Призрак в машине (fb2)

- Призрак в машине (пер. Е. А. Кац) (а.с. chief inspector barnaby -7) (и.с. Золотой век детектива) 2 Мб, 503с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Кэролайн Грэм

Настройки текста:



Кэролайн ГРЭМ ПРИЗРАК в машине роман

Джейн, сестре, которой у меня никогда не было.

А также Бобу и Ребекке

ГЛЕНДАУР

Я духов вызывать из тьмы умею.

ХОТСПЕР

И я, как Король впрочем, каждый человек.

Все дело в том лишь, явятся ли духи.

У. Шекспир. «Король Генрих IV».
Часть первая. Акт III, сцена 1[1]

АРСЕНАЛ

Глава первая

Таких теток, как была у Мэллори Лоусона, найдется одна на миллион. Во время школьных каникул ее просторный дом и наполовину запущенный сад становились ареной для незабываемых игр. Казалось, интуиция подсказывала тете Кэри, когда племяннику хотелось побыть одному, а когда ему требовалась компания. Она постоянно кормила его жирными высококалорийными блюдами; знай это мать Мэллори, она от ужаса упала бы в обморок. Часто перед его отъездом тетка совала ему в карман столько денег, сколько он не заработал бы за целый год, моя родительскую машину. Но самым запоминающимся ее поступком оказался следующий: когда Мэллори исполнилось четырнадцать лет, Кэри заставила его выкурить до конца одну из своих гаванских сигар «Коиба». После этого мальчишку вырвало так, что он больше никогда даже не помышлял прикоснуться к табаку.

А теперь эта старая леди мирно умерла во сне на восемьдесят девятом году жизни. Чуткая и всепонимающая тетушка сделала это как раз тогда, когда душевное и физическое здоровье ее любимого племянника находилось под угрозой. В тот период — и долго после него — Мэллори думал, что наследство тети Кэри помогло ему сохранить рассудок. И возможно, даже жизнь.


Известие о смерти тетушки пришло в самый разгар семейной размолвки. Жену Мэллори Кейт сильно волновало поведение дочери; многих родителей это тревожит даже тогда, когда их дети становятся взрослыми. Это бремя легло исключительно на ее плечи. Мэллори, баловавший дочку с самого ее рождения, оказался на редкость бесхребетным для того, чтобы сделать ей хоть малейшее замечание.

Полли только что окончила второй курс Лондонской высшей школы экономики по специальности «финансы и бухгалтерия». Хотя дом Лоусонов находился от места ее учебы всего в пятнадцати минутах езды на метро, она настояла на том, что будет жить отдельно. На первом курсе она обитала в общежитии, но после летних каникул нашла квартиру в Долстоне, которую снимала вместе с подругами. Денег ей хватало на то, чтобы платить за еду и жилье; при этом даже оставалась скромная сумма на карманные расходы.

В первые двенадцать месяцев родители видели Полли редко. Мэллори очень обижался, но Кейт понимала дочь. Девочка стояла на пороге новой жизни, и Кейт радовало, что она не боится окунуться в нее с головой. Полли была умной, очень хорошенькой и уверенной в себе. Фигурально выражаясь, плавать она умела. Но материальная независимость — совсем другое дело. Из-за этого и разгорелся сыр-бор.

Судя по всему, Полли не собиралась успокаиваться. Она нашла квартиру с двумя спальнями в Шордитче и собиралась сдавать ее внаем. Агентство хотело получить задаток за три месяца и плату за квартал вперед.

— А где будешь спать ты сама? — поинтересовалась Кейт.

— Там есть место для матраса, который на день можно скатывать. В Японии все так делают. — Полли, не отличавшаяся терпением, испустила тяжелый вздох. Дискуссия, продолжавшаяся уже полчаса, оказалась труднее, чем она ожидала. Вечно мать все портит… — И не смотри на меня такими глазами. Можно подумать, я собираюсь ночевать на берегу Темзы!

— А мебель там есть?

— Нет…

— Значит, тебе понадобятся дополнительные расходы на…

— О господи, я хочу сэкономить ваши деньги!

— Полли, не разговаривай так с матерью. — Брови Мэллори сошлись на переносице, пальцы нервно теребили манжеты рубашки. — Она волнуется за тебя.

— Разве ты не понимаешь, что вам больше не придется платить за мою квартиру?

— Так ты делаешь это для нас?

— Не надо смеяться!

Кейт была готова откусить себе язык. «Зачем я так себя веду?» — думала она. Мэл оказался куда терпеливее. Он почти всегда сдавался и получал в награду от дочери объятия и поцелуи. Но стоило Кейт слегка покритиковать дочь или попытаться добиться хотя бы минимального соблюдения порядка и дисциплины, как Полли начинала говорить, что мать ее не любит. Так повелось с раннего детства. После чего Кейт приходилось идти на попятную. Реплика оказалась неуместной. Она хотела извиниться, но тут заговорил Мэллори.

— Кстати, о мебели…

— Кстати, о мебели! Я не собираюсь покупать ее в «Хилс»[2]. Найду что-нибудь на аукционах и распродажах.

— Ты не сможешь брать с людей по двести фунтов в неделю за какую-то паршивую койку…

— Это не койки! — Полли остановилась, сделала глубокий вдох и сосчитала до десяти. — Я же вам говорила, это будет квартира, которую снимают совместно!

Кейт заколебалась. Она всегда считала, что квартиры, снимаемые совместно, обходятся дешевле, чем койки. Кроме того, люди обычно требуют плату за месяц вперед…

— Вы понятия не имеете, как живут те, кто скрывается от кредиторов. Иногда они бросают потрясающие вещи.

— Нам нужно посмотреть на эту твою квартиру, — сказала Кейт.

— Зачем? — Видя, что мать сдала позиции, Полли усилила натиск. — Мне нужно всего-навсего паршивых десять тысяч. Я верну их. Если хотите, с процентами.

— Не говори глупостей.

— А вам-то что? Это будут не ваши деньги.

«Вполне возможно», — подумала Кейт. Сама она до сих пор работала практически на полной ставке. Но ее заботило совсем другое. Зачем дочери деньги? Она вспомнила, как на днях по радио говорили, что семьдесят процентов купюр, проходящих через банки Сити, несут на себе следы кокаина. Если Полли, избави боже, нужны деньги для этого…

— Радость моя, мы хотели бы посмотреть, где ты будешь жить, — попытался снять напряжение Мэллори.

— Дело в том… — Полли проникновенно посмотрела в глаза обоим родителям. Она не знала, что для матери это было явным знаком лжи. Девчонка пользовалась таким приемом чуть ли не с рождения. — Дело в том, что там еще живут. Квартира освободится лишь через пару недель.

— И все же я не вижу в этом никакого смысла, — не отступала Кейт.

— Мне нужно больше места, понятно? Там комнаты просторнее.

— Но если вас там будет много…

— О черт! Мне надоел ваш перекрестный допрос! Я не преступница! Если вы не хотите дать мне взаймы, так и скажите, и я отстану.

— Знакомые слова.

— Что ты хочешь этим сказать?

После этой фразы началась долгая перебранка: мол, всегда, когда ребенку нужна поддержка, родители проявляют эгоизм. В кои-то веки единственная дочь попросила помочь ей, а мать с отцом скупердяйничают. Она так и знала. Ладно, придется обратиться за ссудой в банк, но если она влезет в долги из-за чудовищных процентов…

И тут вдруг зазвонил телефон. Автоответчик Лоусонов, включенный даже тогда, когда все были дома, заработал и запищал. Послышался плач и какие-то странные нечленораздельные звуки.

— Это Бенни! — Мэллори заторопился к телефону. Он слушал и что-то мягко отвечал. Когда жена и дочь увидели, что его лицо внезапно изменилось от потрясения и скорби, их ожесточение тут же исчезло.

* * *
Похороны состоялись в довольно ветреный летний день. Мэллори, Кейт и Полли принимали соболезнования. Битком забитая церковь постепенно пустела. Органист играл «Срок, отпущенный тебе Господом, истек».

На отпевании присутствовала почти вся деревня, а также уцелевшие друзья и родственники тети Кэри. Одного пожилого мужчину привезли в инвалидном кресле из самого Абердина[3]. Мэллори был тронут, но не удивлен таким количеством скорбящих. Может быть, любить его тетю было нелегко, но не нравиться она просто не могла.

Лоусоны еще немного постояли у могилы. Тем временем все остальные либо разъехались по домам, либо ушли в Эпплби-хаус[4]. Мэллори всегда думал, что смерть человека, прожившего долгую и счастливую жизнь, перенести легче, но теперь понял, что ошибался. Он был рад этому внезапному уходу, хотя и огорчался, что не успел проститься с покойной. Тете Кэри было бы трудно смириться с долгим и болезненным концом. Он чувствовал, что Кейт, очень любившая старушку, беззвучно плачет. Полли, присутствовавшая на этом, по ее выражению, «эмоциональном армрестлинге» против своей воли, стояла в нескольких метрах от родителей и пыталась делать грустное лицо, но при этом нетерпеливо жевала нижнюю губу. Искренняя скорбь была ей чужда, потому что она не видела свою двоюродную бабушку много лет и не собиралась лицемерить.

Они медленно вернулись туда, где люди ели запеченное мясо и пили сидр из яблок, собранных в саду, который дал название дому. Все организовала Бенни Фрейл, компаньонка покойной, отказавшаяся от помощи других. Бенни хотелось чем-то заполнить эти дни, худшие в ее жизни. Она вертелась волчком, как охваченный скорбью дервиш.

Хотя двери, разделявшие огромные комнаты первого этажа, были раздвинуты заранее, люди начали выходить на веранду и в сад. Две деревенские девушки в джинсах и теннисках разносили подносы с комковатым темно-коричневым печеньем и сероватыми пирожными. Многие пили, хотя чаша для пунша, наполненная безалкогольным фруктовым напитком, оставалась нетронутой. Казалось, все предпочитали домашний сидр. И правильно делали. Большинству гостей предстояло идти домой пешком, а тот, кто остановился в ближайшей гостинице, расположенной в Принсесс-Рисборо, мог добраться туда на такси.

«Сразу видно, — думала Кейт, обводя взглядом чинную толпу, — что большинство присутствующих довольны собой. Для чего существуют похороны? Ответ ясен. Чтобы каждый пришедший радовался тому, что он еще жив». Но это было не совсем верно. Попадались и те, кто искренне оплакивал покойную. Например, миссис Крудж, убиравшая Эпплби-хаус тридцать лет. Но долго выдерживать постную мину трудно. Женщина, которая несколько часов назад рыдала на кухне, теперь улыбалась, болтала и нервно теребила складки черной вуали, неумело пришпиленной к бесформенной фетровой шляпе.

Лоусоны приехали в Форбс-Эббот на пять дней. Кейт принесла Мэллори бокал и обнаружила в муже перемену. Перемена была крайне незначительной — никто другой ее не заметил бы, — но когда она тронула его предплечье, сухожилия которого всю жизнь были натянуты, как струны скрипки, те слегка подались.

— Местные ничего не умеют, — сказал Мэллори, но бокал все же принял. — Я знаю это с давних пор.

— Как по-твоему, нам следует обойти гостей? — спросила Кейт.

— Поскольку ближайшие родственники покойной — это мы, я думаю, все должны подходить к нам, — высказалась Полли. — Как на греческой свадьбе.

Если бы она смогла долго простоять на месте и при этом приятно улыбаться, возможно, кто-то действительно положил бы деньги на ее поднос. Но это должны быть очень большие деньги, потому что ее долг огромен. Чертовски огромен. Хуже всего, долг становился больше не по дням, а по часам. Распухал, как джинн, вырвавшийся из бутылки. Полли рассердилась на себя и попыталась думать о настоящем. Она должна справиться… с чем? Со страхом? Нет, девушка она не из пугливых. Просто у нее перед глазами стояла отвратительная рептилия с лицом Билли Слотера. Приземистая, с бесстрастным взглядом, мерзкая на ощупь. Вроде чудовища из детской считалки: «Я знаю человека. Какого человека? Колдуна. Какого колдуна? Колдуна-вуду…»

Полли укорила себя, заставила забыть подобные мысли и стала рассматривать собравшуюся толпу. От нее не ускользала ни одна деталь — одежда, украшения, манеры, голоса. Складывалось впечатление, что тут собрались одни ходячие трупы. Средний возраст — семьдесят, не столько одетые, сколько задрапированные в ткань и неразлучные со «Стерадентом»[5]. Представив себе сотню щелкающих зубных протезов, Полли рассмеялась.

— Полли!

— Ой… Извини. Извини, папа.

Мэллори ужасно расстроился. Внезапно девушка раскаялась и дала себе слово исправиться. Что могло бы доставить отцу удовольствие? Заставить его гордиться дочерью? Она решила пообщаться с людьми. Причем не просто пообщаться, а очаровать их. Даже самых жалких и ничтожных. Может быть, когда ей понадобится помощь, Мэллори будет более сговорчивым. Полли состроила печальную мину, улыбнулась как блаженная, пробормотала родителям, что скоро вернется, и смешалась с толпой.

Она здесь почти никого не знала; правда, некоторые помнили, как она приезжала в гости к двоюродной бабушке еще совсем маленькой девочкой. Кое-кто даже пустился в бесконечные воспоминания. С одной чудаковатой кузиной тети Кэри она просидела целых пять минут, мотая на ус манеры и слова пожилой дамы, чтобы потом посмешить других.

У тучного викария, ни молодого ни старого, была копна мягких светло-русых волос, которые на этикетках шампуня называются «летучими». Они не могли выбрать лучшего момента, чтобы подняться вверх и образовать вокруг его лица что-то вроде нимба. Викарий положил влажную руку на запястье Полли.

— Вы можете поверить, моя милая, что миссис Крудж пять минут назад спросила, нравится ли мне вечеринка?

Полли пыталась изобразить недоверие, но получилось плохо. Вопрос казался ей безобидным.

— Вы не знаете, что случилось со словом «пробуждаться»?

— Нет.

— Оно абсолютно вышло из употребления. — Свободной рукой викарий изобразил в воздухе кавычки. — Теперь говорят «просыпаться». А смысл совсем не тот. Разве можно сказать о счастливом состоянии, в котором ныне пребывает мисс Лоусон, что она «проснулась в объятиях Отца Небесного»?

«О господи», — подумала Полли и убрала с запястья ладонь викария.

— Ты только посмотри на Полли, — с любовью сказал Мэллори. По его мнению, дочь полностью искупила свое недавнее неприличное поведение.

— По-моему, на Полли и без того слишком много смотрят.

Кейт была права. Почти все — и не только мужчины — украдкой следили за девушкой. Большинство привлекали ее длинные стройные ноги в черных колготках с блестками. Жакет из черного льна почти ничего не прикрывал. Юбка, надетая ради такого печального случая, была немного длиннее обычного. Ее даже мог раздуть ветер.

Кейт стало неловко. Ее колкую реплику можно было принять за месть — хуже того, ревность к дочери. Конечно, это было неправдой. Когда к ним через газон устремился маленький рыжий человечек, она с облегчением улыбнулась, радуясь нечаянному избавлению.

— Деннис! — тепло воскликнул Мэллори. — Рад тебя видеть.

— Сам знаешь, мы должны были встретиться завтра. Но я решил выразить тебе свои соболезнования. Мэллори, дружище… — Деннис Бринкли протянул ему ладонь, тыльная сторона которой поросла рыжевато-золотистыми волосками. — Твоя тетя была необыкновенным человеком.

— Можно забрать? — Кейт протянула руку к его полупустой тарелке. Она еще на кухне успела попробовать булочки с орехами и сосиски в тесте, приготовленные Бенни.

— Нет, не надо! — Деннис ухватился за тарелку. — Я съем все. До последнего кусочка.

«Если так, то ты будешь единственным. Позже часть этих булочек и сосисок обнаружится в садовых урнах, а остальное придется выгребать из кустов еще несколько лет. Археологи грядущих веков будут чесать в затылках, изумленные тем, как в наше время использовали угощение», — подумала Кейт. Она давно знала кулинарное искусство Бенни, а потому на всякий случай прихватила с собой несколько коробок пирожных от Маркса и Спенсера[6], объяснив мужу, что это на крайний случай. Перед уходом в церковь Кейт положила коробки на неприметный столик в кустах. Все исчезло задолго до ее возвращения.

Мэллори поблагодарил Денниса за помощь в решении дел, связанных с кончиной тети Кэри: Бринкли взял на себя то, что он называл «технической стороной». Лоусон считал, что Деннис проявил при этом энергию и хватку. Их разделяло девять лет. Мэллори невольно подумал, что даже незнакомец догадался бы, в чем заключается разница между ними. И совершил бы ошибку.

Мэллори было одиннадцать, когда Деннис Бринкли впервые появился в доме его тети, чтобы проверить какие-то вопросы, связанные с ее зарубежными инвестициями. Деннис, недавно принятый в брокерскую фирму, оказывавшую клиентам финансовые консультации, оказался чрезвычайно умен и красноречив там, где дело касалось цифр, но во всем остальном был стеснителен до потери дара речи. Фирма тогда называлась «Фоллон и Пирсон», хотя последний давно умер. К тому времени, когда Джордж Фоллон ушел на пенсию, Деннис проработал в фирме уже тридцать лет, причем последние двадцать — как полноправный партнер. Конечно, за это время он стал более уверенным в себе, но людей, с которыми Деннис был по-настоящему близок, на свете существовало очень мало. Мэллори — первый из них. А Бенни Фрейл — второй.

— Кейт, ты не против, что встреча назначена на утро? Я думаю, нам придется… э-э… многое довести до ума. — Бринкли говорил неуверенно, плохо представляя себе, с чем им придется столкнуться. Сам Деннис был чрезвычайно аккуратен и щепетилен — что в работе, что в личных делах. Во всяком случае, его уборщица (та же миссис Крудж) и отличная секретарша с ног не сбивались.

Кейт заверила мужа, что ничего не имеет против утра.

Всех троих заставил повернуть головы внезапный взрыв зычного хохота, за которым послышались призывы вести себя тише.

— Ага, — сказал Мэллори. — Я вижу, Джильда и Дрю оказались настолько добры, чтобы прибыть и отдать дань уважения покойной.

— Уверяю тебя, я их не приглашал. — Отсутствие намека на тепло в голосе Денниса доказывало его искренность. Эндрю Латам был вторым партнером фирмы, которая теперь называлась «Бринкли и Латам». Он не имел никакого отношения к делам родственницы Мэллори. Возможно, они даже не были знакомы, потому что тетя Кэри редко ходила в контору.

— Не сомневаюсь, что у него есть для этого свои причины. — Тон Мэллори тоже был очень сдержанным.

— О да. Иначе он не пришел бы.

Кейт негромко извинилась и вернулась к гостям, надеясь не просто услышать очередную порцию соболезнований, а оказаться кому-то полезной.

Она увидела Дэвида и Элен Моррисон, стоявших в стороне и выглядевших здесь чужими. Они представляли «Пиппинс Дайрект» — фирму, которая последние двадцать лет арендовала сад тети Кэри, ухаживала за ним и продавала яблоки и яблочный сок. Кейт знала, что Мэллори был очень заинтересован в продлении этого договора. Но едва она шагнула к пришедшим, как ее перехватила другая пара, представилась, и все четверо начали говорить одновременно.

Одна из девиц в теннисках сидела под ятрышником, пила сидр и, судя по всему, занималась этим уже довольно давно. Кейт вздохнула и стала искать взглядом вторую; казалось, та бесследно исчезла. Но зато впереди подпрыгивали шляпа и парик Бенни, рыжие кудри которого напоминали медные сосиски. Сама Бенни, потная и запыхавшаяся, собирала тарелки, бокалы и опускала их на стоявший рядом поднос.

— Мама! — вскочив с места, завопила Полли, когда Кейт подошла к брошенному всеми бригадиру[7] Раффу-Банни, пожилому родственнику из Абердина, сидевшему в инвалидном кресле. Беднягу, живо описывавшего свою операцию по удалению катаракты, сделанную под местным наркозом, чуть удар не хватил.

— Рада была побеседовать с вами. — Полли одарила его сияющей улыбкой, схватила Кейт за руку и потащила прочь. — Надеюсь, я умру, не успев состариться.

— Эта песня группы «Ху» сегодня здесь еще не звучала… Ты видела девицу, которая должна была здесь помогать?

— Ты имеешь в виду ту коротконогую, которая сидит под ятрышником?

— Нет. Я имею в виду другую.

— Нет.

— Кто-то должен помочь бедной Бенни.

Бенни Фрейл была «бедной Бенни» столько, сколько Полли себя помнила. Тогда она воспринимала это выражение как одно слово, обозначавшее настоящее имя компаньонки. Однажды Кейт услышала это, объяснила дочери, что к чему, а потом попросила Полли больше так не делать; Бенни могла обидеться.

Теперь Полли следила за тем, как мать забирала у компаньонки бабушки Кэри тяжелый поднос. Это было сделано непринужденно, без суеты и без тени намека на то, что Бенни берет на себя больше, чем позволяют ее силы. В таких делах Кейт была мастером. Полли не представляла себе, что мать способна нарочно заставить кого-то ощутить неловкость. Со временем ее отец научился тому же. Полли, великолепно умевшая находить слабое место человека и раз за разом тыкать в него, не понимала, от кого ей достался такой талант.

— Я помогу! — повинуясь внезапному порыву, крикнула она, когда Кейт оказалась в пределах слышимости. Правда, тут же пожалела о своем предложении, ставившем ее в невыгодное положение. Ну и ладно, по крайней мере, у нее появится предлог убраться подальше от этих старых маразматиков. Честно говоря, кое-кому из них не имело смысла возвращаться с кладбища.

— Отлично! — стараясь не выдать своего удивления, крикнула в ответ Кейт. — Приходи на кухню, ладно?

Она пошла к дому через огород и площадку для крокета. Рядом с кухней находилась величественная эдвардианская[8] оранжерея из чугунных прутьев. Несколько слегка осоловевших гостей, никого из которых Кейт не знала, дремали в креслах-качалках и на огромном плетеном диване. Она сочувствующе улыбалась, переступая через их ноги.

На кухне не было никого, кроме кота тети Кэри по кличке Кройдон, спавшего в корзине, к которой Бенни привязала черный шелковый бант. Кейт помнила день, когда Кэри принесла это животное домой. Тетка Мэллори ездила к подруге с визитом, который предусматривал неизбежную пересадку в Кройдоне[9]. Именно там она и нашла кота в ивовой корзине, стоявшей за горой деревянных ящиков. И кот, и корзина были чудовищно грязными. Позже Кэри описывала, как полумертвое от голода создание гордо сидело в клетке, с надеждой смотрело по сторонам и мяукало.

Кейт десять минут ругала железнодорожников, ни разу не повторившись, потом взяла такси, съездила в город, купила корзину, еду, блюдце, несколько полотенец, отменила дальнейшую поездку и привезла кота домой. Когда животное отмыли, оно оказалось очень красивым — белым с янтарными пятнами, красновато-оранжевым ошейником и огромными золотыми глазами. Кот благодарил свою новую хозяйку (хотя широко распространено мнение, что эти твари быть благодарными не умеют). Он громко мурлыкал и сидел у Кэри на коленях даже тогда, когда ей хотелось вышивать гобелен или читать газеты.

Кейт нагнулась, погладила Кройдона и сказала:

— Не грусти. — Кот только зевнул в ответ. Понять, что это значило, было трудно. Выражение морды у кошек сильно не меняется.

Кейт надела пару резиновых перчаток, вылила в раковину немного моющей жидкости и вывернула краны. Бокалы были красивые, и она не хотела ставить их в посудомоечную машину, где они могли разбиться. Когда раковина наполнилась до половины, Кейт осторожно положила бокалы в воду и тщательно вымыла. На Полли не было и намека. Впрочем, Кейт этого и не ждала. Просто ей было любопытно, откуда взялось столь странное предложение и чем ее дочь занимается теперь.

Ругая себя за мелочность, Кейт через столовую вышла на веранду и тут же увидела Полли. Та сидела на низкой деревянной табуретке, смеялась, отбрасывала волосы и болтала с Эшли Парнеллом, ближайшим соседом тети Кэри. Он развалился в полосатом бело-зеленом шезлонге и, как всегда, отдыхал; состояние здоровья не позволяло ему скакать козлом. Но остатки его прежней красоты были видны даже издалека. Когда Парнелл ответил на реплику Полли, она тут же стала серьезной, посмотрела ему в глаза, положила подбородок на руку и подалась вперед.

К сладкой парочке быстро устремилась жена Эшли Джудит, остановилась рядом, прервала обмен любезностями и показала рукой в сторону дома Парнеллов. Потом Джудит чуть ли не силой вытащила мужа из шезлонга, и они ушли. На прощание Эшли улыбнулся Полли.

Девушка помахала рукой в ответ, затем встала, заняла освободившийся шезлонг и долго сидела неподвижно, глядя в голубое небо. Со стороны могло показаться, что она дремлет.


Через полчаса Джудит Парнелл начала приходить в себя, но ее все еще трясло.

— Извини, что утащила тебя. Мне действительно стало нехорошо.

— Сейчас все в порядке?

— Да. Просто мне нужно немного отдохнуть.

Джудит посмотрела на мужа, сидевшего в плетеном кресле с высокой спинкой. Несмотря на жаркий день, его колени прикрывала ангорская шаль. Ей показалось, что Эшли с тоской смотрел через палисадник на Эпплби-хаус.

При виде его ярко-голубых глаз и точеных черт Джудит действительно чуть не стало плохо. До сих пор признаки его таинственной болезни почти не давали себя знать. Впрочем, и сама болезнь продолжалась всего три месяца. Джудит невольно подошла к мужу и положила ладонь на его мягкие светлые волосы. Эшли резко отдернул голову.

— Извини, милый. — В последнее время он не любил, чтобы к нему прикасались, а Джудит часто забывала об этом. Она со стыдом вспомнила, что во время завтрака пыталась взять мужа за руку.

— Не за что. — Эшли взял ее ладонь и слега сжал. — У меня сегодня болит кожа головы, вот и все.

— Бедный Эш.

Правда ли это? Может ли нежная кожа головы быть симптомом его болезни? Поскольку точного диагноза еще не поставили, сказать было трудно. Муж мог использовать это как предлог, чтобы держать ее на расстоянии. Может быть, он ее разлюбил.

Когда-то она могла трогать его где угодно в любое время дня и ночи. Однажды они занимались сексом на письменном столе в его кабинете, за незапертой дверью, за несколько минут до прибытия делегации японских бизнесменов. А теперь он не подходил к ней неделями.

Джудит никому не признавалась — а самой себе призналась только однажды, в момент неожиданного прозрения, — что она рада болезни Эшли. Это означало отказ от светской жизни. Конечно, она хотела, чтобы мужу стало легче, но не желала, чтобы прежнее здоровье вернулось к нему полностью. Если бы он стал прежним Аполлоном, все пошло бы по-старому. Она ревновала бы Эшли к любой женщине, на которую он посмотрел или которой сказал пару слов, продолжала бы говорить гадости об их прическах, коже, глазах и манере одеваться. Эшли не должен был догадаться, что она смертельно боится потерять его; такая мысль просто не должна была прийти ему в голову.

Джудит с дрожью вспомнила сцену, разыгравшуюся в доме Кэри Лоусон. Казалось, привычная усталость не мешала Эшли получать удовольствие от общения с людьми. Муж искренне жалел, когда она утащила его домой под предлогом внезапного приступа тошноты. Конечно, всему виной могла быть эта кошмарная дочка Лоусонов, выставлявшая напоказ свои ноги и зубы и полуголая, как шлюха в борделе. Конечно, она его дразнила. Зачем ей, молодой, сильной и красивой, больной мужчина средних лет? Джудит изо всех сил пыталась сохранить спокойствие, дышать глубоко и ровно. Она увела мужа, а это главное. Девица приехала сюда на похороны; через день-другой только ее здесь и видели.

Однако по деревне уже пошел слух, что ее родители собираются здесь обосноваться. Кейт Лоусон со своей веснушчатой абрикосовой кожей и мягкими пепельно-русыми волосами, собранными в старомодный узел, тоже могла оказаться крепким орешком. Этой женщине было сильно за сорок, но выглядела она на добрых десять лет моложе — несмотря на то, что с Мэллори ей жилось несладко. Кейт всегда нравилась Эшли. Она была доброй, умной и довольно сексуальной — на манер школьной учительницы, черт бы ее побрал.

— Что с тобой?

— Все нормально.

— Ты уверена? — Эшли казался встревоженным. Он начал нервно тереть предплечья. — Джуд, может быть, тебе отменить эту вечернюю встречу? Скажи, что ты нездорова.

— Не стоит. Это же новые связи. Я не хочу произвести на людей плохое впечатление.

— Что он выпускает?

— Хирургические инструменты. Фирма маленькая, но очень солидная. Кажется, его бухгалтер уходит на пенсию, поэтому он ищет другого.

— Разве не странно, что он назначил встречу не на фабрике?

— Ничего странного. Деловые встречи часто устраивают в ресторанах гостиниц.

И тут в кабинете Джудит — крошечной темной каморке под лестницей — заработал факс. Когда Парнеллы переехали в свою викторианскую виллу, то в шутку окрестили эту каморку «приемной для посетителей». Сельские помещики оставляли там свои визитные карточки и пили херес с бисквитами, после чего их провожали в просторную гостиную, чтобы обменяться сплетнями. Парнеллы считали, что тоже будут скромно развлекать гостей, но из этого ничего не вышло. А сейчас, когда все деньги до последнего пенни уходили на лечение Эшли, они и вовсе не могли себе этого позволить.

— Я знаю, кто это. — Джудит отошла от мужа. Дав Эшли то, что он называл «пространством, позволяющим дышать». — Наверняка мерзкий Алек.

— Разве он не мог позвонить?

— Экономит на плате за телефон. Хочет купить новую «альфа-ромео», которую угонят сразу после доставки. Увы…

— Документы по-прежнему лежат в бардачке.

— Ты меня опередил.

— Скажи ему, пусть убирается.

Джудит неохотно вышла в коридор, удивляясь тому, как небрежно муж предложил решение. Впрочем, его вины здесь не было. Эшли не имел представления о том, в каком трудном — нет, отчаянном — положении они оказались. Он думал, что жена отказалась от офиса в Эйлсбери и уволила клерка, чтобы иметь возможность работать на дому и ухаживать за ним. Но это была лишь часть правды.

Проблема заключалась в том, что до постановки диагноза Эшли не мог получить ни страховку, ни пенсию по инвалидности. А Джудит не могла содержать их обоих, одновременно снимая офис и платя жалованье сотрудникам.

Побочным результатом решения работать на дому стало то, что один из главных клиентов раздумал платить Джудит прежний гонорар, поскольку ее накладные расходы сильно уменьшились. Нужно было объяснить, чем вызвано такое решение, но нервное напряжение заставило Джудит резко отказать ему. После этого клиент передал ведение своих счетов кому-то другому.

Эпидемия ящура в британском животноводстве тоже сделала свое дело; несколько фермеров отказались от ее услуг. А одна молодая пара, занимавшаяся производством пищевых продуктов, решила вести свои счета самостоятельно, с помощью Интернета.

«Поэтому об увольнении мерзавца Алека не может быть и речи», — думала Джудит, наблюдая за тем, как в контейнер беззвучно падали перфорированные страницы безукоризненно напечатанной лжи.

Тем временем Латамы вернулись с похорон Кэри Лоусон в другой, куда более роскошный дом, расположенный всего в нескольких километрах южнее, в Бантинг-Сент-Клере[10].

Джильда начала снимать отделанную черными кружевами накидку, которая едва не рвалась под напором ее мощного бюста. Когда пуговицы расстегнулись, послышался облегченный вздох. Под накидкой обнаружилось несколько акров тафты с рюшами, напоминавших австрийскую штору — широкую, но короткую. На мгновение испуганный муж увидел полоску покрасневшей и сильно помятой плоти. Джильда сделала пируэт.

— Как я выгляжу?

— Как счет от гробовщика, моя радость.

— Не бурчи. Сколько раз тебе говорить? — Джильда попыталась одернуть подол, но тот задрался опять. Она вздохнула. — Лучше скажи, зачем мы даром потратили такой чудесный летний день.

Поняв, что слова жены — всего лишь отговорка, а не серьезный вопрос, Эндрю ответил не сразу. В его мозгу роились тысячи великих, жестоких и неумолимых мыслей, а рот был полон избитых фраз, годных на все случаи жизни. Иногда то и другое совпадало. Так случилось и на этот раз.

— Радость моя, я жалею, что это не доставило тебе удовольствия.

«Даром потратили чудесный летний день… Ага, как же. Я бы таскал косилку по этому чертову газону, а ты бы жрала шоколадки, ломая их в своих кошмарных мандибулах, и жаловалась, что полосы травы получаются неровные. Или устроила бы дорогущий ленч в ресторане, жевала бы с открытым ртом, съедала три четверти каждого блюда, потом заявляла, что у еды странный вкус, и отсылала ее обратно на кухню». Но самые худшие мысли Эндрю Латам таил про себя, боясь, что они могут вырваться наружу.

— Как по-твоему, что я подумала перед отъездом? — спросила Джильда.

— «Неужели в этом наряде у меня действительно такая здоровенная задница?»

— Ну вот, ты опять бурчишь. — Она вынула из волос булавку, длинную как штопор, с янтарным булыжником на конце. — Я подумала, что твои шутки, вычитанные из книг, всем уже осточертели.

— Серьезно? — Эндрю не мог отвести глаз от булавки. Янтарный булыжник казался ему экскрементами какого-то мелкого млекопитающего, которое кормили исключительно баттерскотчем[11].

— Когда этот бедный старик сказал, что недавно потерял жену, а ты предложил помочь искать ее, я не знала, куда деваться.

— Я неправильно его понял…

— Чушь. Я знаю, ты считаешь себя душой любой компании, но ведь это были похороны.

— Похороны?!!

— Перестань. — Она сняла шляпу. Это было изделие из черной соломки, напоминавшее летающую тарелку, с краев которой свисала растительность странного цвета. — Не понимаю, зачем мы вообще туда потащились. Она была не твоей клиенткой, а клиенткой Денниса. — Джильда осторожно положила шляпу на обитый золотым дралоном диван размером с баржу. — Он не станет думать о тебе лучше.

На долю секунды Эндрю дал себе волю.

— Свое мнение обо мне он может засунуть в кобылью задницу!

— Язык! — воскликнула довольная Джильда.

— Да, именно таким языком я пользуюсь, когда хочу, чтобы меня поняли. Можешь считать меня старомодным…

— Похоже, тебе больше не нужно работать уличным зазывалой.

«Зазывалой? Тьфу! Была деревенщиной, ею и осталась».

— Эндрю, и кого ты должен за это благодарить?

— Тебя, моя конфетка.

— А что я за это имею?

«Мужа-робота. Улыбающийся череп. Человека, который испытывает к тебе отвращение и всегда думает о ком-то другом. Механический секс. Если бы ты была человеческим существом, то ощутила бы разницу».

Он пробормотал:

— Джилли… — Ее нижняя губа подалась вперед, толстая и блестящая, как алая сосиска. — Джилли-и… — Он подошел, наклонился и поцеловал ее в щеку. Щека была сухой и слегка рябой. От волос пахло увядшими цветами. — Иди наверх и переоденься. А Дрю принесет тебе джин с тоником.

— Ты думаешь, что это ответ на все.

Для ее мужа джин действительно был ответом на все. Без джина он не смог бы вставать по утрам, запихивать в себя жирный завтрак, тащиться в контору и сидеть там весь день, не говоря о том, чтобы возвращаться домой.

— Тогда что же тебе нужно, мой ангел? — спросил он.

Джильда сказала ему, что ей нужно. Без всякого намека на чувства или хотя бы интерес.

— Только на этот раз по-настоящему. И немедленно.

Она ушла, держа свою накидку двумя пальцами и волоча ее по ковру на манер манекенщицы. Когда-то все говорили ей, что она должна стать манекенщицей. Она даже поступила на курсы, но тут папаша встал на дыбы. Эндрю сочувствовал ей и качал головой. Джильда могла бы стать отличной моделью. Если бы она сбросила килограммов восемьдесят, помолодела лет на тридцать и потратила миллион фунтов на пластическую хирургию, Кейт Мосс бросилась бы с моста вниз головой.

Латам выбрал бокал, охладил его, с журчанием наполнил джином, сделал большой глоток и стал ждать, когда напиток окажет свое действие. Самое главное — это равновесие. Счастье находится на кончике иглы. Он стремился достичь такого состояния, когда в человеке пробуждается вера. Наступает чудесный, почти волшебный момент, когда ты убеждаешься, что до хороших времен подать рукой и тебя ждет блестящее будущее. Второй глоток. А за ним третий. Почему бы и нет? Почему бы и нет, черт побери? Ясно одно: он никогда не сможет трахнуть ее на трезвую голову.

И еще, и еще…

* * *
Когда-то давным-давно — лет десять тому назад — Эндрю Латам воображал, что если он женится на Джильде Берримен, то совершит сделку века.

Умирающие с голоду согласятся на что угодно, если речь идет о еде. Конечно, Эндрю никогда не умирал с голоду, но был лишен тех вещей, которые, по его мнению, придавали жизни смысл. Собственного дома, приличной машины, нарядной одежды, путешествии, денег не карманных, а тех, которых хватит до самой смерти. Тонких вин, возможности обедать в шикарных ресторанах и вызывать такси, чтобы проехать плевое расстояние.

По словам Эндрю, его собственной вины в этом не было. Ему не повезло, вот и все. У него были энергия, энтузиазм, мечты, идеи… Да уж, чего-чего, а идей оказалось навалом. О бизнесе, которым он займется. Все знакомые клялись, что он рожден для успеха. И были правы, потому что большинство начинаний Эндрю действительно приносили успех. Беда заключалась в том, что вскоре становилось ясно: за успех приходится платить всем, что придает жизни вкус. Ни тебе выпить с приятелями, ни поиграть на скачках, ни выспаться как следует. Каждое утро нужно вставать ни свет ни заря, а это значит, что просидеть ночь в казино тебе уже не удастся. А еще вокруг есть женщины. Конечно, времени на них уходит уйма, но они того стоят. Проблема заключается в том, что их нужно куда-то водить, разговаривать с ними, слушать их, ходить с ними в кино, на прогулки и пикники. Танцевать, трепаться и целовать взасос. Как можно заниматься всем этим и бизнесом одновременно?

Тем более что бизнес не всегда бывал законным. Однажды он чуть не загремел. Один тип, с которым Эндрю ходил на скачки, дал ему несколько сотен фунтов, чтобы вложить их в верное дело, которое оказалось верным пшиком. Когда Эндрю остался без гроша, ему предложили помогать этому человеку в счет погашения долга. В случае отказа пригрозили перебить ноги. Ноги свои Эндрю любил, а потому согласился. Это оказалось совсем не так плохо. Иногда (чаще всего по ночам) он пригонял фургончик в нужное место, ждал, когда его набьют ящиками разного размера, а потом ехал туда, где их так же быстро выгружали. Несколько раз носил тяжелые чемоданы в химчистки Лаймхауса[12], где их принимали без благодарностей и комментариев. Иногда стоял на стрёме; во время одного из таких случаев произошла история, в результате которой Эндрю чуть не загремел в тюрьму.

Тогда он дежурил в саду большого дома в Хайгейте[13] и следил за посетителями, собаками и патрульными машинами.

Когда в дом забрался вор, которого он прикрывал, там было темно, но вскоре в комнате на верхнем этаже зажегся свет. Затем раздались крики и вой сирены.

Грабитель пулей выскочил из дома, остановившись только для того, чтобы что-то сунуть Эндрю в карман и бросить к его ногам сумку. После этого он перепрыгнул через живую изгородь и был таков. Латам увидел, как в ворота въехала патрульная машина. Когда к дому пошел констебль, Эндрю тоже дал стрекача. Сумку, в которой были инструменты, Латам бросил, не желая, чтобы его обвинили в краже «с использованием технических средств». Как только открылась подземка, он сел на линию Пикадилли и смылся из Лондона.

Но неприятный сувенир, который взломщик сунул ему в карман — набор отмычек, — Эндрю сохранил. Почему, он и сам не знал. Конечно, не потому, что сам хотел стать взломщиком. Пережитого страха ему хватило с лихвой.

В конце концов он добрался до Аксбриджа[14]. Там Эндрю, оставшийся в одном костюме, зарегистрировался в агентстве по трудоустройству и на следующий день приступил к своей первой работе в качестве мелкого канцелярского служащего. Сначала он снял комнату, потом холостяцкую квартирку и в конце концов набрался смелости съездить за своими вещами, оставшимися в Лондоне. Но работа была такой скучной, что сводила его с ума. Естественно, он начал прогуливать и затягивать перерывы на ленч, что закончилось неизбежным увольнением. Дело усугублялось тем, что Эндрю ничего не понимал в компьютерах. Они казались ему контурными картами зарубежных стран, не имеющими расшифровок. Правда, набирать простые тексты он мог.

Что делать? Эндрю часто думал, что самым приятным выходом из положения, в котором он оказался, была бы встреча с богатой патроншей. Она будет его содержать, а он станет расплачиваться с ней способом, к которому надеялся привыкнуть. Они будут вести остроумные беседы и относиться друг к другу с уважением и благодарностью. Но мечты мечтами, а дело делом. Эндрю начал давать объявления в газетах, обычно печатавшиеся под рубрикой «Одинокие сердца». Представлялся исполнительным директором с собственным домом и машиной, чтобы никто из дам не думал, что он охотится за их деньгами. Естественно, на эти объявления откликалось множество женщин, не имевших своего дома и обладавших машиной, которая не заводилась. Узнавая истинное положение этого горе-директора, они смеялись до упаду. Кроме одной, которая бросила в Эндрю мороженым и испачкала ему галстук. Когда он встретил Джильду, то готов был спрыгнуть с ближайшего железнодорожного моста.

К тому времени он работал в очень приличном отеле «Палм-Спрингс» уже почти два месяца. Его работа заключалась в обеспечении телефонной связи между шеф-поваром и многочисленными поставщиками и выслушивании оскорблений с обеих сторон в случае сбоев, которые происходили каждый день.

Частью отеля были клуб здоровья и гидромассажный салон. Сознательно завышенные цены отпугивали сброд и ограничивали количество посетителей. Персоналу было строго-настрого запрещено присоединяться к клиентам, но, когда Дрю думал, что за ним никто не наблюдает, он проскальзывал в раздевалку, для маскировки надевал дорогие очки, плавки без опознавательных знаков и прыгал в бассейн.

Он украдкой следил за женщинами, притворяясь, что не делает этого. Большинство составляли немолодые, но хорошо сохранившиеся дамы: худые, загоревшие до цвета карамели под ультрафиолетовыми лампами и битком набитые деньгами. Дрю высмотрел одну, плававшую кролем. Когда ее рука разрезала воду и поднималась вверх, сверкающие браслеты падали до локтя, а потом вновь возвращались на запястье. Кольца у нее были на каждом пальце, в том числе обручальное. Впрочем, таких дам здесь хватало.

Джильда вышла из комнаты отдыха. Даже тогда она была плотной. «Около ста пятидесяти фунтов[15]», — думал Эндрю, искусно балансируя на щекочущем патрубке «джакузи» и следя за тем, как она по искусственной траве шла к бассейну. Джильда надела цветастый купальник на косточках, к которому была прикреплена юбка с оборками. Несколько минут она постояла на бортике, потом попыталась нырнуть, но вместо этого неуклюже плюхнулась в воду и поплыла по-собачьи.

Эндрю начал прикидывать свои возможности. Обручального кольца нет, но это может ничего не значить. Кожа кремово-белая, копна шелковистых светлых волос; в общем, не такая уж противная… Он оделся, незаметно выскользнул через пожарный выход и дождался ее ухода. Когда она шла к автостоянке отеля, кто-то помахал ей рукой и сказал «привет, Джильда». Так Эндрю узнал ее имя. Красотка уехала в «БМВ-328и», при виде которого у него потекли слюнки. Он проверил ее данные в клубном файле и нашел их многообещающими. Джильда не была замужем и жила в Маунт-Плезанте — квартале больших домов, окруженных газонами и искусно спроектированными садами; местные называли его «улицей Миллионеров». Номер телефона там был, но в графе «возраст» красовался прочерк.

Может быть, якшаться с постояльцами и членами клуба персоналу запрещалось, но запретить обмениваться сплетнями о них было невозможно. Это сильно скрашивало рабочий день. Едва Дрю упомянул роскошную машину, как узнал о Берримене и его дочери все.

Папаша выбился из низов. В начале семидесятых создал брокерскую контору, потом превратил ее в сеть и продал. Затем купил бизнес, связанный с производством спортивных товаров, и преуспел. Нашел пару толковых парней, придумывавших компьютерные игры. Одна из таких игр принесла Чарли Берримену целое состояние, после чего он бросил парней, сбитых с толку скромностью собственной прибыли. После этого он играл на бирже, умело вкладывая средства и еще более умело перепродавая акции.

«Весьма удовлетворительно, — думал Эндрю. — Но что с Джильдой? Почему она одна? Такой женщине найти мужа ничего не стоит». Его просветила Таня Трейвис из отдела зарубежного бронирования. Конечно, запах денег привлекал к Джильде мужчин. Какое-то время она встречалась с ними, но затем каждый раз что-то случалось. Что именно, Таня не знала. Просто они не вписывались в картину, если можно так выразиться. Что собой представляет эта Джильда? Ну, как все богатые женщины, капризна и терпеть не может, когда ее гладят против шерсти. Но бывают особы и хуже. Взять хоть эту корову Мелани Брэдсток…

Эндрю ездил смотреть на дом мисс Берримен, но безуспешно. Участок был обнесен четырехметровым забором, уходившим в обе стороны от огромных резных ворот. Ворота висели на бронзовых столбах, в один из которых был вделан блок электронного слежения. Рядом находилась будка. Когда Дрю хотел припарковать свою потертую «фиесту» и присмотреться, из будки вышел сторож, посмотрел на него и что-то записал в книжечку.

Похоже, эффектно представиться мисс Берримен было невозможно. Они вращались в совершенно разных кругах. Оставалось надеяться на старый трюк под названием «заранее подготовленная случайная встреча». Но это тоже оказалось нелегко. Эндрю брал отгулы и дежурил в Маунт-Плезанте, надеясь поехать за ней следом. Прошел месяц, а результат был нулевым.

Тогда Дрю решил последовать за Джильдой во время очередного посещения клуба. Правда, для этого требовалось уйти с работы в середине смены, что могло привести к увольнению. Но игра стоила свеч, а работа все равно была никудышная.

