орленок не сделает ничего, ровно ничего. Это ведь лучше, чем сделаться В<севолодом> К<рес-товским>» (там же. С. 403).


4 Сын Отечества. 1860. № 6. С. 166. Не отсюда ли ведет свое начало неприязнь Случевского к Лермонтову, при всем его внутрен-нем тяготении к этому поэту?

5 Светоч. 1860. № 6. С. 53.

6 Светоч. 1860. № 3. С. 57.

7 Слова Е. Г. Благосветлова (Лемке M, К. Политические процессы

в России 1860-х гг. по архивным документам. М.; Пг., 1923. С. 603).

' Поэты «Искры»: В 2 т. Т. 2. Д., 1987. С. 420.

9 Современник. 1860. № 12. С. 44 (отд. паг,).

10 Поэты «Искры». С. 108.

II Цит. по: Мазур Т. П. И. С, Тургенев о поэзии К. К. Случевско-го// И. С. Тургенев и русская литература. Курск, 1982, С. 141.

13 Случевский К. К. Явления русской жизни под критикою эсте-тики. Ч. I. СПб., 1866. С. IV.

13 Книжный вестник. 1866. № 21—22. С. 405.

14 Щукинский сборник. Вып. 7. М„ 1907. С. 335.

15 Там же. С. 343.

16 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 29. Л., 1986.

С. 215.

17 См.: Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Л., 1991. С. 44.

" Источник сведений: Мезиер А. В. Русская словесность с XI по XIX столетие включая. Ч. 2. СПб., 1902. С. 375, № 16951.

19 Золотое перо: Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах. 1812—1970. М., 1974. С. 327. О переводах Случев-ского см. подробнее в примечаниях к разделу переводов.

30 См. примечания к разделу переводов.

11 Письмо Случевского к Л. Н. Виленкиной (Минской) (ИРЛИ. Ф. 39. № 341).

22 Морской офицер, друг А. В. Колчака, он пытался пойти по стопам отца — писал стихи под псевдонимом «Лейтенант С.», но един-ственный его поэтический сборник вышел в 1907 г. уже после его смерти (Константин погиб при Цусиме в 1905 г.).


30


° Слова С. А. Суворина из письма к Случевскому от 29 декабря 1878 г. (ГИМ. П. 151/2).


* РГАЛИ. Ф. 459. On. 1. № 3951. Л. 27.

25 Они назывались одинаково «Стихотворения К. К. Случевско-го», лишь в сборнике 1883 г к этому названию прибавлено «Поэмы и хроники» (библиографические данные см. в примечаниях к стихот-ворениям).


* Анонимная рецензия В. Г. Короленко на сборник Случевского «Черная буря» (1900) напечатана в «Русском Богатстве» (1900, № 1.


С. 91—94; атрибутирована по «Указателю анонимных рецензий жур-нала "Русское Богатство"» (Из истории русской литературы и обще-ственной мысли 1860—1890 гг. Литературное наследство. Т. 87. М„ 1977. С. 664). Рецензия Якубовича: Русское Богатство. 1900. № 2.


С. 35—45.

т ГИМ. ф. 359. № 140. Щ. 151/353.

а Соловьев В. С. Стихотворения. Изд. 7-е. М., 1921. С. 335.


39 Соловьев В. С. Импрессионизм мысли. Стихотворения К. Слу-чевского / / Соловьев В. С. Собр. соч. Изд. 2-е. СПб., 1911—1914. Т. 9.


С. 77. Статья была напечатана в журнале «Cosmopolis» (1897),

30 Минувшее. Вып. 12. М.; СПб., 1993. С. 327—328.

31 ИРЛИ. Ф. 293. On. 1. Ne 1319. Л. 1.

31 ИРЛИ. Ф. 39. № 341. Л. 17—18.


33 Цит. по: Мазур Т. П. Случевский. Основные этапы творческой биографии. Дисс. ... канд. филол. наук (приложение). М., 1974. С. 212.


* ГИМ. Ф. 359. № 22. Л. 7. u ГИМ. Ф. 359. № 22. Л. 10.


36 ИРЛИ. Ф. 293. On. 1. № 1319.

37 Слова И. С. Тургенева из письма к Случевскому от 26 декабря 1860 г. (см.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч.: В 30 т. Письма. Т. 4.


С. 274).

Дурылин С. Н. В своем углу. М„ 1991. С. 235.

39 Иванов      Вяч. «Тени Случевского» / / Иванов Вяч. Cor ardens.

T.I. M., 1911. С. 144.

40 См. примечания к циклу «Из дневника одностороннего чело-

века».

41 Надсон писал: «В чем "односторонность" этих жалких претен-циозных виршей?» (Цит. по: Надсон С. Я. Проза. Дневники. Письма. СПб., 1912. С. 358).


43 Коневской И. Об отпевании новой русской поэзии / / Север-ные цветы на 1901 г. М„ 1901. С. 187.


43 Случевский К. К. Голубой платок / / Случевский К. К. Сочине-ния. Т. 4. СПб., 1898. С. 49.

44 Случевский К. К. Достоевский: Очерк жизни и деятельности. СПб., 1889. С. 31. Любопытно, что это ощущение времени переноси-лось окружающими и на самого Случевского: «Вы средневековый рыцарь, изучавший алхимию и знавший колдуний», — писал ему


К. Бальмонт (ГИМ. Ф. 359. № 22. Л. 8). Сравнение Случевского с Фа-устом (см. прим. 46) или его «Загробных песен» с творением Данте также вписывается в этот ряд.


31


45 Об этом см.: Ваег J. Arthur Schopenhauer und die Russische Literatur des Spaten 19 und Frühen 20 Jahrhunderts. München, 1980.


* яМефистофель, стоящий за спиною автора посвященных ему стихов, настоящий фаустовский демон. Поэт сам изведал различные глубины отвлеченной мысли, олицетворенной в научном знании, но не удовлетворился им. Он не смог остановиться в тесном и заколдо-ванном круге тех скудных данных наблюдения и опыта, которые име-нуются наукой природы. Он искал в них разъяснения тревожащих его вопросов и не нашел. Как Фауст, он, доктор философии, может воскликнуть: Habe nun, ah! Phlosophie, / Juristerei und Medizin / Und, leider! auch Theologie...» (Грибовский В. Художник-мыслитель / / Книж-ки Недели. 1899. № 1. С. 166—167).


47 Письмо к В. П. Буренину от 11 апреля 1880 г. (ИРЛИ. Ф, 36. Оп. 2. № 427. Л. 1—2).

Брюсов В. Я. К. К. Случевский: Поэт противоречий / / Брюсов

В. Я. Собр. соч.: В 7 т. Т. 7. М., 1975. С. 231.

« Белый А. Пепел. Изд. 2-е. М., 1929. С. 6.

* Вяч. Иванов, собираясь писать для «Современной русской ли-тературы» Е. В. Аничкова о «Вл. Соловьеве, Случевском и влиянии Фета и Тютчева», дал название этой главе «Поэты-отшельники» (см.:


А. А. Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наслед-ство. Т. 92. Кн. 2. М., 1981. С. 47). Вероятно, в ней должны были быть разработаны те же мотивы о «келейном искусстве», что и в статье «Предчувствия и предвестия» из книги «По звездам».


11 ИРЛИ. Ф. 293. On. 1. № 1319.

а См. примечания к «Загробным песням». ° Новости. 1904. № 278.

и Письмо к В. П. Буренину от 11 апреля 1880 г. (ИРЛИ. Ф. 36. Оп.

№ 427. Л. 1—2).

а Розанов И. Н. Отзвуки Лермонтова / / Венок Лермонтову. М.; Пг., 1914. С. 273.


* Письмо к А. Е. Грузинскому 1911 г. цит. по: Мазур Т. П. Слу-чевский... С. 94.

57 Сознательно не касаюсь в статье пушкинской традиции, ока-завшей на Случевского особое влияние, — ей я посвятила немало страниц в своей книге; кроме того читатель может проследить ее по примечаниям к данному изданию.


* Перевод 1839 г, был ближе к элегии Т. Грея, но, помимо этого, он был включен и в антологию Н. В. Гербеля «Английские поэты в биографиях и образцах» (СПб., 1875), на которую Случевский мог обратить особое внимание, т. к. она предваряла аналогичную антоло-гию немецкой поэзии 1877 г., для которой поэт сделал ряд переводов (см. примеч. к разделу переводов).

я Случевский около года был почти слеп из-за катаракты глаза.

В декабре 1899 г. в письме к С. А. Суворину он говорит: «Диктую, ибо не увижу, что пишу...» (РГАЛИ. Ф. 459. On. 1. № 3951. Л. 74). Однако осенью 1900 г. операция вернула поэту зрение, о чем свидетельствует его письмо к от 8 ноября 1900 г. к В. Я. Брюсову: «Сижу оперирован-


32


ный удачно в глазной лечебнице...» (РГБ. Ф. 386. К. 103. № 1. Л. 5).

® Слова литературного критика А. И. Введенского цит. по: Ми-хайлов Д. Н. Очерки русской поэзии XIX в. Тифлис, 1905. С. 484. Курсив мой.


" Отмечено В. П. Троицким (см. соответствующее примечание к «Загробным песням»).

° Вл. Соловьев на сборнике своих стихотворений 1895 г. сделал дарственную надпись: «Несравненному поэту "неуловимого" от ис-креннего ценителя» (Библиотека русской поэзии И. Н. Розанова. М„ 1975. С. 107)


° Сахаров В. Заповедный труд (Константин Случевский: поэзия

и судьба) / / Случевский К. К. Стихотворения. M., 1984. С. 27.


ы Ермилова Е. В. К. К. Случевский / / Случевский К. К. Стихот-ворения. Поэмы. Проза. М„ 1988. С. 16.


ю Перельмутер В. Меж двух эпох // Случевский К. К. Стихотво-рения. М„ 1983. С. 13.

Ермилова Е. В. К. К. Случевский С. 16, 17.

" ИРЛИ. Ф. 39. № 341. Л. 17—18.


» РГАЛИ. Ф. 459. On. 1. № 3951. Л. 78. ® ИРЛИ. Ф. 293. On. 1. № 1319.


70 ИРЛИ. 7316/ХШб. 14.

" Свидетельство А, К. Случевской-Коростовец приводит Д. Чи-

жевский (Случевский К К. Забытые стихотворения. München, 1968.

С. 171).


71 Ермилова Е. В. Поэзия на рубеже двух веков / / Смена литера-турных стилей. М., 1974. С. 90; Сапожков С. В. Русские поэты «без-временья» в зеркале критики 1880—1890-х годов. М„ 1996. С. 101.


71 Козырева А. Ю. Последние поэтические циклы К. К. Случев-

ского / / Из истории русской литературы. Чебоксары, 1992. С. 105.

74 Цит. по: Мазур Т. П. Случевский... (приложение). С. 207.

" Исключение составляет статья В. Перельмутера «Меж двух эпох» (Случевский К. К. Стихотворения. М., 1983. С. 11).

76 Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева. М„ 1886. С. 300.

77 Бальмонт К. Д. Горные вершины. М., 1904. С. 83.

™ Письмо к Случевскому от 14 февраля 1902 г. (ГИМ. Ф. 359.

№ 22. Л. 9).


79 Слова Тургенева из письма к Случевскому от 26 декабря 1860 г. (Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л., 1960—1968.


Т. 4. С. 174).

ю Эти близкие символистам мотивы были отмечены Д Чижев-ским (см. его предисловие в: Случевский К. К. Забытые стихотворе-ния. München, 1968. С. 14—15).


" Брюсов В. Я. Истины: (Начала и намеки) / / Северные цветы на

1901 г. М., 1901. С. 195.

п Брюсов В. Я. Поэт противоречий. К. Случевский // Брюсов В, Я. Собр. соч.: В 7 т. Т. 7. С. 231.

° Брюсов В. Я. Истины: (Начала и намеки) / / Северные цветы на

1901 г. М., 1901. С. 191.


33


ы Зеньховский С. А Традиция романтизма в творчестве Констан-тина Случевского / / American contribution to the 7-th international congress of slavists. Vol. 2. Warszawa, 1973. P. 572.


м Ермилова E. В. К. К. Случевский / / Случевский К. К. Стихот-ворения. Поэмы. Проза. M., 1988. С. 5.


" Письмо к В. П. Буренину от 11 апреля 1880 г. (ИРЛИ. Ф. 36. Оп.

№ 427. Л. 1—2).


" Об истоках образа «перевернутого» растения см. примечания

к стихотворению «Неуловимое» (№ 1).

68 Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб., 1878—1896.

Т. 1. С. XLII.

" В какой-то мере это коррелирует и с метрическим репертуа-ром Случевского, где тяжелые шестистопные ямбы и «некрасовские» дактили «уживаются» с легкими «пушкинскими» четырехстопными ямбами и хореями.

50 Вяземский П. А. Поли. собр. соч. Т. 1. С. XLII.

" Письмо к А. А. Луговому от 18 мая 1900 г. (ИРЛИ, 7316/XUII6-

Л. 63).


СТИХОТВОРЕНИЯ


СТИХОТВОРЕНИЯ, ВОШЕДШИЕ В «СОЧИНЕНИЯ» 1898 г.


ДУМЫ


1. НЕУЛОВИМОЕ Неуловимое порою уловимо,

Как ветер, как роса, как звук или кристалл!

Всё уловимое скорей проходит мимо,


Чем чувство, мысль, мечта, сомненье, идеал!


Бог создал не один, а два великих мира:

Мир, видимый для нас, весь в красках и чертах,

Мир тяготения! От камня до эфира


Он — в подчинении, в бессилье и в цепях...


Но подле мир другой! Из мысли человека От века рбжденный, он, что ни день, растет! Для мысли дебрей нет, и ей везде просека,

И тяготения она не признает.


В ней мощь нетления! Повсюду проступая, Мысль свой особый мир в подлунной создала,

И в нем она вершит, мысль Бога воплощая, — Нерукотворные и вечные дела!


Она порой грешит, смутясь в исканье хлеба...

А всё же, кажется, что в недра душ людских, В нас корни некие спускаются от неба, Свидетели судеб и сил совсем иных.


2. НЕВМЕНЯЕМОСТЬ


Есть в земном творении облики незримые, Глазу незаметные, чудеса творящие, Страшно ненавистные, горячо любимые, Целый мир обманчивый в этот мир вносящие.


В жизни человеческой, в важные мгновения, Облики незримые вдруг обозначаются,


39


В обаянье подвига, в злобе преступления Нежданно, негаданно духом прозреваются.


С ними всё незримое видимым становится, В гробовом молчании разговоры слышатся, Что-то небывалое в жизнь вступить готовится, Все основы мыслей, как тростник, колышатся...


Человек решается... и в его решении

Мир несуществующий в обликах присутствует, Он зовет на подвиги, тянет к преступлению, И совсем по-своему вразумив — напутствует...


3. УСТАЛОСТЬ


Не сын, но пасынок, есть чувство в нас одно,

Забыто бедное, обижено оно,

Невзрачным именем — усталостью зовут...

То чувство, иногда, след нескольких минут,

Но, чаще, грузный плод тяжелых, долгих дней...

Под гнетом множества испытанных скорбей,

За потрясеньями измученной души

Из ненарушенной святой ее тиши,

Из сокровеннейших и темных уголков,

Из незамеченных до срока тайников

Души страдающей, на свет пробьется вдруг

Для неожиданных и дорогих услуг

Усталость и гласит: «Покончен долгий путь,


Ты сделал всё, что мог, а дальше — будь что будь!»


4. ПРОСТОТА


Мелкие силы сердечных движений, — Сколько ненужных, безумных, смешных? Из неисчисленных в сердце стремлений Зреет любой из поступков людских.


Прежних мытарств на себе не являя, Кажется нам он так ясен, так прост; Жизнь, нам сдается, задача простая, А проследите — мучительный рост?


Сколько хороших людей возникало?

Сколько погибло в напрасной борьбе?


С тем только жило и с тем умирало, Чтоб не помочь ни другим, ни себе!


5. НАС ДВОЕ


Никогда, нигде один я не хожу, Двое нас живут между людей: Первый — это я, каким я стал на вид,


А другой — то я мечты моей.


И один из нас вполне законный сын; Без отца, без матери — другой; Вечный спор у них и ссоры без конца; Сон придет — во сне всё тот же бой.


Потому-то вот, что двое нас — нельзя, Мы не можем хорошо прожить:

Чуть один из нас устроится — другой Рад в чем может только б досадить!


в


Когда бы, как-нибудь, для нас возможным стало Вдруг сблизить то, что в жизни возникало На расстояньях многих-многих лет — При дикой красоте негаданных сближений Для многих чувств хотелось бы прощений... Прощенья нет, но и забвенья нет.


Вот отчего всегда, везде необходимо Прощать других... Для них проходит мимо То, что для нас давным-давно прошло,

Что было куплено большим, большим страданьем, Что стало ложью, бывши упованьем, Явилось светлым, темным отошло...


7


Когда тяжелая истома сердце давит,

Мечтаем: скоро ль смерть нас призовет ко сну,


41


Жизнь новых прелестей пред очи не поставит, Поставив, наконец, последнюю, одну,..


Некрополь наша жизнь! Что день, то годовщина Каких -нибудь скорбей, каких-нибудь утрат, Тоска, отчаянье, сомненье, боль, кручина... Взглянуть не хочется, обидно бросить взгляд.


И вот, отрезвлены к концу существований, Уносим мы с собой все скорбные листы, Чтобы сказать: «Господь! Ты знаешь смысл деяний Их не простили здесь, а там простишь ли Ты?»


8


Да, я устал, устал, и сердце стеснено!

О, если б кончить как-нибудь скорее!

Актер, актер... Как глупо, как смешно!

И что ни день, то хуже и смешнее!

И так меня мучительно гнетут

И мыслей чад, и жажда снов прошедших,

И одиночество... Спроси у сумасшедших, Спроси у них — они меня поймут!


МЫ — СТОИКИ


Да, смерть нам не страпша, мы это знаем; Мы каждый день немного обмираем. Слабеют чувства, ясность мысль теряет, Надежды гибнут, вера погасает,

И эту правду вечных погасаний

Того, что кем-то, как-то зажжено, Мы величаем именем призваний...

Смешно!


10


За то, что вы всегда от колыбели лгали,

А, может быть, и не могли не лгать;

За то, что, торопясь, от бедной жизни брали


Скорей и более, чем жизнь могла вам дать;


За то, что с детских лет в вас жажда идеала Не в меру чувственной и грубою была, За то, что вас печаль порой не освежала, Путем раздумия и часу не вела;


Что вы не плакали, что вы не сомневались, Что святостью труда и бодростью его На новые труды идти не подвизались, — Обманутая жизнь — не даст вам ничего!


П. В ЛАБОРАТОРИИ


Из темноты углов ее молчащих,

И из приборов, всюду видных в ней, Из книг ученых, по шкапам стоящих, Не вызвать в жизнь ни духов, ни теней! Сквозь ряд машин, вдоль проволок привода, Духовный мир являться не дерзнет,


И светлый сильф в объятьях кислорода

В соединенье новом пропадет...


О, сколько правды в мертвенности этой! Но главный вывод безответно скрыт! Воображение — бред мысли подогретой. Зачем молчишь ты и душа молчит?

Лги, лги, мечта, под видом убежденья —

Не всё в природе цифры и паи,

Мир чувств не раб законов тяготенья,

И у мечты законы есть свои;

Им власть дана, чтоб им вослед пробились Иных начал живучие струи, Чтоб живы стали и зашевелились Все эти цифры, меры и паи...


12. ФОРМЫ И ПРОФИЛИ


Как много очерков в природе? Сколько их? От темных недр земли до края небосклона, От дней гранитов и осадков меловых До мысли Дарвина и до его закона!


Как много профилей проходит в облаках,

В живой игре теней и всяких освещений; Каких нет очерков в моллюсках и цветах,


В обличиях людей, народов, поколений?


43


А сказки снов людских? А грезы всяких свойств Болезней и смертей? А бред галлюцината? Виденья мрачные психических расстройств, — Все братья младшие в груди большого брата!


А в творчестве людском? О нет! Не оглянуть Всех типов созданных и тех, что народятся; Людское творчество — как в небе млечный путь:


В нем новые миры без устали родятся!


Миры особые в одном большом миру!

А всё прошедшее, всё, что ушло в былое...

Да, бесконечности одной не по нутру Скоплять всё мертвое и сохранять живое.


Ей, бесконечности, одной не совладать

С великой дробностью такого содержанья, Когда бы в помощь ей бессмертья не придать И неустанного, тупого ожиданья.


Но что мудренее всего, так это — то,

Что ни в одной из форм нет столько хлебосольства, Чтоб в ней сказалися свобода, мир, довольство!.. И счастья полного не обретал никто!


13. В БОЛЬНИЦЕ ВСЕХ СКОРБЯЩИХ


Еще один усталый ум погас... Бедняк играет глупыми словами... Смеется!.. Это он осмеивает нас, Как в дни былые был осмеян нами.


Слеза мирская в людях велика! Велик и смех... Безумные плодятся...

О, берегитесь вы, кому так жизнь легка, Чтобы с безумцем вам не побрататься!


Чтоб тот же мрак не опустился в вас; Он ближе к нам, чем кажется порою...


Да кто ж, поистине, скажите, кто из нас За долгий срок не потемнел душою?


44


14. LUX AETERNA1


Когда свет месяца бесстрастно озаряет

Заснувший ночью мир и всё, что в нем живет,

Порою кажется, что свет тот проникает


К нам, в отошедший мир, как под могильный свод.


И мнится при луне, что мир наш — мир загробный, Что где-то, до того, когда-то, жили мы, Что мы — не мы, послед других существ, подобный Жильцам безвыходной, таинственной тюрьмы.


И мы снуем по ней какими-то тенями,

Чужды грядущему и прошлое забыв,

В дремоте тягостной, охваченные снами,


Не жизнь — но право жить — как будто сохранив...


15. ЗАРЯ ВО ВСЮ НОЧЬ


Да, ночью летнею, когда заря с зарею Соприкасаются, сойдясь одна с другою,


С особой ясностью на памяти моей Встает прошедшее давно прожитых дней...


Обычный ход от детства в возмужалость; Ненужный груз другим и ничего себе; Жизнь силы и надежд, сведенная на шалость,


В самодовольной и тупой борьбе;

Громадность замыслов какой-то новой славы, —

Игра лучей в граненых хрусталях;

Успехов ранних острые отравы,

И смелость бурная, и непонятный страх...


Бой с призраками кончен. Жизнь полна.

В ней было всё; ошибки и паденья, И чад страстей, и обаянье сна,


И слезы горькие больного вдохновенья, И жертвы, жертвы... На могилах их Смириться разве? — но смириться больно, И жалко мне себя, и жалко сил былых...


Не бросить ли всё, всё, сказав всему: довольно!


1 Вечный свет (лат.). — Ред.


45


И, успокоившись, по торному пути, Склонивши голову, почтительно пройти?


А там? — А там смотреть с уменьем знатока, Смотреть художником на верность исполненья, Как истязаются, как гибнут поколенья, — Как жить им хочется, как бедным смерть тяжка, — И поощрять детей в возможности успеха


Тяжелой хрипотой надтреснутого смеха!..


16. В КИЕВЕ НОЧЬЮ


Спит пращур городов! А я с горы высокой Смотрю на очерки блестящих куполов, Стремящихся к звездам над уровнем домов, Под сенью темною, лазурной и стоокой.


И Днепр уносится... Его не слышу я, — За далью не шумит блестящая струя.


О, нет! Не месяц здесь живой красе причина! Когда бы волю дать серебряным лучам Скользить в безбрежности по темным небесам, Ты не явилась бы, чудесная картина,


И разбежались бы безмолвные лучи, Чтоб сгинуть, потонуть в неведомой ночи.


Но там, где им в пути на землю пасть случилось,

Чтобы светить на то, что в тягостной борьбе,

Так или йначе, наперекор судьбе,

Бог ведает зачем, составилось, сложилось —

Иное тем лучам значение иметь:

В них мысль затеплилась! Ей пламенем гореть!


Суть в созданном людьми, их тяжкими трудами,

В каменьях, не в лучах, играющих на них, Суть в исчезаньи сил, когда-то столь живых, Сил, возникающих и гибнущих волнами, —


А кроткий месяц тут, конечно, ни при чем

С его бессмысленным, серебряным лучом.


17


Да, нет сомненья в том, что жизнь идет вперед, И то, что сделано, то сделать было нужно.


Шумит, работает, надеется народ;

Их мелочь радует, им помнить недосужно...


А всё же холодно и пусто так кругом,

И жизнь свершается каким-то смутным сном

И чуется сквозь шум великого движенья Какой-то мертвый гнет большого запустенья;


Пугает вечный шум безумной толчеи Успехов гибнущих, ненужных начинаний Людей, ошибшихся в избрании призваний, Существ, исчезнувших, как на реке струи...


Но не обманчиво ль то чувство запустенья? Быть может, устают, как люди, поколенья,

И жизнь молчит тогда в каком-то забытьи. Она, родильница, встречает боль слезами

И ловит бледными, холодными губами Живого воздуха ленивые струи, Чтобы, заслышав крик рожденного созданья, Вздохнуть и позабыть все, все свои страданья


18. НА ПУБЛИЧНОМ ЧТЕНИИ


Когда великий ум в час смерти погасает, Он за собою вслед потомству оставляет, Помимо всяких дел, еще и облик свой, Каким он в жизни стал за долгою борьбой...


И вот к нему тогда радетели подходят, И, уверяя всех, что память мертвых чтут,

В душе погаснувшей с фонариками бродят, По сокровеннейшим мечтам ее снуют, —

В догадках, вымыслах и выводах мудреных Кощунствуют при всех и, на правах ученых,

В любезном чаянье различных благостынь Немытою рукой касаются святынь...


19


Я задумался и — одинок остался;

Полюбил и — жизнь великой степью стала; Дружбу я узнал и — пламя степь спалило; Плакал я и — василиски нарождались.


Стал молиться я — пошли по степи тени; Стал надеяться и — свет небес погаснул; Проклял я — застыло сердце в страхе; Я заснул — но не нашел во сне покоя...


Усомнился я — заря зажглась на небе, Звучный ключ пробился где-то животворный,


И по степи, неподвижной и алкавшей, Поросль новая в цветах зазеленела...


20. БУДУЩИМ МОГИКАНАМ


Да, мы, смирясь, молчим... в конце концов — бесспорно!..


Юродствующий век проходит над землей, Он развивает ум старательно, упорно, И надсмехается над чувством и душой.


Ну, что ж? Положим так, что вовсе не позорно Молчать сознательно, но заодно с толпой;


В весельи чувственности сытой и шальной Засмеивать печаль и шествовать покорно!


Толпа всегда толпа! В толпе себя не видно;

В могилу заодно сойти с ней не обидно;

Но каково-то тем, кому судьба — стареть,


И ждать, как подрастут иные поколенья

И окружат собой их, ждущих отпущенья, Последних могикан, забывших умереть!


21. DIES IRAE1


Нередко в сердце боль слышна...

Боль эта — выраженье связи

Души и тела! Сплетена,

Как буквы строк славянской вязи.

Та связь, те боли в сердце — плод Душой испытанных невзгод: Душа на тело повлияла!


День гнева {лат.) — Ред.


И вот, когда, как то бывало

В давно забывшуюся старь,

В гирлянде свежих роз ступая, Шла жертва Богу пред алтарь. Жрец говорил жрецу: «Ударь!»


И жертва, очи закрывая, Кончалась... Так любой из нас Предстанет жертвой в некий час,


В гирляндах всех своих страданий,

И смерть, как стародавний жрец, Ударит в сердце наконец.


22. ЕЩЕ УДАР


Еще удар судьбы... Хотя оно и грустно,

Но этот всех других решительней, сильней, Он неожидан был, он нанесен искусно Рукою близкого, и оттого больней!

И грудь уже не та, как некогда бывало, — Года осилили и жизнь вконец измяла!


А все же кажется и верится подчас,

Что в этой гр^ди есть остатков сил не мало, Что будто этих сил, хоть бы в последний раз, Хоть на один порыв, но все же бы достало... Так, говорят, поверженный в бою

Глазами тусклыми и видом угрожает,

Сжимает крепко длань, вздымает грудь свою, —


Но эту грудь не вздох, а тленье поднимает.


23


Кто вам сказал, что ровно половина Земли, та именно, что в ночь погружена, Где темнота царит, где звезды светят зримо, Вся отдана успокоенью сна?


Бессонных множество! Смеясь, или кляня, Они проводят в ночь живую ярость дня!


Кто вам сказал, что ровно половина Земли вертящейся объята светлым днем?


А все образчики классической дремоты, Умов охваченных каким-то столбняком?


Нет! Полон день земли, в котором бьемся мы, Духовной полночью, смущающей умы.


49


24. ЖИВЫЕ ПУСТЫНИ


Ясно лазурное небо полудня! И как ни гляди — Все ничего не увидишь, и все пустота впереди... А, между тем, это небо великою жизнью полно!


Чуть только вечер наступит и станет немного темно, — Звезд очертанья бесшумно встают, продвигаются в тьму, Есть что увидеть тогда, есть за что ухватиться уму!


И оживают, горят мировые пустыни пространств Мощной, особою жизнью пылающих ярко убранств...


Так-то бывает и в жизни. Свет жизни, весь полон теней, Много чудесных явлений как будто скрывается в ней, Нам, из -за множества обликов, трудно, нельзя отличить То, чем прекрасна она, что достойно действительно жить! Надо, чтоб тьма опустилась. Какая? Не все ли равно!

Тьма ли могилы, тьма времени?! — Только бы стало темно...


И проступают тогда, разгораясь в коронах лучей, Ярко, на днво нежданно прозревших очей, Целые сферы красот бесконечно живых, Чтобы безмолвно светить в ночь деяний людских...


25. ДВЕ МОЛИТВЫ


Молитва Ариев древней других! Она,

Тончайшей плотью слов облечена,

Дошла до нас. В ней просит человек,

Чтоб солнце в засуху не выпивало рек,

Чтоб умножалися приплодами стада,

Чтоб червь не подточил созревшего плода,

Чтобы огонь не пожирал жилищ,


Чтоб не был человек болезнен, слаб и нищ!


Какая детская в молитве простота! Когда сравнишь ее с молитвою Христа, Поймешь: как много зла на жизненном пути По человечеству должно было взрасти, Чтобы оно могло понять и оценить — Божественную мысль, мысль новую... простить!


26


Где только крик какой раздастся иль стенанье — Не всё ли то равно: родной или чужой —


50


Туда влечет меня неясное призванье Быть утешителем, товарищем, слугой!


Там ищут помощи, там нужно утешенье, На пиршестве тоски, на шабаше скорбей, Там страждет человек, один во всем творенье, Крушась сознательно в волнении зыбей!


Он делает круги в струях водоворота, Бессильный выбраться из бездны роковой, Без права на столбняк, на глупость идиота, И без виновности своей или чужой!


Ему дан ум на то, чтоб понимать крушенье, Чтоб обобщать умом печали всех людей


И чтоб иметь свое, особенное мненье, При виде гибели, чужой или своей!


27


Скажите дереву: ты перестань расти,

Не оживай к весне листами молодыми,

Алмазами росы на солнце не блести

И птиц не осеняй с их песнями живыми;


Ты не пускай в земле питательных корней,

Их нежной белизне не спорить с вечной тьмою...


Взгляни на кладбище кругом гниющих пней, На сушь валежника с умершею листвою.


Всё это, были дни, взрастало, как и ты, Стремилось в пышный цвет, и зрелый плод давало, Ютило песни птиц, глядело на цветы, И было счастливо, и счастья ожидало.


Умри! Не стбит жить! Подумай и завянь! Но дерево растет, призванье совершая; Зачем же людям, нам, дано нарушить грань И жизнь свою прервать, цветенья не желая?


28


Где только есть земля, в которой нас зароют, Где в небе облака свои узоры ткут,


51


В свой час цветет весна, зимою вьюги воют, И отдых сладостный сменяет тяжкий труд.


Там есть картины, мысль, мечтанье, наслажденье,

И если жизни строй и злобен, и суров,

То всё же можно жить, исполнить назначенье;

А где же нет земли, весны и облаков?


Но если к этому прибавить то, что было, Мечты счастливые и встречи прежних лет, Как, друг за дружкою, то шло, то проходило, Такая-то жила, такой-то не был сед ;


Как с однолетками мы время коротали,

Как жизни смысл и цель казалися ясней, — Вы вновь слагаетесь, разбитые скрижали Полузабывшихся, но не пропавших дней.


29. В ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ МУЗЕЕ


За стеклами шкапов виднеются костюмы;

Пращи и палицы и стрелы дикарей,

Ряд масок с перьями, с хвостами льва и пумы,


С клыками, с камнями в отверстиях очей!


Большие чучела в смешных вооруженьях,

Ежи какие-то от головы до пят,

Рассчитаны на то, чтобы пугать в сраженьях, —


Совсем стесняющий и пресмешной наряд.


Что ж? Разница не то, чтобы совсем большая:

Такое пугало в колючках и ножах —

И страны целые, от края и до края Одетые в металл, все в пушках и штыках?


Там — человек один; здесь — целые народы> Себе и всем другим мешающие жить...


Но что же за шкапы им нужно, что за своды> Чтобы, со временем, в музеи разместить?


30. ГОЛОВА РОБЕСПЬЕРА


На полках одного из множества музеев Заметен длинный ряд голов больших злодеев,


Убийц, разбойников, внушавших людям страх,

И успокоившихся в петлях, на кострах. Пестро раскрашенные лица восковые Глядят из-под стекла как будто бы живые,


И веет холодом и затхлостью фобов

От блещущих очей и выкрашенных лбов.


Но между тех голов, и лысых, и косматых, Безусых стариков и женщин бородатых, Как будто в чуждую среду занесена, Заметнее других покоится одна.


Скула и челюсти жестоко перебиты, Но зоркие глаза бестрепетно открыты,


В них неожиданный, негаданный покой: Глядят — удивлены, познавши мир иной...


Нет, не разбойник ты! Ты кровью обливался За то, что новый склад судеб тебе мечтался,


И ты отравлен был чудовищной мечтой С ее безжалостной ужасной простотой — Но силой этой же чудовищной мечты, Сказавшейся в другом, в свой срок погиб и ты.


31


Край лишенный живой красоты,

В нем намеки одни, да черты, Все неясно в нем, полно теней, Начиная от самых людей; Если плачут — печаль их мелка, Если любят — так любят слегка, Вял и медлен неискренний труд, Склад всей жизни изношен и худ, Вечно смутен, тревожен их взгляд, Все, как будто, о чем-то молчат...


Откровенной улыбки в них нет, Ласки странны, двусмыслен совет...


Эта бледность породы людской Родилась из природы самой: Цепи мелких, пологих холмов, Неприветные дебри лесов, Реки, льющие волны сквозь сон, Вечно серый, сырой небосклон...


Тяжкий холод суровой зимы, Дни, бессильные выйти из тьмы,


53


Гладь немая безбрежных равнин — Ряд неконченных кем-то картин... Кто-то думал о них, рисовал, Бросил кисти и сам задремал...


32. НА СУДОГОВОРЕНЬЕ


Там, круглый год, почти всегда,

В угрюмом здании суда, Когда вершить приходит суд, Картины грустные встают; Встают одна вослед другой, С неудержимой быстротой, Из мыслей, слов и дел людских,


В чертах, до ужаса живых...


И не один уж ряд имен

В синодик скорбный занесен, И не с преступников одних Спадают вдруг личины их: Простой свидетель, иногда, Важней судимых и суда; Важней обоих их, порой, Мы сами, в общем, всей толпой!


Но в грудах всяких, всяких дел, Подлогов, взломов, мертвых тел, Бессильной воли, злых умов, Уродства чувств и фальши слов,


И бесконечных верениц Холодных душ и нервных лиц, — Заметна общая черта:


Незрелой мысли пустота!


33. ВОПЛОЩЕНИЕ ЗЛА


Читали ль вы когда, как Достоевский страждет, Как в изученьи зла запутался Толстой?


По людям пустозвон, а жизнь решений жаждет, Мышленье блудствует, безжалостен закон... Сплелись для нас в венцы блаженства и мученья,

Под осененьем их дают морщины лбы;

Как зримый признак их, свой венчик отпущенья


Уносим мы с собой в безмолвные гробы. Весь смутный бред страстей, вся тягота угара, Весь жар открытых ран, все ужасы, вся боль —


В могилах гасятся... Могилы — след пожара — Они, в конце концов, счастливая юдоль!


А все же надобно бороться, силы множить,

И если злч нельзя повсюду побороть,


То властен человек сознательно тревожить Его заразную, губительную плоть.

Пуская мысль на мысль, деянье на деянье,

В борьбе на жизнь и смерть слагать свои судьбы...

Ведь церковь Божия, вещая покаянье, Не отрицает прав возмездья и борьбы.


Зло не фантастика, не миф, не отвлеченность! Добро — не звук пустой, не призрак, не мечта! Все древле — бывшее, вся наша современность Полна их битвами и кровью залита.


Ни взвесить на весах, ни сделать измеренья Добра и зла — нельзя, на то нет средств и сил. Забавно прибегать к чертам изображенья; Зачем тут — когти, хвост, Молох, Сатаниил? Легенда древняя зло всячески писала, По-своему его изображал народ, Испуганная мысль зло в темноте искала,


В извивах пламени и в недрах туч и вод. Зачем тут видимость, зачем тут воплощенья, Явленья демонов, где медленно, где вдруг — Когда в природе всей смысл каждого движенья — Явленье зла, страданье, боль, испуг...


И даже чистых дум чистейшие порывы Порой отравой зла на смерть поражены, И кажутся добры, приветливы, красивы Все ухищрения, все козни сатаны.


Как света луч, как мысль, как смерть, как тяготенье, Как холод и тепло, как жизнь цветка, как звук — Зло несомненно есть. Свидетель — все творенье! Тут временный пробел в могуществе наук: Они покажут зло когда-нибудь на деле...


Но был бы человек и жалок, и смешон, Признав тот облик зла, что некогда воспели Дант, Мильтон, Лермонтов и Гете, и Байрон!


Меняются года, мечты, народы, лица,

Но вся земная жизнь, все, все ее судьбы —


55


Одна, единая, мельчайшая частица

Борьбы добра и зла и следствий той борьбы! На Патмосе, в свой день, великое виденье Один, из всех людей, воочию видал — Борьбы добра и зла живое напряженье...


Пал ниц... но — призванный писать — живописал!


34. В КОСТЕЛЕ


Толпа в костеле молча разместилась. Гудел орган, шла мощная кантата, Трубили трубы, с канцеля светилось Седое темя толстого прелата; Стуча о плиты тяжкой булавою

Ходил швейцар в галунном, красном платье;

Над алтарем, высоко над стеною,

В тени виднелось Рубенса «Распятье»...


Картина ценная лишь по частям видна: Христос, с черневшей раной прободенья, Едва виднелся в облаке куренья; Ясней всего блистали с полотна Бока коня со всадником усатым, Ярлык над старцем бородатым И полногрудая жена...


35. НА РАУТЕ


Людншки чахлые, — почти любой с изъяном!

Одно им нужно: жить и не тужить!

Тут мальчик-с -пальчик был бы великаном, Когда б их по уму и силе чувств сравнить.


А между тем, всё то, что тешит взоры, Всё это держится усильями подпор: Не дом стоит — стоят его подпоры; Его прошедшее — насмешка и позор!


И может это всё в одно мгновенье сгинуть, Упорно держится Бог ведает на чем!

Не молотом хватить, — на биржу вексель кинуть —

И он развалится, блестящий, старый дом...


56


36. В ТЕАТРЕ


Они тень Гамлета из гроба вызывают, Маркиза Позы речь на музыку кладут, Христа Спасителя для сцены сочиняют, И будет петь Христос так, как и те поют.


Уродов буффонад с хвостатыми телами, Одетых в бабочек и в овощи земли, Кривых подагриков с наростами, с горбами Они на Божий свет, состряпав, извлекли.


Больной фантазии больные порожденья, Одно других пошлей, одно других срамней, Явились в мир искусств плодами истощенья Когда-то здравых сил пролгавшихся людей.


Толпа валит смотреть. Причиною понятной Все эти пошлости нетрудно объяснить: Толпа, в нелепости, как море необъятной, Нелепость жизни жаждет позабыть.


37


Да, трудно избежать для множества людей Влиянья творчеством отмеченных идей, Влиянья Рудиных, Раскольниковых, Чацких, Обломовых! Гнетут!.. Не тот же ль гнет цепей,


Но только умственных, совсем не тяжких, братских... Художник выкроил из жизни силуэт;

Он, собственно, ничто, его в природе нет! Но слабый человек, без долгих размышлений, Берет готовыми итоги чуждых мнений,

А мнениям своим нет места прорасти, — Как паутиною все затканы пути Простых, не ломанных, здоровых заключений, И над умом его — что день, то гуще тьма Созданий мощного, не своего ума...


ЖЕНЩИНА И ДЕТИ


38


Словно как лебеди белые Дремлют и очи сомкнули,


Тихо качаясь над озером, — Так ее чувства уснули...


Словно как лотосы нежные, Лики сокрыв восковые,

Спят над глубокой пучиною, — Грезы ее молодые...


Вы просыпайтеся, лебеди, Троньте струю голубую!


Вы раскрывайте же, лотосы, Вашу красу восковую!


В небе заря, утро красное...

Здесь я... и жду пробужденья, Светом любви озаряемый

В тихой мольбе песнопенья.


ПЕСНЯ ЛУННОГО ЛУЧА


Светлой искоркой в окошко Месяц к девушке глядит...

«Отвори окно немножко», —

Месяц тихо говорит.


«Дай прилечь вдоль белых складок Гостю, лунному лучу,


Верь мне: всё придет в порядок, Чуть над сердцем посвечу!


Успокою все сомненья,

Всю печаль заговорю,


58


Все мечты, все помышленья, Даже сны посеребрю!


Что увижу, что замечу,

Я и звездам не шепну,

И вернусь к заре навстречу, Побледневши, на луну...»


40


Будто месяц с шатра голубого,

Ты мне в душу глядишь, как в ручей...


Он струится, журча бестолково В чистом золоте горних лучей.


Искры блещут, что риза живая...

Как был темен и мрачен родник —

Как зажегся ручей, отражая

Твой живой, твой трепещущий лик!..


41


О, если б мне хоть только отраженье, Хоть слабый свет твоих чудесных снов, Мне засветило б в сердце вдохновенье, Взошла заря над теменью годов!


В струях отзвучий ярких песнопений,

В живой любви с тобой объединен,


Как мысль, как дух, как бестелесный гений, От жизни взят — я перешел бы в сон!


42


Тебе обязан я святою тишиной,

Столь непривычною душе моей больной;

Тобой единою вся эта тишина

Мне незаслуженно, как Божий дар, дана.


И если ангелы, чтоб на землю сойти, Имеют тихие, заветные пути, —


59


Я верю, чувствую, — я сознавал не раз: Они, незримые, проходят возле нас.


43


Погас заката золотистый трепет...

Звезда вечерняя глядит из облаков...

Лесной ручей усилил робкий лепет

И шепот слышится от темных берегов!


Недолго ждать, и станет ночь темнее, Зажжется длинный ряд всех, всех ее лампад,


И мир заснет... Предстань тогда скорее! Пусть мы безумные... Пускай лобзанья — яд!


44


Ты нежней голубки белокрылой, Ты — рубин блестящий, огневой! Бедный дух мой, столько лет унылый, Краской жизни рдеет пред тобой.


В тихом свете кроткого сиянья, Давних дней в прозрачной глубине, Возникают снова очертанья Прежних чувств, роившихся во мне.


Можно ль верить — верить ум не смеет! — Будто этот наших чувств расцвет, — Будет день, — пройдет и побледнеет, Погрузившись в мертвый холод лет.


45


Из под тенистого куста

С подстилкой моховою, Фиалок темных я нарвал,


Увлажненных росою!


60


Принес к тебе их! С лепестков Прохладой ночи веет...


Твой добрый взгляд, твой милый взгляд Их теменью темнеет!


46


Чуть прохожу я у окошка,

В нем замечаю каждый раз Из-за гераней и горошка Живую пару черных глаз.


И я напрасно жду ответа,

И не пойму я: что прочней — Наряд цветов в разгаре лета, Иль этот жгучий блеск очей?


47


Когда, приветливо и весело ласкаясь, Глазами, полными небесного огня, Ты, милая моя, головкой наклоняясь, Глядишь на дремлющего в забытьи меня —


Струи младенческого, свежего дыханья

Лицо горячее мне нежно холодят,

И, сквозь виденья сна и в шепоте молчанья,

Сердца в обоих нас так медленно стучат —


О, заслони, закрой головкою твоею

Весь мир, прошедшее, смысл завтрашнего дня, Мечту и мысль... О, заслони ты ею Меня, мой друг, от самого меня...


48


Ты сидела со мной у окна. Все дома в темноте потонули. Вдруг, глядим: заалела стена, Искры света по окнам мелькнули.


61


Видим: факелы тащат, гербы, Ордена на подушках с кистями,


В мрачных ризах шагают попы И чернеют в огнях клобуками;


Дроги, гроб! И от гроба в огне Будто зарево нас освещало...


Ты так быстро склонилась ко мне, Жить желая, во что бы ни стало!


49


Я люблю тебя, люблю неудержимо,

Я стремлюсь к тебе всей, всей моей душой! Сердцу кажется, что мир проходит мимо, Нет, не он идет — проходим мы с тобой.


Жизнь, сближая этих, этих разлучая, Шутит с юностью нередко невпопад! Если искреннее обниму тебя я — Может быть, что нас тогда не разлучат...


50


Мне ее подарили во сне;

Я проснулся — и нет ее! Взяли!.. Слышу: ходят часы на стене, — Встал и я, потому что все встали.


И брожу я весь день, как шальной,

И где вижу, что люди смеются, — Мнится мне: это смех надо мной, Потому что нельзя мне проснуться!


51


Люблю я тихую задумчивость мою, Недавно купленную тяжкою ценою:


То, что тебя, мой друг, признал я за свою, Сказалося во мне глубокою тоскою,


62


И мой веселый смех безвременно затих...

Но, верь, голубка, верь, клянусь, что не возьму я,

За лживость твоего живого поцелуя

Всей правды мертвенной уст скромных, но других


52


Нет меня при тебе, когда в светлом окне Мой цветок распускается цветом своим,

И из всех лепестков, отвечая весне, Льет живой аромат под дыханьем твоим,

И ты помнишь меня, и ты дышишь над ним!


Нет меня при тебе, когда в темном углу Ждет гитара моя, временами звеня; Ты поешь, пропуская по ткани иглу. Песню я сочинил, и ты слышишь меня! Это я при тебе в замирании дня...


НЕВЕСТА


В пышном гробе меня разукрасили, — А уж я ли красой не цвела? Восковыми свечами обставили, — Я и так бесконечно светла!


Медью темной глаза придавили мне, —

Чтобы глянуть они не могли;

Чтобы сердце во мне не забилося, —

Образочком его нагнели!


Чтоб случайно чего не сказала я, — Краткий срок положили — три дня!

И цветами могилу засыпали,

И цветы придушили меня...


54


Я поставил свечу перед образом.., Наклонилась и быстро горит!..


Иль рука та, что ставила, дрогнула?

Каплет воск и, как слезы, бежит!


Иль сказалась молитва не искренно? Иль любить не умею сполна?!.. Погасил я свечу перед образом... Пусть не плачет так жарко она...


55


Когда я в полночь замечаю Тебя на блещущем лугу, Молчу, дыханье замедляю


И наглядеться не могу.


И великб во мне сомненье,

Что светлых звезд шатер живой Природы дивное явленье, А не корона над тобой!



Принесите из ближних садов Распустившихся 3à ночь цветов


И пускай их роскошный наряд Потешает девический взгляд Блеском красок, игрой лепестков, Вереницей мечтаний без слов...


Если ж ночь ее очи сомкнет, Цвет цветов для нее пропадет, Дух цветов, ароматов волна Пусть проникнут в видения сна


И меня в этот сон золотой Занесут с благодатной волной...


57


Я ласкаю тебя, как ласкается бор Шумной бурею в темень одетой! Налетает она, покидая простор, На устах своих с песней запетой.


Песня бури сильна! Чуть в листву залетит —

Жизнь лесную до недр потрясает,

Рвет умершую ветвь, блеклый лист не щадит,


Всё отжившее наземь кидает...


И ты бурю за песню ее не кори,

Нет в ней злобы, любви к разрушенью: Очищает прогалины краскам зари И простор соловьиному пенью...


58


По шепоту глубокой тишины Над нами ткут свои рисунки сны,

И все они на тот же самый лад О счастьи мне, о светлом говорят.


Поведай мне, словечко оброни:

Такие ли и у тебя они,

Не тот же ли чуть слышный сердца бой


Рисует их в мечте и над тобой?


Что видишь в них, что жаждешь увидать?

Могу ли я вослед тебе мечтать?

Какая ночь волшебной тишины!..

О говори же мне скорей: что шепчут сны?


59. РАЗЛУКА


Ты понимаешь ли последнее прости? Мир целый рушится и новый возникает... Найдутся ль в новом светлые пути?

Весь в неизвестности лежит он и пугает.

Жизнь будет ли сильна настолько, чтоб опять

Дохнуть живым теплом мне в душу ледяную?

Иль, может быть, начав, как прежде, обожать,

Я обманусь, принявши грезу злую

За правду и начав вновь верить, вновь мечтать

О чудной красоте своих же измышлений. Почту огнем молитвенных стремлений Ряд пестрых вымыслов, нисколько не святых, И этим вызову насмешку уст твоих?


65


108


Не погасай хоть ты, — ты, пламя золотое, — Любви негаданной последний огонек!


Ночь жизни так темна, покрыла всё земное, Всё пусто, всё мертво, и ты горишь не в срок! Но чем темнее ночь, сильней любви сиянье; Я на огонь иду, и я идти хочу...

Иду... Мне всё равно: свои ли я желанья,

Чужие ль горести в пути ногой топчу,

Родные ль под ногой могилы попираю,

Назад ли я иду, иду ли я вперед,

Неправ я или прав, — не ведаю, не знаю

И знать я не хочу! Меня судьба ведет...

В движеньи этом жизнь так ясно ощутима, Что даже мысль о том, что и любовь — мечта, Как тысячи других мелькает мимо, мимо,


И легче кажутся и мрак, и пустота...


61


Весла спустив, мы катились, мечтая, Сонной рекою по воле челна; Наши подвижные тени, качая, Спать собираясь, дробила волна.


Тени росли, удлиняясь к востоку, Вышли на берег, на пашни, на лес — И затерялись, незримые оку, Где-то, должно быть, за краем небес.


Тени! Спасибо за то, что пропали! Много бы вас разглядело людей; Слишком бы много они увидали В трепетных очерках этих теней...


62


Возьмите всё — не пожалею! Но одного не дам я взять — Того, как счастлив был я с нею, Начав любить, HS4&B стрдд&ть!


Любви роскошные страницы — Их дважды в жизни не прочесть, Как стае странствующей птицы На то же взморье не присесть.


Другие волны, нарождаясь,

Дадут отлив других теней,

И будет солнце, опускаясь,


На целый, длинный год старей.


А птицам в сроки перелетов Придется убыль понести, Убавить путников со счетов И растерять их по пути...


63, В БУРЮ


Я приехал к тебе по Леману;

И сердит, и взволнован Леман!

И оделись Савойские Альпы


В темно-серый, свинцовый туман.


В небесах разыгралася буря,

Из ущелий гудят голоса; Опалил мне лицо мое ветер, Растрепал он мои волоса...


И гуляли могучие волны,

Я над ними веселый скользил,

И с вершин их по пенистым скатам Глубоко, глубоко уходил.


Буря шла и в тревожном величьи

Раздавить собиралась меня;

Только смерть от меня сторонилась —


Был я весел и полон огня.


И я верил, что мне не погибнуть, Что я кончу назначенный путь, Что я должен предстать пред тобою,

И нельзя мне, нельзя утонуть!


67


123


Вот она, моя дорога, —

В даль далекую манит...

Только — с ивой у порога, Подле домик твой стоит.


Точно руки, простирает

Ива ветви вдоль пути


И пройти мне в даль мешает, Чуть задумаю пройти.


Днем пытался — сил не хватит...

Ночью ... Ночью я бы мог, Да вот тут-то кто-то схватит И поставит на порог.


Ну, и взмолишься у двери:

Ты пусти меня, пусти!

Ночь... разбойники и звери

Разгулялись на пути!


ИЗ ЧУЖОГО ПИСЬМА


Я пишу тебе, мой добрый, славный, милый, Мой хороший, ненаглядный мой!


Скоро ль глянет час свиданья легкокрылый, Возвратятся счастье и покой!


Иногда, когда кругом меня всё ясно,

Светлый вечер безмятежно тих,

Как бы я тебя к себе прижала страстно,

Ты, любимец светлых снов моих!


Мне хотелось бы, чтоб всё, что сознаю я, Став звездой, с вечернею зарей Понеслось к тебе, зажгло для поцелуя, Так, как я зажглась теперь тобой!


Напиши ты мне, бывает ли с тобою, Как со мной, не знаю отчего,


Я стремлюсь к тебе всей, всей моей душою, Обнимаю я тебя всего...


68


Напиши скорее: я тебе нужна ли Так, как ты мне? Но смотри не лги! Рвешь ли письма, чтоб другие не читали? Рви их мельче и скорее жги.


И теперь... Но нет, мой зов совсем напрасен; Сердце бьется, а в глазах темно...


Вижу, почерк мой становится неясен...

Завтра утром допишу письмо...


вв. ПРИДИ!


Дети спят. Замолкнул город шумный, И лежит кругом по саду мгла!


О, теперь я счастлив, как безумный, Тело бодро и душа светла.


Торопись, голубка! Ты теряешь Час за часом! Звезд не сосчитать! Демон сам с Тамарою, ты знаешь, В ночь такую думал добрым стать...


Спит залив, каким -то духом скован, Ветра нет, в траве роса лежит; Полный месяц, словно очарован, Высоко и радостно дрожит.


В хрустале полуночного света Сводом темным дремлет сад густой; Мысль легка, и сердце ждет ответа! Ты молчишь? Скажи мне, что с тобой?


Мы прочтем с тобой о Паризине, Песней Гейне очаруем слух...

Верь, клянусь, я твой навек отныне; Клятву дал я, и не дать мне двух.


Не бледней! Послушай, ты теряешь Час за часом! Звезд не сосчитать! Демон сам с Тамарою, ты знаешь, В ночь такую думал добрым стать...


69


07. ФИЛОСОФ


Милая, ты меня просишь,

Чтобы тебя посвящать

В тайны той темной науки, Что я хотел изучать!


Слушай: какой-то философ,

Видно — большой лежебок,

Много поставил вопросов,


Ну и скончался в свой срок.


В книгах, объемом грозящих, Бился старик о заклад:


Мир наш составлен из спящих, Глазу незримых монад.


В лестнице сонной природы,

В мягких подушках песков,


Спят всех каменьев породы, Спят — и не ведают снов;


Спят, как они, и растенья;

Только у них, иногда,

Реют и зреют виденья,

Не оставляя следа;


Резче, в рисунках бесплотных;

В грезах как будто живых, Дремлет все царство животных, Люди — яснее других!


Старец солгал, поучая:

Тот, кто — влюбленный — сидит,

С милою ночь коротая, Тот, несомненно, не спит...


68


В костюме светлом Коломбины Лежала мертвая она, Прикрыта вскользь, до половины, Тяжелой завесью окна.


70


И маска на сторону сбилась; Полуоткрыт поблекший рот...


Чего тем ртом не говорилось? Теперь он в первый раз не лжет!


60


Во всей красе, на утре лет Толпе ты кажешься виденьем! Молчанье первым впечатленьем Всегда идет тебе вослед!


Тебе дано в молчаньи этом

И в удивлении людей

Ходить, как блещущим кометам

В недвижных сферах из лучей.


И, как и всякая комета,

Смущая блеском новизны,

Ты мчишься мертвым комом света

Путем, лишенным прямизны!


70


В красоте своей долго старея, Ты чаруешь людей до сих пор! Хороши твои плечи и шея, Увлекателен, быстр разговор.


Бездна вкуса в богатой одежде; В обращеньи изящно-вольна!


Чем же быть ты должна была прежде, Если ты и теперь так пышна?


В силу хроник, давно уж открытых, Ты ходячий, живой мавзолей Ряда целого слуг именитых, Разорившихся в службе твоей!


И гляжу на тебя с уваженьем: Ты финансовой силой была, Капиталы снабдила движеньем И, как воск, на огне извела!


71


123


Слышишь: поют по окрестности птицы; Вдоль по дороге колеса стучат;


Ясно несется к нам в блеске денницы Звук колокольчиков вышедших стад.


Видишь, как тень под древесною сенью Кружевом ходит и быстро скользит...


Видишь: трава под подвижною тенью, Тоже колышется, гнется, блестит!..


О, отвечай мне! В желаньях могучих Сердце в груди так восторженно бьет!


Да! Под сиянием глаз твоих жгучих Всеми цветами душа зацветет!


О, отвечай! И, забывши тревогу, Так буду счастлив я с этого дня,

Так буду весел, что людям и Богу Весело будет глядеть на меня!


72. К ПОРТРЕТУ ДЕВОЧКИ


Словно как рамочкой белых цветов окружило Милую эту, живую головку дитяти!


Счастье весенней поры тут картинку сложило, Всё в ней прелестно, разумно, на месте и кстати; Дождик — шутник, — он принудил ребенка укрыться, Солнце старательно светит, цветы озаряя, Сами цветы, чуть успели поутру раскрыться, Каждый, что личико, блещут под ласкою мая!


Лучше же всех их — ты, чуткое сердце людское, Что отозваться на эту картинку пригодно, Можешь подметить ее, отличить сквозь пустое, Скучное шествие жизни и можешь свободно,


В шествии времени выбрав одно лишь мгновенье, Силою творчества сделать мгновенье бессмертным,


В правде искусства поведав, что жизнь — не лишенье Счастья и цвета, что радость возможна и смертным!


72


73. ОБЛИК ПЕСНИ


Ты запой, ребенок милый,

Песню... Как ее слова?


Ту, что, помнишь, мать певала, Как была она жива.


Я той песни, славной песни, Забываю склад и лад, Ты же всю, малютка помнишь...


Пой, дитя, я слушать рад.


Пой, а я по синим глазкам

И по голосу — начну Вспоминать, сзывать и строить Золотую старину...


Пусть звучит, плывет и блещет Из-за слез моих очей По тебе, мой сиротинка, Облик матери твоей!


74. ПАМЯТИ РЕБЕНКА


Ты ребенка в слезах схоронила! Все считаешь своим, как он был! Ты б могилку в себя приютила, Чтоб и мертвый с тобою он жил.


Всю ее насаждаешь цветами, Орошаешь горячей слезой;

А уйдешь, так уносишь с мечтами Память мальчика всюду с собой!


Ты его самого так носила,

Раньше, прежде ... И начал он жить-Жил так мало... И ты схоронила, Но не можешь вполне схоронить!


И берет меня грусть и сомненье,

И понять не могу, где у вас,

Мать и сын — происходит общенье, Незаметное вовсе для глаз?


73


Как могли вы так искренно сжиться,

Так сплотиться в одно существо,

Что любви той ни гаснуть, ни скрыться,


И что мало ей — смерть одного...


75


Когда, дитя, передо мной

С игрушкой новой ты играешь И, мысли следуя живой, Ее внимательно ломаешь;


Когда смеешься — и блестит

Жемчужный ряд зубов молочных,

И мысль пытливая сквозит

В словах неясных и неточных;


Когда, покинувши детей,

И бросив куклу, — ручкой белой Ты водишь по щеке моей, Давно сухой и пожелтелой...


О, как же страшно мне порой,

С моей мечтой глубоко хмурой, Прильнуть горячей головой

К твоей головке белокурой!


Боюсь за взгляд угрюмый мой!

Его на всех я поднимаю,

На всех, дитя... Перед тобой —

В безмолвном страхе опускаю...


КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСЕНКА


Ты засни, засни, моя милая, Дай подушечку покачаю я,

Я головушку поддержу твою

И тебя, дитя, убаюкаю.


Тихий детский сон, ты прийди, сойди, Наклонися к ней, не давя груди, Не целуй до слез, не пугай дитя, — Учи ласкою, вразумляй шутя.


Жизнь учить начнет, против воли гнет, Вразумит тогда, как всего сомнет, Зацелует в смерть, заласкает в бред И, позвав цвести, не допустит в цвет...


Ночь темна, молчит, смотрит букою? 1 Хорошо ли я так баюкаю?


Сон спасительный, сон голубчик мой, Поскорей отца от дитяти скрой!..


77. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ


О, неужели он, он — этот скарб и хлам Надежд, по счастью для людей, отживших, Больных страстей, так страшно говоривших, Сил, устремлявшихся к позорнейшим делам, — Вот этот человек, — таким же был когда-то, Как этот сын его, прелестное дитя,


В котором грезами неведенья объято Сознанье теплится, играя и блестя!

В котором поступь, взгляд, малейшие движенья Полны такой простой, изящной красоты!

В уме которого все мысли, все мечты —

Одни лишь светлые, счастливые виденья,

А чувства — отпрыски тепла и тишины Какой-то внутренней, чудеснейшей весны! — Дитя, что молится так искренно, так свято И говорит с людьми от третьего лица...

О, чтоб отец таким же был когда-то!


Ищите вы ему не этого отца...


ЛИРИЧЕСКИЕ


78


Дай мне минувших годов увлечения, Дай мне надежд зоревые огни, Дай моей юности светлого гения, Дай мне былые мятежные дни.


Дай мне опять ошибаться дорогами,

Видеть их страхи вдали пред собой,

Дай мне надежд невозможных чертогами

Скрашивать жизни обыденный строй;


Дай мне восторгов любви с их обманами,

Дай мне безумья желаний живых,

Дай мне погаснувших снов с их туманами,

Дум животворных и грез золотых;


Дай — и возьми всю уверенность знания,

Всю эту ношу убитых страстей,

Эту обдуманность слов и деяния

В мерном теченьи и в знаньи людей.


Всё ты возьми, в чем не знаю сомнения,

В правде моей — разуверь, обмани, — Дай мне минувших годов увлечения, Дай мне былые мятежные дни!..


70


О, не брани за то, что я бесцельно жил,

Ошибки юности не все за мною числи,

За то, что сердцем я мешать уму любил,

А сердцу жить мешал суровой правдой мысли.


За то, что сам я, сам нередко разрушал Те очаги любви, что в холод согревали,


Что сфинксов правды я, безумец, вопрошал, Считал ответами, когда они молчали.


За то, что я блуждал по храмам всех богов

И сам осмеивал былые поклоненья,

Что, думав облегчить тяжелый гнет оков,

Я часто новые приковывал к ним звенья.


О, не брани за то, что поздно сознаю Всю правду лживости былых очарований


И что, на склоне дней, спокойный я стою На тихом кладбище надежд и начинаний.


И всё-таки я прав, тысячекратно прав! Природа — за меня, она — мое прощенье;


Я лгал, как лжет она, и жизнь и смерть признав, Бессильна примирить любовь и озлобленье.


Да, я глубоко прав, — так, как права волна, И камень и себя о камень разрушая:


Все — подневольные, все — в грезах полусна, Судеб неведомых веленья совершая.


80


Час ночи! Погасли по окнам огни, Одни за другими исчезли они, Исчезли, как души умерших людей...

Судьбы наши сходны с судьбами огней!

Замолкли на улице говор и гул,


И кажется, будто весь город уснул. Волненьем минувшего дня утомлен, Измаян... Не умер ли также и он?


Какое мученье! Ни яви, ни сна!

Заря золотая — о, где же она!..


А в сердце тревожном шумней и шумней, Всё больше и больше каких-то гостей; Те гости незваные — думы да сны, Так ярко одеты, так жизни полны, Так шумно ликуют, так радуют глаз...


О, Господи! В этот предутренний час Ты в сердцем горящем огни погаси,


77


Виновную совесть Ты Сам допроси,

Ты Сам оправдание ей усмотри,

Дай тьмы непроглядной, чтоб мне до зари

Светил, вместо этих тревожных огней,

Огонь одинокой лампады Твоей!


81. ПОСЛЕДНЯЯ СЛЕЗА


Зачем, зачем тебе так рано разбивать Живые сны души, святую ложь надежды? Наступит быстро срок, мир будет сам срывать Одну вслед за другой роскошные одежды.


Ум сам заговорит, когда пора придет!

С развитием его не кровь, но чувство стынет,

Сомненье скажется, свой первый камень кинет, Последняя слеза мучительно скользнет!


Невольно гибнут в нас с успехами сознанья Порывы ярких чувств, и не укроешь ты

В груди ни одного счастливого желанья И ни одной обманщицы-мечты...


Тогда-то холодом и правдой умозрений Ты будешь силиться напрасно воссоздать Картины яркие прошедших вдохновений И волшебство мечты, и сердца благодать!


Ты скажешь в трудный час, когда пора настанет:

«Виденья и мечты, как мог я вас разбить?!»

В тебе проснется желчь, терпения не станет...

Но слезы не придут светить и освежить!


82


Не трогают меня: ни блеск обычный дня, Ни слезы неудач, ни шум успехов разных — Равно мне чуждые — не трогают меня!


Но если пред лицом обманов безобразных Вдруг честность верх возьмет, осилит доброта,


И рухнут козни зла в их нападеньи дружном, Или себя вконец измает суета, Обманутся мечты лукавства и в ненужном


Слепом стремлении насилье надорвет

Свою уверенность — мне кажется, что где-то, Из неизвестного и чуждого нам света, Какой-тот голос песню мне поет...


И песне той вослед глядишь духовным оком В неведомую даль неведомой страны, Где воздыханий нет о близком, о далеком,


В которой все добры, все искренно честны —

И верится тогда, что можно, без сомненья,

И в зтой жизни, здесь, хоть в блеске отраженья, Хоть только в чаяньи — найти на краткий срок Забвенья тихого заветный уголок.


83. НА ЧУЖБИНЕ


Ночь, блеска полная... Заснувшие пруды

В листах кувшинчиков и в зелени осоки Лежат как зеркала, безмолвствуя цветут И пахнут сыростью, и кажутся глубоки.


И тот же ярких звезд рисунок в небесах, Что мне на родине являлся в дни былые; Уснули табуны на скошенных лугах,

И блещут здесь и там огни сторожевые.


Ударил где-то час. Полночный этот бой, Протяжный, медленный, — он, как двойник, походит На тот знакомый мне приветный бой часов, Что с церкви и теперь в деревню нашу сходит.


Привет вам, милые картины прежних лет! Добро пожаловать! Вас жизнь не изменила; Вы те же и теперь, что и на утре дней, Когда мне родина вас в душу заронила


И будто думала: когда-нибудь в свой срок Тебя, мой сын, судьба надолго в даль потянет, Тогда они тебя любовно посетят,

И рад ты будешь им, как скорбный час настанет.


Да, родина моя! Ты мне не солгала!

О, отчего всегда так в жизни правды много, Когда сама судьба является вершить, А воля личная — становится убога!


79


Привет вам, милые картины прежних лет!

Как много, много в вас великого значенья!

Во всем — печаль, разлад, насилье и тоска,


И только в вас одних — покой и единенье...


Покоя ищет мысль, покоя жаждет грудь, Вселенная сама найти покой готова!

Но где же есть покой? Там, где закончен путь:

В законченном былом и в памяти былого.


84. ЧАСЫ С КУРАНТАМИ


Старинные часы прабабушки забытой,

С гудящим столбиком тройных колоколов, — Как прочен и хорош ваш механизм открытый И стук размеренный, и тихий ход валов!


Как истый домосед, лет сто не изменяли Вы месту вашему, свой уголок заняв,

И вас до сей поры, кочуя, не таскали Тревожа вашу грудь и раздражая нрав.


Звонили вы в те дни, когда Екатерина Великою душой от мира отошла; Сыграв для матери, сыграли и для сына Всё ту же песенку свою, колокола!


Звонили вы зимой двенадцатого года;

В года холерные, в года других смертей;

В год Севастополя и в добрый для народа День девятнадцатый в одном из февралей.


Звонили вы в часы утрат, скорбей семейных, Семейных радостей... и в долгий ряд годов,

В заветный срок молитв благоговейных Умевших лучше нас молиться стариков.


И будете звонить, как прежде, в год из года Всё те же песенки недлинные свои...


О, если б только знать: в каких судьбах народа, В каких судьбах моей взрастающей семьи?!


80


85. БАНДУРИСТ


На Украйне жил когда-то, Телом бодр и сердцем чист, Жил старик, слепец маститый, Седовласый бандурист.


В черной шапке, в серой свитке И с бандурой на ремне, Много лет ходил он в людях По родимой стороне.


Жемчуг-слово, чудо-песни

Сыпал вещий с языка.

Ныли струны на бандуре


Под рукою старика.


Много он улыбок ясных, Много вызвать слез умел, И, что птица Божья, песни, Где приселось — там и пел.


Он за песню душу отдал,

Песней тело прокормил;

Родился он безымянным,

Безымянным опочил...


Мертв казак! Но песни живы; Все их знают, все поют! Их знакомые созвучья

Сами так вот к сердцу льнут!


К темной ночке засыпая, Дети, будущий народ, Слышат, как он издалека,

В песне матери поет...


вв. РАЗБИТАЯ ШКУНА


Так далеко от колыбели

И от родимых берегов, Лежит она, как на постели, В скалах, пугая рыбаков.


81


Чужие вихри обвевают,

Чужие волны песнь поют,

В морскую зелень одевают

И в грудь надломленную льют.


И на корме ее размытой,

Как глаз открытый, неживой, Глядит с доски полуразбитой Каких-то букв неполный строй...


Да, если ты, людей творенье, Подобно людям прожила, — Тебя на жертву, на крушенье, На злую смерть любовь вела.


Твой кормчий сам, своей рукою Тебя на гибель вел вперед: Один, безмолвный, над кормою Всю ночь сидел он напролет...


Забыв о румбах и компасе,

Руля не слыша под рукой,

Он о далеком думал часе,

Когда судьба вернет домой!


Вперив глаза на звезды ночи, За шумом дум не слыша струй, Он на любовь держал, на очи, На милый лик, на поцелуй...


87


Наш ум порой, что поле после боя, Когда раздастся ясный звук отбоя: Уходят сомкнутые убылью ряды, Повсюду видятся кровавые следы,


В траве помятой лезвия мелькают, Здесь груды мертвых, эти умирают, Идет, прислушиваясь к звукам, санитар, Дает священник людям отпущенья — Слоится дым последнего кажденья...


А птичка Божия, являя ценный дар, Чудесный дар живого песнопенья, Присев на острый штык, омоченный в крови, Поет, счастливая, о мире и любви...


82


108


В немолчном говоре природы, Среди лугов, полей, лесов, Есть звуки рабства и свободы


В великом хоре голосов...


Коронки всех иван-да-марий,

Вероник, кашек и гвоздик

Идут в стога, в большой гербарий,

Утратив каждая свой лик!


Нередко видны на покосах, Вблизи усталых косарей — Сидят на граблях и на косах Певцы воздушные полей.


Поют о чудных грезах мая,

О счастье, о любви живой, Поют, совсем не замечая Орудий смерти под собой!


89


Вдоль бесконечного луга — Два, три роскошных цветка, Выросли выше всех братьев, Смотрят на луг свысока.


Солнце палит их сильнее,

Ветер упорнее гнет,

Падать придется им глубже,

Если коса подсечет...


В сердце людском чувств немало...

Д ва или три между них Издавна, крепко внедрились, Стали ветвистей других!


Легче всего их обидеть, Их не задеть — мудрено! Если их вздумают вырвать — Вырвут и жизнь заодно...


90. КАРИАТИДЫ


Между окон высокого дома,

С выраженьем тоски и обиды, Стерегут парчевые хоромы Ожерельем кругом карьятиды. Напряглись их могучие руки,


К ним на плечи оперлись колонны; В лицах их — выражение муки, В грудях их — поглощенные стоны. Но не гнутся те крепкие груди, Карьятиды позор свой выносят;


И — людьми сотворенные люди — Никого ни о чем не попросят...


Идут годы — тяжелые годы,

Та же тяжесть им давит на плечи; Но не шлют они дерзкие речи


И не вторят речам непогоды. Пропечет ли жар солнца их кости, Проберет ли их осень ветрами, Иль мороз назовется к ним в гости


И посыплет их плечи снегами, Одинаково твердо и смело Карьятиды позор свой выносят


И — вступиться за правое дело Никого никогда не попросят...


91. НА МОТИВ МИКЕЛАНДЖЕЛО


О, ночь! Закрой меня, когда — совсем усталый Кончаю я свой день. Кругом совсем темно;

И этой темнотой как будто сняты стены: Тюрьма и мир сливаются в одно.


И я могу уйти! Но не хочу свободы:

Я знаю цену ей, я счастья не хочу!

Боюсь пугать себя знакомым звуком цепи, — Припав к углу, я, как и цепь, молчу...


Возьми меня, о, ночь! Чтоб ничего ни видеть, Ни чувствовать, ни знать, ни слышать я не мог, Чтоб зарожденья чувств и проблеска сознанья Я как-нибудь в себе не подстерег...


МИФ


И летит, и клубится холодный туман, Проскользая меж сосен и скал;


И встревоженный лес, как великий орган, На скрипящих корнях заиграл...


Отвечает гора голосам облаков, Каждый камень становится жив...


Неподвижен один только — старец веков — В той горе схоронившийся Миф.


Он в кольчуге сидит, волосами оброс, Он от солнца в ту гору бежал —

И желает, и ждет, чтобы прежний хаос На земле, как бывало, настал.^.


93. НА ПЛОТИНЕ


Как сочится вода сквозь прогнивших постав,

У плотины бока размывает,

Так из сердца людей, тишины не сыскав,

Убывает душа, убывает...


Надвигается вкруг от сырых берегов Поросль вязкая моха и тины!

Не певать соловьям, где тут ждать соловьев На туманах плывучей трясины!


Бор погнил... Он не будет себя отражать, Жить вдвойне... А зима наступает!

И промерзнет вода, не успев убежать, Вся, насквозь... и уже замерзает!..


94


Мне грезились сны золотые!

Проснулся — и жизнь увидал...

И мрачным мне мир показался, Как будто он траурным стал.


Мне виделся сон нехороший!

Проснулся... на мир поглядел:


85


Задумчив и в траур окутан, Мир больше, чем прежде, темнел.


И думалось мне: отчего бы, —

В нас, в людях, рассудок силен, —


На сны не взглянуть, как на правду, На жизнь не взглянуть, как на сон!


В Д ЕРЕВНЕ


И мнится мне: иду дорожкой сада, Мне не тяжел обычный полдня жар; Иду нетвердо, опираться надо,


И сад не тот, и сам я слаб и стар,

И одинок... Семья, что дом мой оживляла, Как луг цветы, давно уж подросла, Меньшая дочь давно большою, взрослой стала; Все разбрелись из отчего дупла.


В могилах спят Остапы, Марьи, Гришки,

Что день и ночь толкались по дворам...


В моих коленях дрожь, мне тяжко от одышки, Туман какой-то лепится к глазам.


Из-под бровей, на лбу моем нависших, Темней чем прежде кажет небосклон; Мелькают в мыслях сотни лиц почивших...


О, как ты крут, горы знакомой склон! Как далеко мне кажется до дома, Хочу присесть, едва-едва иду; Была скамья тут... как была знакома! Иль нет ее? Быть может, не найду?


Я помню — тут у нашего соседа


Сзывал рабочих кблокола звон; Я помню час семейного обеда,


Мы шли к столу, неслись со всех сторон; Был длинен стол, все дружно восседали, Все ели всласть — здоровым всё равно; Как было шумно, как мы хохотали ... Где этот смех? Веселье — где оно?

Здоровье где? О, как же я тоскую!

Мне много лет... Я стар стал... Я дрожу...

Чу, колокол! Проснулся я — гляжу:

Кругом семья?! Я всех их расцелую!


86


96. КАРФАГЕН


Не в праздничные дни в честь славного былого, Не в честь Творца небес или кого другого Сияет роскошью, вконец разубрана,


В великом торжестве прибрежная страна. От раннего утра, проснувшись с петухами, Весь город на ногах. Он всеми алтарями, Зажженными с зарей, клубится и дымит, И в переливах струн, и в трелях флейт звучит.


От храмов, с их колонн, обвешанных цветами, Струится свежестью; над всеми площадями,


В венках, блистающих лавровою листвой,


Ряд бронзовых фигур темнеет над толпой. По главному пути, где высятся гробницы, Одни вослед другим грохочут колесницы;


С них шкуры львиные блистают желтизной И поднимают пыль, влачась по мостовой. Цвет жизни, молодость собою воплощая, Проходят девушки, листами пальм махая; Все в пурпуре, ряды старейшин вдоль трибун Сидят в дыму огней и в рокотаньи струн;


В безмолвной гавани товаров не таскают, Нет свадьб по городу; суды не заседают; Не жгут покойников... Все, все молчат дела, Вся жизнь на торжество великое пошла...


Честь победителю! Исполнено призванье!

Ему весь этот блеск и жизни замиранье,

И пламя алтарей, и мягкий звук струны, Терпенье мертвого, венчанье старины,

И ликования всех бедных и богатых...

Ему триумфы дня, ему разврат ночной,

Где яркий пурпур тог, смешавшись с белизной Одежд девических, разорванных, помятых, Спадет с широких лож на мягкие ковры...

Ему струи вина, ему азарт игры...


И только два лица в народе том молчали,

Во имя истинной и сознанной печали:

И были эти два — философ и поэт...

Они одни из всех молчали! Сотни лет

Прошли с тех давних пор. И нынче там в огромных Развалинах — шакал гнездится в щелях темных,


И правдою веков, великой степи в тон,


Наложен царственно несокрушимый сон...


87


На сторону тех двух, которые молчали,

Всё перешло молчать! И из безмолвной дали Степей явилась смерть с песками заодно — Случилось то, что им казалось — быть должно!


97. НОЧЬ И ДЕНЬ


Ночь зарождается здесь, на земле, между нами...

В щелях и темных углах, чуя солнце, таится; Глянуть не смеет враждебными свету очами! Только что время наступит, чтоб ей пробудиться — Быстро ползут, проявляясь везде, ее тени, Ищут друг дружку, бесшумно своих нагоняют, Слившись в великую тьму, на небесные сени Молча стремятся и их широко наводняют...


Только не гасят они ярких звезд, их сияний! Звезды — следы световые минувшего дня, Искрятся памятью прежних, хороших деяний, День загорится от их мирового огня.


День опускается с неба. Глубокою тьмою,

В. сырость и холод чуть видными входит лучами; Первым из них погибать! — Им не спорить судьбою...


Но, чем светлее, тем больше их бьется с тенями; Шествует день, он на дальнем востоке зажегся! Солнца лучи полны жизни, стремленья и красок, Каждый на смерть за великое дело обрекся! Воины неба, малютки без броней и касок, Мчатся и гонят ленивые тени повсюду,


И воцаряется день и его красота...

И озаряет погибшего за ночь Иуду,


И, по дороге к селу Эммаусу, — Христа!


98


Когда-то в нас души на многое хватало... Чуть успокоится — стремлений новых шквал, Блистая молнией, всю душу разжигал; Сознанье гордое в ней силы умножало,


И раньше, чем ее слой пепла покрывал, Другое пламя вновь по всей душе играло!..


Теперь совсем не то: золы глубокий слой Лежит как бы покров над робкою душой,


88


И мнится, надобны все вихри преисподней, Огни мучительные страшного суда.

Чтобы призвать ее стать лучше, благородней,

А нет — так сгинуть навсегда.


99


В душе шел светлый пир. В одеждах золотых Виднелись на пиру: желанья, грезы, ласки; Струился разговор, слагался звучный стих, И пенился бокал, и сочинялись сказки.


Когда спускалась ночь, на пир являлся сон, Туманились огни, виденья налетали,

И сладкий шепот шел, и несся тихий звон

Из очень светлых стран, и из далекой дали...


Теперь совсем не то. Под складками одежд, Не двигая ничуть своих погасших ликов, Виднеются в душе лишь остовы надежд!

Нет песен, смеха нет и нет заздравных кликов.


А дремлющий чертог по всем частям сквозит

И только кое-где, под тяжким слоем пыли, Светильник тлеющий дымится и коптит, Прося, чтоб и его скорее погасили...


МОЛОДЕЖИ


И что ж?! давно ль мы в жизнь вступали

И безупречны, и честны;

Трудились, ждали, создавали, А повстречали — только сны.


Мы отошли, — и вслед за нами

Вы тоже рветесь в жизнь вступить. Чтоб нами брошенными снами Свой жар и чувства утолить.


И эти сны, в часы мечтанья, Дадут, пока в вас кровь тепла, На ваши ранние лобзанья Свои покорные тела...


Обманут вас! Мы их простили

И верим повести волхвов: Волхвы давно оповестили, Что мир составился из снов!


101


Шли путем неведомым...

Шли тропинкой скрытою, Бог весть кем проложенной И почти забытою!..


В сердце человеческом Есть обетованные Тропочки закрытые, Вовсе безымянные!


Под ветвями темными

Издавна проложены,

Без пути протоптаны,

Без толку размножены.


И по ним-то крадутся, По глубокой темени, Чувства непонятные Без роду, без племени...


Чувства безымянные,

Сироты бездомные,

Робкие, пугливые,

Иногда нескромные...


102


По небу быстро поднимаясь, Навстречу мчась одна к другой, Две тучи, медленно свиваясь, Готовы ринуться на бой!


Темны, как участь близкой брани, Небесных ратников полки, Подъяты по ветру их длани И режут воздух шишаки!


Сквозят их мрачные забрала От блеска пламенных очей...


Как будто в небе места мало И разойтись в нем нет путей?


103. ПОДЛЕ СЕЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ


Свевая пыль с цветов раскрытых,

Семья полуночных ветров

Несет в пылинках, тьмой повитых,

Рассаду будущих цветов!


В работе робкой и безмолвной, Людскому глазу не видна, Жизнь сыплет всюду горстью полной Свои живые семена!


Теряясь в каменных наростах Гробниц, дряхлеющих в гербах, Они плодятся на погостах И у крестов, и на крестах.


Кругом цветы!.. Цветам нет счета! И, мнится, сквозь движенья их Стремятся к свету из-под гнета Былые силы душ людских.


Они идут свои печали

На вешнем солнце осветить, Мечтать, о чем не домечтали, Любить, как думали любить...


104. КАМАРИНСКАЯ


Из домов умалишенных, из больниц Выходили души опочивших лиц; Были веселы, покончивши страдать, Шли, как будто бы готовились плясать.


«Ручку в ручку дай, а плечико к плечу...

Не вернуться ли нам жить?» — «Ой, не хочу! Из покойничков в живые нам не лезть, — Знаем, видим—лучше смерть, как ни на есть!»


91


Ах! Одно же сердце у людей, одно!

Истомилося, измаялось оно;

Столько горя, нужды, столько лжи кругом,

Что гуляет зло по свету ходенем.


Дай копеечку, кто может, беднякам, Дай копеечку и нищим духом нам! Торопитесь! Будет поздно торопить. Сами станете копеечки просить...


Из домов умалишенных, из больниц Выходили души опочивших лиц; Были веселы, покончивши страдать, Шли, как будто бы готовились плясать...


105. СПЕТАЯ ПЕСНЯ


Пой о ней, голубушка певунья, Пойте струны, ей в ответ звеня! Улетай, родившаяся песня, Вслед за светом гаснущего дня!


Ты лети созданьем темной ночи,

В полутьме, предшествующей ей, За последним проблеском заката, Впереди стремящихся теней...


Может быть, что между днем и ночью,

Не во сне, но у пределов сна,

По путям молитв, идущих к Богу,

Скорбь земли за далью не слышна!


Может бьггь, что там, далеко, где-то,

В мирный час, когда бессонный спит, Гаснет память, не влекут желанья, Спит любовь и ненависть молчит —


Ты найдешь покой неизъяснимый, Жизни, смерти и себе чужда!..

И земля к своей поблекшей груди Не смешит беглянки никогда!..


92


106. ПРО СТАРЫЕ ГОДЫ


Не смейся над песнею старой

С напевом ее немудреным, Служившей заветною чарой Отцам нашим, нежно влюбленным!


Не смейся стихам мадригалов, Топорщенью фижм и манжетов, Вихрам боевых генералов, Качавшимся в лад менуэтов!


Над смыслом альбомов старинных,

С пучками волос неизвестных,

С собранием шалостей чинных, Забавных, но, в сущности, честных.


Не смейся! Те вещи служили, Томили людей, подстрекали: Отцы наши жили, любили, И матери нас воспитали!


107


Где нам взять веселых звуков, Как с веселой песней быть? Грусти дедов с грустью внуков Нам, пока, не разобщить...


Не буди ж в груди желанья

И о счастьи не мечтай, —

В вечной повести страданья Новой песни не рождай.


Тех спроси, а их не мало, Кто покончил сам с собой, —

В жизни места недостало, Поискали под землей...


Будем верить: день тот глянет, Ложь великая пройдет, Горю в мире тесно станет, И оно себя убьет!


93


108


Ох! Ответил бы за мечту твою, — Да не срок теперь, не пора! Загубила жизнь добрых сил семью, И измает ночь до утра.


Дай мне ту мечту, мысль счастливую, Засветившую мне в пути,


В усыпальницу молчаливую Сердца бедного отнести.


В нем под схимами, власяницами Спят все лучшие прежних сил.


Те, что глянули в жизнь зарницами И что мрак земли погасил...


109


С моею чисто русской жаждой Из кубка греческой резьбы


Пью каждым чувством, мыслью каждой, За вас, сошедшие в гробы!


Вам счета нет! Лишь бы охоты На поминаньях ваших пить! На то есть целых три субботы, Чтоб никого не позабыть.


Увы! Особенного тоста Потомок нам не поднесет! Но в этот тост, и это просто,


Мы все проникнем в общий счет!


Явившись против ожиданья,

На зов воспрянувши из тьмы,

Мы скажем: «Братцы, до свиданья!

Вы так же сгинете, как мы!»


но


Нет! Слишком ты тешишься счастьем мгновенья И слишком уж странно ты с жизнью в ладу...


Безумец! За правду приняв исключенья, Ты весел бываешь день каждый в году.


Счастливец, довольный довольством убогих, Подумай: чем должен бы мир этот быть, Когда бы не блага земли для немногих, Не горе для прочих, обязанных жить?


И зависть берет, и глубокая злоба!

Мир держится в рабстве такими, как ты, Довольными жизнью! Но правы мы оба: Мы, в разных одеждах, но те же шуты.


Ты в счастье рядишься, а я в остальное...

Знать каждый по вкусу одежду берет!

Судьба прибавляет к обоим смешное,


И в омут толкает, сказавши: «Живет!»


111—114. ПРЕЖДЕ      И ТЕПЕРЬ


I


Спокоен ум... в груди волненье... О, если б только не оно — Нашла бы жизнь успокоенье, Свершивши то, что быть должно...


Но нет! Строй духа безнадежный, Еще храня остатки струн, Дает на голос отклик нежный, И дико мечется бурун


Живых надежд и ожиданий

В ущелья темных берегов, Несовершившихся желаний И неисполнившихся снов...


И мнится: кто-то призывает Вернуться вновь в число живых, Тревожит, греет, обещает...

Но голос тот зовет других!


95


Обманет их... Обнимет степью

И ночью, так же как меня, Назло, в упрек великолепью Едва замеченного дня!


II


И вернулся я к ним после долгих годов,

И они все так рады мне были!

И о чем уж, о чем за вечерним столом Мы не вспомнили? Как не шутили?


Наши шумные споры о том и другом, Что лет двадцать назад оборвались, Зазвучали опять на былые лады, Точно будто совсем не кончались.


И преемственность юных, счастливейших дней, Та, что прежде влекла, вдохновляла, Будто витязя труп, под живою водой,


В той беседе для нас — оживала...


m


О, где то время, что, бывало,

В нас вдохновение играло, И воскурялся фимиам Теперь поверженным богам?


Чертогов огненных палаты Горели — ярки и богаты; Был чист и светел кругозор! Душа стремилась на простор,


Неслась могуществом порыва

Назло непрочному уму,

На звук какого-то призыва,


Бог весть зачем, Бог весть к чему! Теперь всё мертвенно, всё бледно...


То праздник жизни проходил, Сиял торжественно, победно, Сиял... и цвет свой обронил.


123


В глухом безвременье печали И в одиночестве немом Не мы одни свой век кончали, Объяты странным полусном.


На сердце — желчь, в уме — забота, Почти во всем вразумлены; Холодной осени дремота Сменила веянья весны.


Кто нас любил — ушли в забвенье,

А люди чуждые растут,

И два соседних поколенья Одно другого не поймут.


Мы ждем, молчим, но не тоскуем, Мы знаем: нет для нас мечты... Мы у прошедшего воруем


Его завядшие цветы, —


Сплетаем их в венцы, в короны, Порой смеемся на пирах...


Совсем, совсем Анакреоны, Но только не в живых цветах.


115


Когда обширная семья

Мужает и растет,

Как грустно мне, что знаю я

То, что их, бедных, ждет.

Соблазна много, путь далек!

И, если час придет,

Судьба их родственный кружок

Опять здесь соберет!

То будет ломаный народ

Борцов-полукалек,

Тех, что собой завалят вход

В двадцатый, в лучший век...

Сквозь фобы их из вечной тьмы Потянутся на свет Иные, лучшие, чем мы,


97


Борцы грядущих лет.

И первым добрым делом их, Когда они придут, То будет, что отцов своих Они не проклянут.


11«. ПОДРАЖАНИЕ АПОКАЛИПСИСУ


И наступила ночь тяжелая, глухая...

Виденье было мне! Меня порыв увлек

За кряж каких-то гор... Куда — и сам не зная, Входил я в некий призрачный чертог.


Чертог был гульбищем каких-то сил бесплотных, Незримых смертному, — молчание хранил...


Над тьмой безвременья, на привесях бессчетных Блистало множество больших паникадил.


Как бы пророчество какое выполняя, Огни бестрепетно пылали, зажжены От света Патмоса, от пламени Синая, Рукой таинственной в чертог принесены!..


Непостижимо как, но те огни слагались Как бы в какие-то живые письмена... Весь мир погиб... Они одни остались,

И на кадилах были имена!..

А глубоко внизу, обломки на обломках, Над миром рухнувшим торчали острия,

И между них, блестя огнем чешуй в потемках, Лежала мертвою библейская змея!

А подле голубь белый без движенья

Упал пластом, безжалостно измят,

И на груди его как бы изображенья Семи великих ран виднелися подряд...


И был поставлен я, не знаю кем, к допросу: «Вот что оставил мир, исчезнув, за собой...


Ты воссоздай по этому хаосу,

Чем был он мысливший когда-то и живой?»

И я затрепетал, испуганный глубоко, Проникнут холодом, боясь скатиться в тьму...


«Зачем, скажи мне Дух, в огнях читает око Ряды имен, враждебных по всему?


Что общего у них, давным-давно прошедших Пророков и шутов, тех иль других вождей,


98


Людей проклятия, великих сумасшедших

И неизвестных мне по именам людей?»


Я услыхал тогда как будто прорицанье: «Блудницу жизни в бездну унесло, Погибло с нею всё! Одно, одно страданье Гореть над бездною осталось, не прошло. В нем сущность мира! альфа и омега! Страданья лишь одну пощаду обрели


И пламенно блестят, как светочи ночлега, Над разрушением замученной земли...»


И откровенье было мне другое:

Мне ангел смерти близко виден стал,


Когда, низвергнув все, покончив все земное, Он руки на груди сложил и отдыхал...


И он был тоже мертв! лицо мне видно было; Не мог я не признать в нем чудной красоты, Хоть силою огня местами опалило


И покоробило поблекшие черты!

И на недвижные по смерти очертанья,


На гордый труп с поникшей головой, Сияли светочи пылавшего страданья, Роняя свет окраски кровяной!


Я стал искать ответа на сомненье: «Зачем же, если так, ряды паникадил? Одних имен не тронуло крушенье Всех добрых, всех враждебных сил?» И я услышал, будто из тумана Великий Голос вдруг в сердцах заговорил:


«Как! Даже тут вопрос? Так, значит, слишком рано Господь земную мощь в огне испепелил?! Пытливый ум людей, как прежде, в жизни ставит Вопросы страшные о бытии времен...


Да кто же, наконец, из двух вас власть? Кто правит? Они ли, смертные, или бессмертный Он?!


Бог кончил с опытом, довольно испытаний...

Не поросль — семя все испепелить пора...

Он ложь основ признал! Рождала жизнь страданий Одни лишь помеси проклятья и добра!

И Он других создаст, а прежних уничтожит Так, чтоб и в именц проказе не пройти

В то, что появится, в то, что Он приумножит

И в жизни поведет на новые пути...»


99


И стали погасать, дымясь, паникадила! Одни вослед другим погасли имена! Тьма непроглядная отвсюду обступила, Непоборимая, безмолвная, одна...


И тот же Глас звучал, как бы из некой славы, Суровый, медленный и страшный, как самум: «Иначе на людей не отыскать управы, Иначе не смирить их поврежденный ум...»


117


Нет, жалко бросить мне на сцену Творенья чувств и дум моих, Чтобы заимствовать им цену От сил случайных и чужих, — Чтобы умению актера Их воплощенье поручать,


Чтоб в лжи кулис, в обмане взора Им в маске правды проступать; Чтоб с завершеньем представленья, Их трепет тайный, их стремленья — Как только опустеет зал, Мрак непроглядный обуял.


И не в столбцах повествованья Больших романов, повестей Желал бы я существованья Птенцам фантазии моей;


Я не хочу, чтоб благосклонный Читатель в длинном ряде строк


С трудом лишь насладиться мог,

И чтобы в веренице темной Страниц бессчетных, лишь порой, Ронял он с глаз слезу живую, Нерукотворную, святую, Над скрытой где-нибудь строкой,


И чтоб ему, при новом чтеньи, Строки заветной не сыскать...


Нет обаянья в повтореньи, И слез нельзя перечитать!


Но я желал бы всей душою

В стихе таинственно-живом Жить заодно с моей страною Сердечной песни бытием!


100


Песнь, — ткань чудесная мгновенья,

Всегда ответит на призыв;

Она — сердечного движенья

Увековеченный порыв;

Она не лжет! Для милых песен

Великий Божий мир не тесен;

Им книг не надо, чтобы жить;

Возникшей песни не убить;

Ей сроков нет, ей нет предела,

И если песнь прошла в народ,

И песню молодость запела, — Такая песня не умрет!


118. СТАРЫЙ БОЖОК


Освещаясь гаснущей зарей,

Проступая в пламени зарницы,

На холме темнеет под сосной


Остов каменный языческой божницы.


Сам божок валяется при ней; Он без ног, а всё ему живется! Старый баловень неведомых людей Лег в траву и из травы смеется.


И к нему, в забытый уголок,

Ходят женщины на нежные свиданья...

Там языческий, покинутый божок


Совершает тайные венчанья...


Всем обычаям наперекор чудит,

Ограничений не ведая в свободе,

Бог свалившийся тем силен, что забыт,

Тем, что служит матушке-природе...


119. СТУДЕНЧЕСКИЕ РИФМЫ


Ну вас совсем, надоевшие мне фолианты, Тациты, Канты, Виргилии, Данты и Бокли! Яркие мысли блистают на вас! Бриллианты!


Их не признать, не заметить над вами я мог ли? Только — довольно! Прочь сори1'и, прочь aorist'u! Милая ждет. Дождик только что лил, и без схемы


101


Все окропил. Знаю: капли дождя не софисты, Ежели блещут — не лгут и горят без системы. Ох, уж системы, системы — как вы надоели! Что ж, и с чего я начну забывать, дорогая,


Здесь, на вечерней заре, в свежей, мягкой постели Трав и цветов, к этим милым стопам припадая? Милая ты, бесподобная! Жребий мой кинут...


Только не вздумал бы кто позлословить на тему — Как три богини Олимпа в лице твоем скинут: Пояс — Венера, Диана — свою диадему, Третья ж, Юнона, супружеский долг забывая, Будет служить в элевзинской мистерии мая...


МГНОВЕНИЯ


120. КУКЛА


Куклу бросил ребенок. Кукла быстро свалилась, Стукнулась глухо о землю и навзничь упала...


Бедная кукла! Ты так неподвижно лежала Скорбной фигуркой своей, так покорно сломилась, Руки раскинула, ясные очи закрыла... На человека ты, кукла, вполне походила!


121


Где бы ни упало подле ручейка Семя незабудки, синего цветка, — Всюду, чуть с весною загудит гроза, Взглянут незабудок синие глаза!


В каждом чувстве сердца, в помысле моем, Ты живешь незримым, тайным бытием...


И лежит повсюду на делах моих

Свет твоих советов, просьб и ласк твоих!


122


Каждою весною, в тот же самый час,

Солнце к нам в окошко смотрит в первый раз.


Будет, будет время: солнце вновь придет, — Нас здесь не увидит, а других найдет...


И с терпеньем ровным будет им светить, Помогая чахнуть и ничем не быть...


103


123


Последние из грез, и те теперь разбились!

Чему судьба, тому — конечно, бьггь...

Они так долго, бережно хранились,

И им, бедняжкам, так хотелось жить...


Но карточный игрок — когда его затравят — По воле собственной сжигая корабли, Спокойней прежнего, почти веселый, ставит Свои последние, заветные рубли!


124


Рано, рано! Глаза свои снова закрой И вернись к неоконченным снам!


Ночь, пришлец-великан, разлеглась над землей; В поле темень и мрак по лесам.


Но когда, — ждать недолго, — час утра придет, Обозначит и холм, и межу,


Засверкают леса, — великан пропадет, — Я тебя разбужу, разбужу...


125


Отдохните, глаза, закрываясь в ночи, Вслед за тем, что вы днем увидали! Отчего-то вы, бедные, так горячи, Отчего так глубоко устали?


Иль нельзя успокоить вас, очи, ничем,

Охладить даже полночи тьмою! —

Спишь глубоко, а видишь во сне между тем:

Те же люди идут пред тобою...


12«


Что вы, травки малые, травки захудалые,

Вышли вдоль дороженьки под обод, под ноженьки?


104


Капельки блестевшие, в ливне прошумевшие, Что поторопилися — в озеро пролилися?


Что ты, сердце честное, миру неизвестное, Бьешься не по времени, не в роде, не в племени?


127. ПЕРЦД СТАТУЕЙ БОГОМАТЕРИ


Только что слезы не льются из глаз ежечасно, Так ты изваяна чудно, стоишь, как живая! Матери Божьей страданья проходят безгласно, Скорбь ее — скорбь молчаливая, грустно-немая!


Но не прекрасна ль и ты, что недвижно припала

К ней, к Богоматери, в долгом и жарком моленье? Та — скорбь небесную, эта — земную прияла...


Родственны обе те скорби в своем воплощенье.


128. ДЕВЯТАЯ СИМФОНИЯ


Слушаю, слушаю долго, — и образы встали...

Носятся шумно... Но это не звуки, а люди,

И от движенья их ветер меня обвевает...

Нет, я не думал, чтоб звуки могли воплощаться!


Сердце, что море в грозу, запевает и бьется! Мысли сбежались и дружно меня обступили.

Нет! Я не в силах молчать: иль словами скажитесь, Или же звуков мне дайте — сказать, что придется!..


129


Градины выпали! Счета им нет...

Подле них вишен обившийся цвет...

В царственном шествии ранней весны,

В чаяньи смерти смертельно бледны, Бедные жертвы и их палачи Гибнут, белея, в безлунной ночи...


105


108


Он охранял твой сон, когда ребенком малым, Бывало, перед ним ты сладко засыпал,


И солнца теплый луч своим сияньем алым На щечках бархатных заманчиво играл.


Он сторожит твой сон теперь, когда, разбитый, Больной, уставший жить, тревожно дремлешь ты,


И тот же луч зари на впалые ланиты Бросает, как тогда, роскошные цветы...


131


Я занес к тебе, с мороза, Много звезд и блесток снега...


У тебя ль в дому не сладко? Всюду блеск, тепло и нега!


Но беспутные снежинки

Этих благ не замечают,

Обращаются в слезинки

И проворно исчезают...


132


Из твоего глубокого паденья Порой, живым могуществом мечты,


Ты вдруг уносишься в то царство вдохновенья, Где дома был в былые дни и ты!


Горит тогда, горит неопалимо

Твоя мечта — как в полночи звезда!..

Как ты красив под краскою стыда!

Но светлый миг проходит мимо, мимо...


ЧЕРНОЗЕМНАЯ ПОЛОСА


133—169. ЧЕРНОЗЕМНАЯ      ПОЛОСА


Посвящается      Апол. Ап. Коринфскому


I


Полдневный час. Жара гнетет дыханье; Глядишь прищурясь, — блеск глаза слезит,

И над землею воздух в колебанье, Мигает быстро, будто бы кипит;


И тени нет. Повсюду искры, блестки; Трава слегла, до корня прожжена.


В ушах шумит, как будто слышны всплески, Как будто где-то подле бьет волна-


Ужасный час! Везде оцепененье: Жмет лист к ветвям нагретая верба, Укрылся зверь, затем, что жжет движенье, По щелям спят, приткнувшись, ястреба.


А в поле труд... Обычной чередою Идет косьба: хлеба не будут ждать! Но это время названо страдою, — Другого слова нет его назвать...


Кто испытал огонь такого неба, Тот без труда раз навсегда поймет, Зачем игру и шутку с крошкой хлеба За тяжкий грех считает наш народ!


и


Горячий день. Мой конь проворно Идет над мягкой пахотой;


107


Белеют брошенные зерна, Еще не скрытые землей.


Прилежной кинуты рукою, Как блестки в пахотной пыли, Где в одиночку, где семьею, Они узором полегли...


Я возвращаюсь ночью бором; Вверху знакомый взору вид: Что зерна звезды! Их узором Вся глубь небесная горит...


ш


Полдень. Баба белит хату. Щеки, руки, грудь, спина — Перемазаны в белилах, Точно вся из полотна.


Но сквозь мел сияют очи, Зубы блещут белизной, Песня льется, труд спорится Под умелою рукой.


Урожай! Оно и видно: Подле бабы, близ угла, Смотрят детки из корзины, Будто птички из дупла.


И малиновая свекла

Вдоль здоровых детских щек,


С молодым румянцем споря, Распустила яркий сок.


IV


Искрится солнце так ярко, Светит лазурь так глуббко!


В груды подсолнечник свален Подле блестящего тока.


Точно тарелки для пира, Для столованья большого,


Блещут цветы желтизною

Золота солнцем литого.


Венчиком дети уселись, Семечки щиплют искусно; Зерен-то, зерен... Без счета! Каждое зернышко вкусно.


И не встречается, право, Даже и в царской палате Этаких груд наслажденья, Этакой тьмы благодати!


V


Как красных маков раскидало По золотому полю жниц; Небес лазурных покрывало Пестрит роями черных птиц;


Стада овец ползут на скаты Вдоль зеленеющей бакчи, — Как бы подвижные заплаты На ярком золоте парчи...


VI


В отливах нежно-бирюзовых, Всем краскам неба дав приют,


В дуплистой раме кущ вербовых Лежит наш тихий, тихий пруд.


Заря дымится, пламенея!

Вон, обронен вчерашним днем, Плывет гусиный пух, алея, Семьей корабликов по нем.


Уж не русалок ли бедовых Народ, как месяц, тут блистал, Себе из перышек пуховых Наткать задумал покрывал?


109


Но петухи в свой срок пропели, Проворно спряталась луна, Пропали те, что ткать хотели, Осталась плавать ткань одна!


И, эту правду подтверждая,

В огнях зари летит с полей Гусей гогочущая стая, Блистая рядом длинных шей.


VII


В поле борозды, чт0 стрбфы, А рифмует их межа, И по ним гуляют дрбфы, Чутко слух насторожа!


Уж не бборотни ль это Поднялись? И вдоль полей Из курганов выполз к свету Некий сонм богатырей!


Если так, то очень ловко Можно дело разрешить! Ну -ка ты, моя винтовка, Не плошать и метко бить!


VIII


Расходился доезжачий,

Звучно пбрскает в лесу.

Вот так гон! Должно быть, зрячий!

Гонят волка, иль лису?


Сколько шума, гвалта, треска! Норы заткнуты кругом; Знаю я; у перелеска Вяз стоит Над ручейком.


Там ей лаз! Других нет ходов!

Забегаю стороной...


Ох, не то же ль у народов По истории людской?


Есть излюбленные лазы,

Ходы торные судеб,

Войн, торговли и заразы

И других великих треб;


Жизнь не то же ль, что охота? Лисий нрав, и прыть, и скок! Лазов много, нет им счета, А судьба — судьба стрелок!


Оттого ль так сердце бьется, Грудь тревогою полна?

Я — судьба! Так мне сдается...

Где ж лисичка? Вот она...


IX


Сколько мельниц по вершинам Убегающих холмов?


Скрип, чтб музыка вдоль крыльев, Пенье — грохот жерновов.


Вековые учрежденья,

Первобытнейший снаряд!

Всех родов нововведенья

Их нимало не страшат;


Заповеданы издрёвле,

Те же все, как свет, как звук, Им — чтб шпаги Дон-Кихотов Все усилия наук...


X


Помню пасеку. Стояла, Скромно спрятавшись в вербё; Полюбивший пчел сызмала, Жил тут пасечник в избе.


За плетнем играли дети; Днем дымок был, лай в ночи... Хаты нет; исчезли клети;


Видны: яма, кирпичи!


111


И по ним жестка, спесива, Высясь жгучею листвой, Людям вслед взросла крапива, Покаянием и мздой!


XI


Утихают, обмирают Сердца язвины, истома, Здесь, где мало так мечтают, Где над мраком чернозема,


В блеске солнца золотого Над волнами ярового, Мысли ясны и спокойны, Не сердца, но лица знойны;


Где царит одна природа:

В ней вся ласка, вся невзгода! Где порядком затверженным


В полдня час, порою жаркой,


По дорожкам золоченным Блеском падалицы яркой


И потоптанной соломы ВОЗЯТ К0ПНЫ, точно д0мы!


Вот по селам, за плетнями. Встали скирды! Остриями Шапок смотрят вниз на хаты. Так красивы, так богаты,


Уж куда, куда как выше Самой рослой в хатах крыши! Ночь! Виднеются во мгле Скирды, что село в селе!


XII


Стоит народ за молотьбою; Гудит высокое гумно; Как бы молочною струею Из молотилки бьет зерно.


Как ярок день, как солнце жгуче!

А пыль работы так грузна, Что люди ходят, будто в туче, Среди дрожащего гумна.


хш


Розовых вёресков п0лосы длинные В логе песчаном растут.


Севера дальнего дебри пустынные Родина их, — а не тут!


Или на то они здесь представители Братьев родных, чтоб шепнуть: «Края полночного скудной обители, Счастливый юг — не забудь!»


XIV


Люблю я службу в сельском храме. Открыты окна, воздух льет, По лику ббраза, по раме Тихонько бабочка снует.


И в церкви сад: над головами Пришедших девушек цветы Живыми тянутся рядами, Полны весенней пестроты;


Святым словам молитвы вторя При освящении даров, Пичужки резвые, гутбря, Щебечут в окна из кустов...


XV


С кленами нёклен взрастает Спор у деревьев идет! Нёклену клен объясняет: «Хрупки вы, слабый народ!»


«Ваши стволы не выносят

Стойки под крышей гумна,

Сами подпоры попросят,

Если им служба дана!»


113


Нёклен шуршит и смеется!

Слышен ответ по ветвям:

«Тот, кем нам имя дается,

Разве не хрупок он сам?»


XVI


Чернеет полночь. Пять пожаров!

Столбами зарева стоят!

Кругом зажиточные села

Со всеми скирдами горят!


Иль это дьявол сам пролетом Земли коснулся пятерней,


И жгучий след прикосновенья Пылает в темени ночной!


И далеко пойдут по краю,

И будут в свете дня видны

В печальных лицах погорельцев Благословенья сатаны...


XVII


Есть, есть гармония живая

В нытье полуночного лая Сторожевых в селе собак; Никем не хблены, не мыты, Избиты, изредка лишь сыты, Все в клочьях от обычных драк, Они за что-то, кто их знает, Наш сон усердно сторожат. Пес хочет есть, избит, измят, А всё не спит и громко лает!


XVIII


Люблю я ночью золотою,

Когда вверху плывет луна,

Идти открытою межою...

Цветут дурман и беленё;


114


Хлеб снят. Решенье роковое Больших трудов за круглый год! Снопы, чт0 шлемы в медном строе; Луна на них сиянье льет;


Совсем как шлемы над землею! Мне, мнится, полночь говорит: «Здесь, под родимою землею, Под каждым шлемом витязь спит!


На них излюбленным покровом Мощь чернозема налегла, Питает их! Заветным словом Их можно вызвать на дела.


Тогда блистающею ратью Они взойдут вдоль этих мест, Чтоб поддержать родную братью, Вас, целовавших тот же крест».


XIX


Вдали гроза. Порою вьется, Бьет в землю молния струей! Чуть слышен гром! Не удается Ему осилить даль! Сдается: Он понижает голос свой! Алкает влаги легкий кблос! То мириады жарких ртов, Они раскрыты! Люб им голос Живого шествия громов,


И ждут подросшие посевы — Кто победит на этот раз: Проклятье ли прабабки Евы, Иль крест Голгофы в третий час?


XX


По крутым по бокам вороного Месяц блещет, вовсю озарил! Конь! Поведай мне доброе слово! В сказках конь с седоком говорил!


115


Ох, и лес-то велик и спокоен! Ох, и ночь-то глубоко сикб! Да и я безмятежно настроен... Конь, голубчик! Побалуй меня!


Ты скажи, что за дёвицей едем; Что она, прикрываясь фатой,


Ждет... глаза проглядит... Нет! Мы бредим, И никто-то не ждет нас с тобой!


Конь не молвит мне доброго слова!

Это сказка, чтоб конь говорил! Но зачем же бока вороного Месяц блеском таким озарил?


XXI


Малость стемнело, девица поет,

Машет платочком, ведет хоровод;

Ходят над грудью и ленты и бусы.

Парни опешили! Экие трусы!

Будто впервые признали они

Этих очей зоревые огни,

Будто глядят на девицу впервые!

Спевшийся хор! Голоса золотые!


Песню, должно быть, и в небе слыхать — Значит, и звездам, чуть глянут, плясать...


XXII


Заросйлось. Месяц ходит.

Над левёдою покой;

Вдоль по грядкам колобродят

Сфинксы с мертвой головой.


Вышла Груня на леваду... Под верббю парень ждал... Ионийскую цикаду Им кузнечик заменял.


Балалайку парень кинул.

За плетень перемахнул


И в подсолнечниках сгинул, В конопельке потонул...


Заросйлось. Месяц ходит.

Над левкою покой...


Вдоль по грядкам колобродят Сфинксы с мертвой головой.


XXIII


Устал в полях, засну солидно, Попав в деревню на харчи.


В окно открытое мне видно И сад наш, и кусок парчи Чудесной ночи... Воздух светел...


Как тишь тиха! Засну, любя

Весь Божий мир... Но крикнул петел! Иль я отрекся от себя?


XXIV


По завалинкам у хат

Люди в сумерках сидят;

Подле кбни и волы

Чуть виднеются из мглы.


Сны ночные тоже тут,

Собираются, снуют


В огородах, вдоль кустов, На крылах сычей и сов.


Вот зеленый свет луны

Тихо канул с вышины... Что, как если с тем лучом Сыч вдруг станет молодцом,


Глянет девушкой сова,

Скажет милые слова,

Да и хата, наконец,

Обратится во дворец?


XXV


Прекрасен вид бакчй нагорной!