После бассейна Джильда собралась в парикмахерскую сушить волосы. Когда она выехала с автостоянки, Дрю заблокировал узкий проезд. Они попробовали разминуться, но увидели, что ничего не выходит, и остановились.

— Извините, — сказала Джильда.

— Нет, это я виноват, — ответил Эндрю. — А мы не… э-э?.. Я уверен, что видел вас. Да, в отеле «Спрингс». Э-э… Джильда, верно?

Все прошло более-менее гладко. Поразительно, насколько надежен этот трюк. Люди редко что-то подозревают, если их называют по имени. Они не представляют себе, как легко узнать это имя и все остальные подробности их жизни.

Эндрю объяснил, что до его деловой встречи еще целый час. Конечно, он понимает, что это невежливо, но не согласится ли Джильда выпить с ним кофе?

Лесть на даму не подействовала, однако выпить кофе она согласилась.

После первой встречи их отношения продолжились. Прогресс был небольшой, но ощутимый. Джильда казалась одинокой и беззащитной, а Эндрю, съевший собаку на обольщениях, играл роль преданного друга. Дружба должна была перейти в любовь лишь тогда, когда их встречи станут более частыми.

Тем временем Эндрю оттачивал свою легенду. Он остановился у бывшего коллеги, подыскивая дом после продажи лондонской квартиры в Барбикане[16]. Его фирма строит виллы в Южной Италии и на Капри. Во-первых, там роскошнее, чем в Испании; во-вторых, туда не так легко проникнуть.

Он сумел взять в банке ссуду в пять тысяч фунтов, бросил «фиесту», взял напрокат машину получше и начал возить Джильду в рестораны. Купил шикарный костюм и помолился, чтобы его деньги не пропали зря. Познакомился с отцом Джильды и невзлюбил его с первого взгляда.

Люди, выбившиеся из низов, бывают разные, но Чарли Берримен чванился этим. Собеседник узнавал о его скромном происхождении в первые минуты беседы, что было почти неприлично. Его презрение к родившимся с серебряной ложкой во рту уступало только ненависти ко всяким пронырам и пролазам. По его мнению, так называемых «лиц, просящих политического убежища», следовало грузить на одну баржу с их доброхотами, выводить в море и расстреливать из пушек.

Лицо Чарли было таким же жутким, как образ его мыслей, и почти таким же уродливым, как его мебель. Эндрю, знавший, как многое зависит от мнения о нем старого мерзавца, старался быть любезным и не слишком заметно втираться к нему в доверие. Время от времени он улыбался, кивал и обменивался пылкими взглядами с Джильдой. В такие моменты он почти любил ее. Во всяком случае, сочувствовал. Жить с таким кретином было ужасно. Просто поразительно, что она сумела остаться доброй.

Решив, что время пришло (это случилось, когда он потратил последние две сотни), Эндрю сделал ей предложение. Джильда с радостью приняла его; бедняжка была так счастлива, что он едва не заплакал. Ему было очень неловко.

Эндрю, срочно вызванный в Маунт-Плезант, услышал через открытое окно рычание Берримена и плач Джильды. Она всхлипывала:

— Ты… сам знаешь, как это называется… Каждый раз одно и то же…

Эндрю позвонил в дверь. Его впустили только через десять минут. Берримен, дергая головой, вышел в огромный вестибюль, устланный пушистым ковром, оперся о мраморный столик, сунул руку под полу пиджака и принял позу Наполеона. На стенах лестничной клетки висели картины в позолоченных рамах — портреты мэров, олдерменов и других людей, занимавших высокие гражданские посты. У посетителя должно было создаться впечатление, что это предки Берримена. Если бы этот момент не имел решающего значения, Эндрю засмеялся бы старику в лицо.

— Здравствуйте, мистер Берримен.

— Я так понимаю, что ты хочешь жениться на Джильде.

— Да. Я обещаю сделать все, чтобы она…

— А я обещаю тебе сделать кое-что другое, мое солнышко. День вашей свадьбы будет последним, когда она получит от меня хоть пенни. Что от живого, что от мертвого. Как и ты сам. И ваше потомство тоже. — Закончив речь, он стал пристально следить за Эндрю.

Хотя тон Берримена был воинственным, Эндрю понимал, что на самом деле будущий тесть никакого гнева не испытывает. В глазах Чарли горела насмешка, уголки губ были приподняты.

Эндрю пытался делать бесстрастное лицо, но его мысли метались как крыса в клетке. Реальна угроза или нет? Выполнит ли ее папаша, если Джильда посмеет бросить ему вызов? Или это всего лишь блеф, предпринятый с целью выяснить его, Эндрю, мотивы?

Внезапно он вспомнил слова Тани, рассказывавшей о бойфрендах Джильды: «Какое-то время она встречалась с ними, но затем каждый раз что-то случалось». Все ясно, подумал Дрю. Именно это и случалось.

Что делать? Сдаваться Латам не собирался. Он вложил в этот проект немалые средства и не мог от него отказаться. Он по горло сыт нудной и низкооплачиваемой работой в дурацких конторах. И затеями, которые благодаря невезению всегда оказывались мертворожденными. Что ж, блеф на блеф.

— Мне не нужны ваши деньги, мистер Берримен. Мне нужна Джильда. Я люблю ее.

За полуоткрытой дверью в дальнем конце вестибюля кто-то жалобно пискнул. Должно быть, Джильда все время стояла там.

— У моей дочери большие запросы.

— Я позабочусь о ней. — Эндрю хотел выразиться более красноречиво, но сдержался. Не зарывайся, парень. Старайся говорить искренне.

— Тебе придется заботиться о ней. Потому что я отныне не пошевелю для нее и пальцем.

— Честно говоря, мистер Берримен, мне на это наплевать, — ответил Эндрю.

Тут Джильда выскочила из своего убежища, пробежала по ковру и упала в объятия Эндрю. Потом она повернулась к отцу и посмотрела на него с ненавистью.

Тот оскалился и ответил:

— Что ж, времени у вас будет достаточно.

Джильда хотела зарегистрировать брак как можно скорее. В регистрационном бюро назвали дату на три дня раньше дня рождения Эндрю. Он пошел в банк за новой ссудой. Поскольку Латам не успел внести ни одного взноса в погашение взятой ранее, ему отказали. Но стоило Дрю сказать, что новая ссуда берется на свадебные расходы, и назвать имя невесты, как произошло чудо. Бланк заявления появился как из-под земли, а вместе с ним чашка «Эрл Грея» и шоколадные конфеты «Бат Оливерс». Может быть, он желает выпить рюмку хереса? Эндрю согласился выпить, заметил, что в наши дни пять тысяч фунтов на свадьбу — это ничто, и получил вдвое больше.

Потом Латам долго стоял на Хай-стрит и всерьез подумывал дать стрекача. Он стал богаче на десять штук и был в выходном костюме. Через несколько дней, если не через несколько часов эти деньги потекут из его бумажника, обогащая флористов, организаторов банкетов, владельцев типографии и бюро проката автомобилей. А с какой стати?

Эндрю купил экземпляр «Таймс» и зашел в кафе, чтобы выпить капучино и немного подумать. Он был игроком всю жизнь. Даже в детстве играл в «конские каштаны» исключительно на интерес. Ему были знакомы все букмекерские конторы Костона. Вплоть до самых паршивых.

Выбор ограничен. Можно пройти эту гнусную процедуру в расчете на то, что Берримен передумает, когда поймет, что Джильда все равно выйдет замуж. Несмотря на то, что останется без гроша. Можно жениться даже в том случае, если Берримен сменит гнев на милость еще очень не скоро. А если не сменит вообще, его заставят передумать внуки. Эта мысль заставила Эндрю сжать губы и подавиться кофе. Никаких детей не будет. Он ненавидит детей. Нет уж, лучше смотаться.

Но Латам тут же понял, что мелет ерунду. Такой возможности сорвать куш ему еще не представлялось. Вероятность того, что она представится ему еще раз, была ужасающе мала. Поэтому он смирился. Восхищался приглашениями с тиснеными серебряными колокольчиками и лентами, обсуждал достоинства резеды по сравнению с гипсофилой в качестве обрамления розовых бутонов и старался казаться заинтересованным, когда Джильда выходила из примерочных в нарядах восемнадцатого размера. Когда-то она носила шестнадцатый, но стыдливо признавалась, что от счастья полнеет на фунт-два в день.

В это время Эндрю часто думал, какое приданое может принести ему Джильда. Сбережения, драгоценности, пакет акций? Интересно, кому принадлежит «БМВ», на котором она ездит? Эндрю опасался задавать на этот счет даже самые туманные вопросы и постоянно держал пальцы скрещенными.

Накануне свадьбы Латам получил сообщение, что Чарли Берримен хочет его видеть. На этот раз встреча была назначена в Аксбридже, в конторе поверенного. Эндрю небрежно представился секретарю. Через два дня он должен был стать богатым человеком и не верил, что кто-то сможет ему помешать.

За письменным столом сидел сам Берримен; поверенный наливал воду из сифона. Сесть Эндрю не предложили. Ему объяснили, что частный сыщик не обнаружил и следа его собственности. Ни за рубежом, ни внутри страны. Так же как другого имущества, на владении которым была основана его репутация.

— Ты — брачный аферист, — заключил Берримен. — Но моя дочь любит тебя. И, в отличие от других, ты сумел разыграть этот фарс до самого конца, чтобы сунуть рыло в кормушку.

— Это нечестно! — крикнул Эндрю. — Я женюсь на ней даже в том случае, если…

— Не вешай мне лапшу на уши. Мы оба знаем, что ты собой представляешь. — Чарли кивнул поверенному. Тот подошел и протянул Эндрю какую-то бумагу. — Подписывай.

— Что это? — Латам не сделал попытки прочитать документ.

— Брачный договор, — объяснил поверенный. — В случае разъезда или развода с женой вы не получите ничего.

— Ни единого проклятого пенни, — добавил Берримен.

У Эндрю заколотилось сердце. Он бросил документ на письменный стол и сказал:

— Если вы сами оставляете ее без «единого проклятого пенни», это не имеет никакого значения.

— Я позабочусь о том, чтобы Джильду не разыскивала полиция. Подписывай.

Эндрю притворился равнодушным и пожал плечами. Но его подводили пальцы, дрожавшие от возбуждения и облегчения. Он взял ручку и расписался.

Берримен перечитал контракт.

— Латам, ты — куча дерьма. Надеюсь, что скоро ты окажешься в выгребной яме. Там тебе и место.

Увы, надежды Чарли не сбылись. Три года спустя он умер от апоплексического удара. Однако Берримен прожил достаточно долго, чтобы помириться с Джильдой, которая в конце концов была вынуждена признать, что отец заботился о ее интересах.

То, что старик прожил так долго, обернулось против Эндрю. Обнаружив в бумагах Берримена брачный договор, Джильда вернула его поверенному и заявила, что договор остается в силе. Через год-другой после свадьбы она порвала бы его, но к тому времени (несмотря на неустанные попытки Эндрю казаться образцовым мужем и любовником) даже ей были видны трещины в фасаде, за которыми скрывались страх, алчность, а самое главное — полное равнодушие к ее счастью и благополучию.

Латамы жили неплохо. По крайней мере, материально. У них был красивый десятикомнатный дом типа бунгало, с зелеными ставнями и большой верандой, садом площадью в сорок соток и бассейном под открытым небом. Дом, который Джильда назвала Белиссима[17], был записан на ее имя. Кроме того, она получала приличное содержание. Во всяком случае, его хватило, чтобы купить Эндрю на сорокадвухлетие желтый «пунто». Правда, подержанный, но в очень хорошем состоянии. Выяснилось, что белый «БМВ», на котором Джильда ездила до сих пор, принадлежал Берримену. Перед смертью проклятый старик позаботился о том, чтобы она не могла передать кому-то доверенность на его вождение.

От Эндрю ждали, что он начнет зарабатывать себе на жизнь. В его возрасте и с его трудовой биографией (тут мозолистый палец Берримена ткнул зятя в самое больное место) писать письма и ходить на собеседования не имело смысла.

Джордж Фоллон из конторы «Фоллон и Бринкли» (который занимался делами Берримена еще с начала семидесятых, когда тот торговал металлоломом) собирался на пенсию. Чарли благоразумно передал свои счета Деннису Бринкли, а потом предложил Фоллону купить его часть бизнеса. Он был членом местного Ротари-клуба[18] и знал, что его предложение предпочтут всем прочим.

У этого приобретения были две причины, не имевшие ничего общего с альтруизмом. Во-первых, компания Берримена сильно выросла и приносила доход, который нужно было во что-то вкладывать. Во-вторых, Джильду очень раздражало, что муж либо целыми днями сидит дома, либо всюду таскается за ней хвостом. Даже в том случае, если она едет к подруге.

— Понимаешь, мне неудобно перед людьми, — говорила она отцу. — Я случайно услышала, как сотрудница бассейна назвала Энди сикофантом[19] и пиявкой. — Что такое сикофант, Берримен не знал, но с пиявками дело имел и понимал, что в этом отзыве не было ничего лестного.

Джильда разочаровалась в муже далеко не сразу. В кои-то веки мужчина полюбил ее ради нее самой… Вскоре она заподозрила, что это не так, но не могла расстаться с иллюзией. Она сквозь пальцы смотрела на его ложь о прошлом, на тайную страсть к игре и растущие долги. И даже на связи с женщинами, в которых Джильда его подозревала. Но каждое разоблачение оставляло на сердце шрам и убивало любовь. Однажды утром она проснулась и поняла, что грезы развеялись и от чувств не осталось ни следа. Этот процесс шел так медленно, что Джильда даже не почувствовала боли.

На первых порах ощущать свободу было так же непривычно, как чувствовать пустоту на месте удаленного зуба. Но сознание человека устроено таким образом, что пустота долго не сохраняется. Джильда утешалась тем, что другое человеческое существо находится в ее полной власти. У Эндрю, которому было уже под пятьдесят, не имелось ничего. Ни дома, ни еды, ни денег. И никаких шансов на то, чтобы их получить. Виной тому были его глупость и неспособность предвидеть последствия своих поступков. Он валялся кверху пузом, как беспомощная устрица, оставленная на песке отливом. Время от времени Дрю смиренно просил купить ему пиджак или несколько книг. Если муж начинал жаловаться, ему резко напоминали, что он может уйти в любую минуту. Но уйти Латам не мог, потому что идти ему было некуда.

Вот такие дела. Иногда Джильда думала, что больше никогда не будет счастлива. Честно говоря, она давно забыла, что это такое. Но одно знала твердо: самая приятная на свете вещь после счастья — это власть.

Глава вторая

Встреча Лоусонов с Деннисом Бринкли должна была состояться в половине одиннадцатого. В десять Полли еще не встала. Ее звали дважды, и она дважды ответила, что одевается. Наконец Кейт вошла в ее комнату и обнаружила Полли в постели. Дочь даже не притворялась спящей. Просто лежала и смотрела в потолок.

— Ты прекрасно знаешь, что через полчаса мы должны быть в Костоне.

— Нет, я этого не знала.

— Я сказала тебе это, когда принесла чай.

— Серьезно? — Полли села, тряхнула кудрями, почесала голову и вздохнула. — Кстати, почему я должна туда ехать?

— Потому что ты упомянута в завещании.

— Упомянута! — фыркнула Полли. — Держу пари, что это какая-нибудь дрянная камея…

— Послушай! — Кейт схватила дочь за руку и стащила ее с матраса. — Не смей говорить так о тете Кэри и ее вещах. Особенно при отце.

— Ладно-ладно…

— Ты знаешь, как он ее любил. — Кейт, измученная предыдущим вечером и бессонной ночью, во время которой она пыталась успокоить мужа, едва не плакала. — Даю тебе десять минут. Нам пора ехать.

Они почти не опоздали. Когда Лоусоны вошли в светлую и элегантную приемную, часы показывали десять тридцать пять. Их приветствовала полная хорошо одетая женщина с чересчур изящными манерами. На ее письменном столе стояла резная деревянная табличка с именем «Гейл Фуллер». Рядом красовалась хрустальная ваза с розами и белыми лилиями. Это произвело на Полли впечатление. Она думала, что Деннис сидит один в какой-то затхлой дыре, заставленной пыльными стеллажами со старинными юридическими справочниками.

Это впечатление усилилось, когда Лоусонов провели в большое и просторное помещение, занимавшее целый этаж здания. Там стояло множество письменных столов, украшенных фотографиями, растениями, плюшевыми зверюшками или рисунками. Все здесь работали на персональных компьютерах, быстро стуча по клавиатуре. Гудела фотокопировальная машина. В углах, расположенных по диагонали, находились две большие застекленные загородки. Гейл открыла дверь, на которой значилась фамилия Денниса.

Как только они вошли, Полли очень мило извинилась перед Бринкли за опоздание, произошедшее исключительно по ее вине, и попросила прощения. К тайному удовлетворению Кейт, опущенные ресницы дочери не произвели на Денниса никакого впечатления.

— Тут так интересно! — с восхищением сказала Полли, думая, что Деннис выглядит моложе своих лет. Конечно, она его помнила. В детстве восхищалась его коротко стриженными рыжими волосами, веснушками и каштановыми усами. Бринкли напоминал ей бельчонка Наткина из мультфильма. Теперь его рыжие лапы открыли пухлый розовый конверт с завещанием. Деннис достал лист плотной бумаги и прижал его пресс-папье с изображением бабочки. Хотя Полли ничего особенного не ждала, внезапно у нее сжалось горло. Это было похоже на сцену из старого детективного фильма, которые иногда показывали по телевизору. Но там для затравки сначала происходило убийство… Деннис начал говорить.

— Насколько я знаю, ты уже в курсе. — Он улыбнулся Мэллори. — Эпплби-хаус и окружающие его земли переходят тебе. Надеюсь, договор с «Пиппинс Дайрект» будет продлен.

— Мы уже поговорили, — ответил Мэллори. — Они будут рады его продлить. На неделе мы подтвердим это письменно.

— Плата в десять тысяч фунтов довольно скромная, но фирма у них маленькая. Правда, весьма уважаемая и пользующаяся только органическими удобрениями. Твоя тетя была бы довольна таким решением.

Полли невольно подумала о прибыли, которую получает эта «маленькая фирма». Похоже, эти люди пользовались слабохарактерностью старушки. Может быть, стоит поговорить с отцом и убедить его пересмотреть условия договора.

— Дальше следует несколько мелких распоряжений, которые я, как душеприказчик, буду рад выполнить, — продолжил Деннис.

Он взял лист и начал что-то монотонно бормотать. Полли тут же отключилась и начала осматриваться по сторонам. Она представила себе, что через год окажется в таком же кабинете, расположенном в самом центре Сити. Что будет стоять на ее письменном столе? Конечно, что-то стильное. Никаких щелкающих серебряных шариков. Никаких фотографий — зачем ей нужны чьи-то фотографии? А если она захочет украсить свой письменный стол растениями, то наверняка обратится за ними не в захолустный питомник.

Это будут какие-нибудь редкие экзотические растения. Только не орхидеи — они встречаются на каждом шагу. Кроме того, за ними нужен особый уход… Тут открылась дверь соседнего кабинета, и из него вышел невысокий смуглый мужчина. Моложе Денниса и куда симпатичнее. Она видела этого человека на похоронах. Он слишком громко смеялся и слишком много пил. Этот тип держал в руке какие-то документы. Полли увидела, что он передал их девушке, сидевшей за фотокопировальной машиной, и широко улыбнулся. Его движения были энергичными, но какими-то искусственными. Складывалось впечатление, что он демонстрирует жизнерадостность, которой вовсе не ощущает.

Полли думала о нем без всякого интереса. В данный момент она была равнодушна к мужчинам. Вчерашний вечер привил ей иммунитет к этому вирусу.

Вернувшись к действительности, девушка, уверенная в том, что скоро настанет ее очередь, услышала, как Деннис сказал:

— За вычетом указанного общая сумма наследства вашей тети — в том числе портфеля акций, помещенных в доверительные фонды, — составляет около трехсот тысяч фунтов.

— Я понятия не имел… — заикаясь, пробормотал Мэллори. — Это… Спасибо.

— Что касается Бенни Фрейл…

— А разве она не должна была прийти с нами? — спросила Кейт.

— Я уже разговаривал с Бенни. Вскоре после смерти мисс Лоусон. Хотя Кэри часто говорила, что обеспечит ее будущее, вы же знаете, какая она… э-э…

«Глупая? — молча предположила Полли. — Глупая, как осел?»

— …пугливая. Я подбодрил ее. Сказал, что она сможет продолжать жить в квартире над конюшней столько, сколько захочет. Если же возникнут условия, которые сделают необходимой продажу дома… — Деннис придал фразе вопросительную интонацию. Его брови превратились в каштановые полумесяцы.

— Об этом не может быть и речи. — Кейт взяла мужа за руку. — У нас есть на него планы.

— Вот и отлично. Но если этот вопрос когда-нибудь возникнет, в фондах придется найти сумму, достаточную для приобретения другого равнозначного жилья, и перевести ее на имя Бенни.

— Я понимаю, — кивнул Мэллори.

Полли слегка присвистнула.

Кейт посмотрела на дочь с осуждением.

— Сумма, составляющая ее пенсионный фонд, весьма значительна, несмотря на неблагоприятную динамику рыночных цен. При таком ежегодном доходе она сможет жить со всеми удобствами. Кроме того, солидная сумма вложена в «голубые фишки»[20]. В случае Бенни… — Деннис умолк, какое-то время мрачно смотрел в пространство, потом откашлялся и продолжил: — Скажем так: эти деньги со временем вернутся в семью.

— И наконец, Полли. — Деннис улыбнулся ей и сделал паузу с видом человека, который заложил руку за спину и держит в ней какой-то большой сюрприз. Если бы Бринкли не был таким достойным человеком, можно было подумать, что он плутует.

Полли улыбнулась в ответ и внезапно снова ощутила возбуждение. Она знала, что может получить приличную сумму; даже заплесневелая старая брошь чего-то стоит. А вдруг брошь окажется невероятно редкой и знаменитой, как тот хронометр из фильма «Только дураки и лошади»?

— Пять с лишним лет назад я посоветовал вашей тете продать акции, не сулившие большой прибыли, и вложить эти деньги в производство лекарственных препаратов. Но действительность превзошла мои самые оптимистические прогнозы.

Наступила гробовая тишина. Никому не хватило смелости спросить, какими эти прогнозы были изначально. Даже Полли.

— Согласно завещанию вашей тети, эти акции, стоимость которых была определена по рыночной цене, существовавшей на день ее смерти, переходят ее внучатой племяннице…

Полли с трудом втянула в себя воздух, сконфуженно прикрыла рот рукой и затаила дыхание.

— …в момент достижения ею двадцати одного года. В настоящее время их стоимость составляет немногим более шестидесяти тысяч фунтов.

Никто не вымолвил ни слова. Деннис широко улыбнулся Полли. Мэллори улыбнулся тоже, ошеломленный щедростью тетушки. Кейт не улыбнулась. Женщина отчитывала себя за недостаток великодушия, но у нее ныло сердце. Полли шумно выдохнула и рассмеялась.

— О боже! — Она развела руки в стороны, а потом жестом победителя подняла их над головой, сложив пальцы в виде короны. — Ушам своим не верю! Шестьдесят грандов…

— Поздравляю, моя дорогая, — сказал Деннис.

— И мне уже почти двадцать один…

— Двадцать тебе исполнилось всего месяц назад! — бросила Кейт.

Все уставились на нее. Даже Мэллори не смог скрыть, что разочарован репликой жены.

— Полл, мы должны это отпраздновать, — предложил он.

— По дороге домой купим шампанское. — Полли перестала смеяться, но ее голос еще дрожал от радости. Казалось, она вот-вот захихикает снова. — А вечером поедем обедать в какое-нибудь сногсшибательное место. — Потом она сделала паузу, поняв, что такое ликование можно принять за бесчувственность, положила руки на колени, велела себе успокоиться, мысленно сосчитала до пяти и подняла глаза. Ее лицо было мрачным.

— Бабушка Кэри была очень добра, что вспомнила обо мне.

Такая внезапная перемена не убедила даже Мэллори. В результате возникла неловкая пауза.

Деннис искусно сменил тему.

— Вы сказали, что у вас есть какие-то планы, — пробормотал он, по очереди посмотрев на Кейт и Мэллори. — Планы на дом?

— О да! — Лицо Кейт засияло от удовольствия. — Мы давно мечтали об этом…

— На самом деле об этом мечтала Кейт, — уточнил Мэллори.

— Мы хотели создать собственный бизнес. Издавать книги. Хорошую беллетристику. По-настоящему хорошую.

— Но все это время нам было не до того.

— Мы уже думали, что этого не будет никогда.

— Это важный шаг, — сказал Деннис. — Требующий тщательного планирования. И финансовых консультаций.

— Ну, что касается консультаций…

Тут Кейт и Мэллори могли рассчитывать на помощь Денниса. Полли снова отключилась. Хрустальная мечта матери вызывала у нее тошноту. Даже если она осуществится, дело все равно кончится провалом. «Мне бы твои заботы», — думала девушка. Теперь избавление от душившего ее долга было близко как никогда. Но ждать десять месяцев она не могла, поскольку за ссуду требовалось платить двадцать пять сложных процентов в месяц. Дурацкое ограничение нужно было как-то обойти.


На следующее утро Мэллори вернулся в Лондон. Полли, которая должна была уехать с ним, неожиданно решила остаться и помочь матери «разобрать вещи и навести порядок».

Кейт была недовольна. Она рассчитывала провести с Бенни два-три тихих, полных неизбежной меланхолии дня, представляла себе, что они перебирают вещи Кэри, вспоминая, когда та в последний раз надевала это платье или читала эту книгу. Они бы утешали друг друга и, конечно, немного плакали. Теперь из этого ничего не выйдет. Кейт уже давно догадывалась, что больше любит дочь в ее отсутствие, а теперь убедилась, что только в такие моменты она ее и любит.

Хуже всего было то, что Кейт прекрасно знала, почему Полли решила остаться. Разбор вещей не имел к этому никакого отношения. Конечно, затевать ссору она не собиралась. Пытаться начать разговор о подлинной причине было бесполезно. Даже мнение Полли о погоде удавалось узнать только в том случае, если она сама хотела им поделиться.

Кейт снова вспомнила короткий эпизод в саду, разыгравшийся несколько дней назад между Полли и Эшли Парнеллом. Напряжение чувствовалось даже на расстоянии. После этого Полли впала в транс, замолчала и ушла в себя. Кейт от души надеялась, что ее юная, живая, решительная и красивая дочь не станет тратить время даже на невинный флирт с этим беднягой.

Они с Бенни собирались поработать часа два, а потом выпить кофе. Кейт решила взять на себя кухню и заняться фарфором и хрусталем. И того и другого была уйма, в том числе треснувшего и выщербленного. Полли согласилась заняться двумя буфетами и огромным шкафом, стоявшими в столовой. Там лежало множество салфеток, вышитых подставок и скатертей.

Бенни хотела перебрать постельное белье. Рысью пробегая по лестничной площадке, она увидела закрытую дверь спальни Кэри и поспешно отвернулась. После смерти Кэри она зашла туда только один раз, чтобы застелить постель, выкинуть лекарства и прибраться на скорую руку. Прикосновение к любимым вещам подруги причиняло боль. Красивые китайские вазы и коллекция слоников. Многочисленные фотографии родных и друзей в серебряных рамках. Еще больше таких фотографий было внизу. И роман «Побег от колдуна», который Бенни читала Кэри вслух в ее последний вечер. Все еще открытый на сто семьдесят шестой странице.

— Остановись здесь, — сказала ей Кэри. — Мы почти добрались до моего любимого места — встречи держателей акций с выжившими из ума старыми леди. Оставь его на завтра.

Вспомнив эти слова, Бенни ощутила тоску и одиночество и заплакала. Она забежала в ближайшую спальню и уткнулась лицом в фартук, чтобы заглушить рыдания. Кейт было не до утешения хнычущих старых дев. Кроме того, Бенни не хотела огорчать Полли. Она была уверена, что девочка переживает смерть Кэри куда сильнее, чем кажется. Не все любят проявлять свои чувства публично.

Кейт выдвинула ящик комода, заполненный одними полотенцами. Белыми, крахмальными, безукоризненно выглаженными. На самом дне лежала стопка, перевязанная ленточкой. Тонкие, невесомые, аккуратно заштопанные салфетки. Кейт бережно подняла их и вдруг почувствовала, что на пороге кто-то стоит.

— Ах, Полли… Глянь-ка сюда.

— Угу, — сказала та. — А кофе пить еще не пора?

— Нет. Прошло всего полчаса.

— Я уже закончила. — Полли подошла к окну и посмотрела на безоблачное голубое небо. — Отличный день.

— Чем займешься теперь?

— Предпочитаю остаться внизу.

— Там стоят два огромных ящика со столовыми приборами…

— Я хочу прогуляться.

— Ладно.

— Сказано сквозь зубы. — Не услышав ответа, Полли продолжила: — Я ненадолго.

— Почему бы тебе…

Но дочери уже и след простыл. Кейт хотела посоветовать ей надеть жакет, хотя понимала, что это бесполезно. Дочь чуть ли не с рождения надевала только то, что ей нравилось. Но Форбс-Эббот — это не Лондон. Кейт не хотелось думать, что скажут о девушке за ее спиной. И хихикнут при этом: «Ишь, расфуфырилась…» Смешной архаизм, но им еще пользуются. И прекрасно знают, что он означает.

Полли надела узкую белую безрукавку с большим треугольным вырезом, обнажавшим верхнюю часть груди, и странную юбку из тонких полосок ткани, у которой один край был длиннее другого, но все равно оставался очень коротким. Ткань не была абсолютно прозрачной, но и назвать ее непрозрачной тоже нельзя. На кожаном ремешке висела шитая серебряным бисером сумочка в форме звезды. Странно, но факт: Кейт знала, что мнение деревенских жителей Полли безразлично, и все же ей хотелось защитить дочь.

Кейт подошла к широкому подъемному окну над раковиной. Сознание того, что подглядывать нехорошо, ее не остановило. Она следила за тем, как дочь прошла в высокие чугунные ворота, свернула направо и исчезла. На дом напротив она даже не посмотрела. Пристыженная Кейт решила, что она придала слишком большое значение сцене, разыгравшейся во время похорон Кэри. Дай-то бог… Стремясь окончательно прогнать эту мысль, она все же решила выпить кофе, вышла в коридор и позвала Бенни. Ответа не последовало. Потом Кейт услышала тихий приглушенный плач и побежала наверх.


Полли шла по Хай-стрит Форбс-Эббота, которая, конечно, уступала лондонской Кингс-роуд, но все же не была лишена очарования. Новый человек всегда вызывает интерес у членов небольшой общины. Хотя все присутствовавшие на похоронах знали, кто такая Полли, она продолжала оставаться для них незнакомкой. Несколько голов повернулись ей вслед, кое-кто даже сказал «доброе утро», но Полли рассчитывала на гораздо больший интерес, восхищение и осуждение. Потом она заметила, что люди собираются по двое и трое и что-то серьезно обсуждают. Это не произвело на нее большого впечатления. Полли решила, что речь идет о каком-то пустяке, который занимает людей лишь потому, что им больше нечем заняться.

Как почти все, что делала Полли, эта утренняя прогулка была запланирована заранее и имела двойную цель. Первая — надежда встретить мужчину, с которым она познакомилась на похоронах и если не влюбилась, то положила на него глаз. Вскружить ему голову труда не составит. Полли не испытывала интереса к мужчинам, которые не испытывали интереса к ней. В таких делах ее энергии было достаточно на двоих.

Странная вещь: со вчерашнего дня она изо всех сил пыталась вспомнить черты его лица, но это оказалось невозможно. Память сохранила только золотистые волосы Эшли и слабые тонкие руки. Интересно, чем он болен? На ранних стадиях болезнь часто бывает романтичной. А иногда и на поздних тоже. Достаточно посмотреть на иллюстрации викторианских романов. Грустные создания с огромными глазами медленно возносятся к небу на облаках, напоминающих подушки, а безутешные близкие в это время плачут, заламывая руки. Впрочем, сама по себе болезнь Полли нисколько не привлекала. Подача лекарств, уколы и обмывания категорически исключались. Особенно обмывания.

Но предмета ее страсти видно не было. Полли заглянула в витрину маленькой чайной под названием «Таинственный сад», не слишком рассчитывая на успех. Кому нужны ячменные лепешки и чашка чая, если через три минуты ты можешь получить их у себя дома? Чуть больше надежд у нее было на сельский магазин, где находились почта и газетный киоск, однако Парнелла не оказалось и там. С досады и от желания насолить кому-нибудь девушка потребовала у киоскера экземпляр «Файнэншл таймс». Конечно, они только собирались ее заказать. Полли вздохнула, кивнула извинившемуся киоскеру, купила бутылочку минеральной воды и продолжила путь, время от времени останавливаясь, чтобы сделать глоток.

Вторая причина, заставившая Полли выйти из дома, оказалась куда более земной. Девушка собиралась зайти к Деннису Бринкли. Конечно, налаживать деловые и иные связи в присутствии родителей нечего было и думать. Так же как пытаться произвести на Денниса впечатление своим умением решать финансовые вопросы. Иными словами, доказывать, насколько бессмысленно заставлять человека ждать десять месяцев, чтобы получить деньги, которые и без того принадлежат ему. Нет, такое нужно делать с глазу на глаз.

Эти мысли неизбежно заставили ее вспомнить Билли Слотера[21]. Отвратительного, скользкого, лживого и вероломного Билли, в жилах которого текли яд и золото. Как обычно, Полли попыталась избавиться от неприятного чувства, представив себе, что она швыряет деньги к его ногам и презрительно смеется, видя, что жирное брюхо мешает Билли нагнуться и подобрать их. Ах, какими оскорблениями, придуманными в моменты бессильного гнева, она его осыплет! А потом повернется спиной и высокомерно уйдет.

Полли не знала, где находится дом Денниса, но помнила, что когда-то в этом доме находилась сельская начальная школа. Если так, то найти его будет проще простого. Но новый вид здания, напоминавшего крепостную башню с высокими и узкими стрельчатыми окнами, оказался таким непривычным, что она прошла мимо и в конце концов была вынуждена спросить дорогу.

Перед тем как позвонить в дверь, Полли еще раз обдумала план действий. С одной стороны, следовало сохранять уверенность в себе. С другой, имело смысл попросить у Денниса совета, как можно получить деньги раньше срока, указанного в завещании. Ни один мужчина не устоит против лести.

В доме прозвучал громкий звонок, но к двери никто не подошел. Негромкий звук, который Полли приняла за жужжание пылесоса, заставил ее занервничать. Неужели Деннис сам убирает дом?

Девушка обогнула дом и вошла в гараж. Тот был почти пуст, если не считать нескольких аккуратно сложенных ящиков и садового инструмента. На задней стене висела доска с колышками для ключей. Пока Полли читала четкие надписи на прикрепленных к ключам бирках и поражалась доверчивости и глупости местных жителей, жужжание прекратилось. Дверь, укрепленная железной решеткой, вела прямо в дом. Полли негромко постучала в нее. Не получив ответа, она постучала громче, а потом вошла.

У кухонной раковины стояла какая-то женщина и гремела тарелками. Женщина была плотная, коренастая, коротконогая, с одутловатым лицом и поросячьими глазками, один из которых был повернут внутрь и отчетливо видел переносицу. Другой в это время осматривал стоявшую на пороге незнакомку.

— Ох! — воскликнула удивленная Полли, а потом воспользовалась самой искренней и невинной из своих улыбок. — Здравствуйте…

— Вам никто не говорил, что нужно стучаться?

— Я стучалась, но вы, наверное…

— Что вам нужно?

Вот тебе и раз, подумала Полли. С ней давно не разговаривали в таком тоне. Тем более какая-то уборщица. Хуже всего было то, что эту женщину она уже видела, но не помнила, где и когда.

— Я пришла к мистеру Бринкли, — решительно сказала она.

— Он знает о вашем визите?

— Конечно.

— Сомневаюсь. Иначе он бы не ушел на работу.

— Ах да… — Полли щелкнула пальцами и выругала себя за то, что не удосужилась проверить это. В городе никто не работает по субботам. Теперь я вспомнила. Он сказал, что мы встретимся в Костоне.

Косые глаза осмотрели Полли и остановились на ее впечатляющем вырезе.

— По делу, да?

— Да. Мистер Бринкли — мой финансовый советник. — «Зачем я вообще разговариваю с этим пугалом? Я не должна ей ничего объяснять. Бедный Деннис. Ему приходится иметь дело с этой косоглазой, невоспитанной, толстой неповоротливой бабой…»

Женщина сложила на мощной груди внушительные предплечья, покрытые мыльной пеной, и ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на незваную гостью.

Полли быстро повернулась и ушла. Когда она закрывала за собой ворота, эта жуткая старая крыса стояла у входа в гараж и следила за ней, стремясь убедиться, что девушка убралась с участка. Чертова нахалка. Вернуться в Эпплби-хаус и сорвать на ком-то злость категорически исключалось. Мать не должна была знать, что она собиралась умаслить Денниса.

Но на обратном пути настроение Полли резко изменилось. Услышав голоса в саду дома напротив (в саду, принадлежавшем поразительно красивому мужчине), она замедлила шаг, а когда проходила мимо ворот, то остановилась как вкопанная.

Парнеллы вкушали ленч на лужайке за столом под цветастым зонтиком. Увы, лицом к жаркой и пыльной улице сидела именно Джудит.

Полли широко, но фальшиво улыбнулась и помахала рукой, получив в ответ короткий кивок. Ни капли не смутившись (поскольку ничего другого она и не ждала), Полли крикнула:

— Привет! Чудесный день, не правда ли?

Эшли медленно повернулся в кресле, чтобы посмотреть, кто говорит, и тут же узнал девушку. Полли снова улыбнулась, на сей раз тепло и приятно. А потом неторопливо ушла.


— Хорошенькая девушка, — решительно взявшись за трудное дело, сказала Джудит. Она говорила равнодушно, но слегка насмешливо, словно речь шла об обворожительном ребенке. — И умная. — Ее великодушие не имело границ. Мэллори говорил, что она учится в ЛШЭ.

— Верно. Она сама сказала мне об этом на похоронах. По-моему, учиться там очень трудно.

— Уверена, что она справится. Молодым все по плечу.

Полли отделяла от них с Эшли бездонная пропасть. Эта девушка годилась им в дочери. «Я должна больше верить в себя», — подумала Джудит, улыбнулась сидевшему напротив мужу и постаралась почувствовать себя любимой.

— Ты так и не рассказала мне, чем закончилась твоя вчерашняя встреча, — сказал Эшли.

— Встреча? — Джудит повторила это слово с таким недоумением, словно забыла его значение.

— В отеле «Павлин». Новый клиент. Хирургические инструменты.

— Ах это… Не о чем говорить.

Не о чем говорить? Ничего более омерзительного Джудит не испытывала за всю свою жизнь; воспоминание о вчерашней встрече жгло ее до сих пор. Она несколько часов пролежала в ароматической ванне, терлась мочалкой, но, когда легла в постель рядом с Эшли, все равно чувствовала себя грязной. Конечно, со временем память о случившемся поблекнет, но не исчезнет никогда. Разве что ей удастся отскоблить мозг изнутри.

Этот коренастый мужчина средних лет с тонкими седыми усиками и захватанными пальцами стеклами очков в виде полумесяцев сначала казался ей довольно приятным. Коричневый костюм в полоску, надетый с розовой рубашкой, был ему тесноват. Перед ним стояла кружка пива, рядом с которой лежал бумажник. После того как они пожали друг другу руки, мужчина встал и откатил столик в сторону. Когда Джудит протиснулась мимо него и села, он вернул столик на место, зажав ее в угол. Джудит открыла «дипломат».

— Итак, мистер Поулсон…

— Полсон. Через «о». — Он раздвинул влажные красные губы и провел по ним кончиком мизинца. — Это ничего вам не напоминает?

— Простите… Я не…

— Шутка. Так что у вас там?

Джудит достала папку и протянула ему глянцевую четырехстраничную брошюру с описанием ее услуг. Мужчина мельком посмотрел на нее и вернул, придвинувшись к Джудит вплотную.

— На фотографии вы выглядите хуже, чем в жизни, — заметил он.

— Как вы думаете, мистер Полсон, чем я могу быть вам полезна? — Джудит пыталась говорить бодро и решительно. — У вас сейчас есть бухгалтер?

— Да. — Полсон заглянул в вырез ее блузки.

— Можно спросить, почему вы собираетесь сменить его?

— Я не собираюсь его менять.

— Тогда я не знаю, что могу для вас сделать, — лаконично сказала она. Ради этой встречи Джудит оставила неважно себя чувствовавшего Эшли и проехала шестнадцать километров. Она положила папку обратно и с треском захлопнула «дипломат».

— А я знаю. — Мистер Полсон открыл бумажник и протянул ей. — Примерьте один из них.

Не успев подумать, Джудит взяла бумажник и увидела ряды презервативов. Их там было штук тридцать-сорок. Впечатление было не слишком приятным, но свалить человека с ног оно не могло. Женщина долго смотрела на них, демонстрируя равнодушие, а потом вернула бумажник владельцу.

— Я вижу, вы оптимист, мистер Полсон. — Затем Джудит ощутила приближение гнева и добавила: — Иногда следует смотреть на себя в зеркало.

У Полсона искривился рот. Джудит тут же пожалела о своих словах. Но не потому, что намеренно оскорбила его. Ее мучило дурное предчувствие. Лицо собеседника налилось кровью. Она оглянулась по сторонам.

Зал был очень большим и в половине седьмого вечера почти пустовал. Полдюжины официантов в черных костюмах стояли в дальнем конце у стола с бокалами. Они жались друг к другу, что-то бормотали, время от времени закидывали головы и зычно хохотали. Две молоденькие девушки сидели у стойки и болтали с барменом. В разных частях зала расположились две-три пары, тоже поглощенные беседой.

Джудит оказалась в ловушке. С одной стороны от нее сидел Полсон, с другой находился угол стола. Она слегка толкнула столик и убедилась, что его ножки надежно заблокированы «дипломатом» Полсона. Мужчина придвинулся еще ближе, прижал ногу к ее ноге, зловонно задышал ей в лицо и начал говорить на ухо гадости.

— Заткнись, сука. Я знаю, кто ты такая. Знаю твое имя. Достаточно мне сказать хоть слово, как ты станешь притчей во языцех. По-твоему, я урод? Неправда, там, внизу, я не урод. Там, внизу, все одинаковы. Давай поднимемся наверх, и я использую пять таких штучек. Пять, ты поняла меня? Какой у тебя размер? Тринадцатый? Я не ошибся? Так вот, сначала я засуну тебе в рот. Затем к тебе встанут в очередь эти официанты и будут кончать с криком. Они знают, что ты на это мастерица. Как там говорил этот малый? «Представь себе, что это леденец»? И гоготал при этом. А после этого я задеру твои ноги себе на плечи, достану свой…

Потом Джудит долго не могла понять, почему она продолжала сидеть неподвижно. Смущение не имело к этому никакого отношения. Казалось, окружавшее их пространство стало твердым и непроницаемым, как толстый лед. Рука Полсона, лежавшая на ее колене, переползла на ляжку, большой палец отделился и устремился наверх.

И тут Джудит заметила, что кто-то идет в их направлении по необъятному ковру. Она перехватила взгляд мужчины, боясь, что тот пройдет мимо, а потом с отчаянием показала глазами на своего мучителя.

Поняв, что проиграл, Полсон встал, взял свой «дипломат» и громко сказал:

— Жду не дождусь возможности поработать с вами! Как насчет следующей недели?

Когда он пошел к двери, Джудит закрыла глаза. Она чувствовала, что другой мужчина сел рядом, но не могла смотреть на него. Секунды превращались в минуты. Наконец ее лицо начало ощущать тепло. Она снова ощутила биение собственного сердца и поняла, что по щекам бегут слезы. Мужчина ушел, а потом вернулся с бокалом бренди.

— Пейте. — Он заставил ее взять бокал. — Пейте, миссис Парнелл.

— Не могу.

— Это необходимо. Пейте понемногу. Глоток за глотком. — Джудит пригубила бокал; при этом часть жидкости пролилась на столик. — Вот и отлично. Знаете, вам следовало бы заявить в полицию.

Что угодно, только не это! Описывать этого человека и раз за разом повторять его слова? Джудит затошнило. Никакой бренди не мог отбить вкус горечи во рту.

— Я отлучусь на минутку. — Он встал. — Схожу за водой.

— Я должна ехать.

— Нет. Этого делать не следует. Вы не можете вести машину.

— Ладно.

Она подчинилась, хотя понимала, что проявляет бесхарактерность. Господи, как глупо… Но облегчение испытала неимоверное. Можно было сидеть тихо, незаметно и ощущать себя в безопасности. В конце концов слабость пройдет, ноги начнут сгибаться, после чего она встанет и пойдет к двери. Как отзывчив и добр этот человек… Человек, которого она никогда не видела, но, как ни странно, знающий ее имя.

Глава третья

Поскольку теперь часы пик бывали даже по воскресеньям, Кейт решила выехать из Эпплби-хауса в полдень, чтобы избежать потока дачников, возвращавшихся в город. Она положила в багажник «гольфа» несколько коробок с овощами и решила проехать мимо магазина сети «Теско»[22], у которого можно было заправиться дизельным топливом.

Полли, которой внезапно до слез надоела сельская жизнь, поехала с матерью, но промолчала всю дорогу. Настроение у нее было скверное. Она не могла забыть злополучное столкновение с тем жутким пугалом в доме Денниса. Конечно, теперь вся деревня узнала о ее неудаче. На мнение местных жителей Полли было наплевать, но Деннису это давало большое преимущество. Правда, существовала маленькая надежда, что эта женщина с лицом из солонины ничего ему не сказала.

Ее неподготовленный приход к Бринкли был ошибкой. В следующий раз она заранее договорится о встрече. Скажем, на этой неделе (дольше ей не вытерпеть). Наденет что-нибудь темное, мрачное и унылое. Попросит совета у Денниса, как быть со свалившимся на нее богатством, и при этом будет хихикать в кулак.

Другой причиной для ее плохого настроения был божественный Эшли. После первой встречи Полли ждал полный афронт. Она даже не смогла обменяться с ним парой слов через садовую калитку. Когда Кейт сказала, что его жена работает на дому, это стало для Полли ударом. Она надеялась, что Джудит когда-нибудь уйдет — например, в магазин или на почту. Ничего подобного! За два дня Джудит не высунула и носа на улицу. А потом девушка увидела, что она передала почтальону пачку писем. Когда Полли предложила матери пригласить Парнеллов выпить — как-никак теперь они ближайшие соседи, — то получила очень резкий отказ.