Плетёнь, сторожка из ветвей;


117


Арбуз, пустивший лист узорный, Окутал землю сетью змей.


Ползут, сплелись! Назад с неделю,

Я помню, вечер наступал. По склону, вторя коростелю, Местами перепел стучал.


БакчД сквозь сумрак зеленела, Сквозили завязи цветов; Теперь откуда чтб приспело? Повсюду в кружевах листов


Глядят плоды... Еще так малы, Но всюду, всюду залегли, Как бледно-желтые опалы, На мягких сумерках земли!


XXVI


Гром по лесу. Гуляет топор!

Дебри леса под пыткой допрошены, Мощной дрожью объята листва, Великаны, что травы, покошены...


Только сбросят с корней одного,

Вздох его, будто вихрь, вырывается

И, прогалину чистит себе,

И раздвинув листву, удаляется,


Удаляется в степь, говоря:

«Не шуметь бы мне мощью зеленою, Не гореть бы в огнях зоревых Светлой думою, солнцем зажженною..


XXVII


Так вот оно где наводненье было? Изб^ разрушило, плотину разнесло, Большие льдины всюду разложило, И успокоилось, и тихо отошло...


В одежде искр и красок бесподобных Идет весна, вся в почках и цветах;


В соседстве льдин, как подле плит надгробных, Играют дети в солнечных лучах.


Улыбка есть на всех следах погрома! Загладить прошлое весна взяла почин,

И ластится она, вся нега, вся истома,

И жмется зеленью к лазурным стенкам льдин.


xxvni


Летят по небу журавли, Свои меняя корабли, Летят над талою землею, Блистая крыльев белизною;


То строят длинные черты, То мчатся острыми углами... За ними следуя очами,


В весну не веришь ли и ты?


XXIX


Как будто снегом опушила

Весна цветами ветви слив;

Заря, полнеба охватив,

В цветах румянец пробудила.


Придет пора, нальется плод,

А тяжесть ветви к дблу склбнит, Сломает... Цветень смерть несет, Пора любви страданья гонит.


Но жизнь щадит, закон таков, Что умеряется излишек Обжорством галок и скворцов И смелой жадностью мальчишек.


119


108


Взял я заступ и лопату...

Дети! ставлю тут дубок.


Бьггь для вас здесь месту святу От сегодня в долгий срок.


Сокрушит меня могила,

Затемнится отчий лик,


А дубок — в нем будет сила, Глянет статен и велик.


Дети! в нем, неузнаваем, Буду я, безличный, жить,


И глубокой тени краем Вслед за солнышком ходить.


Буду доброй, доброй тенью, Безоружным часовым, И, по Божьему веленью, Лучше мертвым, чем живым.


XXXI


Белеет утренник, сверкая

По скатам блекнущих холмов; Великим заревом пылая, Выходит солнце из паров.


Ему обидно и досадно Гореть так низко над землей, Горит и слизывает жадно Снежок над мерзлою травой.


И словно длинной бахромою Одет холма высокий бок:


Где рощи нет — горит росою, Где тень от рощи — там снежок.


XXXII


Откуда, скажите, берутся Рисунки растений, чтб вьются


На нашем пруду в холодок, Чуть сложится первый ледок?


Иль это нашли воплощенья Кустов и дерев отраженья, Которые в летние дни, Мечтая, роняли они!


XXXIII


В одежде выцветшей и бурой,

В каемках яркой желтизны, Объят ты, лес, погодой хмурой, И блекнут все твои сыны.


На их печальные обличья, Пятном блестящим с высоты, Льет солнце острый блеск величья И греет мертвые листы.


Но в безнадежности природы, Как изумруды зелеюА, Заметны озимые всходы И зелень ели и сосны.


XXXIV


Саван белый... Смерть — картина... Ум смиряющая даль... Ты уймись, моя кручина, Пропади, моя печаль!


В этом царстве запустенья И великой немоты, Что же значат все мученья — Что же значим я и ты?


XXXV


В избенке бедной, в стеклах окон Свет солнца только что погас.


Над помазуемой елеем Священник молится, склонясь!


Слова молитв совсем не ясны, Порою в них как будто тьма —

И не для гаснущего взгляда,

И не для скромного ума!


Но, дорисованные духом,

Над отходящей поднялись

Все сонмы праведных и чистых,

И вся небесной церкви высь...


XXXVI


Выложен гроб лоскутками Тряпочек, пестрых платков;

В церкви он hâ пол поставлен, —

В крае обычай таков.


В гробе ютится старушка, Голову чуть наклоня, Лик восковой освещают Поздние проблески дня.


Колокол тихо ударил...

Гроб провожает село...

Пенье... Знать, кокон дубовый

На зиму сносят в дупло.


Всякий идущий за гробом

Мблча лелеет мечту —

Сказано: встанет старушка

Вся и в огнях, и в свету)


XXXVII


Нет ограды! Не видать часовни!

Рядом гряд могилки подняты...


Спят тут люди, все под Богом ровни, С плеч сложив тяжелые кресты.


122


Разоделись грядушки цветами, Будто поле, чтб под пар пошло; Вдоль борозд, намеченных гробами, Много тени к ночи залегло...


В этот год вы, грядки, помельчали; Помню я: вас больше было тут. Волны смерти тихой зыбью стали, Год еще — и вовсе пропадут.


Дождь пройдет — вершинки обмывает; Вспашут землю, станут боронить, Солнце выжжет, ветер заровняет... Поле было — полю тут и быть!


МУРМАНСКИЕ ОТГОЛОСКИ


170—185. МУРМАНСКИЕ.      ОТГОЛОСКИ


С. С. Трубачеву


I


Утро. День воскресный. Бледной багряницей Брызнул свет ленивый по волне, объятой Теменью холодной. Будто бы зарницей,


В небе вдруг застывшей, бледно-лиловатой, Освещает утро хмурый лик Мурм^на. Очерки утесов сквозь туман открылись...


Сердце, отчего ты так проснулось рано? Отчего вы, мысли, рано окрылились? Помнят, помнят мысли, знает сердце, знает: Нынче день воскресный. На просторе вольном, Как шатром безбрежным церковь покрывает Всю страну родную звоном колокольным, И в шатре том, с краю, в холоде тумана,


В области скалистой молча притаилось Мрачное обличье дальнего Мурм4на...


И оно зарделось, и оно молилось!


II


Будто в люльке нас качает.

Ветер свеж. Ни дать ни взять,

Море песню сочиняет —


Слов не может подобрать.


Не помочь ли? Жалко стало!

Сколько чудных голосов!

Дискантов немножко мало,

Но зато не счесть басов.


Но какое содержанье,

Смысл какой словам придать?


124


Море — странное созданье, Может слов и не признать.


Диких волн седые брды Тонкой мысли не поймут, Хватят вдруг во все аккорды И над смыслом верх возьмут.


m


Цветом стальным отливают холодные, Грузные волны полярных зыбей, Солнца полуночи тени лиловые Видны на палубе подле снастей;


С этим наплывом теней фиолетовых Только лишь пушки своей желтизной Спорят как будто; склонились, насупились, Стынут, облитые крупной росой.


Красная искра порою взвивается

В черном дыму; оживая на миг, Ярко блестит! Перед нею туманится Вечного солнца полуночный лик...


IV


Перед бурей в непогоду

Разыгралися киты.


Сколько их! Кругом мелькают Будто темные щиты Неких витязей подводных. Бой незрим, но слышен гром. Над пучиною кипящей Ходят волны ходенем, Проступают остриями... Нет сомненья: под водой,

Под великими волнами,

Занялся могучий бой!

Волны — витязей шеломы,

Бури рев — их голоса!

Блещут очи... Кто на вахте?

Убирайте паруса,


125


Чтоб не спутаться снастями Между дланей и мечей; Увлекут они в пучину Нас, непрошеных людей. Закрывай плотнее люки! Так! Совсем без парусов


С ними мы еще поспорим! Ходу дай! Прибавь паров...


Налетает шквал за шквалом, Через борт идет волна; Грохот, посвист и шипенье,


В стройных мачтах дрожь слышна. Не уловишь взглядом в тучах Очертаний буревых...


Как зато повеселели

Стаи грустных птиц морских! Кто сказал, что в буре страхи? Под размахами ее Вялы, робки и пугливы Только слабость да нытье...


V


След бури не исчез. То здесь, то там мелькают Остатки черные разбившихся судов И, проносимые стремниной, ударяют И в наше судно, вдоль его боков.


Сухой, тяжелый звук! В нем слышатся отзывы Следы последние погибнувших людей...


Все щепки разнесут приливы и отливы, Опустят в недра стонущих зыбей.


Вдоль неподвижных скал стремниною несутся Гряды подводных трав, оторванных от дна, Как змеи длинные, их нити волокутся,


И цветом их пучина зелена.


А там, у берегов, виднеются так ясно Остатки корабля; расщепленное дно До самого киля сияет ярко-красно...


У черных скал — кровавое пятно!


128


Здесь, в заливе, будто в сказке! Вид закрыт во все концы; По дуге сложились скалы


В чудодейные дворцы;


В острых очерках утесов, Где так густ и влажен мох, Выраженья лиц каких-то, Вдруг застывшие врасплох.


У воды торчат, белея,

Как и скалы велики,


Груды ребр китов погибших, Черепа и позвонки.


К ним подплывшая акула От светящегося дна Смотрит круглыми глазами, Неподвижна и темна,


Вся в летучих отраженьях

Высоко снующих птиц —

Как живое привиденье

В этой сказке полной лиц!


VII


И, подумаешь, бросив на край этот взоры: Здесь, когда-то, в огнях допотопной земли, Кто-то сыпал у моря высокие горы, И лежат они так, как когда-то легли!


Неприветны, черньЬ громоздятся уступы...

То какой-то до века погасший костер, То каких-то мечтаний великие трупы,


Чей-то каменный сон, наводнивший простор!


В нем угрюмые люди — поморы толкутся, Призываются к жизни на краткие дни...


Не дано им ни мыслью, ни чувством проснуться! Уж не этим ли счастливы в жизни они?


127


vin


Неподвижны очертанья

Здешних скал и островов:

Это летопись страданья

Исковерканных пластов;


Эпопея или драма

Жизни каменных пород!

Небеса и море — рама,

Та же всё, из года в год.


Подле них, что день, то новы, Живы час один иль два, Народившись без основы, Проплывают острова


Темных водорослей — уток, Чаек и гагар притон!


Словно ряд плывущих шуток, Словно легкий фельетон...


IX


Доплывешь когда сюда,

Повстречаешь города

Что ни в сказках не сказать,

Ни пером не описать!


Город — взять хоть на ладонь! Ни один на свете конь Не нашел к нему пути; Тут и улиц не найти.


Меж домов растет трава;

Фонари — одни слова!

Берег моря, словно жив —

Он растет, когда отлив;


Подавая голос свой

Громче всех, морской прибой Свеял с этих городов Всякий след пяти веков!


128


Но уж сказка здесь вполне

Наступает по весне,

Чуть из них мужской народ

В море на лето уйдет.


Бабье царство здесь тогда!

Бабы правят города,


И чтоб бабам тем помочь, Светит солнце день и ночь!


С незапамятных времен Сарафан их сохранен, Златотканый, парчевой; Кички с бисерной тесьмой;


Старый склад и старый вкус

В нитях жемчуга и бус, Новгородский, вечевой, От прабабок он им свой.


И таков у баб зарок:

Ждать мужчин своих на срок, Почту по морю возить, Стряпать, ткать и голосить;


Если в море гул и стон — Ставить свечи у икон,


И заклятьем вещих слов Укрощать полет ветрбв.


х


Сга заносы по CKâAaM

Всюду висят бахромой; Солнце июльское блещет, — Встретились лето с зимой.


Ветер от запада. Талый Снег под ногами хрустит; Родом со снегом, чтб пурпур, Кустик гвоздики горит.


Тою же яркостью красок

В Альпах, на крайних высйх Кучки гвоздики алеют


В вечных, великих снегах.


В Альпах, чем ближе к долинам, Краски цветов всё бледней, Словно тускнеют, почуяв Скучную близость людей.


Здесь — до болот ниспадает

Грань вековечных снегов;

Тихая жизнь не свевает

Яркости Божьих цветов;


Дружно пылают гвоздики,

Рдеют с бессчетных вершин

Мохом окутанных кочек,

Вспоенных влагой трясин.


XI


Какие здесь всему великие размеры!

Вот хоть бы лов классической трески!


На крепкой бечеве, верст в пять иль больше меры, Что ни аршин, навешаны крючки;


Насквозь проколота, на каждом рыбка бьется...

Пять верст страданий! Это ль не длина? Порою бечева китом, белугой рвется — Тогда страдать артель ловцов должна.


В морозный вихрь и снег, — а это ль не напасти? — Не день, не два, с терпеньем без границ Артель в морской волне распутывает снасти, Сбивая лед с промерзлых рукавиц.


И завтра то же, вновь... В дому помору хуже: Тут, как и в море, вечно сир и нищ, Живет он впроголодь, а спит во тьме и стуже На гнойных нарах мрачных становищ.


ХП


Здесь, говорят, у них, порой

Смерть человеку облик свой


130


В особом виде проявляет.

Когда, в отлив, вода сбегает И, между камнями, помор Идет открытыми песками, Путь сокращая, — кругозор Его обманчив; под ногами Песок не тверд: помор спешит, — Прилив не ждет! Вдруг набежит Отвсюду! Вот уже мелькают Струи, бегущие назад :


То здесь, то там опережают, Под камни льются, шелестят!


А вон, вдали, седая грива Ползущего в песках прилива Гудит, неистово ревет И водометами встает...


Скорей, скорей! Но нет дороги! Пески сдаются, вязнут ноги, Пески уходят под ногой...


Всё выше волн гудящих строй! Их гряды мечутся высоко, Чтоб опрокинуться потбм...


Всё море лезет на подъем! Спасенья нет... Блуждает око...


Всё глубже хлябь, растет прилив! Одолеваемый песками, Помор цепляется руками, И он не мертв еще, он жив —


А тяжкий гул морского хора,

Чтоб крик его покрыть полней, В великой мощности напора Стучит мильонами камней...


хш


Взобрался я сюда по скалам;

С каким трудом на кручу взлез! Внизу буруи терзает море, Кругом, по кочкам, мелкий лес...


Пигмеи-сосенки! Лет двести

Любой из них, а вышиной

Едва-едва кустов повыше;

Что ни сучок — больной, кривой.


Лет двести жизни трудной, скучной,

И рост такой... Везде вокруг Не шум от ветра — трепетанье, Как будто робкий плач, испуг...


Но счастье есть и в них: не знают, Не ведают, что поюжней Взрастают сосны в три обхвата


И с пышной хвоею ветвей,


И что вдали, под солнцем юга, В морскую синь с вершин Яйлъ! Сквозь сетки роз и винограда Глядят других сестер стволы...


XIV


Из тяжких недр земли насильственно изъяты, Над вечно бурною холодною волной, МурмАна дальнего гранитные палаты Тысячеверстною воздвиглися стеной,

И пробуравлены ледяными ветрами,

И вглубь расщёплены безмолвной жизнью льдов, Они ютят в себе скромнейших из сынов Твоих, о родина, богатая сынами.


Здесь жизнь придавлена, обижена, бедна!

Здесь русский человек пред правдой лицезренья Того, что Божиим веленьем сведена Граница родины с границею творенья,


И глубь морских пучин так страшно холодна, — Перед живым лицом всевидящего Бога Слагает прочь с души, за долгие года, Всю тяготу вражды, всю немощность труда,


И говорит: сюда пришла моя дорога!

Скажи же, Господи, отсюда мне куда?


XV


Хоть бы молниям светиться!

Тьма над морем, тьма!


Вихорь, будто зрячий, мчится — Он сошел с ума...


Он выводит над волнами, Из бессчетных струн, Гаммы с резкими скачками... А поет бурун.


Что за свадьба? что за пляска?

Если б увидать!


Тьма, как плотная повязка, — Где ее сорвать...


Сердцем чуются движенья Темных сил ночных, Изможденные виденья, Плач и хохот их...


XVI


Когда, на краткий срок, здесь ясен горизонт

И солнце сыплет блеск по бтмелям и л^дам, Ни Адриатики волна, ни Геллеспонт Таким темнеющим не блещут изумрудом;


У них не так густа бывает синь черты, Делящей горизонт на небо и на море...


Здесь вечность, в веяньи суровой красоты, Легла для отдыха и дышит на просторе!


ИЗ ПРИРОДЫ


186. НА РЕКЕ ВЕСНОЙ


Последним льдом своим спирая Судов высокие бока,


В тепле весны, шипя и тая, Готова тронуться река.


На юг сияющий и знойный,

К стране счастливой, но чужой Ты добежишь, поток спокойный, Своей работницей-волной.


С журчаньем нежным и печальным Другим звездам, в вечерний час, Иным землям и людям дальним, Река, поведай и о нас)


Скажи, как к нам весна приходит,

Что долго ждем, что скучны дни,

Что смерть с весной здесь дружбу водит


И люди гаснут, как огни...


187


Животворящий блеск весны Взглянул на землю с вышины; Из-под разрыхленных снегов Зеленый тронулся покров,


Сквозь голубые полыньи Вздохнули волны и струи,

И день намного стал длинней,

И небо дальнее синей...


И первый виден мотылек,

И первый беленький цветок,


И полон первых песен лес,

И солнце... н «Христос воскрес!»


МАЙСКИМ УТРОМ


А. И. Суаориной


Ты весна, весна роскошная! Несравненен твой наряд! Разодевшись, будто к празднику, Все кусты в цветах стоят!


Что ни цвет — то пламя жаркое!

Что ни почка — огонек!

У природы, знать, на щеченьках Обозначился пушок!


Точно дымкой благовонною

С неисчислимых стеблей Тянет запахом чарующим От цветов, как от огней!


Как поток, весна, несешься ты,

И из волн твоих цветы, Опускаясь, осаждаются На деревья н кусты...


Вот сирень идет! Вот жимолость!

Вот ясминная волна!

Вот и липа к цвету тронулась...


Но уж это не весна...


Хоть один цветок хотелось бы

В той пучине изловить,

Чтоб весны прожитой памятью


В темной книжке уложить, —


Раздавить коронку нежную

И расправить на листе...

Бедный) Будешь ты, как распятый И умерший на кресте!


Но зато уж книжку выберем!

Развеселая она,


135


Все рассказы в ней смешливые, — А с краев — золочена...


180. РАССВЕТ В ДЕРЕВНЕ


Огонь, огонь! На небесах огонь!

Роса дымится, в воздух отлетая;

По грудь в реке стоит косматый конь,

На ранний ветер уши навостряя.

По длинному селу, сквозь дымку темноты, Идет обоз с богатой кладью жита;

А за селом погост и низкие кресты,

И церковь древняя, чешуйками покрыта...

Вот ставней хлопнули; в окне старик седой Глядит и крестится на первый луч рассвета;


А вот и девушка извилистой тропой


Идет к реке, огнем зари пригрета. Готово солнце встать в мерцающей пыли, Крепчает пенье птиц под бесконечным сводом,

И тянет от полей гвоздикою и медом

И теплой свежестью распаханной земли...


190. ПРОЩАНИЕ ЛЕТА


Осень землю золотом одела, Холодея, лето уходило


И земле, сквозь слезы улыбаясь, На прощанье тихо говорило:


«Я уйду, — ты скоро позабудешь Эти ленты и цветные платья, Эти астры, эти изумруды

И мои горячие объятья.


Я уйду — роскошная южанка —

И к тебе, на выстывшее ложе, Низойдет любовница другая,


И свежей, и лучше, и моложе.


У нее алмазы в ожерелье, Платье бело и синеет льдами, Щеки бледны, очи светло-сини, Волоса осыпаны снегами...


О мой друг! Оставь ее спокойно Жать тебя холодною рукою:

Я вернусь, согрею наше ложе, Утомлю и утомлюсь с тобою!»


101


Старый плющ здесь ползет Вдоль мохнатых корней; Ель, замшившись, растет — Вся в дремоте ветвей... Опуститься б в тени,

Поглядеть на закат,

Как ночные огни

В небесах заблестят, И, с темнеющим днем, Всем своим бытием, Как и день, отойти На иные пути...


102. В ЛИСТОПАД


Ночь светла, хоть звезд не видно, Небо скрыто облаками, Роща темная бушует И бичуется ветвями.


По дороге ветер вьется,

Листья скачут вдоль дороги,

Как бессчетные пигмеи


К великану, мне, под ноги.


Нет, неправда! То не листья, Это — маленькие люди: Бьются всякими страстями Их раздавленные груди...


Нет, не люди, не пигмеи!

Это — бывшие страданья,

Облетевшие мученья


И поблекшие желанья...


137


Всех их вместе ветер гонит

И безжалостно терзает! Вся дорога змеем темным Под роями их мелькает....


Нет конца змее великой...

Вьется, бьется, копошится,

В даль и темень уползает,


Но никак не может скрыться.


163. МАЛО СВЕТУ


Мало свету в нашу зиму!

Воздух темен и не чист;

Не подняться даже дыму —

Так он грузен и слоист.


Он мешается с туманом;

В нем снуют со всех сторон, Караван за караваном, Стаи галок и ворон-


Мгла по лесу, по болоту...

Да, задача не легка —

Пересиливать дремоту

Чуть заметного денька!


194. СНЕГА


Месяц в небе высоком стоит, Степь, покрытая снегом, блестит,

И уж сколько сияет по ней Голубых и зеленых огней!..


Неподвижная ночь холодна,

И глубоко нема тишина,

И ломается в воздухе свет Проплывающих звезд и планет...


Вот из белых, глубоких снегов, На какой-то таинственный зов, Словно белые люди встают, И встают, и вдут, и растут!


Светят лики неясные их

И проходят одни сквозь других,

И по степи мерцает вокруг Много, много светящихся рук...


195. В ЛЕСУ


Не сразу ты остынул к ночи, лес!

След дня прошедшего не вдруг в тебе исчез,


И в ночь холодную еще слышна теплынь Между твоих растительных твердынь.


Не так ли дерева застывшие твои

Теплы, как мы теплы преданьями семьи,

И в холод долгий наших поздних дней

В нас действует любовь отцов и матерей?


Решенье честное нам кажется порой Каким-то подвигом, осиленным душой, —

А в нем вершит совсем не хитрый след Простой преемственности самых ранних лет.


19в. ТУЧИ И ТЕНИ


Тучки набежали, тени раскидали, Смотрят с неба синего, смотрят свысока, Как легли их тени и куда упали:

На холмы, на пажити, в волны озерка.


Молвят тучам тени: «Золотые гряды,

Вам ли счастье, радости, краски не даны,

Вам ли нет раздолья, вам ли нет отрады

В переливах радужных светлой вышины?«


Отвечают тучи: «Темные созданья,

Бедные завистницы долей вам чужих!

Ближе вы к юдоли плача и страданья,


Но зато вы в близости радостей людских..


107. ОСЕННИЙ МОТИВ


Мой старый клен с могучею листвою, Еще ты густ, и зелен, и тенист,


А между тем чуть видной желтизною Уже слегка озолочен твой лист.


Еще и птиц напевы голосисты,

Ты ими полн, как плеском бег реки; Еще висят вдоль плеч твоих монисты — Твоих семян созревших мотыльки.


В них бывший цвет — твои воспоминанья, Остатки чувств, испытанных тобой; Но ты сказал им только: «До свиданья!» Ты будешь жить и будущей весной.


Глубокий сон зимы обледенелой

Додремлешь ты и, покидая сны,

Весь обновлен, листвой своей всецело


Отдашься ласкам будущей весны.


Для нас — не то. Хотя живут стремленья,

И в сердце песнь, и грез душа полна, Но, старый друг, нет людям обновлены!,

И жизнь идет, как нить с веретена.


108. УТРО


Вот роса невидимо упала, И восток готовится пылать;

Зелень вся как будто бы привстала Поглядеть, как будет ночь бежать.


В этот час повсюду пробужденье...

Облака, как странники в плащах, На восток сошлись на поклоненье И горят в пурпуровых лучах.


Солнце выйдет, странников увидит,

Станет их и греть и золотить;

Всех согреет, малых не обидит


И пошлет дождем наш мир кропить!


Дождь пойдет без толку, без разбора, Застучит по камням, по водам, Кое-что падет на долю бора, Мало что достанется полям!


199. ЖАЛЬНИК


А. П. Милюкову


Ну-ка! Валите и бук, и березу,

Деревцо малое, ствол вековой,

Осокорь, дубы, и сосны, и лозу,

Ясень и клен, — все под корень долой!

Поле чтоб было! А поле мы вспашем;

Годик, другой и забросим потом...

Голую землю, усталую — нашим Детям оставим и прочь отойдем!


А уж чтоб где приберечь по дороженьке Дерево, чтобы дало оно тень, Чтобы под ним утомленные ноженьки Вытянул путник в удушливый день, — Этой, в народе, черты не отыщется, Ветру привольно и весело рыщется! Сколько в далекую даль не гляди, Всё пустота — ничего впереди!


Но остаются по лесе печальники...

Любит наш темный народ сохранять Рощицы малые! Имя им — жальники! Меткое имя, — умеют назвать!

В местности голой совсем потонувши, Издали видный каким-то пятном, Жальник едва прозябает, погнувши Ветви под тяжким, глухим бытием!.. Мощные вихри насквозь пробирают, Солнце отвсюду бесщадно палит; Влаги для роста куда не хватает...

Жалок ты жальник... нерадостный вид...


Бедный ты, бедный! Совсем беззащитен...

Но бережет тебя черный народ : Хворых березонек, чахлых ракитин Он не изводит в конец, не дерет... И, беспощадно снося великанов


С их глубоко разветвленных корней, —


141


В избах, в поддонках разбитых стаканов,

В битых горшочках, на радость детей, Всюду охотно разводит герани, Гонит корявый лимон из зерна!.. Скромные всходы благих начинаний Чахнут в пыли, в паутине окна...


200. УТРО НАД НЕВОЮ


Вспыхнуло утро в туманах блуждающих, Трепетно, робко сказалось едва...


Точно как сеткою блесток играющих, Мало-помалу покрылась Нева!


Кой-где блеснут! В полутень облаченные, Высятся зданья над сонной водой, Словно на лики свои оброненные Молча глядятся, любуясь собой.


Света всё больше... За тенью лиловою Солнце чеканит струей огневой Мачты судов над водой бирюзовою, Выше их, ярче их — шпиль крепостной;


Давняя мачта! Огней прибавляется! Блеск так велик, что где чайка крылом Тронет волну — блеск волны разрывается, Гребень струи проступает пятном.


Вон, пробираясь, как будто с усильями,

В этом великом свету, кое-где Ялики веслами машут, как крыльями, Светлые капли роняя к воде...


Что-то как будто восточное, южное

Видится всюду! Какой-то налет,

Пыль перламутра, сиянье жемчужное —


Вдоль широко разгоревшихся вод...


Вот... Вот и говор пошел, и несмелое Всюду движенье; заметен народ... Гибнет картина, как чудное целое Сгинет совсем, по частям пропадет...


142


Ну, и тогда, если где над пучиною

Чайка заденет плывучую глыбь,

Там не пятно промелькнет над картиною—


Блестками, искрами скажется зыбь!


201. НАШИ ПТИЦЫ


Наши обычные птицы прелестные,

Галка, ворона и вор-воробей1

Счастливым странам не столько известные,


Сколько известны отчизне моей...


Ваши окраски всё серые, чёрные, Да и обличьем вы очень просты: Клювы как клювы, прямые, проворные, И без фигурчатых перьев хвосты.


В непогодь, вьюги, буруны, метелицы — Всё вы, голубчики, тут, подле нас, Жизни пернатой невесть что — безделицы, Вы утешаете сердце подчас.


И для картины вы очень существенны В долгую зиму в полях и лесах!

Все ваши сборища шумны, торжественны

И происходят у всех на глазах.


Это не то, что сова пучеокая Или отшельница-птица челна — Только где темень, где чаща глубокая, Там ей приятно, там дома она!


С вами иначе. То вдруг вы слетаетесь Стаей большой на дорогу; по ней Ходите, клюете и не пугаетесь, Даже нисколько людей и коней.


То вы весь вид на картину меняете,

В лес на опушку с дороги слетев, Белую в черную вдруг обращаете, Сотнями в снежные ветви насев.


То, как лоскутана флера, таскаетесь Стаей крикливою вдоль по полям,


143


Тут подбираетесь, там раздвигаетесь Черным пятном по бесцветным снегам.


Жизнь хоть и скромная, жизнь хоть и малая, Хоть не большая, а всё благодать, Жизнь в испытаньях великих бывалая, Годная многое вновь испытать...


МЕФИСТОФЕЛЬ


202 — 211. МЕФИСТОФЕЛЬ


I. МЕФИСТОФЕЛЬ В ПРОСТРАНСТВАХ


Я кометой горю, я звездою лечу

И куда посмотрю, и куда захочу,

Я мгновенно везде проступаю! Означаюсь струей в планетарных парах, Содроганием звезд на старинных осях —


И внушаемый страх — замечаю!..


Я упасть — не могу, умереть — ие могу!

Я не лгу лишь тогда, когда истинно лгу —

И я мир возлюбил той любовью,

Что купила его всем своим существом, Чувством, мыслью, мечтой, всею явью и сном — А не только распятьем и кровью.


Надо мной ли венец не по праву горит?

У меня ль на устах не по праву царит Беспощадная, злая улыбка?!.

Да, в концерте творенья, что уши дерет, И тогда только верно поет, когда врет — Я, конечно, первейшая скрипка...


Я велик и силён, я бесстрашен и зол; Мне печали веков разожгли ореол, И он выше, всё выше пылает!

Он так ярко горит — что и солнечный свет,


И сиянье блуждающих звезд и комет Будто пятна в огне освещает!


Будет день, я своею улыбкой сожгу

Всех систем пузыри, всех миров пустельгу, Всё, чему так приятно живется...


скажите же: разве не видите вы, Как у всех на глазах, из своей головы, Мефистофелем мир создается?!


145


Не с бородкой козла, не на тощих ногах,

В епанче и с пером при чуть видных рогах, Я брожу и себя проявляю:


В мелочь, в звук, в ощущенье, в вопрос и в ответ, И во всякое «да», и во всякое «нет», Невесом, я себя воплощаю)


Добродетелью лгу, преступленьем молюсь! По фигурам мазурки политикой вьюсь, Убиваю, когда поцелую!

Хороню, сторожу, отнимаю, даю —

Раздробляю великую душу мою

И, могу утверждать — торжествую!..


П. НА ПРОГУЛКЕ


Мефистофель шел, гуляя,

По кладбищу, вдоль могил...

Теплый, яркий полдень мая

Лик усталый золотил.


Мусор, хворост, тьма опенок,

Гниль какого-то ручья...

Видит: брошенный ребенок

В свертке грязного тряпья.


Жив! Он взял ребенка в руки, Под терновником присел И, подделавшись под звуки Детской песенки, запел:


«Ты расти и добр, и честен:

Мать отыщешь — уважай;

Будь терпением известен,

Не воруй, не убивай!


Бога, самого большого,

Одного в душе имей;

Не желай жены другого;

День субботний чти, говей...


Ты евангельское слово

Так, как должно, исполняй,


146


Как себя люби другого;

Бьют — так щеку подставляй!


Пусть блистает добродетель Несгорающим огнем...


Amen! Amen!' Бог свидетель, Люб ты будешь мне по нем)


Нынче время наступило,

Новой мудрости пора...

Что ж бы, впрямь, со мною было, Если б не было добра?)


Для меня добро бесценно)

Нет добра, так нет борьбы.

Нужны мне, и несомненно,

Добродетелей горбы...


Будь же добр!» Покончив с пеньем, Он ребенка положил

И своим благословеньем В свертке тряпок осенил)


ш. ПРЕСТУПНИК


Вешают убийцу в городе на площади,

И толпа отвсюду смотрит необъятная! Мефистофель тут же; он в толпе шатается; Вдруг в него запала мысль совсем приятная.


Обернулся мигом. Стал самим преступником; На себя веревку помогал набрасывать; Вздернули, повесили! Мефистофель тешится, Начал выкрутасы в воздухе выплясывать.


А преступник скрытно в людях пробирается, Злодеянье новое в нем тихонько зреет, Как бы это чище, лучше сделать, думает, Как удрать непойманным, — это он сумеет.


Мефистофель радостно, истинно доволен.

Что два дела сделал он людям из приязни:


Аминь! Аминь!. — Ред.


147


Человека скверного отпустил на волю, А толпе дал зрелище всенародной казни.


IV. ШАРМАНЩИК


Воздуху, воздуху! Я задыхаюсь... Эта шарманка, что уши пилит, Мучает, душит... я мыслью сбиваюсь... Глупый шарманщик в окошко глядит!


Эту забьггую песню когда-то

Слушал я иначе, слушал душой,

Слушал тайком... скрыл от друга, от брата!

Думал: не знает никто под луной...


Вдруг ты воспрянула, заговорила! Полная неги, мечте говоришь. Время ли, что ли, тебя изменило? Нот не хватает — а всё ты звучишь!


Значит, подслушали нас! Ударенья Ясны и четки на тех же словах, Что и тогда, в эту ночь увлеченья... Память сбивается, на сердце страх!


Злая шарманка пилит и хохочет,

Песня безумною стала сама,

Мысль, погасая, проклятья бормочет...

Не замолчишь ты, — сойду я с ума!


Слышу, что тянет меня на отмщенье...

Но ведь то время погасло давно,


Нет тех людей... нет ее!.. Наважденье!.. Глупый шарманщик всё смотрит в окно!


V. МЕФИСТОФЕЛЬ, НЕЗРИМЫЙ НА РАУТЕ


В запахе изысканном, С свойствами дурмана,


В волнах Jockey Club'a И Ilang Ilang'a,


На блестящем рауте


Знати светлолобой

Мефистофель движется

Сам своей особой!


И глядит с любовию На одежды разные, Как блестят на женщинах Крестики алмазные!


Общество сидело,

Тараторило,

Издевалось, лгало,

Пустословило!..

Чудилось: то были

Змеи пестрые!


В каждом рту чернели Жала острые!


И в роскошной зале Угощаючись,


В креслах, по диванам Извиваючись, Из глубоких щелей, Из земли сырой


С сладостным шипеньем Собрался их рой...


Чуть кто выйдет в двери, —

Как кинжалами,

Вслед за ним стремятся,

Блещут жалами!

Занимались долго


С умилением, Часто чуть не плача, Поношением...


А когда донельзя Иззлословились, Задушить друг дружку Приготовились!


А когда хозяйка, — Очень крупный змей, — Позвала на ужин Дорогих гостей, — Веселы все были, Будто собрались Вешать человека Головою вниз!..


В запахе изысканном, С свойствами дурмана,


В волнах Jockey Club'a


И Ilang Ilang'a Мефистофель движется, Упиваясь фразами,


И не меркнут крестики — Все блестят алмазами! 1


VI ЦВЕТОК, СОТВОРЕННЫЙ МЕФИСТОФЕЛЕМ


Когда мороз зимы наляжет

Холодной тяжестью своей


И всё, что двигается, свяжет Цепями тысячи смертей;


Когда над замершею степью

Сиянье полночи горит

И, поклоняясь благолепью

Небес, земля на них глядит, —


В юдоли смерти и молчанья,

В холодных, блещущих лучах,


С чуть слышным трепетом дрожанья Цветок является в снегах!..


Нежнейших игл живые ткани, Его хрустальные листы Огнями северных сияний, Как соком красок, налиты!


Чудна блестящая порфира,

В ней чары смерти, прелесть зла! Он — отрицанье жизни мира, Он — отрицание тепла!


Его, рожденного зимою; Никто не видит и не рвет, Лишь замерзающий порою Сквозь сон едва распознает!


Слезами смерти он опрыскан,

В нем звуки есть, в нем есть напев! И только тот цветком тем взыскан, Кто отошел, окоченев...


150


VIL МЕФИСТОФЕЛЬ В СВОЕМ МУЗЕЕ


Есть за гранью мирозданья Заколоченные зданья, Неизведанные склады, — Где положены громады Всяких планов и моделей, Неисполненных проектов, Смет, балансов и проспектов, Не добравшихся до целей!


Там же тлеют ворохами

С перебитыми венцами Закатившиеся звезды...

Там, в потемках свивши гнезды, Силы темные роятся, Свадьбы празднуют, плодятся...


В том хаосе галерея

Вьется, как в утробе змея, Между гнили и развалин! Щель большая! Из прогалин Боковых, бессчетных щелей, — От проектов и моделей Веет сырость разложенья В этот выкидыш творенья)


Там, друзьям своим в потеху, Ради шутки, ради смеху, Мефистофель склад устроил-Собрал все свои костюмы, Порожденья темной думы, Собрал их и успокоил!


Под своими нумерами,

Все они висят радами.

Будто содранные шкуры


С демонической натуры) Видны тут скелеты смерти, Астароты и вампиры, Самотракские кабиры, Сатана и просто черти, Дьявол в сотнях экземпляров, Духи мора и пожаров, Облик кардинала Реца


И Елена — la Belezzal1


1 Красота, красавица (шпал.) — Ред.


И в часы отдохновенья Мефистофель залетает


В свой музей и вдохновенья От костюмов ожидает. Курит он свою сигару, Ногти чистит и шлифует! Носит фрачную он пару И с мундиром чередует; Сшиты каждый по идее, Очень ловки при движеньи...


Находясь в употребленьи, Не имеются в музее!


VIII. СОБОРНЫЙ СТОРОЖ


Спят они в храме под плитами, Эти безмолвные грешники! Гробы их прочно поделаны: Всё то дубы да орешники...


Сам Мефистофель там сторожем Ходит под древними стягами...


Чистит он, день-деньской возится С урнами и Саркофагами.


Ночью, как храм обезлюдеет,

С тряпкой и щеткой обходит! Пламя змеится и брызжет Там, где рукой он проводит!


Жжет это пламя покойников...

Но есть такие могилы,


Где Мефистофелю-сторожу Вызвать огонь не под силу!


В них идиоггы опущены, Нищие духом отчитаны:

Точно водой, глупой кротостью Эти могилы пропитаны.


Гаснет в воде этой пламя!

Не откачать и не вылить...


И Мефистофель не может Нищенства духом осилить!


152


DC. В ВЕРТЕПЕ


«Милости просим, — гнусит Мефистофель, — войдем! Дым, пар и копоть; любуйся, какое движенье! Пятнами света сияют где локоть, где грудь, Кто-то акафист поет! Да и мне слышно пенье...


Тут проявляется, в темных фигурках своих, Крайнее слово всей вашей крещеной культуры! Стоит, мошной побренчав, к преступленью позвать: Всё, всё исполнят милейшие эти фигуры...


Слушай, мой друг, но прошу — не серчай, сделай милость! За двадцать три с лишком века до этих людей, Вслед за Платоном, отлично писал Аристотель; За девятнадцать — погиб Иисус Назарей...


Ну, и скажи мне, кто лучше: вот эти иль те, Что, безымянные, даже и Бога не знают,


В дебрях, в степях неизведанных стран народясь, Знать о себе не дают и тайком умирают.


Ну, да и я, — заключил Мефистофель, — живу Только лишь тем, что злой сон видит мир наяву, Вашей культуре спасибо!..» Он руку мне сжал И доброй ночи преискренно мне пожелал.


X. ПОЛИШИНЕЛИ


Есть в продаже на рынках, на тесьмах, на пружинках Картонажные полишинели.


Чуть за нитку потянут, вдруг огромными станут! Уменьшились, — опять подлиннели...


Вот берет Мефистофель человеческий профиль, Относимый к хорошим, к почтенным,


И в общественном мненьи создает измененье По причинам, совсем сокровенным.


Так, вот этот! Считают, что другого не знают, Кто бы так был умен и так честен,

Всё в нем складно — не худо, одним словом, что чудо!

Добр и кроток, красив и прелестен!


153


А сегодня открыли, всех и вся убедили, Что во всем он и всюду ничтожен!


Что живет слишком робко, да и глуп он, как пробка, Злом и завистью весь растревожен!


А вот этот? Сегодня, как у гроба Господня Бесноватый, сухой, прокаженный, И поруган, и болен, и терпеть приневолен,


Весь ужасной болезнью прожженный!


Завтра — детище света! Муж большого совета,

Где и равный ему не найдется...

Возвеличился профиль! Дернул нить Мефистофель

И кривлянью фигурки смеется...


ИЗ ДНЕВНИКА

ОДНОСТОРОННЕГО ЧЕЛОВЕКА


212


Из Каира и Ментоны,

Исполняя церкви чин,


К нам везут мужья и жены Прах любимых половин...


В деревнях и под столицей Их хоронят на Руси:


На, мол, жил ты за границей — Так земли родной вкуси!


Бренным телом на подушке Всё отдай, что взял, назад...


За рубли вернув полушки, Русский край, ты будешь рад)


213


Да, нынче нравятся «Записки», «Дневники»! Жизюпщси глупые, их мелкие грешки Ползут на свет и требуют признанья)


Из худосочия и умственных расстройств, Из лени, зависти и прочих милых свойств

Слагаются у нас бытописанья —


И эта шпца по зубам Беззубым нам)


214


Что, камни не живут? Не может быть) Смотри, Как дружно все они краснеют в час зари, Как сохраняют в ночь то мягкое тепло, Которое с утра от солнца в них сошло) Какой ужасный гул идет от мостовых)


Как крепки камни все в призваниях своих, Когда они реку вдоль берега ведут, Когда покойников, накрывши, стерегут,


И как гримасничают долгие века, Когда ваятеля искусная рука Увековечит нам, под лоском красоты, Чьи-либо гнусные, проклятые черты!


215


За целым рядом всяческих изъятий

У нас литературе нет занятий,

И литераторы от скуки заняты


Тем, что гвоздят друг друга на кресты, Являя взорам меньших братий Ряды комических распятий...


Вздохнешь ли ты?


216


Не стонет справа от меня больной, Хозяйка слева спорить перестала,

И дети улеглись в квартире надо мной,

И вот, кругом, меня так тихо, тихо стало!


Газета дня передо мной раскрыта...

Она мне не нужна, я всю ее прочел:

По-прежнему в ходу ослиные копыта,

И за клочок сенца идет на пытку вол!


И так я утомлен отсутствием свободы, Так отупел от доблестей людей, Что крики кошек и возню мышей


Готов приветствовать, как голоса природы.


217


В этой внимательной администрации, Как в геологии — всюду слои! Дремлют живые, когда-то, формации, Видят отжившие грезы свои.


Часто разбиты, но, изредка, в целости


Эти слои) В них особенность есть: Затхлые издавна окаменелости Могут, порой, и плодиться, и есть!


218


Если вспомнить: сколько всех народов,

От начала и по этот год,

Сном могилы смерть угомонила


И сложила к мертвым в общий счет... Если вспомнить: сколько грез, мечтаний,


В этих людях, из глубокой мглы, Зарождалось, и они, несметны, Поднимались в небо, как орлы! —


Чем тогда является в сравненье

Личной жизни злая суета,

Тот порыв, такое-то стремленье,

Та иль эта бедная мечта?


219


Вот Малахов курган! Снимаю шапку

И кланяюсь незримой крови славного кургана!.. Прозванье Малахов осталось за тобою, Как говорят, от очень старых дней, От пьяницы завзятого!.. Вот вам и слава,


И памятник бессмертный, как природа!


Был нужен пьяница, чтоб кличку дать горе, — Бессмертью пьяницы был нужен Севастополь...


220


Ни одно лицо не скажет,

Что под ним таится;

Никогда простых и ясных

Слов не говорится;


Ни одна на свете совесть

Не чиста от пятен,


157


Ни один на свете смертный Чувством не опрятен!


Правда есть в твоих лишь глазках, Женщина-кудесник!..


Ей преемник мой поверит, Верил мой предместник!..


221


Вся земля — одно лицо! От века

По лицу тому с злорадством разлита, Чтоб травить по воле человека, Лживых мыслей злая кислота...


Арабески!.. Каждый день обновки! Что-то будет? Хуже ли, чем встарь? Нет, клянусь, такой татуировки Ни один не сочинял дикарь...


222


Еду по улице: люди зевают!

В окнах, в каретах, повсюду зевки, Так и проносятся, так и мелькают, Будто над лугом весной мотыльки. Еду... И сам за собой замечаю:


Спал я довольно, да будто не впрок! Рот мой шевелится... право, не знаю:


Это улыбка или зевок?


223


Всё юбилеи, юбилеи...

Жизнь наша кухнею разит! Судя по ним, людьми большими Россия вся кишмя кишит; По смерти их, и это ясно, Вослед великих пустосвятств, Не хватит нам ста Пантеонов


И ста Вестминстерских аббатств...


224


В его поместьях темные леса Обильны дичью вкусной и пушистой, И путается острая коса


В траве лугов, высокой и душистой...

В его дому уменье, роскошь, вкус — Одни другим служили образцами...


Зачем же он так грустен между нами И на сердце его лежит тяжелый груз! Чем он страдает? Чем он удручен, И что мешает счастью?.. — Он умен!.


225


Провинция — огромное bébé!

Всё тащит в рот и ртом соображает,


И ест упорно, если подмечает Три важных буквы: С.П.Б.


226


Фавн краснолицый! По возрасту ты не старик!

С жидкой бородкой, в костюме помятом...

Точно: свидетельства есть по антикам, хоть ты не антик,

Сходства меж пьяным Силеном и мертвым Сократом...

Правда и то, что заметил тебя Мефистофель!

Может, в тебя воплотится — нашел бы занятность? —

Но Мефистофель — вполне джентльмен! Тонкий профиль!

И до смешного, мой друг, уважает опрятность...


227


Вот новый год нам святцы принесли. Повсюду празднуют минуту наступленья, Молебны служат, будто бы ушли От зла, печали, мора, потопления!

И в будущем году помолятся опять,

И будет новый год им новою обидой...

Что, если бы встречать Иначе: панихидой?


159


228


Я сказал ей: тротуары грязны, Небо мрачно, все уныло ходят...


Я сказал, что дни однообразны И тоску на сердце мне наводят, Что балы, театры — надоели...


«Неужели?»


Я сказал, что в городе холера,

Те — скончались, эти — умирают...

Что у нас поэзия — афера,


Что таланты в пьянстве погибают, Что в России жизнь идет без цели.


«Неужели?»


Я сказал: ваш брат идет стреляться, Он бесчестен, предался пороку...


Я сказал, прося не испугаться:


Ваш отец скончался! Ночью к сроку Доктора приехать не успели...


«Неужели?»


229


Свобода торговли, опека торговли — Два разные способа травли и ловли: Всегда по закону, в угоду купцу, Стригут, так иль этак, всё ту же овцу.


230


Каких-нибудь пять-шесть дежурных фраз; Враждебных клик наскучившие схватки; То жар, то холод вечной лихорадки,


Здесь — рана, там — излом, а тут — подбитый глаз! Талантаки случайных содержаний, Людишки, трепетно вертящие хвосты


В минуты искренних, почтительных лизаний И в обожании хулы и клеветы; На говор похвалы наставленные уши; Во всех казнах заложенные души;

Дела, затеянные в пьянстве иль в бреду,


С болезнью дряблых тел в ладу...

Всё это с примесью старинных, пошлых шуток,


С унылым пеньем панихид, — Вот проявленья каждых суток, Любезной жизни милый вид...


БАЛЛАДЫ, ФАНТАЗИИ И СКАЗЫ


231. СТАТУЯ


77. В. Быкову


Над озером тихим и сонным, Прозрачен, игрив и певуч, Сливается с камней на камни Холодный, железистый ключ.


Над ним молодой гладиатор: Он ранен в тяжелом бою, Он силится брызнуть водою В глубокую рану свою.


Как только затеплятся звезды

И ночь величаво сойдет, Выходят на землю туманы, — Выходит русалка из вод.


И, к статуе грудь прижимая, Косою ей плечи обвив, Томится она и вздыхает, Глубокие очи закрыв.


И видят полночные звезды, Как просит она у него Ответа, лобзанья и чувства,


И как обнимает его.


И видят полночные звезды,

И шепчут двурогой луне, Как холоден к ней гладиатор В своем заколдованном сне.


И долго два чудные тела Белеют над спящей водой...


Лежит неподвижная полночь, Сверкая алмазной росой;


Сияет торжественно небо,

На землю туманы ползут;


И слышно, как мхи прорастают, Как сонные травы цветут...


Под утро уходит русалка,

Печальна, бела и бледна,


И в сонные волны спускаясь, Глубоко вздыхает она...


ВЕСТАЛКА


В храме пусто. Красным светом Обливаются колонны, С тихим треском гаснет пламя

У весталки Гермионы.


И сидит она иа камне, Ничего не замечая, С плеч долой сползла одежда, Блещет грудь полунагая.


Бледен лик преображенный,

И глаза ее закрыты,

А коса, сбежав по тоге, Тихо падает на плиты.


Каждой складкой неподвижна, Не глядит и не вздыхает;

И на белом изваяньи Пламя красное играет.


Снится ей покой богатый, Золоченый и счастливый; На широком, пышном ложе Дремлет юноша красивый.


В ноги сбито покрывало, Жмут докучные повязки, Дышат свежестью и силой Все черты его и краски...


Снится ей народ и площадь, Снятся ликторы, эдилы,


163


Шум и клики, — мрак, молчанье И тяжелый гнет могилы...


В храме пусто... Гаснет пламя! Чуть виднеются колонны...

Веста! Веста! Пощади же Сон весталки Гермионы!..


233. МЕМФИССКИЙ ЖРЕЦ


Когда я был жрецом Мемфиса Тридцатый год,

Меня пророком Озириса

Признал народ.


Мне дали жезл и колесницу, Воздвигли храм;


Мне дали стражу, дали жрицу — Причли к богам.


Во мне народ искал защиты От зол и бед;


Но страсть зажгла мои ланиты На старость лет.


Клянусь! Клянусь бессмертным Фтою, Широкий Нил,

Такой красы своей волною Ты не поил!..


Когда, молясь, она стояла

У алтаря,

И красным светом обливала Ее заря;


Когда, склонив свои ресницы, И вся в огне,

Она, по долгу первой жрицы, Кадила мне...


Я долго думал: царь по власти,

Я господин

Своей тоски и мощной страсти Моих седин;


Но я признал, блестя в короне, С жезлом в руке,


Свой приговор в ее поклоне, В моей тоске.


Раз, службу в храме совершая, Устав молчать,


Я, перстень свой сронив вставая, Велел поднять.


Я ей сказал- «К началу ночи Взойдет звезда,


Все лягут спать; завесив очи — Придешь сюда».


Заря, кончаясь, трепетала

И умерла,

А ночь с востока набегала — Пышна, светла.


И, купы звезд в себе качая,

Зажегся Нил;


В своих садах, благоухая, Мемфис почил.


Я в храм пришел. Я ждал свиданья, И долго ждал;


Горела кровь огнем желанья, — Я изнывал.


Зажглась румяная денница,

И ночь прошла; Проснулась шумная столица, —

Ты не была...


Тогда, назавтра, в жертву мщенью, Я, как пророк,


Тяжелой пытке и сожженью Ее обрек...


И я смотрел, как исполнялся Мой приговор


И как, обуглясь, рассыпался Ее костер!


165


234. ДЕТИ ЛЮБВИ


Молчит томительно глубоко-спящий мир. Лунатик страждущий, тяжелым сном объята, По тьме полуночной проносится Геката; За нею в полчищах — и ящер, и вампир,

И сфинкс таинственный с лицом жены открытым,

И боги мрачных снов на тучах черных крыл,

И в пурпурном плаще, как пламенем облитом, Богиня смерти Кер, владычица могил.


Вдруг искра яркая с плеча ее скатилась, Зажгла росу цветка, упав в ночную тьму...

Шла лесом девушка к свиданью... Наклонилась —

И принесла цветок любимцу своему...

И были счастливы они, не замечая, Откуда блеск цветка. Огонь любви горел, С дыханьем радости слилось дыханье мая,


И ночь была тиха, и соловей гремел...


Несутся в полчищах полуночной Гекаты Толпы детей любви... Как много тех детей! Младенцы чистые толпятся, сном объяты,

В немом сообществе преступных матерей...

Цветки досрочные! Ошибки назначенья! Они познали жизнь лишь в смерти трепеща! Геката любит их, умерших до рожденья, И щедро золотит их пламенем плаща...


А пылкий юноша, того не замечая, Глядит на яркий блеск полуночных лучей


И ловит миг любви в живом дыханьи мая, И, видя милый взгляд чарующих очей,


И чуя, как горят расцветшие ланиты,


Не думает о том, как быстролетны сны, Как будут очи те безвременно закрыты, Как будут мертвенно ланиты те бледны!


ИФИМЦДИЯ


В роще дубовой, в соседстве Эвбейского моря, Жил с молодою женою, без слез и без горя, Старый Алоэ. Жену Ифимедией звали...


Каждое утро, пока все домашние спали, —


Крепче других спал Алоэ, — она уходила

К близкому морю; служанка ковер приносила, Масла, духи. Ифимедия платье снимала, Черные длинные косы свои распускала; Взглядом пугливым кругом побережье окинув,


В утреннем ветре от проспанной ночи остынув,

В воду входила; черпнувши, дрожа, обливалась И, осторожно по камням пройдя, погружалась...


Старый Нептун приходился ей дедом. В те годы Боги сближались с людьми; допускались разводы; Чаще без них обходились и брачной постели Не сторожили, как мы, а сквозь пальцы глядели. Бог и властитель пучины, объезд совершая, Мелких чиновников моря, тритонов пугая, Многих кувыркая в воду, другим в назиданье, Часто повадился к внучке ходить на купанье. Бедная долго понять не могла: неги полны, Что говорят и чего добиваются волны?


Но, наконец, поняла; а поняв — полюбила; Каждое, каждое утро купаться ходила! Море в себя принимало ее... Что же проще? Ну, уж и нравилось это дриадам в той роще!.. Старый Алоэ, проснувшись, глаза протирая, Вздумал взглянуть на жену. Он оделся, зевая, Вышел, глядит: с набегающей пеною споря, Бьет Ифимедия волны упрямого моря, Реже, слабеет, неровно и трепетно дышит...


Море, поднявши ее над собою, колышет...

Долго старик любовался, глядел, улыбнулся

И, глубоко осчастливленный, к дому вернулся!


23«. НА РАСКОПКАХ


Там, где царил Приам над Троею богатой — Могучим очерком рисуясь при луне, Разбужено киркой, встревожено лопатой, Виденье Гектора явилося ко мне.


Кругом пахучий хлам... На пепелище старом Неслышной поступью бродила грустно тень Вдоль обгорелых стен, расписанных пожаром, И у развалины присела на ступень.


Молчат кирка и лом; вдали слышны шакалы; Земля, разрытая, нагревом дня тепла;


167


И спят рабочие, улегшись на отвалы,

И тихо искрится в зеленом свете мгла.


И Гектор был один! И слухом раздраженным, Не успокоенным могилою ничуть, Он слышит копий свист, по шлемам позлащенным Стук бронзовых мечей, удары их о грудь.


И Гектор думает: «О, мелочность людская, Грабеж, допущенный в обители гробов!


Труд святотатственный! В вас жизнь, оскудевая, Себе отыскивает в рухляди — обнов!


Сама, лишенная простых и чистых красок, Она их ищет там, где мир загробный спит,


И холод золота могильных наших масок Им теплым кажется и пламенем горит!


Когда отроют их средь будущей пустыни, Сменившей торжища, потомки не найдут Ни неосмеянной во времени святыни, Ни успокоенных в художестве минут.


Найдут осколки, лом без смысла и значенья, Найдут могучий слой неведомых кладбищ; Он возникал у них, лишенный попеченья, Он будет, как они, глубоко пуст и нищ!»


И молча встала тень и обошла окопы...

Затеплилась заря в сияньях золотых,

И начали опять работать землекопы, Тревожа мир теней для прибылей своих...


МЕРТВЫЕ БОГИ


И. П. Архипову


Тихо раздвинув ресницы, как глаз бесконечный, Смотрит на синее небо земля полуночи. Все свои звезды затеплило чудное небо.

Месяц серебряный крадется тихо по звездам...

Свету-то, свету! Мерцает окованный воздух; Дремлет увлаженный лес, пересыпан лучами!


168


Будто из мрамора или из кости сложившись, Мчатся высокие, изжелта-белые тучи; Месяц, ныряя за их набежавшие гряды, Золотом режет и яркой каймою каймит их!


Это не тучи! О, нет! На ветрах полуночи,

С гор скандинавских, со льдов Ледовитого моря,

С Ганга и Нила, из мощных лесов Миссисипи,

В лунных лучах налетают отжившие боги! Тучами кажутся их непомерные тени, Очи закрыты, опущены длинные веки, Низко осели на царственных лицах короны, Белые саваны медленно вьются по ветру,


В скорбном молчании шествуют мертвые боги!..


Как не заметить тебя, властелина Валгаллы? Мрачен, как север, твой облик, Оден седовласый! Виден и меч твой и щит; на иззубренном шлеме Светлою искрой пылает звезда полуночи; Тихо склонил ты, развенчанный, белое темя, Дряхлой рукой заслонился от лунного света,


А на плечах богатырских несешь ты лопату! Уж не могилу ли станешь копать, седовласый? В небе копаться и рыться, старик, запрещают...


Да и идет ли маститому богу лопата?


Ты ли, утопленник, сросшись осколками, снова Мчишься по синему небу, Перун златоусый?


Как же обтер тебя, бедного, Днепр мутноводный? Светятся звезды сквозь бледнопрозрачное тело; Длинные пальцы как будто ногтями расплылись...


Бедный Перун! Посмотри; ведь ты тащишь кастрюлю1 Разве припомнил былые пиры да попойки


В гридницах княжьих, на княжьих дворах и охотах? Полно, довольно, бросай ты кастрюлю на землю; Жителям неба далекого пищи не надо, Да и растут ли на небе припасы для кухни?


Как не узнать мне тебя, громовержец Юпитер? Будто на троне, сидишь ты на всклоченной туче; Мрачные думы лежат по глубоким морщинам; Чуется снизу, какой ты холодный и мертвый! Нет ни орла при тебе, ни небесного грома; Мчится, насупясь, твоя меловая фигура,


А на коленях качается детская люлька! Бедный Юпитер! За сотни прожитых столетий В выси небесной, за детски невинные шашни,


169


Кажется, должен ты нянчить своих ребятишек;

В розгу разросся давно обессиленный скипетр...

Разве и в небе полезны и люлька, и розги?


Много еще проносилось богов и божочков, Мертвые боги — с богами, готовыми к смерти, Мчались на сфинксах двурогие боги Египта,


В лотосах белых качался таинственный Вишну, Кучей летели стозубые боги Сибири,


В чубах китайцев покоился Ли безобразный! Пальмы и сосны, верблюды, брамины и маги, Скальды, друиды, слоны, бердыши, крокодилы — Дружно сплотившись и крепко насев друг на друга, Плыли по небу одною великою тучей...


Чья ж это тень одиноко скользит над землею, Вслед за богами, как будто богам непричастна, Но, несомненней, чем все остальные — богиня! Тень одинокая, женщина без одеянья, Вся неприветному холоду ночи открыта?!


Лик обратив к небесам, чуть откинувшись навзничь, За спину руки подняв в безграничной истоме, Грудью роскошною в полном свету проступая, Движешься ты, дуновением ветра гонима...


Кто ты, прекрасная? О, отвечай поскорее! Ты, Афродита, Астарта? Те обе — старухи, Смяты страстями, бледны, безволосы, беззубы....


Где им, старухам! Скажи мне, зачем ты печальна, Что в тебе ноет, и чем ты страдаешь так сильно? Может быть, стыдно тебе пролетать без одежды?


Может быть, холодно? Может быть... Слушай, виденье, Ты — красота! Ты одна в сонме мертвых живая, Обликом дивным понятна; без имени, правда! Вечная, всюду бессмертная, та же повсюду,

В трепете страсти издревле знакомая миру...

Слушай, спустись! На земле тебе лучше; ты ближе Людям, чем мертвым богам в голубом поднебесье: Боги состарились, ты — молода и прекрасна; Боги бессильны, а ты, ты, в избытке желаний, Млеешь мучительно, в свете луны продвигаясь!


В небе нет юности, юность земле лишь доступна; Храмы сердец молодых — ее вечные храмы, Вечного пламени — вспышки огней одиночных! Только погаснут одни, уж другие пылают...


Брось ты умерших богов, опускайся на землю,


170


В юность земли, не найдя этой юности в небе! Боги тебя недостойны — им нет обновленья.


Дрогнула тень, и забегали полосы света;

Тихо качнулись и тронулись белые лики,

Их бессердечные груди мгновенно зарделись;

Глянула краска на бледных, изношенных лицах,

Стали слоиться, твой девственный лик сокрушая,

Приняли быстро в себя, отпустить не решившись! Ты же, прекрасная, скрывшись из глаз, не исчезла — Пала на землю пылающей ярко росою,


В каждой росинке тревожно дрожишь ты и млеешь, Чуткому чувству понятна, без имени, правда, Вечио присуща и всё-таки неуловима...


НОЧЬЮ В ЛЕСУ


В старый лес вхожу я светлой ночью; Каждый лист луною озарен, И осыпан неподвижным светом, Старый лес как будто весь зажжен.


Вижу я: в изгибах безобразных Своды сучьев гнутся до корней,

И блестят, одеты пестрым мохом, Груды камней и подгнивших пней.


Ночь чудес! В таинственном покое, Ты прекрасней северного дня...

Вижу я, что кто-то темный, темный, По деревьям мчится на меня, —


Тихо обнял и ушел в деревья...

Это туча, в небе проходя,


Черной тенью пронеслась по лесу, За другою тучею следя.


Вон колдун и великан косматый, Свесив харю страшную свою, Повалил и душит под собою Бессловесных карликов семью...


Нет, неправда! Нет там великана:

Это хата у ручья стоит,


171


С грузной крышей, на больших каменьях; В ней лесник, должно быть, крепко спит.


Вон вдали, над озером витает Рой русалок, светлых и нагих; Сколько лиц мне видится знакомых, Сколько лиц давно уж не живых!


Вижу я: есть очень молодые,

Есть постарше — больше их числом...


Хоть бы та, что грудь дает ребенку И пойт холодным молоком!


Что глядишь мне так упорно в очи? Взор знакомый — ты позеленел! Свет воды мне в сердце затекает... Как бы я уйти, бежать хотел!


Вздор! Обман! Русалок нет на свете...

Задалась утопленница мне


Что ж что я видал ее когда-то, — Что гулял я с нею при луне?


Только нет! Она ко мне подходит...

Светлый лес, погасни поскорей!

Ты, заря! Что ж не идешь так долго — С жизнью, с правдой, с краскою твоей!


Ближе, ближе... Раздается хохот, Раздвигаю кущу тростника:

В сердце холод, а к ногам, дымяся, Подкатилась сонная река...


230. ЛЮДСКИЕ ВЗДОХИ


Когда в час полуночный люди все спят,

И светлые звезды на землю глядят,


И месяц высокий, дробясь серебром,

В полях выстилает ковер за ковром,


И тени в причудливых гранях своих Лежат, повалившись одни на других;


172


Когда в неподвижно сверкающий лес Спускаются росы с высоких небес,


И белые тучи по небу плывут,

И горные кручи в туманах встают —


Легки и воздушны в сияньи лучей, На игры слетаются вздохи людей;


И в образах легких, светясь красотой, Бесплотно рожденные светом и тьмой,


Они вереницей, незримо для нас, Наш мир облетают в полуночный час.


С душистых сиреней, с ясминных кустов,

С бессонного ока, с могильных крестов,


С горящего сном молодого лица,

С опущенных век старика-мертвеца,


Со слез, ускользающих в лунном свету, Они собирают лучи на лету;


Собравши, — венцы золотые плетут, По спящему миру тревожно снуют


И гибнут под утро, при первых лучах,

С венцами на ликах, с мольбой на устах.


ПОСЛЕДНИЙ ЗАВЕТ


В лесах алоэ и араукарий,

В густой листве бананов и мимоз — Следы развалин; к ним факир и парий Порой идут, цепляясь в кущах роз.


Людские лики в камнях проступают, Ряды богов поверженных глядят!


На страже — змеи! Видимы бывают, Когда их гнезда люди всполошат.


Зловещий свист идет тогда отвсюду; Играют камни медной чешуей!


Спеши назад! Не то случиться худу; Нарушил ты обещанный покой.


Покой! Покой!.. Когда-то тут играла Людских судеб блестящая волна, Любовью билась, арфами звучала И орошалась пурпуром вина.


Свободны были мыслей кругозоры, Не знала страсть запретного плода,


И мощный царь, — жрецов вещали хоры, — Мог с божеством поспорить иногда...


Каких чудес дворцы его не знали

В волшебных снах чарующих ночей! Каких красот в себе не отражали Часы любви во тьме его очей!


Раз было так: чуть занялась денница, Полночный пир, смолкая, утихал, Забылась сном на львиной шкуре жрица, Верховный жрец последним отплясал.


Еще с утра, с нарочными гонцами, Проведал царь победу над врагом.

Последний враг! Царь — старший над царями!

Он делит землю только с божеством!


Погасло в нем последнее желанье, Смутился дух свободой без границ...


И долго царь глядел на пированье Сквозь полутень опущенных ресниц.


«Ко мне, мой сын!» И до царева ложа,

На утре дней в лучах зари горя,

По ступеням, дремавших не тревожа,

Подходят робко первенец царя.


И царь, приняв от сына поклоненье, Заре навстречу, звукам арфы вслед, В словах негромких, будто дуновенье, Вещал ему последний свой завет:


«Когда мой час неведомый настанет,

И сквозь огонь и ароматы смол Свободный дух в немую вечность канет, Приемлешь ты в наследие престол.


Свершив обряд, предав меня сожженью, Как быть должно по старой старине, Ты этот город обратишь к забвенью, Построишь новый, дальше, в стороне, —


Чтоб тишина навеки водворилась Здесь, где замкнет мне смерть мои уста, Чтоб в ходе лет здесь вновь не зародилась Людских деяний вечная тщета...


Чтоб никогда ни клики поминанья,

Ни звук молитв в кладбищенской тиши Не нарушали тихого блужданья, Свободных снов живой моей души.


Я так устал, я так ищу покоя, Что даже мысль о полной тишине Дороже мне всего земного строя

И всех других ясней, понятней мне...»


И божество завет тот услыхало

И, смерть послав мгновенную царю,

В порядке стройном тихо обращало

В палящий день прохладную зарю.


И далеко от этих мест отхлынул Людских страстей живой круговорот, Роскошный лес живую чашу сдвинул,

И этих мест чуждается народ.


Змеиный свист здесь слышен отовсюду, Сверкают камни медной чешуей. Спеши назад! Не то случиться худу — Нарушил ты обещанный покой.


241. БРАВИ'


Д. П. Сапиенце


Я был удалым молодцом! Неслись со струн моей гитары Любви и молодости чары.


Я был удалым молодцом!


1 Храбрецы, удальцы (шпал.) — Ред.


175


О мне в стенах монастырей Идет молва, разводят лясы, И крупный смех колеблет рясы Святых отцов и матерей.


Не раз гонялися за мной, Смущались поисками сбиры; Меняя вслед за мной квартиры, Не раз гонялися за мной.


В изображении сожгли

Меня, не могши взять в натуре!

То был позор прокуратуре:

В изображении сожгли!


Я знал, где судьям путь лежал, — Пошел на станцию возницей; Со мной кто ехал — мчался птицей!


Я знал, где судьям путь лежал..


И помню я, как я их вез. Дорога кручами бежала. Они не чуяли нимало, Зачем, куда и кто их вез.


И обо мне их речь была. Молчу и слышу за спиною — Толкуют: как им быть со мною? Их откровенна речь была...


Узнал я, кто меня продаст,

Какую он получит цену

По уговору за измену, —

Узнал я, кто меня продаст.


Узнал! Но вот изгиб пути.

Над темной кручею обвала

Дорога резкий круг давала,

Чуть означался край пути.


А судьи ту же речь ведут...

Я обернулся к ним: «Синьоры! Недаром славны наши горы: Ведь это я, синьоры, тут!»


176


Мне не забыть их глупых глаз, Что вдруг расширились не в меру!


Я разогнал коней к барьеру, Бичом хватил их в самый раз,


Пустил из рук весь ком вожжей... Прыжок к скале... Что дальше было, Как их по кручам вниз дробило, — Не видел... Жалко мне коней!


Да, был я бравым молодцом! Неслись со струн моей гитары Любви и молодости чары... Да, был я бравым молодцом!


242. ГОРЯЩИЙ ЛЕС


А. Б. Вейнбергу


Еду я сквозь гарь лесную

В полночь. Жар палит меня; Страх какой-то в сердце чую, Ясно слышу дрожь коня.


По пожарищу заметны Чудищ огненных черты, — Безобразны, злы, несметны, Полны дикой красоты;


Заплетаются хвостами,

Вдоль дымящихся корней

Вьются, щелкают зубами


И трещат из дымных пней.


Пламя близко подступает,

Жар лицо мое палит,

Ум мутится, мысль блуждает, —


Будто тлеет и дымит!


Слышу сказочные были...

Речь идет о чудесах...

Уж не тризну ль тут творили,


Сожигая царский прах?


177


Мнится: в утренней прохладе,

На кровати расписной,

Царь лежит в большом наряде,

Стиснув меч своей рукой.


Очи мгла запечатлела,

Исказила смерть черты;

На поленницах, вкруг тела,

В груды сложены щиты,


Копья, цепи, луки, брони,

Шкур мохнатые ковры,


В ночь зарезанные кони, Круторогие туры,


Гусли, бронзовые била

И труба, что в бой звала,

И ладья, что с ним ходила,

И жена, что с ним жила...


Всё сгорело! Стало тише...

След дружинников исчез...

От могильника, всё выше,

Стал пылать дремучий лес;


Бьется красными волнами,

Лижет тучи в небесах


И царя, с его делами, Развевает в дым и прах;


Полой ратью огневою

Чудищ в обликах людских,

Он в погоню шлет за мною

Бестелесных чад своих!


Конь мой мчится, лес мелькает, Жар сильней, душнее гарь! Слышу, слышу: окликает, Нагоняет мертвый царь!


Он, как я, в седле высоком,

Но на огненном коне,

Близко чуется, под боком,

Жмется стременем ко мне;


178


Говорит мне: «Гость желанный, Улетим, отбросив страх,


К той стране обетованной, Где журчат ручьи в лугах,


Где, познав любовь фиалки,

Ландыш, что ни ночь, бледней,

Где красавицы-русалки

Ждут таких, как ты, гостей, —


Где, под светом влаги синей, Много звезд морских цветет, Лес кораллов, бел как иней, Отеняя их, растет,


Где под тихой глубиною

Даже солнца мощный лик,

Охлаждаемый волною,

Светит скромен, невелик;


Там, поющим струйкам вторя, Будешь ты, как струйка, петь


И о жизни, полной горя, Не захочешь пожалеть!..


О, поверь мне! Смерть прекрасна, Смерть приветлива, неясна, Только с виду самовластна И костлява, и страшна...»


Шепчет царь еще мне что-то... Мчимся мы по жердняку; Различаю я болото... Вижу сонную реку...


Сгинул царь! В борьбе с трясиной Стал пожар и шлет за мной,


В темень ночи воробьиной, Дым, как пламя огневой...


179


243. ДВА ЦАРЯ


С. О. Ширяеву


Два царя, друзья от детства, Раз беседой занялись

И хвалить свои наследства

Друг пред другом принялись.


— У меня, в моем владенье, — Говорил из них один, — Вся природа — наслажденье, И не счесть ее картин!


Дышат вечною весною

Виды горных панорам,

Море лентой голубою


Льется к теплым берегам,


Стройных пальм глядят вершины

С высоты своих стволов, Гнутся кактусы в долины Красным пламенем цветов;


Персик бархатом играет,

Темен пурпурный гранат,

Солнце блеском наливает


Ананас и виноград.


— У меня лишь с края горы, Остальное все — простор, Где вступают вихри в споры, И безбрежен кругозор;


Все моря мои сердиты,

Ребра скал измождены,

В устьях рек пески намыты, Недра волн морских черны;


Зимы — долги, вёсны — кратки, Есть места — не знают дня, Снегу столько — что на святки Царство в царстве у меня;


Хвои — темны, дебри — дики, И по ним из года в год


Где морошки, где брусники, Нескончаемый налет.


— У меня в красе привычной, При сиянии луны, Вторит песенке обычной Рокотание струны;


В песнях славятся турниры, Дальний звон былой гульбы; Змеи, грифы и вампиры Поместились на гербы;


Храбро бьются паладины

В одеяниях стальных; Повторяют песнь руины, Глядя ласково на них;


Наши пажити богаты,

И по ним везде кругом Дремлют ценные палаты В облаченье вековом;


Нет богатствам нашим меры,

И вдоль всей моей страны Воплощаются химеры, Проступают правдой сны;


И без малого до Ноя Можно выследить назад От героя до героя Славных жизней длинный ряд;


И политика здесь чудо:

От древнейших, от времен, Так иль нет, добро иль худо — Я союзами силен;


Между ними выбираю,

Где ласкаюсь, где сержусь,


И порой, я это знаю, Над собой и сам смеюсь.


— У меня всё больше бревна И лубки по деревням,


181


Но, сказать неголословно,

Был черед богатырям.


Горы оползни давали, Под стопами их треща; Бились ловко — хоть не знали Ни хитона, ни плаща.


Прежней жизни не водилось

В той стране, где мы живем: Как от Бога народилась, Так и шла особняком.


И куда уж нам до Ноя!

Наш архив, где вкривь, где вкось, Близкий к правдам Домостроя, Составлялся на авось!


Но живут и без архивов

От неведомых времен —

Много памятных порывов

И возлюбленных имен!


Что до песни — песни тоже Мы имеем налицо!


Есть у нас, да в герб не гоже, Наше крепкое словцо;


С ним в тяжелую минуту,

С кратким кличем: эх! да ну! Не одну мы рвали путу, Обвивавшую страну!


Рвали вовсе без союзов!

Не носить же, в трудный час, Для союзов лишних грузов, — Все союзы против нас.


— В областях моей короны, Всем известны, напоказ, Наши девушки и жены; Строен стан их, ярок глаз!


К роднику ль пойдет с кувшином, Или веер пустит в ход, —


182


В пору только паладинам Этот женский наш народ.


В них красива даже ревность; Воли их не превозмочь; Воспевала женщин древность, Воспевать и мы не прочь!


Край богат, легки работы; Всюду, всюду благодать! Только нам и есть заботы — Чтобы жить, не умирать!


Страшно думать, что у гроба,

В срок мучительных минут, Всем, но каждому особо, «De profundis» запоют...


— Над моей святой державой, — Не для вас такой закон, — Могут женщины со славой Восходить на самый трон.


Не для них одежд новинки,

Но не прочь они ничуть

Душегрейки и косынки

Где прикрыть, где распахнуть!


Их просторны сарафаны,

И растут у их груди Краснощекие буяны К трудной жизни впереди!


Чтобы легче сбыть земное, Наша вера учит нас, Что не пугало чудное Заповедный смертный час;


Здесь несем мы труд, заботу; Где ж награды ожидать?


И по ясному расчету — Нам не трудно умирать!


Слышав то, властитель юга

Ничего не отвечал,

Зорко он взглянул на друга

И в раздумье — замолчал...


244. ПЕТР I НА КАНАЛАХ


Как по шпилям, верхам, шатровым куполам Летним утром огонь разгорался!


Собирался царь Петр в самый мирный поход И с женой Катериной прощался:


«Будь здорова, жена! Не грусти, что одна;

Много, видишь, каналов готово;

Еду их осмотреть, чтоб работе спореть...


Напиши, если что... Будь здорова!»


Глухо дебри лежат, над болотами спят...

Много дела — да силы-то малы!

Надо дебрь разбудить, чтоб ей тоже служить...

Пусть, мол, глянут по дебри каналы!


Где в колесном возке, где на бодром коне

Едет царь вековыми лесами;

Изучает страну, во всю ширь и длину

Наблюдает своими очами...


«Надо, надо взглянуть! Норовят все надуть! Может, даже, совсем не копают? Поглядишь — простецы эти жмоты-купцы! А где страху им нет — надувают!»


День за ночью идет, потеряешь им счет, Если ехать судьба без дороги!

Вот каналы пошли и блестят вдоль земли,

А землянки людей, что берлоги.


И куда ни взгляни, только щепки, да пни, Да отвалы идут земляные!

Гонит царская мочь, гонит пролежни прочь Со здорового тела России.


Близок царь! Весть бежит! Привирает, мутит

И повсюду царя упреждает...

Призадумался вор! Царь-то больно востер! Знаем как, если нужно, кончает!


«Ой уж как-то нам быть? Как нужде пособить?

Ведь не вырыто нами и трети

Из того, что должно?.. Умирать суждено...


Стукнет, гикнет: «А нуте-ка, дети!»


Нет, родные, шабаш, чуть появится наш!

Разве, братцы, на хитрость пуститься?


Землю вырыть в длину, подогнать в ширину, — Остальное потом углубится!»


Собирался весь скоп. Повалил землекоп.

Уж платили-то, знатно платили!


И каналы прошли как им быть вдоль земли, Провели и воды напустили...


Яркий вечер горит, густо дебрь золотит,

И у самой у крайней лопаты

Царь с дубинкой в руке, в распашном армяке,

Поверяет работы и платы.


И как в небе заря — так лицо у царя Всё сияет! Он жалует смехом!


И уж радостен он, и уж как подарён Неожиданным вовсе успехом!


А поодаль стоит молчаливый синклит Хитрецов, мудрецов на захваты!

«Уж вот на! Удалось! У Петра сорвалось! Не замай наших! Мы ли не хваты!»


Не пылать бы заре! Не блестеть бы воде!

Не валиться бы на воду мошкам!


Не казну б воровать, не Петра надувать, Не подменивать блюда лукошком!


Головой царь поник... Потемнел его лик...

Дума черная радость хоронит...

«Отчего тут вода, — вздумал царь, — не туда,

Куда надо бы ей, мошку гонит?»


По откосу долой сходит тяжкой стопой И, к воде подошедши, нагнулся,

И дубинку воткнул... Чуть конец затонул...

Подождал это царь... Оглянулся!..


Ох! Не небу гореть! Не царю бы краснеть!

Все, бледнея, молчанье хранили...


А из царских очей, звезд вечерних ярчей, Две слезы, две слезы проступили...


185


Ну, а там по пятам, в поученье ворам, Как должнб, принялись за расправу...

Прав был вор, говоря про обычай царя:

Сокрушит, если что не по нраву!


245. О ПЕРВОМ СОЛДАТЕ


(Песня Семеновского полка)


Дело было очень просто:

Первый жил солдат Бухвостов

Двести лет назад ;


С ним Петровская бригада Народилась из наряда,


Стала в первый ряд)


Непригожи были, малы,

Фузеи да самопалы,

Увалень — народ)


Ну, а всё же с тем народом Вышли первым мы походоМ

В Кожухов поход.


У стрельцов поднялись смехи От Кожуховской потехи;


Стрелец говорит


«Сочинитель всех затеев Бомбардир Петр Алексеев —

Чудеса творит!»


И Потешные чудили! Артикул, устав учили, Брали крепостцы,


А как было всё готово, Очутились у Азова, — Вот так молодцы!


Стрельцы видят, осерчали,

Петру смертью угрожали;


Царь заговорил:


186


«Ну-ка вы, моя пехота, Вы птенцы, души забота,


Я ль вас не любил!


Не пора ли кончить разом, Чтобы был конец проказам, Козням старины1»


Петр сказал... Замолкли шашни.

Мало ль что видали башни

Кремлевской стены?!


Лиху было не до смеха!

Росла царская потеха,

Росла Божья рать!


И задумал король швецкий Рост потехи молодецкой,


Русский рост унять!


Сам он был малоголовый, Шустрый, вострый и толковый, •


Дал Полтавский бой!


Лейб-гвардейцы были точны, Гнали до Переволочны


Их перед собой...


Порешив Ништацким миром, Занялись гвардейцы пиром, —


Горевал сосед!


Заварили браги, бражки

В честь Хмельницкого Ивашки, Праздник делу вслед.


Петр тогда болота вытер

И поставил город Питер Двести лет назад...


Вот как было дело просто

С той поры, как жил Бухвостов, Первый наш солдат!


246. О ЦАРЕВИЧЕ АЛЕКСЕЕ


Было то в стране далекой,

Лет, без малого, чай, двести!..

На поморьи калабрийском,

Где на самом видном месте

Город есть, Бари зовется,

Льнущий к морю, как к невесте, —

Ясным утром, очень рано,


По обету и по чести,


К Николаю-чудотворцу, Мирликийскому святому, Караван тащился русский,


А вести пришлось Толстому. Из Сент-Эльмской цитадели Дали крюк! Жаль, по-пустому: Приближаться б им скорее Ближе к дому, ближе к дому...


Дом тот — крепость в Петербурге, Еле конченная кладкой; Казематы чуть просохли; Появились для порядка Царства нового, Петрова...


В царстве — точно лихорадка! Глухо ходит недовольство И с Петром играет в прятки.


Во Владимире на Клязьме,

В ночь к царице Евдокии, Ходят в келью скрытно, тайно, Люди всякие лихие:


На царя куют оковы,

На погибель всей России, Ходит Глебов с Досифеем, Лопухин, еще другие!


Извести Петра им надо,

Извести его скорее!

Их надежды, все надежды


В царском сыне Алексее! Воцарится — уничтожит Всех замеченных в затеях, Иностранцев гладко бритых, Щеголяющих в ливреях!


Потому: царевич-постник, Вырос в строгом, древнем чине, Мыт и чесан по закону Бабьей ласкою, и ныне Он союзников вербует На подмогу, на чужбине... Все надежды, все надежды


В Алексее, царском сыне!


К Николаю-чудотворцу Караван его подходит...


Взгляд царевича больного Неспоконо, робко бродит; Он с чухонки Евфросиньи Тусклых глаз своих не сводит! Ей одной живёт и дышит, Раскрасавицей находит.


Удивились в храме лики Византийских преподобных, — Увидав впервые русских, Кое в чем себе подобных, Хоть и в платьях непривычных, Узких, куцых, неудобных; Больше всех дивил царевич Взглядом глаз пугливо-злобных!


И царевич с Евфросиньей Долго рядышком молились, И, пожертвовав на церковь,


В дальний путь домой пустились; Путешествия в те годы Часто месяцами длились...


Обещал им Петр прощенье, Лишь бы только возвратились!


Не прошло и полугода, Над Невою, в каземате, Над царевичем шли пытки, Не в застенке — при палате; Потянули всяких грешных

К объяснение н расплате...

Мало ль что у нас бывало

С краю света, в нашей хате!


«Замышлял ли ты, царевич,

Погубить дела Петровы


189


И разрушить в государстве Все великие основы?


Ты ковал ли на Россию

В иностранных царствах ковы? Были ль на цареубийство Заговорщики готовы?»


Отвечал царевич смутно Околесные признанья...


Обратились к Евфросинье, — Поддалась на увещанья! Всё открыла: как, что было,


В чем имелись ожиданья, Всё, что ей царевич выдал, Темной ночью, в час лобзанья!


Черной рабскою душою Продала, кого любила! Жизнь не раз уже рабами Предстоявшим рабству мстила...


Собрал Петр большую думу, И та дума порешила:

Казни заслужил царевич, —

И не трон ему — могила!..


А уж что за это время Петр испытывал — словами Передать нельзя! В грядущем Дальнозоркими очами Уж чего не прозревал он? Говорят, что он, часами, Неподвижен, недоступен, Одержим был столбняками!


Не для сладких сантиментов, Не для временной забавы Из своих тесал он мыслей Основания державы! Неспроста стрельцов сгубил он

В разливной крови расправы,

И на дыбу гнал крамолу, Ассамблеей гладил нравы!


«Погубить ли мне Россию

Или сына? — Бог с ним, с сыном!..»


И поставлен Петр Великий Над другими исполином!


Как его, гиганта, мерить Нашим маленьким аршином? Где судить траве о тыне, Разрастаясь по-над тыном?


247. НОВГОРОДСКОЕ ПРЕДАНИЕ


Да, были казни над народом... Уж шесть недель горяг концы! Назад в Москву свою походом Собрались царские стрельцы.


Смешить народ оцепенелый

Иван епископа послал,

Чтоб, на кобылке сидя белой,

Он в бубны бил и забавлял.


И новгородцы, не переча, Глядели бледною толпой, Как медный колокол с их Веча По воле царской снят долой!


Сияет копий лес колючий, Повозку царскую везут; За нею колокол певучий На жердях гнущихся несут.


Холмы и топи! Глушь лесная!

И ту размыло... Как тут быть?

И царь, добравшись до Валдая, Приказ дал: колокол разбить.


Разбили колокол, разбили!.. Сгребли валдайцы медный сор,

И колокольчики отлили,

И отливают до сих пор...


И, быль старинную вещая,

В тиши степей, в глуши лесной, Тот колокольчик, изнывая, Гудит и бьется под дугой!..


191


248. КОРОНА ПАТРИАРХА НИКОНА


С. М. Маркову


Есть в патриаршей ризнице в Москве Среди вещей, достойных сохраненья, Предмет большого, важного значенья, Дававший пищу, некогда, молве, Теперь в нем смысл живого поученья, И этот смысл нетрудно уловить...


Корона Никона! В ней — быть или не быть

Царева друга, гордого монаха,

В ней след мечты, поднявшейся из праха;


И так и чувствуешь какой-то смутный страх, Как бы стоишь у края грозной кручи...


Двум бурям не гудеть из той же самой тучи, Двум солнцам не светить на тех же небесах!


И так и кажется: с церковного амвона, Первосветителем духовного закона, Он, Никон, шествует народ благословить; Покорный причт толпится; услужить Торопится... На Никоне корона!


Вот эта самая! По узкому пути

В неясном шепоте проносится толпою,


Что будет летописью, быв сперва молвою: «Смотри, смотри! Бес вышел мир пасти! Два ценные венца несет над головою, Их будет семь! Он в злато облечен, Идет святителем, в нем бес неузнаваем,

В Святом Писании он назван Абадонн...

Слыхали ль? Нет? В ночи к палате царской Кольчатым змеем бес по лестнице всползал, Играл с венцом царевым, проникал


В синклит духовный и в совет боярский...

Смотри, смотри, как шапка-то горит! Царев венец на ней не по уставу!


То бес идет! Ведет свою ораву,

Он тех прожжет, кого благословит...»


Молва, молва! В твоем ли беспокойном Живом сознанье слышится порой,


В намеке быстром, в помысле нестройном, Призыв набатный силы вечевой!


В твоем ребяческом и странном измышленье Горит в глубокой тьме, в таинственном прозренье,


Сторожевая мысль по дремлющим умам!

Созданиям молвы, как детям в царство Бога,

Открыта издавна широкая дорога

До недр истории, ко всем ее мощам...


Корона! Шутка ли? Забытая, немая, Объята грезою несбывшегося сна, Она лежит теперь безмолвна и пышна, Того, что думалось под ней, не разглашая. Вокруг оглавия поднялись лепестки, Блестя алмазами, высоко проступили


И царственным венцом отвсюду окружили Монашеский клобук, зажав его в тиски.


В ней мысль воплощена, рожденная недаром! Отвага в ней была и на успех расчет...


В ней были мор и смрад, и веяло пожаром Всего того, чем силен стал народ!


В ней что-то чуждое воочию слагалось:


К родной нам церкви язва присосалась, Опасным замыслом был мощный ум объят, Годами бед и зол неслыханных чреват.


Но где-то там, внизу, в толпах, сознали рано, Стихийной силою всей чуткости своей, Чтб может изойти из гари и тумана Двух перевившихся в единое огней! Борьбой неравною народ мог быть осилен! Как с патриархом быть — он сам пути нашел: Ведь Никон — еретик, он книги перевел Неверно с истиной, в них ряд улик обилен, — И Никон пал, и начался раскол-


Народ метет порой великйм дуновеньем... Наскучив разбирать кто прав, и кто велик, Сквозь мысли лживые, с их долгим самомненьем, Он продвигает вдруг свой затемненный лик:


«Я здесь — гласит тогда — и вот чего желаю! Вот это — молвит — мне по сердцу, по плечу! Чего мне надобно, ясней других я знаю,


А потому-то вас, как грезу сна, свеваю, Вас, жаждущих того, чего я Не хочу!»


Народ... Народ... Он сам сложил свое былое! Он дал историю! В ней все его права! Другим успех и мощь в том или в этом строе, Жизнь в наслоениях, законы в каждом слое,


193


Призванья пестрые... Но нам нужна Москва,

Москва единая над неоглядной ширью

Разбросанных везде рабочих деревень,

Нам, нам, — нехитрый быт, родных поверий сень,

И святость догмата, с каноном и псалтырью) Нам песня, полная суровой простоты,

И дни короткие, и жгучие метели,

И избы дымные, и жесткие постели; Несдержанный разгул, безумные мечты...

Нам заповедный труд томительных исканий,

Особый взгляд на все, на жизнь,, на смерть, на честь...


Но у кого же, где, в годины испытаний Мы силы черпаем, которые в нас есть? Чей голос слышится, когда, гудя громами, Война кровавая струит свинцовый дождь?! Народ несет хоругвь отборными сынами, Чтоб закрепить могильными холмами Живой своей души испытанную мощь! Народ давал руля, когда в глухих порывах Тяжелых смут, среди кипящих волн, Случалось проводить в бушующих извивах Стремнин губительных наш заповедный челн... И будет так всегда...


О! Кто ж вести возьмется

Народ на новый путь неясных благостынь!

И что дадут ему за то, что отберется?

Что тронет сердце в нем, и чем оно забьется

Над усыпальницей развенчанных святынь?

Кто душу новую, из новых сочетаний,

Путем неведомых и темных волхвований,

Как вызов Божеству, на русский люд соткет,

И этой новою, улучшенной душою

Наполнит в нем все то, что станет пустотою, —

И что же, что тогда заговорит народ?..


24». ВИТЯЗЬ


Вышел витязь на поляну;

Конь тяжелый в поводу...


«Где, мол, быть беде, изъяну, Я туда теперь пойду.

Там, где в тучах за морями

Мучит деву Черномор;


Злыми где богатырями Полон темный, темный бор; Где недобрый царь изводит Войско доброго царя; Аспид-змей по людям ходит, Ядом жжет и душит зря, — Там нужда в моей защите...»


Смотрит витязь: старичок

Вдруг предстал! В помятой свите, Желт, морщинист — как сморчок; Сгорблен долгими годами.


Очи востры, нос крючком, Борода висит клоками, Словно сбита колтуном. «Здравствуй, витязь! Ты отколе, А еще верней: куда?!»


— Погулять хочу на воле, Посоветуй, борода! —

«Про какую ж это волю

Ты задумал погулять?»


— Злым я людям не мирволю! Черномора б мне сыскать!


От него спасу девицу! Злого змея поборю И отдам свою десницу


В помощь доброму царю!

«Значит, ищрпп. Черномора?


Д а какой же он на вид? Много, знать, в тебе задора, Сильно кровь в тебе кипит! Ну, да быть тебе с победой, И прославишься ты въявь!»


— Старче! Знаешь что — поведай? Силу витязя направь! —

«Что ж, могу...»

И начал старче

Мира зло перечислять...

Что ни сказ, то лучше, ярче...

Мастер был живописать! Говорит ему день целый,


И другой он говорит...

Витязь, словно очумелый, Жадно слушает, молчит! Созерцает он крамолу, Дерзость мерзости людской. Опустил он очи долу


И поникнул ГОЛОВОЙ...


И туда бы, значит, надо,

И туда, и там беда!

И, своим рассказам рада,

Продолжает борода...

Есть бы нужно! Выпить в пора!

И давно уж время в путь! Больше в россказнях задора, Не кончаются ничуть!

Конь издох — лежит стреножен; Точит ржавчина копье!


Меч глядит из ветхих ножен, — Борода же всё свое.

Витязь повести внимает.;.


Говорят, что до сих пор

Выйта в путь ему мешает


И морочит — Черномор!


О ЧУДОДЕЙНОМ КОНЕ (Из русской сказки)


В стары годы, в дальних странах Бел-кудряв жил богатырь; Не бездолен, только болен Прочным телом в глубь и в ширь.


Что ни сутки — лихоманка; Чуть приступит — бьет и бьет, Нудит — тянет, тянет — нудит; Иззнобит — ударит в потГ


Сна не знает, есть не может,

Не приходится и пить;

Не себя он — голод кормит

И не может накормить.


Уж он думал, думал, думал, Мудрым знахарям платил, Клал поклоны, свечи ставил И паломником ходил!


Повстречал бедняга бабу;

Говорит богатырю:


196


«Помогу тебе советом,

Добрым словом подарю.


Есть, мол, конь один на свете, Этот конь быстрей стрелы! Бурый, ноги по лопатку От копыта вверх белы.


Рот — как пасть; язык — что блюдо; Грива ходит колесом; Мышцы тяжки и могучи; Оба уха — колпаком;


Хвост — кутас; оленьи мЬппки; Ростом — холки не достать! Под копытом — будто в море Мелких раковин искать!


А глаза на лбу, что чаши, Круглым яхонтом горят...


Конь — что лютый зверь по виду! Взгляд его — свирепый взгляд!


Коль коня того отыщешь,

На двенадцать на подпруг

Подпругаешь, да зауздишь,

Да внушишь ему испуг,


Да наездишь, — полегчает! Ну и вот тебе зарок: Первым делом — наиграйся В бабки, что ли, иль в тычок;


А затем уж — пей запоем,

Пей и в ночь, и в день-деньской; Начинай ты пить за здравье, Продолжай — за упокой.


Пей вина — на сколько влезет;

А как одурь заберет,

Склонит сон, сомкнутся вежды —

Конь к тебе и сам придет...


Богатырь, по слову бабы,

Безустанно пьет да пьет.


197


По зароку исполняет, — Только конь к нему нейдет.


Конь гуляет где-то в поле!

Говорят, его видал

Некий странничек с Афона —


Да зарок молчанья дал.


251. КАМЕННЫЕ БАБЫ


На безлесном нашем юге, На степных холмах, Дремлют каменные бабы С чарками в руках.


Ветер, степью пролетая,

Клонит ковыли,

Бабам сказывает в сказках

Чудеса земли...


Как на севере, далеко,

На мохнатых псах,

Даже летом и без снега


Ездят на санях.


Как у нас в речных лиманах Столько, столько рыб, Что и ангелы Господни Счесть их не могли б.


Как живут у нас калмыки,

В странах кумыса, Скулы толсты, очи узки, Редки волоса;


Подле них живут татары, Выбритый народ; Каждый жен своих имеет, Молится — поет.


Как, в надежде всепрощенья,

Каясь во грехах,

Много стариц ждут спасенья


В дебрях и скитах;


Как, случается порою,

Даже до сих пор,

Вдруг поймают люди ведьму —


Да и на костер...


Как, хоть редко, но бывает.

Точно осовев,

Бабу с бабой повенчают,


Лиц не доглядев...


Как живых людей хоронят

Было, знать, село —

Да по бабью слову скрылось,


Под землю ушло...


Слышат каменные бабы

С чарками в руках,

4 t ö им сказывает ветер,

Рея в ковылях!


И на сладкий зов новинки Шлют они за ним За песчинками песчинки...

И пройдут, как дым!


ЗАБАЙКАЛЬСКАЯ ВДОВА


M. Н.      Журавлеву


В людях святки н веселье! Щиплет уши, щиплет нос, С гололедицей-шутихой Потешается мороз!


Валит девок, валит парней

И сбивает с ног коней!.. Царство шуток, скоморохов, Царство святочных теней!


Было то почти недавно; Там, где путь идет в Сибирь, Раз жила-была вдовица, Ростом, силой — богатырь.


199


Городишко был заштатный;

В городишке — становой; И подбей его лукавый Приударить за вдовой.


Вот приносит он подарки, Те подарки хороши,


И ведет такие речи: «Полюби, мол, не круши!


Ты — такая да сякая, Захоти лишь — всё твое! Нынче святки и ряженье... » «А жена?!» — «Да ну ее...» •


Говорит ему вдовица:

«Ой, не балуй, не идет!


Не отстанешь, не уймешься — Насмешу тобой народ».


«Насмешишь? Рехнулась баба!

Я ведь, знаешь, всё могу...

Кума-радосгь, королевна...

Только, слушай: ни гу-гу!..


Что за плечи?» — «Тьфу1 проклятый,., «Что за... » — «Слушай: не замай!..» «Хочешь денег, хочешь платья, Кума-радость, отвечай?»


Вдруг погасли в окнах свечи... Стук раздался за стеной... Помнят люди, как вдовицей Был спеленат становой;


Как лежал он у острога,

Созерцая небеса, —

Как до утра леденели

Два колючие уса;


Как великому ряженью,

Учиненному вдовой,

Позже, больше всех, смеялся

Сам добрейший становой...


253. ДЬЯЧОК


Над Двиной, рекой великой,

В дальнем Севера углу,

Где в пустынных смолокурнях


Гонят деготь и смолу;


Где по дебрям непроглядным Сосен белые тела Разрезает, нагреваясь, Темно-синяя пила, —


Подле церкви над горою Белый домик не высок; Долгий век в нем доживает, На покой уйдя, дьячок.


Стены белы, окна чисты, По-над лавкой ряд икон; Подле них в изображеньях — И Соловки, и Афон...


Всё дешевые картинки! А на стенке, при дверях,

В черном весь, в широкой рясе Виден иеромонах, —


В клобуке; с высокой груди Ярко блещут ордена; Борода их чуть прикрыла — И роскошна, и темна...


Фотография большая,

В ценной рамке, за стеклом;

Тот, кто снят, гладит — довольный, Что попал он в этот дом.


«Слушай, дедушка: кто этот? Статный, взысканный такой?» «Этот?.. — старый улыбнулся, Этот вот? — сынишка мой».


«Где ж он?» — «В Киеве, родимый,

У святительских мощей; Много лет уж он в далекой Лавре, значит, казначей.


Был он мальчиком болезным, Дряблым, худеньким таким! Раз приходит, говорит мне: Тятя, я пойду к святым...


И пошел... А вот в Успенье Будет десять уж годов, Как к нему я ездил в Киев. Звал уж очень! Добрый зов!


Денег выслал! Всё не еду! Так монаха, вишь, прислал, Чтоб отца, мол, взял в дорогу И в пути оберегал.


Приезжаем, значит, в Киев

К повечерию, с зарей...

Только вышли на вокзалу Глядь: карета четверней!


Страшно стало! Непривычно! Сердце робость забрала! Едем к Лавре... Запылали Словно солнце, купола...


У ворот остановились; На воротах на святых — Намалеванные лики!


А внизу — ряды живых.


Всё монахи, да монахи —

По проходу, с двух сторон;

Как взошли мы — песнь запели,

Звучный ангельский канон.


А под сводом, посредине, В клобуке и в орденах, Мой сынишка!.. Ах ты, Боже! Радость светится в очах!


Снял клобук — да мне-то в ноги!.. Отче! С Господом гряди!.. Ордена-то все повисли Прямо на землю с груди!!..


202


Вот мне сын какой достался!

Тело духом возродил!..»

«Что же, дедушка, — остаться


Разве сын-то не просил?»


— «Не просил?! С земным поклоном Много раз просил в слезах...


Да и рай у них небесный

В лаврских холеных садах...»


«Отчего же ты вернулся?»

— «Отчего?.. Да как сказать...

Вот привык, — восьмой десяток Знать — что солнцу тут вставать,


Там — садиться за лесочком...

Да и колокол тогда

Новый ставили!.. Гляди-ка:


Вон сияет, что звезда!..»


254. СВАДЬБА


Умерла дочка старосты, Катя. Ей отец в женихи Павла прочил,

А любила она Александра...

Ворон горе недаром пророчил.


Отнесли парни Катю в часовню;

А часовня на горке стояла; Вкруг сосновая роща шумела И колючие иглы роняла.


Выезжал Александр поздно ночью; Тройка, фыркая, пряла ушами; Подходила сосновая роща, Обнимала своими ветвями.


Заскрипели тяжелые петли, Пошатнулся порог под ногою; Поднял парень из гроба невесту И понес, обхвативши рукою.


Свистнул кнут, завертелись колеса, Застонали, оживши, каменья,


203


Потянулись назад полосами Пашни, рощи, столбы и селенья.


Расходились настеганы кони, Заклубились их длинные гривы; Медяные бубенчики плачут, Бьются, сыплются их переливы)


Как живая посажена Катя:

Поглядеть — так глядит на дорогу;


И стоит Александр над невестой, На сиденье поставивши ногу.


Набекрень поворочена шапка,

Ветер плотно лежит на рубахе;

Не мигают раскрытые очи,


Руки — струны, и кнут — на отмахе.


Понесли кони в гору телегу, На вершине, осажены, сели... Поднялась под дугой коренная, Пристяжные, присев, захрапели...


Там, согнувшись красивой дугою,

У дороги песок подмывая, Глубока и глубоко под нею Проходила река голубая...


Занимается ясное утро, Ветер с кручи песок отвевает,


Тройка, сбившись в вожжах и постромках, Морды низко к земле наклоняет.


Над обрывом валяется шапка... Смяты, вянут цветы полевые... Блещет золотом розовый венчик, А на венчике — лики святые...


255. ЦЕРКОВНЫЙ СТОРОЖ


Ладно) Я тащить готов

И кадило, и покров...


204


Только выпью вот, вперед:

Сухость горло мне дерет!


Нам, церковным сторожам,

Всё ходить по мертвецам...


Слышь: сегодня на заре,

В ближнем доме, во дворе,


Барин пулей лоб разбил! Сумасшедшим, значит, был...


И велели мне тащить Обиход, чтоб хоронить.


Мало ль их в столице мрет?

На покой идет народ!


Видел в церкви я у нас,

Чуть есть служба, каждый раз,


Бледнолицую одну...

Как пройду я да взгляну!


Вид-то жалостный такой,

Почитай — что неживой...


Будет скоро ей капут!

Хоронить нас позовут;


Я и к ней, значит, стащу

И кадило, и свещу!..


Рядом с ней стоял порой

Молодец один лихой,


И хоть я и пьян бывал, Ну, а всё меж них слыхал


Говор этакой... слова...

Шепотом... едва-едва!..


А вчера вот, в первый раз, В несуразный, значит, час,


205


В храм пришли... Ну, невзначай Повстречались, — мне на чай!


Мало ль что известно нам, Нам, церковным сторожам?


Прихожу, значит, к нему,

Я к убивцу к самому,


Прихожу... ему поклон... Глянул в лик! Тот самый... он!


Стал он барыне под стать:

Бледный, краски не вцдать,


Только лоб с угла разбит,

Перевязан и обмыт!


Что за притча! Ой, ой, ой!

Веда вчера-то был живой!..


250. ВИДЕНИЕ ПОД ПЛЕВНОЙ


Ходит в курганах под Плевной песок... Кто бы смутить в нем покойников мог?


Нужно ль кому, чтоб иначе легли

В недрах безмолвных далекой земли?..


Вышли покойники. Стали судить:

Скобелев умер — так как проводить?!


«Если б, о Господи, жизни тепло — Думают мертвые — снова пришло,


Братцы, товарищи, то-то бы мы Радостно выползли к свету из тьмы!


Разве испробовать новый манер:

Скликнуть ближайших сюда, например,


Встать и, собравшись, какие мы есть, Наши знамена ко гробу отаесть?


206


Сутки, нет — больше, пробудем в пути...

Что же, товарищи? Значит — идти?!»


Ходит под Плевною, вьется песок; Кличет томительно мертвый рожок,


Реют знамена, трепещут значки... Мало ль что мертвые, чем не полки?


Смотрят: как будто бы туча в огне,

Едет к ним Скобелев сам на коне...


Только подъехал — коня придержал; Молча убитых оглядывать стал,


И перед холодом мертвых очей Стали недвижны громады людей...


Слов и речей у покойников нет, Вместо них мысли сверкающий свет!


Поняли сразу: приехал бранить — Кто это вздумал людей разбудить?


Если без спроса, собща или врозь — Всякое дело не годно, хоть брось!


В туче не в туче, а будто в огне,

Всадник почивший сидит на коне;


Бледен, осунулся, хмур генерал... Шутка ль дорога-то! Видно, устал?


Сам он весь в белом, и лошадь бела, Голову нурит, грызет удила...


Каплет обильная пена с удил

В темные недра открытых могил!


Видят: поводит он тихо рукой...

Значит, приказ дал — лежать под землей!


И исчезают, спускаясь в пески Следом одни за другими полки...


207


Меркнет виденье, и гаснет огонь. В землю уходят и всадник, и конь!


Пусто становится... Тишь там, да гладь; Нечего, кажется, видеть и ждать!


Точно в России, излюбленный вид — Голые хблмы и дремлющий Вид...


257. СЛУХ


Идет, бредет нелепый Слух

С беззубых ртов седых старух, Везде пройдет, всё подглядит, К чему коснется — зачернит; Тут порычит, там заорет, Здесь пропихнется, отойдет.


Он, верно, здесь? Посмотришь — нет, Пропал за ним и дух и след.


А он далеко за глаза

Гудит, как дальняя гроза...


С ним много раз вступали в бой; Стоит, как витязь он чудной, Неясен обликом своим, Громаден, глуп и недвижим; Сквозь сталь и бронзу шишака, Сквозь лоб проходят облака!


В нем тела даже вовсе нет: Сквозит на тень, сквозит на свет! Ступнями Слух травы не мнет...


Но пусть, кто смелый, нападет: Что ни удар, что ни рубец, — Он всё растет и под конец Подступит вплоть, упрется в грудь, Не даст и руку замахнуть...


А иногда своих сынков Напустит Слух, как комаров; Жужжит и вьется их народ И лезет в уши, в нос и в рот; Как ни отмахивай рукой, Всё тот же шум, всё тот же рой...


А Слух-отец сидит при них, Читая Жития святых...


258. ОБЕЗЬЯНА


На вебе луна, и кругла и светла,

А звезды — ряды хороводов,

А черные тучи сложились в тела Больших допотопных уродов.


Одеты поля серебристой росой...

Под белым покровом тумана


Вон дроги несутся дорогой большой, — На гробе сидит обезьяна.


— «Эй! Кто ты, что думаешь ночь запылить, Коней своих в пену вогнала?»

— «Я глупость людскую везу хоронить, Несусь, чтоб заря не застала!»


— «Но как же, скажи мне, так гроб этот мал! Не вся же тут глупость людская?

И кто ж хоронить обезьяну послал, Обрядный закон нарушая?»


— «Я видишь ли, вовсе не то, чем кажусь:

Я родом великая личность:

У вас философией в мире зовусь, Порою же просто практичность;


Я некогда в Канте и Фихте жила, В отце Шопенгауэре выла, И Германа Гартмана я родила, И этим весь свет удивила.


И все эти люди, один по другом, Все глупость людей хоронили,


И думали: будто со мною вдвоем Ума — что песку навозили.


Ты, чай, не профессор, не из мудрецов, Сдаешься нехитрым и только: Хороним мы глупости много веков,


А ум не подрос ни насколько!


И вот почему: чуть начнешь зарывать, Как гроб уж успел провалиться —


И глупости здешней возможно опять В Америке, что ли, явиться.


209


Что ночью схоронят — то выскочит днем; Тот бросит — а этот находит...


Но ясно — чем царство пространнее, — в нем Тем более глупостей бродит...»


— «Ах ты, обезьяна! Постой, погоди! Проклятая ведьма-болтунья!..» Но дроги неслись далеко впереди В широком свету полнолунья...


В ПУТИ


25*. ЗА СЕВЕРНОЙ ДВИНОЮ


(На реке Тойме)


В лесах, замкнувшихся великим, мертвым кругом, R большой прогалине, и светлой, и живой, Расчищенной давно и топором, и плугом, Стою задумчивый над тихою рекой.


Раскинуты вокруг по скатам гор селенья, На небе облака, что думы на челе,

И сумрак двигает туманные виденья,

И месяц светится в полупрозрачной мгле.


Готовится заснуть спокойная долина; Кой-где окно избы мерцает огоньком,

И церковь древняя, как облик исполина, Слоящийся туман пронзила шишаком.


Еще поет рожок последний, замолкая.

В ночи так ясен звук! Тут — люди говорят, Там — дальний перелив встревоженного лая, Повсюду — мягкий звон покоящихся стад.


И Тойма тихая, чуть слышными струями, Блистая искрами серебряной волны, Свивает легкими, волшебными цепями

С молчаньем вечера мои живые сны.


Край без истории! Край мирного покоя, Живущий в веяньи родимой старины,

В обычной ясности семейственного строя,

В покорности детей и скромности жены.


Открытый всем страстям суровой непогоды На мертвом холоде нетающих болот — Он жил без чаяний мятущейся свободы, Он не имел рабов, но и не знал господ...


211


Под вечным бременем работы и терпенья,

Прошел он день за днем далекие века,

Не зная помыслов враждебного стремленья —


Как ты, далекая, спокойная река!..


Но жизнь иных основ, упорно наступая, Раздвинувши леса, долину обнажит, — Создаст, как и везде, бытописанья края И пестрой новизной обильно подарит.


Но будет ли тогда, как и теперь, возможно

Над этой тихою неведомой рекой

Пришельцу отдохнуть так сладко, нетревожно


И так живительно усталою душой?


И будут ли тогда счастливей люди эти,

Что мирно спят теперь, хоть жизнь им не легка?.. Ночь! Стереги их сон! Покойтесь, Божьи дети, Струись, баюкай их, счастливая река!


260. В ЗАОНЕЖЬИ


Верст сотни на три одинокий, Готовясь в дебрях потонуть, Бежит на север неширокий, Почти всегда пустынный путь.


Порою, по часам по целым, Никто не едет, не идет; Трава под семенем созрелым Между колей его растет.


Унылый край в молчаньи тонет... И, в звуках медленных, без слов, Одна лишь проволока стонет С пронумерованных столбов...


Во имя чьих, каких желаний Ты здесь, металл, заговорил? Как непрерывный ряд стенаний, Твой звук задумчив и уныл!


Каким пророчествам тут сбыться, Когда, решившись заглянуть,


Жизнь стонет раньше, чем родиться, И стоном пролагает путь?!.


261. ЦИНГА


Когда от хлябей и болот

И от гнилых торфяникбв Тлетворный дух в ночи идет


В молочных обликах паров,


И ищет в избы он пути,

Где человек и желт, и худ,

Где сытых вовсе не найти.


Где вечно впроголодь живут, —


Спешите мимо поскорей,'

Идите дальше стороной


И прячьте маленьких детей: Цинга гуляет над землей!


«Ах, мама! Глянь-ка из окна...

Там кто-то есть, наверно есть!

Вон голова его видна,


Он ищет щелку, чтоб пролезть!


Какой он белый и слепой!.. Он шарит пальцами в стене... Он копошится за стеной... Ах, не пускай его ко мне!»


Дитя горит... И сух язык...

Нет больше силы кликнуть мать-Безмолвный гость к нему приник, Припал! дает собой дышать!


Как будто ластится к нему,

Гнетет дитя, раскрыл всего

И, выдыхая гниль и тьму,


Себя он греет об него...


Так, говорят, их много мрет

В лачугах, маленьких детей, — Там, где живут среди болот,

У корелы и лопарей!


213


262. НА ВОЛЖСКОЙ ВАТАГЕ


Это на Волге, на матушке, было! Солнце за степью в песках заходило.

Я перебрался в лодчонке к рыбацкой ватаге,

С ромом во фляге, —


Думал я, может, придется поднесть Выпить в мою или в ихнюю честь!


Белая отмель верст на пять бежала.

Тут-то в рогожных заслонах ватага стояла.

Сети длиной чуть не с версту на древках торчали, Резко чернея на белом песке, просыхали... Домик с оконцем стоял переносный;

Края далекого сосны,

Из Ярославля, знать, срубом служили,

Смолы сочили...