Кейт звала Бенни приехать в Лондон и пожить у них. Но Бенни отказалась, и переубедить ее не удалось. Как быть с Кройдоном? Наверное, можно было договориться, чтобы его кто-нибудь кормил. Но после исчезновения любимой хозяйки бросить бедное животное было немыслимо. Кроме того, существовала угроза взлома. Пустой дом — приманка для преступников. В него могут забраться воры и украсть что-нибудь из вещей Кэри.

Когда Кейт и Полли уезжали, Бенни стояла у высоких чугунных ворот, кричала «до свидания» и махала носовым платком. Щурясь, моргая и поправляя исцарапанные очки, махала до тех пор, пока темно-синяя машина не исчезла вдали. А потом застыла на месте, внезапно почувствовав себя брошенной.

Заметив Джудит, вышедшую из дома через черный ход, Бенни окликнула ее.

Джудит коротко кивнула в ответ. Бенни решила немного поболтать с соседкой, стремясь оттянуть неизбежное возвращение в дом. Но когда она добралась до забора, Джудит уже исчезла. Делать было нечего; пришлось вернуться. Она остановилась посреди пустой, запущенной кухни и осмотрелась по сторонам.

Бенни уже не помнила, когда оставалась в Эпплби-хаусе совершенно одна. Казалось, в дом прокралась страшная тишина. Знакомая обстановка должна была ее успокаивать, но все вокруг казалось холодным и зловещим.

Она начала нервничать. Участок был большим и внезапно показался Бенни очень обособленным. Далеко справа находилась церковь Святого Ансельма, построенная в пятнадцатом веке и отделенная от дома просторным кладбищем. С другой стороны раскинулась часть яблоневого сада, занимавшая больше половины гектара. Вторая часть сада тянулась за домом до самого забора. Можно было считать (и Бенни не преминула сказать это вслух), что дом полностью отрезан от мира. Конечно, здесь был телефон, но аппараты стояли далеко не во всех комнатах. Что будет, если кто-то вломится сюда, а она не сможет вовремя сообщить об этом?

Бенни застыла на месте и прислушалась. Постепенно до нее дошло, что тишина, на которую она раньше не обращала внимания, вовсе не была абсолютной. Например, в вязах, росших по обе стороны дороги к церкви, жили грачи и оглушительно орали весь день. Теперь она слышала их словно впервые. Кэри говорила ей, что эти сборища следует называть «грачиным парламентом». Судя по уродливым звукам, издававшимся птицами, сравнение было очень точное.

Бенни вспомнила, как однажды, кладя цветы на могилу, сделала шаг назад и наступила на другую, заброшенную. Земля подалась, хлюпнула, и Бенни увидела засохшие перья, какую-то липкую темно-красную дрянь и жирных белых червей. От отвращения ее бросило в холодный пот. Сейчас она ощущала то же самое: холод и подступавшую к горлу тошноту.

Нужно было выпить чаю. Хотя она соблюдала осторожность — причем без всякой нужды, потому что больной Кэри наверху больше не было, — каждое ее движение сопровождалось невообразимым шумом. Вода громко хлестала из латунного крана, фарфоровая чашка звенела о блюдце. А потом ожил и завибрировал старый грязно-белый холодильник с заржавевшей хромовой ручкой. Он дрожал и трясся. Дрожал и трясся.

Бенни села за кухонный стол, включила радио и тут же выключила его, поняв, что если кто-нибудь подойдет к дому, она его не услышит. Поднятая к потолку деревянная сушка со свисавшими с нее полотенцами слегка скрипнула. «Странно», — подумала Бенни, подняв голову и испуганно посмотрев вверх. С чего это ей вздумалось двигаться? Окна были закрыты. Ниоткуда не дуло. Но она двигалась. И даже слегка раскачивалась…

Кэри как-то сказала, что если бы Бенни из-за чего-то не волновалась, то не знала бы, чем ей заняться. Бедняжка всегда ощущала тревогу. Ее жизненным правилом было «а что, если?..». Самые безобидные и невинные вещи вызывали у нее ужас. А редкий счастливый момент неизменно портило дурное предчувствие.

Никто не мог понять, почему это так. В том числе и сама Бенни. Если верить учебникам по психологии, она должна была быть беспечной, как птичка. Ее вырастили любящие родители, не страдавшие избытком воображения. Застенчивая, нелюбопытная и некрасивая девочка ходила в школу, делала домашние задания, иногда играла в теннис (хотя предпочитала играм чтение) и тихо дружила с такими же тихими подругами.

В подростковом возрасте она время от времени ходила на танцы, где ее серьезное, круглое как луна лицо и тонкие волосы мышиного цвета (после стригущего лишая они так толком и не выросли) не привлекали большого внимания. Бенни почти не приглашали, а уходила она задолго до конца, чтобы благополучно добраться до дома. Но при этом ее никогда не покидал страх. «А что, если?..»

Однажды Бенни выскочила из школьного автобуса, убежденная, что в их доме пожар. Сначала она шла нормально, но потом не выдержала и перешла на бег. Испуганная девочка бежала изо всех сил, ее сердце колотилось, ранец бил по спине, а по щекам катились слезы. Она видела дом, охваченный оранжевым пламенем и грозивший вот-вот обрушиться. По мостовой с криками бежали пожарные, тащили шланги и исчезали в удушливом пламени. Какая-то женщина плакала. Кошмарная картина была такой живой, что Бенни, завернув за угол Ракитного переулка, застыла как вкопанная и, не веря своим глазам, уставилась на ряд не тронутых огнем одноквартирных домиков с общими стенами, безмятежно гревшихся на солнце.

Откуда-то донесся пронзительный крик. Погрузившаяся в воспоминания Бенни тоже вскрикнула, вскочила и опрокинула стул. Но это был всего лишь чайник. Она подняла стул и пошла заваривать чай, радуясь тому, что никто не оказался свидетелем ее глупости. Придется купить другой чайник. Простой, без свистка, который можно включать в сеть. На чайнике со свистком настояла Кэри, когда у выкипевшего старого отвалилось дно.

Сев за стол и сделав глоток «Эрл Грея», Бенни попыталась подумать об ужине. Мэллори, предвидевший, что после похорон осиротевшая компаньонка его тетушки впадет в депрессию, уговаривал ее есть как следует. Перед отъездом Кейт ополовинила местный супермаркет, так что продуктов в холодильнике было вдоволь. В том числе заливной палтус с лимоном.

Едва Бенни успокоилась, как до нее донесся скрип ворот. Она резко выпрямилась. Кто бы это мог быть? Явно не почтальон, потому что сегодня воскресенье. Кто-то громко топал по выложенной кирпичом дорожке. Не пытаясь подкрасться незаметно. Это утешало. Бенни повернулась, наклонилась и прижалась пухлой щекой к стеклянному ромбику. Если закрыть один глаз и прищурить другой, можно было рассмотреть посетителя сквозь шпалеры крыльца.

Это был друг. Наверное, теперь, после смерти Кэри, самый близкий и любимый. Успокоившаяся и сразу повеселевшая Бенни пошла открывать дверь.


В деревне Форбс-Эббот давно перестали гадать, что связывает чокнутую старую деву мисс Фрейл и респектабельного с виду Денниса Бринкли. О сексуальной связи между ними не могло быть и речи, а понять, что у них общего, невозможно. Этот сухой и пыльный дуэт прозвали «перспективной парочкой» и махнули на него рукой. Оба держались достойно и сдержанно, даже не догадываясь, что были предметом пересудов. Бенни — потому что никогда не считала себя достаточно умной и привлекательной, чтобы дать повод для сплетен. А Деннис — потому что никогда не интересовался жизнью соседей и считал, что ему отвечают тем же.

Впрочем, полного единодушия в Форбс-Эбботе не было. Допустим, на Бенни Фрейл как поставщике сенсационных новостей можно было поставить крест с первого дня. Но на Денниса возлагали большие надежды. Все быстро узнали, что он профессионал, партнер процветающей консультационной фирмы, а также владелец большого, но странно перестроенного дома в престижном конце деревни. Он сумел занять видное положение в здешней общине и пользовался большим уважением. Приходский совет принял его с распростертыми объятиями; то же самое сделал клуб виноделов-любителей. Однако вскоре деревня решила, что первое впечатление может быть обманчивым, и стала следить за новичком во все глаза.

Во-первых, привлекательный мужчина средних лет, целый день сидящий в конторе и занимающийся чужими деньгами, был просто обязан иметь жену, но Бринкли оставался холостяком. Во-вторых, к нему в дом никогда никто не приходил. Ни женщины, ни мужчины. Все знали, что значит слово «нелюдим». Но сильнее всего местных жителей сбивало с толку хобби Денниса Бринкли.

Все соглашались, что какое-то хобби у мужчины быть должно. Оно мешает ему шалить и позволяет не попадать под башмак жены. Какое-нибудь ремесло, садоводство, боулинг, снукер, таинственное изготовление керамики — это одно. А убивающие машины — совсем другое.

Косые взгляды вызывало не оружие само по себе. В конце концов, местность была сельская. Некоторые семьи в деревне и ее окрестностях имели оформленную по всем правилам лицензию на гладкоствольные ружья и пользовались им для охоты на кроликов или фазанов. А два человека, относившихся к этому спорту всерьез, даже были членами Костонского стрелкового клуба. Мужчины всегда остаются мальчишками.

Но все дело в масштабах. Один человек, одно ружье, одна мишень — кому придет в голову возражать против этого? Но держать в доме оружие массового уничтожения — это уже чересчур. Тем более такое, в котором человек с улицы не разберется.

Военные реликвии — это понятно. Всякие там знаки отличия, медали, солдатские книжки, необычная немецкая каска, гильзы, противогазы в определенном возрасте могут вызывать приятные воспоминания. Но, как объяснял один знаток истории в «Лошади и гончих», чудовища Бринкли могли доставить удовольствие только какому-нибудь шестисотлетнему Мафусаилу.

Перед своим переездом Деннис разрушил старое здание начальной школы. Этого можно было ожидать: под жилой дом школа не годилась. Но он снес все внутренние перегородки и потолки, оставив лишь громадный остов и укрепив его чугунными балками. Построенное затем скромное жилое помещение заняло не больше трети площади. Все это вызвало множество пересудов и догадок. После прибытия фургона, доставившего в дом несколько чайных сундуков и простую старомодную мебель, разговоры прекратились. Но не прошло и недели, как в Форбс-Эббот начали привозить машины.

Правда, поняли это далеко не сразу. Машины были разобраны; их массивные отдельные части, иногда имевшие странную форму, привозили в специально сконструированных ящиках. Четыре человека затащили их в дом, а несколько часов спустя увезли ящики, разобрав на части и связав веревкой.

Вскоре после этого прибыли другие люди с лестницами и подмостками и три дня сновали взад-вперед, стуча молотками и кувалдами. Едва они уехали, как к дому явилась вся деревня во главе с председателем организации «Присмотр за соседями»[23] и его супругой. Остальные члены организации следовали за ними по старшинству. Увы, односельчан ожидало разочарование. Их учтиво приняли, показали довольно маленькое жилое помещение, но как следует осмотреться не дали. Так продолжалось десять лет.

Мало кому из местных было суждено увидеть эти махины в собранном виде, потому что окна в помещении были чрезвычайно узкие и располагались очень высоко. Даже если подпрыгнуть, можно было увидеть лишь свисавшую с потолка веревочную петлю или массивный железный коготь.

Но миссис Крудж, подметавшая и натиравшая полы, на которых стояли тщательно размещенные машины, красочно описывала, что они собой представляли. В стеклянных витринах у каждого экспоната находились большие печатные карточки с описанием истории чудовища и его внушающей страх мощи. В некоторых витринах лежали иллюстрации, от которых, по словам миссис Крудж, стыла кровь в жилах. Хуже, чем в комнате ужасов мадам Тюссо. В общем, приличным это хобби назвать нельзя. В чем-то она права. Потому что военные машины были для Денниса не хобби, а всепожирающей страстью.

Бринкли хорошо помнил момент, когда эта страсть впервые проявила себя. Ему было четырнадцать лет; честно говоря, до тех пор он не интересовался ничем. У него не было ни увлечений, ни друзей — по крайней мере, тех, которых он приводил домой. В конце концов пристыженные Бринкли-старшие были вынуждены признать, что их единственный сын серый, как штаны пожарника.

В доме был только один телевизор, и отец Денниса не выпускал из рук пульт дистанционного управления. Поэтому парень читал, иначе ему просто нечего было бы делать. Поскольку тематика оказалась ему безразлична, мать меняла его книги тогда, когда ходила в библиотеку менять свои. Она перепробовала все: беллетристику для подростков, приключения на суше и на море, биологию, естествознание и, наконец, историю. Именно в этом разделе фонда она нашла книгу под названием «Средневековое оружие двенадцатого-шестнадцатого веков».

Деннис открыл ее наугад, ахнул и воскликнул:

— Ух ты! Вот это да!

На странице, о которой шла речь, были изображены тиски для ломания коленей, локтей и шей, позволявшие сворачивать пленнику голову до тех пор, пока не ломался позвоночник. Миссис Бринкли не успела и слова сказать, как ее сын крепко прижал книгу к груди, побежал в свою комнату и, в отличие от несчастного человека, изображенного на картинке, ни разу не оглянулся назад.

В следующие двадцать лет Деннис добывал малейшие клочки информации, относившиеся к указанному периоду. Его полки ломились от нужных книг. Отпуска он проводил в музеях мира, разыскивая манускрипты, посвященные средневековым битвам, фотографии оружия, доспехов и прочей старинной смертоносной военной техники. Артефакты были очень хрупкими. Скопировать документ ему позволили только один раз; это случилось в библиотеке Вероны. На карте была изображена битва при Монтикьяри (тысяча копейщиков, семьсот лучников). Прикасаясь кончиками пальцев к выцветшему пергаменту цвета слоновой кости, Деннис ощущал теплую золотистую землю, по которой текла кровь воинов.

Постепенно он создал небольшую коллекцию, в которую входили целый сноп отлично сбалансированных длинных луков; лафет огромного арбалета (чтобы вставить в него тяжелую стрелу, требовались усилия двух человек); ржавый шлем с конским хвостом на гребне и боковинами на петлях.

Когда Бринкли пришло в голову, что он может стать владельцем копии огромной военной машины, сделанной в натуральную величину, ему было уже под сорок. Он чертил тщательно составленные планы устройств, которые нельзя было использовать на практике. Деннис начал с требюше — гигантской кожаной катапульты с лебедочным механизмом в раме, имевшей девять метров в высоту и предназначенной для перебрасывания огромных камней и сосудов с кипящей жидкостью через крепостные стены. За требюше последовала передвижная осадная башня, способная выдержать сто человек. Потом Бринкли начал искать мастера, способного их построить. Когда все было сделано, он стал подыскивать подходящее помещение, которое могло бы вместить его сокровища.

Деннис остался доволен покупкой и последующей перестройкой Киндерс[24]. Не было вечера, чтобы он не зашел в обширное помещение, где хранились боевые машины. Особенно ему нравилось приходить туда в сумерках, когда их гротескные тени встречались и переплетались, расползаясь под его подошвами, как серый туман.

В такие минуты ему чудился свист тысяч стрел. Или скрип и скрежет каната, поднимавшего огромную кожаную петлю требюше в боевую позицию. С годами эти сцены становились все более живыми и включали не только постоянно возраставшее количество отвратительных деталей, но и звуки, а впоследствии даже запахи кровавой бойни.

На первых порах такие необычные видения посещали Денниса только тогда, когда он оказывался в своем арсенале. Стоило ему закрыть дверь хранилища и отправиться по делам, как шум и ярость немедленно исчезали. Но в последнее время его сознание начало давать сбои. Однажды, к большой тревоге Бринкли, это случилось в конторе во время разговора с двумя служащими. Иногда в его сны вторгались стоны раненых воинов и крики испуганных женщин и детей.

Естественно, Деннис никому об этом не говорил. Однако когда дневные воспоминания о ночных кошмарах стали изнурительными, он решил обратиться за помощью. Поскольку идти к психиатру Деннису отчаянно не хотелось — в повседневной жизни он был совершенно адекватным человеком, — он выбрал в качестве консультанта специалиста по снам. Когда Бринкли смущенно изложил женщине-врачу свою историю, та выслушала его и предложила несколько методов лечения, которые показались ему глупыми. Вроде совета каждый день записывать свои сны и видения. Все же Бринкли внял ее словам; к собственному удивлению, это ему так помогло, что второго визита не потребовалось.

* * *
Мэллори помнил, что однажды разговаривал с тетушкой о странной дружбе ее компаньонки и Денниса Бринкли. Как большинству людей, это казалось ему странным и даже немного смешным. Лоусону хватило глупости сказать об этом вслух. Намек на то, что непривлекательные и необщительные люди не заслуживают дружбы, рассердил Кэри. Как и намек на то, что неудачники должны выбирать в друзья таких же неуклюжих и некрасивых людей, как они сами.

Когда Мэллори покаялся, Кэри сменила гнев на милость и кое-что рассказала о ситуации, в которой очутилась Бенни. Насколько она понимала, отношения подруги с Деннисом основывались не столько на взаимной симпатии (хотя она, безусловно, присутствовала), сколько на понимании того, что они не причинят друг другу зла. Мучительная застенчивость Бенни, скрывавшаяся за ее суетливостью, неловкостью и стремлением помочь всем и каждому, прекрасно компенсировалась спокойствием Денниса, его терпением и искренней заботой о благе пожилой дамы. Им было удобно друг с другом. Кэри рассказала, что однажды ей потребовалось срочно поговорить с Бенни в присутствии Денниса. Гость и хозяйка сидели в высоких креслах по обе стороны камина с таким спокойным и степенным видом, словно были женаты много лет.

Бенни ничего не знала об этом разговоре, но шла открывать дверь Эпплби-хауса с совсем другим выражением лица.

— Входи, Деннис. Ужасно рада тебя видеть.

— Я не торопился… После похорон прошло слишком мало времени. Но увидел машину Кейт и подумал, что тебе может понадобиться компания.

— Ты прав, как всегда.

— Пойдем на кухню?

Они разместились за потертым столом. Бенни выбросила спитой «Эрл Грей», заварила то, что Деннис называл «знатным чифирем», и достала красивые мейсоновские желто-голубые чашки и блюдца с цветочным узором. Вообще-то они были предназначены для утреннего кофе, но Кэри считала, что нужно пользоваться тем, что тебе подходит, а первоначальная цель предмета не имеет никакого значения. Мороженое она резала ножом для рыбы, если тот оказывался под рукой, а однажды подала устриц с лимонными дольками, колотый лед и морские водоросли на трехъярусной подставке для торта. Так что Кэри и глазом бы не моргнула, если бы…

— Ох, Бенни, милая… — Ее слезы лились как дождь. Деннис достал большой белый носовой платок, расправил его безукоризненные складки и положил рядом с блюдцем Бенни. — Мне ужасно жаль.

— Ухх… ухх… — Бенни крепко обхватила руками грудь, разрывавшуюся от боли. — Когда все были здесь… мне было легче…

Деннис ждал и молчал. Бенни искренне благодарила его за это. В последние дни ей говорили слишком много. Намерения у людей были добрые, но все их банальности ничего не стоили. Хуже того, они раздражали. Что они знали о настоящей, истинной Кэри? О ее чувстве юмора, временами вспыхивавшей сварливости, зычном смехе и умении зло передразнивать столпов местного общества, едва те поворачивались к ней спиной? О ее любви к сплетням, хорошему вину и крепкому табаку? На эти воспоминания, за которыми последовали другие, ушло столько времени, что чай остыл.

— Я заварю свежего, — сказал Деннис скорее утвердительным, чем вопросительным тоном. Он наполнил чайник, а когда тот снова засвистел и запищал, Бенни перестала плакать.

— А что-нибудь к чаю есть? — спросил он. Не из жадности, хотя был сладкоежкой, а чтобы отвлечь Бенни.

— Да-да! — Бенни начала хлопотать и вынимать из буфета жестяные банки. Одна из них упала и покатилась по полу. И тут она вспомнила, что Полли забрала с собой остатки торта, который подавали на поминках. — Остался только «Баттенберг».

— Любимый торт моей матери. — Деннис достал чистые чашки. — Хотя марципан ей не нравился.

— Это не домашний. — Бенни положила кусочки торта на почти прозрачное блюдо с потускневшим золотом ободком и только потом поняла необычность этой фразы. — Не нравился?..

— Она вынимала марципан и ела то, что осталось. Я часто спрашивал ее, почему она не покупает вместо него «ангельский бисквит»[25]. Желто-розовый. Помнишь, Бенни?

— О да. Взбитый белок с сахарной пудрой.

Деннис продолжал говорить. От вкусовых привычек матери перешел к другим семейным историям, пару которых Бенни хорошо знала, а потом начал рассказывать о странных соседях, которые когда-то жили рядом с Бринкли.

— У них было чучело броненосца. После наступления темноты, когда никто ничего не видел, они водили его гулять.

— Ой, как чудесно! — Бенни захлопала в ладоши от удовольствия. — Они что же, везли его на колесиках?

— Нет. Несли на руках.

— Ну, если кого-то несешь на руках, это не значит, что ты ведешь его на прогулку.

Пока Деннис расписывал это семейство — целиком выдуманное, — к Бенни прыгнул на колени Кройдон и замурлыкал. Впервые за долгое время. Она погрузила пальцы в его оранжево-белый ошейник и стала почесывать шею. Кот задрал подбородок, стремясь продлить удовольствие. Прихотливо петлявшая беседа, непринужденные паузы и мерное мурлыканье заставили Бенни успокоиться. Теперь ее прежние страхи казались глупыми. Нужно было придумать способ справляться с собственным воображением.

К несчастью, Деннису предстояло сообщить хозяйке то, после чего вся его работа должна была пойти насмарку. Бенни все равно услышала бы ужасную новость благодаря сплетням или местной газете. Деннис, хорошо знавший беспокойный характер Бенни, предпочитал, чтобы она узнала об этом от него.

Новость заключалась в следующем. В одном из домов деревни Бэджерс-Дрифт, располагавшейся всего в нескольких километрах отсюда, нашли забитого до смерти старика. Семнадцатилетний внук, который последние пять лет жил с ним, исчез. Опрошенные соседи показали, что этот молодой человек уже не раз привлекался к ответственности за вандализм и драки. Полиция просила сообщить о его местопребывании и развесила на досках объявлений последнюю фотографию юноши.

Бенни слушала и постепенно бледнела. Когда Деннис закончил, она воскликнула:

— А вдруг этот бандит придет сюда?

— Ни в коем случае, — решительно возразил Деннис. — Полиция называет такие преступления домашними. Иными словами, подвергаются риску только члены семьи преступника. Кроме того, они думают, что этот парень уже в Лондоне. — Последняя фраза тоже была чистым вымыслом.

— А я совсем одна! — Бенни вскочила с таким видом, словно хотела броситься наутек.

— Бенни, послушай… Где ты будешь ночевать? В доме или в своей квартире?

— У себя. Этот дом слишком большой.

— Давай обойдем его и проверим, ладно? Потом купим то, что понадобится — скажем, шпингалеты или замки, — и я их тут же врежу.

— Ох, Деннис… — Бенни снова села на стул. — Что бы я без тебя делала?

Глава четвертая

Много лет назад — точнее, почти восемь, но казалось, что с тех пор прошло несколько жизней, — Мэллори Лоусон занимал прочное положение в обществе, был здоров и доволен собой. Он всегда хотел преподавать, после трех лет учебы на биологическом факультете колледжа Даунинг Кембриджского университета продолжил учебу в колледже Хомертон, получил диплом учителя и хорошо им воспользовался. Мэллори предложили должность младшего учителя общеобразовательной школы в Хартфорде[26], но не успел он пройти собеседование, как получил приглашение в отличную среднюю школу в Низинах, неподалеку от Или[27]. Там он влюбился в красивую девушку по имени Кейт Аллен, в то время изучавшую английский язык и литературу в Гертоне[28], а после окончания первого школьного семестра женился на ней. Кейт сумела поступить в одно из крупных лондонских издательств (что было первым шагом к осуществлению ее мечты стать редактором) и каждый день ездила на работу в Лондон.

Молодые, бездетные и сами себе хозяева, Лоусоны не стали связываться с домом, а сняли квартиру в Кембридже. Они принимали у себя друзей, ходили в театры и на концерты, ездили в долгие отпуска и жили в свое удовольствие. Будучи в Литтл-Феллинге, Мэллори продолжал заниматься наукой и написал несколько статей. Одна из них, напечатанная в журнале «Нейчур» и называвшаяся «Миграция лебедей-шипунов», была хорошо принята читающей публикой. На одной конференции директор престижной школы в Челтнеме[29] предложил Мэллори стать главой отделения естественных наук, должность которого должна была освободиться в конце текущего семестра. Мэллори подал заявление, две недели не находил себе места от волнения, прошел второе собеседование, попал в окончательный список из трех человек и в конце концов победил.

В это время Кейт забеременела. Они с мужем безмерно обрадовались, внезапно стали серьезными и поняли, что пора остепеняться. Покупать солидную семейную машину (Мэллори быстро и по дешевке продал свой «морган») и, конечно, дом в деревне. Для начала одноквартирный, имеющий общую стену с соседним, но непременно с тремя спальнями. Едва Лоусоны сообщили агентству свой кембриджский адрес, как их завалили предложениями. Подробности обоих изумили. Они знали, что в Кембридже за последние десять лет цены на жилье выросли втрое, но Кембридж — университетский город. В Оксфорде было еще хуже. Но ведь здесь речь шла о домике в деревне!

Поскольку и Мэллори, и Кейт хотелось жить в самом Челтнеме, дело кончилось тем, что они выбрали викторианский дом ленточной застройки[30], получили стопроцентную закладную и потратили свои сбережения на ремонт, новую электропроводку и мебель. Кейт уволилась из издательства и начала работать по договорам. Так как хорошие редакторы попадаются редко, работу она находила. После рождения Полли Кейт стала редактировать рукописи и читать корректуру. Это было не столь ответственно; кроме того, всегда можно было отвлечься, если капризный ребенок требовал внимания. Платили, конечно, не густо, но что поделаешь…

В общем, жили они неплохо. Кейт кормила семью. Мэллори платил закладную, оплачивал все остальные счета и держал бразды правления. Полли — умная, своевольная и скрытная с самого рождения — преуспевала. Ей легко давались естественные науки, математика и спортивные игры — как с мячом, так и без. Все хотели, чтобы она играла за их команду.

После того как Мэллори проработал в школе Уиллоби-Харт почти десять лет, освободилась должность заместителя директора, и ему прозрачно намекнули, что следует подать заявление. Он занял эту должность, но примерно через год случилось то, что сильно изменило жизнь Лоусонов, причем к худшему.

Вскоре после катастрофы, когда они были близки к отчаянию, Кейт с тоской вспоминала их счастливую жизнь в Челтнеме. Но разве не все так делают до того, как с ними случается что-то ужасное? Цокают языком, вздыхают и качают головой, узнавая о чужих трагедиях из выпусков новостей. Смотрят передачи «Чрезвычайное происшествие» как телесериал, которому придает дополнительную пикантность то, что это случилось на самом деле. С любопытством пялятся в экран, уверенные, что с ними подобного не произойдет никогда.

Все началось с поздней, невзначай пойманной телепередачи. Закончился ночной выпуск новостей, и Мэллори уже хотел выключить телевизор и лечь спать, как его внимание привлек анонс документального фильма о средней школе, расположенной в бедном и отсталом округе на северо-востоке Англии. Суровый пейзаж, запущенные помещения, в которых запущенные учителя пытались учить столь же запущенных детей. Такие школы в средствах массовой информации называют «тонущими».

Мэллори вспомнил об анонсе только на следующий день в учительской старших классов. Кто-то легкомысленно попытался определить значение понятия «тонущая школа». Всеобщий любимец предложил формулировку «мусор, который остается за плугом» и снискал у аудитории смех и нешуточные аплодисменты.

Вечером Лоусон включил телевизор. Когда фильм закончился, он долго не мог уснуть. Точнее, всю ночь. Забыть эти горестные, угрюмые и безнадежные лица было невозможно. Он испытывал чувство вины и стыда. Вспоминал свой юный идеализм и ожесточенные споры с однокурсниками, доказывавшими, что хотеть работать школьным учителем может только сумасшедший. Для этого не нужен диплом Кембриджа. Мэллори начинал с пеной у рта доказывать, что ученье — свет, который позволяет изменить жизнь обездоленных детей. Это вызывало новые насмешки. Кто-то предположил, что вскоре будет снят художественный фильм о «тонущей школе», в котором роль Мэллори сыграет Том Хэнкс.

«Как бы сложилась моя жизнь, — думал Мэллори, — если бы я пошел работать в ту общеобразовательную школу в Хартфорде?» Кейт с самого начала понимала и поддерживала его. Они были бы счастливы. Полли родилась бы у них и там. А он чувствовал бы, что приносит этому миру реальную пользу.

Именно это все и решило. Мэллори стало ясно, что если он оставит свою нынешнюю работу, ни один ребенок ничего не потеряет. Репутация школы такова, что его легко и быстро заменит другой учитель не хуже, а то и лучше. Но есть места, где его присутствие может многое изменить.

Поняв это, Мэллори тут же представил себя в драматической ситуации, которая подвергнет жестокой проверке не только его искусство учителя, но душу, сердце и недюжинную энергию. Внезапно в три часа ночи, сидя в пустой комнате, в полнейшей тишине, он почувствовал прилив веры, о существовании которой едва не забыл. Снова ощутив себя живым и полным сил, Мэллори начал обдумывать волнующие возможности.

Он стал готовить завтрак для еще не проснувшихся жены и дочери. Для них это будет страшным потрясением. До сих пор они жили легко и приятно; теперь же всех — включая его самого — будут ждать тяжелые испытания. Похоже, впервые в жизни.

Школа имени Ивена Седжуика, расположенная в юго-восточном Лондоне, регулярно печатала объявления в «Таймс эдьюкейшнл сапплмент» и «Гардиан» объявления о приеме на работу. В настоящее время она искала не только учителей практически по всем предметам, но и директора. Мэллори попросил прислать ему анкету. В конце концов, это его ни к чему не обязывало. Заполнив и отослав бумаги, он попытался себя утешить. Вряд ли недолгий опыт работы на посту заместителя директора окажется достаточным для руководства крупной лондонской школой. Но примерно через две недели его пригласили на собеседование, во время которого члены совета вежливо пытались скрыть изумление, вызванное его заявлением. Не прошло и недели, как ему предложили искомый пост.

Кейт, раньше неизменно поддерживавшую мужа и дочь во всех их начинаниях, новизна и серьезность ситуации напугали до слез.

Как ни странно, Полли, которой предстояло расстаться с подругами и некоторыми приятными сторонами сельской жизни, отнеслась к этой идее с энтузиазмом. Все знают, как классно жить в Лондоне. С самоуверенностью и безрассудством, которые доставили ей столько неприятностей позже, она не могла дождаться переезда и начала новой жизни.

Деньги обещали стать серьезной проблемой. Закладную Лоусоны выплатили, но знали, что цены на жилье в столице заоблачные. Внушительного жалованья в три тысячи фунтов там не хватило бы даже на крохотную квартирку. Но хуже оказалось другое. Кейт заявила, что Полли не должна страдать из-за внезапного приступа отцовского идеализма и в плохую школу не пойдет. Это означало, что несколько относительно дешевых вариантов отпадало сразу. Мэллори, пристыженный тем, что ссоры начались еще до того, как он успел занять новый пост, прибег к избитому доводу о том, что школы никогда не улучшатся, если о них не будет заботиться средний класс. Но на Кейт это не подействовало. В первый и последний раз в семействе Лоусон чуть не дошло до открытой войны.

В конце концов победа осталась за Кейт. Они нашли в Парсонс-Грине отличную школу для девочек, которая называлась «Леди Маргарет», и купили расположенный неподалеку маленький типовой домик с двумя спальнями, потратив на это деньги от продажи челтнемского дома, взяв в банке ссуду, равную жалованью Мэллори за два года, и добавив пятьдесят тысяч из сбережений Кейт, после чего сумма закладной составила сто семьдесят тысяч фунтов. Кейт вернулась на полную ставку, и в начале сентября Мэллори занял свой пост в школе имени Ивена Седжуика.

Его назначение совпало с получением скромного гранта, разыгрывавшегося в лотерею. В школе сделали ремонт, покрасили потолки и стены, купили новые парты, несколько музыкальных инструментов и переоборудовали спортивный зал. К старым циникам из прежнего состава, многие из которых часто отсутствовали по причине физических и/или душевных болезней, присоединились пять новых учителей. Иногда число вакансий превышало число штатных сотрудников.

Вскоре Мэллори начал понимать, за что он взялся. Хулиганство, в той или иной степени присутствовавшее во всех школах, где ему доводилось работать, в школе имени Ивена Седжуика носило организованный характер и превосходило всякое воображение. Наркотики продавали, покупали и обменивали на глазах у всех. В прошлом семестре один учитель попытался помешать этому. На следующий вечер его дочь-подросток пришла домой с синяками, в порванной одежде. Вслед за этим в его почтовый ящик налили бензин, бросили у дверей несколько спичек, а на самом ящике нацарапали: «В следующий раз».

Все это Мэллори узнавал постепенно. Он познакомился с детьми, склонными к насилию, с душевнобольными детьми, с детьми, которые продавали себя, с беременными детьми, с детьми, которые вовсе не были детьми — возможно, с самого рождения. Часто он сталкивался с чьим-нибудь отцом или матерью и удивлялся, что их отпрыски еще живы. За первый месяц в школе имени Ивена Седжуика он разговаривал с таким количеством полицейских, которого не видел за всю предыдущую жизнь.

Другие школьники — их было большинство, хотя иногда в это верилось с трудом — боролись и пытались учиться у разочарованных старых учителей или временных преподавателей, которые ничего о них не знали, не хотели знать и исчезали, как только дети начинали узнавать их в лицо.

Мэллори взялся за работу засучив рукава. Хотя за четыре последовавших года идеализма у него поубавилось, он находил в себе силу воли и энергию продолжать работу. Нет, победить или хотя бы справиться с ситуацией он уже не надеялся, но просто тянул лямку. Замученный канцелярией, ссорами учителей, некомпетентными администраторами и недостаточным финансированием, Лоусон как-то умудрялся справляться с отчаянием, постоянно грозившим затопить его. И заботиться о доверенных ему детях. Даже о том подростке, который воткнул ему в руку отвертку. Но потом случилось такое, что хуже не придумаешь.

В школу пришли двое мужчин, один из которых отрекомендовался дядей двенадцатилетнего ученика, и сказали, что с матерью мальчика произошел несчастный случай. Дядя объяснил, что они хотят отвезти его в больницу. В канцелярии мальчика отпустили. Когда он не вернулся домой, мать сама пришла в школу. Мэллори позвонил в полицию. Ночью мальчика нашли на обочине дороги в нескольких километрах от города. Он был раздет догола, избит и окровавлен.

Мэллори взял всю ответственность за этот ужасный случай на себя, хотя в тот день его вообще не было в школе. Происшедшее оказало на него сильнейшее впечатление. Он чувствовал, что больше не может занимать свой пост, хотя знал, что должен. Он вырвал жену и ребенка из привычной обстановки, привез на другой конец страны и сидел по уши в долгах, поддавшись чувству, которое теперь казалось глупым и сентиментальным. Теперь Мэллори с горечью вспоминал, как наивно представлял себе, что борется за создание образцовой школы, устраивает конференции в стране и за рубежом. Становится знаменитым, как…

По горло сытый своим директорством, Мэллори начал искать другую работу — естественно, руководящую, потому что он не мог допустить хотя бы малейшего понижения жалованья. Его документы принимали, но обычно тем дело и заканчивалось. Два собеседования, которые он прошел, завершились очень быстро; после этого Лоусон начал чувствовать себя невротиком, неудачником и был вынужден остаться в школе имени Ивена Седжуика. Чтобы не сойти с ума, он свел деловые контакты к минимуму и отстранился как от учителей, так и от учеников.

Но заплатить за это пришлось дорогой ценой. Мэллори чувствовал себя как в тюрьме и не мог расслабиться. Уснуть ему удавалось только после приема снотворного. Потом начались головные боли и радикулит. Иногда он ощущал приступы удушья. Принимал успокоительные, слишком много пил и давно забыл, что такое секс. В последнее время по ночам все его тело сводили судороги, и он не мог пошевелиться. В то время Мэллори еще не понимал, что находился на пороге смерти, и все же его одолевал страх.


Мэллори всегда знал, что унаследует Эпплби-хаус, но не думал об этом и не принимал в расчет. Это был дом его тети, а не фишка для игры в казино. Кроме того, он слишком любил тетку, чтобы ждать ее смерти. Но когда Кэри все же умерла, потрясение не помешало Мэллори почувствовать, насколько изменилось его положение, и поразиться тому, что в адской бездне, которой стала его жизнь, открылось окно, пропускавшее свет и надежду.

После похорон прошло несколько дней. Они с Кейт сидели во дворике за своим типовым домом, пили «Мерсо» и любовались закатом. Кейт выкрасила стены в светло-голубой цвет. Греческие вазы с жимолостью и ломоносом и круглая клумба с львиным зевом слегка украшали пространство, но не могли скрыть, что это всего лишь крошечный задний дворик из кирпича и бетона. Кейт до сих пор не могла поверить, что рыночная стоимость их дома составляет около четырехсот тысяч фунтов.

У соседей справа гремел рок, слева толстая Люси пела «Nessim dorma»[31], а над головой ревели самолеты. Мэллори, в мозгу которого вечно царил хаос, не обращал на это внимания. Но Кейт — особенно когда в доме еще жила Полли — не могла вынести соседского шума, постоянно пользовалась берушами и вынимала их только в Форбс-Эбботе. Иногда деревня снилась ей по ночам. В солнечном свете, навстречу свежему ветру Кейт шла по полям или аллеям, обсаженным деревьями в майском цвету. Однажды ей приснилось, что она переходит вброд озеро Сойера. Вода оказалась прохладной и слегка щекотала ступни, как мягкая трава. Кейт была счастлива, что теперь они с Мэллори будут жить там до самой смерти. Конечно, это случится не завтра и даже не на следующей неделе. Нужно еще очень многое сделать, для этого потребуется время, но все же…

Последние три часа они говорили о деньгах. Мэллори мог уйти в отставку, не дожидаясь наступления пенсионного возраста. В конце концов, он проработал уже двадцать шесть лет, из них последние семь на руководящих должностях, и мог рассчитывать на ежегодную пенсию в двадцать три тысячи фунтов. Конечно, не бог весть какое богатство, но на жизнь хватит. Они будут получать проценты с надежно помещенных теткиных денег, а плата за сад пойдет на содержание Полли во время последнего года учебы. После этого девочка будет зарабатывать самостоятельно, но, к счастью, без пенни за душой не останется.

Что же касается дома, то если за него дадут запрошенную цену (а Кейт в этом не сомневалась), то они выплатят закладную и останутся с прибылью примерно в сто тысяч.

— Если мы добавим к этим деньгам мои сбережения, — заключила она, — то сможем начать дело.

— И ничего не будем платить за помещение! — воскликнул Мэллори. — Это произвело бы на них сильное впечатление.

Он кивком показал на компьютерный стол, где лежала куча брошюр в глянцевых обложках, составленных различными банками и финансовыми консультантами. «Как начать собственный бизнес», «Вы и ваше будущее», «Сам себе босс»… Кейт была уверена в помощи и советах Денниса, но хотела показать, что и сама предприняла кое-какие усилия.

Увы, несмотря на то, что все эти банки и советники, казалось, горели желанием дать ей ссуду, их брошюры нудно твердили, что сначала нужно найти надежную нишу для своего продукта. И Кейт, и люди, которые знали этот бизнес изнутри, были уверены, что такой ниши для романов, которые ей хотелось издавать, не существует.

Нельзя было сказать, что подобные вещи не издавали вообще. В каталоге каждого известного издательства их было несколько. Как ни странно, очень часто эти книги приносили прибыль. Весь современный мир знал капитана Корелли и его мандолину. И все же таких романов было чрезвычайно мало. Большинство их включалось в план для поддержания престижа и приносило убыток, покрывавшийся за счет продажи модных произведений Тома Клэнси или Даниэлы Стил.

Кейт не сомневалась, что в таких книгах недостатка не будет. За последний год ей довелось прочитать три сногсшибательные рукописи. Она дралась за эти романы как лев, но все они, за одним исключением, были признаны безнадежно убыточными. Тот, который все же издали, уже успел до того получить несколько премий. Кейт вспомнила острое удовольствие, с которым она листала первые страницы романа, и удовлетворение, испытанное ею в тот момент, когда стало известно, что его издадут.

— Ты не слушаешь…

— Что?

— Кейт, ты меня не слушаешь.

— Слушаю.

— Что я сказал?

— «Кейт, ты меня не слушаешь».

— Нет, до того?

— Не знаю.

— Это важно.

— Извини.

— Я сказал: «Не забудь, что первый визит состоится завтра в одиннадцать тридцать». — Мэллори кивком указал на телефонограмму агента по торговле недвижимостью, лежавшую на оцинкованном столике. — Так что не вздумай куда-нибудь уйти.

— Ах, ты об этом… — Кейт взяла записку. Им назначили три встречи, но она узнала об этом лишь два часа назад. — Не могу поверить, что люди так быстро откликнулись. В конце концов, изначально эти коттеджи были предназначены для рабочих.

— Люди, которые смотрят новости по кабельному телевидению, чаще всего живут за углом.

— Серьезно?

Кейт не знала никого вокруг. Люди приезжали и уезжали, покупали и продавали. Поговорка о том, что Лондон представляет собой кучу маленьких деревушек, в ее случае не оправдывалась. Наверное, она не слишком стремилась общаться с соседями.

— Как по-твоему, я должна сделать то, о чем ты написал?

— Что именно?

— Ну, всю эту чушь насчет запаха свежего хлеба или сандвичей с беконом. То, что должно было убедить людей поселиться здесь.

— А вдруг они вегетарианцы?

— Мэл, мы обязаны продать этот дом.

— Продадим. А потом переедем в Форбс-Эббот, будем жить в мирной и спокойной английской деревне, есть яблоки и издавать чудесные книги. Что может быть лучше?

Мэллори снова наполнил бокалы. Кейт сделала глоток зеленовато-желтой жидкости, откинула голову на полосатую спинку кресла, закрыла глаза и погрузилась в ленивую полудрему. В подсознании мелькали слова «мир и спокойствие… английская деревня… есть яблоки… чудесные книги…», сплетавшиеся в замечательный золотой ковер.


— Не говори так. — Миссис Крудж сполоснула чайные чашки, вытерла их и собралась повесить полотенце на сушку. — Говори «может быть».

— Угу. — Бенни каждый день отказывалась от привычек и ритуалов, которые соблюдала полжизни. Вчера она выкинула чайник со свистком. Теперь ей предстояло класть чайные полотенца в стиральную машину вместо того, чтобы несколько часов вымачивать, а потом кипятить в цинковом баке. Понимание этого не доставляло бедняжке никакого удовольствия.

— Уфф… — Миссис Крудж взялась за нейлоновую веревку, вытянув перед собой обе руки, как исполнитель хорнпайпа[32]. Сушка с треском поднялась к потолку. Потом Дорис крепко обвила веревку вокруг колышка и не оборачиваясь сказала: — Все прибрано, Бен. Как насчет чашечки чая?

Спустя пять минут женщины сидели друг напротив друга и пили свежезаваренный чай. Как и следовало ожидать, миссис Крудж вернулась к теме нападения. Но дело было не в самом нападении. Она искренне хотела помочь подруге. К несчастью, принять ее предложение Бенни не могла. Это было слишком страшно.

— Дорис, но я же сторонница англиканской церкви.

— То, какой религии придерживается человек, в данном случае значения не имеет, — возразила миссис Крудж.

— А как же загробная жизнь?

— Мы говорим о мире духов.

— Кэри говорила, что он существует только в нашем сознании.

— Миссис Фосетт из Клуба любителей садоводства, которая занимается медитацией, — это слово заставило Дорис насмешливо фыркнуть, — думает, что сознания не существует вообще.

— Она ошибается, — ответила Бенни. — Что-то должно быть. Иначе как бы мы видели окружающий мир?

Миссис Крудж вылила содержимое чашки в рот. Она не глотала, как все остальные. Просто открывала рот, выплескивала в него жидкость, и та исчезала, как вода в сливе. За двадцать лет Бенни так и не смогла к этому привыкнуть. Похоже, сама Дорис на это внимания не обращала. Она поставила пустую чашку и наклонилась вперед. Бенни была непреклонна.

— Бен, ты познакомишься с хорошими людьми. Очень искренними.

— В этом я не сомневаюсь.

— И дети тоже придут. Ты ведь любишь детей.

Это правда. Бенни очень тянуло к детям.

— Одна из медиумов всегда приводит с собой маленькую дочку.

— Конечно, я тебе очень благодарна…

— Я обожаю Карен. Она славная малышка. Очень тихая и застенчивая.

— Я не знаю…

— После службы устраивают пир горой. Булочки с изюмом, имбирная коврижка, канапе.

Бенни захлопала глазами.

— Это что-то вроде швейцарских рулетов, но со вставленной в них зубочисткой.

— Понимаю.

— А потом все берутся за руки, и начинается сеанс.

— О боже…

— Конечно, тебя никто не заставляет. Но… — Пухлая рука скользнула над клетчатой скатертью, легла на руку Бенни и слегка сжала ее. — Милая, разве тебе сейчас не нужна помощь?

«Только не такая, — подумала Бенни. — Не сверхъестественная. Большое спасибо». Она знала, что после смерти Кэри это обязательно случится, и была благодарна Дорис за то, что та смогла продержаться целых две недели. Очень жаль, что ее прорвало именно в пятницу, да еще тринадцатого числа.

За прошедшие двадцать с гаком лет Бенни успела многое узнать о религии подруги, которую та называла «земной, но духовной». Информация поступала к ней кусочками. Иногда перерывы составляли несколько недель. Потом с того света поступало поразительное откровение, после которого миссис Крудж безудержно хвалила медиума, заключая панегирик риторическим ликующим кличем: «Откуда она могла это знать?»

Подобные посиделки происходили только в отсутствие их работодательницы. Едва узнав об увлечениях Дорис (тогда еще носившей фамилию Коттерби), Кэри разозлилась и назвала их «дурацкой болтовней». Поэтому у Бенни были все основания утверждать, что Кэри это не понравилось бы.

— Еще как понравится! Держу пари, она умирает от желания пообщаться с тобой!

— Она всегда говорила, что мертвым до нас нет никакого дела.

— Это на земле. А теперь Кэри живет на том свете. И знает правду.

— Гмм…

— Лови момент, Бен. Пока она еще находится на первом эфирном уровне.

Бенни не была убеждена в этом. Даже если бы Кэри действительно находилась на первом эфирном уровне, она вряд ли согласилась бы вернуться в земную плоскость. Она смешивала там коктейли, курила сигары и играла в бридж. Любое вмешательство со стороны вывело бы ее из себя.

— Не думаю, что Кэри стала бы связываться с такими вещами… — Бенни помедлила. Она не любила обижать людей. И даже пыталась заключать перемирие с Кройдоном, когда тот дулся или уходил в себя. — Кроме того, я слышала всякие жуткие истории. О людях, которые сидят в темноте, взявшись за руки, и смотрят в хрустальный шар. А потом призраки начинают стучать по столу…

— Никто никого не берет за руку. Если только ты сама захочешь.

Бенни обратила внимание на то, что о призраках Дорис не сказала ни слова.

— И в темноте мы тоже не сидим. Церковь-за-Углом — самое жизнерадостное место, которое можно себе представить.

Бенни много раз проходила мимо этого здания, и ей не пришло бы в голову назвать его жизнерадостным. Она ругала себя за глупость, но соблазн получить весть от Кэри был слишком велик. Может быть, ей даже удастся услышать ее голос.

Она тяжело вздохнула, сказала: «Я подумаю» — и быстро сменила тему.

— Вчера вечером звонил Мэллори. Хотел поговорить о своем новом бизнесе.

— И что это за бизнес?

— Книгоиздание. Они хотят, чтобы я тоже в нем участвовала. Мы поговорим об этом, когда они приедут на уик-энд.

— Ты в таких вещах разбираешься. Наверное, будешь корректором.

— Думаю, я буду более полезна в качестве администратора. Встречать людей, помогать им чувствовать себя непринужденно. Кэри говорила, что на это у меня дар. Я могла бы поить авторов чаем. Может быть, даже собственной смеси.

— Вот это в самую точку, — сказала миссис Крудж.


Деннис сидел в своем кабинете и спокойно выслушивал разглагольствования Кейт и Мэллори об их новом бизнесе. Но под его профессиональным хладнокровием скрывалось волнение. Форбс-Эббот, который всегда подозревал, что от мистера Бринкли можно ждать сюрпризов, оказался прав. Деннис был хорошим финансовым советником, по наклонностям — собирателем опасных машин, но о третьей стороне его души не знал никто. Даже Бенни.

Записывая по совету врача свои сны, Деннис с удивлением обнаружил, что это занятие очень приятное. И даже возбуждающее. Он начал вставать на час раньше обычного, когда сны еще были свежи в памяти. Бринкли не просто не жалел об этом; он не мог дождаться возможности взяться за перо и часто хватал его, еще не успев выпить чаю.

Иногда записывать было нечего. Тогда Деннис садился, перечитывал свои старые записи и пытался понять, нет ли между ними связи. Временами ему казалось, что такая связь есть, но чаще всего ее не находилось. Возможно, Деннис сам придумывал ее, чтобы придать какой-то смысл хаосу, с которым он сталкивался по ночам. В детстве он не слишком ладил с английским языком, но теперь справлялся с творческим процессом без труда.

После этого его вечерние обходы своих владений стали более медленными и задумчивыми. Деннис часто останавливался, чтобы перечитать вставленные в рамки подробные описания его машин. Эти описания, сильно тревожившие миссис Крудж, были проиллюстрированы фигурками людей — главным образом, для масштаба. Теперь, когда воображение Денниса заработало на полную мощность, он начал рассматривать их более тщательно. Он оживил эти фигурки с помощью фантазии, дал им имена, придумал возраст и род занятий. Мало-помалу они становились все более реальными. Деннис помещал их в воображаемый пейзаж с невысокими зелеными холмами, водопадами и белыми стрельчатыми замками, словно пейзажи древних икон, которые он видел во Флоренции и Риме. Благословлял вместе с их женами и детьми. Проклинал вместе с врагами. Постепенно на первый план выдвинулся один человек, более живой и яркий, чем остальные.

Именно тогда Бринкли забросил тетрадь и шариковую ручку, которыми пользовался до тех пор. Стыдясь признаться даже себе самому, он начал относиться к своему занятию очень всерьез. Деннис купил несколько пачек лучшей белой бумаги и черные чернила. А когда приобретал перьевую ручку «Монблан», пожалел, что в продаже нет перьев, которые можно чинить. Лебединых, гусиных, а лучше всего перьев ворона, которыми в свое время чертили географические карты. По мере роста стопки тщательно исписанной бумаги его туманное представление о себе как о писателе крепло и в конце концов стало непреодолимым. По вечерам он торопился домой и иногда едва успевал поесть перед тем, как погрузиться в средневековый мир.

Он назвал своего положительного героя Жаном де Маре и поместил его в 1340 год, в нормандскую деревню Кошерель. Сначала Жан был подмастерьем у местного кузнеца, а потом стал делать прекрасные мечи и щиты. По мере роста известности мастера знатные вельможи и их рыцари стали говорить о нем с таким уважением, что это привлекло к Жану внимание великого наемника сэра Джона Хоуквуда. После вызова в Париж де Маре и его жена, простая сельская молодая женщина, пытались приспособиться к миру тайн, интриг и предательства, представлявшему собой двор Карла Пятого. Но почти сразу же честный кузнец стал жертвой вероломного Пьера д'Оржемона, главы королевского суда. Этот могущественный отрицательный герой заставил свою любовницу, прекрасную колдунью, напустить на Жана чары и временно похитить его сердце. Замешанного в заговор и контрзаговор, не знающего, кто его друг, а кто враг, оружейника обвинили в измене королю. В наказание он должен был вызвать на рыцарский поединок отчаянного головореза Бертрана Дюгеклена, беспринципного партизанского вожака, не признававшего правил честного боя[33].

Этот поединок стал кульминацией и развязкой романа. Когда почти через год Деннис добрался до финальной сцены, то написал ее очень быстро. От возбуждения у него кружилась голова. Поставив точку в три часа ночи, он с изумлением осмотрелся по сторонам. Мирная обстановка его кабинета казалась частью другого мира. Реальностью для него был рыцарский турнир. Развевающиеся вымпелы и шелковые шатры под медным небом. Звон стали и гром дымящихся копыт. Треск кожи, ржание и конский пот. Люди, изрыгающие проклятия и подбадривающие рыцарей криками. Кровь повсюду.

Спустя два вечера он успокоился и переписал финальную сцену, пытаясь сделать ее более правдоподобной и в то же время сохранить колорит эпохи и неистовую энергию, которая неуклонно влекла роман к печальному концу.

К тому времени у Денниса чуть не отсохла правая рука. Он довольно рано понял утомительность избранного способа фиксации материала, но не мог отказаться от него на полдороге. Затем он перевел «Королевского оружейника» на компьютер, попутно редактируя текст. Бринкли еще помнил возбуждение, которое испытал, набрав первую строчку. Создавать человеческие существа из воздуха было очень странно и непривычно.

В законченной рукописи оказалось около пятисот страниц. После этого Деннис не знал, куда себя деть. Им владела приятная усталость. Его сны изменились. Они стали менее частыми, более задумчивыми и неопасными. Хотя роман жил и дышал в старинном офицерском сундучке, который стоял в кабинете, его создание продолжало оставаться для Денниса тайной. Как можно дожить до пятидесяти с лишним лет, не зная, что ты писатель? Невероятно. Конечно, он ничего никому не сказал. Это было бы неудобно. Достаточно и того, что он сумел написать книгу.

Глава пятая

Не прошло и недели, как дом тринадцать по Кордуэйнер-роуд был продан. Лоусоны получили на пять тысяч больше первоначальной цены, и Мэллори сказал Кейт:

— Я же тебе говорил!

Кейт испытывала лишь легкое чувство вины, потому что человек, у которого они вымогали дополнительную плату, был отвратителен. Этот тип, похожий на откормленную городскую свинью, ходил по дому, не скрывая своего презрения к потертой мебели и коврам Лоусонов. Когда Кейт спросила, хочет ли он, чтобы ему что-то оставили, тип только презрительно фыркнул в ответ.

У людей, в конце концов купивших дом, была дочь, и они, как и сами Лоусоны, хотели переехать в этот район из-за школы. К счастью, обошлось без посредников, поэтому договор можно было подписать сразу же. Муж и жена оказались симпатичными, разговорчивыми, расспрашивали о районе и немного поведали о своей жизни, последние годы которой прошли в Гонконге. Когда Мэллори вернулся домой, они еще не ушли. Он открыл бутылку вина, все выпили и скрепили сделку рукопожатием.

Это случилось в понедельник вечером, в начале его последней недели в школе имени Ивена Седжуика. Позже, закусывая розовое вино пикшей и картофельными крокетами, Лоусоны начали строить планы на переезд.

Кейт закончила редактировать последнюю рукопись месяц назад. Все знакомые в издательском мире знали о ее грандиозном плане, одобряли его и говорили, что, если дело не выгорит, примут ее обратно с распростертыми объятиями. Наконец Кейт, которой больше ничто не мешало, смогла заняться подготовкой к переезду. Она ощущала приятное возбуждение, как бывало всегда, когда можно было избавиться от хлама. Отправляя в мусорное ведро пустой горшок или жестянку, Кейт испытывала удовольствие. Хотя бы ненадолго в ее жизни будет меньше барахла. Иногда ей казалось, что если бы можно было выкинуть все на свете — кроме родных, нескольких близких друзей, книг и музыки, — она очутилась бы в чудесном безмятежном мире, полном света, воздуха и доброты. Ха-ха!

— Что значит твое «ха-ха»?

— Мечту об Утопии.

— Лично я мечтаю о пудинге.

— Подожди минутку. — Кейт пошла на кухню, проверила плиту и, повернувшись вполоборота, крикнула: — Нужно будет сказать Полли, чтобы она разобрала свои вещи! И решить, что из мебели взять с собой!

— Думаю, мы должны предложить Бенни взять что-нибудь из Эпплби-хауса, — сказал Мэллори.

— Конечно, должны. — Кейт принесла пудинг. — В ее квартире слишком много хлама.

— Но это ее хлам. Придется соблюдать тактичность. Ради того, чтобы доставить нам удовольствие, Бенни способна расстаться с вещами, которые ей дороги, и взять то, что ей совершенно не нужно.

Пока они размышляли над невозможностью получить от Бенни прямой и четкий ответ, зазвонил телефон. Мэллори оказался ближе.

— Полл! — Он расплылся в улыбке. — Эй, дом продан!

— Но мы еще не обменялись подписанными экземплярами договора, — напомнила Кейт.

— Не обращай внимания на слова матери. — Мэллори замахал рукой, отметая возражения жены. — Все документы уже в портфеле. — Он прислушался. — Я действительно рад… Очень мило с твоей стороны… Милая, ты такая заботливая… Не забудь передать ей привет от нас. Позвони, когда вернешься.

Кейт услышала щелчок. Когда Мэллори сел на место, она спросила:

— О чем вы говорили?

— Полли хочет ненадолго съездить в Эпплби-хаус.

— Что-то не так?

— Нет. Просто она немного волнуется, что Бенни там одна. Ты же знаешь, Бен может устроить панику из-за малейшего пустяка.

— Именно поэтому я и пыталась убедить ее уехать с нами.

— Если там кто-то будет, ей станет спокойнее… — Не услышав ответа, Мэллори осторожно добавил: — Я думаю, это очень мило со стороны Полли.

Кейт не поверила словам дочери ни на грош. Целью поездки Полли в Эпплби-хаус было спокойствие не Бенни, а исключительно ее собственное.


Эта девица приехала снова. Та самая, которая шаталась по деревне почти голая. Когда она вылезала из такси на подъездной аллее дома Кэри Лоусон, надетое на ней платье представляло собой тряпку для мытья посуды, державшуюся на двух ленточках. И, насколько успел заметить вспотевший наблюдатель (мистер Латтис из виллы Монрепо), с первого взгляда было видно, что ни спины, ни переда у этого платья нет.

Полли и в голову не пришло позвонить и предупредить о своем приезде. Бенни узнала об этом только тогда, когда по вытертым плитам вестибюля зацокали чьи-то высокие каблуки. Потом послышался стук чего-то упавшего, после чего каблуки зацокали по паркету гостиной.

Невидимая Бенни спряталась за спинкой кресла у пустого камина. Ее лицо побледнело от страха. Она невольно вспомнила вчерашний разговор с Дорис. Неужели достаточно простого разговора о призраках, чтобы они материализовались? Но разве они способны делать это при свете дня? И шуметь они не станут — с какой стати им шуметь? А еще это ужасное преступление в Бэджерс-Дрифте. До сих пор никого не пойма ли. Что, если этот юнец, которого подозревает полиция, вовсе не уехал в Лондон? Что, если вместо этого он пришел в Форбс-Эббот? Бенни затаила дыхание, робко выглянула из-за кресла и воскликнула:

— Уфф!

Полли чуть не выпрыгнула из туфель.

— О господи!

— Извини. Я не хотела…

— Это я виновата. Вошла без стука. — Вот дура. Если она так всего боится, почему не запирает входную дверь? Ищет неприятностей на свою голову.

«Неужели я действительно не заперла дверь? — подумала Бенни. — А ведь скоро стемнеет. Если я могла забыть о такой важной вещи…» Она поднялась на ноги и начала неуклюже ухаживать за Полли.

— Милая, ты не проголодалась? Я могу сделать омлет. Или сначала примешь ванну?

— Нет, не проголодалась. Но против ванны перед сном ничего не имею.

— Нужно будет согреть воду.

— Что?

— На это потребуется какое-то время.

— Ладно, тогда не надо. Обойдусь душем.

— К сожалению, завести душ мы так и не успели.

Полли вздохнула, а потом с сердцем спросила:

— Значит, какое-то подобие водопровода здесь все же есть?

Потом она ушла, взяв приемник Бенни и включив его на полную громкость.

Бенни проснулась очень рано и сразу начала суетиться, готовя Полли завтрак. Она еще накануне достала из холодильника сосиски, но теперь поняла, что стройная девушка, следящая за фигурой, не станет есть с утра такую пищу. Наверное, ей понадобятся фрукты. Свежий апельсиновый сок и вся эта дрянь, которая нравится Кейт и Мэллори: зерновые, семечки и прочие орешки.

Кейт увезла с собой почти полную коробку. У Бенни были только овсяные хлопья. Но разве можно есть сырые хлопья? Нет, это никуда не годится.

Однако Полли вообще не стала завтракать. Она появилась только в полдень и, на непросвещенный взгляд Бенни, выглядела как сказочная принцесса. Девушка закурила сигарету, попросила кофе и буркнула: «О господи, растворимый», хотя это был лучший кофе, который имелся в «Сэйнсбери»[34]. Апельсины, бананы без единого пятнышка и даже спелое манго, которые Бенни сумела раздобыть в местном крошечном магазинчике «Всегда готов», остались лежать на столе.

— Я думаю, пропущенный завтрак должен усиливать аппетит, — сказала Бенни. — Что бы ты хотела на ленч?

— Я что-нибудь перехвачу в Костоне. У меня там назначена встреча. Во второй половине дня.

— А вечером?

— Бен, перестань суетиться. — Если повезет, к тому времени она уже будет на дороге к дому. — Что-нибудь в буфете всегда найдется.


Таксист высадил Полли у паба «Сорока». Решив быть пунктуальной, девушка приехала на встречу за двадцать минут. Войдя в бар, Полли тут же пожалела об этом. Атмосфера в нем царила послеобеденная. Из пустой столовой доносился запах жареных блюд, специй и сигаретного дыма. Проходя мимо, Полли заглянула в зал. Определяющим мотивом его оформления были пингвины. Они стояли в нишах, торчали на пепельницах, украшали собой шторы и обивку кресел. Высокий деревянный пингвин в настоящем галстуке-бабочке держал доску с надписью «Добро пожаловать», под которой красовалось меню.

Полли заказала «кампари» и содовую со льдом. Сорокалетняя барменша приняла деньги, кисло улыбнулась и подтолкнула к девушке ведерко со льдом. Полли не обратила на это внимания. Она привыкла к кислому выражению на лицах женщин средних лет. Как и на лицах мужчин средних лет, которых она игнорировала. У стойки бара таких сидело с полдюжины. Полли взяла мятый экземпляр «Таймс» и села как можно дальше от них, наслаждаясь терпким травяным ароматом напитка. Когда она поставила стакан, кубики льда негромко зазвякали. В такой жаркий день это было приятно.

Заметив, что кто-то из сидевших у бара направляется к ней, Полли раскрыла газету и начала просматривать раздел «Финансы». Мужчина подтянул к столу табуретку. Полли ощутила запах пива, глутамата натрия и чего-то еще, во что лучше было не вникать. Она сморщила нос и прикрылась газетным листом.

— Хотите еще?

Полли закрыла «Таймс», сложила ее и посмотрела на мужчину. Голова тыквой, торчащие остатки волос, невозможные зубы. Вылитый папаша Симпсон[35].

— Чего «еще»?

— Еще одну порцию? — Он кивком показал на ее пустой стакан.

— Нет, спасибо.

Полли вздохнула, положила газету и потянулась за сумочкой.

— Эй, эй… — Ее толкнули локтем в бок. — Догадываюсь, что вы не местная.

— Что вы хотите?

— Просто поговорить. — Бородавчатое веко дрогнуло, пытаясь подмигнуть. — Надеюсь, нет возражений?

— Давайте представим это таким образом. Вы сидите, мирно пьете пиво, как вдруг подходит очень непривлекательная, дурно пахнущая женщина, садится к вам чуть ли не на колени и начинает болтать.

Она с любопытством следила за тем, как мужчина открыл рот, нечаянно обнажив несколько пораженных кариесом зубов. Один — ноль.

Наконец он сказал:

— Вы что, шуток не понимаете?

— Пусть такие шутки понимает ваша жена, — ответила Полли. — А я не собираюсь.

Освеженная не столько холодным напитком, сколько этим обменом репликами, она вышла из бара, толкнула дверь с изображением пингвина в фартуке и очутилась в дамском туалете. Еще пять минут у Полли ушло на разглядывание своего отражения в зеркале.

На девушке было простое синее платье из тонкого хлопка, длиной до середины лодыжки. Она стащила его из шкафа матери во время последнего визита. Наряд дополняли плоские белые эспадрильи, высоко зашнурованные на покрытых золотистым загаром голенях. Копна темных волос была собрана в узел на затылке, скрепленный репсовой лентой. Лицо Полли продолжало сиять красотой, но в таком виде она не выглядела дерзко сексуальной. Ее губы были накрашены бежевым «Ланкомом», самой непритязательной из помад. Впервые в жизни она жалела, что не носит очки. Для полноты картины не хватало только роговой оправы. Очки придали бы ей скромный, солидный и умный вид, достойный доверия. Вид женщины, которая сумеет найти хорошее применение шестидесяти тысячам фунтов.

Продолжая любоваться своей внешностью, Полли хладнокровно обдумывала предстоявшую деловую встречу. Забавная вещь эти встречи. Можно встречаться со знакомыми или совершенно незнакомыми людьми, можно готовиться заранее или импровизировать на ходу, но результат почти всегда неизвестен. Обычно в таких ситуациях Полли полагалась на случай. Это было так же весело, как прыгать в реку с неизвестной глубиной и быстрым течением. Тщательное планирование — это для обывателей. Но сегодняшняя встреча — дело серьезное. Тут нельзя допустить беспечность: от ее результата зависит слишком многое. Легче, легче…

В этот миг размышления Полли прервала некрасивая барменша, вошедшая с несколькими рулонами дешевой туалетной бумаги, флаконом «Вима» и тряпкой.

— Туалет закрывается на санитарный час, — с нескрываемым удовлетворением сказала она.

— Не хотите попробовать? — Полли, покрывавшая прическу лаком «Рив Гош» до тех пор, пока жидкость не кончилась, изобразила сладкую улыбку и протянула барменше пустой баллончик. — Ей-богу, отличный лак.

Спустившись по залитой солнцем Хай-стрит, миновав рыночную площадь и посмотрев на часы, Полли обнаружила, что прибыла на встречу секунда в секунду. Когда она подошла к конторе, дверь открыл мужчина азиатской внешности, державший за руку мальчика. Пока они поднимались по лестнице, мальчик весело болтал. Когда мужчина открыл вторую дверь, Полли, шедшая следом, увидела еще один пролет ступенек. Значит, над конторой была квартира. Может быть, она тоже принадлежала «Бринкли и Латаму»? Похоже, Деннис — человек запасливый. Мэллори как-то сказал, что одному из его клиентов принадлежит половина графства Бакингемшир. Полли очутилась на том же месте, где стояла несколько дней назад. К счастью, на этот раз без родителей.

— Мисс… — администратор заглянула в ежедневник, — э-э… Лейтон?

— Лоусон. — Похоже, Гейл Фуллер решила сделать вид, что не помнит ее. Сегодня явно был день ревнивых женщин. В том, что Гейл относилась к их числу, сомневаться не приходилось. Ее верхнюю губу украшали шелковистые усики, которые миссис Фуллер предпочитала отбеливать. К сожалению, когда на них попадал свет — как сейчас, — усики начинали блестеть. От природы пористая кожа была покрыта толстым слоем розового крема-основы. «Волосатая и рябая, как прут малины», — подумала Полли.

— Боюсь, мистер Бринкли задерживается. — Она туманно махнула рукой в сторону жесткого и узкого кресла с деревянными подлокотниками. — Присаживайтесь.

Вместо этого Полли села на диванчик, поправила подушки и начала изучать здешние печатные материалы: сегодняшние центральные газеты, относительно свежие номера «Экономиста», «Спектейтора» и даже пару номеров «Прайвит ай»[36]. Она взяла «Индепендент» и тщетно попыталась погрузиться в статью об уличных беспорядках в Горбалз[37]. Но время шло, и Полли становилось все неуютнее. Сколько усилий затрачено, чтобы выглядеть пунктуальной, и все напрасно! Она взяла «Прайвит ай» и начала листать страницы. Глупо, как всегда. Полли с трудом удержалась, чтобы не швырнуть номер на стол.

Дверь приемной открылась, и Полли жадно подняла взгляд. Это был Эндрю Латам. Он положил пачку писем в проволочную корзину «Почта», стоявшую на столе миссис Фуллер, с улыбкой подмигнул Полли и снова исчез. Этот тип понравился ей ничуть не больше, чем на похоронах.

В воображении все представлялось девушке совсем не так. В воображении Деннис ждал ее в приемной и дружески улыбался. Потом провожал в кабинет, слегка суетился, пытаясь устроить поудобнее, а затем садился, чтобы начать долгий разговор по душам. В действительности она увидела его только через полчаса.

— Мое дорогое дитя…

Дитя? Это звучало не слишком многообещающе.

— Гейл развлекала тебя?

«Под анестезией и то веселее».

— Конечно, Деннис.

— Выпьешь что-нибудь? — спросил Бринкли, когда они прошли в кабинет.

— Для меня рановато. — Полли вспыхнула. Ей показалось, что Деннис покрутил носом, почуяв запах «Кампари».

— Я имею в виду чай.

— О да. С удовольствием.

Деннис позвонил в приемную, а потом задал гостье несколько учтивых вопросов. Как поживают родители? Насколько успешно продвигаются их планы, касающиеся нового бизнеса? Надолго ли приехала Полли? Наверное, Бенни очень обрадовалась компании?

Полли ответила, что Бенни встретила ее с распростертыми объятиями. Что родители шлют ему привет. При мысли о Деннисе они испытывают такое облегчение, что она тоже решила попросить у него совета. Как у старого друга семьи.

Им принесли такой крепкий чай, который мог бы растворить не только сахар, но и ложку. Кроме чашек, на подносе стояла тарелка с печеньем. Деннис отпил глоток и с удовольствием взялся за печенье. Полли тоже сделала глоток на пробу и стала молиться, чтобы налет на зубах можно было стереть с помощью пасты.

В конце концов Деннис отставил пустую чашку, блюдце и остатки «гарибальди»[38] и спросил:

— Итак, Полли, чем именно я могу тебе помочь?

— Ну… — Теперь, когда пришло время, Полли не знала, как начать. Она прорепетировала несколько способов и решила выбрать тот, который больше всего подойдет к ситуации. Но оценить ситуацию оказалось куда труднее, чем она думала.

С виду Деннис выглядел как обычно — слегка флегматичным. Но его взгляд был пронзительным. И он не извинился за то, что заставил ее ждать. Вдруг это был не просмотр, а намеренная демонстрация своей силы, к которой часто прибегала сама Полли? Ясно одно: это не будет дружеский междусобойчик, когда разговор о деле заходит в самом конце. Полли решила, что другого выхода нет. Придется говорить честно и прямо.

— Дело в моих… — Полли запнулась, вспомнив, что слово «деньги» во время чтения завещания не прозвучало ни разу. Эта смешная деликатность казалась ей жеманством. — В моем наследстве.

— Понимаю, — ответил Деннис, который и не ждал ничего другого. — Видишь ли, поскольку ты получишь его только через одиннадцать…

— Десять.

— …месяцев, в данный момент давать тебе совет, куда их поместить, не имеет смысла. Рынок — это подвижное животное. То, что обещает большую прибыль сегодня, завтра может оказаться пшиком.

— Это я понимаю. — Бринкли разговаривал с ней как с шестилетним ребенком. — Не знаю, говорил ли вам папа, но скоро начнется мой последний учебный год[39] в ЛШЭ.

— Говорил. С чем тебя и поздравляю.

Щеки Полли вспыхнули. Она проглотила комок в горле. Это снисходительное поглаживание по головке стало последней каплей. Деннис взял блокнот с грифом и начал отвинчивать колпачок перьевой ручки.

— Если у тебя есть собственные сбережения, могу порекомендовать…

— Спасибо, Деннис, выгоды я не ищу. — Сбережения? Если бы… У нее не было ни гроша. Только чудовищный долг, который увеличивался с каждым днем. — Я просто хотела показать, что если получу деньги, то сумею ими воспользоваться. Даже… с большими деньгами.

— Полли, тут я тебе помочь не могу.

Он прекрасно знал, зачем она пришла. Конечно знал. И результат тоже знал заранее. То, что он согласился встретиться с ней, было насмешкой. Полли овладела злоба. Овладела и прорвалась наружу.

— Это просто смешно, вы не находите? Я могу голосовать, могу выйти замуж, родить ребенка, вступить в армию, выиграть в лотерею, стать преступницей, связаться со взрослыми преступниками и угодить в тюрьму, но не могу распорядиться какими-то паршивыми шестьюдесятью тысячами фунтов!

— Да, это должно казаться очень несправедливым…

— Только не говорите об этом моим родителям. — О господи, что она несет? Можно подумать, он всю жизнь мечтал вступить с ней в заговор против ее родителей. Нет, все пошло вкривь и вкось… — Извините. Я не имела в виду ничего плохого.

— Милая, я понимаю твое раздражение. И сочувствую. Но обеспечить тебе доступ к этим деньгам просто не в моей власти.

Это утверждение было верным, но Полли тут же — причем без всяких причин — заподозрила Денниса в профессиональной нечестности. Поскольку завещание на имя Полли, бывшее частью общего завещания Кэри Лоусон, практически находилось в руках Лоусонов, Деннис надеялся, что Мэллори хватит ума оставить деньги дочери себе.

Сердитая, разочарованная и готовая заплакать, Полли встала и неловко пошла к двери.

— Полли… — Она остановилась, но едва обернулась. Деннис увидел, что на ее шее бьется какая-то жилка. — У тебя неприятности?

— Неприятности? — Она заставила себя недоверчиво рассмеяться. — Нет у меня никаких неприятностей!

— Не хочешь рассказать? Я мог бы помочь. — Бринкли следил за тем, как ее пальцы сжимали ручку и поворачивали ее. Когда наступила небольшая заминка, он продолжил: — Все встречи с клиентами конфиденциальны. Никто не узнает, что ты была здесь.

«Ага, как же, — подумала Полли. — Никто, кроме Эндрю Латама и усатой дамы в приемной. Никто, кроме служащих, сидящих в зале. И кроме других жильцов дома, видевших, как я поднималась по лестнице». Она хлопнула дверью и ушла.

Латам видел, как она уходила. Заметил поджатые губы и красные пятна на скулах девушки, пробиравшейся к двери между письменными столами. И он был не единственным. Когда Полли исчезла, Эндрю обвел помещение взглядом и запомнил тех, кто смотрел ей вслед.

Две из трех женщин (третья делала вид, что это ей безразлично) наблюдали за ней с нескрываемой завистью. Выражение лица мужчин колебалось от примитивной похоти до простого желания насладиться приятным зрелищем, скрашивавшим монотонный день. Но никто не отпускал неприличных шуток и не описывал, каким образом он хотел бы помочь Полли хорошо провести время. Никто не стискивал кулак и не поднимал в воздух предплечье. Прошло несколько секунд, и все вернулись к своим компьютерам, потерявшие дар речи и даже слегка пристыженные.

Эндрю подошел к окну и проследил, куда пошла Полли. Выйдя на рыночную площадь, она внезапно остановилась у статуи Рубена Козенса, третьестепенного скульптора и единственного жителя Костона, претендовавшего на славу. Она села на ступеньку у его огромных бронзовых ботинок, гневно ударила кулаками по коленям, потом повернула голову и внезапно уставилась прямо на контору Бринкли и Латама.

Эндрю застыл на месте. Вести себя по-другому было бы глупо. Если бы он отпрянул от окна, то ощутил бы чувство вины. Словно действительно шпионил за ней. Гнев девушки был виден даже издалека. Об этом говорили ее напрягшиеся шея и плечи. Он чувствовал, что Полли была готова показать ему кулак.

Латам обвел взглядом Хай-стрит, а потом медленно отвернулся от окна. Он многое отдал бы за возможность узнать, что произошло в кабинете Денниса. Спрашивать прямо не имело смысла; когда дело касалось клиентов, этот самодовольный старый ублюдок был тверд как кремень. Но поговорить с ним не мешало, сделав вид, что это обычный дружеский треп.


— Ах, это ты, Деннис…

Бринкли раздражало в Эндрю Латаме все. Привычка притворяться удивленным, открывая дверь с табличкой «Деннис Бринкли» и обнаруживая за письменным столом именно Денниса Бринкли, была наименьшим злом.

Латама ему навязали семь лет назад. Джордж Фоллон, первоначальный владелец бизнеса, был убежден, что фирма чрезмерно разрослась и вот-вот пойдет ко дну. Старик ошибался; Деннис не раз пытался доказать ему, что с годами штат увеличился, но у всех сотрудников есть работа. Однако старик упрямо считал, что людей пора увольнять. Они спорили до тех пор, пока однажды вечером Фоллон, обедавший в гольф-клубе жены, не сел рядом с Чарли Беррименом.

Не прошло и двух недель, как контору Фоллона и Бринкли посетили дочь Берримена и ее муж. Еще через несколько недель благодаря деньгам тестя Латам получил долю Джорджа, а сам Фоллон ушел на пенсию.

Деннис, всегда думавший, что судить по внешнему виду о человеке нельзя, пытался заставить себя ощутить к Латаму симпатию. Когда стало ясно, что об этом не может быть и речи, он пытался сохранять вежливость. И почти всегда преуспевал, хотя грубый юмор Латама и его бесстыдное равнодушие к чувствам других делали это чрезвычайно трудным.

Три четверти клиентов Джорджа Фоллона перебрались к Деннису и его главному помощнику Лео Форчуну. Остальные просто ушли. Иногда Деннис гадал, чем целыми днями занимается Латам. Эндрю приходил в контору регулярно и возился с какими-то бумагами, но посетителей у него было мало. Причем все они оказывались ему под стать: громогласные и любящие хлопать собеседника по спине. Таких принято называть «рубаха-парень», но Деннису казалось, что любой человек, у которого есть хоть капля здравого смысла, должен обходить их за милю.

— Эндрю, тебе что-то нужно?

— Нет-нет. — Латам взял остатки печенья и сунул в рот. Потом бросил тарелку на стол и насмешливо улыбнулся, когда Деннис поставил ее на одну линию с чашкой и блюдцем. — Просто заскочил поболтать, вот и все.

Деннис ненавидел эту фразу. Ею всегда пользовались на телевидении. Именно поэтому Бринкли редко включал телевизор. Герои пьес то и дело «выскакивали» бросить письмо в ящик или «заскакивали» в паб пропустить стаканчик. В одной криминальной истории патологоанатом собирался «заскочить» в операционную, чтобы «вскрыть труп и посмотреть, что у него внутри». Это воспоминание, к которому прибавилась тревога за Полли, едва не довело Денниса до белого каления.

— Боюсь, сейчас у меня слишком много дел.

— Ден, тебе нужно сделать перерыв. Немного проветриться. — Эндрю улыбнулся, увидев, что полоска кожи над воротником компаньона побагровела. Деннис терпеть не мог, когда его называли Деном. — Ты уже отгулял отпуск за этот год?

— Зачем задавать вопрос, ответ на который известен заранее?

— Просто для разговора.

— Ну, если у тебя есть лишнее время, то у меня его нет.

Деннис повернулся к монитору и хмуро нажал несколько клавиш. Эндрю, сидевший на краю письменного стола, переместился в кресло, недавно покинутое Полли.

— Гмм, — сказал он, устраиваясь, — сиденье еще теплое.

Деннис покраснел еще сильнее, стиснул зубы и застучал по клавиатуре.

— Красивая девушка. Почему у меня никогда нет таких клиентов? — Последовала пауза. — Кажется, я видел ее на похоронах старой Кэри Лоусон. — Пауза продлилась. — Только не говори мне, что она приходила сюда за частью своего барахла.

Деннис сжал губы, нажал на кнопку селектора и велел откликнувшейся девушке немедленно зайти и забрать у него почту.

— Слушай… — Эндрю начал выбираться из кресла. — Ты просто обязан прийти и пообедать с нами. Джилл только вчера сказала: «Мы не видели Денни целую вечность». Ты же знаешь, как ей нравишься.

Деннис не ответил. Его встречи с Джильдой Латам можно было пересчитать по пальцам одной руки. В первый раз это случилось, когда она пришла в контору с отцом, чтобы заключить договор, а в последний — на похоронах Кэри. Кроме того, однажды он рассказывал о своих машинах членам Костонской ассоциации читателей библиотек. Джильда стала рассыпаться в фальшивых похвалах, а потом настояла на том, что поможет ему убрать слайды. Понадобилось несколько часов, чтобы расставить их правильно.

Сейчас Бринкли гадал, во время какой из этих встреч он успел «понравиться» Джильде. Скорее всего, это была фигура речи, использовавшаяся в последнее время так же небрежно, как слово «любовь». В прошлом году это слово присутствовало почти во всех присланных ему рождественских открытках, даже написанных едва знакомыми людьми. Кажется, не воспользовался им только молочник.

Когда рабочий день закончился и люди начали собирать вещи, Деннис решил еще раз взглянуть на счет Лоусонов. Как финансовый советник нового издательства, во время инаугурации он должен был положить на стол самые свежие данные. Бринкли набрал пароль, которым было слово «Пармаин».

Деннис очень гордился своими паролями, которые были составлены из слов средневекового французского языка. Он тщательно выбирал их так, чтобы пароли отражали бизнес или личность того или иного клиента. Пьяный землевладелец, проигравший свой участок в карты, носил у Бринкли имя «Сотерал». Производитель готового платья — «Азур». Директор подготовительной школы — «Энфансеньон». Судья, водивший дружбу с местными охотниками, — «Эсмошьор». Жадный банкир — «Термоинт». «Обен», «фоконсель», «дрангет», «лорен» — кто мог бы догадаться, что значат эти слова?

Знал это только Лео Форчун. Деннис был очень доволен своей выдумкой, поэтому Лео не стал говорить, что название диска, на котором хранились пароли — «Энтр'оврир»[40], — слишком прозрачно. Но он согласился, что сами слова расшифровать невозможно. Человек, не знакомый с великим множеством сортов яблок, никогда не догадается, что «пармаин» — это сорт «пармен», который растет только в графстве Вустершир.

* * *
Полли возвращалась в Форбс-Эббот на автобусе и злилась. Злилась главным образом потому, что ездить на автобусах было ниже ее достоинства. Но еще и потому, что этот старый ханжа унизил ее ради собственного удовольствия. Он все расскажет Мэллори. Конечно расскажет. Это абсолютно в его духе. Она уже слышала, как этот напыщенный тип с насмешливым сожалением описывает сцену, происшедшую в его кабинете. «Я чувствую, что ты, как ее отец, должен знать…» Ага, как же.

В деревне были две остановки. Первая находилась рядом с утиным прудом, у Больничного переулка и почти напротив дома Денниса. Кое-кто из пассажиров приготовился выйти. Для этого потребовалось время. Все были нагружены покупками, а одна женщина везла с собой малыша в прогулочной коляске. Водитель выбрался из кабины и помог ей выйти.

Все это время Полли смотрела в окно прямо на гараж Киндерс. Машины не было — видимо, Деннис уехал на ней на работу. Этой ужасной уборщицы тоже не видно. И вообще никаких признаков жизни. Когда водитель снова сел за руль, Полли вскочила, сказала «минутку» и выпрыгнула из автобуса.

Большинство вышедших на остановке двинулись по переулку, но две женщины отстали, нагнулись друг к другу и начали вполголоса переговариваться. Ощущая на себе их взгляды, Полли пошла к пруду, села на скамейку и стала наблюдать за утками. Те плавали, задирали хвосты и дрались. Внезапно поднялось неистовое кряканье, а когда все утихло, женщины ушли.

Полли огляделась. По переулку шел мужчина в кепке, прогуливавший лабрадора. Она быстро пересекла улицу, открыла ворота Киндерс и вошла в гараж. Доска с ключами находилась на том же месте. Вот дурак! Хотя ключей от дома Полли не видела, он все равно напрашивался на неприятности. Можно сказать, что она оказывает Бринкли услугу, обращая внимание на риск, которому он себя подвергает. Человек всегда должен остерегаться. Полли сняла с колышка связку ключей с биркой «Контора» и сунула их в карман.

Девушка двинулась по переулку; три ключа оттягивали карман тонкого хлопкового платья. Ну вот. Они у нее. Никто не знает, что ключи у нее. Ей ничего не грозит. И все же Полли стало не по себе. Она взяла ключи, повинуясь импульсу, но теперь нужно было придумать, как скорее вернуть их на место. Через час Деннис приедет с работы. Конечно, он может не проверить доску. И вряд ли оставит ключи от красивого темно-синего «лексуса», на который Полли обратила внимание во время похорон. Но все же когда-то ему придется запереть гараж. Вопрос в том, когда это случится.

Постепенно до Полли доходило, что если она собирается воспользоваться ключами — а воспользоваться ими она собиралась, иначе не было смысла их красть, — то возвращать их весьма рискованно. Даже если Деннис не заметит их исчезновения, повесить ключи на место будет очень трудно. А если он заметит, что ключи пропали, а потом появились снова, то сильно встревожится. И может обратиться в полицию. Но если она оставит все как есть, Деннис может подумать, что сам потерял их. Старики забывчивы. Они вечно что-то теряют.

Полли прошла на кухню, достала из холодильника одну из банок диетической кока-колы, которыми предусмотрительно запаслась утром на почте, прижала ее к пылавшей щеке, с удовольствием прислушалась к тихому шипению тысяч пузырьков и жадно выпила содержимое. Потом сняла строгую черную ленту, тряхнула волосами и отвела их от лица. Оттянув платье от потной кожи, вымыла холодной водой лицо и шею. Капли, упавшие при этом на пол, должны были высохнуть сами собой.

В доме было пусто, что Полли вполне устраивало. Свидетели, следившие за каждым ее шагом, ей надоели. Наверное, Бенни ушла в церковь. Утром она упомянула, что сегодня ее очередь ухаживать за цветами. Полли не поверила своим ушам. Если бы Господь создал ее такой же глупой и уродливой, как Бенни, она не стала бы служить у его алтаря. Чихала бы она на него с высокого дерева. Если не хуже.

Освежившись, Полли решила посидеть где-нибудь на воздухе. Сначала она подумала о береге ручья, протекавшего под мостиком в нескольких метрах от церкви Святого Ансельма. Мысль опустить ноги в чистую проточную воду была соблазнительной. Но далеко Полли не ушла. Смесь густого запаха лаванды и сладкого аромата жимолости, росшей на крыльце, заставила ее передумать. Она села на деревянное сиденье, больше напоминавшее полку, поставила ноги на противоположную полку и на мгновение едва не пожалела, что завтра уедет в Лондон.

Но дело есть дело. Во-первых, нужно было решить, когда безопаснее вернуться в Костон и забраться в контору Бринкли и Латама. Во сколько стемнело вчера? В половине девятого? Или в начале десятого? Во сколько закрываются пивные? А вдруг какой-нибудь пьяница заметит, что кто-то открывает дверь, в которую не имеет права входить?

Во-вторых, хотя Полли могла приходить в Эпплби-хаус и уходить из него когда угодно, учитывая возможность будущей беседы Бенни с родителями, было бы трудно объяснить им причину своих ночных похождений. Она решила позвонить с домашнего телефона на свой мобильный и инсценировать беседу с другом, который случайно оказался в здешних краях и приглашает ее выпить. Нет, к ней домой он не придет. Они встретятся в сельском пабе. Собственная находчивость заставила Полли громко расхохотаться. Она допила кока-колу, бросила банку в кусты, посмотрела на часы и вздохнула. Предстояло убить еще три часа. В мире, покое и аромате трав не осталось ничего притягательного. Наоборот, было смертельно скучно. Деревня, черт бы ее побрал…

Она подумывала забрать приемник из комнаты Бенни и послушать Эмму Би, но решила не наглеть. На самом деле Полли хотелось станцевать чарльстон и выпить стопку водки.

И тут произошло то, что заставило ее забыть досаду. Из дома напротив вышла Джудит Парнелл, села в старую серую «мазду» и поехала направо — видимо, в Костон. Полли следила за ней, открыв рот. До города по меньшей мере шестнадцать километров. Даже если у Джудит там всего-навсего пара мелких дел, после которых она сразу вернется назад, это займет не меньше часа. За такое время можно свернуть горы.

Полли медленно пошла по бетонированной дорожке к дому, который назывался виллой Тревельян, и обогнула его, миновав заросли дельфиниумов, источавших нежный аромат.

Задняя дверь с ручкой в виде львиной лапы была такой же тяжелой и прочной, как передняя. На двери висел почтовый ящик. Полли на всякий случай постучала, но намеренно сделала это слишком тихо. Потом нажала на ручку и вошла.

Когда дверь закрылась, солнечный свет исчез. Девушка очутилась в маленьком коридоре с тремя дверьми, выкрашенными белой краской. Полли долго стояла, сдерживая дыхание, а потом негромко спросила:

— Здесь кто-нибудь есть?

Ответа не последовало. Может быть, ее не услышали? Хотя мысль о предстоящей встрече доставляла ей огромное удовольствие, Полли была не прочь выдержать паузу. Она не переставала мечтать об Эшли. Короткого обмена улыбками под неусыпным присмотром жены ей было мало.

Полли представила себе эту встречу. Изящный и содержательный диалог, после которого они прикоснутся друг к другу. Интересно, какой повод они найдут для этого… Но она была уверена в одном: Эшли будет очень рад видеть ее.

А если возникнет неловкость — хотя с какой стати? — она скажет, что хотела пригласить его и Джудит в Эпплби-хаус выпить по бокалу вина перед ужином. Просто и прозрачно. Она знала, что Джудит откажется, и рассчитывала на понятливость Эшли. Парнелл догадается, что это всего лишь предлог. Если слегка повезет, к моменту ее ухода они достигнут понимания, после чего увертки и ухищрения больше не понадобятся.

Полли открыла дверь слева и очутилась на кухне. Мешкать она не стала — кухня есть кухня, — но заметила, что обстановка там бедноватая. Буфеты недавно покрасили, но сделали это неумело. Полли вернулась в коридор и нахмурилась. Стремление пускать пыль в глаза казалось ей хуже бедности. Бедность должна быть честной и не иметь ничего общего с трусливым стремлением поддерживать видимость. Просто смешно… Но по зрелом размышлении Полли решила, что бедность — это даже преимущество. В конце концов, разве в наши дни люди не тоскуют по простоте? Открой любой журнал и увидишь какую-нибудь знаменитость в искусственных лохмотьях, оседлавшую африканское сиденье для родов на захламленном чердаке где-нибудь в Клеркенуэлле[41].

Заставив себя забыть о том, что она сама сидит без гроша, Полли открыла вторую дверь и на этот раз оказалась в маленькой и чрезвычайно запущенной гостиной.

Хотя на покоробившихся полках стояла масса книг, между ними зияли пустоты. Когда-то красивые желто-белые обои выцвели, а в паре мест были слегка порваны. В углу красовался темный прямоугольник от пола почти до потолка; видимо, там много лет стояли дедушкины напольные часы. Полли заметила и другие пятна разного размера, оставленные когда-то висевшими там картинами. В центре потолка, с которого свисала единственная лампочка с простым льняным абажуром, виднелось несколько отверстий, из которых еще торчали дюбели.

Полли стала гадать, что там висело раньше, и решила, что это была люстра. В большом бюро из ореха и стекла стояли всего три вещи: серебряная солонка, блюдо из темно-синего стекла и чудесные фарфоровые пастух с пастушкой в костюмах стиля Ватто[42].

На крышке бюро стояла большая цветная фотография. Эшли и Джудит плыли на пароходе и смеялись; их волосы трепал ветер. Рукава кардигана Джудит были завязаны на шее, а сам кардиган раздувался как парус. Она пожирала взглядом Эшли, который смотрел куда-то вдаль.

Увидев его, Полли затаила дыхание. Чудесная улыбка, золотистая загорелая кожа, мускулистые плечи… Какой контраст с женой! Грубые черные волосы, толстая шея, нечистая смуглая кожа. Настоящая девка-чернавка. Кроме того, Джудит была очень маленькой, по грудь Эшли. В общем, карлица. Полли, с презрением смотревшая на плотную и коренастую Джудит Парнелл, едва не подпрыгнула, когда позади раздалось какое-то щелканье. Она резко обернулась, но никого не увидела.