Вижу: хозяин стоит; он сказал:

«Ваше степенство, должно быть, случайно попал?

Чай, к пароходу, поди, опоздали,

Заночевали?»

Также сказал, что улов их недурен


И что, хоть месяц был бурен, Всё же у них Рыбин больших Много в садке шевелится! Может, хочу убедиться?


В ближнем яру там садок преболыпущий стоял. Был поделен он на клети; я шесть насчитал; Где по длине их, а где поперек Сходни лежали из тонких досок.


Каждая клеть была рыбой полна...

Шумно играла в них рыбья волна!

Стукался толстый лосось и юлила стерлядка;

В звучно плескавшей воде, посреди беспорядка, Чопорно, в белых тесьмах, проходила севрюга; «Есть, — говорил мне хозяин, — у нас и белуга!» Сунул он жердь и по дну поводил, Поднял белугу! Нас дождь окатил,


Чуть показалась она... Мощным плёсом хлестнула, Точно дельфин кувырнулась и ко дну юркнула...


Ночь налегла той порой!

Очередной


Сети закидывал; прочие кучей сидели; Два котелка на треногах кипели; Яркий огонь по синеющей ночи пылал, Искры метал...


Разные, пестрые люди в той куче столпились...

Были такие, что ближе к огню протеснились; Были такие, что в мрак уходили, — Точно они свои лица таили!


«Что его, — думали, — к нам сюда носит? Ежели, вдруг, да про пашпорты спросит? Правда, далеки пески! Не впервой уходить! Дернула, видно, нелегкая нас посетить!..»


Фляга с ямайским осталася полной при мне:

И повернуть-то ее не пришлось на ремне! Даже и к слову прийти не пришлось никому;

Был я не по сердцу волжской ватаге, — видать по всему! — Выходцем мира иного, Мало сказать, что чужого...


Только отъехавши с версту от стана,

Лодкой спугнув до пути пеликана,

Он на волнах уносившейся Волги дремал, —

Что пеликаны на Волге бывают, того я не знал, — Издали песню я вдруг услыхал хоровую... В звездную ночь, в голубую,

Цельною шла, не куплет за куплетом, — Тьму рассекала ночную высоким фальцетом

И, широко размахнув для полета великого крылья, Вдруг ни на чем обрывалась с бессилья...


Чудная ночь эту песнь подхватила

И в отголосках без счета в безбрежную даль проводила...


263. НА ВОЛГЕ


Одним из тех великих чудодействий, Которыми ты, родина, полна,


В степях песчаных и солончаковых Струится Волги мутная волна...


С запасом жизни, взятым на дорогу Из недр глубоких северных болот, По странам жгучим засухи и зноя Она в себе громады сил несет!


От дебрей муромских и от скитов раскола, Пройдя вдоль стен святых монастырей, Она подходит к капищам, к хурулам Другого Бога и других людей.


Здесь, вдоль песков, окраиной пустыни,


215


Совсем в виду кочевий калмыков, Перед лицом блуждающих киргизов, Питомцев степи и ее ветров, —


Для полноты и резкости сравненья

С младенчеством культуры бытовой, — Стучат машины высшего давленья На пароходах с топкой нефтяной.


С роскошных палуб, из кают богатых,

В немую ширь пылающих степей Несется речь проезжих бородатых, Проезжих бритых, взрослых и детей; И между них, чуть вечер наступает, Совсем свободно, в заповедный час, Себя еврей к молитве накрывает, И Магомета раб свершает свой намаз; И тут же родом, страшно поражая Своею вздорной, глупой болтовней, Столичный франт, на службу отъезжая, Всё знает, видел и совсем герой!


Какая пестрота и смесь сопоставлений?!

И та же всё единая страна...

В чем разрешенье этих всех движений? Где всем им цель? Дана ли им она? Дана, конечно! Только не добиться, Во что здесь жизни суждено сложиться! Придется ей самой себя создать И от истории ничем не поживиться,


И от прошедшего образчиков не брать.


ХАНСКИЕ ЖЕНЫ (Крым)


У старой мечети гробницы стоят, — Что сестры родные, столпились; Тут ханские жены рядами лежат И сном непробудным забылись...


И, кажется, точно ревнивая мать, Над ними природа хлопочет, — Какую-то думу с них хочет согнать, Прощенья от них себе хочет.


216


Растит кипарисы, их сон сторожить,

Плющом, что плащом, одевает,

Велит соловьям здесь на родине быть,


Медвяной росой окропляет.


И времени много с тех пор протекло, Как ханское царство распалось!


И, кажется, всё бы забыться могло, Всё... если бы всё забывалось!..


Их хитростью брали; их силой влекли, Их стражам гаремов вручали


И тешить властителей ханской земли, Ласкать, не любя, заставляли...


И помнят могилы!.. Задумчив их вид-Великая месть не простится! Разрушила ханство, остатки крушит


И спящим покойницам снится!


НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ


В ясном небе поднимаются твердыни Льдом украшенных, порфировых утесов; Прорезают недра голубой пустыни Острые углы, изломы их откосов.


Утром прежде всех других они алеют

И поздней других под вечер погасают, Никакие тени их покрыть не смеют, Над собою выше никого не знают.


Разве туча даст порою им напиться

И спешит пройти, разорванная, мимо...

Пьют утесы смерть свою невозмутимо

И не могут от нее отворотиться.


Образ вечной смерти! Нет нигде другого, Чтобы выше поднялся над целым миром,


И царил, одетый розовым порфиром, В бармах и в короне снега золотого!


Злая ли насмешка над людьми в том скрыта, Иль подсказан ясно смысл успокоенья —


217


Если мысль, темнейшая из мыслей, слита

С самой светлою из всех картин творенья?!


2М. ВЕЧЕР НА ЛЕМАНЕ


Еще окрашены, на запад направляясь, Шли одинокие густые облака,


И красным столбиком, вглубь озера спускаясь, Горел огонь на лодке рыбака.


Еще большой паук, вися на нитке длинной,

В сквозную трещину развалины старинной, Застигнутый росой, крутясь, не соскользнул; Еще и сумерки, идя от щели к щели,


В прозрачной темноте растаять не успели

И ветер с ледников прохладой не тянул, — Раздался звук... Он несся издалека, Предвестник звезд с погасшего востока, И, как струна, по воздуху звенел!


Он несся, и за ним, струями набегая, То резок и глубок, то нежно замирая, Вослед за звуком звук летел...


Они росли, гармония катилась, И гром, и грохот, звучная, несла,


Давила под собой, — слабея, проносилась И в тонком звуке чутко замерла...


А по горам высокий образ ночи,

Раскрывши синие, увлажненные очи,


По крыльям призраков торжественно ступал; Он за бежавшим днем десницу простирал,


И в складках длинного ночного покрывала Звезда вечерняя стыдливо проступала...


ОЗЕРО ЧЕТЫРЕХ КАНТОНОВ


И никогда твоей лазури ясной, Сквозящей здесь по страшной глубине, Луч солнца летнего своей улыбкой страстной, Пройдя до дна, не нагревал вполне.


И никогда мороз зимы холодной, Спустившись с гор, стоящих над тобой, Не смел оковывать твоей пучины водной Своей тяжелой, мертвенной броней.


За то, что ты не ведало, не знало

Того, что в нас, в груди людей живет, —


Не жглось огнем страстей, под льдом не обмирало Ты так прекрасна, чаша синих вод.


268. СТРАСБУРГСКИЙ СОБОР


Когда случалось, очень часто, Мне проходить перед тобой,


С одною башнею стоял ты — Полуоконченный, хромой!


Днем, как по книге, по тебе я

О давнем времени читал; Безмолвный мир твоих фигурок Собою текст изображал.


Днем в отворявшиеся двери Народ входил и выходил; Обедня шла и ты органом Как бы из груди голосил.


Всё это двигалось и жило,

И даже род надгробных плит,

Казалось мне, со стен отвесных В латинских текстах говорит.


А ночью — двери закрывались, Фигурки гибли с темнотой,

С одною башнею стоял ты — Отвсюду запертый, немой!


И башня, как огромный палец На титанической руке, Писала что-то в небе темном На незнакомом языке!


Не башня двигалась, но — тучи...

И небо, на оси вертясь, Принявши буквы, уносило Их неразгаданную связь...


ВИСБАДЕН


В числе явлений странных, безобразных, Храня следы отцов и дедов наших праздных, Ключи целебных вод отвсюду обступая, Растут, своим довольством поражая, Игрушки-города. Тут, были дни, кругом, Склонясь, насупившись над карточным столом, Сидели игроки. Блестящие вертепы Плодились быстро. Деды наши, слепы, Труды своей земли родимой расточали; Преображались наши русские печали Чужой земле в веселье! Силой тяготенья Богатств влеклись к невзрачным городкам Вся тонкость роскоши, все чары просвещенья ! Везде росли дворцы; по старым образцам Плодились парки; фабрики являлись, Пути прокладывались, школы размножались. И богатела, будто в грезах сна, Далеко свыше сил окрестная страна!..


Каким путем лес русский, исчезая, Здесь возникал, сады обсеменяя? Как это делалось, что наши хутора, Которых тут да там у нас не досчитались, На родине исчезнув, здесь являлись:


То в легком стиле мавританского двора,

То в грузном, римском, с блещущим фронтоном, Китайским домиком с фигурками и звоном!


И церкви русские взрастали здесь не с тем, Чтоб в них молиться!.. Нет, пусть будет нем, Пусть позабудется весь ход обогащенья Чужой для нас земли. Пусть эти города Растут, цветут, — забывши навсегда Причины быстрого и яркого цветенья!..


MONTE PINCIO


Сколько белых, красных маргариток Распустилось в нынешней ночи! Воздух чист, от паутинных ниток Реют в нем какие-то лучи;


Золотятся зеленью деревья, Пальмы дремлют, зонтики склонив;


Птицы вьют воздушные кочевья В темных ветках голубых олив;


Все в свету поднялись Апеннины, Белой пеной блещут их снега; Ближе Тибр по зелени равнины, — Мутноводный, лижет берега.


Вон, на кактус тихо наседая, Отдыхать собрались мотыльки


И блистают, крылья расправляя, Как небес живые огоньки.


Храм Петра в соседстве Ватикана Смотрит гордо, придавивши Рим; Голова церковного Титана Держит небо черепом своим;


Колизей, облитый красным утром, Виден мне сквозь розовый туман,


И плывет, играя перламутром, Облаков летучий караван.


Дряхлый Форум с термами Нерона, Капитолий с храмами богов, Обелиски, купол Пантеона — Ожидают будущих веков)


Вон, с корзиной, в пестром балахоне, Красной шапкой свесившись к земле, Позабыв о папе и Мадонне, Итальянец едет на осле.


Ветерок мне в платье заползает, Грудь мою приятно холодит; Ласков он, так трепетно лобзает, И, клянусь, я слышу, говорит


«Милый Рим! Любить тебя не смея,

Я забыть, как будто бы, готов Травлю братьев в сердце Колизея, Рабство долгих двадцати веков...»


221


271. НА ВЗМОРЬЕ


(В Нормандки)


На берегах Нормандии счастливой, Где стенами фалез земля окаймлена, Привольно людям, счастье не химера. Труд не гнетет и жизнь не голодна.


Еще всесильны пестрые Мадонны И, приношеньями обвешаны, глядят,


И депутаты здешних мест в Париже На крайней правой исстари сидят.


Еще живет старинная отвага

И крепкая душа в нормандских рыбаках: Их мощный тип не может измениться, Он сохранен, он взрос в морских солях!


Нейдет отсюда жить к американцам Избыток сил людских; есть место для гробов; Бессчетных фабрик пламенные печи Не мечут в ночь пунцовых языков.


Меж темных рощ, над тучными холмами, — Стада и табуны, и замки, и дворы; Из них, что день, развозятся повсюду И молоко, и масло, и сыры.


Здесь, вдоль черты приливов и отливов,

В волнах, играющих между прибрежных глыб. Роятся тьмы вертящихся креветок; Морской песок — и этот полон рыб.


Повсюду, словно гроздья винограда, Лежат синеющие мули под водой,

И всякой рыбою полны рыбачьи боты, Бегущие на утре дня домой.


Пластом ракушки берег покрывают,

И крабов маленьких веселые семьи, Заслышав шум, под камни убегают, Бочком ползут в пристанища свои;


И всюду между них, спокойней чем другие, Отцы-«отшельники» различных форм живут:


То рачки умные, засевшие в скорлупки Погибших братьев, в даровой приют.


Лежит «отшельник», счастлив и беспечен, Лежит в песке и преспокойно ждет, — Квартирою дешевой обеспечен, А кушанье доставит море в рот.


Свой вкусный хвостик глубоко запрятав, Таращит этот рак проворные клешни...


То дармоеды, феодалы моря, Невозмутимей всех других они!..


НА РАЗНЫЕ СЛУЧАИ И СМЕСЬ


272. ПАМЯТНИК


(После 1 марта)


Там, непременно там, у старого собора,

В том полукруге темных колоннад,

Где два фельдмаршала, безмолвствуя, стоят,

Бытописанием поконченного спора, —

Поставьте вы его многострадальный лик...


Пускай воскреснет он и кроток, и велик!..


Из цифр и букв вы выберите те, Которые в своей спокойной простоте Судьба, когда она ласкала нас, любила, — Нам «19-е февраля» сложила! Из темной бронзы, ясны, велики


Должны быть буквы! Их по кругу укрепите;

Пылая золотом, дубовые венки

Их плотно свяжут! Щит вы положите

На буквы, — а Царя поставите на щит!

Пусть будет Он не защищен, открыт!

С открытой головой... Накинете порфиру! Орлы империи, символ понятный миру, Да видятся на ней, а царский горностай Широкой лентою означит нижний край...


В одну из рук Царю корону вы дадите, Но не забудьте сжать корону ту кругом Терновым, окровавленным венцом!


Другую руку вы на сердце положите: Он сердцем жил — не мог иначе жить...


Лицо в молитве к небу обратить...

А там, внизу, где дружно бросят тени


И Царь молящийся, и буквы, и ступени, Сложите вы кругом семьею черных змей Обрывки тяжкие разорванных цепей!..


А будет создан он — и кончите вы дело Народное — так воздвигайте смело!


Что перебиты голени его,

Как на Голгофе... нет, не бойтесь вы того!

Он будет выситься, как вечное виденье,

Весь в вечной памяти о славном феврале,

Один, как Петр на северной скале,

Один, как мученик, принявший отпущенье!


ПАМЯТИ СВ. КИРИЛЛА И МЕФОДИЯ (885 — 1885)


Два брата жили. Им, обласканным судьбой,

Родня богатая была дана. В Царьграде

Стояли братья близко к трону, и в наряде

Придворном выситься могли, и над толпой

Высоко подниматься, — но веленьем

Господним, эти братья, со смиреньем,

Всем славам мира, почестям земли,


Сойти в сердца людей и жить в них предпочли.


И было так, что блеск и роскошь Рима,

И папство гордое ласкали их, маня

К себе. Там тоже трон! И тоже злобы дня,

И та же близость к трону... Но, хранима Заветной мыслию их братская чета, Познавши Рим, ему предпочитала Земель славянских тишь, где бедность, простота


И некрещеная народность обитала, —


Где сквозь немую даль синеющих степей Россия в будущем неясно проступала... Там было им и лучше, и милей...


Между кумирнями Перуна и Купалы,

У мрачных идолов в чешуйчатых бронях,

В их слове проповедь Христова зазвучала И тихим пламенем затеплилась в сердцах. И ожили сердца! Евангельское слово Доныне слышится... Оно, из вещих строк,


В то сердце, что принять в себя его готово, Как цветень падает на жаждущий цветок!


От буквы греческой с ее фигурной вязью Возникли очерки родного нам письма,

И с нарожденьем букв сплотились крепкой связью Заветы веры и печать ума.


225


Такого не было нигде возникновенья Науки в вере! Наша речь взросла

В словах Евангелья, приняв свое рожденье

В дыханьи ласковом церковного тепла.


Привет, учители! Привет, на расстоянье Всех завершенных тысячи годов!


Привет на языке, что вашим был созданьем, Возник из вами же завещанных нам слов! Звучат ли к вам они своим знакомым ладом? Доносится ль до вас родной вам звук речей?..


И слышите ли вы, как он с другими рядом Идет в лазурь небес искать Царя Царей?

Он вам знаком, отцы, язык родных преданий! От колыбелей наш, молитвой освящен, Железом и свинцом великих битв крещен, Глашатай жгучих бед и славных ликований, —


В сроках письмен старинных он дремал,

От чуждых примесей их кельи охраняли...

И вот теперь в тысячелетней дали

Он, от источника чистейший, заблистал!


Пусть времена темны, и пусть друзья враждебны,

Пусть правда всюду лжет и там, где надо йеть

Души за упокой — свершаются молебиы,

Пускай безумствуют, где надо разуметь, —

Но наш родной язык, возникший в православье,

Врученный вами нам непоборимый стяг! Пусть сделал многое старинный князь Варяг, Придя на зов, сказав: «Теперь конец бесправью!» Но больше сделали вы, вы, творцы письма, От буквы греческой с ее фигурной вязью Скрепив, сплотив несокрушимой связью


Заветы веры и печать ума...


274. ВОСКРЕСШЕЕ ПРЕДАНИЕ


(На восстановление 1-го кадетского корпуса, 1887 г.)


Привет тебе, наш светлый уголок! Друзья-товарищи, очаг наш засветился! Он долго странствовал и снова возвратился

В тот меньшиковский дом, где времени поток

Его не трогал, где, в тени родных преданий,

Взросли мы, счастливы и полны ожиданий, — Где пылью двух веков покрыты знамена, Где дбма многие большие имена...


Мысль о рассаднике всей доблести войнской Царице Анне Миних дал, иль Ягужинской.


С тех самых пор, чуть не от дней Петра, По воле милости и царственной, и женской, Шляхетский корпус рос. Была, была пора


Фельдмаршалы Прозоровский, Каменский, Румянцев — ранее других,

Слетев с гнезда, в деяниях живых Свои судьбы бытописали.


Времен прошедших ценные скрижали Хранят, куда потомок ни взгляни —


В Екатеринин век, и в Александра дни,


К Балканам, на Кавказ, на польские восстанья На Севастополь, Плевну, их сказанья, На степи Азии — повсюду след костей — То рослых гренадер, то мелких егерей, След однокашников-товарищей убитых!


Мы знали многих... Эти имена Хранит у нас церковная стена


На черных мраморах, венками перевитых.


И не в одном лишь пламени боев, Где русской крови и не счесть потоков,

Наш корпус выдвигал ряды своих сынов.

Являлись: Озеров, Херасков, Сумароков,

Когда-то светочи давно прошедших дней!


И если бы назвать по именам людей, Которые в свой день России были нужны, —


Там, однокашники, где наших не сыскать? На них лежала Божья благодать, Усилья их оказывались дружны.


Видали ль вы, когда, как в Светлой Пасхи ночь, Когда в алтарь уходит плащаница,


Вдруг озаряются молящиеся лица, И темень храма убегает прочь!

От свечки маленькой бежит по храму пламя,


И поднимается в сиянии огней Воскресшего Христа хоругвенное знамя!


Не так ли мы на утре наших дней

Несли огонь любви от очага родного?

Чуть только погасал — затепливали снова!

Сторожевой маяк, он посылал нам свет

По толчее зыбей, сквозь темень непогоды...


Нет, не мертвы дела давно минувших лет, Преданьями сильны великие народы! Преданья, это — мощь! Под их святую сень Как к знаменам полки в кровавый битвы день


227


Всегда, всегда собраться торопились;

И то не вымысел, что где-то в небесах,

В гигантских очерках, на облачных конях, С живыми заодно и тени мертвых бились!


275. ПОСЛЕ ПОХОРОН Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО


И видели мы все явленье эпопеи...

Библейским чем-то, средневековым,

Она в четыре дня сложилась с небольшим

В спокойной ясности и красоте идеи!


И в первый день, когда ты остывал,

И весть о смерти город обегала, Тревожной злобы дух недоброе шептал, И мысль людей глубоко тосковала...


Где вы, так думалось, умершие давно, Вы, вы, ответчики за раннюю кончину, Успевшие измять, убить наполовину И этой жизни чистое зерно!


Ваш дух тлетворный от могил забытых

Деянье темное и после вас вершит,

От жил, в груди его порвавшихся, открытых,


От катафалка злобно в нас глядит...


И день второй прошел. И вечер, наступая, Увидел некое большое торжество:

Толпа собралась шумная, живая, Другого чествовать, поэта твоего!.. Гремели песни с освещенной сцены, Звучал с нее в толпу могучий сильный стих,


И шли блестевшие огнями перемены Людей, костюмов и картин живых...

И в это яркое и пестрое движенье,


Где мягкий голос твой — назначен был звучать, Внесен был твой портрет, — как бледное виденье, Нежданной смерти ясная печать!

И он возвысился со сцены — на престоле,

В огнях и звуках, точно в ореоле...

И веяло в сердца от этого всего Сближением того, что живо, что мертво, Рыданьем, радостью, сомненьями без счета,


228


Всей страшной правдою «Бесов» и «Идиота»!.. Тревожной злобы дух — он уставал шептать! Надеяться хотелось, верить, ждать!..


Три дня в туманах солнце заходило,

И на четвертый день, безмерно велика, Как некая духовная река Тебя толпа в могилу уносила...


Зима, испугана как будто, отступила Пред пестротой явившихся цветов! Качались перья пальм и свежестью листов Сияли лавры, мирты зеленели!


Разумные цветы слагались в имена,

В слова, — как будто говорить хотели...

Чуть видной ношею едва отягчена, За далью серой тихо исчезая,


К безмолвной лавре путь свой направляя, Тихонько шла река, и всей своей длиной Вторила хорам, певшим: «Упокой!»


В умах людских, печальных и смущенных, Являлась мысль: чем объяснить полней — Стремленье волн людских и стягов похоронных, Как не печалью наших тяжких дней,


В которы? много так забитых, оскорбленных, Непризнанных, отверженных людей?


И в ночь на пятый день, как то и прежде было, Людей каких-то много приходило.


Читать псалтырь у головы твоей...

Там ты лежал под сенью балдахина, И вкруг тебя, как стройная дружина Вдруг обратившихся в листву богатырей, Из полутьмы собора проступая И про тебя былину измышляя, Задумчивы, безмолвны, велики, По кругу высились лавровые венки!


И грудой целою они тебя покрыли,

Когда твой яркий гроб мы в землю опустили...

Морозный ветер выл... Но ранее его Заговорила сдержанная злоба Вдогонку шествию довременного гроба! По следу свежему триумфа твоего Твои товарищи, и из того же круга, Служащие давно тому же, что и ты, — Призванью твоему давали смысл недуга,


Тоске предвиденья — смысл тронутой мечты!.. Да, да, действительно — бессмертье наступало, Заговорило то, что до того молчало


И распинало братьев на кресты!


229


И приняла тебя земля твоей отчизны; Дороже стала нам одною из могил Земля, которую, без всякой укоризны, Ты так мучительно и смело так любил!


276. В ДЕНЬ ПОХОРОН СКОБЕЛЕВА


Что слышится сквозь шум и говор смутный

О том, что умер он так рано? Гость минутный В тысячелетней жизни родины своей, Он был, как ветер, видимо попутный, На мутной толчее встревоженных зыбей.


Исканье знамени, как нового оплота,

В виду поблекнувших и выцветших знамен, Развернутых в толпе, без цели и без счета — Вот смысл того неясного чего-то, Чем этот шум толпы за гробом порожден...


Каков бы ни был он, усопший — волей Бога, В нем обозначились великие черты:

Ему был голос дан, средь общей немоты! Он знамя шевельнул! Он видел, где дорога! Он был живым лицом средь масок и гримас, Был прочным обликом в видениях тумана.. Вот отчего тот клич: «Зачем, зачем так рано!» Вот отчего та скорбь глубокая у нас...


Гроб унесен ... Вопрос убийственный гнездится При взгляде на живых, в неведенье конца: Зачем у нас всегда так рвутся те сердца, Которым заодно с народом любо биться? Зачем у нас судьба все лучшее мертвит, Безумцы мудрствуют, Христом торгует злоба, Ликует часто смерть, шумят триумфы гроба, А остальное всё, — иль лжет, или молчит?..


Что ж? Русским умирать не страшно и не жалко...

И, если суждено, мы сообща умрем, —

Но тяжким трауром полмира облечем


И вразумим живых величьем катафалка!..


230


277


Весь в ладане последних похорон, Спешу не опоздать явиться на крестины.


Не то что в глубину, — куда! — до половины Моей души ничуть не возмущен...


А было иначе когда-то! И давно ли?!

И вот, мне мнится — к цели ближусь я: Почти что умерли в безмолвном сердце боли, Возникшие по мере бытия.


Я чувства убивал! Одно другим сменяя, Из сердца гнал! А много было их!..


Не так ли занят врач, больницу освежая, От всех заразных и сыпных больных!


Зараза в чувствах! С чувством прочь скорее! И... в сердце холод, а в мышленье лед, По жизни шествовать уверенно вперед,


И чем спокойней, тем смелее!


СНЫ


В деревне под столицею Драгунский полк стоит, Кипят котлы, ржут лошади, И генерал кричит...


Качая коромыслами,

Веселою толпой,

Приходят утром девушки

К колодцу за водой.


Пестрbi одежды легкие,

Бойка, развязна речь;

Подвязаны передники

Почти у самых плеч. —


Как будто в древней древности,

Идя на грязный двор,

Так подвязали бабушки —

Так носят до сих пор.


231


Живые глазки заспаны,

Измяты ленты кос,

Пылают щеки плотные

Огнем последних грез.


И видно, как незримые, Под шепот тишины, Ласкали, целовали их Полуночные сны,*


Как эти сны оставили,

Сбежавши впопыхах,

На пальцах кольца медные

И фабру на щеках!


270


Умерший давно император, Когда на престол он вступал, Хотел от него отказаться, И так он тогда рассуждал:


«Я к жизни придворной не создан!

Хочу отойти поскорей

От тех, с кем я должен встречаться,

Совсем мне не милых людей!


Уйду! Поселюсь над рекою, Где, зрея, горит виноград;

С моей молодою женою

Я буду и счастлив, и рад;


Я буду, насколько сумею, Печали людей облегчать, Природу и дух человека И смысл бытия изучать!»


И много годов миновало...

Над этой-то самой рекой Полков проходило немало — Их вел император с собой!


И слышались: грохот орудий,

И топот бессчетных коней,


И вздохи натруженных грудей Вконец утомленных людей...


Ты встала ли, прежняя греза? Являлась же ты перед ним, Когда он был молод и счастлив И счастья хотел и другим!


КОЛЛЕЖСКИЕ АСЕССОРЫ


В Кутаисе и подле, в окрестностях, Где в долинах, над склонами скал, Ждут развалины храмов грузинских, Кто бы их поскорей описал...


Где ни гипс, ни лопата, ни светопись Не являлись работать на спрос; Где ползут по развалинам щели, Вырастает песчаный нанос;


Где в глубоком, святом одиночестве

С куполов и замшившихся плит, Как аскет, убежавший в пустыню, Век, двенадцатый счетом, глядит;


Где на кладбищах вовсе неведомых,

В завитушках крутясь, письмена Ждут, чтоб в них знатоки разобрали Разных, чуждых людей имена, —


Там и русские буквы читаются!

Молчаливо улегшись рядком,

Всё коллежские дремлют асессоры

Нерушимым во времени сном.


По соседству с забытой Колхидою, Где так долго стонал Прометей; Там, где Ноев ковчег с Арарата Виден изредка в блеске ночей;


Там, где время, явившись наседкою, Созидая народов семьи, Отлагало их в недрах Кавказа, Отлагало слои на слои;


233


Где совсем первобытные эпосы

Под полуденным солнцем взросли, — Там коллежские наши асессоры Подходящее место нашли...


Тоже эпос! Поставлен загадкою На гробницах армянских долнн Этот странный, с прибавкою имени Не другой, а один только чин!


Говорят, что в указе так значилось; Кто Кавказ перевалит служить, Бьпъ тому с той поры дворянином, Знать, коллежским асессором бьпъ...


И лежат эти прахи безмолвные Нарожденных указом дворян...

Так же точно их степь приютила, Как и спящих грузин и армян!


С тем же самым упорным терпением Их плывучее время крушит,

И чуть-чуть нагревает их летом,

И чуть-чуть по зиме холодит!


Тот же коршун сидит над гробницами, Равнодушен к тому, кто в них спит! Чистит клюв, обагренный добычей, И за новою зорко следит!


Одинаковы в доле безвременья, Равноправны, вступивши в покой: Прометей, и указ, и Колхида, И коллежский асессор, и Ной...


281. ПОСЛЕ КАЗНИ В ЖЕНЕВЕ


Тяжелый день... Ты уходил так вяло...

Я видел казнь: багровый эшафот


Давил, как будто бы, сбежавшийся народ, И солнце ярко на топор сияло.


Казнили. Голова отпрянула, как мяч!

Стер полотенцем кровь с обеих рук палач,


А красный эшафот поспешно разобрали,

И увезли, и площадь поливали.


Тяжелый день... Ты уходил так вяло...

Мне снилось: я лежал на страшном колесе, Меня коробило, меня на части рвало,


И мышцы лопались, ломались кости все...


И я вытягивался в пытке небывалой

И, став звенящею, чувствительной струной, —


К какой-то схимнице, больной и исхудалой, На балалайку вдруг попал едва живой)


Старуха страшная меня облюбовала И нервным пальцем дергала меня,


«Коль славен наш Господь», тоскливо напевала, И я вторил ей — жалобно звеня!..


282


Забыт обычай похоронный)

Исчезли факелов ряды


И гарь смолы, и оброненный Огонь — горящие следы)


Да, факел жизни вечной темой Сравненья издавна служил! Как бы объятые эмблемой, Мы шли за гробом до могил!


Так нужно, думалось. Смиримся! Жизнь — факел! Сколько их подряд! Мы все погаснем, все дымимся. А искры после отгорят.


Теперь другим, новейшим чином Мы возим к кладбищам людей; Коптят дешевым керосином Глухие стекла фонарей;


Дорога в вечность не дымится, За нами следом нет огня,


И нет нам времени молиться В немолчной сутолоке дня;


235


Не нарушаем мы порядка,

Бросая искры по пути,

Хороним быстро, чисто, гладко —


И вслед нам нечего мести!


283. ПАМЯТИ А. А. ГРИГОРЬЕВА


(25 сентября 1889 г., на Митрофаньевском кладбище)


Здесь, в полной осени, в листве

С ее смертельной позолотой, В немых гробах, в сухой траве Лежат, полегши не охотой, — Лежат, как стежки на канве, Рисунок некий выполняя, Ряды бессчетные людей;


Здесь смерть царит, здесь воля ей, — Царит, забрала не снимая.


Но если где-нибудь, когда, Во имя сердца и труда, Во имя долгого страданья, Глубоко-страстного призванья Мысль и над смертию царит, — Так это здесь!.. Григорьев спит Сном непробудным) Но живая Его душа, вся огневая,


И сквозь металл, и сквозь гранит Что день — то ярче проступает...

Да! Темень смерти свет рождает,

И почек будущей весны

Все ветви кладбища полны...


284. НА РАЗДЕЛЬНОЙ


(После Плевны)


К вокзалу железной дороги Два поезда сразу идут, Один — он бежит на чужбину, Другой же — обратно ведут.


В одном по скамьям новобранцы, Всё юный и целый народ;


Другой на кроватях и койках Калек бледноликих везет...


И точно как умные люди, Машины, в работе пыхтя,


У станции ход уменьшают, Становятся ждать, подойдя!


Уставились окна вагонов Вплотную стекло пред стеклом; Грядущее виделось в этом, Былое мелькало в другом...


Замолкла солдатская песня, Замялся, иссяк разговор,


И слышалось только шаганье Тихонько служивших сестер.


В толпе друг на друга глазели: Сознанье чего-то гнело, Пред кем-то всем было так стыдно

И так через край тяжело!


Лихой командир новобранцев, — Имел он смекалку с людьми, — Он гаркнул своим музыкантам: «Сыграйте ж нам что, черт возьми!»


И свеялось прочь впечатленье,

И чувствам исход был открыт:

Кто был попрочней — прослезился, Другие рыдали навзрыд!


И дым выпуская клубами, Машины пошли вдоль колей, Навстречу судьбам увлекая Толпы безответных, людей...


285. НА РОЖДЕСТВО


Верь завету Божьей ночи!

И тогда, за гранью дней, Пред твои предстанет очи Сонм неведомых царей,


237


Сонм волхвов, объятых тайной,

Пастухов святой земли,

Тех, что в след необычайной,

Ведшей их звезде пошли!


Тех, что некогда слыхали

Песню неба... и, склонясь,

Перед яслями стояли,

Богу милости молясь!


Подле, близко, с ними рядом,

Обретешь ты право стать


И своим бессмертным взглядом Созерцать и познавать!


286


Не заря занимается в небе ночном, — Чувство доброе светится в мире дурном,

И откуда — не знаешь, откуда взялись —

У него побратимы нашлись.


Здравствуй, светлый посол! Как тебя иам принять? Вифлеемской ли ночи опять воссиять?.. Ночь-красавица! Жгучие раны земли Ты прохладой своей исцели.


Пусть придут, как тогда, в час вечерней зари Созерцать — мудрецы, поклониться — цари. Вифлеемская ночь! Сонмам бедных людей Ты светися, светися ясней!


Где же хоры небес? Отчего не летяг Светоносные призраки их мириад?


А ведь есть же они где-нибудь и поют, Только знать о себе не дают.


Заблудились в пространствах, далеко ушли...

И назрела великая немочь земли,


Чтоб, как прежде, опять Искупителя ждать, Преклониться пред Ним и — продать!


238


277


По сугробам снега, по обледенелым, Повествуя в полночь про какой-то день, От небес ложится отблеском несмелым Северных сияний золотая тень...


В совести глухие, по сердцам усталым, Только помышлекью видимый едва, На мирскую бледность, осененьем алым, От небес ложится отблеск Рождества.


Без пути, без спроса, в прах земной пустыни,

В горе, в злобу, в ярость помышлений злых, Льет от язв Христовых миро благостыни — Язвы Бога глубже быстрых язв людских...


Обратись к нам, Боже, голосом приветным!

Отврати суровый и грозящий лик!

По земному кругу сонмищем несметным В тяжком испытанье наш народ поник...


288. НА НОВЫЙ i860 ГОД


Венцом терновым был Спаситель венчан,

И церковь, страстотерпцев прославляя, Венчает их нетленными венцами; Венчаются цари, на трон вступая;


Венчает церковь жениха с невестой,

И в страшный час высокого значенья,

В час похорон, кладет на лик угасший Для всех готовый венчик отпущенья...


Венец на людях — яркий знак избранья! Он часто, часто под собой вмещает Такое счастье, что не знает меры, Такое горе, что границ не знает...


Как будет венчан год, едва наставший? Что если он, безумьем одержимый, Промчится в вечность, вовсе не венчанный, Кровавый и проклятьями гонимый?


239


Что если хуже? В шутовской короне,

В порфире, сшитой из лохмотьев, он взберется На трон картонный, расцвеченный фольгой, И, скипетр взяв под мышку, засмеется?


289


Новый год! мой путь — полями, Лесом, степью снеговой; Хлопья, крупными звездами, Сыплет небо в мрак ночной.


Шапку, плечи опушает, Смотришь крепче и сильней! Всё, как будто, вырастает


В белом саване полей...


В приснопамятные годы Не такой еще зимой, Русь спускала недороды С оснеженных плеч долой,


Отливала зеленями,

Шла громадой на покос!


Ну, ямщик, тряхни вожжами, Знаешь: малость день подрос!


290


Улыбнулась как будто природа, Миновал Спирндон-поворот, И, на смену отжившего года, Народилось дитя — Новый год!


Вьются кудри! Повязка над ними Светит в ночь Вифлеемской звездой! Спит земля под снегами немыми — Но поют небеса над землей.


Скоро, скоро придет пробужденье Вод подземных и царства корней, Сгинет святочных дней наважденье В блеске вешних, ликующих дней;


Глянут реки, озера и море, Что зимою глядеть не могли,


И стократ зазвучит на просторе Песнь небесная в песнях земли.


291—293. НА ПАСХУ


1


Над плащаницею


Он мертв! С закрытыми очами...

Белее снега пелена! Никем не зримыми лучами Вся церковь вкруг позлащена,


И в тех лучах, вполне живые, В сердцах молельщиков встают Явленья нежно-световые Хороших мыслей и минут...


Под звуки слов надгробной песни Они так чисты, так светлы... Воскресни, Господи! Воскресни! Довольна зла! Довольно мглы...


2


После причастия


И вот, в конце Страстной недели, Сквозь полумрак, в туман сырой,

И в грязь, и в ростепель, с зарею Спешат причастницы домой.


В мерцанье утра выделяясь Весенней яркостью одежд, Они мелькают торопливо, Полны и счастья, и надежд!


Спешат... На лицах их — улыбки; И, мнится, что в сердцах людских Весна, приблизившись тихонько, Запела свой причастный стих...


241


э


Воскрес!


День наступал, зажглась денница, Лик мертвой степи заалел; Заснул шакал, проснулась птица...


Пришли взглянуть — гроб опустел!..


И мироносицы бежали Поведать чудо из чудес: Что нет Его, чтобы искали! Сказал: « воскресну!» и — воскрес!


Бегут... молчат... признать не смеют, Что смерти — нет, что — будет час, Их гробы тоже опустеют, Пожаром неба осветись!


РАССКАЗ ПОСЛАНЦА (Отрывок)


Ты посетил его и был при смерти, — Так расскажи, что видел?

— Видел я,

Чего в другой раз не хотел бы видеть!.. Он умер — страшно. Все ему казалось: Он в обществе сидел самоубийц; Он с ними говорил. Они сияли


В тяжелых ранах, будто в орденах, И, хвастаясь, повязки с них срывали И выставляли их... Еще он видел Последний, страшный суд и рассказал Подробно очень, как и что там было...


Кругом стремились мириады мертвых К престолу Бога, и Господь поднялся И проклял без изъятья всех, кто жил! И не было прощенья никому; И искупленье стало мертвой буквой...


И Богородица прижалась в страхе

К престолу Сына и просить не смела За эти тьмы поднявшихся грехов!


И оказалась благодать ненужной...


242


«Не нужна потому, сказал Господь, Что осенить пришлось бы благодатью Одних только сирот мертворожденных, Детей без имени и недоносков!

Из всех людей, носивших образ мой,

Они одни безгрешны — остальные

Все, все виновны...» Так сказал Господь,


И бледен стал приговоренный мир Пред гневом Господа. В зеленом свете, Струившемся не от погасших солнц,


А от Господня гнева — трепетал он,

И кровь, дымясь, повсюду проступала...

И вот, должно быть, это увидав, Осилить грезы он не мог, вскочил, И, навзничь повалившись, замолчал, Глаза уставил и раскинул руки...


Кровь грезы потопила человека!.. Конечно, был он грешником великим,


И да простит Господь ему грехи, Которых мы, живущие, не знали,


И смыслом нашей жизни не постигли,

И оком нашей правды не нашли...


265


Да! Молча сгинуть, жизнь отдать, Нам, русским, не учиться стать! Вот чем, чужой нас не поймет, Так самобытен наш народ.


Что в том, чтоб с блеском умереть, Когда толпы идут смотреть,


И удивляться, и кадить — Нет, тут легко героем быть! Один уж ценный мавзолей, Имеющий на свет явиться, Который, в тишине ночей, Герою до геройства снится — Он стбит, чтоб идти страдать! Но — за ничто себя отдать, Не мысля никакой награды, Себя нимало не беречь, И, если надобно, полечь


За чувство темное, за вклады Отцов духовные, за что-то, Что неизменно ни на йоту, Чему антипод — слово «грех!»


243


Носить в крови, в мозгу народа

Самозабвенья идеал,

Тот, что не даст одна свобода


В своих потугах без исхода; Которого, как ни искал,


В науке ум не обретал...

Да! Эта музыка терпенья Полна великого значенья.


ПЕСНИ ИЗ УГОЛКА 1895—1901


Посвящаются А. А. Коринфскому u Н. А. Котляревскому


29«


Мы — разных областей мышленья... Мы — разных сил и разных лет... От вас мне слово утешенья, От вас мне дружеский привет.


Мы шли различными путями, Различно билось сердце в нас,


И мало схожими страстями Мы жили в тот иль в этот час.


Но есть неведомые страны, Где — в единении святом — Цветут, как на Валгалле, раны Борцов, почивших вечным сном.


Чем больше ран — тем цвет их краше.

Чем глубже — тем расцвет пышней!..


И в этом, в этом — сходство наше, Друзья моих последних дней.


297


Здесь счастлив я, здесь я свободен, —

Свободен тем, что жизнь прошла, Что ни к чему теперь не годен,


Что полуслеп, что эта мгла


Своим могуществом жестоким Меня не в силах сокрушить,


Что светом внутренним, глубоким Могу я сам себе светить,


247


И что из общего крушенья

Всех прежних сил, на склоне лет,

Святое чувство примиренья

Пошло во мне в роскошный цвет...


Не так ли в рухляди, над хламом, Из перегноя и трухи,


Растут и дышат фимиамом Цветов красивые верхи?


Пускай основы правды зыбки,

Пусть всё безумно в злобе дня, —

Доброжелательной улыбки

Им не лишить теперь меня!


Я дом воздвиг в стране бездомной, Решил задачу всех задач, —

Пускай ко мне, в мой угол скромный,

Идут и жертва, и палач...


Я вижу, знаю, постигаю,

Что все должны быть прощены,

Я добр — умом, я утешаю

Тем, что в бессильи все равны.


Да, в лоно мощного покоя

Вошел мой тихий «Уголок» —


Возросший в грудах перегноя Очаровательный цветок...


298


Мой сад оградой обнесен;

В моем дому живут, не споря: Сад весь к лазури обращен — К лицу двух рек и лику моря.


Тут люди кротки и добры,

Живут без скучных пререканий;

Их мысли прбсты, нехитры,

В них нет нескромных пожеланий.


Весь мир, весь бесконечный мир —

Вне сада, вне его забора;

Там ценность золота — кумир,

Там столько крови и задора!


Здесь, очень редко, иногда

Есть в жизни грустные странички:

Погибнет рыбка средь пруда,

В траве найдется тельце птички...


И ты в мой сад не приходи

С твоим озлобленным мышленьем, Его покоя не буди Обидным, гордым самомненьем.


У нас нет места для вражды! Любовь, что этот сад взращала, Чиста! Ей примеси чужды, Она теплом не обнищала.


Она, незримая, лежит

В корнях деревьев — тьмой объята,

И ею вся листва шумит

В часы восхода и заката...


Нет! Приходи в мой сад скорей

С твоей отравленной душою; Близ скромных, искренних людей Ты приобщишься к их покою.


Отсюда мир, весь мир, изъят И, полный злобы и задора, Не смея ринуться в мой сад, Глядит в него из-за забора...


299


Как ты боишься привидений! Поверь: они — твой личный бред; Нам с миром мертвых нет общений И между двух миров — запрет.


Когда б я мертвого увидел Хоть миг один, как видел ты,


Я б этот миг возненавидел. — Он сжег бы все мои мечты.


Нельзя из моря снова в реку Былые волны обратить;


249


Нельзя свершившемуся веку Вернуться и грядущим бьггь.


Умерший сгинул безвозвратно, Земное в нем завершено...


Что дальше? людям непонятно; Бессмертье — плод, а мы — зерно!


Нет между двух миров общений; Кто умер, тот, как луч, погас, —


В нем плоти нет для проявлений, Он не воздействует на нас.


Загробный мир — необходимость

В великой логике причин,

Но тут возможна совместимость:

И оба мира — лишь один!


Да, для обителей загробных Не нужно вовсе сфер иных, Таких, которым нет подобных В подлунной, на путях земных.


Быть может, тут же, между нами Способны мертвые витать И мы обвеяны душами...


Но их — ни видеть, ни признать!


И я приветствую порою Мечту чудесней всех других:


Я жив, но мертвые со мною, Они при мне и я при них.


300


Я мыслить жажду потому, что в этом — Живой покой, святая тишина, Всё полно ясным, нетревожным светом, В душе легко, и ясно даль видна!


И если мгла за некоторой гранью Перед умом слегка скрывает даль, — Страдать от этого немыслимо сознанью:


Мне жаль, что — мгла, но мне спокойно жаль...


Тогда как в чувствах столько острой боли, Такая мощь безумной толчеи Терзаний духа и страданий воли, — Успокоенье только в забытьи, —


Что все восторги страстных наслаждений, Всех оргий чувств за время лучших лет Не искупят безвременных мучений, Всегда идущих оргиям вослед...


Спеши, спеши в спокойствие мышленья, —

В нем нерушим довременный покой; Там нет борьбы, не надобно прощенья, Ты у себя — желанный и родной!..


301


Какая ночь! Зашел я в хату, Весь лес лучами озарен И, как по кованому злату, Тенями ночи зачервлен.


Сквозь крышу, крытую соломой, Мне мнится — будто я цветок

С его полуночной истомой,

С сияньем месяца у ног!


Вся хата — то мои покровы, Мой цветень и листва моя...


Должно быть, все цветы дубровы Теперь мечтают так, как я!


302


Воспоминанья вы убить хотите?! Но — сокрушите помыслом скалу, Дыханьем груди солнце загасите, Огнем костра согрейте ночи мглу!..


Воспоминанья — вечные лампады, Былой весны чарующий покров, Страданий духа поздние награды, Последний след когда-то милых снов.


251


На склоне лет живешь, годами согнут,

Одна лишь память светит на пути...

Но если вдруг воспоминанья дрогнут, —

Погаснет всё, и некуда идти...


Копилка жизни1 Мелкие монеты! Когда других монет не отыскать — Они пригодны! Целые банкеты Воспоминанья могут задавать.


Беда, беда, когда средь них найдется Стыд иль пятно в свершившемся былом! Оно к банкету скрытно проберется И тенью Банко сядет за столом.


303


Где, скажите мне, та высь небес лазурная, Ночь — объявшая Татьяну полумглой, Где тревога та пугливая и бурная, Прогудевшая над девичьей душой?


Няня где ее? С любовью неизменною,

С Таней жившая всем сердцем заодно,

С речью ласковою, сединой почтенною, Крепко верившая в то, что суждено?


Где, скажите мне, тот смысл живого гения, Тот полуденный в саду старинном свет, Что присутствовали при словах Евгения, Тане давшего свой рыцарский ответ?


Где кипевшая живым ключом страсть Ленского? Скромность общая им всем, движений чин? Эта правда, эта прелесть чувства женского, Эта искренность и честность у мужчин?


304


Вы — думы яркие, мечтанья золотые, Живые детища живой души моей, Рождайтесь в добрый час, плодитесь, световые, Являйтесь в полчищах блистанья и теней!


252


Большие полчища, живущие вне тленья, Во мне возникшие, но видные другим, Непостижимые наукой воплощенья, — Вы — не мерцание, не призраки, не дым.


В вас ясно зримые свидетельства мелькают Того, что области бессмертья — не мечты! Что, так иль иначе, от них к нам достигают И чувствуются нам нетления черты...


Я буду умирать! Со мною, обмирая, Но все еще живя, сверкая и звеня, Мечта и мысль, законам уступая, Начнут вдруг отходить куда-то от меня —


В непостижимое, в неясное, в немое —

В слои неведомые «множества жилищ»...

И с ними отойдет все то полуземное,

В чем богом я бывал, родившись слаб и нищ...


И, может быть, тогда, как эха отклик нежный,

В иной загробный мир я им вослед пройду — Как и они, живой, свободный, безмятежный — И личностью своей вполне не пропаду...


305


Дайте, дайте мне, долины наши ровные, Вашей ласковой и кроткой тишины!


Сны младенчества счастливые, бескровные, Если б были вы второй раз мне даны!


Если б всё, — да, всё, — что было и утрачено,

Что бежит меня, опять навстречу шло,

Что теперь совсем не мне — другим назначено,

Но в минувший срок и для меня цвело!


Если б это всё возникло по прошедшему, — Как сумел бы я мгновенье оценить,


И себя в себе негаданно нашедшему Довелось бы жизнь из полной чаши пить!


А теперь я что? Я — песня в подземелии, Слабый лунный свет в горячий полдня час, Смех в рыдании и тихий плач в веселии...


Я — ошибка жизни, не в последний раз...


253


зов


Сквозь оболочку праха, пыли, тленья, Сквозь нас, блуждающих под именем людей, Проходят иногда живые представленья Бессмертных, божеских, зиждительных идей!


Кто так глубоко пал, что в нем не возникали Идеи вечности, добра и красоты, — Тому не прозревать в заманчивые дали Путей к бессмертию! К ним сломаны мосты!


Но тот, в ком Божий дух скитался сокровенно,

В ком, так иль иначе, он хоть на миг гостил, — Тот в вечность перейдет бесспорно, несомненно, Хотя бы он совсем рассыпался и сгнил.


Не тем, что может тлеть, не временною тканью — Духовной личностью он Бога принимал


И этим таинством пришел к неумиранью — Будь он преступником, будь он велик иль мал.


Где, как, когда, каким путем — не знаю, Но он не может быть бесследно сокрушен... Не столько думаю, насколько постигаю, Что даже облик свой вовек удержит он...


307


Да, да, когда я молод был,

Я так же — как и ты — судил

И точно так же, как и ты, Бывал игрушкой злой мечты! Мы — отступающая рать — Перестаем вас понимать...


Еще потоп не наступал, Когда брат брата убивал; Чуть отжил век Мафусаил, Отец осмеян сыном был!


Вы — верх возьмете, мы — падем, Как Цезарь, скрыв лицо плащом...


Хоть знают все: Брут честен был, Когда свой нож окровянил; Но, при Филиппах, иногда Всплывает мщения звезда...


Сегодня при Филиппах — мы!

К нам призрак движется из тьмы, Он в вас, он — с вами заодно...


Но всем вам то же суждено...

Да, нашей юности вина

В наследство вам передана; Падете вы, как мы падем, — Но скроете ль лицо плащом?


308


Не может свет луны над влагой Покровом лечь, — идет до дна; Лишь блестки с дерзкою отвагой Плывут, и их дробит волна.


Но если свет к плите могильной Опустится — ковром лежит, Бледнея в немощи бессильной Проникнут глубже под гранит.


Луна блестит, не сознавая; Всё дело в том: где свет падет?


Я — свет луны; ты, дочь родная, Будь светлым лоном чистых вод.


300


Часто с тобою мы спорили...

Умер! Осилить не мог


Сердцем правдивым и любящим Мелких и крупных тревог.


Кончились споры. Знать, правильней Жил ты, не вкривь и не вкось!


Ты победил, Галилеянин! — Сердце твое порвалось...


310


Сколько хороших мечтаний Люди убили во мне;


255


Сколько сгубил я деяний

Сам, по своей же вине...


В жизни: комедии, драмы, Оперы, фарс и балет Ставятся в общие рамы Повести множества лет...


Я доигрался! Я —дома! Скромен, спокоен и прав, — Нож и пилу анатома С ветвью оливы связав!


311


Пред великою толпою

Музыканты исполняли

Что-то полное покоя,

Что-то близкое к печали;


Скромно плакали гобои

В излияньях пасторальных, Кружевные лились звуки


В чудных фразах музыкальных...


Но толпа вокруг шумела:

Ей нужны иные трели!

Спой ей песню о безумье,

О поруганной постели;


Дай ей резких полутонов,

Тактом такт перешибая,


И она зарукоплещет, Ублажась и понимая...


312


Порой хотелось бы всех веяний весны

И разноцветных искр чуть выпавшего снега, Мятущейся толпы, могильной тишины


И тут же светлых снов спокойного ночлега!


256


Хотелось бы, чтоб степь вокруг меня легла, Чтоб было всё мертво и царственно молчанье, Но чтоб в степи река могучая текла, И в зарослях ее звучало трепетанье.


Ущелий Терека и берегов Днепра, Парижской толчеи, безлюдья Иордана, Альпийских ледников живого серебра, И римских катакомб, и лилий Гулистана.


Возможно это всё, но каждое в свой срок

На протяжениях великих расстояний,

И надо ожидать и надо, чтоб ты мог

Направить к ним пути своих земных скитаний, —


Тогда как помыслов великим волшебством

И полной мощностью всех сил воображенья Ты можешь всё иметь в желании одном, Здесь, подле, вкруг себя, сейчас, без промедленья!


И ты в себе самом — владыка из владык,

Родник таинственный — ты сам себе природа,


И мир дууш твоей, как Божий мир, велик, Но больше, шире в нем и счастье, и свобода.»


313


В темноте осенней ночи — Ни луны, ни звезд кругом, Но ослабнувшие очи Видят явственней, чем днем.


Фейерверк перед глазами! Память вздумала играть: Как бенгальскими огнями Начинает в ночь стрелять, —


Синий, красный, снова синий...

Скорострельная пальба!

Сколько пламенных в ней линий, —

Только жить им не судьба...


Там, внизу, течет Нарова — Всё погасит, всё зальет,


257


Даже облика Петрова

Не щадит, не бережет,


Загашает... Но упорна

Память царственной руки:

Царь ударил в щеку Горна,

И звучит удар с реки.


314


О, как я чувствую, когда к чему-нибудь

Лежит душа и страстно увлекает;

Сознанье долга тот же самый путь,

Но только медленно, тихонько, совершает!


И долг исполнит свой — не то, не то совсем, Что чувству вслед идти. Пускай порывы ложны, Пусть опрометчивы; в порывах ум наш нем, Но подвиги людей и без ума возможны.


В них что-то высшее руководит душой, Мученья — нипочем, рад гибнуть в ореоле;


И чувствует душа в себе тот самый строй,

Что чувствовал Донской на Куликовом поле.


315


Еще покрыты льдом живые лики вод, И недра их полны холодной тишиною...


Но тронулась весна, и — сколько в них забот, И сколько суеты проснулось под водою!..


Вскрываются нимфей дремавших семена,

И длинный водоросль побеги выпускает,

И ряска множится... Вот, вот, она, весна, — Открыла полыньи и ярко в них играет!


Запас подземных сил уже давно не спит, Он двигается весь, прикормлен глубиною; Он воды, в прозелень окрасив, породнит С глубоко-теплою небесной синевою...


258


Ты, старая душа, кончающая век, — Какими ты к весне пробудишься ростками? Сплетенья корневищ потребуют просек, Чтобы согреть тебя весенними лучами.


И в зарослях твоих, безмолвных и густых, Одна надежда есть, одна — на обновленье: Субботний день к концу... Последний из твоих..


А за субботой что? Конечно, воскресенье.


316


Чуть глянул жар румяного востока; Все в доме спят и благовеста нет,


В косых лучах дом блещет непривычно,— Так днем его не освещает свет.


Последних снов последние виденья Бегут, бегут, готовясь исчезать...

О, если б им, хоть одному, запнуться,

И в светлый день действительностью стать!


317


Вот — мои воспоминанья: Прядь волос, письмо, платок, Два обрывка вышиванья, Два кольца и образок...


Но — за теменью былого —

В именах я с толку сбит.

Кто они? Не дать ли слова, Что и я, как те, забыт!


В этом — времени учтивость, Завершение всему, Золотая справедливость: Ничего и никому!..


318


От горизонта поднимаясь, Гонима кверху ветерком,


Всплывает туча, вырастает И воздвигается столбом.


Как бы листвою разветвляясь, Сокрыв от глаз людских зенит, Она чудовищною пальмой Над морем блещущим висит.


В чем правда тут? Что несомненней: Игра ли света в облаках, Иль облака, иль волны моря, Иль отблеск их в моих глазах?


И сам я в жизни что такое?.. Мне мнится: я один живу, Весь мир — мое лишь сновиденье, Моя же греза — наяву!


310


Всегда, всегда несчастлив был я тем,

Что все те женщины, что близки мне бывали, Смеялись творчеству в стихах! Был дух их нем К тому, что мне мечтанья навевали.


И ни в одной из них, нимало, никогда

Не мог я вызывать отзывчивых мечтаний...