И тут до нее дошло, что звук доносился из последней комнаты, находившейся под лестницей и немного превосходившей размерами собачью конуру. Полли сделала два шага (третьего не понадобилось) и осмотрелась по сторонам. Монитор с маленьким экраном, компьютер, дисковод и клавиатура на столике, напоминающем ломберный. Древний принтер «Эпсон», кружка с ручками и «Файнэншл таймс». Телефон, автоответчик и факс на широком подоконнике.

Может быть, Эшли лежит в постели? Наверное, спит, иначе он отозвался бы. Ну что ж… Ни под каким видом Полли не поднялась бы наверх. Это было бы очень неудобно. Просто нагло. Речь шла о флирте, легком и ни к чему не обязывающем. Она хотела пококетничать с Эшли, а не открывать на него охоту.

Девушка снова вышла в коридор и тут увидела его в дальнем конце сада. Парнелл держал на сгибе локтя белую фарфоровую миску и собирал малину.

Сила собственной реакции потрясла Полли. Сухость в горле, сердцебиение, тошнота… Ощущения были незнакомые, неприятные и даже пугающие. Она застыла на месте. Пока что ничего не случилось. Еще можно уйти. Пройти по дорожке, миновать чугунные ворота, пересечь улицу, скрыться в Эпплби-хаусе и ни разу не оглянуться назад. Закончить все раньше, чем оно началось. Разумное решение.

Но Полли, всегда получавшая то, чего хотела, не была склонна к здравомыслию, а тем более к самопожертвованию. Тошнота прошла, сменившись возбуждением, и девушка была готова пройти в сад, как вдруг заметила какое-то движение. У самой земли, между двумя первыми рядами кустов, виднелся большой круг из белых и голубых полос. Внезапно круг пошевелился, и Полли узнала в нем заднюю часть Бенни Фрейл.


Вернувшись в Эпплби-хаус, Полли не стала благодарить позаботившуюся о ней Судьбу. Вместо этого она разозлилась на Бенни. Какого черта эту женщину понесло к Эшли? У них не было ничего общего. По представлениям Полли, у Бенни могло быть что-то общее только с толстыми, неповоротливыми и заикающимися неудачниками, которые регулярно появляются в развлекательных телешоу, не могут ответить на самый простой вопрос и существуют на свете только для того, чтобы над ними смеялись.

Но когда Бенни вернулась с миской свежей малины, Полли смягчилась. В конце концов, спешить было некуда. «Отложенная надежда — лучшая радость души». Воспоминание было довольно туманным. Как-то мать подарила ей ежедневник, на каждой странице которого приводилась цитата из Библии, Шекспира или какого-нибудь знаменитого романа. Красота слов и фраз должна была привить Полли любовь к литературе и расширить ее кругозор. Пусть цифры немного отдохнут. Ага, размечталась… Что дала литература матери Полли? Двадцать пять лет профессиональной деятельности, а толку чуть. У Полли были знакомые брокеры и джобберы[43] почти ее ровесники, которые зарабатывали за месяц больше, чем Кейт заработала за всю свою жизнь.

И лишь тогда, когда Бенни подала на ужин копченую селедку (вот кошмар-то!), белый хлеб и масло, Полли, до того не находившая себе места, поняла, какая отличная возможность ей представилась. Расспрашивать мать о Парнеллах вовсе не обязательно. Достаточно вспомнить, как она вскинулась, когда Полли всего-навсего предложила пригласить их выпить. Но Бенни, которая знает эту пару с тех пор, как они поселились в Форбс-Эбботе, ничего не заподозрит. И поболтать она любит. Достаточно будет сказать: «Бен, как мило со стороны Эшли угостить тебя малиной. Похоже, они очень славные люди». Именно так Полли и поступила. Успех оказался полным.

— Да, милая, он всегда приносит нам салат и овощи, — ответила Бенни. — И Джудит тоже. Они — очень добрые люди.

За вечер Полли многое узнала о доброте ближайших соседей Бенни. О том, как они приглядывали за Кройдоном, забирали почту и стерегли дом от взломщиков, когда Бен и Кэри куда-то уезжали. О том, как Джудит ездила в Костон за лекарствами для заболевшей Кэри, хотя сама работала и заботилась об Эшли. Бедный Эшли болеет уже несколько месяцев, но никто не может понять, что это за болезнь. Джудит перепробовала все, потратила кучу денег. И при этом работает как про́клятая.

Когда Бенни начинала рассказывать о Джудит, Полли через две секунды искусно переводила разговор на Эшли.

Бенни трещала без умолку, довольная представившейся возможностью. Были вечера, когда она чувствовала себя очень одинокой (заполнить день было намного легче), поэтому неподдельный интерес Полли к ее словам грел бедняжке душу.

Затем Бенни немного отклонилась от темы и упомянула Денниса. Видела ли Полли его боевые машины? Они просто поразительны, хотя и страшноваты. Сама Бенни видела их только один раз, и ничто на свете не заставило бы ее снова войти в это помещение. Почувствовав, что интерес Полли начал увядать, она стала описывать других видных жителей деревни, не менее добрых и достойных, чем Парнеллы.

Полли слушала ее с нескрываемым изумлением. Она еще никогда не участвовала в таких беседах. Казалось, эта женщина считала всех вокруг ангелами. Неужели можно дожить до седых волос и сохранить такую наивность? Господи, как это ей удается? Полли не доверила бы ей опустить письмо в почтовый ящик!

Наконец стемнело. Полли извинилась, поднялась в спальню двоюродной бабушки и воспользовалась стоявшим там телефоном, чтобы позвонить на свой мобильник. Потом девушка сбежала вниз, порылась в рюкзаке, стоявшем на кухонном столе, достала аппарат и весело заговорила с другом, случайно оказавшимся поблизости. Дав отбой, она ответила на вопросы слегка встревожившейся Бенни первое, что пришло в голову:

— Мы с друзьями собираемся провести каникулы на Крите и хотим обсудить, как это лучше сделать.

Глава шестая

Почти все здания рыночной площади Костона стояли там с девятнадцатого века, а большинство их было построено в восемнадцатом и даже раньше. Местное общество охраны памятников, пользовавшееся сильной поддержкой «Британского наследия» (скорее моральной, чем материальной), очень заботилось о сохранении мельчайших деталей. Когда Фоллон и Бринкли решили повесить свою простую медную табличку рядом с наполовину поддельным фасадом тюдоровского[44] здания Национального Западного банка, это вызвало яростную дискуссию. Мистеру Бринкли сурово указали на то, что, поскольку их здания являются почти смежными, табличка может вызвать путаницу. Деннис с поразительным самообладанием ответил, что его клиентам, стремящимся удостовериться, что они прибыли именно туда, куда надо, придется пролететь по воздуху шесть метров. Дерзкое легкомыслие не помешало ему получить разрешение, но какое-то время дело висело на волоске. Конечно, это было много лет назад. Сейчас об этой вздорной истории давно забыли.

Один из магазинов перестроили в жилой дом, и новые владельцы выкрасили наружные стены в желто-зеленый цвет. Пару завалили гневными письмами, но супруги не отказались от намерения придать зданию чуть более жизнерадостный вид. Они не нарушали никаких законов и были равнодушны к эмоциональному шантажу, которому их подвергли любители островов с коронами, королевских тронов и серебряных морей. Когда жена местного пастора сказала, что, если они будут упорствовать, с ними никто не станет разговаривать, истерический хохот преследовал ее до самой церкви Святого Ансельма.

Кроме того, была история с галантерейным магазином «Лавидж и Кардун», продававшим представителям среднего класса тонкое постельное белье и старомодные корсеты с 1950-х годов. Когда последний партнер наконец ушел на пенсию, магазин переделали в непритязательную кондитерскую. Новые владельцы бесцеремонно содрали со стен красивые панели из мореного дуба, выкинули узкие застекленные шкафы, поставили дешевые стулья с клетчатой обивкой и пластиковые столы, а потом нахально назвали свое заведение «Pâtisserie Française»[45]. При этом они бесстыдно нарушили закон «Об описании товаров» 1972 года[46] поскольку, по словам членов комитета охраны памятников, их пирожные были такими же французскими, как горчица «Коулманз», а «café crème»[47] ничем не отличался от бурой подливки для жаркого.

Жемчужиной в короне консерваторов был торговец свежей рыбой и дичью мистер Аллибон. Вывеска нарядного магазина была установлена его дедушкой Альбертом Аллибоном в 1930-х годах и с тех пор ни разу не обновлялась. Название магазина было написано черным каллиграфическим шрифтом на фоне, напоминавшем тисненую серебряную бумагу. В витрине красовались крабы, сверкающая макрель, мидии, ершоватки с оранжевыми пятнышками на боках, свежий морской черт и копченая пикша, окружавшие огромного палтуса. Все это лежало на больших кусках льда, украшенных настоящими водорослями. Дичь хранилась в холодильниках.

Деннис с удовольствием рассматривал свежую рыбу; впрочем, другой у Аллибонов не водилось. С яркими глазами и блестящей чешуей, пахнущей морем. Дороговато, конечно, но покупатели не жаловались. Наоборот, гордились. Отпускали замечания типа: «Вам сильно повезет, если вы найдете такое качество в магазинах сети "Теско". И обслуживание тоже».

В очереди стояли три женщины со старомодными ивовыми корзинками для покупок. Деннис терпеливо встал в хвост и обменялся с ними приветствиями.

— Что вы облюбовали сегодня, мистер Бринкли? — Брайан Аллибон подмигнул ему и сдвинул на затылок шляпу-канотье. — Пару симпатичных селедочек? Или крылышко ската?

— Сказать по правде, жаль портить такую красоту, но я хочу купить кусок этого палтуса.

— Палтуса так палтуса, сэр.

Торговец рыбой снял со льда огромную рыбину, вытер руки о полосатый бело-голубой фартук и взял острый нож. Лихо заломленная шляпа, румяные щеки и блестящие черные усики придавали ему вид жизнелюба и балагура. Но его искрящиеся глаза оставались холодными, а белый нос заканчивался узким острым кончиком. В народе говорят, что такой нос очень удобно совать в чужие дела. И обычно бывают правы.

— Опять проработали допоздна, мистер Бринкли?

— Допоздна? — захлопал глазами Деннис.

— Я имею в виду вторник. Случайно взглянул в окно прилично после полуночи и увидел, что у вас включена медная настольная лампа. На гибком стержне в форме змеи.

Мистер и миссис Аллибон жили над магазином, который стоял на вымощенной булыжником площади как раз напротив конторы Денниса. Ходили слухи, что «случайные взгляды» торговца подкреплялись сильным полевым биноклем, лежавшим на подоконнике гостиной как раз для этой цели.

— Этого не может быть. — Деннис знал, что имел в виду мистер Аллибон. Пару недель назад тот сделал такое же замечание, хотя час был более ранний. И на прошлой неделе тоже.

Деннис не сомневался, что свет был выключен; он каждый вечер проверял лампы перед уходом. Даже написал записку «Не забыть про свет» и прикрепил ее к косяку наружной двери.

— Гмм… — хмыкнул мистер Аллибон, добавляя к палтусу свежую петрушку и заворачивая рыбу в плотную белую бумагу. — Похоже, тут что-то нечисто.

Деннис следил за тем, как Брайан втягивал и раздувал ноздри, словно вынюхивая какую-то тайну. Зрелище было очень неприятное.

— Я… э-э… у меня стоит таймер. — Бринкли протянул ему пятифунтовую бумажку и получил несколько пенсов сдачи. — В наши дни нельзя не быть слишком осторожным.

— A-а… Тогда все ясно. — Мистер Аллибон положил сверток в пластиковый пакет с танцующей на хвосте камбалой. Камбала носила цилиндр, галстук-бабочку и крутила в плавниках тросточку. — Значит, можно не предупреждать вас, если это случится опять?

— Верно, — ответил Деннис. Ничего другого он сказать не мог. Бринкли вышел из магазина, понимая, что дорого заплатил за секундное удовлетворение, которое он испытал, избавившись от назойливого любопытства мистера Аллибона. Если после окончания работы в конторе снова загорится свет, он этого уже не узнает. Разве что будет ночь за ночью сидеть в машине и следить за помещением сам. Глупо…

Вместо того чтобы сесть в «лексус» и поехать домой, Деннис положил рыбу в багажник и вернулся в контору. Он подошел к окну и увидел, что мистер Аллибон опускает темно-зеленый навес, готовясь к закрытию. Потом Бринкли опустился в удобное кресло у письменного стола и задумался.

Во-первых — и это самое главное, — взлома не было. Во-вторых, кто-то был в его кабинете поздно ночью, но ничего не тронул. Причем не однажды. Когда это случилось впервые (точнее, когда он впервые услышал об этом, потому что мистер Аллибон вряд ли не уходил со своего поста после заката), Бринкли слегка встревожился, но не слишком. Ключи были только у него и Латама. Удостоверившись, что его ключи висят на доске в гараже, Деннис спросил Эндрю, не возвращался ли тот за чем-нибудь в офис. Он назвал даты, но сам понимал, что это практически невозможно. Латама было трудно заставить провести в конторе лишний час днем, а после наступления темноты — тем более.

Эндрю слегка разозлился. Сказал, что в первый день они с Джильдой были в Лайонс-клубе на благотворительном обеде в пользу больных рассеянным склерозом, где он так устал и расстроился, что домой их отвез поверенный Латамов, тоже член Лайонс-клуба. Там он сварил черный кофе и помог Эндрю лечь в постель.

— Какого черта я бы поехал обратно? — мрачно спросил Эндрю. — Чтобы сидеть в пустом кабинете? — По его мнению, такое предположение граничило с оскорблением. Когда через шесть дней история повторилась, Латамы со знакомой парой были в театре.

Наличных, стоивших упоминания, в конторе не было. Возможно, кому-то так захотелось узнать чужие финансовые дела, что он вломился в кабинет поверенного, чтобы заглянуть в документы. Возможно, но маловероятно, не говоря о том, что трудно. Пароли всех счетов (кроме его собственного) были на отдельном диске, который хранился в сейфе с кодовым замком. По крайней мере половину клиентов Денниса составляли частные лица, поэтому о промышленном шпионаже речи идти не могло. Частные, но очень важные; два его клиента были мультимиллионерами.

Деннис вздохнул и попытался не думать о палтусе, который задыхался в багажнике «лексуса» вместо того, чтобы томиться в кастрюле вместе с белым вином, сливками и мелко нарезанным луком-шалотом. Он подозревал, что придется тщательно проверить каждый счет и выяснить, не пропало ли что-нибудь. Учитывая систему паролей, это бессмысленно, но не проверить нельзя.

Бринкли включил компьютер, вызвал счет Джона Скотта-Аберкромби и начал его изучать.

Спустя два часа, когда Деннис дошел до «Харрис-Тонкин» (легкие самолеты), его вдруг осенило. Прямо под его ногами находились подвалы банка. Точнее, хранилище. А вдруг какая-то банда грабителей решила провести разведку?

— Глупости, — пробормотал себе под нос Деннис. А потом добавил: — Вот что значит писать романы. — Тем не менее ему захотелось позвонить в полицию. Но потом он представил себе следующий разговор: «Вторжение в ваше деловое помещение, сэр? — Да нет, не вторжение. — Тогда взлом? — Нет… просто кто-то вошел… — Что-нибудь пропало? — Да нет, ничего. — Тогда в чем проблема? — А-а… э-э… знакомый видел, что в окне моего кабинета горел свет, а я знаю, что выключил его. И это было не один раз. — Можно узнать имя этого человека, сэр?»

Конечно, назвать его Деннис не мог. Во-первых, потому, что сдуру сказал мистеру Аллибону, что лампу на гибком стержне включил таймер. Во-вторых, ему не хотелось, чтобы этот человек пускал слюни от радости при мысли о том, что он принял участие в драме, касающейся Бринкли.

Черт бы все побрал! Деннис уронил голову на руки и застонал. Он ненавидел, ненавидел беспорядок и неразбериху! Зачем какому-то любопытному мерзавцу понадобилось совать нос в секретную информацию? Впрочем, Бринкли тут же отверг эту мысль. Слава богу, организация «Присмотр за соседями» имеется не только в Форбс-Эбботе.

Воспоминание о тихой деревне успокоило его. Пора домой. Если он сядет в свое любимое кресло с бокалом «Лафроэ» и ломтем орехового хлеба с хорошим куском двойного глостерского сыра, все будет выглядеть по-другому. Можно будет погрузиться в Ксенофонта[48] или, для разнообразия, в «Экономикс». Там все в идеальном порядке. Все на своих местах. Если не будет слишком поздно, он сможет перекинуться парой слов с милой Бенни. А палтус до уик-энда полежит в морозилке. Может быть, Бенни придет и пообедает с ним.

Сев за руль и посмотрев на темные окна своей конторы, Деннис понял, что другие окна находятся совсем рядом. Например, окна квартир справа и слева. Может быть, старина Аллибон просто ошибся. С другой стороны, он был так уверен…

Ладно, хватит, решил Деннис. К тому же это больше не повторится. В понедельник он вызовет мастера, и тот сменит замки.


В тот же день, но раньше Джудит сидела за кухонным столом и раскладывала в мешочки красную фасоль, кончики которой срезал Эшли. Она радовалась, что Эшли еще может работать в саду, и сказала об этом. Увы, он не так ее понял, обиделся и ответил резко. Мол, он не старик, который больше ни на что не годен. Обычно после таких приступов вспыльчивости Эшли извинялся, но на этот раз промолчал. В результате извиняться пришлось ей.

Записывая дату на большом листе с этикетками, Джудит вспоминала их первый урожай. К тому времени поспели красная смородина, морковь, шпинат и несколько кабачков. Урожай был маленький, но она решила кое-что заморозить. Проставив на этикетках дату, взяла разноцветные шариковые ручки и разрисовала их фруктами и ягодами. Изготовление чатни[49] тоже доставляло ей удовольствие. Джудит вырезала ножницами круглые кусочки полосатой ткани, клала их на крышки и завязывала лентами. Эшли смеялся, называл это ее «трианонским периодом» и в шутку подарил ей женскую шляпку с полями козырьком. Это было десять лет назад. Теперь все это превратилось в скучную домашнюю обязанность. Джудит радовалась, когда лето кончалось.

— Когда мне нужно снова ехать в больницу?

— Через три недели. Эш, ты ведь не волнуешься, нет?

— Нет. Мне хотелось бы волноваться. Это означало бы, что я еще на что-то надеюсь.

— Ох… Не говори так. Я уверена, что…

Джудит осеклась. В последнее время она делала это все чаще и чаще. Ругала мужа за пессимизм или пыталась развеселить, суля ему журавля в небе. «Я веду себя именно так, как советуют эти дурацкие книжонки типа "помоги себе сам", — подумала она. — "Ты можешь танцевать как Дарси Басселл", "Выгляди как Мишель Пфайффер", "Пиши как Вуди Аллен", "Стань властелином мира"…»

Сколько времени прошло с тех пор, как началась эта грустная и пугающая история? Все происходило постепенно. Общая усталость. Беспричинная небольшая боль в суставах, на которую Эшли не обращал внимания. Постепенная потеря аппетита. Сначала оставленная еда, потом меньшие порции, которые вскоре постигала та же участь. Зубная боль, причин которой дантист не находил. Зубы начинали болеть при температуре ниже двадцати пяти градусов. Учащенное сердцебиение.

Он прошел тщательное исследование в больнице. Анализы крови ничего не показали. Иммунная система была в порядке. Анемией Эшли не страдал. Печень и почки функционировали нормально. Кроме того, он прошел желудочную эндоскопию. Колоноскопию. Компьютерную томографию (очень неприятную). Ядерный магнитный резонанс (еще хуже). Несколько дней назад ему сделали повторный анализ крови. Бедный Эш.

Параллельно с этим использовалась вся альтернативная терапия на свете. Осталась неиспробованной только аюрведа[50]. Ничего не помогало; правда, иногда Эшли казался немного более веселым и уверенным в завтрашнем дне. Сумма на все это была потрачена астрономическая, не считая часов, дней и недель поиска в Интернете (где описывались сотни редких болезней), а также отправки и получения сообщений по электронной почте.

— Я вот что подумал… Джуд, ты меня слушаешь?

— Извини. Задумалась.

— Как ты думаешь, может быть, нам куда-нибудь съездить?

— Съездить? Гмм… Мне кажется…

— Просто выпить чаю. Смена обстановки может пойти мне на пользу.

— Конечно можно. — Наверное, ему осточертело сидеть в четырех стенах. Господи, почему она сама об этом не подумала? — Ты уже что-нибудь присмотрел?

— На шоссе в Биконсфилд[51] построили новый отель. Кажется, он называется «Павлин»…

— Нет. Я… не хочу туда ехать.

— О'кей. — Эшли нахмурился, отодвинул дуршлаг с фасолью и стал ждать объяснений.

— У них… э-э… мрачно. — Джудит справилась с дыханием. — Мне там не понравилось.

— Тогда куда-нибудь еще. Может быть, в кафе «Мягкая подкова»?

— Название мне по душе.

— Это из «Джинджер и Фреда»[52]. — Джудит запела: — «Хорошо попасть под дождь…»

Внезапно она почувствовала себя счастливой. Их совместный выход на люди станет большим событием. Даже если это будет посещением простого кафе в скучном старом Костоне. Она довольно улыбнулась — второе приятное событие за последнее время. Первым было исчезновение девчонки Лоусонов.

Джудит предполагала, что та вернулась в Лондон. В последний раз она видела Полли пару дней назад, когда та в вечерние сумерки выбегала из ворот Эпплби-хауса. С сумкой на плече, подняв голову к ранним звездам и улыбаясь. Куда она шла в такое время, да еще без туфель на каблуках? Наверное, на встречу. На встречу с тем, кто не хотел приехать в дом. Она отошла на несколько метров в переулок и позвонила по мобильнику. Сказала всего несколько слов, посмотрела на часы и пошла в деревню.

Это воспоминание было таким живым, что Джудит едва не подпрыгнула, когда зазвонил их собственный телефон. Она встала, но Эшли, который был ближе, перегнулся через спинку стула и взял трубку.

— Кейт! — с удивлением и радостью воскликнул он.

Хорошее настроение Джудит улетучилось как дым. Ей хотелось отобрать у мужа трубку. Наверняка Кейт звонит ей, правда? По какому-нибудь домашнему делу. Она протянула руку, но Эшли покачал головой.

— Как дела? Точнее, когда вы возвращаетесь? — Он засмеялся, а потом сказал: — Это слишком долго.

— Что ей нужно? — Собственный голос показался Джудит чересчур пронзительным. — Эшли…

— Серьезно? Мы видели ее сегодня утром… Конечно. Тебе следовало позвонить раньше… Только не волнуйся. Я уверен, что все в порядке. Хочешь поговорить с Джуд?.. Ладно, мы проверим. Счастливо.

— Чего она хотела?

— Я предпочел бы, чтобы ты этого не делала.

— Чего?

— Не прерывала меня. И не пыталась забрать трубку. Может быть, я и болен, но еще могу ответить на телефонный звонок.

— Извини. — Придется запомнить.

— Они уже два дня пытаются дозвониться в Эпплби-хаус, но оператор говорит, что там плохо лежит трубка.

— Ладно. — Джудит встала, довольная тем, что можно бросить фасоль. — Я схожу и разберусь.

Приход Джудит удивил Бенни. Они проверили телефоны внизу, но на всех аппаратах трубки лежали правильно. Оставался последний, находившийся в спальне Кэри, но Бенни сказала, что после смерти хозяйки туда никто не входил. Точнее, однажды входила она сама, но только потому, что это было абсолютно необходимо.

Видя, что Бенни тревожится и расстраивается все сильнее, Джудит предположила, что оператор ошибся. Скорее всего, это неполадки на линии. Но разве телефонисты стали бы говорить такое, если бы не были абсолютно уверены?..

— Я должна пойти с вами! — воскликнула Бенни и тут же пожалела об этом. Эти слова вырвались сами собой; Бенни почему-то считала, что никто, кроме нее, не должен входить в комнату Кэри. Пока они поднимались по лестнице, Бенни заставила себя признать, что это глупо. Очень скоро сюда переедут Кейт и Мэллори, после чего весь дом изменится до неузнаваемости.

— Он здесь. — Бенни сделала глубокий вдох, повернула белую керамическую ручку, вошла и тут же увидела трубку, лежавшую на тумбочке.

Джудит быстро подошла, обхватила Бенни за талию и удержала ее.

— Бенни… послушайте, все в порядке. Пойдите и сядьте. Должно быть, вы хотели позвонить и забыли…

— Нет! Я не… — Бенни позволила подвести себя к кровати. — Меня здесь не было…

Она сидела белая как бумага, с дрожащими губами и трясущимися руками и, отрицая возможность подобного, яростно мотала головой. Джудит испугалась, что Бенни станет плохо.

— О боже… — Она пыталась успокоить бедную женщину и сохранить терпение, но это оказалось нелегко. Видимо, это была поздняя реакция на случившееся. «В следующий раз нужно будет послать сюда Эша», — подумала Джудит. — Может быть, заварить чай?

Бенни не ответила. Она покосилась на телефон и внезапно застыла на месте. Когда Джудит взяла трубку, чтобы положить ее на место, Бенни тихонько взвизгнула от страха. Джудит вздохнула, подавила досаду и пошла вниз ставить чайник. Как только чай будет готов, она позвонит Лоусонам. Чем скорее они приедут, тем лучше. Она не собирается отвечать за Бенни. У нее и без того хватает забот, чтобы возиться с истеричными старыми девами.


На следующее утро миссис Крудж, битых полчаса уговаривавшая, утешавшая и успокаивавшая Бенни, была готова сдаться. Вечером она сказала своему мужу Эрнесту, что Бен «выжала ее досуха».

— Бенни, дорогая, ты сама не знаешь, как тебе повезло. — Она залпом выпила чашку кофе. — Кое-кто отдал бы правую руку за столь явный признак паранормального!

— Я думаю, это был убийца. Из Бэджерс-Дрифта.

— Он сейчас за тридевять земель отсюда.

— Или взломщик. — Бенни снова начала плакать и сморкаться.

— Взломщики что-то крадут, а не снимают телефонную трубку и убегают.

— Наверное…

— Я вот о чем: они не стали бы рисковать попасть в тюрьму ради того, чтобы просто снять трубку с рычага.

— Дорис… Джудит сказала, что я, наверное, позвонила сама. Но я этого не делала. Я не была в той комнате с самых похорон.

— Конечно нет. К этой трубке рука человека не прикасалась. Как жаль, что ты не обратилась прямо ко мне. На трубке могли остаться следы эфира.

— И что бы ты сделала?

Дорис замешкалась. Ее пухлые щеки приобрели оттенок клевера, и Бенни поняла, что подруга вспыхнула.

— Ну, вообще-то в спиритических кругах меня считают чувствительной.

«Чувствительной к чему?» — хотела спросить Бенни, но решила, что это будет грубо.

— А что это значит?

— Мы видим вещи. — В голосе миссис Крудж послышалась нотка превосходства. — Вещи, которых не видят другие.

— Ты имеешь в виду вещи, которых здесь нет?

— Милая, технические подробности тут ни при чем. Важно то, что знак подан. Связь с мисс Кэри налажена. Теперь от тебя требуется только одно: прийти в воскресенье во второй половине дня и получить сообщение.

На этот раз Бенни не стала отказываться с порога. Она села и подумала. А вдруг Дорис права? Что об этом говорят современная наука и здравый смысл? А вдруг Кэри тратит огромные усилия на то, чтобы вступить в контакт, оставляя знаки, делая намеки и так далее? Сколько энергии нужно затратить, чтобы снять телефонную трубку с рычага! Кэри не обрадует, если Бенни не удосужится прийти и получить сообщение. Думать об этом было невыносимо. Даже оставшись без тела, Кэри представляла собой силу, с которой следовало считаться. А вдруг она придет в дом и начнет бродить по нему?

— Дорис, а другие люди могут ощущать… присутствие? — При одном упоминании этого слова Бенни бросило в дрожь. — Например, Кейт или Мэллори?

Миссис Крудж не стала торопиться с ответом. Она знала Мэллори всю свою взрослую жизнь. Когда Дорис начала работать у Кэри Лоусон, ему было семь лет. Этот постоянный посетитель Эпплби-хауса и хитрый мальчишка совал в рот печенье или пирожное, стоило повернуться к нему спиной. Или прятал ее сумку и уличную обувь и находил тогда, когда она была готова лопнуть от досады. Но своих детей у Дорис не имелось, поэтому она относилась к Мэллори с симпатией; в нем не было и намека на зло. В отличие от этой бесстыжей потаскушки, его дочери. Девчонка была злая, хитрая, вертела другими людьми как хотела, и Дорис обрадовалась, когда она перестала приезжать в Эпплби-хаус.

А вот Кейт ей нравилась. В отличие от многих гостей Кэри, она была внимательной. Когда Лоусоны приезжали в Эпплби-хаус, они не оставляли после себя грязную посуду, пригоревшие сковородки, неубранные постели, мокрые полы в ванной и разбросанные повсюду влажные полотенца…

— Что ты сказала, Бен? — Дорис на мгновение ушла в себя. Странная вещь эти воспоминания: по прошествии времени вещи кажутся куда более интересными, чем они были в действительности.

— Понимаешь, они приедут сегодня… — Когда Джудит позвонила Лоусонам, а потом вернулась и сказала, что Кейт постарается приехать завтра как можно раньше, а Мэллори сделает то же самое после закрытия школы, Бенни была ошеломлена. Она заплакала от благодарности, чем окончательно смутила Джудит. — Вот я и подумала, стоит ли говорить им, что Кэри… э-э…

— Подала знак?

— Да.

— Лучше не надо.

Когда выяснилось, что миссис Крудж вовсе не стремится сохранить тайну, это окончательно сбило Бенни с толку. Дорис не хотела таиться от Лоусонов. Совсем наоборот. Если бы они вчетвером отправились в Церковь-за-Углом и приняли участие в службе, она была бы счастлива. Но опыт подсказывал ей, что это невозможно. Между церковной конгрегацией и такими, как Лоусоны, существовал невидимый барьер. За долгие годы миссис Крудж неохотно пришла к выводу, что этим барьером является образование.

Точнее, избыток образования. Дорис оставила школу в пятнадцать лет и сразу пошла работать. Она не видела смысла в сдаче экзаменов на аттестат зрелости и не жалела об этом. Простым людям это ни к чему. Конечно, каждый должен уметь читать и писать. И считать тоже, хотя это не так важно, потому что теперь есть калькуляторы и все прочее. Но дальше — ни-ни. Дальше начинаются неприятности. Ученые, которые делают бомбы, врачи, которые отрезают то, что им не нравится, судьи, которые выпускают преступников на волю, и все прочие так называемые образованные…

А что касается утверждения, будто ученье — свет… После постижения нового космического порядка миссис Крудж и ее единоверцы думали по-другому. Умы насмешливых циников, которых с каждым годом становилось все больше, были закрыты крепче, чем пружинные ловушки. О да, посвященные всегда оказывались преследуемым меньшинством! А эти всезнайки, эти яйцеголовые — неудачники, потому что потеряли способность верить в чудеса. И заблудились во тьме.

— Я вот что думаю, Бен… Если ты не знаешь, что сказать Мэллори, то скажи ему, что в воскресенье пойдешь ко мне пить чай.

— Не могу, — ответила смущенная Бенни. — Это будет неправда.

— Нет, не будет. — Дорис встала и потянулась за легким шерстяным пальто, которое надела несмотря на теплый день. — Именно это мы и будем делать после службы. Вместе пить чай.

— Наверное, ты права.

Хотя ответ прозвучал тихо и испуганно, Бенни уже решила, что пойдет. Если случится что-нибудь страшное, она будет с подругой, в окружении людей, которые не причинят ей вреда. А если не случится ничего, она получит удовольствие от приключения и угощения.

Бенни вздохнула. Ей следовало быть «капельку умнее», как сказала бы Дорис. В последнее время она плохо спала, а по утрам ощущала сухость во рту, легкую головную боль и оцепенение. Джудит предложила принести ей снотворное, которое принимал Эшли, но Бенни отказалась; принимать таблетки, прописанные другому человеку, опасно.

На это Джудит сердито ответила, что ей некогда возиться с Бенни. У нее есть работа, больной муж, за которым нужно ухаживать, и во сне она нуждается так же, как сама Бенни, если не больше. Поэтому пожилая дама покорно приняла две таблетки. Но теперь жалела об этом.


Когда Дорис ушла, Бенни медленно встала, вымыла кофейные чашки, потом застелила кровать Кейт и Мэллори чистым бельем и положила под подушки мешочки с лавандой. Она понятия не имела, когда приедет Кейт, но на случай, если это произойдет до ленча, решила сходить во «Всегда готов» и купить свежего хлеба.

На дорогу в четыреста метров ушло двадцать минут, потому что Бенни приходилось останавливаться, чтобы поболтать с каждым встречным и потрепать по голове или погладить каждую тварь на четырех лапах. В магазине была отличная Йоркская ветчина на косточке. Бенни купила полфунта для сандвичей, несколько персиков и рулон бумажного полотенца с рисунком в виде цветков яблони. Потом взяла номер «Таймс», пошла к кассе и вдруг увидела самую забавную вещь, которую можно было себе представить. Шотландского терьера, вырезанного из большого куска мыла с цветом и запахом сирени. К нему полагалась сиреневая губка в виде кости. К кости тонким ремешком из настоящей кожи был прикреплен кружок с графами «От кого» и «Кому», которые можно было заполнить не сходя с места.

Бенни чувствовала, что должна извиниться перед Джудит за прошлый вечер и поблагодарить ее за помощь. Она решила зайти к соседям на обратном пути (те как раз должны были закончить завтрак) и подарить им терьера.

Казалось, мыло и губка застали Джудит врасплох. Она тут же передала их Эшли со словами:

— Ты только посмотри, что нам принесла Бенни!

— Как мило. — Он улыбнулся и взял коробку. — Бенни, выпейте с нами чаю. Должно быть, в доме вам одиноко.

— Ну, если вы уверены… — Бенни, обрадованная гостеприимством соседей, по очереди улыбнулась Парнеллам и села у окна. Едва она закончила рассказ о последнем приключении Кройдона (этот жадный и самоуверенный кот упал в пруд, пытаясь поймать рыбку), как Джудит вскочила и воскликнула:

— Это мой факс! Прошу прощения…

— Наверное, он сильно испугался, когда ушел под воду, — предположил Эшли. — Я всегда боялся утонуть.

— А я боюсь этого до сих пор, — сказала Бенни таким тоном, словно удивлялась счастливому совпадению. Кроме того, она боялась, что ее похитят инопланетяне или укусит тарантул, которых то и дело обнаруживают в ящиках с бананами. — Именно поэтому я никогда их не ем. И не плаваю на пароходах.

Эшли предложил Бенни круассан.

— Берите-берите, у нас их много. И джем из черной смородины.

— Вы — настоящие друзья дома, — сказала Бенни, взяв круассан и намазав его маслом. — Полли недавно очень интересовалась вами. Расспрашивала обо всем.

— Серьезно?

— Она такая добрая. Такая сочувствующая.

— Я видел ее только однажды, но она кажется мне… очаровательной. — Эшли начал поправлять одеяло, которым были укрыты его ноги, но вдруг нетерпеливо отбросил его в сторону. — Наверное, я должен ответить ей тем же. Вы не знаете, когда она приедет снова? Будет ли она жить здесь, когда ее родители переедут? Думаю, бойфрендов у нее куча, но есть ли кто-нибудь постоянный?

— Кто-то позвонил ей поздно вечером, и она быстро ушла. Молодые люди… — Бенни вздохнула, покачала головой с таким недоумением, словно говорила о динозаврах, а потом добавила: — Эшли, я понимаю, делать такие замечания невежливо, но надеюсь, что вы меня простите. Сегодня вы выглядите намного лучше.

Бенни сказала так не из вежливости. Губы Эшли порозовели, глаза сияли, а щеки разрумянились.

— Вы так думаете? — Хотя сам Эшли этого не заметил (в последнее время он старался смотреть в зеркало как можно меньше), но внезапно ему показалось, что это вполне может быть правдой. Вчера после разговора с Кейт на кухне он действительно почувствовал себя лучше. Ему следует чаще бывать на людях. Плохо, что они с Джудит проводят вместе двадцать четыре часа в сутки. Эшли впервые подумал, что его болезнь может носить психосоматический характер.

— Слушайте, у меня идея. Когда Полли приедет в следующий раз, нужно будет устроить маленький ужин на четверых. Мы с Джудит сможем лучше узнать ее.

— Гмм… Звучит неплохо.

— Может быть, вы дадите мне ее лондонский адрес? Тогда мы сможем назначить дату.

— Сейчас принесу.

«Жизнь становится интереснее с каждой минутой», — подумала Бенни.

— Скоро у Джудит день рождения. Мы могли бы его отпраздновать.

— Отличная мысль! — воскликнула Бенни.

— Только… — Эшли приложил палец к губам и вполголоса сказал: — Я хочу, чтобы это было сюрпризом.

— Понимаю, — так же тихо ответила Бенни. — Никому ни слова.

Джудит, сидевшая в своей темной конуре, прислушалась. Сначала они говорили громко, а потом начали шептаться… Конечно, никакого сигнала факса не было. Просто ей нужно было уйти. Ох уж этот энтузиазм Бенни… А это ужасное мыло доконало ее окончательно. Еще минута, и она бы не выдержала.

Теперь они смеялись. Она не помнила, когда Эшли смеялся в последний раз. Смех был громкий, и это напомнило ей прошлое. Как этой глупой женщине удается смешить Эшли, если ей самой это не под силу? Что у них за секреты? Она закрыла компьютер и хотела вернуться на кухню, но в это время зазвонил телефон. Джудит сняла трубку, и ее досада тут же исчезла. Звонили из больницы. Сможет ли мистер Парнелл приехать к половине пятого в следующий вторник? Джудит догадывалась о причине. Другого она и не ждала. В регистратуре всегда притворяются, что они ничего не знают. Должно быть, готовы результаты последнего анализа крови. У Джудит пересохло во рту. Она встала и побежала к Эшли.

Глава седьмая

Вплоть до середины дня двадцатого июля, последнего дня его работы в общеобразовательной школе имени Ивена Седжуика, Мэллори пытался не выдавать владевшей им радости. Это было бы невежливо. Он понимал, что учителя ему завидуют. Все знали, что он будет получать приличную пенсию. Мэллори случайно подслушал разговор секретарши, говорившей, что он выиграл в лотерею, и был вынужден признать, что это недалеко от истины. Разница заключалась в том, что он выиграл свободу — вещь куда более важную, чем деньги.

Он сдирал со стен кабинета плакаты, графики, календарные планы спортивных соревнований, домашних и выездных. Теперь эти даты можно забыть навсегда. Мэллори взял толстый ежедневник, в котором были запечатлены семь месяцев непрерывных мучений, и с силой провел по нему кончиком большого пальца. Родительские собрания, служебные совещания, профсоюзные собрания, совещания у губернатора, встречи с полицией, лицами, осуществляющими надзор за условно осужденными, уборщицами, вспомогательным персоналом, школьными инспекторами, поставщиками, администраторами и прочей шушерой.

Мэллори хотел бросить проклятую книгу в мусорную корзину, но внезапно ощутил детский порыв к разрушению. Он отодрал корешок и начал выдирать страницы, рвать на клочки и бросать их в воздух, как конфетти. Потом Лоусон опомнился и остановился, с грустью осознав бессмысленность своего занятия.

Осталось всего сорок минут. Конечно, ему не следовало торчать здесь. И даже приходить вообще. У Лоусона сложилось впечатление, что в канцелярии удивились, увидев его. Но теперь, когда Мэллори мог выбирать, какое-то странное извращенное чувство заставило его просидеть в школе имени Ивена Седжуика до самого конца.

Лоусон пытался не жалеть о том, что праздник, который они хотели сегодня устроить с Кейт, пришлось отменить. Конечно, если Бенни заболела, нужно ехать в Форбс-Эббот. Но все же жалел.

Они не обедали в своем любимом ресторане «У Ривы» почти три года. В последний раз супруги отмечали там день рождения Мэллори, но Лоусон был так вымотан, что скрасить вечер не смогли даже отменная еда, качество обслуживания и изысканный интерьер. В этот раз все должно быть по-другому.

И тут его размышления прервал телефонный звонок. Отвечать не хотелось. Какое это теперь имеет к нему отношение? Он снял с себя все обязанности, попрощался с немногими людьми, о расставании с которыми мог пожалеть, и не ждал, что ему устроят вечеринку-сюрприз. Так зачем брать трубку?

Потом Мэллори долго гадал, что случилось бы, если бы он ушел. Надел пальто и вышел из кабинета, не обращая внимания на звонок. Наверное, просто выиграл бы немного времени. Что-то можно отсрочить, но результат всегда бывает тот же.

— Алло?

Из трубки донесся странный сдавленный звук.

— Кто говорит?

— А-ахх… — Послышался плач. — Папа…

— Полли? Полли…

— Я… попала в беду…

— Где ты?

— Дома. Ох, папа… пожалуйста, приезжай…

— Что случилось?

— Просто приезжай.

— Ладно-ладно! Я выхожу. Послушай… не… я хочу сказать, никуда не уходи, ладно? Я могу… пробки…

— Пожалуйста, никому не говори! Никому!

— Не скажу.

— Обещаешь?

Конечно, он пообещал, а потом со всех ног помчался к машине. Ободрав бок о чугунные ворота, Мэллори понял, что не спросил, какой дом имела в виду Полли. Наверное, она звонила из своей долстонской квартиры, находившейся в нескольких километрах от Парсонс-Грина. А вдруг она ждет там, расстроенная, и смотрит в окно?

— О господи… — Оказавшись на улице, он позвонил к себе домой, не услышал ответа и набрал номер телефона квартиры дочери. Никто не откликнулся. Мэллори выругал себя за спешку. Если бы у него была пара минут на раздумье, все было бы ясно. Но она не берет трубку…

Он снова и снова вспоминал их разговор. Да, Полли ужасно расстроена. Плакала. Испугана? В этом он не был уверен, потому что никогда не видел Полли испуганной. И тут Мэллори впервые пришло в голову, что она могла быть не одна. Может быть, кто-то принудил ее сделать звонок. Стоял с ней рядом. Может быть, она застала у себя взломщика… Эта мысль чуть не свела Мэллори с ума. Он попытался выразить свой страх словами, разразившись потоком ругательств. А потом ударил кулаком по приборной доске.

Две женщины, стоявшие на тротуаре, наклонились и заглянули в окно. Одна из них пошевелила губами, что должно было означать: «У вас все в порядке?» Другая начала смеяться. Потом машины медленно двинулись вперед.

Мэллори сделал глубокий вдох и попытался сосредоточиться на управлении машиной. Он — здравомыслящий человек, а потому должен мыслить здраво. Отделять факты от пугающих образов, заполняющих его мозг. Сосредоточиться на фактах. Его дочь расстроена. Она попала в какую-то беду. Она дома и почти наверняка одна. Скоро он будет у нее, они поговорят и все выяснят. Нужно дышать глубже.

Добравшись до своего квартала, он слегка успокоился. Однако когда Мэллори увидел машины, стоявшие бампер к бамперу вдоль всей Кордуэйнер-роуд, его спокойствие бесследно исчезло. Он сбавил скорость, но услышал позади гневные гудки. На углу стояла красно-белая полосатая будка. Рабочие бурили асфальт, в результате чего движение стало однорядным. Свободного пространства не было. Он попробовал свернуть на Элмстон-роуд — безнадежно. На Харбидаун-роуд творилось то же самое; машины направляли в объезд. В отчаянии Мэллори бросил машину у гаража, на котором висела надпись: «Не парковаться ни в коем случае».

Полли открыла дверь и с удивлением уставилась на отца. Потный и запыхавшийся Мэллори держался за бок и с трудом выдавливал слова.

— Папа? — Она помогла ему войти в прихожую. — Господи, что ты делал?

— Бе… бежал.

— Зачем? Я в порядке. — Полли пыталась поддержать его. — Честное слово. Почему ты бежал?

— Волновался. — Мэллори оперся о перила; его не держали ноги. Шумный выдох причинил ему боль, но дышать становилось все легче. — Ты говорила так…

— Ох, папа. — Полли снова неловко обняла отца, и они чуть не потеряли равновесие. — Проходи и садись.

Гостиная, которая в кошмарах мерещилась ему разгромленной, выглядела как обычно. Мебель и вазу с вялыми розами освещали слабые лучи предвечернего солнца, делавшие заметной пыль. Мэллори пошел к диванчику; Полли помогала отцу так, словно он был инвалидом.

— Я принесу тебе попить.

— Нет-нет! Ради бога, рассказывай!

Мэллори пристально осмотрел дочь. Ни следа слез. Он был тронут тем, что Полли умылась, вытерла лицо и постаралась преодолеть отчаяние. Теперь она выглядела спокойнее его самого. Но тут ее глаза потемнели, а губы задрожали. Полли сжала их так, что они превратились в ниточку. Мэллори взял дочь за руку.

— Рассказывай, Полл.

И она рассказала. Рассказала, что начала играть на бирже с группой спекулянтов, которых считала своими друзьями. Сначала выигрывала, потом стала проигрывать и наконец получила возможность отыграть все с лихвой, поскольку прошел слух о новой очень успешной интернет-компании. Придя в отчаяние оттого, что не может воспользоваться столь сказочной возможностью, она взяла ссуду у банкира их группы. Этот человек не сомневался, что слух верен, а он никогда не ошибался.

— Честное слово, папа, этому парню еще тридцати нет, а он ужасно богатый, хотя начал с нуля. Он предложил мне договор, я подписала его, и несколько недель все было в порядке. Не потрясающе, но курс акций был устойчивым. А потом все рухнуло, и я осталась ни с чем… Именно тогда я прочитала пункт, набранный мелким шрифтом, — глотая слезы, продолжила она. — Двадцать пять сложных процентов в месяц, поскольку у меня нет финансового поручительства. Это было три месяца назад, и теперь проценты стали почти такими же, как сам долг. Он… э-э… предложил другой способ расчета, но я не смогла на это пойти. Он такой мерзкий, такой противный, такой сальный…

— Ни в коем случае! — Мэллори овладел черный гнев. Он ненавидел этого незнакомца, хотел схватить его за глотку, потрясти и задушить. О боже, что за ублюдок!

— Папа, ты делаешь мне больно.

— Извини. — Он отпустил ее руку. — Извини, милая.

— Долг все растет и растет. Он такой же спекулянт, как те, кто наживается на ипотеке. Берешь в долг пять фунтов, а по прошествии времени оказываешься должен пятьсот.

— Полли, сколько ты заняла?

— Десять.

— Десять тысяч? — Полли опустила голову, и ее пышные темные кудри упали на лицо.

— А сколько твой долг составляет сейчас?

— Почти шестнадцать.

— Это невероятно. — Мэллори осторожно вздохнул и шумно выдохнул. — Ты говорила об этом кому-нибудь?

— Кому?

— Разве в ЛШЭ не у кого спросить совета?

— Мне нужен не совет, а деньги, будь они прокляты! — Полли заплакала, закрыла лицо руками и начала медленно раскачиваться взад и вперед.

— О господи…

— Я думала, ты меня поймешь. — Ее голос звучал глухо и безжизненно. Так, словно спор длился уже несколько часов и они смертельно устали. — Думала, поможешь.

— Помогу. Просто жалею, что ты не обратилась ко мне раньше.

— Я не могла. Ты был не в том состоянии.

— Только подумать, что ты несла такое бремя в одиночку…

Внезапно Мэллори вспомнил ссору из-за квартиры Полли, состоявшуюся несколько недель назад. Ссору, которую прервал телефонный звонок Бенни и известие о смерти Кэри. Видимо, для этого ей и были нужны деньги. Вспомнил осторожный скептицизм Кейт. Жена была права. Одно признание этого факта заставило Мэллори почувствовать себя так, слово он предал Полли.

— Когда я узнала, что тетя Кэри оставила мне все эти акции, то испытала огромное облегчение. Папа, но ждать еще десять месяцев — это ужасно. Тогда от этой суммы ничего не останется. — Полли смотрела на отца глазами, полными невыплаканных слез. — Ты знаешь Денниса всю свою жизнь. Если ты попросишь его оказать тебе услугу и один раз нарушить правила, я уверена, что он тебе не откажет.

— Полли…

— Мне не нужна вся сумма. Только то, что я должна.

— Для этого не нужно обращаться к Деннису.

— Не понимаю, — с искренним недоумением сказала Полли, честно глядя отцу в глаза. Она готовилась к этому моменту с того дня, когда залезла в кабинет Денниса и узнала, кто на самом деле управляет ее наследством.

— Твоя доля является частью имущества тети Кэри. А теперь это имущество перешло ко мне.

— Я не могу… Что? — Хорошенький ротик Полли недоверчиво приоткрылся. Потом она засмеялась и заплакала одновременно, бросилась к нему на шею и промочила пиджак слезами. — Тогда все в порядке!

Мэллори неловко погладил дочь по голове. Потом Полли села, вытерла лицо рубашкой, очень серьезно посмотрела на отца и расправила плечи, словно приняв решение.

— Я сделала это для тебя, папа.

— Что?

— Ты был заперт в этой ужасной школе как в сумасшедшем доме. Это было жестоко. Я видела, как работа медленно убивала тебя. И все потому, что у нас не было денег.

— Теперь все позади.

— Когда я приезжала домой, ты напоминал маньяка. Смотрел на меня так, словно не узнавал. Ты помнишь это?

Озадаченный Мэллори покачал головой.

— Я боялась, что ты совершишь что-нибудь отчаянное. И не могла этого выдержать. Просто не могла. — Она стиснула кулаки и сильно ударила ими по ручкам кресла. — Эти задницы зарабатывают бешеные деньги с помощью шулерства! Вот я и подумала, почему часть этих денег не может достаться моему отцу?

— Ох, Полли… — У растроганного Мэллори перехватило дыхание. Все смешалось в его мозгу. Восхищение дочерью, которой хватило смелости нести такое тяжелое бремя и молчать. Ненависть к незнакомцу, пытавшемуся с помощью шантажа заставить Полли лечь с ним в постель. Но сильнее всего были радость и благодарность за это проявление дочерней любви. Конечно, он всегда любил ее. Большинство родителей любит своих детей, потому что считает их своим достоянием. «И они тоже любят нас, — думал Мэллори, — пока остаются маленькими. По крайней мере, должны любить, потому что мы — их спасательный трос. Вырастая, они теряют причину любить нас, но все же продолжают любить. О господи, разве мы не счастливчики?»

— Папа…

— Да, Полл. Извини.

— Как долго? Я имею в виду, когда ты сможешь…

— Скоро. Через пару дней.

— А когда я смогу получить наличные?

— Наличные?

— Понимаешь, он может не предъявить чек в банк. Бог свидетель, деньги ему не нужны. А так он все еще будет владеть ситуацией.

Настоящая причина заключалась не в этом. Просто чек было неудобно швырнуть в удивленную морду Слотера. Ткнуть в его слюнявые губы и волосатые ноздри. Заткнуть за пояс его семейных трусов. Слегка задыхаясь от ликующего ожидания, Полли начала смеяться. Картина была такой реальной, словно это уже случилось. Внезапно Билли Слотер, лишившийся своей власти, превратился в ничто.

Мэллори встал и подошел к окну.

— Я должен позвонить твоей матери…

— Нет! — Полли вскочила, подбежала к телефону и схватила его. — Не надо!

— Она ждет меня.

— Ладно, но… Не говори ей об этом, хорошо, папа? Обещаешь?

— Не могу.

— Это не ее дело.

— Полли, она — твоя мать.

— Она не поймет. Ей все равно.

— Чушь.

— Она ненавидит меня.

— Конечно нет.

— Ты начинаешь сердиться! — воскликнула Полли, повиснув на руке отца, как ребенок, и пытаясь схватить телефон. — Вот видишь? Она вечно встает между нами.

— Не выдумывай.

— Я выдумываю? Вспомни, как она радовалась, когда я ушла из дома.

— Чушь, — повторил Мэллори, но уже без прежней уверенности. Он вспомнил, как изменилась Кейт, когда Полли переехала от них. Мэллори был погружен в несчастье, созданное собственными руками, но все же замечал, что лицо Кейт постепенно светлело. Она двигалась медленно, долго сидела ничего не делая и улыбалась. Чаще бывала дома и даже отказалась от пары вечерних курсов, без которых раньше, по ее словам, не могла обойтись. Да, после ухода Полли из дома она стала счастливее.

Полли следила за отцом чуть ли не с любовью. Он был виден насквозь.

— Теперь видишь? — грустно и серьезно сказала она.

— Ничего я не вижу.

— Этому не будет конца. Как я смогу приходить к вам в таких условиях?

— Что ты имеешь в виду?

— Не расстраивайся, папа. — Она положила телефон на стол и подбодрила отца улыбкой. — Мы с тобой будем видеться. Например, встречаться в городе во время ленча…

У Мэллори похолодело в животе.

— Полли, этого я от тебя не ожидал.

— По-другому нельзя. Меня тошнит от семейных ссор. А эта ссора все продолжается и продолжается.

Возможно, она была права. Мэллори никогда не считал Кейт придирчивой, но сомневаться не приходилось: эту историю она так не оставит. Наверняка возникнут вопросы. Кейт разозлится так же, как и он сам. Потребует назвать имя этого ублюдка и, возможно, захочет его увидеть. В результате в эту историю вмешается еще один человек. Точнее, двое, потому что Мэллори тоже не сможет остаться в стороне… Он медленно набрал номер Эпплби-хауса.

— Привет, милая… Да, все в порядке. Просто немного задерживаюсь… Дел оказалось больше, чем я рассчитывал. Люди приходят… э-э… попрощаться, понимаешь? Пожелать мне всего хорошего…

— Мэл, ты говоришь из дома?

— Что? Э-э… — Теперь Мэллори вспомнил, что утром все уложил в машину, собираясь ехать в Форбс-Эббот прямо с работы. И Кейт ему помогала. — Из дома?..

— Я слышу шум отбойных молотков.

— Ах да… Да, из дома. Я кое-что забыл.

— Что?

— Кое-какие книги. Слушай, ужинайте с Бенни без меня. Я постараюсь приехать как можно скорее.

Он положил трубку и посмотрел на Полли. Она стояла неподвижно, опустив голову. Мэлори заметил, что ее носки слегка повернуты внутрь, и внезапно в его мозгу ожило воспоминание. Именно так она стояла в детстве, когда после долгого спора одерживала победу. Другой ребенок на ее месте радовался бы и даже улюлюкал. Но только не Полли. Она никогда не улюлюкала. Только улыбалась, пожимала плечами, бормотала что-то неразборчивое и тихо уходила.

— Спасибо, папа. Я этого не забуду.

— На перевод денег в наличные потребуется несколько дней.

— Ладно. Хорошо.

— Полли, речь идет только о деньгах, нужных для погашения долга. Большего не проси.

— Не буду, не буду! — крикнула Полли, тут же понявшая, что сваляла дурака, назвав настоящую сумму.


Перед отъездом в Форбс-Эббот Кейт забрала из буфетов и холодильника все продукты. И совершенно напрасно. По дороге была куча супермаркетов. Имело смысл сначала приехать на место, посмотреть, что требуется, а потом поехать и купить это. Но Кейт руководил вовсе не здравый смысл. Для нее опустошение холодильника, погружение продуктов в сумки и коробки и перенос их в багажник были перевозом дома в миниатюре. Пустяк, конечно, но требовалось как-то убить время.

Кейт выложила содержимое сумок на кухонный стол и спросила, что бы Бенни хотела съесть на ужин. Но особых пристрастий у той не было. Бенни сказала, что все выглядит очень привлекательно, поэтому она съест то, что приготовит Кейт. Они сошлись на рыбном карри по-гоански компании «Сэйнсбери» с тайским ароматизированным рисом и нелущеным горохом с собственного огорода.

Несмотря на предложение Мэллори начать без него, Кейт отложила готовку на час с лишним. Просто на всякий случай. Она открыла бутылку полусухого «Вувре». После одного бокала Бенни захихикала так, что не смогла глотать. В результате Кейт выпила больше, чем собиралась, и заметила, что после третьего бокала ее настроение изменилось. «In vino veritas»[53] и все такое прочее… Она чувствовала себя обиженной и мечтала на ком-то выместить обиду. Это было глупо, потому что обижаться не на кого.

Правда заключалась в том, что Кейт с нетерпением ждала сегодняшнего вечера. Ей хотелось поставить крест на прошлом и отпраздновать начало их с Мэллори новой совместной жизни.

Когда позвонила Джудит и описала состояние Бенни, Кейт искренне встревожилась и не стала мешкать. Если Мэллори сможет, то приедет вместе с ней. Конечно, вечера в ресторане было жаль, но они согласились, что могут съездить туда в другой раз. А праздничный обед можно устроить и втроем. Кейт сказала, что это правильно, потому что Бенни тоже будет участвовать в новом бизнесе. Но пробило восемь, а они все еще были вдвоем.

Смертельно проголодавшиеся Кейт и Бенни взялись за трапезу. Ужинали они не торопясь и даже съели на десерт абрикосовую панакотту. После чего Кейт поняла, что примерно через час-полтора этот день, который задумывался как праздничный, закончится.

Где же Мэллори? Дорога от Лондона даже в пятницу вечером, когда из столицы начинался массовый исход, никогда не занимала больше трех часов. Они говорили по телефону примерно в половине шестого, а сейчас была почти половина одиннадцатого.

Бенни, чувствовавшая, что Кейт волнуется, пыталась успокоить ее, но делала это не слишком активно. Опыт подсказывал ей, что в такие минуты к людям лучше не приставать. Она убрала со стола, молча вымыла и разложила посуду.

В глубине души Бенни сильно полегчало. Странная история с телефоном в спальне Кэри, так и не прояснившаяся, теперь казалась сущим ребячеством. Кейт посмеялась и сказала, что с ней тоже всегда случаются необъяснимые вещи. «Как хорошо, — думала Бенни, — что мы проведем этот уикэнд вдвоем. Будем сидеть за кухонным столом, планировать, что делать с книгами. Я стану заваривать чай, готовить сандвичи и бисквиты на всех. Буду чувствовать себя занятой, полезной и нужной».

Внезапно выцветшие обои озарил свет фар, выкрасив их в янтарный цвет. Подъехала машина, и Бенни побежала открывать дверь. Это был Мэллори.

— Привет, — с наигранной сердечностью сказал он.

— Наконец-то! Мы так волновались! — воскликнула Бенни. Мэллори нахмурился, и Бенни поняла, что совершила ошибку. — Точнее, волновалась я. — Но это тоже было неправильно. Получалось, что Кейт было плевать на мужа. — То есть…

Но он ее не слушал.

— Ну, — закончила Бенни, чувствуя себя очень неловко, но не понимая почему, — я отправляюсь на боковую. Передай Кейт, что я желаю ей спокойной ночи, ладно? — Она закрыла за собой тяжелую входную дверь и пошла к конюшне. Поднимаясь по лестнице в квартиру над стойлами, Бенни не могла дождаться, когда окажется у себя. Как сказал поэт, нет ничего лучше дома. Сначала она примет горячую ванну, потом выпьет чашку какао, взобьет подушки и на сон грядущий прочитает последний номер приходского журнала.


Когда в коридоре раздался голос Мэллори, Кейт, предыдущие два часа жаждавшая мести, ощутила прилив новых сил. Борясь с желанием встать и начать кричать, она решила сыграть роль «адвоката дьявола». По крайней мере, сейчас выяснится, почему он опоздал. Может быть, это не его вина. «Что бы ты сейчас чувствовала, если бы муж попал в аварию? Скажи спасибо, что он вообще приехал, живой и здоровый, целый и невредимый». Она пожалела, что так много выпила.

— Кейт… Я ужасно…

— Где тебя носило, черт побери?

— Извини.

— Плевать я хотела на твои извинения! Ты забыл, что мы собирались устроить праздник?

— Конечно, я…

— Этот вечер должен был стать нашим.

— Я знаю.

— Первый день отдыха за всю жизнь, как выражаются в «Карманном справочнике любителя психологии».

— Что за дьявол в тебя вселился?

— Давай посчитаем. Острое разочарование. Усиливающаяся скука. Раздражение. Растущая обида…

— И, судя по твоему внешнему виду, изрядная доза алкоголя.

— Да, и это тоже. Шок, ужас.

— Я могу объяснить.

— Так объясняй.

— Машина не заводилась.

— Ох, Мэллори, Мэллори… Неужели за пять часов ты не мог придумать что-нибудь получше?

Все было наоборот. По дороге он придумал многое, зная, что ему никто не поверит. Не потому, что он станет говорить что-то особенное. А потому, что это будет ложь. Мэллори не мог солгать даже в детстве, когда ребенок лжет так же естественно, как дышит. Он краснел, шаркал ногами, ерзал на месте и плакал. Конечно, сейчас Лоусон ничего этого не делал, но ложь колола ему язык, как пчелиное жало.

Правда заключалась в том, что они с Полли сели пить чай. Потом она предложила перекусить «У Орландо», буквально за углом. В начале вечера там будет пусто. Их обслужат тут же; подумаешь, тарелка пасты. На все про все уйдет двадцать минут.

Через пять секунд Мэллори понял, что это имеет смысл. Даже если он выедет сию минуту, к моменту прибытия в Эпплби-хаус Кейт и Бенни уже все съедят. Заставлять Кейт готовить снова будет верхом эгоизма.

Сидя «У Орландо» (где было полно народу), Мэллори понял, что впервые за много лет показался на людях с дочерью. В последний раз такое случилось, когда Полли была совсем маленькой. То, что люди не сводили с Полли глаз, его не удивило. На ней был тугой джемпер с короткими рукавами, сшитый из тонкой черной ткани с серебряным узором и явно очень дорогой. Даже на неопытный взгляд Мэллори, Полли что-то сделала с волосами; там, где на них падал свет, они отсвечивали темно-рыжим. Кудри были собраны на макушке и закреплены бронзовой заколкой, украшенной жемчугом, бирюзой и кораллами. Заколка тоже казалась дорогой.

Они ждали свою тоннареллу по-пизански почти полчаса, потягивая красное веронское и закусывая соломкой. В это время Полли рассказывала смешные и злые истории о личной жизни других обедавших. Но когда принесли пасту, она притихла, стала серьезной и начала рассказывать о себе. В основном об учебе в ЛШЭ и своих проблемах с преподавателем статистики. Мэллори, который, как и Кейт, многие годы питался крохами информации, жадно внимал каждому ее слову.

Мэллори обратил внимание на время только тогда, когда Полли начала рассказывать про других студентов, которые, похоже, делились на две части: тех, кто отчаянно хотел с ней дружить, и всех остальных, которые ей просто завидовали. Тут Полли стала выпрашивать у него сабальоне.

— Папа, ты же знаешь, как я его люблю. Его привозят на тележке. Это не займет много времени. Я все съем, пока ты будешь расплачиваться.

Однако времени это заняло много, потому что Полли заодно заказала капучино, а потом исчезла в туалете и пробыла там целую вечность, хотя на самом деле прошло всего десять минут.

Против Мэллори были все лондонские светофоры, а едва он выехал на магистраль М40 и собрался нажать на газ, как уперся в пробку длиной в милю…

— Что?

— Почему ты не позвонил?

— Мобильник разрядился.

— Очень удобно.

— Я устал. — Теперь уже Мэллори ощутил обиду. Черт побери, можно подумать, что это не он спасал дочь от финансовой катастрофы!

— Ее осматривали только на прошлой неделе.

— Кого?

— Машину, черт побери! — Кейт пришлось сесть. Она чувствовала себя так, словно кто-то долбил ей череп стамеской. — Ты звонил в Автомобильную ассоциацию? Или в гараж?

— Гмм… нет… В конце концов выяснилось, что разъемы отсырели.

— Отсырели? Это при двадцати двух градусах тепла?

— Ради бога, оставь меня в покое!

Внезапно они уставились друг на друга с ужасом. Два незнакомца в незнакомой комнате. Это было страшно.

«Если бы я не дал слово Полли, — подумал Мэллори. — Напрасно я пообещал ей ничего не говорить. И напрасно пошел с ней обедать, зная, что Кейт будет ждать. Сейчас она сердится, подозревает меня, а я вешаю ей лапшу на уши…»

«Если бы я не напилась», — думала Кейт. Она заново представила себе приезд Мэллори. Нужно было подойти, обрадоваться его благополучному прибытию и обнять. Разогреть еду или приготовить что-нибудь заново. Они бы посмеялись, поговорили, выпили, легли в постель и занялись любовью. В первый день их новой жизни. Вместо этого он стоит перед ней измученный и сердитый, а она пытается не дать воли слезам. Но, может быть, еще не слишком поздно.

Кейт заставила себя улыбнуться и сказала:

— Мэл, наверное, ты умираешь с голоду. Сейчас я тебя накормлю.

— Все в порядке. Я уже…

— Вот как?

— Я хотел сказать, что уже слишком поздно…

— Все, хватит с меня! — крикнула Кейт. И ушла.


На следующее утро Мэллори, ночевавший в библиотеке на диване, заварил чай и понес поднос в комнату Кейт. Она спала без задних ног. В мягком свете, проникавшем сквозь полупрозрачные шторы, были отчетливо видны следы засохших на щеках слез. Мэллори ощущал нежность, к которой примешивался стыд за собственное поведение. Он бережно поставил поднос на тумбочку, но Кейт открыла глаза, тут же проснулась, села и прислонилась к изголовью кровати.

— Кейт, милая… Извини меня за вчерашний вечер. — Мэллори сел на край кровати. — Честное слово, мне очень жаль.

— Нет-нет! — перебила его Кейт. — Мне самой не следовало так говорить. Просто я напилась. Боялась, что с тобой что-то случилось.

— Послушай, я хочу тебе все сказать…

— Это неважно.

— Нет, важно. — Он взял ее за руку. — Я был с людьми, которые попали в большую беду. Они просили помощи, и я не смог им отказать. Это заняло больше времени, чем я рассчитывал.

— Это кто-то из твоих сотрудников? — Кейт уже сочувствовала этим беднягам. — Я могу чем-то помочь?

— Я обещал никому об этом не говорить.

И тут Кейт все поняла. Мэллори знал, что так и будет. Он взял ее другую руку, сжал обе кисти в ладонях и долго не отпускал.

«Все как обычно, — думала Кейт. — Двое против одной. На сей раз в пиках. В проклятых пиках. Но, по крайней мере, до сих пор все, что было между нами троими — споры, размолвки, ссоры, шутки, — делилось на троих. Или нет? В том-то и секрет. Другие никогда о нем не догадаются. Где им!»

Кейт всегда считала себя прагматиком. Кто-то в семье должен им быть. У нее была ясная голова; она понимала, что к чему, хотя смириться с этим было нелегко. Она помнила Полли крошечной девочкой, карабкавшейся на колени к папе. Игравшей его галстуком, обнимавшей за шею, что-то шептавшей на ухо. Наматывавшей на его пальцы свои шелковистые волосы.

А сейчас, когда Полли попала «в большую беду», матери не позволили ей помочь. Даже не сообщили, в чем заключается эта беда. К удивлению Кейт, совсем недавно сомневавшейся в своей любви к дочери, это причинило ей сильную боль. Она слегка согнулась и прижала ладонь к груди. Мэллори обнял ее обеими руками, и они начали раскачиваться взад и вперед.

В конце концов он сказал:

— Знаешь, я не прочь позавтракать.

— Отличная мысль. — Кейт сделала один глубокий вдох, за которым последовал второй. — Я приму душ и спущусь.

— А потом мы проведем наше первое производственное совещание.

Глава восьмая

Бенни получила приглашение на обед в Киндерс. Она предвкушала его с нетерпением. Во-первых, ей предстояло увидеться с Деннисом; во-вторых, он был отличным кулинаром.

Она пришла к семи, принесла бутылку яблочного сидра Кэри и стефанотис, выращенный в оранжерее. Неловко держа горшок на сгибе локтя, Бенни открыла калитку. Сад, окаймлявший дом и полный индийских лилий и маргариток, выглядел как после засухи, и у Бенни зачесались руки взяться за лейку. Она негромко постучала в синюю переднюю дверь и подождала. Когда никто не вышел, она постучала опять — громко, насколько позволяли приличия, — но с тем же результатом.

Тогда она прошла через гараж, протиснулась мимо машины и поднялась по ступенькам к двери кухни. Та была не заперта. Бенни вошла на кухню и ощутила нехорошее предчувствие. Если Деннис был дома, но не слышал ее стука, он мог быть только в одном месте. Кухню наполняли чудесные запахи. Бенни поставила цветок и сидр на безукоризненно чистую подставку для сумок и шагнула в застеленный ковром коридор, который вел к остальным комнатам квартиры.

— Ку-ку!

Она зачем-то сунулась в гостиную. Вечернее солнце освещало красивые китайские циновки и золотило резной багет. Там в огромных вазах стояли желтые розы и лежала куча книг и газет. Из стереоколонок доносились какие-то заунывные звуки. Бенни узнала сарацинские песни времен Крестовых походов.

Она быстро прошла мимо ванной и на мгновение остановилась у двери спальни Денниса, напоминавшей монашескую келью. Дверь была приоткрыта. Бенни покашляла в щель, а потом снова позвала хозяина. Ответом ей было молчание. Оставался только арсенал.

В квартире были стены высотой три метра и искусственные потолки. Из дома окружающий пейзаж не был виден, а потому не казался страшным. Но стоило посмотреть в одно из стрельчатых окон под крышей Киндерс, как все начинало выглядеть по-другому. Человек, очутившийся между скалами из белой штукатурки, казался себе беззащитным, как хижина альпиниста на крутом склоне, к которой по сверкающему полу шагает огромный динозавр из чугуна и стали.

Бенни, стоявшая у двери, которая вела в это огромное пространство, придумала план заранее. Она обведет арсенал одним взглядом, быстрым, но внимательным. Это позволит ей понять, там ли Деннис, а если там, то где именно. Потом она пойдет прямо к нему, ступая осторожно и глядя под ноги. Если она сделает это однажды, потом будет не так страшно. В следующий раз ей будет еще легче, и так далее…

— В конце концов, — пробормотала Бенни, дрожащей рукой поднимая засов, — они не живые.

Она увидела Денниса сразу же. Бринкли стоял перед каким-то сооружением, напоминавшим гигантскую рогатку, и снизу вверх смотрел на подставку с тяжелыми деревянными ядрами и пугающее нагромождение тросов и храповиков. Стоял неподвижно, как статуя, сцепив руки за спиной. Трепеща от страха, Бенни быстро пошла к нему.

— Деннис… — нерешительно окликнула она. — Ты в порядке?

Бринкли немного помолчал, потом покачал головой и вздохнул.

— Что? — выдавила Бенни. — Что-то не так?

— Не знаю. Может быть, ничего. — Деннис улыбнулся, но его лицо осталось тревожным. Потом он повернулся и рассеянно добавил так, словно разговаривал сам с собой: — А может быть… там, в машине, призрак.

Бенни ахнула так, словно на нее вылили ушат холодной воды.

— Какой ужас! Призраки! Брр!

Деннис взял ее под руку. Ничего подобного он раньше не делал. «Значит, он действительно встревожен», — подумала Бенни. Она с удовольствием отвернулась от смертоносной машины, и они ушли из этого страшного места.

— Рад видеть тебя, Бенни. Извини, что не встретил. — Деннис налил бокал мадеры, к которой Бенни была неравнодушна, и достал из духовки синюю кастрюлю. — Это палтус в соусе из белого вина.

— Замечательно. Как по-твоему, эта рыба действительно полезна для мозга?

— Полезна, но не так, как чтение, музыка и живопись, — ответил Деннис, кладя на подогретые тарелки крошечные морковки и картофелины.

Они ели в столовой, сидя в мягких креслах и держа на коленях подносы. Подносы были удобные, имели внизу специальные мешочки, заполненные гранулами, а потому не скользили и не мешали есть. Бенни взяла у Денниса еще один бокал, на этот раз белого вина. Она знала, что может это себе позволить. Все будет не так, как вчера с Кейт. С Деннисом она не станет хихикать и говорить глупости. Он пробуждал в ней лучшие чувства. Относился к словам Бенни всерьез, и это повышало ее уверенность в себе. С ним не нужно было заполнять паузы, как во время разговоров с незнакомыми людьми. Наоборот, эти паузы казались маленькими остановками во время приятной прогулки.

— Палтус просто замечательный.

— Приятно слышать. Я купил его в четверг, но вернулся домой слишком поздно, чтобы приготовить.

— Что, много работы?

— В каком-то смысле.

Бенни была бы последней, с кем он поделился своими тревогами. Простое необычное происшествие выбило бы ее из колеи. А нечто таинственное заставило бы волноваться за него. Но Деннису хотелось с кем-то поговорить. Он надеялся, что другая точка зрения поможет увидеть дело в ином ракурсе. Найти случившемуся самое банальное объяснение или показать, что все это чушь. Он думал все утро и почти решил посоветоваться с Мэллори.

— Сегодня мы провели свое первое совещание.

— Серьезно? — Деннис почувствовал себя разочарованным. Будучи финансовым советником новой компании, он рассчитывал на приглашение. — И как оно прошло?

— Очень интересно! Конечно, о деньгах мы не говорили, потому что тебя не было, но Кейт сочинила текст короткого рекламного объявления, которое в понедельник появится в «Таймс». И мы придумали название компании. Извини…

Бенни прервалась, чтобы доесть палтуса и допить остатки вина. Деннис, которого позабавило это «мы», улыбнулся.

— Ну, сначала мы составили перечень. Должна признаться, некоторые предложения никуда не годились. Но в конце концов остановились на трех. Кейт предложила назвать издательство «Пьеро Пресс», Мэллори — «Негорящие книги»…

— А что, мне нравится, — прервал ее Деннис. Он вспомнил кадры хроники с башнями горящих книг, которые сжигали в странах с тираническими режимами. — «Негорящие книги» — это хорошо.

— Да, — согласилась Бенни, — но Кейт сказала, что не все поймут сим… э-э… символ.

— Думаешь, они могут понять название буквально?

— Вот именно. Поэтому вышло так, что… — Бенни заерзала на месте от смущения и удовольствия. У бедняжки перехватило горло, и следующие слова вырвались сами собой: — Они выбрали мое!

— Бенни!

— Да, выбрали. — Лицо Бенни сияло от радости. Она кивнула. — Мое.

Довольные собеседники улыбались друг другу. Наконец Деннис сказал:

— Ну?

— Я подумала о нем, потому что весной его в саду полно и потому что Кэри его любила. А в библиотеке есть красивая акварель с его изображением, и Кейт думает, что мы сможем воспользоваться ею как товарным знаком. В общем, мы решили, что будем называться… издательством «Чистотел»!

— Жаль, что это не шампанское. — Деннис снова наполнил бокалы. — Бенни, ты умница.

Бенни вспыхнула. Насколько она помнила, еще никто не называл ее умницей.

— Завтра мы начнем искать оборудование. Компьютеры, принтеры и все прочее.

— В воскресенье? — Деннис был разочарован. Завтрашний день идеально подходил для разговора с Мэллори.

— Теперь магазины работают без выходных, — ответила Бенни. — Они привезут меня назад, а потом на пару дней уедут в Лондон паковать вещи.

— Понятно. — Что ж, пара дней — это недолго. До отъезда он постарается позвонить Мэллори и назначить точную дату. — Шоколадный торт будешь?

— С удовольствием.

Деннис нарезал торт, наполнил джерсийским сливочным варенцом стеклянные вазочки в форме кувшинок и поставил свою тарелку на приставной столик.

— Дело в том… э-э… у меня есть друг.

— Да? — На верхней губе Бенни появились коричнево-белые усики. — Это замечательно.

— Он написал роман.

— Какой роман?

— Кажется, исторический. Это соответствует профилю издательства «Чистотел»?

— Кейт собиралась издавать все, что обладает художественными достоинствами.

— Ну, в этом я не уверен… — Деннис почесал в затылке.

— Не волнуйся, — сказала Бенни. — Как говорится, волков бояться — в лес не ходить. Как фамилия твоего друга?

Деннис уставился на нее.

— Я же должна знать, с кем связаться.

— Уокер.

— Пусть присылает рукопись, — сказала Бенни. — Я займусь ею лично.


В конце концов Полли отказалась от намерения бросить деньги в лицо Билли Слотеру или засунуть их за резинку его трусов. Она поняла, что это ребяческое желание («на-кася выкуси») было вызвано злостью на собственное бессилие. Можно ведь и схлопотать в ответ.

Следовало проявить благоразумие. Полли вспомнила, как во время поточной лекции один студент-антрополог прочитал отрывок из газетной статьи, утверждавшей, что в Лондоне грабят людей каждые три минуты. И днем и ночью.

— Этим болванам следовало бы переехать в Бирмингем, — добавил он под смех окружающих.

«Но если бы это случилось с тобой, ты не стал бы так веселиться, — подумала теперь Полли. — Особенно если при тебе было бы несколько тысяч наличными». В результате она решила расплатиться банковским чеком.

Конечно, совету отца дочь не вняла и ждать не стала. В тот же день позвонила по единственному номеру, который у нее был, но ей ответили, что мистер Слотер уехал в деревню и вернется только в понедельник после ленча. Этот человек говорил как грубый слуга из грубой английской пьесы.

Адрес Билли удивил ее. Полли представлялось, что он живет в каком-нибудь по-настоящему шикарном месте. На верхнем этаже башни в Канари-Уорф с «порше» в гараже или в перестроенном складе в Доклендсе с видом на реку. Может быть, даже в Монтеветро, в роскошном доме Ричарда Роджерса, имеющем форму гигантского куска стеклянного торта, сияющего и сверкающего над Темзой в Баттерси. Но Билли жил в Уайтхолле. Точнее, на Уайтхолл-Плейс. В нескольких минутах от Кенотафа[54]. Конечно, центр, однако район ужасно скучный.

Полли поспрашивала людей, слышал ли кто-нибудь про это место, но все только хлопали глазами. Лишь один старый итонец[55], изучавший философию и экономику, сказал, что у его дяди, адмирала в отставке, там квартира. Оттуда рукой подать до его клуба на Пэлл-Мэлл[56] и до палаты лордов. Всегда ворчит, что плата за обслуживание слишком высокая, и клянется, что она больше закладной его дочери.

Полли пришла туда пешком от станции метро «Набережная Виктории»[57]. Вестибюль был устлан ковром бледно-розового цвета и наполнен цветами. Полли хотела пройти прямо, но ее остановил привратник и спросил, по какому она делу. Он позвонил по телефону, удостоверился, что ее ждут, и показал, в каком направлении находится лифт.

Длинные коридоры, устланные толстыми коврами, белые и серые мраморные колонны и бесконечные панели из закаленного стекла произвели на Полли сильное впечатление. Кроме того, тут было поразительно тихо. Всего несколько минут от Трафальгарской площади, а слышно, как пищит комар.

Подняв голову, Полли услышала, как закрылась дверь лифта и заработал механизм. Она принялась ждать, вспоминая романы Джона Ле Карре[58]. Именно в подобных изолированных и анонимных местах встречались со своими хозяевами тайные агенты разведки, работавшие под прикрытием и оставлявшие сообщения в дуплах деревьев. Иногда после таких встреч кто-то из столпов власти с треском лишался своего поста. В таких местах никто не знает твоего имени. Внезапно ей перестало казаться странным, что Билли Слотер живет именно здесь.

Она вышла из лифта в длинный, тускло освещенный коридор, конец которого утопал в тени. Потом открылась тяжелая дверь, из которой хлынул поток света. В освещенное пространство вышел мужчина в вечернем костюме, поднял руку и сказал то, чего Полли не расслышала.

Она шагнула вперед. Билли следил за ее приближением. На ней было тонкое белое платье в темно-синий горошек, подол которого соблазнительно шелестел над красивыми коленями. Она шла, покачивая бедрами и уверенно ставя на пол загорелые длинные ноги. Ее ступни с розовыми ноготками беспечно опирались на четырехдюймовые каблуки, щиколотки были перехвачены блестящими узкими ремешками.

«Как им это удается? — думал Слотер, любуясь ее походкой. — Почему они не падают?» Когда девушка подошла ближе, он вернулся в квартиру. Полли, побаивавшаяся той или иной физической формы rapprochement[59], ощутила облегчение. Она бы не вынесла, если бы Билли попытался поцеловать ее. Или обнять за талию. У него хватило бы на это наглости.

Интерьер квартиры удивил ее еще больше. Комната, в которую она вошла следом за Билли, была обставлена в стиле гостиной сельского дома. Темно-зеленые диван и кресла от Ноула были сильно потерты. Застекленные полки ломились от зачитанных книг. Тут было несколько маленьких картин, в основном пейзажей, но две изображали изящных лошадей на фоне регулярных парков с бьющими фонтанами. На противоположной стене висели вставленные в рамки карандашные наброски танцоров. На низком столике лежали кларнет и пачка научных журналов; рядом стояло синее глазурованное блюдо со спелыми абрикосами.

— Ну, Полли?

Слотер стоял у письменного стола красного дерева, обтянутого зеленой кожей и тоже выглядевшего довольно старым. На столе не было ничего, кроме компьютера и экземпляра «Ивнинг стандард».

Изумленная Полли не торопилась с ответом. Внешний вид Слотера сбил ее с толку. В последний раз они виделись несколько недель назад; тогда он казался озлобленной Полли толстым. Даже жирным. Но теперь выяснилось, что Билли не толстый, а просто крупный. Может быть, он сбрасывал вес? Или ее лихорадочное воображение раздуло его образ в буквальном смысле этого слова?

И уродом Билли тоже не был. Да, его миндалевидные глаза были холодными, но губы казались скорее полными, чем узкими. Они не улыбались. Полли припомнила, что никогда не видела его улыбающимся.

— Не хочешь присесть?

— Нет, спасибо. — Полли быстро открыла сумочку и вынула конверт с банковским чеком. — Я принесла долг.

— Подожди минутку. — Он исчез — видимо, на кухне — и вернулся с двумя бокалами и ведерком со льдом, в котором стояла бутылка. — Мы должны это отметить.

При виде темно-зеленой бутылки в металлической оплетке из изящных голубых листочков Полли сменила гнев на милость. Слотер ловко наполнил два бокала, не пролив ни капли. Полли с деланой неохотой приняла бокал, сделала глоток и подошла к окну с видом на арку, украшенную двумя присевшими на корточки каменными статуями — похоже, работы самого Эпстайна[60].

Она хотела задать вопрос, но Слотер ее опередил.

— Министерство обороны.

Полли снова вспомнила Ле Карре и сделала большой глоток «Перрье-жуэ», которое и в самом деле оказалось великолепным.

— У тебя почти ничего не осталось. — Билли долил ее бокал. Он стоял близко. Эта близость не была оскорбительной, но Полли все же предпочла отойти в сторону.

— Я не знала, что ты играешь на кларнете.

— Я играю на всем.

— Билли, послушай… Если бы я не смогла вернуть деньги, ты?..

— Да.

— Пошел бы до самого конца?

— А ты нет? — Он наполнил свой бокал.

— Конечно. — И все же это прозвучало после крохотной паузы. — А если бы речь шла о друге?

— Я не верю в дружбу.

— А с кем же ты тогда общаешься?

— С людьми, которые могут быть полезными. — Полли на мгновение замешкалась. — Разве ты придерживаешься другой философии?

— А в чем заключается твоя философия?

— В том, что хороший бизнесмен должен четко понимать происходящее.

— А плохой бизнесмен?

— Он видит только то, что хочет видеть.

— Я это запомню.

— И это пойдет тебе на пользу, Полли.

Слотер протянул руку. Девушка передала ему конверт. Билли не глядя сунул его в карман, сел за письменный стол, написал несколько строчек на листке бумаги с грифом и отдал ей. Полли, не желавшая уступать ему в хладнокровии, также не глядя сунула его в сумочку.

— Еще шампанского?

Полли не ответила. У нее слегка кружилась голова. Перед приходом она нервничала и не могла проглотить ни кусочка. Она приняла бокал, понимая, что стоит как дура и выпаливает первое, что приходит в голову. Ничего банальнее нельзя было себе представить.

— Ты очень нарядный.

— Собираюсь в оперу.

— В оперу?

— А ты что думала? Что я иду на псарню?

— Я… — Полли вспыхнула. — Я ничего не думала.

— «Фиделио»[61]. Любовь, смерть и измена.

— Похоже на речь балаганного зазывалы.

— Кстати, о любви. — Слотер вернулся за стол и сел перед компьютером. — Полли, я хочу сделать тебе подарок. — Он застучал по клавишам. — У тебя еще остались какие-то деньги?

— По-твоему, это называется подарком?

— Если они у тебя есть или ты можешь их достать, могу назвать компанию, акции которой сейчас покупают по один ноль четыре, а через несколько часов будут продавать минимум по один и пять.

— Какая компания? — Полли пыталась говорить спокойно, но шок был слишком сильным. Ею владели возбуждение и страх. Она медленно подошла, остановилась за спиной Билли и прочитала название.

— «Джилланс и Харт»? О господи! Чушь! Они ничего не стоят.

— Не совсем.

— Что ты делаешь? — На экране были одни нули. — Ты не покупаешь?

— Как видишь.

Когда к Полли вернулся дар речи, она спросила:

— Что происходит?

— Ее поглотила компания «Ченнинг-Войт».

Чтобы сохранить равновесие, Полли пришлось опереться о край стола.

— Откуда ты знаешь?

— От банкира «Ченнинга». Он у меня в долгу.

— Значит, и тут без долга не обошлось.

— И тут.

— А если завтра утром все сорвется?

— Слух уже пошел. Согласно «Стандард», курс поднялся на два пункта.

Полли взяла газету и проверила; так оно и было.

— Ты скупаешь акции через биржевого маклера?

— Умница. У тебя есть знакомые маклеры?

— Конечно. Но почему именно я?

— Скажем так… — Он поднял голову и улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз, но, по крайней мере, на этот раз его губы пошевелились.

— Я все еще надеюсь, что в один прекрасный день ты посмотришь на меня поласковее.

Полли скривила губы — такие же розовые, как ногти на ногах — и вдруг улыбнулась в ответ. От этого не было никакого вреда. Она больше не собиралась видеться с ним. Она слегка прижалась к плечу Билли, следя за переводом огромной суммы, и Слотер ощутил ее слабый, но отчетливый аромат. Один щелчок «мышью», и дело было сделано.

Полли захотелось уйти. Билли чувствовал ее нетерпение. Он встал, и девушка осторожно попятилась. Но он только протянул руку. Его ладонь была сухой, рукопожатие — коротким и решительным. Потом Слотер проводил ее до двери и сказал:

— До свидания.

Полли пробежала по коридору и выскочила на лестницу. Ее душа, наконец снова получившая свободу, не поместилась бы в тесной кабине лифта. Девушка была необузданной и прекрасной. Слотер смотрел ей вслед. Его бесстрастное лицо напоминало стальную маску.

Глава девятая

Деннис готовился уйти из конторы. Днем он позвонил в охранную фирму и договорился, что замки сменят утром в среду. Нужно было поставить об этом в известность Эндрю Латама, как единственного второго хранителя ключей. Деннис откладывал разговор, но тут увидел Эндрю в широком белом пальто с хлястиком, помогавшего Гейл Фуллер надевать жакет.

— Эй, Эндрю, можно тебя на минутку? — крикнул Деннис с другого конца пустой комнаты.

Латам повернул голову, а потом снова обернулся к администратору. Его лицо выражало насмешливую досаду, словно Деннис был ребенком, злоупотреблявшим чужим гостеприимством. Он что-то тихо сказал Гейл Фуллер, и та ушла, посмеиваясь.

— Вообще-то я уже уходил. — Он встретил Денниса на полпути и сел на край письменного стола. — А подождать было нельзя?

— Я… э-э… — Деннис откашлялся. Нервничать не имело смысла. — Эндрю, я меняю замок на двери своего кабинета. И на входной двери тоже.

— Замок?

— В среду утром.

— Какого черта?

Деннис побагровел. Он терпеть не мог грубостей. Когда Латам присоединился к фирме, он себе такого не позволял. Манеры этого человека становились все более и более хамскими.

— Конечно, ты помнишь эти недавние случаи с зажигавшимся светом…

— О господи, ты опять за свое? Чушь собачья! В следующий раз это будут голоса из батареи парового отопления! — Он коротко заржал и оскалил зубы, заставив Денниса вздрогнуть. — Держи себя в руках, дружище!

— Поскольку ты никогда не появляешься на работе раньше десяти, я отдам запасные ключи Форчуну. Он — самый ответственный…

— Делай как знаешь. Я ухожу. Меня кое-кто ждет в баре. Не хочу ее сердить.

Деннис сел за письменный стол. Он никогда не пил на работе, но держал сухой и сладкий херес для некоторых клиентов, которые, казалось, ждали этого. Бринкли достал бутылку «Лустау амонтильядо» и наполнил бокал, тщательно отмерив порцию.

Деннис не мог сосредоточиться, и это ему не нравилось. Он предпочитал все делать по порядку, концентрироваться на одном деле и лишь потом переходить к другому. Он подтянул блокнот, снял колпачок с перьевой ручки и написал: «1. Сменить замки». Потом поставил аккуратную галочку и в следующей строчке написал: «2. Отправить посылку». Речь шла о «Королевском оружейнике», которого он собирался отправить утром вторым классом. Он уже удостоверился, что в «Таймс» опубликовано объявление Кейт, и узнал по телефону адрес распределительного центра в Слау[62].

Потом Деннис вспомнил свой телефонный разговор с Мэллори, состоявшийся накануне утром. Они договорились встретиться завтра вечером, и Бринкли записал: «3. Обед в Эпплби-хаусе/Встреча в издательстве «Чистотел». Он с нетерпением предвкушал новое дело и волновался, представляя себе реакцию на роман И. М. Уокера (то были инициалы и девичья фамилия его матери).

Деннис покрутил ручку и нетерпеливо постучал левой пяткой о пол; эту привычку миссис Крудж называла «рыхлением». Стремясь успокоиться, он выпил оставшийся херес, подошел к окну и выглянул в него.

Но успокоиться не удалось. Мистер Аллибон закрывал магазин и опускал навес; то же самое было четыре дня назад. Увидев Денниса, он прикоснулся пальцем к канотье и помахал рукой. Деннис неловко поднял руку и кивнул в ответ. Потом снова подошел к письменному столу и написал: «Спросить миссис К. насчет ключей».

Вернувшись в прошлый четверг с работы, Деннис проверил доску в гараже и заметил отсутствие запасных ключей от конторы и своего кабинета. Конечно, Бринкли приходило в голову, что ключи могли украсть специально, особенно после беседы с рыбным торговцем, но он этому не верил. На ночь гараж запирали, а поскольку дом выходил на Хайстрит, никто не стал бы забираться туда при свете дня; вероятность того, что кто-то пройдет мимо и застанет вора, была слишком велика. Деннис решил, что зачем-то взял их сам и где-то оставил.

При виде мистера Аллибона Деннис снова вспомнил их беседу в прошлый четверг. Тогда он вернулся в контору, решив проверить счета, и дошел до «Харрис-Тонкин (легкие самолеты)». Потом ему пришло в голову дежурить на рыночной площади с целью застать какого-нибудь незнакомца, проникающего в здание. Включающего его медную лампу на гибком стержне. Сующего нос в его дела, как, несомненно, выразился бы мистер Аллибон.

Деннис отказался от этого плана просто из-за его непрактичности, прекрасно зная, что можно просидеть так ночь за ночью несколько месяцев и никого не поймать. Но теперь многое изменилось. В распоряжении злоумышленников (кем бы они ни были) оставалось не так много времени. Конечно, они не могли знать, что за ними будут наблюдать. Так что попробовать стоило.

Темнело летом довольно поздно. Поскольку у незваного гостя не было права входить в здание, он был вынужден дожидаться как минимум сумерек, а то и полного наступления темноты. Но что, если такое право у него было? Что, если ключи взял один из его сотрудников и сделал слепки из озорства?

Деннис выругал себя за разыгравшееся воображение. В последнее время оно окончательно вышло из-под контроля. Бринкли снова обвинил в этом собственное увлечение художественной литературой, решив, что долгое пребывание в воображаемом мире ослабило его связь с действительностью.

Он еще немного подумал, а потом решил провести эксперимент. Нужно будет вернуться в Костон перед наступлением сумерек, просто на всякий случай. На первый раз он займет пост у «Сороки», на противоположной стороне площади. Оттуда открывается хороший вид на Национальный Западный банк; когда стемнеет, можно будет следить из машины.

Когда Деннис разработал стратегию, ему стало легче. По крайней мере, можно было что-то делать, хотя эти действия отдавали литературой «плаща и кинжала». Впрочем, мысль привлекательная. В целом Деннис был доволен своей жизнью, но отрицать бессмысленно: в ней не хватало изюминки. Даже такое скромное приключение могло бы добавить ей вкуса.


Лоусоны собирали вещи. Ящики были наполовину заполнены посудой, картинами и кухонной утварью. Кейт с удовольствием засыпала стружками бокалы, завернутые в пенопласт, а Мэллори добавлял новые книги в кучу, лежавшую у кухонной двери. Два ящика с одеждой стояли в коридоре и ждали, когда их заберут.