Не к ним я, радостный, спешил в тот час, когда Являлся новый стих счастливых сочетаний!


Не к ним, не к ним с новинкой я спешил,

С открытою, еще дрожавшею душою, И приносил цветок, что сам я опылил, Цветок, дымившийся невысохшей росою.


320


Мельчают, что ни день, людские поколенья! Один иль два удара в них судьбы, — Как паралитики лишаются движенья, Как неврастеники являют исступленья, И спины их сгибаются в горбы.


О, сколько хилости и вырождений с детства!

И им-то, слабым, в будущем грозят Такие страшные задачи и наследства Особых способов и видов людоедства, Каких не знали сорок лет назад.


Простите, дети, нас, преступных перед вами...

Природа-мать, призвав отцов любить, Их незаметными опутала сетями,


И вы, несчастные, рождались матерями, Не знавшими, как вам придется жить...


321


С простым толкую человеком...

Телега, лошадь, вход в избу...

Хвалю порядок в огороде, Хвалю оконную резьбу.


Всё — дело рук его... Какая

В нем скромных мыслей простота! Не может пошатнуться вера, Не может в рост пойти мечта.


Он тридцать осеней и вёсен

К работе землю пробуждал; Вопрос о том, зачем всё это, — В нем никогда не возникал.


О, как жестоко подавляет

Меня спокойствие его!

Обидно, что признанье это

Не изменяет ничего...


Ему — раек в театре жизни, И слез, и смеха простота;


Мне — злобы дня, сомненья, мудрость И — на вес золота места!


322


Слабеет свет моих очей,

Я сам не свой и я ничей;


261


Отвергнут строем бытия, Не знаю сам: живу ли я? Певец! Один лишь ты, певец, Ты, Бога светлый посланёц, Слепцу, когда начнешь ты петь, Даешь опять на мир глядеть...

Как все — живу, как все — смотрю

И вижу море и зарю

И чудным пением твоим

Живу, как все, и равен им, Заслышав песнь, я воскресал...


Жизнь, жизнь, ты — радостный хорал! Прозрел я и признать готов, Что люди — этот мир слепцов — Не знают, видеть не хотят, Как жизни радостен наряд; Как мне — ослепнуть надо им, Чтоб в счастье видеть им не дым; Тогда тебя они поймут, Певец... Когда ты подле, тут


И не ушел, — мне не видать, —

Запой скорей, запой опять!


И я повсюду за тобой Влачиться буду, прах земной Тревожить и благодарить,


И славословить, и молить Тебя... Но только пой мне, пой! Взгляни: ты видишь — я слепой!


323


Ты часто так на снег глядела, Дитя архангельских снегов, Что мысль в очах обледенела И взгляд твой холодно суров,


Беги! Направься к странам знойным,

К морям, не смевшим замерзать: Они дыханием спокойным Принудят взгляд твой запылать.


Тогда из новых сочетаний, Где юг и север в связь войдут, Возникнет мир очарований


И в нем — кому-нибудь приют...


262


413


И вот, сижу в саду моем тенистом

И пред собой могу воспроизвесть, Как это будет в час, когда умру я, Как дрогнет всё, что пред глазами есть.


Как полетят повсюду извещенья,

Как потеряет голову семья,

Как соберутся, вступят в разговоры,

И как при них безмолвен буду я.


Живые связи разлетятся прахом, Возникнут сразу всякие права, Начнется давность, народятся сроки, Среди сирот появится вдова.


В тепло семьи дохнет мороз закона, — Быть может, сам я вызвал тот закон; Не должен он, не может ошибаться, Но и любить — никак не может он.


И мне никто, никто не поручится, —

Я видел сам, и не один пример:


Как между близких, самых близких кровных, Вдруг проступал созревший лицемер...


И это всё, что здесь с такой любовью, С таким трудом успел я насадить, Ему спокойной, смелою рукою, — Призвав закон — удастся сокрушить...


325


Шестидесятый раз снег предо мною тает,

И тихо льёт тепло с лазурной вышины, И, если память мне вконец не изменяет,


Я в детстве раза три не замечал весны, —


Не замечал того, как мне дышалось чудно, Как мчались журавли и как цвела сирень...


Десятки лет прошли; их сосчитать нетрудно, Когда бы сосчитать не возбраняла лень!


263


Невелико число! Но собранный годами

Скарб жизни так велик, так много груза в нем, Что, если бы грузить — пришлось бы кораблями, Водою отправлять, а не иным путем...


Противоречия красот и безобразий, Громадный хлам скорбей, сомнений и обид, Воспоминания о прелестях Аспазий, Труды Сизифовы и муки Данаид,


Мученья Тантала, обманы сына, брата, Порывы глупостей, подряд или вразброд;

В одних я шествовал на подвиг Герострата,

В других примером мне являлся Дон-Кихот...


Шестидесятый раз снег предо мною тает... Лазурна высь небес, в полях ручьи журчат... Как много жизнь людей всего, всего вмещает, И что же за число в две цифры — шестьдесят!..


326


Когда больной умрет и кончится со смертью Ужасный, длинный ряд мучительных мытарств, Врачей и фельдшеров заменит духовенство, Исчезнет всякий след сиделок и лекарств;


Когда сокроются под насыпью могилы,

Как призрак тягостный, как отлетевший сон, Лицо поблекшее, морщинистые руки, Вся некрасивая обрядность похорон, —


В девятый день по нем, вот вы когда ступайте К нему, к умершему, кто для земли угас, — Небытия живым, святым проникновеньем Увековеченный, он станет между вас!


Небытие — не смерть и не ничто! Не может Тот, кто не возникал, пройти в небытие!


В небытии людей — особый облик жизни И несомненное бессмертие мое!


264


413


С высоты горы высокой, За рекой и вдоль реки, В темноте ночной глубокой Видны в избах огоньки;


Много их... Но быстро гаснут, Будто им гореть не впрок, Будто малые завесы Закрывают каждый в срок.


Ах, горят и в жизни нашей

Огоньки от юных дней!

Все их к сроку гасит время...

Смотришь: больше нет огней...


Вот завешаны надежды,

Вот' задвинуты мечты,

Скрылась бодрость, скрылись силы...

Огонек, да где же ты?


Всё завесы да завесы;

Всё темнеет... А потом?

Саван белый... Тот завесит

Человека — целиком.


328


Вот она — великая трясина! Ходу нет ни в лодке, ни пешком. Обмотала наши весла тина, — Зацепиться не за что багром...


В тростнике и мглисто, и туманно. Солица лик — и светел, и высок, — Отражен трясиною обманно, Будто он на дно трясины лег.


Нет в ней дна. Лежат в листах нимфеи,

Островки, луга болотных трав;

Вот по ним пройтись бы! Только феи

Ходят здесь, травинок не помяв...


265


Всюду утки, дупеля, бекасы!

Бьешь по утке... взял ... нельзя достать; Мир лягушек громко точит лясы, — Словно дразнит: «Для чего ж стрелять?»


Вы, кликуши, вещие лягушки, Подождите: вот придет пора, — По болотам мы начнем осушки, Проберем трясину до нутра.


И тогда... Ой, братцы, осторожней! Не качайтесь... Лодку кувырнем!


И лягушки раньше нас потопят, Чем мы их подсушивать начнем...


320


Старый дуб листвы своей лишился

И стоит умерший над межою; Только ветви кажутся плечами,


А вершина мнится головою.


Приютил он, будучи при жизни,

Сиротинку-семя, что летало,

Дал ему в корнях найти местечко,

И оно тихонько задремало.


И всползла по дубу повилика, Мертвый остов зеленью одела, Разубрала листьями, цветами, Придала, как будто, облик тела!


Ветерок несется над межою; Повилика венчики качает...


Старый дуб в обличим забытом Оживает, право — оживает!


330


При свете трепетном лампады в час ночной Идут умершие беседовать со мной,


И в скромном обществе мне ближних и родных Мой дух смиряется, и сон мой будет тих.


Ты, милое дитя, ты, прелесть, дочь моя, Когда покончу срок земного бытия, Ты в час сомнения, печали, иль любви Меня, загробного, к совету призови!


И я приду тогда, неслышим и незрим!

Я буду пестуном внимательным твоим; Прохладой тихою тебя я опахну, Нетленным оком я в тайник души взгляну,


Я слово ласковое шепотом скажу,

Стези неведомые сердцу укажу


И брату моему, недремлющему Сну, Скажу: «Смени меня, а я — опять усну!.,»


331


Если б всё, что упадает

Серебра с луны,

Всё, что золота роняет

Солнце с вышины —


Ей снести... Она б сказала:

«Милый мой пиит,

Ты того мне дай металла,

Что в земле лежит!»


332


Из моих печалей скромных, Не пышны, не высоки, Вы, непрошены, растете, Песен пестрые цветки.


Ты в спокойную минуту

На любой взгляни цветок...

Посмотри — в нем много правды!

Он без слез взрасти не мог.


В этой песне — час страданий,

В этой — долгой ночи страх,

В этих — месяцы и годы...

Всё откликнулось в стихах!


267


Горе сердца — дар небесный,

И цветы его пышней

И куда, куда душистей Всех цветов оранжерей.


333


Воды немного, несколько солей, Снабженных слабою, животной теплотою, Зовется издавна и попросту слезою... Но разве в том определенье ей?


А тихий вздох людской? То — груди содроганье, Освобожденье углекислоты?!.


Определения, мутящие сознанье И полные обидной пустоты!


334


Не в том беда, что разны состоянья,

Что во вражде бедняга и богач,

Что труд неравен, неравны призванья,

Что есть на свете слабый и силач!


Все сумасшедшие, что быстро так плодятся,

В ком нет ума — уходят вглубь больниц...

В ком сердца нет — тем радостно кататься, Взирать на мир с их пышных колесниц!


Сердец раздайте! Чтоб они стучали

Во всех грудях, чтоб им был полный счет, Чтоб те, что есть, вконец не замирали, — Чтоб чувствам был прямой и полный ход.


С детей начните! Вот откуда надо Менять судьбы, дорогу указав,


А не с параграфов законов, или ряда Уравновешений и разделений прав.


268


413


Нет никогда, никто всей правды не узнает Позора твоего земного бытия.


Толпа свидетелей с годами вымирает И не по воле, нет, случайно, знаю я.


Оправдывать тебя — никто мне не поверит; Меня сообщником, пожалуй, назовут; Все люди про запас, на случай, лицемерят Чтоб обелить себя, виновных выдают!


Но, если глянет час последних показаний, Когда все бренное торжественно сожгут Пожары всех миров и всех их сочетаний, — Людские совести проступят и взойдут,


И зацветут они не дерзко — торопливо, Не в диком ужасе, всей сутью трепеща; Нет, совести людей проступят молчаливо, В глухом безмолвии лишь обликом крича!


Тогда увидятся такие вырожденья,

Что ты — в единственной, большой вине своей — Проглянешь, в затхлости посмертного цветенья, Чистейшей лилией, красавицей полей.


336


Да, да! Всю жизнь мою я жадно собирал,

Что было мило мне! Так я друзей искал,

Так — памятью былых, полузабытых дней —

Хранил я множество незначащих вещей!


Я часто Плюшкиным и Гарпагоном был, Совсем ненужное старательно хранил.


Мне думалось, что я не буду сир и наг, Имея свой родной, хоть маленький, очаг; Что в милом обществе любезных мне людей,


В живом свидетельстве мне памятных вещей Себя, в кругу своем, от жизни оградив, Я дольше, чем я сам, в вещах останусь жив; И дерзко думал я, что мертвому вослед Всё это сберегут хоть на немного лет...


269


Что ж? Ежели не так и всё в ничто уйдет,

В том, ввдко, суть вещей! И я смотрю вперед, Познав, что жизни смысл и назначенье в том, Чтоб сокрушить меня и, мне вослед, мой дом, Что места требуют другие, в жизнь скользя, И отвоевывать себе свой круг — нельзя!


337


Когда в семье — психически-больной, Вы не касайтесь даже стороной Болезни тягостной и всех ее причин, Что было поводом и в чем ее почин.


Шутил ли дед и следом шутки той Явился внук психически-больной; Родной отец его жил долго, был здоров, И только передал от деда след грехов?..


Кто знает, как, за чей старинный счет Родился вдруг в семействе и д и о т И обеспечены доходности врачей


В развитьи медленных и злых параличей!


А мы... Не наша ль общая вина,

Что та иль эта жизнь теперь темна?.. Мы были добрыми и злыми невпопад


И, подтолкнув с горы, кричим теперь: «Назад!»


338


Всё чаще говорить приходится — «забыл»,

И всё яснее мне, что я совсем «устал»;

Всё чаще слышат те, с кем говорю — «я был»,

И, что ни день, твержу всё чаще — «я желал».


Всё реже сознаю, что «радость ждет меня», Совсем не говорю — «я жажду, я ищу»;


И в слабых проблесках темнеющего дня, Оскудевающий, надеюсь и молчу...


270


413


А знаете ли вы, что ясной мысли вслед Идти возможно; тут неправды нет...


Идешь как будто бы на чьих-то помочах,

И видится не то, что значится в очах; Звучит безмолвное, звучащее — молчит,

И окружающего нет... Вокруг лежит


Как бы действительность, мир нашему чужой, Безличный в личностях, ни мертвый, ни живой...


И боль физическая может иногда Не чувствоваться, не давать следа...

Чудесен путь по области идей...

Мир, явленный на свет в восьмой из первых дней! Ты — вне обязанностей, вне обычных прав:


Ни добр, ни зол, ни честен, ни лукав...


И если б пуля дать ответ могла, —

Зачем она не тут, а там и так, легла, Зачем стремительно, без воли, без ума, Цель раздробив, расплюснулась сама, — Вот, думается мне, ответ ее простой: «Со мною было то, что было и с тобой! При чем желанье тут — мое, или твое? Я неповинна... Я — исполнила свое...»


Всё чаще, что ни день, чтобы спокойней быть, Любовно я люблю за мыслью вслед бродить; Безмерно веруя в живую власть ума

И в то, что будет свет там, где витает тьма...

Всё отвратительно, нет правды, нет основ; Свободна и светла лишь только жизнь умов!


340


Ты не гонись за рифмой своенравной

И за поэзией, — нелепости оне:

Я их сравню с княгиней Ярославной, С зарею плачущей на каменной стене.


Ведь умер князь, и стен не существует, Да и княгини нет уже давным-давно;

А всё как будто, бедная, тоскует,

И от нее не всё, не всё схоронено.


271


Но это вздор, обманное созданье!

Слова — не плоть... Из рифм одежд не ткать!

Слова бессильны дать существованье,

Как нет в них также сил на то, чтоб убивать...


Нельзя, нельзя... Однако пренсправно Заря затеплилась; смотрю, стоит стена; На ней, я вижу, ходит Ярославна, И плачет, бедная, без устали она.


Сгони ее! Довольно ей пророчить! Уйми все песни, все! Вели им замолчать! К чему они? Чтобы людей морочить


И нас, то здесь — то там, тревожить и смущать!


Смерть песне, смерть! Пускай не существует!..

Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..

А Ярославна всё-таки тоскует

В урочный час на каменной стене...


341


Из сокровищницы вечной

Душ людских чтб в них дороже Черпай ты смелей —


И толпе, всегда беспечной, То, что взято из нее же,


Ясно спеть умей!


Все поэты, без сомненья,

Все мыслители вселенной —

Длинный ряд зеркал;


В них свои же отраженья Сонм людей рукою тленной —


Лаврами венчал.


342


Белый мох здесь поростает Вдоль по розовым пескам; Люб он, как ковер персидский, Слабоногим старичкам.


272


Воздух так смолист, так тонок, Что почтенный старичок, Подышав им, замышляет, В пляс пустить остаток ног.


Но идет немолчно время,

Что ни сутки — то бойчей,

Отравляя воздух чистый

Смрадом кухонь и печей.


Что ж? Иначе быть не может, — Воздух, как н мы, живет... Счастлив, кто не опоздает


И от чистых струй глотнет.


343


Закрыла осень все пути,

Ручьи умолкшие застыли,

Сгорели травы, полегли...

Они недавно живы были.


Ну, память! Ты в права вступай

И из немых воспоминаний Былого лета выдвигай Черты живых произрастаний)


Пусть в тьме рождественских ночей, Перед духовными очами, Мысль глянет всходами полей, И побегут мечты ручьями.


344


Ни слава яркая, ни жизни мишура,

Ни кисти, ни резца бессмертные красоты,

Ни золотые дни, ни ночи серебра

Не в силах иногда согнать с души дремоты.


Но если с детских лет забывшийся напев Коснется нёжданно притуплённого слуха, — Дают вдруг яркий цвет, чудесно уцелев, Остатки прежних сил надломленного духа.


273


Совсем ребяческие, старые тона,

Наивность слов простых, давным- давно известных, Зовут прошедшее воспрянуть ото сна, Явиться в обликах живых, хоть бестелесных.


И счастье прежних дней, и яркость прежних сил, — То именно, что в нас свершило всё земное, Вдруг из таинственно открывшихся могил Сквозь песню высится: знакомое, живое...


345


Я помню, помню прошлый год! Чуть вечер спустится, бывало, Свирель чудесная звучала.

Закат пылавший провожала, Встречала розовый восход.


Короткой ночи текст любовный Ей вдохновением служил; Он так ласкал, он так пленил,


Он так мне близок, близок был — Совсем простой, немногословный.


Свирель замолкшая, где ты? Где ты, певец мой безымянный, Быть может, неба гость желанный, Печальный здесь, а там избранный Жилец небесной высоты?


Тебе не надобно свирели!

И что тебе, счастливец, в ней, Когда, вне зорь и вне ночей, Ты понял смысл иных речей


И мировые слышишь трели...


34«


Нет, никогда и никакою волей Алтарь поэзии насильно не зажечь, — Молчат, как мертвые, ее святые звуки, И не струится огненная речь.


274


Зато порой, из мелочи, из вздора,

Совсем из ничего, в природе, иль в мечте, Родится невзначай едва заметный облик


И рвется он к добру и красоте.


И вот тогда, возникнув непонятно

Во сне, на гульбище, в работе, что томит, — Незримый дух какой-то силой тайной Святой огонь нежданно запалит.


Могучий вихрь поднимет в сердце пламя!

В полете дерзостном от тленья отрешен, Парит свободно он, так царственно-высоко, — Что нет ему ни граней, ни препон.


Не уловить счастливого мгновенья, Не закрепить его словами, — умереть Чистейшей искре той, в час просветленья духа Не дать огня, не вспыхнуть и не тлеть.


347


Во сне мучительном я долго так бродил, Кого-то я искал, чего-то добивался; Я переплыл моря, пустыни посетил,


В скалах карабкался, на торжищах скитался.


И стал пред дверью я открытою... За ней Какой-то мягкий свет струился издалека; От створов падали столбы больших теней; Ступени вверх вели, и, кажется, высоко!


Но что за дверью там, вперед как ни смотри — Не видишь... А за мной — земного мира тени... Мне голос слышался... Он говорил: «Умри!


И можешь ты тогда подняться на ступени!..»


И смело я пошел... И начал замирать...

Ослепли, чуть вошел я в полный свет, зеницы,

Я иначе прозрел... Как? Рад бы передать,

Но нет пригодных струн и нет такой цевницы!..


275


413


В молчанья осени ссыпаются листы,

В ветвях являются нежданные просветы, — И незамеченные прежде силуэты,

И новые вдали красивые черты...


Не то же ль и с душой людскою? — Вечно споря С невзгодами судьбы, осилена тщетой,


Лишь только в холоде — и немощи, и горя — Вдруг небывалою заблещет красотой!..


340


Мощь северных лесов в сугробах н наносах,

В прозрачной темени, одетой в снег хвои, Как явствуют в тебе, в безгласности великой, Могучей жизненности ранние струи!


Да, только здесь, у нас, где смерть леса объяла На долгий, долгий срок, где нет ииой судьбы,


В февральском холоде, во мгле, уже заметен Пушистый бархатец проснувшейся вербьН


Да, только здесь, в снегах полуночного леса,

В объятьях холода и мертвой тишины Способны оживать так рано наслажденья Тепла душевного и внутренней весны!


350


Твой ум силен, спокоен, крепок

И слишком жизнью закален, Чтоб мог он быть мечтой источеи


И ходом дум изборожден.


На нем, в блужданьях оседая, Смысл отвлеченнейших начал, Ложится пбверху узором, Но в глубину не проникал;


276


Когда бы иначе — давно бы Свою ты песенку пропел,


И за решеткой, под призором, В исканьи истины сидел!


Давно бы ты, умалишенный, Имел свой нумер на листе — Бессильный, но не побежденный, В путях к добру и красоте!


351


Кому же хочется в потомство перейти

В обличьи старика! Следами разрушений Помечены в лице особые пути Излишеств и нужды, довольства и лишений.


Я стар, я некрасив... Да, да! Но, Боже мой, Ведь это же не я!.. Нет, в облике особом, Не сокрушаемом ни временем, ни гробом, Который некогда я признавал за свой, Хотелось бы мне жить на памяти людской! И кто ж бы не хотел? Особыми чертами Мы обрисуемся на множество ладов —


В рассказах тех детей, что будут стариками,

В записках, в очерках, за длинный ряд годов.


И ты, красавица, не названная мною, —

Я много, много раз писал твои черты, — Когда последний час ударит над землею, С умерших сдвинутся и плиты, и кресты, — Ты, как и я, проявишься нежданно, Но не старухою, а на заре годов...


Нелепым было бы и бесконечно странно — Селить в загробный мир старух и стариков.


352


Сказал бы я так много, много; Но не успею, — срок мне дан! Короток день, узка дорога И так громаден караван...


277


Оставить многое придется...

А жаль!.. Хорошая есть кладь...

Не всем на свете удается

Всё, — что хотел бы кто, — сказать...


Вот отчего красноречивы Молчанья кладбищ!.. Невпопад, Не в срок засеянные нивы, — Они под спудом дней молчат.


Но из безмолвного общенья Жильца земли с жильцом могил Не раз шли первые движенья Неудержимо мощных сил...


353


Когда-то, подле Вавилона, Дерзнули башню воздвигать, Чтоб жить вне Божьего закона


И волн потопа избежать.


И башни нет! Весь след развеян; Бог перепутал языки...


Был человек самонадеян:

Где жизнь цвела — лежат пески...


Теперь смешались не языки, Нет, сбились помыслы людей — Одни другим невнятны, дики... И обеспечен рост степей.


354


Как в рубинах ярких — вкруг кусты малины; Лист смородин черных весь благоухает.


В теплом блеске солнца с бархатной низины Молодежи говор звучно долетает.


Почему-то, — право, я совсем не знаю, — Сцену вдруг из Гёте вижу пред глазами! Праздник, по веселью в людях, замечаю! Молодежь гуляет... в парочках... толпами...


В юности счастливой смех причин не ищет...

Кончена обедня, церкви дверь закрыта, — Вижу, ясно вижу: черный пудель рыщет...


Это — Мефистофель? Где же Маргарита?


Юность золотая, если бы ты знала, Что невозвратимо волшебство минуты, Что в твоем грядущем радостей так мало, Что вконец осилят долгой жизни путы, —


Ты была б спокойней... Можно ль так смеяться, Возбуждая зависть старших поколений! Берегла б ты силы, — очень пригодятся, Чуть настанут годы правды и сравнений...


355


Над осокой вольный ветер пролетает, Говорит ей: «Отчего, скажи, осока, Твой народ себя совсем не уважает, Предо мной всегда склоняется глубоко?


Чуть подую, вижу: ты уж и пригнулась...

Дул я с севера, подумал: дуну с юга, — Может статься, помогу, чтоб встрепенулась; Раболепствует, быть может, от испуга!


Нет, куда! Легла к воде с другого бока; Невдогад тебе мое благодеянье... Ах, ты глупая, ты глупая осока,


Ты беспомощное, жалкое созданье!»


Слушала осока, глубоко вздохнула, Отвечает ветру: «Ветер-благодетель, Буде ваша милость вовсе бы не дула,


Я росла бы прямо, стройно! Бог — свидетель,


Что моих нижайших, вечных поклонений Не было бы вовсе у меня в заводе;

Я стояла б выше всяких треволнений —

С уваженьем к правде и к своей породе!»


279


35«


Полдень прекрасен. В лазури

Малого облачка нет,

Даже и тени прозрачны, —

Так удивителен свет!


Ветер тихонько шевелит Листьев подвижную сеть, Топчется, будто, на месте, Мыслит: куда полететь?


Он, направленья меняя,

Думает думу свою:


Шквалом ли мне разразиться Или предаться нытью?


357


На коне брабантском плотном

И в малиновой венгерке — Часто видел я девицу


У отца на табакерке.


С пестрой свитой на охоте Чудной маленькой фигурой Рисовалася девица На эмали миньатюрой.


Табакерку заводили

И пружинку нажимали,

И охотники трубили

И собак со свор спускали.


Лес был жив на табакерке;

А девица всё скакала

И меня бежать за нею Чудным взглядом приглашала.


И готов я был умчаться

Вслед за нею — полон силы —

Хоть по небу, хоть по морю,

Хоть сквозь вечный мрак могилы...


А теперь вот здесь, недавно, — Полстолетья миновало, — Я опять девицу видел, Как в лесу она скакала.


И за ней, как тощий призрак, С котелком над головою Истязался на лошадке Барин, свесясь над лукою.


Я, девицу увидавши,

Вслед ей бешено рванулся,

Вспыхнув злобою и местью...

Но, едва вскочил, запнулся...


Да, не шутка полстолетья... Есть всему границы, мерки... Пусть их скачут котелочки За девицей с табакерки!..


358


Право, не больше чем в полчаса времени

Горы и лес очутились в снегах, —

Будто бы всё населилось маркизами

В пудре, в косичках, в больших париках.


Что было в осень поломано, выжжено, Сад, что местами раскопан и взрыт, Даже кусты и деревья умершие Все поюн ели и бодры на вид.


Славное время маркизов! Под пудрою,

Под париками — скрывались года,

Все были юны... Толкуют, что, будто бы,

Модам — судьба воскресать иногда...


35В


Ты любишь его всей душою,

И вам так легко, так светло...

Зачем же упрямством, порою, Свое ты туманишь чело?


Зачем беспричинно, всечасно Ты радости портишь сама


И доброе сердце напрасно Смущаешь злорадством ума?


Довольствуйся тем, что возможно! Поверь: вам довольно всего, Чтоб, тихо живя, нетревожно, Не ждать, не желать ничего...


360


Нет, Bep6é, ты опоздала, Только к марту цвет дала, — Знай, моя душа сызмала Впечатлительней была!

Где же с ней идти в сравненье!

Не спросясь календаря,


Я весны возникновенье Ясно слышу с января!

День подрос и стал длиннее...

Лед скололи в кабаны...

Снег глубок, но стал рыхлее...

Плачут крыши с вышины...

Пишут к праздникам награды...


Нет, Bep6ä, поверь мне, нет: Вешним дням мы раньше рады, Чем пускаешь ты свой цвет!


361


Гуляя в сиянье заката,

Чуть видную тень я кидал,


А месяц — в блистании злата — Навстречу ко мне выплывал.


С двух разных сторон освещаем,

Я думал, что был окружен Тем миром, что нами незнаем,


Где нет ни преград, ни сторон!


282


Под теплою, мягкою чернью

В листве опочивших ветвей Сияла роса мелкой зернью

Недвижных, холодных огней.


Мне вспомнились чувства былые:

Полвека назад я любил

И два очертанья живые

В одном моем сердце носил.


Стоцветные чувства светились,

И был я блаженством богат...

Но двое во мне не мирились.

И месяц погас, и закат!


362


Условно всё. Когда темнеет Река и льдины так черны, — Не траур в этом! Сердце млеет В сознаньи близости весны.


Когда навстречу разрушенью Холодный труп позеленел, — То тут не вызов к возрожденью,


А смерти бедственный удел.


А если пурпурною краской Пылают щеки, плечи, грудь, — Врач говорит, взглянув с опаской: «Болезнь смертельна... Будь что будь


А взрыв чудовищного смеха,

И блеск веселья по лицу — Порой предсмертная потеха Безумца, близкого к концу...


Слеза, питомица печали, Безмолвный гость тоски глухой...


Скажите: разве не видали, Как длачут с радости порой?


Условно всё! В путях скитаний Земных — условностей не счесть,


Не верь в значенье предсказаний И признавай лишь tô, что есть.


363


Нет, не от всех предубеждений Я и поныне отрешен!


Но всё свободней сердца гений От всех обвязок и пелен.


Бледнеет всякая условность, Мельчает смысл в любой борьбе...


В душе великая готовность Свободной быть самой в себе;


И в этой правде — не слащавость, Не праздный звук красивых слов,


А вольной мысли величавость Под лязгом всех земных оков...


364


Любо мне, чуть с вечерней зарей Солнце, лик свой к земле приближая, Взгляды искоса в рощу бросая, Сыплет в корни свой свет золотой;


Багрянистой парчой одевает Листьев матовый, бледный испод...


Это — очень нечасто бывает, И вечернее солнце — не ждет.


365


Мой пруд, он с утра разрисован, На нем арабески, штрихи; Он весь покраснел и алеет В опавших сережках ольхи.


Давно ли в оттаявших льдинах

Глядел он так скучно, мертво!

Теперь и без ветра он дышит...

То рыбки колеблют его.


звв


Помню: как-то раз мне снился Генрих Гейне на балу; Разливалося веселье По всему его челу...


Говорил он даме: «Дама,

Я прошу на польку вас!


Бал блестящ! Но вы так бледны, Взгляд ваш, будто бы, погас!


Ах, простите! — я припомнил: Двадцать лет, как вы мертвы! Обращусь к соседке вашей: Вальс со мной идете ль вы?


Боже мой! И тут ошибка!

Десять лет тому назад,

Помню, вас мы хоронили;

Устарел на вас наряд.


Ну, так к третьей... На мазурку! — Ясно вам: кто я такой?»


— «Как же, вы — вы Генрих Гейне: Вы скончались вслед за мной...»


И неслись они по зале...

Шумен, весел был салон...

Как, однако, милы пляски Перешедших Рубикон!..


367


С каким глубоким уваженьем Стою под этим склепом я:


Тут длинный ряд почивших предков Хранит немецкая семья.


О! Если б только люди знали, Какой счастливый в том залог, Чтоб не разбрасывать им мертвых, Чтоб их живой заметить мог, —


285


Чтоб приближаться к ним порою

И в их покое отдыхать, Искать молитвы, иль молиться,


И знать, где нам самим лежать.


Вот хоть бы тут! Вполне здоровый. Живой сознаньем бодрых сил. Ведь я, совсем помимо волн, Охвачен жиэнию могил.


Я слышу ясно, как тихонько В душе моей, сквозь их покой, Родится в чувстве уваженья Хороших чувств счастливый строй...


368


Могучей силою богаты

За долгий, тяжкий зимний срок, Набухли почки, красноваты,


И зарумянился лесок.


А на горах заметны всходы, Покровы травок молодых,


И в них — красивые разводы Веснянок нежно-голубых.


Плыву на лодке. Разбиваю Веслом остатки рыхлых льдов,


И к ним я злобу ощущаю — К следам подтаявших оков.


И льдины бьются и ныряют, Мешают веслам, в дно стучат; Подводный хор! Они пугают, Остановить меня хотят!


А я весь — блеск! Я весь — спокоен...

Но одияок, как будто, я...

Один я в поле — и не воин...

Мне нужно песню соловья!


286


413


Я видел Рим, Париж и Лондон, Везувий мне в глаза дымил,


Я вдоль по тундре Безземельной — Везом оленями — скользил.


Я слышал много водопадов Различных сил и вьппикы, Рев медных труб в калмыцкой степи,


В Байдарах — тихий звук зурны.


Я посетил в лесах Урала

Потемки страшных рудников, Бродил вдоль щелей и провалов По льдам швейцарских ледников.


Я резал трупы с анатомом, В науках много знал светил,


Я испытал в морях крушенье,

Я дни в вертепах проводил...


Я говорил порой с царями, Глубоко падал и вставал;

Я Богу пламенно молился,

Я Бога страстно отрицал;


Я знал нужду, я знал довольство, — Любил, страдал, взрастил семью И — не скажу, чтобы без страха, — Порой встречал и смерть свою.


Я видел варварские казни,

Я видел ужасы труда;

Я никого не ненавидел,

Но презирал — почти всегда.


И вот теперь, на склоне жизни, Могу порой совет подать:


Как меньше пользоваться счастьем, Чтоб легче и быстрей страдать.


Здесь из бревенчатого сруба,

В песках и соснах «Уголка», Где мирно так шумит Нарова, Задача честным быть легка.


287


Ничто, ничто мне не указка, —

Я не ношу вериг земли...

С моих высоких кругозоров Всё принижается вдали.


370


Порою между нас пророки возникают, Совсем, совсем не так, как думаете вы, Их в этот мир вещать не степи посылают, Сиянье не блестит с избранной головы.


Нет в наши дни у нас пророков по призванью, Им каждый может быть, — пустыня ни при чем; Вдруг замечается — в противность ожиданью — Огонь, светящийся на том или другом.


Ничтожнейший из нас в минуту ту иль в эту Пророком может быть; случайно он постиг Большую истину, и он вещает свету... Знать, огненный к нему с небес сошел язык.


И скажет он свое, и быстро замолкает,

И, бедный, может быть, всю жизнь свою прождет.

Вот-вот сойдет язык, вновь пламя заиграет...

И, в ожидании, он, чающий, умрет...


371


Велик запас событий разных

И в настоящем, и в былом; Историк в летописях связных Живописует их пером.


Не меньше их необозримы

Природы дивные черты,

Они поэтом уловимы

При свете творческой мечты.


Но больше, больше без сравненья, Пестрее тех, живей других Людского духа воплощенья И бытия сердец людских.


Они — причина всех событий, Они — природы мысль и взгляд,


В них ткань судеб — с основой нитей Гнилых и ветхих зауряд...


372


Раз один из фараонов Скромный дом мой посетил; Он, входя, косяк у двери Длинным схентом зацепил.


Бесподобная фигура! Весь величественно-груб, Поражал он ярким цветом Красной краски страстных губ.


Хрустнул стул, чуть он уселся; Разговор у нас пошел На различные предметы: Как он с Гиксом войны вел,


Как он взыскан был богами, Как он миловал, казнил, Как плотинами хотел он Укротить священный Нил,


Как любил он страстно женщин...

Чтоб свободней говорить,

Попросил меня он двери

Поплотнее затворить.


И пошел он, и пошел он...

Ощущаю в сердце страх Повторять всё то, что слышал При затворенных дверях.


Удивительное сходство

С нами!.. Та же всё канва: Из времен «Декамерона» И деянья, и слова!


289


413


Помню: я дерево в землю сажал; Птичий концерт по кустам грохотал! Ежели листья теперь так шумят, Это — те песни опять голосят.


В чуткую, смутную душу твою, — Чуть только песню свою запою, — Мысли о счастья, как зерна, кладу...


Каждое шепчет: «В свой срок я взойду!»


374


Ветер несется могучий...

Груди такой не сыскать! Места ей надо — сломает


Всё, что придется сломать!


Сосны навстречу! Недвижны

Розовой грудью стволов...

Знать: грудь на грудь! Так и нужно!

В мире обычай таков...


Кто-то в той свалке уступит?

Спрячься за камни: не трусь!


Может быть, камни придушат, Сгинешь... а я сохранюсь!


375


Качается лодка на цёпи,

Привязана крепко она,

Чуть дви.хет на привязи ветер,

Чуть слышно колышет волна.


Ох, хочется лодке на волю,

На волю, в неведомый путь,

И свернутый парус расправить,

И выставить на ветер грудь!


290


Но цепь и крепка, и не ржава,

И если судьба повелит — Поплыть, то не цепь оборвется,


А треснувший борт отлетит.


376


Сказочку слушаю я, Сказочка — радость моя! Сколько уж, сколько веков Тканями этих же слов Ночи в таинственный час Детских сомкнулося глаз! Жизнь наша, сказки быстрей, Нас обращает в детей.


Слышу о злом колдуне... Вот он — в лесу при огне... Чудная фея добра Блещет в лучах серебра... Множество замыслов злых, — Фея разрушила их...


И колдуна больше нет! Только и в ней меркнет свет...


Лес, что куда-то пропал. Вдруг очарованный, встал...


Вот и колдун на печи...

Сказка! Молчи же, молчи!


Сказочку слушаю я, Сказочка — радость моя! Жизнь наша, сказки быстрей, Нас обращает в детей...


377


Нынче год цветенья сосен:

Все покрылись сединой,


И побеги, будто свечи, Щеголяют прямизной;


Что ни ветка — проступает

Воска бледного свеча...

Вот бы их зажечь! Любая

Засветила б — горяча!


291


Сколько, сколько их по лесу; Цветень пылью порошит! Только кто, чуть ночь настанет, Эти свечи запалит?


Низлетят ли гости с неба

Час молитвы озарить?


Иль колдуньи вздуют пламя В дикой оргии светить...


Всё равно! Но только б света, Света мне — со всех ветвей! Только б что-нибудь поярче, Что-нибудь — повеселей!


378


Припаи льда всё море обрамляют;

Вдали видны буран и толчея,

Но громы их ко мне не долетают,

И ясно слышу я, что говорит хвоя.


Та речь важна, та речь однообразна, — Едва колеблет длинный ряд стволов, В своем теченьи величава, связна


И даже явственна, хоть говорит без слов.


В ней незаметно знаков препинаний,

В ней всё одно, великое одно!

В живых струях бессчетных колебаний Поет гигантское, как мир, веретено.


И, убаюкан лаской и любовью,

Не слыша стонов плачущей волны, Я, как ди^я, склоняюсь к изголовью, Чтоб отойти туда, где обитают сны.


370


В древней Греции бывали Состязанья красоты; Старики в них заседали, Старики — как я да ты.


Дочь твоя — прямое диво,

Проблеск розовой зари;

Всё в вей правда, всё красиво.

Только — ей не говори!..


Запах мирры благовонной, Сладкий шепот тишины, Лепет струйки полусонной В освещении луны;


Голос арфы, трель свирели, Шум порханья мотыльков Иль во дни Святой недели Дальний звон колоколов...


Вот те тонкие основы, На которых, может быть, Можно было б ткать покровы — Красоту ее прикрыть.


380


Его портрет лет тридцать только Тому назад — был всем знаком! Блестящий ум, значенье в людях Успех в делах, богатый дом...


Теперь нещадно затерялось Былое пестрое его,


И — быстро, быстро тьмой покрыто — Оно бесследно и мертво!


И только здесь!.. Случайно как-то, Забавой нескольких минут, Ничтожный дар его богатства Был кинут им — возник приют...


В нем, со стены, еще глядит он,

И имя здесь сохранено...

И в страшный час, — о, да, бесспорно, Свой ясный отклик даст оно...


413


Совсем примерная семья! Порядок, мир... Чем не отрада? Но отчего вдруг вспомнил я Страничку из судеб Царьграда:


По лику мертвого царя

Гуляют кистью богомазы,


И сурик, на щеках горя, Румянит крупные алмазы;


Наведена улыбка губ,

Заштукатурены морщины...

А всё же это — только труп

И лицевая часть картины!


382


Как ты чиста в покое ясном,

В тебе понятья даже нет

О лживом, злобном или страстном, Чем так тревожен белый свет!


Как ты глупа! Какой равниной Раскинут мир души твоей,


На ней вершинки — ни единой, И нет ни звуков, ни теней...


383


Вы побелели, кладбища граниты; Ночная оттепель теплом дохнула в вас; Как пудрой белою, вы инеем покрыты И белым мрамором глядите в этот час.


Другая пудра и другие силы

Под мрамор красят кудри на челе...

Уж не признать ли теплыми могилы

В сравненьи с жизнью в холоде и мгле?


294


413


Вот с крыши первые потёки При наступлении весны! Они — что писанные строки


В снегах великой белизны...


В них начинают проявляться Весенней юности черты, Которым быстро развиваться


В тепле и в царстве красоты.


В них — пробуждение под спудом Еще не явленных мощей, Что день — то будет новым чудом За чудодействием ночей.


Все струйки маленьких потёков — Безумцы и бунтовщики, Они замерзнут у истоков, Не добежать им до реки...


Но скоро, скоро дни настанут, Освобожденные от тьмы! Тогда бунтовщиками, станут Следы осиленной зимы;


Последней вьюги злые стоны,

Последний лед... А по полям

Победно глянут анемоны,

Все в серебре — назло снегам.


385


Мои мечты — что лес дремучий, Вне климатических преград,


В нем — пальмы, ели, терн колючий, Исландский мох и виноград.


Лес полн кикимор резвых шуток,

В нем леший вкривь и вкось ведет;

В нем есть все измененья суток

И годовой круговорот.


295


Но нет у них чередованы!,

Законы путаются зря:


Вдруг в полдень — месяца мерцанье, А в полночь — яркая заря!


386


Мысли погасшие, чувства забытые — Мумии бедной моей головы,


В белые саваны смерти повитые, Может быть, вовсе не умерли вы? Жизни былой молчаливые мумии, Время Египта в прошедшем моем, Здравствуйте, спящие в тихом раздумии! К вам я явился светить фонарем.


Вижу... как, в глубь пирамиды положены, Все вы так тихи, так кротки теперь; Складки на вас шевельнулись, встревожены Ветром, пахнувшим в открытую дверь.


Все вы взглянули на гостя нежданного! Слушайте, мумии, дайте ответ:

Если бы жить вам случилося заново — Иначе жили бы вы? Да иль нет?


Нет мне ответа1 Безмолвны свидетели...

Да и к чему на вопрос отвечать?

Если б и вправду они мне ответили — Что ж бы я сделал, чтоб снова начать?

В праздном, смешном любопытстве назревшие,

Странны вопросы людские порой... Вот отчего до конца поумневшие Мумии — дружно молчат предо мной! Блещет фонарь над безмолвными плитами... Всё, что я чую вокруг — забытье! Свод потемнел и оброс сталактитами... В них каменеет и сердце мое...


387


О, будь в сознанье правды смел...

Ни ширм, ни завесей не надо...

Как волны дантовского ада

Полны страданий скорбных тел, —

Так и у нас своя картина...

Но только нет в ней красоты:


Людей заткала паутина...

В ней бьются все — и я, и ты..


388


Ты подарил мне лучшую из книг — Евангелье! Но миновали годы, Коснулись книги всякие невзгоды,


Я дббыл новую. И снова ты возник, Ты — подаривший первую когда-то...

Давно ты умер; всё забвеньем взято, Но в памяти моей, для сердца, для меня Ты жив в сиянии таинственного дня! Таких таинственностей в мире духа много, И в каждой видится какая-то дорога...


Умру и я в свой срок. Но, может, этот стих, Без самопомощи, без воли, без отваги, Прожив года на лоскутке бумаги, Дойдет до новых дней и до людей иных...

Бессмертье будет в том, — без имени, конечно...

Однако может быть, что за могилой, там, Не будет смысла личным именам, Но каждый будет жить собой и бесконечно...


380


Какое дело им до горя моего?

Свои у них, свои томленья и печали!


И что им до меня и что им до него?.. Они, поверьте мне, и без того устали.


А что за дело мне до всех печалей их? Пускай им тяжело, томительно и больно...


Менять груз одного на груз десятерых, Конечно, — не расчет, хотя и сердобольно.


300


Всюду ходят привиденья...

Появляются и тут;

Только все они в доспехах,

В шлемах, в панцирях снуют.


297


Было время, — вдоль по взморью Шедшим с запада сюда Грозным рыцарям Нарова Преградила путь тогда.


«Дочка я реки Великой, —

Так подумала река, —

Не спугнуть ли мне пришельцев,

Не помять ли им бока?»


«Стойте, братцы, — говорит им, —

Чуть вперед пойдете вы,

Глянет к вам сквозь льды и вьюги

Страшный лик царя Москвы!


Он, схизматик — за стенами!

Сотни, тысячи звонниц

Вкруг гудят колоколами,

А народ весь прахом — ниц!


У него ль — не изуверства, Всякой нечисти простор; И повсюдный вечный голод,


И всегдашний страшный мор.


Не ходите!» Но пришельцам Мудрый был не впрок совет,.. Шли до Яма и Копорья, Видят — точно, ходу нет!


Всё какие-то виденья!

Из трясин лесовики

Наседают, будто черти,

Лезут на смерть, чудаки!


Как под Дурбэном эстонцы

Не сдаются в плен живьем

И, совсем не по уставам,

Варом льют и кипятком.


«Лучше сесть нам над Наровой, На границе вьюг и пург!» Сели и прозвали замки — Магербург и Гунгербург.


298


С тем прозвали, чтобы внуки Вновь не вздумали идти К худобе и к голоданью Вдоль по этому пути.


Старых рыцарей виденья Ходят здесь и до сих пор, Но для легкости хожденья — Ходят все они без шпор...


391


Вдоль Наровы ходят волны; Против солнца — огоньки! Волны будто что-то пишут, Набегая на пески.


Тянем тоню; грузен невод;

Он по дну у нас идет

И захватит всё, что встретит,

И с собою принесет.


Тянем, тянем... Что-то будет? Окунь, щука, сиг, лосось? Иль щепа одна да травы, — Незадача, значит, брось!


Ближе, ближе... Замечаем:

Что-то грузное в мотне;

Как барахтается, бьется,

Как мутит песок на дне.


Вот всплеснула, разметала

Воды; всех нас облила!

Моря синего царица

В нашем неводе была:


Засверкала чешуею

И короной золотой,

И на нас на всех взглянула Жемчугом и бирюзой!


Все видали, все слыхали!

Все до самых пят мокры...


299


Если 6 взяли мы царицу,

То-то б шли у нас пиры!


Значит, сами виноваты,

Недогадливый народ!

Поворачивайте ворот, —

Тоня новая идет...


И — как тоня вслед за тоней — За мечтой идет мечта; Хороша порой добыча


И богата — да не та!..


392


По берегам реки холодной, — Ей скоро на зиму застыть, —


В глубоких сумерках наносных Тончайших льдин не отличить.


Вдруг — снег. Мгновенно забелела Стремнина там, где лед стоял,


И белым кружевом по черни Снег берега разрисовал.


Не так ли в людях? Сердцем добрым

Они, как будто, хороши...

Вдруг случай — и мгновенно глянет

Весь грустный траур их души...


393


Стою я с ужасом у гроба!

Безумье многих лет навек


В нем успокоилось, и можно Сказать опять: «Се человек!»


Сын подле гроба! Сколько сходства

В лице! Читаю ясно в нем: «Скорей бы кончить с погребеньем И пир задать, проветрив дом!..»


300


413


Какая ночь убийственная, злая! Бушует ветер, в окна град стучит;


И тьма вокруг надвинулась такая, Что в ней фонарь едва-едва блестит.


А ночь порой красотами богата!

Да, где-нибудь нет вовсе темноты, Есть блеск луны, есть прелести заката И полный ход всем чаяньям мечты.


Тьма — не везде. Здесь чья-то злая чара! Ее согнать, поверь, под силу мне: Готовы струны, ждет моя гитара, Я петь начну о звездах, о луне.


Они всплывут. Мы озаримся ими — Чем гуще тьма, тем будет песнь ясней,


И в град, и в вихрь раскатами живыми Зальется в песне вешний соловей.


395


Как эти сосны древни, величавы,

И не одну им сотню лет прожить; Ударит молния! У неба злые нравы, Судьба решит: им именно — не быть!


Весна в цветах; и яблони, и сливы

Все разодеты в белых лепестках.

Мороз ударит ночью! И не живы

Те силы их, что зреть могли в плодах.


И Гретхен шла — полна святого счастья, Полна невинности, без мысли о тюрьме, — Но глянул блеск проклятого запястья,


И смерть легла и в сердце, и в уме...


396


Ты тут жила! Зимы холодной Покров блистает серебром;


301


Калитка, ставшая свободной, Стучит изломанным замком.


Я стар! Но разве я мечтами О том, как здесь встречались мы, Не в силах сам убрать цветами Весь этот снег глухой зимы?


И разве в старости печальной Всему прошедшему не жить?


И ни единой музыкальной, Хорошей думы не сложить?


О, нет! Мечта полна избытка Воспоминаний чувств былых...


Вот, вижу, лето! Вот калитка На петлях звякает своих.


Июньской ночи стрекотанье...

И плеск волны у берегов...

И голос твой... и обожанье, —

И нет зимы... и нет снегов!


307


Сегодня в церковь не пошел я, Но я в саду моем ходил,


И грустный след полночной бури, Насколько можно, удалил.


Срезал поломанные ветви, Деревья павшие срубал


И обнаженные коренья Землею свежей присыпал.


Да, это — вид богослуженья! Казалось: церкви звон, дрожа, Сопровождал, как литургию, Труды лопаты и ножа.


И, так как праздник был в то время Один из лучших по весне,


В кустах акафист птицы пели, Безличный, но понятный мне...


413


Твоя слеза меня смутила... Но я, клянусь, не виноват! Страшна условий жизни сила, Стеной обычаи стоят.


Совсем не в силу убежденья,

А в силу нравов, иногда Всплывают грустные явленья,


И люди гибнут без следа,


И ужасающая драма

Родится в треске фраз и слов Несуществующего срама И намалеванных оков.


399


Высоко гуляет ветер,

Шевелит концы ветвей.,.


Сильф воздушный, сильф прекрасный, Вей, красавец, шибче вей!


Там тебе простор и воля; Всюду, всюду — светлый путь! Только книзу не спускайся) Не дыши в людскую грудь.


Станешь ты тоскою грузен, Станешь вял, лишишься сна; Грудь людская, будто улей, Злых и острых жал полна...


И тебя, мой сильф воздушный, Не признать во цвете лег, Побывав в болящей груди, Обратишься ты в скелет;


Отлетев, в ветвях застрянешь Сочлененьями костей...


Не спускайся наземь, ветер, Вей, мой сильф, но выше вей!..


303


413


Как робки вы и как ничтожны, — Ни воли нет, ни силы нет...


Не применить ли к вам, на случай, Сельскохозяйственный совет?


Любой, любой хозяин знает:

Чтобы траве пышней расти —

Ее скосить необходимо

И, просушив, в стога свезти...


401


«Пара гнедых» или «Ночи безумные»,

Яркие песни полночных часов, —

Песни такие ж, как мы, неразумные,

С трепетом, с дрожью больных голосов!


Что-то в вас есть бесконечно хорошее...

В вас отлетевшее счастье поет...

Словно весна подойдет под порошею,

В сердце — истома, в душе — ледоход!


Тайные встречи и оргии шумные, Грусть... неудача... пропавшие дни...

Любим мы, любим вас, песни безумные:

Ваши безумия нашим сродни!


402


Нет, не могу! Порой отвсюду, Во тьме ночной и в свете дня, Как крики совести Иуду — Мечты преследуют меня.


В чаду какого-то кипенья Несет волшебница дрова, Кладет в костер, и песнопения Родятся силой колдовства!


304


Сгорает связь меж мной и ими,

Я становлюсь им всем чужой

И пред созданьями своими Стою с поникшей головой...


403


Не обостряй своих страданий, Не разжигай своей мечты!


По жизни, в долгий срок скитаний, В свой час их много встретишь ты.


Тебе так часто, так глубоко Придется силу их познать, Что, право, лучше их до срока Не разжигать, не обострять!


404


Было время, в оны годы,

К этим тихим берегам Приплывали финикийцы, Пробираясь к янтарям.


Янтари в песках лежали...

Что янтарь — смола одна,

Финикийцы и не знали;

Эта мудрость нам дана!


И теперь порой, гуляя Краем моря, я смотрю:


Не случится ль мне, по счастью, Подобраться к янтарю.


Говорит мне как-то море: «Не трудись напрасно, друг! Если ты янтарь отыщешь, — Обратишь его в мундштук.


Он от горя потускнеет...

То ли было, например, Попадать на грудь, на плечи Древнегреческих гетер!..


305


Отыщи ты мне гетеру,

А курить ты перестань,

И тогда тебе большую Янтарем внесу я дань».


С той поры хожу по взморью, Финикийцем жажду быть, Жду мифической гетеры, Но — не в силах не курить...


405


Ночь ползет из травы, из кустов;

Чуть погаснет закат, проступает;

Нет плотины теням, нет оков:

Тень возникшую тень нагоняет.


И, соткавшись в глубокую тьму,

В темной жизни своей веселятся; Что и как — не узнать никому,


Но наутро цветы расплодятся!


406


Я знаю кладбище. С годами Остатки камней и крестов Стоят застывшими волнами В подушках мягких, сочных мхов.


Они — как волны — безымянны

И только изредка, порой, Возникнет новая могила Поименованной волной...


Читаешь имя... как-то странно!

В нем просьба будто бы слышна, Борьба последняя с забвеньем, Но... прекратится и она!


306


413


На гроб старушки я дряхлеющей рукой Кладу венок цветов, — вниманье небольшое!


В продаже терний нет, и нужно ль пред толпой, Не знающей ее, свидетельство такое?


Те люди отошли, в которых ты жила; Ты так же, как и я, скончаться опоздала; Волна твоих людей давно уж отошла,


Но гордо высилась в свой срок и сокрушала.


Упала та волна пред юною волной

И под нее ползет бессильными струями;


В них — еле видный след той гордости былой, Что пенилась, гремя могучими кряжами.


Никто, никто теперь у гроба твоего

Твоей большой вины, твоих скорбей не знает,

Я знаю, я один... Но этого всего

Мне некому сказать... Никто не вопрошает.


Года прошедшие — морских песков нанос!

Злорадство устает, и клевета немеет;

И нет свидетелей, чтоб вызвать на допрос,

И некого судить... А смерть — забвеньем веет!


408


Здравствуй, товарищ! Подай-ка мне руку. Что? Ты отдернул? Кажись, осерчал? Глянь на мою, — нет ей места в гостиной; Я, брат, недаром кустарник сажал.


Старый товарищ! Печальная встреча!.. Как искалечен ты жизнью, бедняк! Ну-ка, пожалуй в мой дом, горемыка... Что? Не желаешь? Не любо! Чудак!


Выпьем с тобой... Как? И пить ты не хочешь? Просишь на выпивку на руки дать; Темное чувство в тебе шевельнулось?.. Что за причина, чтоб мне отказать?


307


Гордость? Стыдливость? Сомнение? Злоба?

Коль потолкуем — причину найду... Да не упрямься, мы юность помянем, Дочку увидишь мою... — «Не пойду».


И отошел он по пыльной дороге, Денег он взял, не сказав ничего...


Разных два мира в нас двух повстречались...

Камнем бы бросить... Кому и в кого?


409


С моря сердитого в малый залив забежав, В тихом спокойствии я очутился; Лодку свою между острых камней привязав, Слушая бурю, в раздумье забылся...


Как хорошо, прекратив неоконченный спор,

Мирно уйти из бурунов сомненья,

Руки сложить, ни себе, ни другим не в укор,

Тихо качаясь на зыби мышленья...


410


Я верю старому преданью,

Я верю в блеск надежд живых;

Я в долгий век, бежав за ними, Лишился многих благ земных.


Я верю в то, что неподвижно Бессмертье вечной красоты, Что шум мирской проходит мимо, Со славы — сыплются листы!


Что есть в мышленьях наказанье, Что сбит с дороги ум людской, Что мир погибнет безобразьем И возродится — красотой!


308


413


Мне улыбаться надоело, Улыбка на других — претит! Она лицо, что помертвело, Совсем не кстати молодит.


Она настолько же правдива, По сути столько же мелка, Как ум, величие и храбрость В лице китайского божка.


412


Меня в загробном мире знают, Там много близких, там я — свой! Они, я знаю, ожидают...


А ты и здесь, и там — чужой!


«Ему нет места между нами, —

Вольны умершие сказать, —

Мы все, да, все, живем сердцами,

А он? Ему где сердце взять?


Ему здесь будет несподручно,

Он слишком дерзок и умен;

Жить в том, что осмеял он, — скучно,

Он не захочет бьпъ смешон.


Всё им поруганное — видеть, Что отрицал он — осязать, Без права лгать и ненавидеть В необходимости — молчать!»