— Есть еще что-нибудь для богадельни?

— Не думаю. — Кейт жестоко отнеслась к своему гардеробу. Просто поразительно, как сильно устаревает одежда всего за один год. — Хотя… — Она помедлила, потом побежала наверх, быстро спустилась обратно со шляпой в руках и положила ее на кучу книг.

— О нет, только не твоего «пасечника»!

Шляпа была сделана из натуральной соломки и скопирована с настоящей шляпы пасечника. Ее тулья поднималась вверх прямо от полей и напоминала желудь. Дюжины искусственных пчел прикрепляли к широким полям черную прозрачную вуаль.

Кейт любила эту шляпу. Во время подготовки к свадьбе потратила на нее кучу денег вместо того, чтобы благоразумно взять фату напрокат, и с тех пор не надевала ее. Разве что случайно в солнечный день на заднем дворе. Эта шляпа ассоциировалась у нее с хорошей погодой и удачей.

— Жаль. — Мэллори вынул ее из коробки. — Я представлял себе пчел.

— Но я никогда ее не ношу.

— Я мог бы разбить в саду несколько ульев.

— Не смеши меня. — Кейт чуть не расхохоталась. — Нельзя разводить пчел только потому, что у меня есть для этого подходящая шляпа.

Но Мэллори видел, что жена довольна. Он осторожно надел шляпу ей на голову и слегка нагнул так, чтобы вуаль наполовину прикрывала глаза.

— Ты выглядишь очень таинственной. — Он поцеловал ее. — И красивой. — Внезапно резко и пронзительно зазвонил телефон.

— Почему телефоны всегда звонят злобно? — Кейт сняла трубку. — Ладно… Да, спасибо… Через десять минут… Это из благотворительного магазина, — объяснила она, закончив разговор. — Сейчас приедут.

— Как только мы свяжемся с Полли, барахла будет еще больше.

Они пытались дозвониться до дочери весь вчерашний день и все сегодняшнее утро. Точнее, это пытался сделать Мэллори. Поскольку до окончательного переезда оставалось еще две недели, Кейт не проявляла в этом особого усердия. Но она чувствовала, что муж волнуется. Интересно, в какую это беду попала Полли, о которой даже спросить нельзя… Тем временем Мэллори снова набрал номер, прислушался к гудкам, нахмурился и положил трубку.

— Ничего не понимаю. Куда она могла деваться?

Кейт тоже притворялась встревоженной, но на самом деле была всего лишь удивлена. В последние два года они понятия не имели, где находится Полли, однако раньше это Мэллори не волновало. Дети вырастают и улетают из гнезда. Такова жизнь.

Поскольку пауза затягивалась, а Мэллори нервничал все сильнее, Кейт попыталась придумать новую тему для разговора. Тему, которая не выглядела бы надуманной.

— Мэл, может быть, нам позвонить Бенни? Напомнить, что мы привезем продукты для завтрашнего обеда. Поскольку нас будет четверо, она наверняка уже начала суетиться.

— Конечно. Хорошая мысль. — Но не успел он протянуть руку к телефону, как в дверь постучали. Поэтому звонить стала Кейт, а Мэллори начал помогать людям из магазина носить ящики. Когда гостиная опустела, он обвел комнату взглядом и сказал:

— Я поеду с ними. Помогу выгрузиться.

— Давай. — Ага, как же… — Только не задерживайся.

Дорогу Мэллори преградил школьный разъезд. Улица была забита «вольво», «гольфами» и прочими четырехколесными средствами транспорта без единого пятнышка грязи. Крикливые дети бегали вокруг, размахивая рюкзаками в виде плюшевых зверюшек. В разномастные машины лезли группы детей, а в одном случае они вылезали оттуда. Время от времени открывались двери, причем не всегда в сторону тротуара. В воздухе звенели крики «Фиона!» и «Тарквиний!».

Мэллори сидел и чертыхался. Ему не пришло в голову, что частная школа может еще работать, иначе он выбрал бы другой маршрут. Нельзя было ни проехать вперед, ни вернуться назад. Остановившееся за ним такси начало сигналить.

Конечно, он только даром тратит время, потому что Полли нет. Если бы она была дома, то ответила бы на телефонный звонок. А если она дома и не отвечает, то он, Мэллори, все равно не сможет это выяснить, потому что у него нет ключа. И все же он должен попробовать.

Правда заключалась в том, что он до колик волновался из-за этого мерзкого типа по имени Билли Слотер. Неужели Полли у него? У дочери не было причины встречаться с этим человеком; она обещала отослать ему банковский чек заказным письмом.

Полли не могла забыть. Или намеренно нарушить слово. Он не хотел этому верить. Зато Кейт поверила бы легко. Эта мысль печалила Мэллори. Когда они говорили о дочери, казалось, что речь идет о двух совершенно разных людях.

Поток школьников рассосался, шофер такси снял палец с гудка, высунул его в окно и мстительно ткнул вслед последнему «вольво». Мэллори поехал дальше.

Квартира, которую Полли снимала с подругами, находилась неподалеку от Куинсбридж-роуд. Мэллори знал, что в данный момент дочь находится там одна, поскольку ее первая соседка после экзаменов уехала в Ливан, а вторая недавно сбежала на Мальорку, чтобы всерьез заняться йогой и медитацией.

Мэллори поднялся по выщербленной лестнице. В запущенном эдвардианском доме было пять этажей, а в списке жильцов значилось двенадцать фамилий. Мэллори быстро пробежал его глазами, но фамилии «Лоусон» не нашел. Это его не удивило: Полли всегда яростно отстаивала свое право на уединение. Проблема заключалась в том, что фамилий других девушек он не знал. Он начал нажимать кнопки по очереди, но ответа не получил. Видимо, все были на работе. Мэллори повернулся и увидел узкую лестницу, которая вела в цокольный этаж. Ступеньки были очень крутые, но можно придерживаться за металлические перила. К двери с железными прутьями, защищавшими стекло, была прикреплена карточка с напечатанными на ней фамилиями «Форбс-Снейт. Хартогенсис. Лоусон». Звонка рядом с дверью не оказалось.

Мэллори громко постучал в дверь молоточком, потом опустился на колени и попытался заглянуть в щель почтового ящика, но та была прикрыта чем-то вроде фетра. Окно-фонарь плотно задернуто не слишком чистыми шторами. Мэллори проложил себе путь через старые газеты, апельсинные корки и картонки и попытался заглянуть в крошечную щель в дальнем конце. Он прищурился, но в комнате было темно.

Лоусон постучал в стекло и крикнул:

— Полли!

У перил остановился бело-желтый терьер. Прогуливавший его мужчина подозрительно посмотрел на Мэллори. Тот пробормотал:

— Я пытаюсь найти дочь.

Человек продолжал сверлить его взглядом. Мэллори его не осуждал; он сам вел бы себя так же. Лоусон поднялся по лестнице и увидел, что в дом входит пожилая женщина, нагруженная пакетами с надписью «Сейфуэй»[63].

— Извините! — крикнул Мэллори и устремился к ней. Женщина испуганно обернулась, поспешно вошла в дом и чуть не бросила сумки, торопясь закрыть за собой дверь. Мэллори мог бы вставить в щель ногу, но ему не хватило на это духу.

Он негромко выругался и пошел к машине. Лучше было вообще не приезжать и не видеть, где живет Полли. В довершение беды он отсутствовал больше часа, заставив Кейт возиться с вещами в одиночку. Мэллори посмотрел на часы. Половина четвертого. А они хотели выехать в четыре, чтобы избежать пробок.

Полли свернула за угол через несколько секунд после отъезда Мэллори. Она несла бутылку шампанского, парила в воздухе и тихонько смеялась. Широкое платье, сверкающие туфли на высоких каблуках и бьющая через край жизнерадостность делали ее настоящей красавицей.


Деннис вернулся в Костон в девятнадцать тридцать. На площади было припарковано множество машин. Видимо, все они принадлежали посетителям «Сороки», потому что после закрытия магазинов и офисов Костон, как большинство городов-ярмарок, превращался в пустыню. Деннис оставил свой «лексус» как можно дальше от здания банка и вошел в бар.

Он редко делал подобные вещи и даже не знал, что взять. Виски было только дешевое, а в других крепких напитках Бринкли не разбирался. Он заказал бокал белого вина; когда ему предложили на выбор сладкое или полусухое, он выбрал последнее. Вино оказалось неважным, но зато он сумел занять отличный наблюдательный пост у окна.

Деннис принес с собой «Телеграф», который должен был служить ему ширмой. Он видел, что так поступали в телевизионных драмах: неприметно одетые люди сидели в машинах, но они обычно прикрывались «Миррор» или «Сан»[64]. Бринкли думал, что если злоумышленники пройдут мимо «Сороки» или, еще хуже, войдут в нее, то смогут его узнать.

Атмосфера в баре царила чрезвычайно неприятная; тут было жарко, дымно и очень шумно. Любой завсегдатай пабов мог бы сказать Деннису, что шум ему только на пользу, но Бринкли чувствовал себя так, словно он сидит в консервной банке, которую пинают ботинками, подбитыми здоровенными гвоздями. В дальнем конце зала обосновалась группка женщин средних лет, визгливо смеявшихся какой-то шутке. Мужчины, сидевшие у стойки, о чем-то спорили, постоянно повышая голос, чтобы доказать свою точку зрения или перекричать другого. Какой-то юнец играл на автомате, хлопая его по бокам и улюлюкая. Музыка гремела вовсю — конечно, если эти звуки можно было назвать музыкой. «О господи, зачем люди ходят в такие ужасные места? — думал Деннис. — А эти кудахчущие женщины… Над чем они смеются?»

— Что-нибудь еще? — Официант взял его пустой бокал.

— Ох… Спасибо. — Деннис посмотрел на часы и понял, что прошло уже полчаса. Он не был знаком с правилами пивных, но знал, что нельзя занимать столик, ничего не заказывая. — То же самое, пожалуйста.

Когда напиток принесли, мужчина наклонился и прошептал:

— Ведете наблюдение, сэр?

— Гмм… — Деннис достал банкноту. — Ну…

— Ни слова больше. — Официант постучал себя по носу и сунул десятифунтовую бумажку в карман. — Я нем как могила.

Деннис подвигал головой из стороны в сторону и сверху вниз. Он так долго косился в окно, что затекла шея. Бринкли сделал глоток вина, которое отличалось от первого в лучшую сторону.

Ему понадобилось в туалет. Перетерпеть было нельзя. Деннис хотел пойти в контору, чтобы не пропустить момент, но испугался, что столкнется с тем самым человеком, за которым следит. Поэтому оставалась только «Сорока». Он войдет, выйдет и тут же вернется на пост.

Прошло еще полчаса. Деннис, не желавший больше пить, чтобы не осоловеть, решил уйти. Отказавшись от сдачи — ему никак не удавалось поймать взгляд бармена, — он вышел наружу и сел в машину.

Время шло. Он встрепенулся, когда какие-то люди открыли входную дверь «Бринкли и Латама», но это оказалась семья, снимавшая квартиру на верхнем этаже.

Деннис включил радио, предпочтя музыку речи, которая могла бы притупить его внимание. Стало смеркаться. Он начал чувствовать не только усталость, но и угрызения совести. Какого черта ему вздумалось на старости лет играть в детектива? Это глупо и недостойно. Вспомнив свой недавний энтузиазм, Деннис покраснел, решил, что с него достаточно, и сунул ключ в зажигание.

И тут у банка остановилось такси. Деннис затаил дыхание и выругался себе под нос, потому что машина закрыла ему обзор. Если такси не уедет, они откроют переднюю дверь и благополучно войдут внутрь. Деннис сполз с сиденья и начал пробираться между машинами, готовый в любой момент пригнуться. Он слегка вытянул шею, начисто забыв о неприятных ощущениях, и присмотрелся.

Мистеру Аллибону вытягивать шею не пришлось. Еще раз «случайно» выглянув в окно гостиной, он увидел в бинокль как Денниса, так и пассажирку такси. Когда она обернулась, Деннис пригнулся. Она вставила в замок ключ и вошла. Очень интересно. Деннис неловко залез в «лексус», стиснул руль, чтобы справиться с дрожью в руках, и на мгновение застыл, от души жалея, что ввязался в это дело. Хотелось забыться, уснуть и вернуться в детство с его простыми радостями. Он включил двигатель и уехал.

Глава десятая

Кейт начиняла большую утку абрикосами и орехами. Она включила кухонный комбайн и разрешила Бенни смолоть белые сухари и орехи. Бенни радовалась комбайну, как ребенок новой игрушке, и с жаром расспрашивала Кейт о его возможностях.

— Это просто чудо! — восклицала она. На кухне Эпплби-хауса не было никаких приспособлений. Кэри считала, что два-три острых ножа могут справиться с чем угодно, и несказанно удивилась, когда однажды Бенни попросила подарить ей на день рождения картофелечистку.

Кейт, все еще раздосадованная событиями вчерашнего вечера, набивала птицу сильнее, чем следовало. Мэллори отсутствовал два часа, а потом усугубил свою вину, неуклюже соврав, что сотрудники благотворительного магазина попросили им помочь. Когда Кейт наконец удалось отъехать от Парсонс-Грина, они попали в самую жуткую пробку, какую можно было себе представить. Воспоминание о ссоре, состоявшейся на прошлой неделе, было еще свежим, поэтому она решила не повторять пройденное. Но чувства требовали выхода; в результате страдала ни в чем не повинная птица. После сильного тычка задний проход утки не выдержал, и последняя пригоршня начинки угодила в духовку.

— У нас полно картошки. Накопать? — спросила Бенни.

— Я сама. А еще нам понадобятся овощи. Может быть, цукини?

— Деннис очень любит кормовые бобы.

— А что любишь ты, Бенни?

— О, мне все равно. Для меня самое главное — это совместный обед.

Бенни была счастлива. Кейт смотрела на ее сиявшее лицо и думала: «Как чудесно быть такой бесхитростной. Испытывать радость только оттого, что к тебе придут обедать два-три друга». Она обошла стол и порывисто обняла Бенни.

— Без тебя все было бы по-другому.

— Ох! — воскликнула Бенни, дрожа от удовольствия. Она не привыкла к объятиям.

— Посмотри, какая ты нарядная.

На Бенни были изумрудно-голубой шелковый жакет и такая же юбка. Она даже надела серьги и сменила обычные грубые сандалии на сверкающие туфли.

Кроме того, пожилая дама потратила много усилий на украшение стола. Кейт решила воспользоваться овальным шератоновским столом с красивой инкрустацией. Бенни поместила в середине летний жасмин и чайные розы и достала красивые венецианские бокалы Кэри. В канделябрах стояли высокие свечи цвета слоновой кости. Бенни чистила подсвечники все утро вместе со столовыми приборами, и теперь в ложки можно было смотреться, как в зеркало. Отражения были продолговатыми, словно в «комнате смеха».

— Кейт, может быть, после обеда посмотрим рукописи? — Бенни уже научилась не называть их книгами. — И даже немного почитаем вслух?

— А это мысль.

Кейт удивилась, когда рано утром почтальон доставил тяжелую полотняную сумку со шнурком и черными буквами, сделанными по трафарету. К ее удивлению примешивалась тревога; в скорости, с которой на нее хлынул поток рукописей, было что-то зловещее. Инстинкт подсказывал ей, что в мешке лежат не новые книги. Не только что написанные и еще хранящие отпечатки пальцев авторов, а старые, серые, ходившие по рукам и, может быть, даже испещренные пятнами от чайных чашек. В свое время она часто имела дело с такими опусами; чаще всего читать их было невозможно.

— Пожалуй, нам следует поторопиться. — Кейт взяла с буфета темные очки. — Значит, цукини и бобы?

— Кормовые.

— Присмотри за уткой, ладно? Может быть, придется слить лишний жир.

Оставшись одна, Бенни вспомнила, что обещала Мэллори приготовить немного «Пиммз»[65]. Летом Кэрри любила выпивать бокал этого напитка во время ленча. Воспоминание заставило ее загрустить. Бенни начала резать огурец и постаралась отвлечься от печальных мыслей, вспомнив, как в воскресенье ходила с Дорис в Церковь-за-Углом.

Увы, получить сообщение с того света не удалось. Несмотря на энтузиазм Дорис, вызванный странным поведением телефонной трубки, Кэри не откликнулась. Дорис предположила, что Кэри стоит в очереди, но Бенни в этом сомневалась. Кэри никогда в жизни не стояла в очереди — даже тогда, когда товар того стоил, — и вряд ли пошла бы на это после смерти. Возможно, ей не понравилась женщина-медиум, которая была очень разочарована, расхаживала вокруг одетая во все черное и выглядела как злая королева из «Белоснежки». Бенни надеялась увидеть какое-то более эфирное существо — возможно, облаченное в прозрачную одежду и говорящее нежным голосом. А эта женщина — самая обыкновенная.

Но зато, как и было обещано, угощение оказалось замечательным, а публика — дружелюбной. Бенни познакомилась с дочкой медиумши; впрочем, это было слишком сильно сказано. Некрасивая, съежившаяся девочка робко разговаривала с Дорис, ела пирожные и пила «сквош»[66]. Но стоило Бенни сказать «привет», как она убежала. Позже Дорис объяснила, что Карен понадобилось несколько месяцев, чтобы осмелиться взять хотя бы печенье. Ее матери не нравилось, что дети все время что-то жуют.

Бенни была разочарована, но после беседы с местным распорядителем решила прийти еще раз. К счастью, расписание служб в здешней церкви не совпадало с расписанием церкви Святого Ансельма, поэтому была надежда, что викарий ничего не узнает.

В огороде Кейт нашла старую ивовую корзину, лежавшую на боку рядом с кустом красной фасоли. Она сорвала несколько кабачков-цукини, нагревшихся на солнце и наполовину скрытых блестящими желтыми цветками. Лето было благоприятным для бобов и мяты. Земля выгорела от жары и засухи. Кейт прошла вдоль шланга, петлявшего между рядами недавно посаженной брокколи, и отвернула кран.

Отрегулировав струю, начала поливать растения. Тишину нарушало только доносившееся из сада громкое жужжание ос и пчел. Сочетание нежного журчания воды, орошавшей землю, и густого ванильного запаха бобовых цветков заставляло забыть обо всем на свете.

Когда Мэллори коснулся ее волос, Кейт вздрогнула.

— Извини… Что, замечталась? — спросил он.

— Да… То есть нет. Я была здесь. И в то же время не здесь. — При виде Мэллори остатки ее обиды исчезли бесследно. Плечи мужа ссутулились, лицо было усталым. Именно так он выглядел, когда вечером возвращался из школы имени Ивена Седжуика.

— Чем тебе помочь?

— Нам нужна картошка. — Кейт улыбнулась и взяла его за руку. — Я покажу тебе, где она растет.

Мэллори нашел в сарае вилы и стал копать, ссыпая картошку сорта «николя» в старое ведро. Начав собирать кормовые бобы, Кейт внезапно вспомнила, какой сегодня день. В четыре часа Эшли встречался со своим лечащим врачом. Тот вызвал его специально. Наверное, они уже вернулись. Кейт надеялась, что новости хорошие, но чувствовала, что, если бы было так, соседи бы уже позвонили.

Когда ведро наполнилось, Мэллори отнес его и бобы на кухню и тут же вернулся. Выражение его лица стало немного более жизнерадостным.

— Бенни приготовила нам «Пиммз».

— «Пиммз»?

— Любимый напиток моей тетушки.

— А какой у него вкус?

— Вроде жидкого салата. Попробуй — узнаешь.

На плитах у французских окон[67] стояли несколько хлипких стульев и большой каменный стол на поцарапанных львиных лапах. Кейт разлила напитки и пошла искать Бенни, чтобы сесть за трапезу вместе.

Мэллори вынул из своего бокала огурец и огуречную траву, осушил его, наполнил вновь и откинулся на спинку стула, притворяясь спокойным. Перед ним раскинулась небольшая площадка для крокета со случайно уцелевшими ржавыми воротами. Может быть, вскоре они смогут сыграть? Пригласить на партию в крокет нескольких друзей из Лондона. Бог свидетель, места здесь хватит. Позвать Парнеллов и, может быть, пару дам из тетиного клуба любителей бриджа. Он позволил себе помечтать. По траве группками бродят люди. Девушки в летних платьях, мужчины в мятых льняных пиджаках и соломенных шляпах. Время от времени слышатся взрывы смеха. Или крики «опля!», когда чей-то молоток точно попадает по шару.

Стремясь думать только о приятном, Мэллори попытался добавить к этой идиллии еще какие-нибудь штрихи. Огромные тенты, качели на кедре, ярко раскрашенный бельведер на крыше дома. На мгновение ему это удалось. Но потом прозвучал голос жены, и видение исчезло.

— Пожалуй, я созрела. — Кейт села, наполнила два бокала «Пиммз» и добавила в них лед из ящика, благоухавшего мятой. — Дорогой, выпьешь еще?

— Я уже выпил.

— Не очень-то они надежны. — Кейт потрогала спинку стула, положила пятки на край каменного желоба с белыми лилиями и кудрявыми побегами мха, напоминавшими пастушеские посохи, сделала большой глоток и медленно выдохнула.

— Я сказала Деннису «от половины восьмого до восьми», — продолжила она. — Сейчас всего семь тридцать пять, а Бенни уже волнуется.

Деннис… Мэллори, поднесший к губам бокал, медленно опустил его. Он совсем забыл, что после обеда Деннис хотел поговорить с ним. Как он выразился, о чем-то личном. Кроме всего прочего, это была торжественная встреча в честь создания издательства «Чистотел». При таких темпах он напьется раньше, чем начнется обед. Разозлившись на то, что снова дал волю жалости к себе, Мэллори улыбнулся Кейт.

— Извини, милая.

— За что?

— За то, что я — это я.

— Я об этом совершенно не жалею. Если бы однажды утром я проснулась рядом с кем-то другим, то испугалась бы до смерти.

— Ты не могла доставить мне большего удовольствия.

— Тогда все в порядке.

На ступеньки веранды вышла Бенни, раскрасневшаяся от возни с уткой.

— Бенни, «Пиммз» — это замечательно, — сказала Кейт. — Я налила и тебе.

— Спасибо. — Бенни взяла бокал, села на парапет, слегка размешала лед, но пить не стала. — Знаете, я начинаю волноваться за Денниса. Он никогда не опаздывает.

— Он еще не опаздывает. — Мэллори не видел причины для тревоги. — Всего-навсего без десяти восемь.

— Все равно, — упрямо ответила Бенни, хотя чувствовала его досаду.

Кейт встала.

— Если вы не против, я схожу за ним.

— Мы все пойдем, — сказал Мэллори, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза.

— Нет, — ответила Бенни. — Оставайтесь здесь. Вечер чудесный. — Она исчезла в столовой и уже оттуда крикнула: — Наверное, я встречу его на полдороге!

* * *
Мало кто знал, что у Бенни, всю жизнь чего-то боявшейся, имелся талисман, защищавший ее от катастрофы. Требовалось только одно: не забывать обращаться к нему в любой ситуации, которая выглядела хотя бы чуточку опасной.

За этот способ ей следовало благодарить отца. Именно отец обратил на него ее внимание, когда девочке едва исполнилось тринадцать. Бенни прекрасно помнила этот момент. Семья смотрела по телевизору местные новости. На коленях Бенни уютно свернулась керн-терьер Салли. Бодрый молодой репортер спросил женщину, муж и сын которой только что погибли в машине, попавшей под колеса тяжелого грузовика, как она себя чувствует.

— Уничтоженной, — ответила она. А потом, задыхаясь от рыданий, добавила: — Я никогда не думала, что это может случиться со мной.

— Мать, ты слышишь? — спросил мистер Фрейл. — Разве я не говорил, что это главная особенность человеческой души?

— Дорогой, ты о чем? — спросила миссис Фрейл.

— Время раз за разом подтверждает мою точку зрения.

— Папа, какую точку?

— Помолчи, Беренайс, — сказала миссис Фрейл. — Твой отец слушает новости.

— В катастрофы попадают только те люди, которые думают, что с ними ничего подобного не случится.

Мистер Фрейл, не догадывавшийся об оглушительном влиянии этих слов на дочь-подростка, отложил «Дейли экспресс» и снова вперился в маленький голубой экран, мерцавший в нише шкафа из светлого дуба.

С тех пор прошло сорок лет, а Бенни продолжала благодарить судьбу за то, что она послала ей такого умного и внимательного отца. Если бы она не приняла это предупреждение близко к сердцу, судьба могла бы разрушить ее мир в любое время дня и ночи.

С тех пор Бенни каждое утро составляла список несчастных случаев, которых можно было ожидать в ближайшие двадцать четыре часа. Потом требовалось представить себе все эти несчастные случаи и в нужный момент пожелать им сбыться. И это помогало. Ничего никогда не случалось.

Конечно, Бенни не представляла себе все опасности сразу, но стремилась к этому. Естественно, это требовало большого напряжения и означало, что она уделяла действительности в лучшем случае половину своего внимания.

Похоже, некоторые случаи было легче назвать чреватыми катастрофой, чем другие. Например, проверка корней моркови на поражение насекомыми (зацепиться за садовый шланг, упасть и сломать ногу) была не такой опасной, как посещение зоопарка (быть покалеченной сбежавшим тигром, растоптанной носорогом или заразиться пситтакозом от попугая). Или поездка на метро (в припадке клаустрофобии попасть под колеса в час пик). Иногда — но очень редко — Бенни вообще не испытывала потребности в талисмане. К этой категории относились посещения Денниса. Каким бы беспорядочным и дисгармоничным ни был окружающий мир, Бенни чувствовала, что в присутствии Денниса не может произойти ничего плохого.

Так она думала, пока не добралась до ворот Киндерс. Как ни странно, они были открыты нараспашку. Деннис был педантичен и всегда не только все закрывал, но даже запирал. Ворота, двери, даже дверцы буфета. Выравнивал края, поправлял столовые приборы и задвигал ящики так, что не оставалось щели в человеческий волос.

Как и три дня назад, Бенни прошла в дом через гараж. Но сегодня вечером здесь не чувствовалось ни тепла плиты, ни аромата палтуса в белом вине.

— Ку-ку! — без особой уверенности крикнула она. Почему-то Бенни казалось, что квартира пуста, но она проверила все комнаты — просто на всякий случай. Наконец добралась до арсенала. Дверь была закрыта, но Бенни, ободренная предыдущей успешной вылазкой, открыла ее и смело вошла внутрь.

* * *
Когда Бенни вернулась, Кейт и Мэллори все еще сидели на веранде и любовались янтарным закатом, время от времени обмениваясь ленивыми фразами ни о чем. Тень гигантского кедра падала на лужайку и пропадала в высокой траве.

— Вот она, — сказал Мэллори.

Бенни вышла из-за угла дома и направилась к веранде. Она шла медленно и странно шаркала ногами. Когда женщина подошла ближе, Кейт увидела, что она держится напряженно и неестественно прямо, вытянув перед собой руки так, словно хочет кого-то обнять. Как плохой актер, играющий зомби.

Кейт вскочила, опрокинув бокал с «Пиммз». Ее довольная улыбка исчезла.

— Бенни! — крикнула она и бросилась вперед. — Бенни, что? Что случилось? — Кейт обняла тело, напоминавшее каменную колонну. — Говори. Говори же!

Бенни издала какой-то нечленораздельный звук.

— О боже… Мэллори… — Он уже был рядом. — Что нам делать? Бенни…

— Похоже, у нее шок.

— Давай отведем ее в дом.

— Наверное, ее напугал жулик.

— Что? — Теперь, при свете ламп, Кейт увидела на лице Бенни печать ужаса; в ее глазах стояла невыносимая боль. — Что ты имеешь в виду?

— Я съезжу за врачом.

— В такой час?

— Там всегда кто-то дежурит.

— Это займет слишком много времени. Звони в «Скорую». — Кейт обняла Бенни за талию и попыталась убедить ее войти в дом. — А потом, — крикнула она вслед Мэллори, — сходи в Киндерс!

— Аххх!

— Все в порядке, Бен. Все в порядке. — Кейт, оглушенная этим криком, с трудом подбирала нужные слова. — Пойдем, милая… Тебе нужно лечь.

— Жулик… жулик[68]

— Все верно. Обопрись на меня. Обопрись на Кейт…

Мэллори сначала позвонил по телефону, а потом выбежал из дома. У ворот стояла кучка людей, лица которых горели от любопытства. Конечно, кто-то заметил Бенни, шедшую как сомнамбула по Хай-стрит. Протискиваясь между ними, шаркавшими ногами и нюхавшими воздух, словно гончие, Мэллори впервые в жизни задумался, рожден ли он для сельской жизни.

В Эпплби-хаусе Кейт пыталась успокоить Бенни. Задача казалась невозможной, потому что Бенни не понимала слов.

Когда прибыла «скорая» и фельдшеры очень бережно — даже нежно — измерили все жизненно важные параметры Бенни, к ней вернулся дар речи.

— Жулик, — повторила она, бесстрастно глядя в пространство и говоря в воздух.

Кейт нашла ночную рубашку и зубную щетку, вынула из духовки почерневшую утку, выбросила ее в мусорный бак и надела пальто. Перед отъездом зазвонил телефон. Это был Мэллори. В Киндерс произошло что-то ужасное. Он вызвал полицию.


Когда прибыла патрульная машина, у дома Денниса собралось человек сорок. Большинство стояли напротив, на лужайке у пруда, но некоторые толпились у самых ворот. Когда в дом проходили полицейские в штатском, их спрашивали, что будет дальше, но тщетно. В отсутствие твердых фактов каждый предлагал собственный сценарий.

— Сейчас они обнесут место бело-голубой лентой.

— Зачем?

— Чтобы сохранить место преступления в неприкосновенности.

— Откуда ты знаешь, что тут было совершено преступление?

— Да. Может быть, это был несчастный случай.

— Если бы это был несчастный случай, сюда бы не вызвали старину Роя.

— Точно. Может быть, кража со взломом?

— Интересно, кто их впустил.

— Малый из Эпплби-хауса.

— Я знаю только одно: это имеет какое-то отношение к его машинам.

— Жуткие штуковины.

— Дорис Крудж говорила, что там есть железная клетка. Для поджаривания людей.

Все дружно ахнули.

— Похоже, он получил по заслугам, — сказал человек, говоривший про ленту.

Мэллори закрыл дверь за двумя полицейскими и прислонился к ней спиной. Его не держали ноги. Побелевшее лицо заливал холодный пот. Его уже вырвало, но тошнота так и не прошла.

— Сэр, вы в порядке? — спросил его молодой полицейский. — Думаю, вам лучше присесть…

— Мы имеем дело с роковым несчастным случаем, — прервал его сержант Грешэм, — который вы — мистер Лоусон, верно? — обнаружили этим вечером. Вы позвонили в полицию в восемь семнадцать. Все верно?

— Да… то есть нет. — Мэллори, спотыкаясь, прошел в гостиную и сел в кресло. — Я только позвонил. Обнаружил это… его… другой человек.

— Кто именно?

— Ее зовут Бенни Фрейл. Но у нее сильнейший шок. Ее отвезли в больницу.

— В Сток-Мандевилл?

— Понятия не имею.

— Ладно. А сейчас… если вы покажете мне…

— Я больше туда не пойду. — При одном воспоминании об арсенале его затошнило снова. Внезапно сержант очутился рядом, а потом исчез. На шею Мэллори легла рука и заставила его наклониться к коленям.

— Не перестарайся, Палмер. Иначе тебе придется мыть его в ванне.

— Сержант…

— И попытайся связаться с врачом, который лечил этого парня.

Грешэм ушел. Он проверил кухню и крохотную спальню. Потом открыл дверь в конце коридора и остановился на пороге огромного помещения, разинув рот от изумления.

Сержант не питал к истории ни малейшего интереса. Он ни разу в жизни не был в музее и, впервые столкнувшись с древними орудиями уничтожения, не имел представления, что это такое. Сначала он подумал, что это какие-то странные произведения современного искусства, вроде статуй. Но потом заметил огромный арбалет. Стало быть, этот псих был помешан на оружии. Извращенец. Эти сюрвивалисты[69] способны на все.

Скрюченное тело лежало лицом вниз, у механизма, напоминавшего гигантскую катапульту. На нем был мужской твидовый костюм, по мнению сержанта, слишком плотный для такой погоды. «Чтобы удостовериться, мужчина это или нет, придется осматривать тело, потому что головы у него не осталось. Точнее, она разлетелась по всему помещению», — подумал Грешэм. Красные потеки, часть которых еще не успела засохнуть, серые потеки, белые потеки и осколки кости.

Но сержанта это не смутило. Он — ветеран. За его плечами тридцать лет осмотра жертв убийств. Или самоубийств. Не говоря о жертвах массовых автокатастроф. Грешэм всюду был. И все видел.

Потом он заметил в нескольких метрах от трупа лужу блевотины и обрадовался, что не привел сюда Палмера. Достаточно и одного человека со слабым желудком.

Сержант осторожно обошел машину. Понять, что случилось, было нетрудно. Вдоль катапульты тянулась деревянная подставка, достигавшая высотой примерно три с половиной метра. На ней лежали шесть огромных деревянных шаров. Седьмой, сильно забрызганный кровью, валялся неподалеку от головы мертвеца.

Грешэм позвонил в участок и попросил прислать фотографа. Все выглядело как несчастный случай, но его учили, что фотография места происшествия делу не повредит. Потом он вернулся в гостиную. Малый, который позвонил им, выглядел не таким зеленым и пил чай. Палмер уже достал блокнот.

— Ну что, Палмер, разобрался с врачом?

— Да. Его зовут доктор Корнуэлл. Сейчас он на вызове.

— Это врач моей тети, — выдавил Мэллори. — Он будет…

— Мистер Лоусон, вы можете рассказать мне, как мисс Фрейл обнаружила тело?

— Он… Деннис… должен был прийти на обед в Эпплби-хаус. Так называется дом, в котором я живу. И Бенни тоже. Но не пришел.

— Значит, вы были хорошо знакомы?

— Он был другом нашей семьи, — тихо ответил Мэллори. — Я знал его всю свою жизнь.

— Его фамилия?

— Бринкли.

— Он жил здесь один?

— Да.

— Вы знаете его ближайших родственников?

— Увы, нет. Слава богу, его родители умерли. Кажется, где-то в Уэльсе у него был двоюродный брат, но они не общались много лет.

— Ладно, — продолжал сержант Грешэм. — Как, вы сказали, зовут женщину, которая обнаружила тело?

— Бенни Фрейл, — напомнил Палмер.

— Кстати говоря, похоже, что ее вырвало…

— Это мое. Извините.

— Она что, позвонила вам отсюда?

— Нет. Просто вернулась… как-то… в Эпплби-хаус.

— Как именно?

У Мэллори не нашлось слов, чтобы описать, в каком виде вернулась Бенни. Ее ничего не видящий взгляд и деревянную походку. Перекошенные глаза и открытый рот.

— Вы помните, что сказала мисс Фрейл, когда пришла?

— Нет. — Он не стал говорить, что Бенни несколько раз повторила слово «жулик»; в этом не было смысла. — Она была… ну, казалось, она не соображала, что происходит.

— Это можно понять, — сказал Грешэм. — После этого вы направились прямо сюда?

— Да.

— Как вы вошли?

— Дверь кухни была не заперта.

Внезапно голоса, звучавшие снаружи, стали громче. Кто-то постучал в переднюю дверь. Палмер исчез, тут же вернулся и пробормотал:

— Фотограф.

— Как ты его впустил?

— Сержант, ключ в замке.

Грешэм продолжил задавать вопросы; Мэллори казалось, что ни один из них не имел отношения к делу. Так, его спросили, почему он сразу позвонил в полицию.

— Не понимаю.

— Большинство людей в таких обстоятельствах набирает три девятки и вызывает «скорую помощь».

— Господи, зачем?

— Таков порядок, мистер Лоусон. Смерть должен засвидетельствовать врач. Без этого увезти тело нельзя.

— Вы же не думаете… Я был не в себе. О боже, вы ведь были в той комнате. Что вы там почувствовали?

«Ничего он не почувствовал. Остался холодным, как стручок фасоли», — подумал Палмер, давая отдохнуть натруженной руке. Он надеялся со временем стать таким же невозмутимым и бесстрастным, как сержант. Иногда ему казалось, что это возможно. Но чаще — что нет.

— Вы не почувствовали там… ничего необычного?

— Необычного? — Мэллори посмотрел на сержанта и захлопал глазами. Потом его недоумение переросло в недоверие. — Вы хотите сказать…

— Да, сэр. У меня есть подозрения.

— Конечно нет. Это… смешно. Невероятно.

Сержант и сам считал так же, но поворочать половником в кастрюле не мешало. В таких случаях многое выплывает на поверхность. Не обязательно имеющее отношение к случившемуся, но всегда очень интересное.

Тут мысли Грешэма снова прервал звонок в дверь. Палмер опять сорвался с места и вскоре провел в комнату Джимми Корнуэлла. Доктор прошел прямо к Мэллори.

— О господи, Мэллори. Это ужасно. Деннис. Что тут произошло?

Мэллори начал описывать случившееся. Корнуэлл слушал, время от времени прерывая его. Сначала он сказал:

— О нет, только не Бенни! — А потом вставил: — Это ужасное место. — Затем он пошел с Грешэмом опознавать труп. Корнуэлл перевернул Денниса на спину, коротко посмотрел на то, что осталось от его лица, кивнул и быстро ушел. На кухне он выпил стакан воды из-под крана, снова вернулся в гостиную и открыл свой «дипломат».

— Послушай, Мэллори… Я дам тебе эти таблетки. И хочу, чтобы ты…

— Я в порядке.

— Поверь мне, это не так. — Он повернулся к сержанту Грешэму. — Скоро его можно будет отпустить?

— Думаю, мистер Лоусон захочет подождать, пока увезут тело. Чтобы потом запереть дом.

— Да, конечно! — выпалил Мэллори. Раньше такая мысль не приходила ему в голову, но теперь он надеялся, что рано или поздно это случится.

— Было бы полезно поговорить с человеком, который последним видел мистера Бринкли живым. Сэр, вы имеете представление, кто бы это мог быть?

— Вряд ли. Скорее всего, это был кто-то из сотрудников его конторы. Или кто-нибудь из соседей, видевший, как он возвращался.

Палмер записал адрес конторы Денниса Бринкли. Доктор Корнуэлл стоял у Мэллори над душой до тех пор, пока тот не принял две таблетки. Потом Джимми что-то нацарапал на флаконе, оставил его рядом с практически нетронутым стаканом воды и ушел. Тем временем сержант Грешэм, проверив гостиную, отправился в другие комнаты. Оттуда доносились его шаги.

— Что он делает? — спросил Мэллори констебля Палмера.

— Ищет записку, мистер Лоусон.

— Записку? — Мэллори не сразу понял, при чем тут записка. А потом его охватило маниакальное желание рассмеяться. Мысль о том, что Деннис — Деннис! — мог свести счеты с жизнью — да еще подложив голову под пушечное ядро, — была настоящим безумием. Чистым сюрреализмом. У Мэллори вырвался смешок, неконтролируемый, как икота, и напоминавший негромкие стоны.

Палмер беспомощно следил за ним. Обычный способ борьбы с истерикой тут не годился. После шести месяцев испытательного срока констебль не хотел рисковать попасть под суд за оскорбление действием. Вернувшийся сержант Грешэм оценил ситуацию, выплеснул в лицо Мэллори остатки воды из стакана и послал Палмера за полотенцем.

— Прошу прощения, мистер Лоусон.

— Нет-нет. — Мэллори вытер лицо. — Вы были… Ничего, все в порядке.

Прибыла «скорая помощь» и через десять минут увезла Денниса. Толпа людей, довольных тем, что присутствовали до конца представления, медленно рассосалась. А затем их примеру последовали полицейские.

После этого Мэллори остался единственным владельцем Киндерс. Первым делом он позвонил в Эпплби-хаус, но ответа не получил.

Очевидно, Кейт еще не вернулась из больницы. Надо было выяснить, что это за больница, однако сначала следовало прибраться в доме. При этой мысли у Мэллори засосало под ложечкой, но свалить дело на кого-то другого было бы нечестно.

Он взял большой рулон туалетной бумаги, черное ведро и пошел в арсенал, включив по дороге все лампочки и оставив дверь открытой. Убрав большую часть рвоты и всего остального, Лоусон сунул в сумку запачканные полотенца, туго завязал ее и бросил в мусорный бак. Потом вытер ядро как мог и дочиста отмыл его в кухонной раковине. Затем налил в таз горячей воды, смешал дезинфицирующее средство с моющей жидкостью, взял швабру и пошел заканчивать начатое. Когда все осталось позади, Мэллори скреб руки над кухонной раковиной до тех пор, пока они не стали напоминать только что сваренных раков.

Запереть дом оказалось относительно несложно. Он опустил изнутри дверь гаража и запер ее, потом запер кухонную дверь и положил оба ключа в карман. На передней двери стоял очень тугой двойной американский автоматический замок. Мэллори просто вынул из него ключ, вышел наружу и захлопнул за собой дверь.


Удостоверившись, что Бенни приняли честь по чести и уложили в постель, Кейт поняла, что возвращаться придется самой. К счастью, в больнице был банкомат. Кейт получила пятьдесят фунтов, надеясь, что этого хватит на такси.

Мэллори крепко спал на диване в комнате, где Кэри занималась рукоделием. Маленькая лампа отбрасывала мягкий свет на его лицо, серое от усталости. Кейт наклонилась и увидела, что он плакал. От него пахло чем-то кислым, рубашка была грязной. Учитывая ужасные события этого вечера, Кейт не хотелось его будить, но думать, что муж проснется в одиночестве, было выше ее сил. Она взяла его за руку и слегка потрясла. Мэллори открыл глаза и улыбнулся. А потом все вспомнил.

— Пойдем, милый, — сказала Кейт. — Пойдем в кровать.

Глава одиннадцатая

О смерти Денниса Бринкли успели сообщить в местных утренних новостях. Фраза была короткой, но шокирующей: «Найден мертвым в своем доме в деревне Форбс-Эббот». Эти слова скрывали столько же, сколько и сообщали. «От чего он умер? — спрашивали все. — От передозировки, инсульта, сердечного приступа, пищевого отравления, несчастного случая? Может быть, в его дом кто-то вторгся?» Мучительнее всего было не знать подробностей. Особенно потому что речь шла об их деревне. Члены прихода, к которому принадлежал Деннис, имели право их знать. Причем раньше других.

Парнеллы, которые по утрам слушали вполуха только «Радио-4»[70], ни о чем не догадывались, пока Джудит не вышла отдать пачку писем почтальону. Хотя они с Эшли знали Денниса только в лицо, осознание близости внезапной смерти подействовало на них удручающе. Особенно расстроилась Джудит, и Эшли представилась приятная возможность поухаживать за ней. Он даже приготовил завтрак — смолол кофе, поджарил тосты и сварил яйца.

Дорис Крудж лежала в своем смежном бунгало на Глиб-роуд пластом. По просьбе жены Эрнест сделал три телефонных звонка и извинился за то, что сегодня она не сможет прийти на работу. Объяснил, что она плохо себя чувствует. Так было проще и легче. На самом деле Дорис сидела в их лучшем кресле, положив на лоб мешочек с кубиками льда, поставив рядом флакон с успокаивающим, взятым у ближайших соседей, держала в руке кружку со сладким чаем, черным как деготь, и негромко стонала.

Эрнест жалел ее, но не слишком тревожился. Когда происходило что-то неприятное, Дорис всегда давала волю чувствам. Сегодняшний день не исключение. Впрочем, в данном случае мистер Крудж был несправедлив. Дорис очень тепло относилась к своему мистеру Бринкли. Если не считать зловещего хобби, он был идеальным работодателем. Неизменно учтив, добр и время от времени интересовался здоровьем ее близких. Дарил подарки на Рождество, а в тех очень редких случаях, когда она не могла работать, полностью платил ей жалованье.

Эрнест решил не сообщать жене то, что он узнал у миссис Лоусон. Бедная Бенни Фрейл обнаружила тело и угодила в больницу с тяжелейшим шоком. По его мнению, Дорис и так слишком сильно переживала.


Эндрю принимал душ. Когда снизу донесся душераздирающий крик, он поскользнулся на мыле и не упал головой на каменный пол только потому, что ухватился за штору с блестками.

Задержавшись лишь для того, чтобы накинуть длинный купальный халат (даже в семь утра Джильда была бы не прочь совершить пару кульбитов) и подпоясать его, он быстро спустился на первый этаж.

— В чем дело, луна моего сердца?

— Деннис умер! — воскликнула Джильда.

— Что?

— Об этом объявили по телевизору.

— Наш Деннис?

— А какой же еще? — Джильда мгновение следила за мужем, а потом рассмеялась. — Видел бы ты свое лицо!

— Но… — Эндрю упал в кресло со спинкой в виде огромной раковины и русалками, поддерживавшими подлокотники. — Как? Что они сказали?

— Ничего. Что его просто нашли мертвым в собственном доме. Ведется следствие. Ну, в общем, то, что всегда говорят в таких случаях. Нужно будет съездить. — Она говорила так, словно речь шла о пикнике. — Ты не хочешь звякнуть этому… как его?..

— Кому?

— Ну, тому малому, который остается за старшего, когда Денниса нет.

— Форчуну. — Эндрю все еще хлопал глазами. — Не могу поверить…

— Почему? Такое случается на каждом шагу. Мужик средних лет, здоровый как буйвол, проводящий время в спортзале, бегающий трусцой, внезапно падает на обочине дороги и протягивает ноги…

— Деннис бегал трусцой?

— Я говорю только для примера, дурачок. Кстати, заедешь за мной в спортзал. — Она неловко заерзала, тщетно пытаясь перенести вес тела с одной ноги на другую. — Похоже, мне понадобится еще один траурный наряд.

— Но ты уже…

— Эти алчные твари сдерут с меня семь шкур за какую-нибудь ужасную шляпу. Считают меня ходячим золотым рудником.

— Я уверен, что он умер не для этого, — пробормотал Эндрю. Неосторожно брошенная фраза обошлась ему в полчаса тяжелой работы.


В первый и единственный раз в жизни Эндрю Латам пришел на работу раньше всех. Правда, всего на минуту. Когда он отпирал входную дверь, рядом появился Лео Форчун. Вежливо скрывая удивление, Форчун пробормотал:

— Доброе утро.

Эндрю ответил коротким кивком. Мужской контингент конторы «Бринкли и Латам» его не интересовал. В отличие от женского.