Ты предвкуси такую пытку:

Жить вне злословья, вне витийств! Там не подрежет Парка нитку, Не может бьпъ самоубийств!


В неисправимости былого, Под гнетом страшного ярма, Ты, бедный, не промолвишь слова


И там — не здесь — сойдешь с ума!


309


413


На сценах царские палаты Вдруг превращают в лес и дол; Часть тащат кверху за канаты, Другую тянут вниз, под пол.


Весной так точно льдины тают; Отчасти их луч солнца пьет, Отчасти в глубь земли сбегают, Шумя ручьями теплых вод!


Знать, с нас пример берет природа:

Чтоб изменить черты лица


И поюнеть к цветенью года — Весну торопит в два конца...


414


Чуть тронулись вешние почки, Открылся и глянул мой пруд; Любовно воркуют лягушки, Но скоро и квакать начнут.


Минуют часы вожделений

И вешней любви суета, — Наступит пора треволнений


И с жизнью в болоте счета.


Беднягам заквакать придется

О нуждах великих земли,

О том, о другом, о десятом...

Понятно: летят журавли!


415


Вконец окружены туманом прежних дней, Всё неподвижней мы, в желаньях тяжелей; Всё уже горизонт, беззвучнее мечты, На всё спускаются завесы и щиты...


310


Глядишь в прошедшее, как в малое окно;

Там все так явственно, там всё озарено,

Там светят тысячи таинственных огней;

А тут — совсем темно и, что ни час, темней...


Весь свет прошедшего как бы голубоват.

Цвет взглядов юности! Давно погасший взгляд! И сам я освещен сиянием зари...


Заря в свершившемся! Любуйся и смотри!..


Как ясно чувствую и как понятно мне,

Что жизнь была полней в той светлой стороне!


И что за даль видна за маленьким окном — В моем свершившемся, чарующем былом!


Ведь я там был в свой час, но я не сознавал.

И слышу ясно я — мне кто-то прошептал: «Молчи! Довольствуйся возможностью смотреть! Но — чтоб туда пройти — ты должен умереть! »


416


О! как я люблю порою,

Утомившись рассуждать,

Над болтливою рекою

Посидеть и помолчать!


Затихает шум сомнений,

Примиряется разлад ;

Нет вопросов — нет решений!

Жизнь проста, я жизни рад!


Счастлив я вблизи природы — Устранен в себе самом, Вне неволи, без свободы И с немыслящим умом.


417


Травка всюду зеленеет Чуть заметна, чуть видна! Солнце блещет! Вдруг — белеет Снова снега пелена!


311


В крупных хлопьях выпадает Снег. Но блещет неба высь! Будто их лазурь роняет...


И откуда вдруг взялись?


И на каждом — солнце блещет,

В каждом искоркой горит; Каждый, весь в свету, трепещет


И скорей упасть спешит!


Подле церкви снег кружится, Липнет, к стеклам занесен, — Или вздумал снег молиться?.. Знать, беду почуял он!


418


Я помню ночь. Мы с ней сидели. Вдруг — теплый дождь! В лучах луны Все капли в нем зазеленели, Струясь на землю с вышины.


Зажглась заря. Вновь упадая, Все капли ярко разожглись И, в блеске утреннем пылая, Дождем рубинов пронеслись.


Где эта ночь с ее значеньем?

Где годы те? Где взять ее?


И сам живу я под сомненьем: Остаток дней — не бытие...


419


Всё на сгете, всё бесспорно, — Стбит только захотеть, Вдохновению покорно, Может петь и будет петь.


Камни, мхи, любовь и злоба,

Время, море, луч луны,

Смерть и сон — и врознь, и оба —

Будут петь и петь должны.


312


Песня — дети мысли нашей, Удивительный народ!


Всё становится в них краше, Если в плоть их перейдет.


Тканью слова облекаясь

В помышлении людей, Жизнь природы, удвояясь, Кажет лучше и полней.


И поет в нас песня вечно!

Как? — Никто постичь не мог...

Бог поэзии, конечно,

И живой, и мощный Бог!


420


Соловья живые трели

В светлой полночи гремят,

В чувствах — будто акварели Прежних, светлых дней скользят!


Род сввданий, ряд прощаний, Ряд божественных ночей, Чудных ласк, живых лобзаний... Пой, о, пой, мой соловей!..


Пой! Греми волнами трелей!

Может быть, назло уму,

Эти грезы акварелей

Я за правду вдруг приму!


Пой! Теперь еще так рано, Полночь только что прошла,


И сейчас из-за тумана, — Вот сейчас, — она звала...


421


В лиственной чаще шумливо, Если пахнет ветерок;


Шепчет по-своему живо, Каждый — да, каждый — листок.


313


Но не сравнить с этим шума, Ежели дрогнет хвоя!

В каждой игле — своя дума,

В каждой — и песня своя...


Песни те звучны и сладки 1 Радостным чувством объят,


Слушаешь, ищешь разгадки; Что тебе иглы шумят?


Песен тех — тьмы, мириады, Сверху звучат, со сторон!

Тысячи ротиков рады

Петь, но с тобой в унисон.


Вот оттого-то средь шума Вечно зеленой хвои

Тихо так двигает дума

Светлые волны свои...


422


Эта злая буря пронеслась красиво —

Налетела быстро, быстро и пропала;

Ясный день до бури, ясный — вслед за нею,

Будто этой бури вовсе не бывало.


Но она промчалась далеко недаром: Умертвила сосну многовековую, Повалила наземь, обнажила корни... Плачу я над нею, глубоко тоскую!


Ну, так усыхайте, девственные корни! Нет, не пережить вам, корни, обнаженья! Ты, хвоА, рассыпься пожелтелым прахом, — Ты ведь не осилишь злого приниженья!


Плачь, душа, плачь горько по сосне убитой! Лейтесь, лейтесь, слезы, молчаливо-дружно... Это — над собою сам хозяин плачет... Говорят, что бури этой было нужно!..


314


VII


Заря пройдет, заря вернется И — в безучастности своей —


Не может знать, как сильно бьется Больное сердце у людей.


А чтоб заря не раздражала,

Своих огней для нас не жгла, Пускай бы по свету лежала Непроницаемая мгла!


Что день грядущий? Что былое?

Всё прах, всё кончится в пыли, —

А запах мирры и алоэ

Сойдет с небес на труп земли...


424


Опять Христос! Что Он меж нами,

Что каплет кровь с Его креста

На нас, здесь, подле, пред глазами,

Не видеть — злая слепота!


Христос везде! В скитаньях духа,

В незнаньи — где Ты, Бог живой?..

В обманах мысли, взгляда, слуха,

В гордыне мудрости людской!


Он — страждет в грубости желаний,

В страданьях хилых и больных,

В ужасной музыке рыданий Бессчетных горестей людских.


Он — у безвинно-прокаженных, Он — в толчее дурных страстей, Он — в грезах мыслей воспаленных И даже в творчестве людей.


Крест — у безвременной могилы; Крест — в безобразьи диких снов

И в нерешительности силы,

И в тяжком эвяканьи оков...


315


Да, снова чуются пророки... Подточен всякий идеал... Горят евангельские строки:


«Я к вам приду!» Он долго ждал...


425


Бежит по краю неба пламя, Блеснули nô морю опта,


И дня поверженное знамя Вновь водружается... Взгляни!


Сбежали тени всяких пугал,

И гномов темные толпы Сыскали каждая свой угол,


И все они теперь слепы;


Не дрогнет лист, и над травою —

Ни дуновенья; посмотри,

Как всё кругом блестит росою

В священнодействии зари.


Душа и небо — единеньем Объяты — некий гимн поют, Служа друг другу дополненьем... Увы! на несколько минут.


42в


Я помню ужас смерти этой...

Сильва была любовь моя...

Как я к усопшей, к неотпетой, Ходил в те дни — не помню я. Но помню страстное желанье Всё, что имел тогда — отдать, Чтоб дорогое очертанье


В нетленном камне изваять,

В путинах ада или рая

Ее я выследить хотел...


Я заболел! Весь смысл теряя, Мой дикий бред — перегорел.


И что ж? Где вы, тех дней миражи? Прошли года — мой дух живой,


Не совершив у смерти кражи, Забыл о пытке огневой.


И вот — портрет с ее чертами!.. Но холодна моя душа-Гляжу спокойными очами


И говорю: «Как хороша!..»


427


Как думы мощных скал, к скале и от скалы,

В лучах полуденных проносятся орлы;

В расщелинах дубов и камней рождены, Они на краткий срок огнем озарены — И возвращаются от светлых облаков Во тьму холодную родимых тайников, —


Так и мои мечты взлетают в высоту...

И вижу, что ни день, убитую мечту!


Всё ту же самую! Размеры мощных крыл, Размах их виден весь!.. Но кто окровянил Простреленную грудь? Убитая мечта, Она — двуглавая: добро и красота!..


428


Лес густой; за лесом — праздник Здешних местных поселян: Клики, гул, обрывки речи, Тучи пыли — что туман.


Видно издали — мелькают

Люди... Не понять бы нам,

Если бы не знать причины:

Пляска или драка там?


Те же самые сомненья Были б в мыслях рождены, Если б издали, случайно Глянуть в жизнь со стороны.


Праздник жизни, бойня жизни, Клики, говор и туман... Непонятное верченье


Краткосрочных поселян.


317


VII


Славный снег! Какая роскошь! Всё, чтб осень обожгла, Обломала, сокрушила, Ткань густая облегла.


Эти светлые покровы Шиты в мерку, в самый раз,

И чаруют белизною

К серой мгле привыкший глаз.


Неспокойный, резкий ветер, Он — закройщик и портной — Срезал всё, что было лишним, Свеял на землю долой...


Крепко, плотно сшил морозом, Искр навеял без числа... Платье было б без износа,

Если б не было тепла, —


Если б оттепель порою,

Разрыхляя ткань снегов,

Как назло, водою талой

Не распарывала швов...


430


Повиснул хмель с жердей забора,

И снасть с реки убрал рыбак;

В остатках прежнего убора

Лес замолчавший полунаг.


Как длинны сумерки! Как малы Просветы неба. В облаках

Нет жизни и лежат усталы

В друг дружку давящих слоях.


И в людях бытие любое,

Когда приблизится расчет,


И все почти уйдет в былое — Такой же облик нам дает.


318


А там придет гробокопатель,

Предвестник смерти — седина!

Ты красишь волосы, приятель...

Какая чудная весна!


431


Как на свечку мотыльки стремятся И, пожегши крылья, умирают, — Так его бесчувственную душу Тени мертвых молча окружают.


Нет улик! А сам он так спокоен;

С юных лет в довольстве очерствелый, Смело шел он по широкой жизни И идет, красиво поседелый.


Он срывал одни лишь только розы, Цвет срывал, шипов не ощущая;


В чудный панцирь прав своих закован — Сеял он страданья, не страдая.


О, Господь! Да где же справедливость? Божья месть! Тебя не обретают! Смолкли жертвы, их совсем не слышно, Но зато — свидетели рыдают...


432


Юность напрасно от старших сторонится! Старшие — кроткий, хороший народ-Больше надежд нами в землю хоронится, Чем в колыбелях младенцев цветет!


433


Во мне спокойно спят гиганты, Те, что вступали с небом в бой: Ветхозаветные пророки, Изида с птичьей головой;


319


Спят те, что видели Aröpy

И посещали Пританей,

Те, что когда-то покрывали

Багряной сенью Колизей;


Почиют рати крестоносцев, Славянский сонм богатырей,


И ненавистный Торквемада В кругу чернеющих друзей;


Спят надушенные маркизы, Порой хихикая сквозь сон,


И в русском мраморе, в тивдийском, Положен спать Наполеон.


И все они, как будто зерна

В своих скорлупках по весне,

В свой срок способны раскрываться И жить, не в первый раз, во мне!


И что за звон, и что за грохот,

И что за жизненность картин, Тогда несущихся по мыслям, — Им счета нет — а я один!


Какая связь меж всеми ими

И мной? Во тьме грядущих дней, Какое место будет нашим


В грядущих памятях людей?


О, нет! Не кончено творенье!

Бог продолжает создавать

И, чтобы мир был необъятней,

Он научил — не забывать!


434


Смотри вперед, вне нынешней минуты!

В той, что идет, не властен ты вершить; Так велики условий жизни путы, Что их тебе ни снять, ни сокрушить.


Бессилен ты, — как конь в степи стреножен. Что в том, что он, как ветер, быстр и смел?


Когда-то раньше был твой бег возможен; Помчаться мог бы ты — но не сумел.


Смотри вперед! Увидишь просветленье!

Теперь, сейчас сознай, предупреди —


И будешь ты хозяином движенья . С отвагой в мыслях и огнем в груди.


О, верь мне, верь! Когда бы люди знали, Что значит властвовать в минуте, что идет, И, веруя в себя, без страха, без печали, Могли смотреть сознательно вперед!..


435


Еще недавно, полон силы, Он был и ласков, и умен, — Он понимал людей живущих И знал людей былых времен.


Теперь осунулся всем телом, Не говорит — бормочет вслух; Он жив еще, порой смеется, Но отлетел бессмертный дух!


И не понять совсем, что движет

И не дает сложить костей Ходячей мумии в прогулках Ее по торжищам людей...


436


Тьма непроглядна. Море близко, —

Молчит... Такая тишина,

Что комаров полночных песня

И та мне явственно слышна...


Другая ночь, и то же море Нещадно бьет вдоль берегов;


И тьма полна таких стенаний, Что я своих не слышу слов.


321


А я всё тот же!.. Не завишу От этих шуток бытия, — Меня влечет, стезей особой, Совсем особая ладья.


Ей всё равно: что тишь, что буря... Друг! Полюбуйся той ладьей, Прочти названье: «Всё проходит!» Ладьи не купишь, — сам построй!


437


Погасало в них былое, Час разлуки наступал; И, приняв решенье злое, Наконец, он ей сказал:


«Поднеси мне эту чашу!

В ней я выпью смерть свою! Этим связь разрушу нашу — Дам свободу бытию!


Если это не угодно Странной гордости твоей, Волю вырази свободно, Кинь ты чашу и разбей!»


Молча, медленно, высоко Подняла ее она


И — быстрей мгновенья ока Осушила всю, до дна...


438


Мой стих, — он не лишен значенья: Те люди, что теперь живут, Себе родные отраженья Увидят в нем, когда прочтут.


Да, в этих очерках правдивых Не скрыто мною ничего!


Черты в них — больше некрасивых, А краски — серых большинство!


Но, если мы бесцветны стали, —

В одном нельзя нам отказать: Мы — раздроблённые скрижали, Хоть иногда, не прочь читать!


Как бы ауканье лесное Иль эха чуткого ответ, Порой доходит к нам былое...


Дойдет ли к внукам? Да иль нет?!.


439


Полдень декабрьский! Природа застыла; Грузного неба тяжелую высь, Будто надолго, свинец и чернила Всюду окрасить любовно взялись.


Смутные мысли бегут и вещают: Там, с поднебесной, другой стороны Светлые краски теперь проступают; Тучи обласканы, жизни полны.


Грустно тебе! Тяжело непомерно, Душу твою мраком дня нагнело...


Слушай, очнись! Несомненно, наверно Где-нибудь сыщешь и свет, и тепло.


440


В чудесный день высь неба голубая

Была светла;

Звучали с церкви, башню потрясая,

Колокола.


И, что ни звук, то новые виденья Бесплотных сил...


Они свершали на землю схожденья Поверх перил.


Они, к земле спустившись, отдыхали

Вблизи, вдали...

И незаметно, тихо погасали

В тенях земли...


323


И я не знал под обаяньем звона: Чтб звук, чтб свет?


Для многих чувств нет меры, нет закона И прозвищ нет!..


441


Заката светлого пурпурные лучи Стремятся на гору с синеющей низины,


И ярче пламени в открывшейся печи Пылают сосен темные вершины...


Не так ли в Альпах горные снега

Горят, когда внизу синеет тьма тенями... Жизнь родины моей! О, как ты к нам строга, Как не балуешь нас роскошными дарами!


Мы силами мечты должны воссоздавать

И дорисовывать, чего мы не имеем;

То, что другим дано, нам надо отыскать,

Нам часто не собрать того, что мы посеем!


И в нашем творчестве должны мы превозмочь

И зиму долгую с тяжелыми снегами,

И безрассветную, томительную ночь,

И тьму безвременья, сгущенную веками...


442


Еще один остался час,

И — эта масленица сгинет, И, став задумчиво средь нас, Великий пост свой лик продвинет.


А по пятйм за ним весна

Придет с улыбкой искушенья

И все усилия говенья

Нарушит первая — она!


Да, людям, в чаяньи свободы,

На долгом жизненном пути

Успокоенья не найти

В цепях законов и природы.


Маня к себе исподтишка, Жизнь, словно хищница в засаде, Нас, в прирожденном нам разладе, Бьет наповал, наверняка!


А! Ты не верила в любовь! Так хороша, Так явственно умна и гордостью богата, Вся в шелесте шелков и веером шурша, Ты зло вышучивала и сестру, и брата!


Как ветер царственный в немеряной степи, Ты, беззаботная, по жизни проходила...


Теперь, красавица, ты тоже полюбила, Насмешки кончились... Блаженствуй и терпи


444


Заволокн^лись мысли к ночи И, как туман в местах сырых, Лежат недвижными слоями, И обеляет месяц их.


Недавно все они бродили, Вилйсь свободно меж ветвей И, в тень уйдя, не признавали Докучных месяца лучей.


Теперь настойчиво и жадно

Ты, месяц, алчущий старик,

Целуешь их и беззазорно

К их мертвым прелестям приник.


Целуй!.. Когда заря зажжется, Убьют ее огней струи —

И их замученную прелесть,

И ласки жадные твои.


VII


Не наседайте на меня отвсюду, Не говорите сразу, все, толпой, Смутится мысль моя, и я сбиваться буду,


Вы правы будете, сказавши: «Он смешной!»


Но, если, медленно окрепнувши, в раздумье

Я, наконец, молчание прерву,

Я, будто в море, в вашем скудоумье,

Под прочным парусом спокойно поплыву.


Что я молчал так долго, так упорно,

Не признак слабости мышленья и души...

Не всё то дрябло, хило, чтб покорно...

Большие силы копятся в тиши!


446


Кто утомлен, тому природа — Великий друг, по сердцу брат,


В ней что-нибудь всегда найдется Душе звучащее под лад.


Глядишь на рощу; в колыханье

Она шумит своей листвой,

И, мнится, будто, против воли,

Ты колыханью рощи — свой!


Зажглись ли в небе хороводы,

И блещут звезды в вышине; Глядишь на них — они двоятся


И ходят также и во мне...


447


Как вы мне любы, полевые

Глубокой осени цветы!

Несвоевременные грезы,

Не в срок возникшие мечты!..


326


Вы опоздали в жизнь явиться; Вас жгут морозы на заре; Вам в мае надобно родиться, А вы родились в октябре...


Ответ их: «Мы не виноваты! Нас не хотели опросить, Но мы надеждою богаты:


К зиме не будут нас косить!»


448


Когда бы все былые силы, То, чтб зовут у нас душой От ранней юности направить Одною ясною стезей;


Когда б, избрав одно призванье, Счастливец в жизни не блуждал, — Его почтили б дружбой равной Астарта, Бахус и Ваал.


Но мы прямых дорог не знаем: Блуждаем, и, в конце концов, Нас зацеловывают насмерть Один иль два из тех богов!


440


Не может юноша, увидев Тебя, не млеть перед тобой: Ты так волшебна, так чаруешь Средневековой красотой!


И мнится мне: ты — шателенка; По замку арфы вкруг звучат,


К тебе в плюмажах и беретах

С поклоном рыцари спешат.


И я в раздумьи: как бы это

И мне, с лоснящимся челом,

В числе пажей и кавалеров

Явиться в обществе твоем?


327


И я решал: стать звездочетом, Одеться в бархат — тьмы темней, На колпаке остроконечном Нашить драконов, сов н змей;


Тогда к тебе для гороскопа, — Чтоб остеречь от зол и бед, —

В полночный час в опочивальню

Я буду призван на совет.


Тогда, под кровом ночи звездной, Тебе толкуя зодиак,


Я буду счастлив, счастлив... Только Боюсь, чтоб не слетел колпак!


450


Славный вождь годов далеких!

С кем тебя, скажи, сравню? Был костер — в тебе я вижу Сиротинку-головню.


Всё еще она пылает...

Нет, не то! Ты — старый дуб,


В третьем царствованьи крепок И никем не взят на сруб.


Много бурь в тебе гудело,

И, спускаясь сверху вниз,

Молний падавших удары

В ленту черную свились.


Всё былое одолел ты

Or судеб и от людей;

Не даешь ты, правда, цвета,

Не приносишь желудей...


Но зато листвою жесткой

Отвечать совсем не прочь


И тому, чтб день подскажет, Чтб тебе нашепчет ночь!..


ГолосА твоей вершины —

В общей музыке без слов —


328


Вторят мощным баритоном

Тенорам молодняков...


451


Не знал я, что разлад с тобою, Всю жизнь разбивший пополам, Дохнет нежданной теплотою Навстречу поздним сединам.


Да!.. Я из этого разлада Познал, чтб значит тишина, — Как велика ее отрада Для тех, кому она дана...


Когда б не это, — без сомненья, Я, даже и на склоне дней, Не оценил бы единенья И счастья у чужих людей.


Теперь я чувства те лелею,

Люблю, как ландыш — близость мхов, Как любит бабочка лилею — Заметней всех других цветов.


452


Почву сухую лопатою я опрокинул, — Только лишь к свету сырая подпочва взглянула,


Сохнуть она начала,- еле взглядом окинул, Влага исчезла, в лазури небес утонула-


Высохла почва! А влага? Ее незаметно; Ей к небесам удалось отлететь; там приветно...


Думы мои заповедные! Вас я рождаю; Где вы теперь — мне неведомо... Я — усыхаю!


453


Когда я здесь, я не могу писать;

В строках набрасываю только впечатленья,


329


Чтобы зимой мечтам предоставлять Отделку смысла их и правду заключенья.


Здесь много так и красок, и теней;

Тут столько прелестей отвсюду возникает,

Что, мнится, тесно всей душе моей;

И слово, мысли вслед, идти не поспевает.


Зато зимой, когда не будет их,

Они таинственно возникнут предо мною — Во всей их правде, в красках молодых, С очарованием и скромной простотою.


И буду в них, как в рощах я гулять,

В них буду счастлив я, во мне настанет лето О чем мечтал — сумею домечтать, Что не допето мной, то будет в срок допето.


454


Полно! Прислушайся к песне...

Может быть, в душу твою Ласковых звуков порядок Мирную пустит струю.


Может быть, если смиришься, Будет покой тебе дан, Если вышучивать бросишь Жгучесть печалей и ран.


Мало ль, что есть... Нерушима Общая людям стезя:


В жизни людской — как и в песне — Выкинуть слова нельзя!


455


Гляжу на сосны, — мощь какая!

Взгляните хоть на этот сук:


Его спилить нельзя так скоро, И нужно много, много рук...


А этот? Что за искривленье! Когда-то, сотни лет назад, Он был, бедняга, изувечен, Был как-нибудь пригнут, помят.


Он в искривлении старинном Возрос — и мощен, и здоров —


И дремлет, будто помнит речи Всех им подслушанных громов.


А вот вблизи — сосна другая: Ничем не тронута, она, Шатром ветвей не расширяясь, Взросла — красива и стройна...


Но отчего нам, людям, ближе

И много больше тешат взор Ветвей изломы и изгибы


И их развесистый шатер?


456


Не померяться ль мне с морем?

Вволю, всласть души?

Санки крепки, очи зорки,

Кони хороши...


И несчитанные версты Понеслись назад,


Где-то, мнится, берег дальний Различает взгляд-


Кони шибче, веселее,

Мчат во весь опор...

Море места прибавляет,

Шире кругозор.


Дальше! Кони утомились,

Надо понукать...

Море будто шире стало,

Раздалось опять...


А несчитанные версты Сзади собрались


331


И кричат, смеясь, вдогонку: «Эй, остановись!»


Стали кони... Нет в них силы, Клонят морды в снег...

Ну, пускай другой, кто хочет,

Продолжает бег!


И не в том теперь, чтоб дальше,.. Всюду — ширь да гладь!

Вон как вдруг запорошило...

Будем умирать!


457


Здесь роща, помню я, стояла, Бежал ручей, — он отведен; Овраг, сырой дремоты полный, Весь в тайнобрачных — оголен

Огнями солнца; и пески

Свивает ветер в завитки!


Где вы, минуты вдохновенья?

Бывала вами жизнь полна,


И по мечтам моим счастливым Шла лучезарная волна...

Всё это с рощей заодно Куда-то вдаль унесено!..


Воскресни, мир былых мечтаний! Возникни, жизнь былых годов! Ты заблести, ручей, волнами Вдоль оживленных берегов...


Мир тайнобрачных, вновь покрой Меня волшебною дремой!


458


Чтб им стиха размерный звон?

От них смешки и отрицанье...

Но прозвучит для них и он

И грозно вынудит признанье.


332


Как? Неизвестно! Может быть, Услышат в некий час, ревнуя,


Как стих, просящий полюбить, Смутит их жен для поцелуя...


Бьпъ может, в тягости труда Поймут, как песня ободряет,


Иль в тяжком горе — как тогда Родная песня ублажает?


Но уж наверное для них,

Совсем не требуя их мненья,

Заголосят надгробный стих,

И это будет — без сомненья!


459


Сквозь листву неудержимо

Тихо льет церковный звон,

Уносясь куда-то мимо

В бесконечность всех сторон.


Сквозь большие непорядки

Душ людских — добро скользит...

Где и в чем его зачатки?

И какой влечет магнит?


Дивной силой приТяженья

Кто-то должен обладать,

Чтобы светлые явленья

В тьме кромешной вызывать.


460


Ночь так длинна! О, нет, довольно!

Душа — как тело — устает,

И мозгу бедному так больно,

И сердце в грудь так мощно бьет.


Мечты, как тени, возникают; Виденья, вкруг меня скользя, Так льнут, так дружно обнимают, Что мне дохнуть сквозь них нельзя...


333


Под утро — сгинуть наважденью,

Когда услышу от реки

Призыв к церковному служенью,

А дома — деток голоски!


4SI


Серебряный сумрак спустился,

И сходит на землю покой; Мне слышно движение лодки, Удары весла за горой...


Пловец, мне совсем неизвестный, От сердца скажу: добрый путь!


На труд ли плывешь ты, на радость, На горе ли, — счАстливым будь!


Я так преисполнен покоя,

Я так им богат, что возьми


Хоть часть, — мне достанет делиться Со всеми, со всеми людьми,


462


Молчи! Не шевелись! Покойся недвижимо...

Не чуешь ли судеб движенья над тобой? Колес каких-то ход свершается незримо,

И рычаги дрожат друг другу вперебой...

Смыкаются пути каких-то колебаний, Расчеты тайных сил приводятся к концу, Наперекор уму, без права пожеланий,


И не по времени, и правде не к лицу...


О, если б, кажется, с судьбою в бой рвануться! — Какой бы мощности порыв души достиг...


Но ты не шевелись! Колеса не запнутся, Противодействие напрасно в этот миг. Поверь: свершится то, чему исход намечен...


Но, если на борьбу ты не потратил сил И этою борьбой вконец не изувечен —


Ты можешь вновь пойти... Твой час не наступил.


334


VII


Тучи декабрьские! Око за око

Я, как и вы, только с виду тосклиь,


В мысли и в сердце я весел глубоко, Тайну веселья познав, но сокрыв.


Тайна простая: «тем лучше, чем хуже!» Гляньте на солнце! Чуть только взойдет, — Тотчас склоняется, мерзнет на стуже И, испугавшись, под землю идет.


Спрячется! Лезут отвсюду туманы!.. Холодно, боязно, скучно, темно... Царствуют вьюги, бушуют бураны... Солнце — причина, виновно оно!


Чуть отогреет, сейчас исчезает... Там бы и греть ему, где холодней!


То же и в людях: где жизнь нагнетает, Падает духом и смотрит грустней.


Мысль, это — солнце! Кто мыслью слабеет,

С зимнего солнца образчик берет: Ждет, чтобы глянуть, когда потеплеет — Ждет, чтоб другие согрели... Прождет!


464


Какая засуха!.. От зноя

К земле в с е травы прилегли...

Не подалась ли ось земная^ И мы Под Тропик подошли?


Природа-мать лицеприятна; Ведь, по рассказам, не слыхать, Чтобы в Сахаре или в Коби Могли вдруг льдины нарастать?


А здесь, на севере, Сахара! Край неба солнце обожгло; И даже море, обезумев, Совсем далеко вдаль ушло...


335


VII


Не храни ты ни бронзы, ни книг,

Ничего, что из прошлого ценно,

Всё, поверь мне, возьмет старьевщйк,

Всё пойдет по рукам — несомненно.


Те почтенные люди прошли, Что касались былого со страхом, Те, что письма отцов берегли, Не пускали их памятей прахом.


Где старинные эти дома —

С их седыми как лунь стариками? Деды где? Где их опыт ума, Где слова их — не шутки словами?


Весь источен сердец наших мир!

В чем желать, в чем искать обновленья? И жиреет могильный вампир Урожаем годов оскуденья...


466


Над глухим болотом буря развернулась!

Но молчит болото, ей не отвечает,


В мох оно оделось, в тину завернулось, Только стебельками острых трав качает.


Восклицает буря: «Ой, проснись, болото!

Проступи ты к свету зыбью и сверканьем!

Ты совсем иное испытаешь что-то

Под моим могучим творческим дыханьем.


Я тебя немного, правда, взбаламучу, Но зато твои я мертвенные воды Породню, чуть только опрокину тучу, С влагою небесной, с детищем свободы!


Дам тебе вздохнуть я! Свету дам трясине!

Гром мой, гром веселый, слышишь, как хохочет!» Но молчит болото и, погрязши в тине, Ничего иного вовсе знать не хочет.


336


VIII


Порой, в октябрьское ненастье, Вдруг загорится солнца луч, Но тотчас быстро погасает, — Туман так вязок, так тягуч.


И говорит земля туману: «Не обижай моих красот!


Я так устала жарким летом, В моих красотах недочет.


Я так бессильна, так помята, Глаза сиянья лишены, Поблекли губы, косы сбиты, А плечи худы и бледны.


Закрой меня! Но день настанет, Зимой успею отдохнуть, Поверь мне, я сама раскрою Свою окрепнувшую грудь!»


Сказала, и, закрывши очи, Земля слабеющей рукой Спешит, как пблогом, туманом Прикрыть усталый облик свой.


468


Ярких цветов мириады, Почки раскрывши, цветут! Нежно росистые взгляды К небу далекому шлют.


«Много нас в пышном расцвете, Стали цветы говорить, — Больше, чем женщин на свете, Даже нельзя и сравнить!»


Слышат древесные ветки, Стали цветам отвечать: «Полно вам, милые детки, Без толку хором болтать!


Все вы — жильцы на мгновенье; Женщина — долго цветет...


Сколько же с нею в сравненье Ваших-то жизней пойдет?»


В юности, в годы волнений, Быстро по жизни скользя, Глупых таких рассуждений Веток подслушать нельзя.


469


Люблю я время увяданья.;.

Повсюду валятся листы;

Лишась убора, умаляясь,

В ничто скрываются кусты;


И обмирающие травы, Пригнувшись, в землю уходя, Как будто шепчут, исчезая: «Мы все вернемся, погодя!


Там, под землей, мы потолкуем

О том, как жили, как цвели! Для собеседований важных Необходима тишь земли!»


470


О, неужели же на самом деле правы

Глашатаи добра, красот и тишины,

Что так испорчены и помыслы, и нравы,

Что надобно желать всех ужасов войны?


Что дальше нет путей, что снова проступает Вся дикость прежняя, что, не спросясь, сплеча, Работу тихую мышления прерывает И неожиданный, и злой удар бича...


Что воздух жизни затхл, что ржавчина и плесень

Так в людях глубокй и так тлетворна гниль,

Что нужны: пушек рев, разгул солдатских песен,

Полей встревоженных мерцающая пыль...


Людская кровь нужна! И стон, и бред больницы,

И сйроты в семьях, и скорби матерей,

Чтоб чистую слезу вновь вызвать на ресницы

Не вразумляемых другим путем людей, —


Чтоб этим их поднять, и жизни цель поставить

И дать задачу им по силам, по плечу,

Чтоб добрый пастырь мог прийти и мирно править

И на торгующих не прибегать к бичу...


471


Глядишь открытыми глазами Величью полночи в лицо,

И вдруг с реки, иль за кустами Раздастся крепкое словцо!


Возможна ль жизнь без нарушений?

Но надо выдержать уметь


И неприглядность дерзновений Скорей как можно одолеть.


Они — везде, хоть их не просят, Да и предвидеть их нельзя...


Так пусть же ветры их разносят — Им, как и нам — своя стезя!


472


Как мирно мы сидим, как тихо...

А, между тем, весь шар земной, Пространств неведомых шумиха, Несется с адской быстротой!


Близ нас и свечи не дрожат, А земли и моря летят!


Как бурно в сердце! Вал за валом Грохочут чувства и мечты! Потрясены и я, и ты...

Но глянь вокруг! В полуусталом,


В блаженном сне, глубоком сне Весь мир спокоен при луне...


339


Все наши правды и сомненья Всё это создал ум людской: Нам только кажутся движенья, Нам только чуется покой...


Что бездны звезд! Ведь бездн таких Так много, как и глаз людских!


Да, мир и все его основы — Свои для каждого из нас! Я умер — целый мир погас!


Ты родился — возникнул новый: Тем несомненней, тем полней, Чем ярче мысль души твоей!


Для нищих духом — нет сомненья, Свод неба тверд, лежит шатром; Весь кругозор их в силе зренья, — Их нет в грядущем, нет в былом!

Нет чувства бездн для их умов.

Нет пониманья, нет и слов...


473


Гораздо больше позабыто, Чем жизнь нам нового дает! Что было в детстве пережйто, То ярко в памяти живет.


А то, что только что, недавно В усталой памяти легло, —

То — бледно, мертвенно, бесправно И только отблеском светло...


Дни детства — дни произрастаний Земли и теплой, и сырой, Дни допотопных очертаний


С их мощной, дерзкой красотой.


474


Стучат на пруду моем капли, Идет звуковой перебой...


340


Эстонец и немец, и русский Их слышат — один, как другой.


Но где тот предел ощущений, За гранью которых дано Великим и малым народам Познать, а не слышать, одно?


Сбивают их звуки былого, Прошедших насилий следы, Печали великих скитаний И ярость исконной вражды!


По-своему все они правы.

Различны в них веянья дум...


Но капли, когда упадают, — Для всех одинаков их шум!


475


Горит, горит без копоти и дыма И всюду сыплется по осени листва...

Зачем, печаль, ты так неодолима,

Так жаждешь вылиться и в звуки, и в слова?


Ты мне святА, моя печаль родная, —

Не тем святА ты мне, что ты — печаль моя;


Тебя порою в песне оглашая, Совсем не волен я, пою совсем не я!


Поет во мне не гордость самомненья...

Нет, плач души слагается в размер, Один из стонов общего томленья

И безнадежности всех чаяний, всех вер!


Вот отгого-то кто-нибудь и где-то Во мне отзвучия своей тоске найдет;


Бьпъ может, мной яснее будет спето, Но он, по-своему, со мной одно поет.


476


В вас о поэзии смешное представленье, — Поэзия — не сон, не летопись, не бред!


341


Поэтом в жизни стать — совсем не наслажденье, Как тяжело им быть — оценит лишь поэт!


Но только истинный, имеющий призванье... Не триумфатор он, не жрец и не пророк, — Фома неверящий, припавший к осязанью И к поклоненью язвам рук и ног.


477


Меня здесь нет. Я там, далеко, Там, где-то, в днях пережитых! За далью их — не видит око


И нет свидетелей живых.


Я там, весь там, за серой мглою! Здесь нет меня; другим я стал, Забыв, где был я сам собою, Где быть собою перестал...


478


Я плыву на лодке. Парус Режет мачтой небеса; Лебединой белой грудью Он под ветром налился.


Море тихо, волны кротки

И кругом — везде лазурь! Не бывает в сердце горя, Не бывает в небе бурь!..


Я плыву в сияньи солнца. Чем не рыцарь Лоэнгрин?


Я совсем не стар, я молод,

И плыву я не один...


Ты со мною, жизнь былая!

Ты осталась молода


И красавицей, как прежде, Снизошла ко мне сюда.


342


Вместе мы плывем с тобою, Белый парус тянет нас;


Я припал к тебе безмолвный-Светлый час, блаженный час!..


По плечам твоим высоким

Солнце блеск разлило свой,

И знакомые мне косы

Льнут к волнам своей волной.


Уст дыханье ароматно! Грудь, как прежде, высока...


Снизойди к докучным ласкам И к моленьям старика!


Что? Ты плачешь?!. Иль пугает Острый блеск моих седин? Юность! О, прости, голубка... Я — не рыцарь Лоэнгрин!


470


Здесь всё мое! — Высь небосклона,

И солнца лик, и глубь земли, Призыв молитвенного звона


И эти в море корабли;


Мои — все села над равниной, Стога, возникшие окрест, Река с болтливою стремниной И всё былое этих мест...


Здесь для меня живут и ходят...

Мне — свежесть волн, мне — жар < Туманы даже, те, что бродят, —


И те мои и для меня!


И в этом чудном обладанье, Как инок, на исходе дней, Пишу последнее сказанье, Еще одно, других ясней!


Пускай живое песнопенье

В родной мне русский мир идет,


Где можно — даст успокоенье И никогда, ни в чем не лжет.


480


Что тут писано, писал совсем не я, — Оставляла за собою жизнь моя; Это — куколки от бабочек былых,


След заметный превращений временных.


А души моей — что бабочки искать! Хорошо теперь ей где-нибудь порхать, Никогда ее, нигде не обрести, Потому что в ней, беспутной, нет пути...


ЗАГРОБНЫЕ ПЕСНИ


II

СМЕРТЬ И БЕССМЕРТИЕ


481—400. СМЕРТЬ      И      БЕССМЕРТИЕ


I


И что ни новый день сознательней ясней Стремлюсь от жизни я всё дальше и сильней;


И к новой воле я стремлюсь, в иной удел! Мне обиход земли так страшно надоел Что ежели сквозь смерть и весь ее туман


Один мне только пуп. в одну из всех Нирван, — То даже и тогда, поистине скажу, Я, тем что я живу, совсем не дорожу.


И должен я сказать, всей правды не тая,


Что жизнерадостен, здоров и крепок я; Разочарованности нет во мне следа, Смеюсь и веселюсь и счастлив иногда... Но столько видел я страданий у людей,

Знал их беспомощность, страданий тех сильней,

Что мне достаточно признать хотя бы то,

Как тождественны в нас «величье» и «ничто»!


Я знаю всю тщету стремлений лучших сил Игру случайностей таинственных ветрил.


Я знаю, как смешна та воля, что дана;

Как в ней захлестывает каждая волна.

Ну как не пожелать уйти скорее в даль...

Да! разбиваю я, как Моисей, скрижаль, Когда схожу с высот зиждительных идей,

С иною правдою моих заповедей,

В глухую сутолоку, треплющую мир!

Жизнь для живущих всё! она для них кумир!


И я вполне сознал, заговорив не в срок, Насколько я в толпе и сир, и одинок!


Корабль мой плыть готов! последней крепью он Пред спуском Hâ воду, недвижный, пригвожден...


Пусть рубят эту крепь, но сам я не дерзну! Скорей свободы мне, скорее на волну...


Да! если б смерть прияв я в смерти погибал, То и тогда бы я любил ее, желал —


А я — я верящий! Какой же выбор тут? Торговля с вечностью за несколько минут...


347


VIII


Верю в единственность и непреложность

Творческой силы добра! что оно

Не схоластической мысли возможность —

Нет! ему место в природе дано!


Полный всю жизнь ненасытимой жажды Жить по добру, путь добра возлюбя, Верю, что Бог, появившись однажды Вновь, непременно, проявит себя.


Верю в Спасителя, в доброго Бога! Верю, что мощь его сузить нельзя Видимым миром! узка тут дорога, Слишком ничтожна развиться стезя!

Богу к лицу — пребывать в вечно новом,


В неуловимом пределов не знать, Ведать, творить... не стоять на готовом, И повторяться ему не под стать!

Верю, не только что верю, но знаю,


В смерти я к этому Богу пройду, Здесь я возможность к развитые явлю, Там я развитье вне граней найду!


Верю в единственность и непреложность Мира духовного, в правду его!


Только при этом понятна возможность Разума, смысла и сути всего!

Верю: к духовному не применима Логика наших размеров и сил; Нашими правдами необъяснима Новая тяга незримых ветрил.

Верю в законность, в божественность знанья


В то, что оно не меняет ни в чем Мира духовного существованья И бытия за могилою в нем.


Верю: цель жизни не в том, чтоб топтаться, Гнить, нарождаться и вновь истлевать; Бог недостоин бы был называться Богом, сумевшим одно: повторять!


Верю в развитие без повторений; Жизнь не убийственный круговорот; Верю, что дух мой из сети сцеплений Должен проникнуть куда-то вперед.


Верую искренно с полным сознаньем: Мир, мной невидимый, будет моим, Верю, что гордый наукой и знаньем Видимый мир — отлетающий дым!


Верю: мир духа, мир плоти — два чуда, Каждый из них — недоношенный плод,


Есть равновесье меж ними покуда, Только загробная сила — растёт!


Ясным, сознательным символом веры Смело реку я сомнению — сгинь! Всё нарожденное в мире — химеры! Силы загробные — правда! Аминь!


ill


Допустим так, с успехами науки,

Удачно распластав все тайны бытия,

У цели их, в последнее мгновенье,

Перед «причиною причин» вдруг стану я!

Не всё ль равно, что пред собой увижу!


С чем повстречаюсь я! духовность? естество? Рычаг могучий!? некая пружина?


Родник, огонь, мороз, живое существо! Лицом к лицу я перед нею стану...


Случайно встретились! но как же дальше быть? Склонюсь ли я в безмолвном поклоненьи?


А нет так предложу мне место уступить? Какой ответ мне даст «причин причина»? Не смерть ли ждет беднягу-смельчака?


А может быть «причина» улыбнется, Предложит властвовать с ней заодно пока?


А может быть негаданно, нежданно,

Мы, искру дав в космических огнях,

Она и я, в соединеньи новом

Мир потрясем и рушим всё во прах!?

И что ж потом? опять напластованья


Слоев с прослойками и рост земных существ, Начав с хвощей! знакомая картина! Слепая видимость движений и веществ?

Такая жизнь вторично не пригодна,


А ей-то именно и быть, коль не признать Бесплотных сил существованья Духа И сути Божества — себя не повторять!


IV


Перед большим успокоеньем,

Когда умру я, но не весь,

Покой тот с истым наслажденьем

Мной предвкушается и здесь.


349


Покой в отсутствии желаний,

В признаньи мощности судьбы, Покой вне дерзостных исканий, Вне всяких странствий и борьбы!


Бой кончен! Поднято забрало!

Чего здесь в жизни ожидать?!

Какое дивное начало

Тому, что может мне предстать!


Да, радость смерти предвкушая, Мой ум спокойный не дерзнет Куда-то вновь пойти мечтая, Куда-то вновь смотреть вперед.


Но я боюсь еще, что можно Вернуться нёжданно назад, Когда и дерзко и безбожно Зажжет мне душу женский взгляд!


Покров покоя я откину

И, словно эллин древних дней, Бесстыдно оправдаю Фрину, Чуть только выйдет из зыбей.


V


Я образ вам даю; так легче объясненье! Сосуд с водой; и в нем вода мутна; Но в ней свершается давно уж просветленье. И муть, садясь, становится видна; Хрустальность мутных вод является не сразу; Чем выше вверх — прозрачность их ясней...


Вы — в мути бытия, порой заметной глазу; Она в миру с ветхозаветных дней!


Всю мутность жизненную видит ваше зренье, Но что идет за этим по следам, Там совершаемое дальше просветленье — Нам на земле, совсем не по глазам.


VI


Тогда лишь я поверю страстно, Что мир загробный сущий вздор,


350


Когда науки хитрый взор Заметит и докажет ясно, Что в долгом шествии веков, В существованьи всех миров,


И в сочетаньях всей природы — Однажды получив права, Не изменили существа Всех газов и всех тел породы! Что в сферах неба и земли Погромы видимых крушений


И непонятных осложнений Всегда лишь по науке шли! Что мощь и правда тяготенья Не испытала утомленья!


Что только основаньям тел Бог неподвижность дал в удел! Что в беспредельности творенья


И в бесконечности веков,

Закон не терпит измененья

И неподвижен, и суров...


Нет! мало! пусть еще докажут,

И несомненностями свяжут, Что и в грядущих сонмах лет Всё те же будут звук и свет.


Тогда лишь твердо, вне сомненья,

Я с полной ясностью пойму Без оскорбления уму, Что невозмоясны измененья, Что нет особого движенья


Вне смерти! Жизнь — круговорот

И дух как личность пропадет! Докажете! Я буду верить, Что нет живых по смерти, нас,


Что в Божьей мысли — свет погас; Что ограничен Бог в твореньи


И дать развитья не сумел, Развитья в вечность без крушенья,


И не подвигся дальше тел!


Живи же, смертное созданье, Друг, брат, наперсница, сестра,


И жди загробного свиданья С уходом ночи, в час утра!


351


VIII


Зыбь успокоенного моря Идет по памяти моей...

Я стар. И радостей и горя

Я вызвал много у людей.


Я вызывал их, но невольно,

Я их не мог не вызывать...


Ведь и земле, быть может, больно Пространства неба рассекать!


А всё же двигаться ей надо...

Мы тоже движемся, летим! В нас зло смеются силы ада


И горько плачет херувим.


И только изредка мы властны, Случайно, правда, не всегда, Бывать к судьбам людей причастны, Как у машины провода.


Вот так и я! болев душою Над горем брата своего,


Я хлеба не давал порою, Но я не отравлял его!


Я мог бы быть гораздо хуже, Служа судьбе проводником...


Все знают: вслед великой стуже Морозец кажется теплом!


Он не несет окочененья, Он может даже согревать,


И для весеннего цветенья Стволы и почки сохранять.


Да! много сеял я несчастья!

Но я далеко не из тех,

Кто любит зло из любострастья,

В ком воплощен и ходит Грех!


VIII


Бог повторений — бог нелепый! Нет двух похожих в мире лиц, Нет травок схожих, нет песчинок, Ни дуновений, ни зарниц...


Зачем же только в общем, в главном Живому духу падать ниц


И возвращаться снова к тленью, Дойдя в час смерти до границ?!


Противоречие большое! Большой излом по существу! Сам по себе я, самолично, Законным образом живу!


Нигде не видеть в мире тождеств, Их нет ни в снах, ни наяву —


И вдруг в час смерти — повторенье, Возврат к простому естеству!


Смешно! каких только поклепов Нам ум на Бога не возводил...


Но Бог терпением безмерен, Но Он молчит — источник сил! Завет своих предначертаний Он только частью огласил,


И только раз на вспышки ада Послал потоп и погасил...


IX


Ежели «вера» для вас как понятье — юродство

И размножает одну только глупость и скуку — Вам без сомненья придется отбросить за сходство, За недоказанность также и «веру» в науку.


х


Когда б я тайно проповедал, Укрывшись в дебрях, иль в степи, Почти не спал и не обедал И говорил: «молчи! терпи!» Когда б между больных и хворых,


Меж тех, кто слаб и нервен стал, Учеников я набирал —


О да! тогда в успехах скорых Моя уверенная речь Большой рекой могла бы течь!


Но я видений не имею

И обретаюсь не во сне,

В степь не бегу на искус к змею,

И говорю при белом дне...


По мне весь мир, что существует, Не только в будущем минует, Но убывает, что ни час,


А люди, легшие в могилы — Установившиеся силы, И тот зажегся, кто погас!


По мне без мощи проявленья, Живут всех мертвых поколенья


В пространствах дальних и кругом, Близ нас, объятых странным сном, Сном, полным правды ощущенья!

Смерть только новый ход дает! По мне значение погоста Успокоительно и просто!

По мне загробный мир растет Упорно, всюду, ежечасно.


Смерть — вздор! вершит не полновластно! Бог не почил , не устает!..


II


ЗАГРОБНЫЕ ПЕСНИ


«Есть вещи, сомневаться в которых безнаказан-но нельзя и которым нельзя верить, из боязни показаться сметным... Что касается меня, то полнейшее незнание мною того, как появляет-ся в мире дух человека и как исчезает он, воз-браняет мне отрицать правду различных про-явлений. Я позволяю себе отрицать тот или дру-гой факт в отдельности и, все-таки, верю в то, что они правда в их совокупности*.


Кант


«Бывают минуты, когда наша внутренняя жизнь как будто становится выше формы слова, как будто из глубины души поднимается вдруг не-высказываемое, невыразимое и никогда не до-стигавшее слуха человека, и после этого нам кажется, что всё, что мы знаем, и до чего мо-жем достичь, никогда не может быть выполне-нием того, что обещало нам наше внутреннее чувство в такие минуты».


Гризингер


«Как заметил Юнг световой эфир, наполняю-щий всё пространство и проникающий почти все вещества, не только в высшей степени уп-руг, но и абсолютно тверд... так что давление эфира на каждый квадратный дюйм земной поверхности должно быть около 17 биллионов футов. Однако же мы живем в двигаемся, без заметного препятствия в этой среде, которая гораздо тверже и имеет большую упругость, чем алмаз».


С. Джевенс


355


«Молитва бессильна относительно вселенной, но она благодетельно действует на дух челове-ка; это не подлежит сомнению, как и закон со-хранения сил; и молитва, вероятно, еще про-славит закон в его крайних пределах».


Тиндаль


«От большого к малому, от очевидного к темно-му, существует не только естественный поря-док умозаключения, ко и исторический поря-док открытия».


С. Джевенс


В 1893 году умерла Каролина Ингерсоль и оставила по завеща-нию 5.000 долларов на одну ежегодную лекцию в Гарвардском уни-верситете, в Америке, на предмет научных доказательств бессмертия. Лавоазье не верил в аэролиты; Араго и Тьер были против железных дорог; Эли де-Бомон в 1857 году не считал возможным исследовать химический состав звезд, а в 1862 г. совершилось открытие спект-рального анализа. В 1776 году по р. Дубсу, во Франции, пошел паро-ход, — не поверили,— и только в 1807 — Фультон убедил англичан. Прудон назвал «банальною» ту мысль, будто железные дороги могут служить цивилизации. Фонографу Эдиссона, представленному во французскую академию в 1878 году, академия не поверила, а предпо-ложила чревовещателя.


491—507. БОЛЕЗНЬ .      СМЕРТЬ .

П Е Р В Ы Е ВПЕЧАТЛЕНИЯ . I


«Неизвестное вчера, сегодня правда» Фламмарион


Я с лишком сорок лет в гробу...

Тот венчик, что лежал на лбу, Истлел на первых же порах; Бумаги ваших фабрик — прах! Одежда вслед за тем сгнила; Она поношенной была, — Похуже дали; башмаки Истлели; первыми — носки Помолись, пальцы обнажив...


Мне было б стыдно, если б жив


356


Я был, смотрел по старине, По-человечески; но мне Со смертью дан особый взгляд. И помню, был я очень рад, Узнав, насколько свеж и нов


Тот взгляд живущих мертвецов...

Ни белых, ни иных червей В могиле не было моей.


Я мог бы недовольным быть, Чуть начал памятник давить; Но тяжесть давит только прах, Тут я над ним во всех правах;


К тому ж и трещины он дал,

А то бы ввек надоедал;

Он мхом и плесенью покрыт...

Как счастлив я, что я забыт!


Я очень много поумнел: Умы разумнее без тел.


п


Фанатик смерти, ум пытливый, —

Я и при жизни смерть любил; На панихидах склад гнусливый Молитв мне искренно претил. Нет! похоронные мотивы Светлы, приятны быть должны. О, если б знали те, кто живы, Какого счастья мы полны!


Вот ладан я любил от детства! Одна из лучших смол земли! Его, конечно, из кокетства, На отпеванья привлекли, Чтобы не чуялись остатки...


Гробов невзрачнейшая кладь...

Пожалуй, нужны бы перчатки...

Скорей бы начали сжигать!


ш


В час смерти я имел немало превращений...

В последних проблесках горевшего ума Скользило множество таинственных видений Без связи между них... Как некая тесьма,


357


Одни во след другим, являлись дни былые

И нагнетали ум мои деянья злые; Раскаивался я и в том, и в этом дне! Как бы чистилище работало во мне! С невыразимою словами быстротою


Я исповедовал себя перед собою, Ловил, подыскивал хоть искорки добра, Но всё не умирал! Я слышал: «Не пора!»


IV


По словам Блаженного Августина (De civit. Dei, lib. 20, cap. 14), на страшном суде «каждому придут на память все дела его, добрые или ху-дые, н ум с чудной скоростью увидит их». Тоже


и Василий Великий в толковании Исайи.


Я помню, было так: как факел Евменид

Когда-то освещал утробы бездны темной,

В виденьях мне предстал ужасный, грозный вид, Вид бездны чуемой, пугающей, огромной!


В ней были все мои нечестные дела; Преступность дней былых вся в лицах проступала, И бездна страшная тех лиц полна была, А мощность факела насквозь их пронизала! Ничто, о, да! ничто не укрывалось в ней От света красного назойливости гневной...


Какая мощность зла! какие тьмы теней — След жизни мелочной, обычной, повседневной! Как это мыслимо, как это быть могло, Чтоб малая душа так много зла вмещала? Ничто ее в миру к ответу не влекло, Ни в чем людской закон она не нарушала!


Но нет! Вот, вот он въявь, весь стыд прошедших дней! Свет озарял его спокойно, безучастно; Десятки, тысячи, нет, тьмы от тем очей Глядели на меня пронзительно и властно!


О, как хотелось мне хоть что-нибудь сокрыть, Исчезнуть самому! Все жгучие мученья Болезни, мнилось мне, явились облегчить Весь ужас первого предгробного виденья! Казались мелочи громадно-велики; Размеров и пространств утратил я сознанье, И чудо-женщина вдоль пламенной реки, Смеясь, плыла ко мне на страстное свиданье!.. И в облике ее соединял мой мозг


358


Все лики женские, мне милые когда-то...

Вдруг берег тронулся и тает, будто воск...

И я в реке... я в ней... сгинь! наше место свято!


«Скорей меняйте лед!» я слышу, говорят: «Где лед, сестра? давно ль возобновили? Больной в огне! какой безумный взгляд!


А ноги! словно лед! совсем, совсем остыли!» Хочу я отвечать, но сил нет, не могу! Родные вкруг меня! зачем они рыдают?


А вот цветущий луг, и я по нем бегу...

Цветы — то призраки... головками кивают...


V


Дочь приехала. Слышу — ввели... Вот подходит ко мне, зарыдала: Поклонилась, так кажется, мне до земли, Крепко руки мои целовала!


Сколько сил было силы собрать, Собрал я и глаза открываю...

Только милое личико трудно узнать...

Память сбилась, а всё же ласкаю!

Ты несчастной была, моя дочь;

Я виновен, бессовестный, в этом...

Вдруг объяла меня темносиняя ночь...

Иль пришла она с добрым советом!


Голубому цветку на степи не расти,

Ты, голубушка дочь, ты забудь, ты прости...

Звучно стклянки стучат...

Знаю я, в стклянках яд...

Ты цветок голубой...

Что поник головой?..

Распрямись и расти,

Дай мне сон обрести...

Ты слыхала ль: есть рай...

Дай надеяться, дай...


VI


Я лежал и бессилен, и нем. Что со мной Медицина творила, — не знаю!..


359


Но одну из картин толчеи мозговой Я и здесь, иногда, вспоминаю.


Вся земля умерла! с резким хрустом в костях, Смерть в венце надо мною носилась,

И под ней расстилался один только прах...

Смерть металась, вопила и билась. Выходила из впадин очей ее мгла,


И в меня эта мгла проникала;

Свисли челюсти Смерти, ослабла скула...

Обезумела Смерть! Голодала!

Жизни не было вовсе нигде, никакой,

Чем питаться ей было бы надо,

Ни травы, ни воды, ни певцов под листвой,

Ни ползущего в темени гада.

Все пожрала! Молчанье везде разлеглось!

Проявлялось одно тяготенье,

И я слышал, как службою скрытых колес Совершалось в пространствах движенье...

Зажигался восток и опять погасал, Как и в сонмах веков опочивших, Облик Смерти один лишь, вопя, потрясал Купы звезд, никому не светивших.


Вдруг почуяла Смерть раздраженным чутьем, Слух склонила и очи вперила:

Будто где-то в степи захудалым ростком Травка малая в жизнь проступила.


Эта травка был я! Распрямясь в полный рост, На меня Смерть метнулась с размаха, Чтоб хоть малость нарушить великий свой пост...


Нет меня! Ничего, кроме праха!

Смерть отпрянула к звездам! своим костяком, Словно тенью, узор их застлала И, упавши на землю в ущельи глухом, Обезумела Смерть... Голодала!


Видит Смерть... вижу я мутным взором своим, Будто облик земли копошится;


Не туманная мгла, не синеющий дым, Прах вздымается... начал слоиться!


Вижу я... Видит Смерть — возникают тела-Люди! Люди! Давно не видала!


Прежде в трапезе сытной ей воля была, И она без конца пировала!

Сонм слагавшихся двигался к ней напрямик:

Старцы, юноши, дети и жены.

«Все вы, все вы мои! ты, ближайший старик,


Раньше всех! Сколько вас? миллионы!..» Возникали из воздуха, шли из земли,


Ими сонная вечность дохнула;

Прах проснулся! мятется вблизи и вдали В рокотаньи подземного гула.


И накинулась Смерть на ближайшего к ней, На меня! Плоти нет! Привиденье!


Только краски и свет, только лики людей...

Трубный глас... Началось Воскресенье...


vn


В трубном звуке родные звучат голоса-Звуки стклянок... Я вижу движенье-Ясно вижу родных; от окна полоса Света солнца дает освещенье...

Мне легко, хорошо! Знать, в себя я пришел? Память действует; мысли так ясны; Боли нет; я взглянул и глазами обвел:


Как все люди добры и прекрасны!

О! как жить хорошо; о! как радостен свет, И как дорого в людях вниманье...


Умирать не хочу я так рано, о нет! Слышу: «Где же его завещанье?» Кто сказал? Я не знаю, но голос знаком! Ах, зачем это слово сказали?


Я не умер еще, не разрушен мой дом, Доктора воскресить обещали!


Да, да, да! — И опять надвигается тьма, Облик смерти ко мне приступает— Ум мой гаснет.,, но действуют клочья ума: Просветленье пред смертью бывает...


VIII


Как? Опять Страшный Суд! мне вослед, по пятам!

Но ведь это совсем невозможно!


Я в земле не лежал на поживу червям? Это страшно, ужасно, безбожно...


А воскресшие шли от начальных начал, От конечных концов приходили:


Громкий благовест в небе пылавшем звучал, Солнца пели и звезды звонили!


И не видел я вовсе страдальческих лиц,


361


Что, бывало, в гробах поражали:

Все в молитвенном шествии падали ниц!

И, поднявшись, на небо взирали.

Грохот слышался всюду от глыб земляных,

Что валились в пустые могилы;

Треск от царских гробниц, в разрушении их

Повеленьем неведомой силы...


Разрушалась и Смерть. В ней погасла алчба, Слух погас, затуманилось зренье. Постигала ее каждой жизни судьба — Прикоснулось всесильное тленье! Проходили вблизи ее сонмы людей, Шел и я, все мы в даль уходили...

Боль затихла в груди... Прежде было больней...

Но зачем вы глаза мне закрыли?

Ведь я вижу сквозь медь... Слышу говор людской...

Что-то жгучее дали мне! жгите!!!

А я все-таки буду опять сам собой...

Да! Я выпорхну! Ну-ка! Ловите!


IX


Умер я! Есть ощущения: Не понять их, не познав Новость первого мгновения!

Я окреп, нетленным став...

Ночь!.. Вдали земля туманная, Мать всех в мире матерей, Мне в былом обетованная И очаг души моей! Полунощница усталая, Без меня несешься ты, Вся больная, захудалая,


В стогнах вечной немоты...


А путям твоим и следу нет! Но, кому бессмертным стать, На тебе родиться следует, На тебе и умирать!


Умер я... Там, в темной темени Ты мелькаешь огоньком...

Там есть смерть! Там царство времени! Там родные мне, мой дом!


Уносись же, Горе-Странница, Как корабль среди зыбей, В мириадах звезд избранница И очаг души моей.


Я отпетый, я отчитанный, Молча вслед тебе смотрю,


И в трудах, в скорбях воспитанный, Смерть пройдя, — благодарю...


х


Чуть мерцает на гроб мой сияние дня; Чтец мне слышится от аналоя...


Не любите меня, не желайте меня, Потому что хочу вам покоя!


Не любите меня, потому что, узнав, Как мне душу мою истерзали Пыткой жгучею смерти, — ее увидав, Вы бы сами безмерно страдали!


Не желайте меня возвращать, потому, Что я снова пойду на мученья,


В истязаньях совсем непонятных уму! Не хочу, не хочу повторенья!


От останков моих отойти я бы мог... Только жаль их! Я с ними сроднился... На груди моей старый лежит образок, На него я от детства молился!


Вот и близкие мне! Не жалейте меня...

Не читайте псалтири: пугает!


В ней и скрежет зубовный, и муки огня, И так страшно Господь проклинает!


Вот и бабушка плачет при гробе моем! Ты не плачь! Я свободнее птички; Образумься! Взгляни! Ты помятым чепцом Чуть прикрыла седые косички...


А я знаю, ты любишь опрятность чепца!.. Полдень! много цветов притащили; Я цветы так любил! Их кладут вкруг лица. Руки, плечи — всего обложили...


Некрасив!!. Вон жена, на коленях стоит Под свечой! Воск свечи оплывает,


363


Видишь — каплет, он флер на тебе запятнит...

К панихиде народ прибывает...


Говор, толки, злословье! Нет, лучше отбыть... Ложь, притворство, позор, наважденье! Мерно служба идет; начинают кадить... Заволокся я дымом кажденья!


XI


На третий день меня похоронили, Толпа большая вслед за гробом шла; Друзья, враги, все налицо здесь были; Тут был и я, душа моя была...


Жалели все вдову, мою супругу! С моим она под ручку другом шла;


Она сильней, чем должно, жалась к другу, Печаль ее была полусветла!


Виновен я, конечно, и не скрою...

Друг шепчет ей: «Смерть общий всем удел!»

Лицо жены ответило игрою...

Сквозь черный креп я ясно разглядел.


Три дня назад, когда б о том узнал я,

Я был бы яростен! Но я теперь отпет...

И чувство жалости, и только, восприял я, Мгновенно, вдруг, без всяких «да» иль «нет»!


XII


Да! Я — не я!., но существую-Лечу ли я... сижу... стою... Поют, я слышу, «аллилуию»...

Мне мнится, что и я пою!

Во мне, как бы туманы, тают

Следы болезни... весь я — страх!

Должно быть, то же ощущают

Все в мире женщины в род&х,

Когда из тягостных мучений,

Из столбняков и из потуг,

В одно из счастливых мгновений,


Совсем негаданно и вдруг, — Конец приходит острой боли, Истомы сладость настает,


И свет счастливой новой доли Себя в младенце знать дает...


XIII


И я предстал сюда, весь полн непониманья...

Дитя беспомощное... чуть глаза открыв,

Я долго трепетал в неясности сознанья

Того, что я живу, что я иначе жив.

Меня от детских лет так лживо вразумляли


О смерти, о душе, что будет с ней потом; При мне так искренно на кладбищах рыдали, В могилы унося почивших вечным сном; Все пенья всех церквей полны такой печали, Так ярко занесен в сердца людей скелет, — Что с самых ранних дней сомненья возникали: Что, если плачут так, — загробной жизни нет! ? Нет! надо иначе учить от колыбели...


Долой весь темный груз туманов с головы...

Нет, надобно, чтоб мы совсем светло глядели

И шествовали в смерть, как за звездой волхвы! Тогда бы верили мы все и безгранично, Что смерть — желанная! что алые уста Нас зацеловывают каждого, всех, лично, —


И тайна вечности спокойна и проста!


XIV


Я помню, как мой взгляд, взгляд первый в мире новом Был дивно радостен и бесконечно нов!


С меня упала плоть громаднейшим покровом Тяжелым, давящим, при грохоте оков...


Мелькнули предо мной огни больших сияний Сквозь сеть подвижную толпившихся теней...


Открылись предо мной вне всяких расстояний, Мильоны светлых лиц и ласковых очей!


По совокупности явлений светозарных Звучал, мне слышалось, какой-то чудный стих; Бряцанье арф, и цитр, иль тоны струн гитарных Ничто в сравнении, гораздо хуже их!


Звучал недолго он над пробужденным слухом:


Он только в смертный час так явственно звучит,

И ясно слышится тому, кто станет духом, Когда, покинув плоть, он к нам сюда спешит! Стремясь как будто бы слагать свое моленье,


Я поднимаем был... меня влекло, влекло...

Страданий нет, пришло успокоенье...

Всё, всё закончилось и в призрак отошло...

Болезнью изнурен, измученный страданьем

И воплями родных во время панихид,

Я вдруг расцвел цветком и полон был дрожаньем, Сознав, что новый мир не так, как ваш, глядит! Казалось, будто я вдруг выпорхнул из гроба, Меня несло с собой бессчетно много крыл...


Совсем не смелая, младенческая проба Движенья в вечности... А в этот час я гнил! Что это было так, — я испытал, я знаю; Но вы, скажите мне, вы, кто не кончил жить, Вас, важно мыслящих, я скромно вопрошаю: Да разве этого никак не может быть?


XV


Две первые встречи: отец мой и мать! Как их в легионах других не узнать! Сказали, что ждали меня уж давно; Боялись, что дольше им ждать суждено, Что в дни предпоследней болезни моей, Для них, в созерцанье духовных очей, Казалось: вот, вот я тогда отойду...


Но нет. Я припомнил, что в ярком бреду, Тогда, в той болезни, когда умирал,

Я чудные очи сквозь дымку видал...

Склонились, два светлые лика ко мне...

Но вдруг всё погасло тогда! в полусне

Я будто бы слышал: «чуть стало светло, Лекарство мы дали ему! помогло; Пульс крепче, испарина есть, будет жив». И жил я еще, от лекарства вкусив...


«Хвала медицине!» — кричали тогда.

Я долгие прожил за этим года;

Но вот, совершилось... пришел мой конец...

Голубушка матушка! здравствуй, отец!


366


VII


И скоро было мне нежданное виденье: То был Христос! Как не узнать Христа!


Я опустил глаза в мгновенном ослепленье, Молиться стал — не двигались уста!

Он виделся вдали! Я молча преклонился.

Был светлый день тогда. Загробный мир светился, Но чудный блеск сияющего дня, Пред светом истинным, что от него струился, Совсем бледнел... Тот свет, — он грел меня...


И я исполнен был такого наслажденья,

Такую радостность все чувства обрели,

Что всех земных блаженств счастливые мгновенья,

В острейших видах их, сравниться не могли...

Пока Он уходил, те чувства погасали,

И день бессмертия мне снова засветил...

Христос, чуть видимый, исчез в далекой дали...

Да, да, исчез... но все же проходил...


507


Гексли, Тиндаль, Дарвин, Геккель, Фламма-рион и др. придавали огромное значение гипотезам и аналогиям.


«Нет сомнения, что открытия чаще всего делаются по указаниям, даваемым анало-гией».


Бентам


«Можно даже сказать, что мы не могли бы придумать какой-нибудь гипотезы, которая бы более или менее не согласовалась с опытом»...«Открытиям аналогии между фор-мами математических выражений мы обя-заны наибольшим прогрессом в логике... Как Декарт связал алгебру с геометрией, так Буль устроил союз между логикой и алгеброй»...


«В течение всего XVIII-ro века держалось предположение, будто бы наука шла вперед благодаря методу Бэкона, но на деле глав-ным орудием прогресса было гипотетичес-кое исследование».


С. Джевенс


367


Еще не знаю: кто я, где я? Не осмотрелся... не пойму...

И обращаюсь, мыслить смея,

К несокрушенному уму!

Всё, всё во мне — недоуменье...

Всё, всё поставлено вверх дном,


И только лишь одно мышленье Вершит во мне, как и в былом...

Я и считал его нетленным!


Как прежде, действует оно, Идет порядком неизменным, Хотя вконец потрясено.

Что взгляд? что слух? — не разобраться..

Условьям прежним нет следа...

И любо мне уединяться...

Здесь это можно без труда...

Пусть ум вершит! Он, значит, вправе Подать свой голос, остеречь!

Здесь чудеса сплотились въяве!

Здесь зренье — мысль, молчанье — речь. Мне грустно, и чего-то стыдно...


Быть одиноким мне милей Всего... былое жизни видно Любою мелочью своей...


При жизни я решал задачу: «Дневник» я вел, чтоб в нем писать Всё то, что, так или иначе, Могло бессмертье доказать! Намеки, сходства, совпаденья И параллели всех наук,


В том, что возможна жизнь без тленья, И что душа не вздор, не звук...


И вот я здесь... «Дневник» остался

В столе; он в ящике лежит;


Он мной друзьям порой читался: Найдут ли? мне он весь открыт; Лежит так ясно предо мною; Читаю в нем лист за листом! Как близко я блуждал порою К тому, что стало бытием!


В нем выписки: Дарвйн и Вирхов, Ратгаузен, Гартман и ТицдДль, Смайльс, Достоевский, Ницше, Кирхгоф.. Одолевая тьму и даль, Блестит Евангельское слово!


Что перед ним Декарт и Кант? Оно и здесь свежо и ново, — Нерукотворнейший гигант...


И я, в глубоком сокрушенье

Чуть только в здешний мир проник, Сбит с толку — и в уединенье Как бы читаю мой дневник.


508—538. МОЙ «ДНЕВНИК» АНАЛОГИЙ, ТОЖДЕСТВ, ПАРАЛЛЕЛЕЙ, ОСТАВЛЕННЫЙ В СТОЛЕ .


I


В 1797 г. Филипп Лебон, во Франции, изобрел светильный газ; не поверили «лампе без све-тильни» и только в 1805 г. — в Англии его при-менили.


По ребру, по челюсти в палеонтологии Остовы исчезнувших гад восстановляются! ГлАварями знания, каждым, так иль иначе, Бытия минувшие к свету вызываются.


Нет у вас возможности знаньем человеческим, Проходящим медленно старою рутиною,

В полной несомненности, чистою и ясною Нашу жизнь загробную точной дать картиною.


Нет! но есть возможности, правда, очень малые:

Сходства, обобщения, помощь аналогии.

Нечто в сердце, в помысле, в чаяньи, в прозрении Так, как это делают в палеонтологии.


II


Не существующее нужно признавать! Вот, хоть бы, числа! их нигде не отыскать, Нигде нет их семян и гнезд их не найти, — Но людям нет без них разумного пути!


Букв в наших азбуках немного, можно счесть — Но сочетаньям их границы не обресть!


369


И необъятности всех языков людских

В двух-трех десятках букв и только, только в них..,


m


Все отправления мозга душою зовут!

Как отправлению, корня лишенному, жить?

Этой возможности мудрые не признают...


В этом сокрытие истины: «быть, иль не быть»? Всюду растенья взростают на мочках корней;


В почве и воздухе черпают плоть и черты;

В данные сроки, и только на несколько дней, Цветом цветут и потом обсыпают листы...


Дух человека на корне, но извне берет Смысл и порядок, устойчивость сил бытия!

В этом — бессмертье! пусть дух, как растенье, умрет, Но сохранится, что извне воспринял он — «Я»!

Не из эфира и света, и влаги земной Черпает дух настроения творческих дум;

Не из химических сил, цифр и выкладок строй...

Извне внедряется то, чем бессмертен наш ум! Пусть разрушается мозг и гниет человек; Всё, что бессмертного взял он, пребудет таким...

Мозгом рожденное «Я» не погибнет вовек...

Явленный тленьем, ты, мысливший, несокрушим!


IV


«В отрицании существования своего человек представляет все-таки "себя"».


Филарет, арх. Чер»иг, П. Д. Б.


Тайна рожденья кристалла — великая тайна! Всякие в мире концы и начала — всё тайны! Если бы все основанья, причины, условья Дружной работы, дающей начало кристаллу, Голос имели и их вопросить было можно:


«Знаете ль вы, что вы сложитесь в формы когда-то, Станете тверды, прозрачны и солнца лучи отразите?» — Все они даже понять не могли бы вопроса, Как это: чем-то, неведомым им, они будут!


370


Люди — основы, условья, причины бессмертья!

Не было в мире бессмертья — откуда бессмертию взяться? Глянул, однако, кристалл; жизнь загробная глянет Полным начальных основ и причин — отрицаньем...


Если науки гласят, что бессмертье «возможность», — «Необходимость» вещает им логика мысли...


Если ни то, ни другое, жизнь — сказка безумья, Глупый пролог к воцаренью глупейшей Нирваны!


V


Знают, все знают, что солнечный спектр семицветный, Что в этом спектре есть черные полосы линий; Вздумал ли кто отрицать семь цветов потому лишь, Что неустойчива грань: тут зеленый? тут синий?


Темень в ответе не значит — нелепость вопроса; То же с понятьем о зле и добре; совесть тоже Не поддается бесспорным вполне очертаньям! Но отрицать их поэтому только — за что же?


VI


Светится радий, сквозь всё проникает лучами; Своеобразна электропроводность селена; Нет им подобных, являются особняками!


А почему? Наши знанья — брожение, пена, Тьма, толчея! Нет ответов на всё у людей! Так и с людскою душой; одинока в творенье; Ей особнячество в тайне ее назначенья, Ей исключительность в смысле сокрытых путей .


Вы, кто живете в тревоге и жажде исканья,

К правде ведет вас, но в вас не всесильна наука, Нет исчезаний, и смерть лишь мираж исчезаяья,


В вечном развитии форм новой формы порука! Если бы личная смерть полный круг завершала, Сам бы собою ужасный вопрос возникал:


В чем же задачи развитья всего, от начала? Мудрость, расчеты, системы, а вывод — провал!..


371


XVII


Толкуют, будто, с истеченьем сроков Всё тело смертного почти обновлено,


В крови и мышцах, в лимфах, нервах, жилах, Совсем почти иным является оно!


Но если дух — произведенье плоти,

То надобно признать, — и мысль та хороша, — Что в некий срок, без всяких исключений, В нас образуется и новая душа!


А где же те, старушки? те отбросы

Тех живших в людях душ, тех бедных отставных?

Быть может, есть особенные склады?

Иль вовсе нет следов от выпадений их!


И как понять преемственность и стойкость, Несокрушимых душ тех главарей людских, Что много раз свое меняли тело, Но не меняли чувств, надежд и дум своих?


Чем скреплена преемственность сознанья? Кто не меняется: их мозг, иль мозжечок? Дух — вне закона, вне возобновлений! Возобновленье тел их душам невдомек!


VIII


Лучи Рентгена проходят сквозь твердые тела


Сквозь звуковую волну совершенно свободно, Ей не мешая нимало, луч света проходит; Также сквозь луч световой проникают и звуки!

Мысли ж проходят сквозь всё, сквозь лучи и сквозь звуки. Им не столкнуться! Возможно для них совмещенье!

Нет им препон, а стремление их — исполненье! Мест им не надо, одни сквозь других проникают... Сами собой остаются и личные души,

Так же, как луч или звук, или мысль человека, — Только они, отрешенные, тоньше, чем мысли! Мест им не надо, возможно для них совмещенье!


372


XXXIII


Конечно, дважды два четыре, вне сомненья,

А измерений только три всего,

Но знанье призвано на то, чтоб сомневаться

Во всем, всегда! И в этом мощь его.


По многим выводам пространство безгранично; По выводам иным обрамлено оно?


Что в треугольниках все три угла, их сумма, Всегда лишь два прямых — совсем не решено.


х


Не существует «мнимых величин»!

Но невозможное становится возможным:


Их можно взять в расчет, от них пойдет почин К большим задачам и решеньям сложным.


Не существующей как бы величиной Наш мозг орудует и, сделав вычисленья, Он властно действует и ставит над землей, Как диво техники, свои сооруженья.


«Ничто» — орудует?! Возможно ли понять, Чтобы «ничто» участвовало в деле?


Уж ежели «ничто» способно плотью стать, Так что ж с вопросом о душе и теле?


Но мысль людей свободна и дерзка!

Так Бог велел! Она быть дерзкой вправе!

Ответов не дает на многое пока;

Но будут чудеса, придут и станут въяве!


Сумеют люди вскрыть причинности добра;

Зло расчленят и в нем паи отметят...

Мы в полночи теперь, далёко до утра...

В нас только проблески сознанья слабо светят...


373


XXXIII

«Христос вошел при закрытых дверях»


Иоанн 20. 19, 26


Я из апостола яркий эпиграф поставил! Думая иначе, к той же идее пришли мы; Люди иные! Две тысячи лет расстоянья:


Время иное, и вдруг те же самые мысли?!


Значит, им было в чем шествовать! шли не в пустбтах? Значит, на этих путях есть недвижные цели, Некие области, сферы не наши — иные, Вне естества; незнакомое, тайное что-то;


В них пробегают пути наших мыслей! Мне скажут Нет этих сфер и путей нет, по ним проходящих; Мысль, из себя развиваясь, сама ставит цели, Сферу сама создает, в ней пути пролагает!..

Но отчего же тогда эти странные встречи Путников разных времен и различных воззрений? Все они держат руля к маякам бестелесным...

Значит, стоят маяки и круга освещают...


XII


Нет неописуемого, нет недосягаемого Силами неведомыми творчества чудесного! Далее возможного, глубже познаваемого, Вдоль пути внушения, знанью неизвестного!


Нет границ, начертанных творчеству здоровому, Правдой жизни вызванному, вовсе не туманному, Творчеству, стремящемуся к вечно, вечно новому, К тайному, неведомому, но душой желанному...


хш


«Религия будущности будет научна»


Фламмарион


Есть величайшие мгновенья;

Они близ нас всегда вокруг:


374


То разных тел соединенья,

Порой — неспешно, чаще — вдруг. Они в природе возникают, Когда условья есть к тому; Но их и химики свершают Вослед пытливому уму.


Их суть, их правда не случайна; Предвидеть можно их вперед, Но неизведанная тайна, Потемки, — самый переход.


Где, в чем охота кислороду, Как водород уразумел Мгновенно обращаться в воду, Пропасть, чтоб быть у новых дел,


Затем, как прежде, проявиться, Самостоятельными стать...


Что в переходах тех творится, — Земною мыслью не понять!?

Сродство, частичек колебанья, Вес, мера... химик, зная их, Являет воду, в силу знанья... Но объяснений — никаких!

В чем смысл срединного мгновенья,

В соединеньях?.. Царство тьмы! Что смерть? Продукт соединенья, И производное в нем — мы?


Неясно?! Не ясней в науках Понятен смысл бессчетных тайн! Слова! Слова! В игре на звуках Задор ума — необычайн!


XIV


Не матерьяльны искания логики, Не матерьяльны учения этики, Смысл философии, суть педагогики, Чаянья веры, задачи эстетики!


Не матерьяльны порывы душевные... Страсти Спасителя в римской претории... Мелочи жизни людей злободневные... Нить путеводная общей истории!


Больше бесплотного в вас, чем материи, Не матерьяльным вы все окружаетесь;


375


Жизнь ваша — драма великой мистерии Духа, — а в духе самом сомневаетесь?


x v


«Есть же мысленное место то, где созерца-ется, и есть мысленное и бестелесное есте-ство, где оно присуще и действует мыслен-но, а не объясняясь телесно, или подобно телам. Ибо оно не имеет вида, чтобы быть объято телесно».


Св. Дамаския


Ежели дух матерьялен во мне, он не мог бы Мысль о мирах необъятных вдруг, сразу вместить; Ежели не матерьялен, то всё-таки нужно Некое что-то, чтоб нематерьяльности быть?


Есть в нашей жизни явленья вне трех измерений, Вне тяготенья! не дух и не плоть! дело в том: Нужно, иль нет, признавать всемогущество тленья, Бог — всемогущ! два могущества в мире одном!?


Это смешно и по логике прямо нелепость! Если не так, то обязан я вправду признать, Что доказательств отсутствие — не отрицанье; Мало ли что нам придется в грядущем узнать!


XVI


По арифметике я цифры создаю,

И, при посредстве их, в мирах как бы сную! Когда бы сам я мог стремиться цифрам вслед Что значили бы мне пространства, сонмы лет? За неизвестностью признав особый знак,


Я букву «X» ввожу в расчет и так, и так; Все свойства выкладок, не будут ли оне Присвоены душ£м в загробной тишине?


Повсюду проникать мгновенно без препон,

Быть правдой, творчеством, вмещать в себе закон? Все эти свойства цифр, все эти силы их Предстанут свойством душ, в былые дни живых: Желать, уметь и сметь повсюду проникать, При этом чувствовать, и несомненно — знать!


XVII


Тайны в мире всюду, всюду,,

В каждом сне, в любом движенье, Отчего ж вопросам духа Оставаться в исключенье?


Тайны, в сущности, не страшны,

В них для смертного заданье! Жизнь — то азбука большая; Буква первая в ней -— знанье.


Мы теперь нэ первых буквах, Но займемся и слогами; Одолеется вся трудность Очень сильными умами.


Ум растет по поколеньям;

До Корана были Веды...

Что теперь, в сравненье с нами, Все былые Архимеды?


XVIII


«В природе есть ум»


Оерстедт


Цифрам, бессмертным началам, дано воплощаться

В мысль человека и только в него одного,

Всё остальное назначено в прах возвращаться

И начинать от начала, почти с ничего.


Цифры бессмертны! бессмертно и духа развитье

В дальних путях, неизвестных, пока, никому; Прочим всем тварям запрет! ни к чему челобитье Их о душе; им бессмертие не по уму!


Если вмещенное в мозг наш нетленно и вечно, — Значит, вместивший сосуд в существе изменен, Пусть он непрочен, и пусть бытие скоротечно, — «Я» загорелось навек! Смерть ему не закон!


377


XXIV


Какая бедность представленья, Чтоб в мирозданье бьггь могли Лишь всем известные движенья, Лишь свойства газов и земли?


В беспутнейшем из свойств мышленья,

В игре фантазии людей,


Порой свершаются явленья Вне всяких правил и статей.


В них плоти нет, они без формы, Никто другой не видит их; Не признаются ими нормы Всех счетов, мер и сил земных.


А между тем они витают,

На почве мозга в рост идут, Порой всесильными бывают

И человека на смерть бьют.


И разве в этом не общенье Души и плоти, без препон, Бесспорное прикосновенье, Сродство их... Это ль не закон!


XX


Скончавшийся и тот, кто жив, — То — светопись и негатив! Живущий — там, умерший — тут, Как отрицания живут...


XXI


Где прежние четыре элемента? где идея обращения солнца вокруг земли?


От юных лет я знать хотел Значенье в жизни кислорода. Число простых, не сложных тел Росло, я помню, год от года.


Их с лишком семьдесят теперь, — Вначале их четыре было; Их наше знанье расплодило; Еще другим открыта дверь. Наука — спорт, так мне казалось,

Односторонний, странный спорт!

Добро и зло в глаза бросалось,

Но только в горлышко реторт

Не шло! Как сила разрушенья,

Зло неизменно и одно,

Но для людского ощущенья

Неосязаемо оно.

Добро, как зло, неуловимо;

Оно всегда, и там, и тут-

Науки ходят подле, мимо,

Но их телами не зовут,

Хотя бесспорно, вне сомнений:

Добро и зло во все года

Способны были для смешений


И реагируют всегда. Признать их газами, телами Наука не дерзает сметь!


Ей дело надобно иметь

Лишь только с цифрами, паями! Ее не полон кругозор!


И выход к правде невозможен...

Пока молчит духовный взор

И человек не уничтожен.


XXII


Рекут: не может это быть,

От плоти душу отделить!

Куда уйдет? где ей блуждать?

Ведь мирозданью не терять

Йоты! В нем круговорот

Материи и полный счет

Всех атомов! тьмы тем бацилл

Являются... во тьме могил

Сгнив, клеточки дают ростки;

Красивей прочих мотыльки

Кладут яички... кокон!., гроб!..

Смерть... снова клеточки всех проб!

Не родилась такая власть

Из мира что-нибудь украсть...


379


Весь этот вздор не ставьте в строку; Из-за дерев не виден лес! Чтб электрическому току

Мощь тяготения и вес?

Так отчего ж вне тяготенья

Душе свободной не витать?


В том нет совсем нововведенья! Пример в науке можно взять! Так, говорят, гласит наука, Что теплота земли уйдет, Земля, окоченев, ни звука Не даст и обратится в лед!


Что, если б в том окочененье Отбытье душ людских признать? Тепло уходит из творенья...


Частиц чего-то не сыскать.


Все эти доводы людского

Наукой гордого ума, —

То старого, полуслепого

Больного нищенки сума!

Сумы никто не отрицает,

Кой-что удержится и в ней!

Тот, кто науку убивает,

Тот против Бога и людей;


Наш ум — то посох наш в дороге; Ум и сомненье — все одно,


И сомневаться даже в Боге Святое право нам дано!


Нет правды, если нет сомнений;

В них не стрихнин, не сулема!

И разве Бог боится мнений

Им сотворенного ума!


Но для наук как будто стыдно Бессмертья душ не допускать... Оно и в них так очевидно


Для всех, кто хочет увидать!


XXIII


Да, есть, конечно, есть скачок в моем мышленье, Что всем противникам бессмертия с руки!


Но ведь и в знании, в логическом сужденье Есть, только не один, а многие скачки!


380


XXXIII


Помнится мне, будто часто меня вопрошали:

«Есть ли права у земли быть единой избранной

В тысячах звезд; чтоб бессмертные люди взрастали Только на ней лишь, излюбленно-обетованной? Что за особые, данные ей лишь права?


И почему же не жить на бессчетных планетах Людям бессмертным, как мы?..» То пустые слова! И разобраться нетрудно в толковых ответах.


А почему же земле не являть исключенья,

И по заданью не быть средь планет одиночкой?

И не наука ль нашла, не ее ли ученье:


Плазма ядром снабжена, животворною точкой... Точка — земля! плазма — мир! отпадет, будет время... Только из точки в той плазме бессмертью явиться! Люди, все люди, не только Израиля племя, Мощный очаг, чтобы слову Писания сбыться.


Много есть солнц и при них, как и наша, системы; Есть, может быть, и другие избранницы Бога, Только иные судьбы их, иного развития схемы, Так же намечена цель, но другая дорога!


Есть в них другие к бессмертью способные точки, Есть, может быть, чудодейные богоявленья; Прахом рассыплются, давши свой плод, оболочки... Дальше что будет, — не дело людского мышленья!


XXV


Дух отлетает! вот если б в окно!

Было бы просто и ясно оно;

Можно б, пожалуй, увидеть, схватить!


То-то б мы стали уверенно жить!


Численных выкладок тоже нельзя Видеть, схватить! Где-то, как-то скользя, Силой полны, бестелесно вершат И матерьяльное в мире творят!


Вовсе не так уже просто сказать: «Глупо бессмертие вам сочинять! Жизни и смерти задача проста: Нет их обеих, а есть суета!


381


Было, вот, что -то и нет ничего! Только и есть, что одно естество,

В вечном броженье начал и концов,

В странствиях люлек людских и гробов?!»


Но, так иль иначе, надо признать: Численных выкладок в гроб не вогнать! Видеть нельзя их, и гнить им нельзя; Значит, дана им иная стезя!


Знать, естество их иное совсем: Плоть логарифмов, корней, теорем, Вне тяготенья, вне правды земной ... Что, если то же и с нашей душой?


XXVI


Много сокровенного, для науки темного,

Зрением художника ясно прозревается;

Всюду, всюду дома он, не сдержать нескромного;

Им полней, чем знанием, правда ощущается.


Зренью вдохновенному нет пути запретного, Нет и непосильного; сказка — непреложное! Не щадит он, дерзостный, святости заветного, Может он отважиться даже в невозможное.


Смел и предприимчив он, мощь его — скитание!

Мало верить опыту, чужд он осторожности,

«Так должно быть» — скажет он и осилит знание,

Связанное путами правил и возможности.


XXVU


«Законы механики и логики сходственны» Вундт


Нет, не обидно уму моему, что порой

Сам я ему говорю: стой, беспутнейший, стой!..

Если канава в пути возникает у ног,


Делает путник, подумав, возможный скачок;


382


Если не может — не будет он ноги ломать, Будет он спуска в нее, или мбста искать; Если отыщет, то дальше пойдет; если нет, Ног не сломает и свой не испортит скелет...


То же должно быть в сужденьях и с нашим умом; Может хозяйничать он, но никак не во всем! Должен он вовремя молвить: беспутнейший! стой! Шутишь ты вовсе не кстати, безумец, собой!


Но, чтобы смелость к такому решенью иметь,

Должен вперед он духовным сверхзреньем смотреть;

Это сверхзренье нимало не может мешать

Жить по науке, исследовать, мудрствовать, знать!..


XXVIII


В безбрежных сферах умозрений Есть точки головокружений; Войдя в те точки, чуя страх, Играют люди на словах!


Слова, вот видите ль, не ясны.

Всё объяснить в них мы не властны, И знанье, тут иль там, темно, Не обосновано оно.


В словах противоречий много;

Где силлогизм, там есть два рога...

А сколько непроглядных тем

В противоречиях дилемм? По существу гермафродиты, Порою мысли с толку сбиты И глупо чувствуют себя, Туман руками теребя! «Веревка вервие простое» Не оставляет мысль в покое, Хотя судьба урок дала


В судьбёх лягушки и вола!


Вы, главари духовных сил, Стряхнувши груз своих могил, Из всех веков, от всех народов Представ из-под могильных сводов, Скажите честно, напрямик:


В «суть сутей» кто из вас проник? Есть точки головокружений!


383


В них равны и дурак, и гений! Мудрец! в те точки не ходи...


Большой философ молвил: «Бди!»


XXIX


На каждом шагу и при каждом мышленье Встречаются вечные тайны в творенье; Пред ними вы люди, робки и покорны, Стараетесь вникнуть, ничуть не задорны...


Но в важном вопросе о жизни загробной Вы или молчите, иль в ярости злобной


С насмешкой относитесь, с явным презреньем, Не делая чести им даже сомненьем...


XXX


По долговременном исканье

Я дом воздвиг в моем сознанье! Уверен в доме я своем


И отгого-то я спокоен...

Я знаю, дом мой недостроен;

Я знаю, есть ошибки в нем,


В нем не совсем прочны опоры — Но матерьял для новых есть!


В нем мало явственны узоры Резьбы; ошибок в них не счесть...


Другой построит крепче, чище: Обильней будет матерьял!


Я не гробницу на кладбище,

А дом для жизни, воздвигал!

И я сумел в нем поселиться, На вечность, навсегда я тут...


Один пока, но путь пылится,

К нему и едут, и идут!

Дома такие же построят,


Как я; в таких, как мой, домах Сомненья мысль не беспокоят, И смерть — не чудище, не страх!


384


XXXIII


«Дневник» мой выписками полон; Читаю после смерти их!


Их много; ценности их разны; Есть много праздных и пустых.


Но здесь, в моем уединенье, Живой отрадой стал он мне!

Я сам не свой! мой дух в смятенье...

Я даже чужд моей родне...


Они к загробному привыкли; Нужна привычка, нужен срок...


Придет, конечно... но покуда Люблю, когда я одинок.


539—559. ХАРАКТЕРИСТИКА      БЫТИЯ      ДУШ.


«Задача физиологии — доказать, что между мирами органическим и неорганическим нет существенной разницы».


Ф. Шиллер


По Шопенгауэру и Гартману, пищеваре-ние — мистический процесс.


«Узнаем много нового»


1 Кор. 13. 12


Гюйгенс и Лаплас умозаключают, что на других планетах есть жители, есть ум и зна-ния, подобные нашим. «Самое деятельное воображение не может себе представить, какие бы это существа могли быть, но их существование не невероятно». «История эволюции нашей системы может быть про-слежена назад на телах, менее развитых, или прослежена вперед в системах, более под-винувшихся к состоянию рассеянности энергии и угасанию жизни». «Мы даже не можем отрицать странной догадки Юнга, что есть, может быть, независимые миры, про-никающие друг друга в одном и том же про-странстве, но невидимы и неизвестны».


С. Джевенс


385


«Вси оживут, кийждо въ своем чине»


1 Кор. tS. 23


«И мало того, что все узнают друг друга, все тайны каждого будут ведомы всем»


Григорий      Богослов


I


Мы не обр&млены, не осязаемы, Видим друг друга, но как? не сказать! Лучше, чем в жизни земной, понимаемы Нами самими; но вам не понять!


Наши движения не описуемы, Вам мы не можем себя проявить; Только гадательно, слабо толкуемы, Иль понимаемы можем мы быть! Как же могу я вам дать объяснения, Если нельзя мне, как вы, говорить?! Нет, и не может быть вам вразумления Даже в намеках: как мертвому жить? Ваши слова лишь для вас убедительны! Взятые вами с явлений земных,


Вам — они ясны, здесь — бледны, сомнительны... То, что здесь ново, — не выразить в них! ?


II


Я никогда не устаю;

Страсть не волнует грудь мою; Что б ни узнал, что б ни слыхал,


Я чист и светел, как кристалл: Ему дробить лучи дано, Что отразит он — всё равно; Но я, как он, не недвижим,


Я вездесущ, неуловим;

Могу я быть, где захочу;

Меняя место, не лечу

И не иду!., я тут, и там,

По всем годам, по всем местам, Особым свойством бытия... Во мне божественное «Я».


m


«В дому Отца Моего обители мнози» Иоанн 14. 2


Ках прав я был, в бессмертье веря, Признав возможность форм иных! Да! в смерти полная потеря Всех мер, паев и цифр земных...


В словах: смотреть, идти, смеяться, — Былого смысла вовсе нет!

Здесь нет пространств — им негде взяться, И нет времен, а дух — предмет...

У вас всегда одно и то же

Земли измявшееся ложе, Всё кровью вглубь напоено, И всё одно, всегда одно!

Здесь нет цемента жизни — крови!

Мы в вечной, бесконечной нбви!

В любой из наших мыслей ряд Красивых, стройных анфилад; Стремись вдоль них; что шаг — новинки И панорамы, и картинки; И все одни в других сквозят!..


И это всё в единой мысли,

В одной!?., а наши взгляды, слух?

Что чувствует, что знает дух, — Всё, всё безбрежно! Ты исчисли, Какая ткань, каких путей Для чувств, желаний и идей! Сравни с землей!., одно и то же Ее потоптанное ложе,


И кровью в глубь напоено,

И всё одно, всегда одно...


IV


О! вы скажите мне: чего, чего здесь нет?!

В чем дом бессмертия иль пуст, иль недостроен? И в этом смысле я полнейший домосед, И в лоне вечности, со всем, что есть, — освоен...

Мне речи синих волн, мне сумерек покой, И чувства всех сердец, и всех умов исканья, Веков отсчитанных понятный, ясный строй,


387


И очагов огня великие сверканья!

Везде, всегда я свой; мне камень говорит, Мне шепоты миров, мне шалости зарницы,

И шумы тех пространств, где Бог еще творит

И жизнь развертывает новые страницы...

Все близкие при мне; придут, кого здесь нет! Сказать я не могу, насколько обеспечен; Бессмертная душа, я истый домосед, Мой дом, он дом для всех — бессчетен, бесконечен...


V


Что ни день, я помню ясно

Пред квартирою моей

Много мертвых провозили

Из больших госпиталей.


Гробы — белый, желтый, черный; Под покровом, или нет... Здесь я вижу продолженье

Прибывающих в наш свет.


В ликах их недоуменье, Очи вдаль обращены, Все черты непониманья


В них так явственно видны...

К новой жизни недоверье...

Изумленье, а затем

Он, представший, долго, долго, Созерцателен и нем.


Свет загробный так обилен, Что не видит он ни зги, Но помочь спешат родные, Не откажут и враги.


Сирот нет и нет бездомных, Нет больных и нет причин Быть целительным купальням Лишь для тех — за кем почин...


VI


И вот еще вопрос из праздных; Понятный на земле вопрос: Пол? возраст? одеяний разных Цвета? во что одет Христос?


Египтянин со стен Карнака,

Алхимик в знаках Зодиака,

Колодник с цифрой на спине?

Так, иль не так? здесь, в тишине

Загробных веяний, во мне

Как и в других, нет тех вопросов!

Они у нас в числе отбросов

Былого. Здесь несходства есть;

Сильны они, и их не счесть.


Да! в силу общего закона, Как дуб от дуба, клен от клена


Свой цвет, свой лист, свой рост ведут, Так есть различия и тут.


Мы чуемся, какими жили, Когда слагались наши были; Мы можем каждого узнать, Почувствовать, сознать, понять!


В нас нет ненужных вожделений Измерить всё, определить, Искать четвертых измерений, И нас самих — не очертить!


VII


На земле, когда желаем,

Мы свободно обитаем;

Нам не надобно домов,

Говорить не надо слов.


Мы послушны запрещенью, Неспособны к проявленью! Знаем мы: чтоб к вам предстать Нужно облик нам принять...


Верьте: мы порой при вас, Но слепотствует ваш глаз; Недоступны мы для зренья Потому, что мы вне тленья


И порвали с миром связь, От него освободясь. Проявиться — значит снова Приобщиться к тьме земного;


И назад вернувшись, вспять, От начала вновь начать. Есть ли смысл Наполеона Молодить до эмбриона, Шить по вышитой канве От Аячио к Москве...


VIII


Один из страхов перед смертью — Тьма, одиночество могил,


И переход наш во владенье Бесстрастных и безмолвных сил...


Как сыро, холодно и страшно; Язык молчит, не развязать; Нет зренья, слуха, ощущенья...


Зачем так скоро отпевать

И класть под землю! Вздор всё это! Ведь ощущать не может труп?


И есть ли смысл сказать о камне Что, будто, он умен, иль глуп?


Нет! В смертный час совсем другое! Не то, не так произойдет:


Умерший в общество большое Совсем нежданно попадет! Не одиночество, не темень, Не сырость, смрад и тишь могил Его, представшего, обнимут


Как снедь, как жертву темных сил! Сквозь полутень опочивальни


С тяжелым запахом лекарств, Вдоль докторов с гробовщиками, За многим множеством мытарств, Сквозь вздохи, слезы, ряд истерик, И после скучных похорон — Он ни единого мгновенья Лежать в земле не обречен!


Не в узкий гроб, не в тьму и сырость Он к свету глянет, на простор, На позабытые свиданья,


В любвеобильный разговор!


Испуг, восторг, недоуменье... Но тут же, в тот же миг, вопрос: «Закончил ты всё, всё земное? Скажи же, чтб сюда принес?» Прозренье в смерти многим лучше... Вздор холод, сырость, черви, тьма!

Мне скажут: то мечта пустая!

Отвечу: истина сама!


к


Полог, как будто, с очей моих пал! Вижу, чего до сих пор не видал! Пажити смерти, как вы широки!.. Мнится: плыву вдоль безмерной реки! Царства, народы, как будто ладьи Вечности тихой колеблют струи; Вон, подо мною, внизу, в глубине, Звезды, светившие мне в вышине...


Выше, бессчетные звезды миров, Новых, серебряных, мощных костров! Зори от множества солнц мне видны... Нет здесь грядущего, нет старины!


Жизнь беспредельна! Вдоль страшных высот Вижу я душ, мне подобных, полет; Вижу: у многих их лик затемнен...

Нет ни пространств, ни концов, ни времен!

Вон и земля... ночь... в домах огоньки...

Радостно плыть вдоль безмерной реки!

Как это мог не уверовать я


В правду иного, чем мир, бытия? Бога в деяньях дерзал умалить, Будто бы Бог ограничен творить; Будто бы то лишь и создано Им Что постижимо мышленьем людским...


Вечный, томительный круговорот, Без пониманья, что можно: вперед!.. О! поскорее, смелее сюда!


Жизнь не сокровище, смерть не беда!


х


Я очень образован был;

Час смерти эту гордость сбил!..

Я помню, чуть не от пелен,

Я был в истории силен,


Но после смерти сбита спесь! На что мне летописи здесь, Когда людей веков былых — Воочию всех вижу их?

И то же, то же, в добрый час

И с философией у нас...


391


XXIV


Есть чувство новое во мне:

Спокойно думать в тишине... При жизни сонмы тяжких дум Носились грозно, как самум


В степи, поверх души моей, Так точно, как у всех людей!

В уме лежал тогда запрет, Что разрешений в жизни нет;

Что «не могу» — Христос сказал — «Открыть всё то, что бы желал», Да! на земле, в конце концов, Мой ум лишался всех основ...


Здесь... здесь противоречий нет, На всё, всему, всегда ответ...

Вот этих помыслов покой

Был чужд мне в кЗдоли земной! Здесь даже двигаться, витать, — Блаженство, радость, благодать, И что ни мысль, и что ни взгляд — Спокойных чувств и мыслей ряд!


XII


«Живущий на небесах посмеется» 2. Псал. Давида


Скажите: кто учил, что только величавость Уместна здесь, у нас; один высокий строй! Такие помыслы излишняя слащавость, Иль лицемерие! Здесь, с полной простотой Свершая бытие, вздыхает зыбью вечность,


И если не найти в Евангелье следа Улыбки у Христа, — так это там, тогда...

Во времени, в миру... а здесь — здесь бесконечность.


XIII


Порой здесь хоры слышатся. Не струны Вибрируют, не голосит металл,


А нечто лучшее! В моей догробной жизни Я помню, музыке внимая, рисовал


Особый мир себе; мелодия звучала — Живые образы, как будто бы, в чертах В ее развитии так ясно проступали


И шли, и множились, и гибли на глазах! Им плоть давали сочетанья звуков,


И что начальный тон в основе запевал, То, развивалось, шло, своеобразно жило; Последний, тот же тон, их жизни прекращал!


У нас совсем не то. В пространствах бесконечных,


В гармонии миров мы все свое звучим; Мы сами музыка, и каждый стал струною, И музыкою той друг с другом говорим. О! вы припомните: как мощно вас носили Мелодии земли к надзвездным высотам? То были слабые у вас предвозвещенья Того, что зазвучит в загробной жизни вам...


Но здесь в гармонии порой есть нарушенья: Слышны мелодии крикливых голосов...

То звуки темных сил, взывающих отвсюду Зловещей резкостью своих полутонов...


Без них — нет музыки; без зла — нет искупленья...

Лишь тем воочию мысль Бога хороша,

Что надобны: борьба, печали, зло, лишенья, Чтоб ценность выстрадать могла себе душа!


XIV


В вечной близости к святыне,

В колебаньях световых,

Мы чужды любой гордыне


И любой из сил земных. Много нового мы знаем, Рассказать — не хватит слов.


Мы не в слово мысль вмещаем, — Слово — нищенский покров.


Нет всем мыслям воплощенья

В слове; слов не подыскать; Чувством чаянья, внушенья, Можно всё пересказать!

Помню я, и это было

В жизни часто у людей:

Сердце сердцу говорило

Взглядом ласковых очей!


393


Говор глаз! тут смысла мало! Как глазам язык обресть? Но, я помню, так бывало ... На земле внушенья есть!


XV


Совсем, совсем не вдруг мы здесь в себя приходим, Порвав все связи с вашею землей!

Не испытавши сил, мы долго, смутно бродим:

Вся видимость является иной.


Уже несметная бесчисленность видений,

В минуты смерти, сонмы грез моих, Разрушили во мне понятья измерений; Душа по мерке — не вместила б их.


Так, значит, меры нет! Что плотность? Очертанье?

К чему причинность и нужна ль она? Непроницаемость исчезла, как преданье; Как смолкший звук, она здесь не нужна!


Где правда ваших цифр? Где сила тяготенья? Не предрешен движениям предел?..


Да! Только в творчестве, и в грезах сновиденья, Пока я жил, я эту мощь имел!


Здесь, в этой мощи суть! Мой ум, не отягченный Докучной плотью, ясен, светел, скор!..


Ты, ясновидящий художник, вдохновленный, Вы — грезы снов, вы — чаянья — не вздор!


XVI


И могу я быть в вечном свету, Если к солнцу поближе ютиться,


И во тьме, если в тень я войду,

Что в эфир от планеты ложится...

И недавно, спускаясь к земле, Давней смерти моей в годовщину,


Я в великую бурю вошел,


Ливня, града и вихрей пучину! Сквозь меня ярких молний струи


В лик холодной земли ударяли, Тучи бились, терзались во мне, И леса сквозь меня трепетали! И ударило в памятник мой Пламя молнии... Камень развеян...


Смыто кладбище... чем бы я стал, Если б в землю зерном был посеян? Гордость, имя, значенье, почет — Вы — итоги безумных подсчетов, Вы — короны на мумиях, вы — Скиптры власти в руках идиотов!!


В чем значенье и смысл годовщин?? Нас бы, прежних людей, опросили: Удалась ли с забвеньем борьба?


Сколько было нас, скольких забыли?


xvn


Я в сфере солнца! Блеск его лучей,

Будь он в стократ сильней и горячей, Мне нипочем! Ведь я неопалим! Пускай отравлен и удушлив дым, —


Я в том дыму и в тех больших огнях Несокрушим, и мне неведом страх! Какие бездны жерл! Какие языки Вдоль этой пламенной, бушующей реки!.. Каким-то именем забавным их зовут? Какие грохоты гремят, свистят, ревут!


И каждого огня чудовищный язык Длинней Америки — и исчезает вмиг! Да, лишь в бессмертии, когда я захочу,


Я — вскормленник земли и солнцу по плечу! От солнца всякое живое естество...


Когда-нибудь проникну и в него!


XVIII


Был на Сатурне! Особые тени и формы! Скорость движенья быстрее, а груз тяжелее! Глубже покой тишины и свирепее штормы. Звезды иные, чем ваши, а солнце бледнее! Издали видны отсюда и солнца другие;


395


Тяжко висит в небесах, опоясано светом, Громоздко блещет кольцо огневым силуэтом, И непривычно играют явленья его световые!

Всё мне здесь кажется странно, и страшно, и ново...


Вижу я также присутствие мира живого! «Души живые», но только иного созданья,


Те, что Господь сотворил в пятый день мирозданья. Чужды бессмертья, живут для того, чтобы сгинуть, Жизнь несомненна, но в вечность ее не раздвинуть; Сходственны вашим, но странны все их очертанья!


В ликах, и формах, и красках как будто бы слиты, Спутаны, сбиты, не кончено их расчлененье; Все проявления жизни как дымкой покрыты, Словно не могут проснуться, их явь — сновиденье! Как-то сонливо шевелятся тел их покровы, Мало им света, тепло недостаточно греет,


Есть и жилища у них — то лесов мрачно дремлющих кровы, Скалы, ущелья... Есть говор, но слов не имеет!


Медленно движутся, будто толкают друг друга. Всё, что я видел, шумело вокруг, шевелилось...


Был я незрим им, не вызвал меж ними испуга, Дивное диво для них из меня бы явилось!

Весь этот дремлющий мир, для чего он назначен?

В чем его цель, для чего вековая истома?


Сбился я с мысли, в исканьях ее озадачен... Нет! поскорее к земле! там я свой, там я дома!


XIX


К земле случайно направляясь, Глубокой ночью, в ноябре,


Я был охвачен ярким светом,

И очутился в серебре...


Свои путины совершая, Косым, пылающим дождем, Неслись обломки звезд падучих. Треща и брызгая огнем.


Со всех сторон охвачен ими,

Я оставался сам собой,

И спорил взглядами своими С их непомерной быстротой.


Их раскаленные громады,

Все в искрах и дыша огнем,


396


Крутясь, шипя, вещали что-то, Стремясь намеченным путем!


Из их пылавших очертаний Не выяснялся мне ответ:


Что это: — рухлядь ли разбитых, Иль камни будущих планет?


А я-то, я? Когда-то очи

Не смели солнца созерцать,


И малым камнем можно было Мне грудь и сердце поломать.


Теперь! Теперь другое дело:

Я, темной ночью, в ноябре,

Цел, невредим, в падучих звездах,

В их раскаленном серебре!


x x


Когда мои года свое, как дблжно, брали,

И затмевалась быль давнишних в жизни дней, Названья, имена и лица исчезали, Их кто-то погашал на памяти моей!


Я помню, на земле, бывало, вспоминал я,

Как будто видел я такое-то лицо?


Такое, будто бы, в прошедшем имя знал я? Такой-то город, сад, такое-то крыльцо?.. Но это так давно! Знакомые, чужие... Припоминал я их не полностью, не вдруг:

Вот дядя, например, глаза имел большие,

Но цвет их был какой? Какой был речи звук?

Припоминал я всё урывками, частями,

Светилось прошлое, лишь в клочьях световых...

И вдруг теперь, вот здесь, за гробом, пред глазами

Я снова, целиком и ясно вижу их!


Да, этот мир и ваш, — в сплетеньях их чудесны! Рисунки плоти здесь, в бессмертии, ясней, Прочней, чем на земле, возможны и уместны, Поскольку плоть жила в сознании людей.


397


XXIV


Над предназначенным и завершившимся, Над позабывшимся и уяснившимся —


Любы мне мыслей пути!


Вижу, в земле под крестом покосившимся,

В гробе моем, галунами светившемся, Телу следа не найти!


Но и воззренья когда-то смущавшего,

В жизни земной много лет возроставшего, Мне не вернуть никогда;

Облика смерти, от детства пугавшего,


Мне, несомненно, в свой срок предстоявшего, Нет, как и телу, следа.


Смерти жестокого предназначения, Полного в жизни большого значения, Здесь мне не ведать, не знать,


Новые здесь для меня освещения, Чуждые, стройные, сил обобщения И благодать, благодать...


III


В ТОМ МИРЕ


560—588. ВСТРЕЧИ


«Лицемеры! различать лицо неба вы умее-те; а знамений времен не можете?»


Матф. 16. 3


«Материя в сущности трансцендентальна и мистична»


Тиндаль


«Возможность творить добро и зло — это свобода. А что еще? Ответственность и сво-бода — здесь; воскресение есть ответствен-ность. Этим переживание душою тела дока-зано неопровержимо. Тут священные потем-ки»... «Добро и зло, какой просвет на беспредельность! »


В. Гюго


— Неправдоподобное — оправдоподоблю.


I


Великой лжи живые оболыценья, Я, в оны дни, дарил любовью вас!

Нередко в шторм, в предвиденья крушенья, Теряя смысл, я забывал компас!


Но кто спасал в тяжелый час невзгоды? Спасал меня другой какой-то «я»; Вводил ладью в спокойнейшие воды, Давал руля и слушалась ладья!


399


И это «я», которое спасало,

Когда, осиленный, терял сознанье я, — За гробом, здесь, оно мне ясно стало: Тем рулевым была душа моя!


Моя ладья давным-давно разбита; Моя душа на вечность спасена...


Ладья лежит, на кладбище зарыта, И, мнится мне, исчезла и она!


II


Вы, все материки, в свой срок на свете бывшие,

Вы, прежних ярких звезд погасшие огни,

Вы, миллиарды душ, с тех пор в подлунной жившие,


Когда, во след ночам, пошли слагаться дни! —


Вы, все забытые былых времен мышления,

Ты, пестрый разум царств, рассыпанных во прах, Вы передуманные, вновь приняв рождения, Горите здесь, теперь, опять в людских душах!


Нет тех материков, нет прежних звезд сияния,

И тьмы от тем людей, конечно, тоже нет, Но есть сокровищница! В ней все сочетания, Скитаний душ людских и светлых их побед!


Сокровищница здесь! Она в своем величии Растет неслышимо, растет из часа в час...

В никем не видимом, неведомом обличии...

В ней место есть для всех, для