Войдя в главный зал, он скрылся в своем кабинете и стал сквозь стекло следить за прибывавшими. Те, кто слышал новость о смерти Денниса, делились ею с другими. Слышались недоверчивые и изумленные возгласы. Потом наступила мертвая тишина. Все, как по команде, повернулись и посмотрели в его сторону. Эндрю почувствовал себя очень неуютно. Казалось, за ним наблюдали живые мертвецы. Он сосчитал до пяти, скорчил постную физиономию и вышел из кабинета.

— Похоже, все вы уже знаете плохую новость. — Затем Латам сосчитал до десяти; длинная пауза должна была подчеркнуть серьезность случившегося. — К сожалению, я мало что могу добавить. Надеюсь, что в ходе следствия появятся новые подробности, о которых я вам сообщу позже.

— Вряд ли мне захочется их услышать, — сказал один из клерков.

К удивлению Эндрю, в голосе мужчины слышался гнев. К нему присоединились и другие. Одна из девушек начала плакать. Постепенно комнату заполняла печаль.

Эндрю окончательно растерялся. Кто бы мог подумать, что старый мерин Деннис Бринкли способен вызывать у людей такие чувства? Чудеса, да и только…

— Думаю, сегодня мы будем работать как обычно. — Латам заметил несколько циничных ухмылок, намекавших на его собственную лень. — Но если кто-то считает, что не готов к этому, он может взять отгул.

Наступило молчание, а потом Лео Форчун сказал:

— Полагаю, Деннис хотел бы, чтобы мы продолжали работу.

Тьфу, ханжа. Аж тошнит…

— Кстати, Латам, сегодня в десять мастер придет менять замки. Я считаю, что мы должны уважить последнюю волю Денниса и сделать это.

— Как угодно.

— Наверное, мне придется переехать в его кабинет. Вы не станете возражать?

— С какой стати? — ответил Эндрю. — В конце концов, вы — его заместитель. — Это слово прозвучало у него как «подхалим». — Естественно, вам не терпится занять его место.

Он вернулся в свой отсек и злорадно усмехнулся, увидев, как две девушки начали утешать сильно расстроенного Форчуна. Секретарша Денниса Бренда смерила Латама уничтожающим взглядом. Он ответил ей широкой улыбкой. Отличный выдался день. А ведь еще и десяти нет.

В Эпплби-хаусе Кейт и Мэллори двигались осторожно и почти ничего не говорили. Мэллори был как в воду опущенный. Кейт взялась за неотложные дела. Она застелила постель (расстроившись при виде мешочков с лавандой, заботливо положенных под подушки Бенни) и приготовила завтрак, к которому никто не притронулся.

Немного подождав, Кейт позвонила в больницу. Ей ответили, что Бенни провела ночь благополучно, что скоро ее осмотрит врач, и попросили перезвонить ближе к ленчу. Кейт спросила, когда можно будет навестить больную. Выяснилось, что приемные часы — от двух до четырех.

Хотя небо было пасмурным, Кейт вышла в палисадник и начала бесцельно бродить туда и сюда, удивляясь тому, что вчера вечером он доставлял ей невинное удовольствие. Когда она поливала засохшую почву и подставляла лицо закатному солнцу, Деннис уже лежал мертвый. Она все еще не знала, как это случилось, и не хотела знать. По крайней мере, пока.

Услышав голоса и внезапный взрыв смеха, шокированная Кейт прошла по вымощенной кирпичом дорожке к синей калитке, которая вела в сад, и распахнула ее. На первый взгляд казалось, что там полно людей. Но потом она присмотрелась и поняла, что их от силы дюжина.

Одни поднимались по лестницам и тянулись к зрелым яблокам. Другие собирали с земли падалицу, пожертвовавшую собой ради других плодов. Кейт ощущала ее под ногами, когда обходила сад вскоре после похорон Кэри.

Следя за людьми в ярких куртках и джинсах и слушая их непринужденную болтовню, Кейт постепенно успокаивалась. Почему они не должны смеяться? Умер местный житель средних лет, ну и что? Они даже не слышали про Денниса Бринкли.

Трагедию следует забыть. На переживания у нее нет ни сил, ни времени. Нужно поддерживать Бенни. И Мэллори тоже. И какие бы ловушки на ее пути ни расставляла судьба, она не забудет про издательство «Чистотел». Это ее шанс, и она не позволит себе отказаться от мечты.

Пора было звонить в больницу. Вернувшись в дом, Кейт обнаружила, что Мэллори уже сделал это. Врач осмотрел мисс Фрейл; ее можно забрать и отвезти домой. Облегчение при мысли о том, что с психикой у Бенни все в порядке, умерялось тревогой за ее душевное состояние. Воспоминание о прямой спотыкавшейся фигуре, ослепшей от страха и шока, было слишком свежим. Интересно, что могло измениться за несколько часов сна — почти наверняка вызванного искусственно?

Мэллори отказался ехать в больницу, но пообещал собрать горох и мяту и сварить на ленч суп. А также купить в сельском магазине свежий хлеб и газету. Он рассеянно поцеловал Кейт на прощание и побрел к крокетной площадке.

«Мне снова приходится справляться в одиночку», — подумала Кейт и тут же отчитала себя. Один Господь знает, что Мэллори обнаружил в Киндерс вчера вечером, но сумел с этим справиться.

— Кейт Лоусон, скажи спасибо, что тебе повезло, — пробормотала она.

Вернувшись домой с горохом и связкой ананасной мяты, вряд ли годившейся для супа, Мэллори прошел прямо к телефону.

Со вчерашнего вечера, когда Мэллори отправился к Деннису, и до сегодняшнего утра, когда он принимал ванну, ужас сделанного им открытия вытеснял из сознания все мысли о дочери. Теперь они вернулись. Вернулись с новой силой и начали опять мучить его.

Он вспомнил, что ощущал присутствие Полли, когда звонил в долстонскую квартиру. Никаких оснований так думать у него не было, но избавиться от этой мысли Мэллори не удавалось. Теперь он отчаянно жалел, что не оттолкнул пожилую женщину и не вошел в дом. Наверняка оттуда можно было пройти в цоколь. В крайнем случае он мог бы сунуть записку под дверь соседям. Если бы кто-то еще жил там, они бы знали. Как бы тихо ни вели себя люди, какие-то звуки слышны всегда: шум воды, текущей из крана, радио, щелчок открывающегося или закрывающегося окна…

Мэллори понимал, что в данный момент о возвращении в Лондон не может быть и речи. Во-первых, он должен поддержать Кейт — и Бенни, конечно, тоже. Во-вторых, полиция предупредила, что его может вызвать дознаватель. Поэтому оставалось только одно: звонить. Снова и снова.

Предложение забрать Бенни домой расстроило Кейт. «Забрать»… Как будто она — посылка. Неодушевленная вещь. Лежащая в углу, пока кто-то не соблаговолит прийти и получить ее. Она знала, что это смешно. В больнице каждый день отвечают на сотни звонков. В конце концов, это всего лишь слово. Кейт всегда поступала так, когда нервничала — цеплялась за что-то самое банальное и волновалась из-за него, чтобы не переживать из-за более серьезных вещей.

Войдя в приемную, Кейт осмотрелась по сторонам, но тут же поняла, что здесь Бенни быть не может. Она наверняка проходит какую-нибудь процедуру. Дружелюбная женщина средних лет, сидевшая за стойкой, направила ее к старшей сестре. Та сказала Кейт несколько слов и дала рецепт на сильное успокоительное, которое можно было получить в больничной аптеке.

По дороге Кейт несколько раз представляла себе встречу с Бенни. Как она будет выглядеть, в каком будет состоянии. «А в каком состоянии была бы я сама, — думала Кейт, — если бы за месяц потеряла двух самых дорогих мне людей? Мужа и ребенка. Как бы я это вынесла? Хотела бы жить? Видела бы в этом смысл?»

Поэтому при виде Бенни она сначала испытала облегчение. Пожилая женщина выглядела как всегда — собранно и аккуратно, если не считать слегка помятой одежды. Она сидела у кровати, поставив ступни рядом и положив руки на колени, как ребенок, старающийся быть хорошим. Кейт увидела разницу только тогда, когда подошла ближе.

Щеки Бенни были белыми, губы — пепельными. Казалось, она как-то съежилась. Нет, не стала тоньше или ниже ростом. Просто уменьшилась. И парик сидел на ней криво.


— Привет, Бен. — Кейт опустилась на колени, взяла ее руку и слегка сжала. — Я приехала забрать тебя домой.

Бледные губы Бенни зашевелились. Она прошептала что-то неразборчивое и покорно поднялась. Казалось, Бенни тщательно собрала себя из кусочков и теперь боялась, что эти кусочки начнут рассыпаться.

Что делать с париком? Кейт не хотела вести бедняжку через всю больницу и автостоянку с париком, сбившимся на ухо; это могло вызвать недоброжелательные реплики и даже смех. С другой стороны, просто подойти и поправить его было бы верхом неуважения. В конце концов она обняла Бенни, пробормотала «извини» и сделала свое дело.

На обратном пути Кейт произнесла пару фраз. Бенни либо смотрела на нее пустыми глазами, либо бормотала что-то нечленораздельное. Этот взгляд, в котором не было и намека на понимание, огорчал Кейт.

Но самое худшее произошло, когда они подъехали к Эпплби-хаусу и Кейт попыталась помочь Бенни выйти из машины. Та старалась сделать это самостоятельно, но потом взяла Кейт за руку и улыбнулась. Улыбка была такой жалкой, такой душераздирающей, что Кейт начала плакать. Но Бенни не плакала. До этого было еще далеко. Очень далеко.


Днем пришли Парнеллы и выразили соседям сочувствие. Джудит принесла большой букет душистого горошка, а Эшли — миску сверкающей черной смородины. Они сидели на кухне и пили кофе. Эшли заговорил первым, неловко, но искренне.

— Мы очень расстроились, узнав о случившемся. Я знаю, он был вашим старым другом.

— Да, — сказал Мэллори. — Добрый был человек. И очень… достойный.

— Наверное, Бенни очень огорчилась.

— Но ведь вы останетесь с ней, правда? — быстро спросила Джудит. — Не вернетесь в Лондон?

— Нет. Во всяком случае, до конца следствия.

— Наверное, при вас она быстрее поправится, — предположил Эшли. — Но оставлять ее одну нельзя.

Джудит заерзала на стуле и посмотрела в окно, сквозь которое пробивались солнечные лучи.

— Кто-то из нас непременно останется, — ответила Кейт. Она не стала упоминать, что Бенни не замечает присутствия других людей. — Конечно, если не считать день переезда.

— А когда это случится? — спросил Эшли.

Беседа продолжалась. Мэллори был благодарен Эшли за тактичность. Он готовился к вопросам типа «что случилось, как его обнаружили, что сказала полиция и действительно ли это как-то связано с боевыми машинами».

Именно такие вопросы задавали Мэллори утром, когда он ходил покупать молоко. Человек, с которым он познакомился только во время похорон Кэри, остановил его на обратном пути в Эпплби-хаус.

После неизбежного «какой ужас, какое потрясение, примите глубочайшие соболезнования, я так понимаю, что не выдержал один из этих больших канатов в его музее» мужчина, у которого блестели глаза, взял Мэллори под руку.

— Иногда достаточно поговорить с человеком, чтобы тебе полегчало. Я живу в вилле Монрепо. Мы с вашей тетей были большими друзьями. Моя фамилия Латтис. Приходите в любое время. Вам будут рады и днем и ночью.

Очень неприятный разговор. Кейт легко говорить, что такова человеческая природа. В человеческой природе были стороны, без которых Мэллори легко обошелся бы, особенно в его нынешнем состоянии… Он заставил себя вернуться к беседе.

— Мне немного не по себе, — говорил Эшли, — что приходится сообщать такую новость в столь печальное время, но вы всегда были так добры… — Он обращался ко всем сразу, но смотрел главным образом на Кейт.

— Да, время печальное, — решительно повторила Джудит. — Поэтому я думаю, что мы…

— Извините, — прервал ее Мэллори. — Кажется, я что-то пропустил.

— Они поняли причину болезни Эшли, — пояснила Кейт.

— Вот и отлично, — сказал Мэллори. — Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Это болезнь перикарда.

— Перикардит[71], — поправила Джудит.

— Они думают, что это могло случиться, когда я работал в Африке…

— Больше десяти лет назад.

— И есть шансы на ее излечение.

— Ох, я так рада, — воскликнула Кейт. — Будем надеяться, что очередь…

— Мы собираемся лечиться у частного врача, — сказала Джудит. — Специалист с Харли-стрит[72] примет нас через две недели.

— Очередь мы перепрыгнем! — засмеялся Эшли.

— Мы ничего не перепрыгиваем. Просто становимся в другую очередь, более короткую. И заодно освобождаем место для пациента системы общественного здравоохранения.

Кейт заполнила неловкую паузу, встав из-за стола и сказав:

— Я должна найти вазу для ваших цветов. Они чудесно пахнут.

Когда Кейт пустила воду в раковине, кто-то громко постучал в наружную дверь. Эшли, сидевший ближе всех, небрежно открыл ее, и Джудит пришло в голову, что он делал это много раз. На пороге стоял почтальон; сумки с почтой шлепали его по щиколоткам.

— Пустая тара есть?

— Боюсь, нет, — ответила Кейт. — Может быть, завтра будет.

— И сколько уже пришло? — спросил Эшли.

Мэллори начал носить сумки в дом.

— Тринадцать.

— Вас просто завалили, — сказала Джудит. — А мы отрываем вас от дела.

— Может быть, я смогу что-нибудь читать за вас, Кейт, — предложил Эшли.

Кейт обернулась, держа в одной руке ножницы, а в другой — букет душистого горошка. Она была готова с благодарностью принять предложение, но заметила сердитое, ревнивое и испуганное лицо Джудит, прищурившейся от солнца.

— Вы очень добры, Эш, — ответила она. — Но, честно говоря, большинство этих рукописей не стоит того.

В почте было несколько писем для издательства «Чистотел» и пара счетов. Мэллори подложил их под кофейную чашку, и тут в дверь заглянула миссис Крудж.

Джудит заторопилась к Эшли и буквально утащила его, сказав, что у них еще миллион дел. Мэллори показалось, что никаких дел у Эшли нет и что он охотно посидел бы еще. Сквозь открытое окно кухни до них донесся разговор на крыльце.

— С каких это пор она называет тебя Эш? — спросила Джудит.

Миссис Крудж прошла в коридор.

— Миссис Лоусон, я шла мимо и решила выразить вам свои соболезнования. Я приду завтра в десять, как обычно, ладно?

— Да, конечно, — ответила Кейт. — Раз уж вы здесь, может быть, выпьете чаю?

— Ладно. Думаю, Бен тоже захочет выпить чашечку.

Кейт была рада, что к Бенни пришла посетительница. Тем более старая подруга. Может быть, она сумеет поговорить с Дорис. До сих пор Бенни ничего не говорила ни Кейт, ни Мэллори. Конечно, еще очень рано. Кейт поставила цветы на стол и направилась к сумкам. Мэллори, искусно скрывавший свою радость, пошел за ней следом.

Но не успели они взяться за ближайшую сумку, как вернулась миссис Крудж.

— Что-то вы быстро, — сказал Мэллори.

— Как она? — спросила Кейт и чуть не добавила «как вы», потому что миссис Крудж была бледной и очень расстроенной.

— Не знаю, что и ответить, — сказала Дорис, садясь на диван. — Могу сказать только одно: это не Бенни.

— У нее был сильный шок, — промолвил Мэллори.

— Она смотрела сквозь меня, как будто не видела. Только сунула это мне в руку и начала кричать: «Забери их! Забери их!» Я и ушла.

— Что там? — спросила Кейт.

Дорис вывернула сумку, и оттуда выпали красивый изумрудно-голубой жакет, длинная юбка, белье, чулки и туфли Бенни. А еще парик с буклями, напоминавшими медные сосиски, часы и сережки, которые были на ней в тот злополучный вечер.

— Что мне с ними делать? — спросила миссис Крудж. — Сдать в благотворительный магазин?

— Не здесь, — ответила Кейт и начала складывать одежду. Вероятность того, что Бенни увидит эти вещи на ком-нибудь другом, составляла один на миллион. Но кто его знает… — Я сделаю это в Лондоне.

После ухода миссис Крудж, которая все же выпила чаю и слегка поплакала, Кейт и Мэллори решили устроить ранний обед из остатков горохового супа и хлеба с сыром. Бенни отказалась разделить с ними трапезу, объяснив, что у нее в холодильнике много продуктов, которые нужно доесть, иначе они испортятся.

Кейт подозревала, что это не так, но ничего не могла сделать. То, что Бенни отказалась есть с ними, было очень необычно и вызывало тревогу. Но она явно не желала ни с кем разговаривать, и это желание следовало уважать.

Когда Лоусоны сели за стол, зазвонил телефон. Мэллори порывисто снял трубку, но его надежда тут же сменилась разочарованием.

— Да, хорошо… — сказал он. — Нет, это невозможно… Ладно. В десять тридцать. Спасибо, что сообщили. — Мэллори положил трубку.

— Это дознаватель, — объяснил он. — В десять тридцать. В пятницу. У коронера. Они пошлют повестку по почте. Мне быть не обязательно, но я все равно поеду.

— Что значит «невозможно»?

— Они сказали, что Бенни…

— О нет! — воскликнула Кейт. — Она не может… она не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы. Она даже с нами не может говорить!

— Не расстраивайся…

— Мэл, на это соглашаться нельзя. Если бы она была в больнице, они не смогли бы ее вызвать.

— Я свяжусь с Корнуэллом. Он поговорит с ними и объяснит ситуацию.

Однако, к удивлению Кейт и Мэллори, после посещения квартиры Бенни Джимми Корнуэлл сказал, что она решила пойти на дознание. И даже настаивала на этом с пеной у рта.

Эта весть огорчила Лоусонов. По мнению Кейт и Мэллори, Бенни плохо представляла себе, что такое дознание. Они надеялись, что до пятницы сумеют ее переубедить.

Глава двенадцатая

Следующие тридцать шесть часов прошли как в тумане. Все делали свое дело. Бенни полола в оранжерее сорняки и поливала помидоры и перец. Приходила Дорис, убиралась, беззлобно сплетничала и уходила. Кейт и Мэллори разобрали почти всю почту. Остались только две рукописи, пришедшие первыми, а потому лежавшие в самом низу.

Худшие опасения Кейт сбылись. Надо отдать должное авторам, некоторые их опусы были забавными, хотя и непреднамеренно. Мэллори погрузился в одну рукопись, посвященную музыкальной школе. Бедняга часто присутствовал на репетициях нудных концертов самодеятельности, стоивших ему нескольких лет жизни. Все участники хотели стать поп-звездами, а шоу вел бездарный учитель английского языка, метавшийся по сцене как Уорнер Бакстер в «42-й улице»[73].

— Ты только глянь! — воскликнула Кейт. Она вытряхнула первую из оставшихся сумок и держала в руках узкий и длинный сверток, обернутый в плотную бумагу с водяными знаками и запечатанный красной сургучной печатью. Видно, что автор придавал своему творению большое значение. Рукопись, завернутая в плотную бурую бумагу, была прошнурована и также скреплена печатями. К ней было приложено письмо.

— Это от мистера Мэтлока. — Она вскрыла письмо. — Из Сиднея. Он — «единственный оставшийся в живых член послевоенной группы наблюдения, деятельность которой тщательно описана в прилагаемом ценном документе».

Мэллори громко расхохотался.

— Ты шутишь!

— Может быть, мы нашли нового «Ловца шпионов». Рукопись наверняка зашифрована.

— Дай посмотреть.

Кейт перевернула несколько страниц. Они были разделены на колонки. Мощность и номера моторов. Запас топлива. Время прибытия и убытия. Депо. Фамилия и номер машиниста и кочегара. Все это гордо называлось «Точная история убытия и прибытия поездов с Юстонского вокзала до Ньюнитон-Трент-Вэлли с 1948 по 1957 годы».

— Слежение за поездами!

— Не смейся, — сказала Кейт. — Это его жизнь. Бедный старик. — Она вложила книгу в конверт и решила отослать ее обратно заказной почтой. То, что рукописи придется возвращать, раньше не приходило ей в голову. Нужно будет упомянуть об этом в следующих рекламных объявлениях.

Они проверили оставшиеся рукописи. Одна, описывавшая «веселые приключения автора в Марокко», называлась «Плетки, да не те»[74]. Она была испещрена пятнами от пива и множеством необычных галочек. Кейт больше всего понравились отметки в виде рыбы и чипсов. Был еще один «быстрый триллер», начинавшийся со страницы 160 и заканчивавшийся через три главы. Комедия «Мушиный бог» о похотливом мойщике окон и грустный экологический опус о племени лягушек, которые заразились вирусом от загрязненных листьев кувшинки и отправились к морю обетованному под руководством болтуна и пустозвона Старого Квакуна. Все остальные представляли собой скучные дневники, написанные в стиле Бриджит Джонс, но без ее юмора и стиля.

— Ничего хорошего?

— По сравнению с этим Том Клэнси — Гомер.

— Я думал, у Гомера была борода.

— Давай откроем бутылку.

В тот вечер они обедали втроем. Мэллори и Кейт, чувствовавшие себя так, словно идут по битому стеклу, беседовали на безобидные темы. Говорили о саде, об обнадеживающих новостях насчет болезни Эшли, о теплой и ясной погоде. Бенни говорила очень мало, но съела почти все, что было на тарелке, после чего аккуратно сложила нож и вилку. Кейт вспомнила фразу, которую часто повторяла ее мать, когда люди оправлялись от болезни или неожиданной катастрофы: «Поспешай не торопясь».

Перед приходом Бенни Кейт и Мэллори обсудили, как быть с дознанием, и решили, что если Бенни не затронет эту тему, то и они промолчат. Оба продолжали надеяться, что она передумает. И тут Бенни, теребя миску с еще теплой малиной, заговорила об этом сама.

Сначала она задала несколько вопросов и слегка успокоилась. Да, Лоусоны отвезут ее и привезут обратно. Да, Мэллори уверен, что они будут сидеть все вместе. Нет, ни трибуны, ни судей в париках там не будет. А если Бенни волнуется, то еще не поздно получить освобождение.

Но Бенни не волновалась. Что-то — видимо, лекарства, хотя к этому времени их действие должно было ослабеть, — позволяло ей справляться с ужасными событиями недавнего прошлого. Похоже, она смотрела не в тот конец телескопа. Эти события казались далекими, маленькими и безобидными. Но Бенни понимала, что это ненадолго. Боль не ушла. Она просто спряталась и ждала своего часа.

На горе у нее не было ни сил, ни времени. Следовало все сделать правильно, соблюсти процедуры и завтра пойти на дознание. Это только первый шаг. За ним будет следствие. А потом поимка и наказание того, кто совершил это мерзкое и отвратительное преступление.


Коронерский суд был полон. Присутствовали все жители Форбс-Эббота, свободные от работы и домашних обязанностей, а также несколько человек, взявших отгул.

Как уборщица помещений, в которых стояли смертельно опасные машины, миссис Крудж ждала, что ее вызовут, и несколько раз серьезно обсуждала с Эрнестом, как лучше изложить свои показания и какую шляпку надеть. Хотя Дорис и не вызвали, она сознавала свой статус важного свидетеля и занимала почетное место рядом с Лоусонами и Бенни.

Слушание дела началось с показаний Мэллори Лоусона из Эпплби-хауса, Форбс-Эббот. Вечером во вторник двадцать четвертого июля он ждал на обед своего друга Денниса Бринкли. Когда мистер Бринкли не прибыл, он пошел в его дом, стоящий в Больничном переулке, Форбс-Эббот. Там он обнаружил тело человека, впоследствии опознанного как мистер Бринкли. Он не прикасался к останкам, не перемещал их, а сразу известил полицию.

Сержант Рой Грешэм из полицейского участка Костона указал, что прибыл в Киндерс в 20:23, и продолжил:

— После осмотра тела я позвонил в «Скорую помощь» и полицейскому фотографу. Узнал у мистера Лоусона фамилию лечащего врача покойного и связался с ним. Осмотрел место преступления и не обнаружил следов насилия или присутствия в помещении другого человека.

В зале раздался крик, и Дорис заметила, что каштановый парик Бенни резко повернулся к Кейт, сидевшей рядом. Люди зашептались и начали выворачивать шеи, пытаясь понять, кто кричал. Коронер потребовал тишины, и Бенни подчинилась. Кейт обняла ее за плечи.

— Кроме того, — заключил сержант Грешэм, — я не смог обнаружить ни письма, ни записки, оставленной мистером Бринкли.

— Вы и не могли их обнаружить! — крикнула Бенни, не удосужившись понизить голос.

— Сегодня нам предстоит рассмотреть множество дел, — сказал коронер. — Мадам, если вы не будете соблюдать тишину, я попрошу вывести вас из зала.

Затем клерк прочитал письменное свидетельство о смерти, выданное фельдшерами «скорой помощи», и письмо доктора Корнуэлла, который опознал тело.

Наконец вызвали Лео Форчуна из конторы «Бринкли и Латам», который, по мнению полиции, мог быть последним, кто разговаривал с покойным.

Когда Форчуна спросили, в каком состоянии был мистер Бринкли около пяти тридцати в день своей смерти, тот ответил:

— Деннис был таким, как всегда. Тихим и спокойным. Мы закончили обсуждать новый счет и собирались уйти из конторы. Было около половины шестого. Вечер стоял прекрасный. Я спросил, что он собирается делать, и Деннис ответил, что будет обедать с какими-то друзьями. У меня сложилось впечатление, что он очень ждал этого.

Форчуна поблагодарили и отпустили. Он был последним свидетелем. Публикой овладело разочарование. На все про все ушло пятнадцать минут. Коронер выразил сочувствие друзьям и близким покойного и вынес вердикт «смерть в результате несчастного случая».


Вечером Кейт и Мэллори сидели в кровати и пили настоящий горячий шоколад — темные кубики «вальроны», залитые кипятком и сдобренные сливками.

Кейт спросила:

— Что будем делать?

— Один Бог знает. Лично я сдаюсь.

— Мэл…

— Что я могу сказать? Она непоколебима.

— И все же что-то должно быть.

— Ничего там нет. Ты слышала мнение Корнуэлла.

— Но откуда это взялось?

— Она пережила страшное потрясение. — В мозгу Мэллори вспыхнуло воспоминание о серо-бело-алой каше на полу. — Ужасный шок. Который… э-э… выбил ее из колеи.

Им понадобилось десять минут, чтобы увести Бенни из зала суда и еще десять — чтобы убедить ее сесть в машину. Когда коронер огласил вердикт, Бенни поднялась, подошла к столу и произнесла пламенную речь. Ее лицо пылало от гнева, глаза метали молнии.

— Вы сделали чудовищную ошибку. Смерть Денниса — это не результат несчастного случая. Его убили, причем с заранее обдуманным намерением.

Кейт тут же вскочила с места и взяла Бенни за руку, но ее оттолкнули.

— Еще не поздно изменить решение! — крикнула Бенни.

— Вердикт вынесен по всем…

— Судья! Я говорю вам правду! Почему вы верите всем остальным?

Приставы пытались очистить помещение, но тщетно. Наконец-то люди получили то, за чем пришли, и не собирались успокаиваться. Некоторые даже снова сели на место.

Мэллори сказал:

— Бен, пожалуйста, перестань кричать.

— Иначе он меня не выслушает! — Бенни пыталась справиться с дыханием.

— Давай поговорим об этом в другом месте.

— Тогда будет слишком поздно!

— Ничего подобного. — Голос коронера был негромким и обманчиво безмятежным. Судья вел себя как гробовщик. — При возникновении серьезных сомнений дознание всегда можно провести снова. — Коронер посмотрел в глаза Мэллори, дав понять, что шансов на пересмотр нет никаких, и одновременно обвинив его в том, что Мэллори привел в суд нарушителя спокойствия. Потом кивнул приставу, и тот решительно направился к ним.

— Видишь? — сказала Кейт, мягко отведя Бенни от стола. — Мы всегда сможем вернуться.

— Правда, Кейт? — выпалила Бенни. — Мы действительно сможем вернуться?

Кейт тут же пожалела о своих словах. В машине Бенни начала спрашивать, когда именно они смогут вернуться. И что нужно сделать, чтобы это случилось. Когда они начнут? С чего начнут? Что она может сделать со своей стороны? Какова ситуация с точки зрения закона? Нужен ли им адвокат? Сможет ли этим заниматься любой адвокат или только специалист по уголовным делам? Могут ли они воспользоваться услугами личного поверенного Денниса?

Через два-три часа таких разговоров Кейт захотелось убежать и спрятаться. Она несколько раз бегала в туалет, чтобы заставить Бенни замолчать. Потом сделала вид, что ей нужно сходить во «Всегда готов», взяла книгу и отправилась в сад. По возвращении выяснилось, что Мэллори начал волноваться и пошел ее искать. После этого настал короткий перерыв. Оставшись одна, Бенни ушла к себе.

В отчаянии Мэллори позвонил Джимми Корнуэллу, и доктор пообещал еще раз заехать в Эпплби-хаус в конце дня, по пути домой. Джимми собирался утешать и успокаивать убитую горем женщину, страдающую от посттравматического стресса, но быстро понял, что ошибся. Он столкнулся с отчаянной решимостью и кучей гневных вопросов.

Почему он неправильно оценил ситуацию в момент смерти Денниса? Понимает ли он, что его показания помогли вынести постыдно неверный вердикт? Необходимо его пересмотреть. Нельзя терять ни секунды. Может быть, в следующий раз вызвать в суд полицейского врача, лучше него разбирающегося в том, что касается насильственных смертей?

— Она выбросила таблетки, которые ей дали в больнице, — сказал Мэллори, провожая Корнуэлла к машине. — Говорит, что не может позволить себе наполовину дремать, когда впереди столько дел.

— О боже…

— Мы просто не можем ее переубедить.

— Конечно, не можете. Одержимые не признают доводов. И здравого смысла тоже.

— Но что нам делать?

— Конечно, я могу созвать консилиум. Однако Государственная служба здравоохранения…

— Мы заплатим.

— Но судя по тому, как обстоят дела в настоящий момент, вряд ли она согласится.

— Ты не думаешь, что она… сдастся?

— Ни за что. Она считает, что ошибаются все остальные. — Корнуэлл сел в машину. — Я оставил Кейт другой рецепт. Может быть, вам удастся ее перехитрить.

— Мне эта мысль не по душе.

— Извини, но другого выхода я не вижу.

Вернувшись в невеселое настоящее, Мэллори поставил пустую кружку и понял, что уснуть не сможет. В окно лился лунный свет, делавший стены и мебель бледными. Тишина, которая должна была успокаивать, казалась вызывающей и абсолютно неприемлемой.

Всеми владело возбуждение. Он видел окна квартиры Бенни. В них горел свет. Мэллори посмотрел на будильник. Половина третьего.

Кейт, крепко прижавшаяся к его груди, дремала. Он не мог пошевелиться, не разбудив ее. Поэтому Мэллори сидел и волновался из-за Бенни, волновался из-за Полли, волновался из-за переезда и из-за нового бизнеса. Вспоминал тот казавшийся бесконечно далеким день, когда он, Кейт и Полли сидели в конторе «Бринкли и Латам» и читали завещание тети Кэри. Как счастливы они тогда были…

И Деннис тоже, причем совершенно бескорыстно. Мэллори вспомнил, как горячо он предложил им свою помощь. Как его взволновала сама идея о создании издательства «Чистотел». Лоусон вспомнил еще более далекое прошлое. Времена, когда он был совсем мальчишкой, а Деннис приходил в дом тети. Как вежливо его допускали к участию в беседах, не относившихся к бизнесу. Конечно, Мэллори это быстро надоедало, и он убегал играть. Но не забывал о доброте и внимательности, которые проявлял Деннис, когда мальчик пытался присоединиться к ним.

Последние три дня были такими трагичными, а после смерти Денниса пришлось сделать столько дел, что Мэллори было не до скорби. Но теперь его душой постепенно овладевало горе.


Естественно, о взрыве Бенни Фрейл в суде коронера узнала вся деревня. Большинство людей ей сочувствовало, особенно те, кто видел, как она шла от Киндерс к Эпплби-хаусу в вечер смерти Денниса Бринкли. Другие, более бессердечные, говорили, что она всегда была со странностями, так что в этом нет ничего нового.

Но искренне расстраивалась только Дорис Крудж. На следующий день она принесла Бенни коробку шоколадных конфет. По-настоящему дорогих, которые она берегла на день рождения сестры.

Бенни была на кухне с Кейт и Мэллори. Она взяла коробку, отложила ее в сторону и продолжила разговор. Дорис была потрясена. Она слышала, что иногда кто-то становится «совершенно другим человеком», но думала, что это означает создание нового имиджа, как во время телешоу. Иначе как человеку стать совершенно другим? Но это случилось у нее на глазах.

Бенни — стыдливая, застенчивая Бенни — ожесточенно спорила с Мэллори из-за похорон Денниса.

— Ей-богу, Бен, — говорил он, — какое это имеет значение?

— Значение? Конечно, это имеет большое значение.

— Викарий считает… место… понимаешь?

— Деннис ненавидел саму мысль о кремации! — Тут Бенни ударила кулаком по столу. — Ему постоянно снился страшный сон, что его положили в гроб и отправляют в печь!

Мэллори решил, что такие сны могли сниться только самой Бенни. А потом до него дошло. Ну конечно! Речь шла об эксгумации тела и его повторном осмотре, когда несуществующий убийца будет наконец пойман.

Но она была очень расстроена и прошла через суровое испытание. Какая разница, как похоронят бренные останки Денниса? Впрочем, если Денниса кремируют, это поможет скорее поставить крест на ее страшных фантазиях.

— Ладно, Бен, я подумаю, что можно сделать.

— Спасибо, — сказала Бенни и быстро встала из-за стола. — Я пойду к себе и начну кампанию. Наверно, следует первым делом обратиться в лондонские газеты. Как ты считаешь?

— Не уверена, — ответила Кейт. — Конечно, если твое письмо опубликуют, на него обратит внимание больше народу. С другой стороны, таких случаев там пруд пруди, поэтому шансов, что его опубликуют, намного меньше.

— Я об этом не подумала — сказала Бенни. — Лучше начать с местных газет. А после ленча я поеду в полицию.

Кейт и Мэллори обменялись осторожными взглядами. Взволнованная Дорис села за стол, вылила в себя остатки кофе и сказала:

— Бен, я не понимаю, в чем дело. Что там произошло?

— Кейт объяснит. Мы здесь все заодно.


Полиция оказалась крепким орешком. Приехать в полицейский участок Костона и поговорить проблемы не представляло. Но встретиться лично со старшим офицером убойного отдела оказалось очень трудно. Бенни злобно заявила женщине с приятным голосом, что поскольку именно этому отделу предстоит заниматься повторным дознанием, говорить с кем-то другим не имеет смысла.

Какое-то время Бенни слушала женщину и качала головой. Ответ был явно отрицательный. До нее долетали сухие фразы: «…в первой инстанции… обычная процедура… потом ваше заявление нужно будет… разговор с…» Она бросила трубку. Что дальше?

Бенни была нерешительной, суетливой и доверчивой, но не глупой. Она знала, как к ней относятся люди, которые плохо ее знают. Именно с такими людьми ей предстояло столкнуться в полицейском участке. Если она будет спорить и упираться, ее не примут всерьез. И либо попросят уйти, либо выставят силой.

Ей требуется поручитель. Причем человек, который будет на ее стороне. И занимающий видное место в здешней общине. Она подумала о докторе Корнуэлле. Джимми практиковал в Костоне больше двадцати лет. Наверняка среди его пациентов были и полицейские. В том числе парочка высокопоставленных.

Бенни потянулась за адресной книгой, но призадумалась. Она вспомнила последний визит доктора в Эпплби-хаус, когда практически обвинила его в некомпетентности и неправильном определении причины смерти Денниса. Похоже, он не обиделся, но это вряд ли могло настроить доктора в ее пользу. Наверное, лучше поискать кого-то другого.

Может быть, обратиться к поверенным Кэри Харгривсам, старинной и очень уважаемой фирме в Грейт-Миссендене? Старший партнер, Хорас де Витт, занимался ее делами больше тридцати лет и хорошо знал Бенни. Он подошел бы для этой цели лучше, чем Корнуэлл, потому что часто встречался с полицией в суде.

Довольная собственной догадливостью, Бенни набрала номер и узнала, что Хорас только что улетел отдыхать в Гваделупу и вернется только через две недели, чтобы отметить свой уход на пенсию.

Бенни вздохнула, заварила чай и наполнила чашку. К кому еще обратиться? Конечно, есть викарий. Бог свидетель, он человек уважаемый, но служит здесь недавно и плохо знает лучшие стороны ее характера. Нет, на роль поручителя он не подходит.

Стремясь не столько что-нибудь почитать, сколько отвлечься, она взяла экземпляр «Костонского эха». Убийство бедного старого пенсионера в Бэджерс-Дрифте все еще не раскрыли. Полиция настоятельно просила помощи общественности. Вскоре после шести часов вечера на окраине деревни видели двух человек, садившихся в зеленую «сьерру» с регистрационным номером Джи…

Бенни начала читать. В конце приводился номер телефона, по которому следовало позвонить. Она была готова отложить газету, но вдруг поняла, что наконец нашла нужного человека. Причем самого подходящего. Взяв фломастер, она обвела номер кружком и потянулась к телефону.

Сержант Гейвин Трой развлекался, представляя себе реакцию шефа на женщину средних лет, сидевшую за его спиной на третьем этаже полицейского участка Костона. Она откликнулась на их объявление, но категорически отказалась говорить с кем-либо, кроме старшего офицера, занимающегося расследованием преступления в Бэджерс-Дрифте.

О ее возрасте можно только догадываться. Светящиеся розово-оранжевые волосы явно не были ее собственными. Они выглядели как кудель, наклеенная на голову детской куклы. Платье коричнево-зеленого цвета, испещренное множеством черных зигзагов, перехватывал на талии яркий пояс из розового пластика. Женщина напоминала связку белья, приготовленную для стирки. Трой открыл дверь с надписью «Главный инспектор уголовного розыска Том Барнеби» и провел ее в кабинет. Предстоял допрос, который он просто не мог пропустить.

Бенни рассмотрела человека, вставшего из-за большого письменного стола. Она была спокойна. Справедливость на ее стороне. Иначе она, возможно, и занервничала бы. Мужчина был солидный. Не толстый, но крупный. В его облике чувствовалась сила. Как и в прямом, открытом взгляде из-под широких густых бровей.

— Мисс Фрейл, сэр.

Мужчина представился и пожал протянутую Бенни руку.

— Спасибо, что пришли. Садитесь, пожалуйста. Я так понимаю, что у вас есть для нас информация.

— Да, есть, — ответила Бенни. Она хотела, чтобы этот худой молодой человек оставил их наедине. Ей не нравилось его хитрое лицо и ежик рыжих волос. Сержант был идеально вежлив, но Бенни чувствовала, что он посмеивается над ней. Причем не по-доброму.

— Вы не станете возражать, если мы запишем ваши слова?

— Конечно нет, — почувствовав прилив уверенности в себе, ответила Бенни. — Правда, я ничего не могу сказать о том ужасном случае в Бэджерс-Дрифте.

— Но я понял…

— Да, — ответила Бенни. — Я действительно располагаю информацией об убийстве. Но о другом убийстве.

— Которое расследуется в данный момент?

— Еще нет! — выпалила Бенни. — Именно поэтому я и пришла!

— Все это слишком сложно, мисс Фрейл. — Барнеби посмотрел на часы. — А я очень занят. Но если вы пройдете с сержантом Троем…

— Пожалуйста, выслушайте меня! — воскликнула Бенни. — Я знаю, что поступила нехорошо, придя сюда под фальшивым предлогом, но это очень, очень важно! Понимаете, никто не хочет меня слушать.

Главный инспектор пытался не выказывать нетерпения, потому что женщина была очень расстроена. Трой, которого Бенни не видела, постучал себя пальцем по лбу и подмигнул.

Этот презрительный жест заставил главного инспектора промолвить:

— Рассказывайте, мисс Фрейл. Но, если можно, покороче.

Бенни постаралась быть короче, хотя это оказалось нелегко. Сначала она смотрела на свои колени, но когда поднимала взгляд, то видела, что Барнеби внимательно слушает. Трой было тоже настроился на серьезный лад, но потом расслабился, узнав историю, которую сержант Грешэм рассказывал в буфете. Почему-то его отвлекал пояс Бенни, все больше и больше напоминавший кусок человеческого кишечника.

— И он знал — что-то идет не так, — заключила Бенни. — Примерно за день до его смерти я нашла его в арсенале. Он стоял перед этой ужасной… требюше… и казался очень взволнованным. Я спросила его, что случилось, а потом… произошло самое страшное. «Бенни, — сказал он, — там, в машине, призрак».


— Шеф, не понимаю, зачем вам это понадобилось, — сказал сержант Трой, вернувшись с досье Денниса Бринкли и положив его на стол Барнеби.

Барнеби и сам этого не понимал. Просто эта женщина была в отчаянии, чуть не плакала, умоляла его посмотреть досье, и он пообещал это сделать. Если ее описание несчастного случая верно, то дело несложное и займет максимум полчаса.

Так и оказалось. Сержант Грешэм был человеком дотошным и детально описал расположение тела, его состояние и обстоятельства смерти. Фотографии, сделанные с разных углов, запечатлели подробности неисправности машины и прискорбного состояния тела. Не было найдено никаких доказательств того, что во время инцидента или незадолго до него в помещении присутствовал другой человек. Тщательный осмотр не обнаружил предсмертной записки. Свидетельство о смерти и заключение фельдшеров были однозначными. Последний человек, видевший Бринкли живым, охарактеризовал его душевное состояние как нормальное; вечером покойный собирался обедать с друзьями.

Поэтому Барнеби продиктовал короткую записку для Бенни Фрейл: мол, вердикт коронера кажется ему совершенно правильным, а потому он не видит причин для дальнейшего расследования обстоятельств смерти Денниса Бринкли.


В понедельник после своего визита в полицию Бенни не могла дождаться почтальона. Должен был прийти не только ответ из полиции — хотя, конечно, это самое главное, — но и ответы редакторов газет, в которые она писала. Ни одно из посланных ею писем о жестокой ошибке правосудия не напечатали, и Бенни хотела знать почему. Причина была проста. Кейт, предложившая отправить письма, сама от них и избавлялась. Она делала это не без угрызений совести и не без обсуждения с Мэллори. Сначала такая мысль казалась ей возмутительной и постыдной. Бенни ей доверяла. В конце концов, она была взрослым человеком и имела право писать кому угодно. Но Кейт боялась не того, что на письма не обратят внимания; наоборот, ее пугало, что их могут опубликовать. Ей представлялось, что Бенни подстрекают продолжать ее безнадежные попытки, а какой-то наемный писака берет у нее интервью, желая увидеть свое имя в печати. Такому журналисту ничего не стоило изобразить себя умным, а Бенни — набитой дурой. Однако слова «это делается для ее же блага», продолжавшие звучать в мозгу, не утешали Кейт. Она уже решила, что не станет вмешиваться, если Бенни будет продолжать писать письма.

Но о визите пожилой дамы в уголовный розыск Костона Лоусоны не знали. Бенни, понимавшая, что совершила подлог, предпочитала об этом помалкивать. Когда главный инспектор, к которому она прониклась величайшим доверием, прикажет начать новое дознание, тогда об этом можно будет рассказать. Конечно, не хвастаясь. Это будет очень невоспитанно.

Когда принесли почту, Бенни и Дорис пили на кухне чай. Бенни услышала хлопанье крышки почтового ящика, рванулась к нему и тут же вернулась обратно, бросив на столик в коридоре все, кроме одного письма.

— Бен, ты слишком возбудилась, — с искренним участием сказала Дорис. На щеках ее подруги пылал лихорадочный румянец, глаза горели. Конверт не поддавался; чтобы достать листок бумаги, пришлось разорвать его пополам. Когда Бенни прочитала записку, ее лицо изменилось. «Как быстро, — подумала Дорис. — Так дети меняют выражение, проводя по лицу рукой». Рот Бенни округлился, глаза полезли на лоб.

— О господи, Бенни, что случилось? — спросила Дорис.

— Они ничего не собираются делать!

— Кто? — Изумленная Дорис протянула руку и взяла письмо. — Ты ходила в полицию?

— Я никому не говорила, — ответила Бенни. — Это должно было стать сюрпризом.

— Ну, от меня они об этом не услышат, — пообещала Дорис.

— Ужасные новости. Он казался таким хорошим человеком. И умным.

— Может быть, ты все-таки скажешь кто…

— Главный инспектор уголовного розыска. — Бенни, уязвленная до глубины души, снова перечитала письмо. — Как он мог не понять?

Справиться с такой решимостью идти наперекор всему было трудно. Не зная, что сказать, Дорис решила совершить последнюю попытку достучаться до прежней Бенни.

— Милая, ты не думаешь, что такой большой человек может оказаться прав?

— Я больше не знаю, к кому обратиться, — ответила Бенни.

— Это проблема, — подтвердила Дорис, одним махом перескакивая в другой лагерь. Черт побери, что делать, если ее не удается переубедить? — Тут нужно как следует подумать.

Они размешивали чай и думали. Через несколько минут Дорис опустила глаза и осторожно (поскольку уже знала отношение подруги к таким вещам) предложила совершить второй визит в Церковь-за-Углом. Она считала, что будет чудесно, если им удастся вступить в контакт с Деннисом. Если он опишет все, что случилось в день его смерти, это поможет Бенни справиться со своей одержимостью.

Бенни немного помолчала, потом подняла голову и улыбнулась Дорис. Ее лицо выражало священный трепет; казалось, она уже получила сообщение огромной важности.

— Да, ты права, — сказала она, взяв в ладони руки Дорис. — Как я сама об этом не подумала!

Столь внезапный приступ доверия заставил Дорис смутиться. Казалось, Бенни считала, что стоит ей прийти, как «горячая линия» с Деннисом заработает. Следовало напомнить, что может ничего не выйти. Бедняжке и так досталось хуже некуда. Дорис попыталась сделать это бережно.

— Бен, духи не всегда отзываются на твое желание.

— Нет, нет! — воскликнула Бенни. — За это ты можешь не беспокоиться. И за все остальное тоже. Благодаря тебе я теперь на правильном пути. Теперь все будет хорошо!

ЦЕРКОВЬ-ЗА-УГЛОМ

Глава тринадцатая

У Церкви-за-Углом стояла унылая маленькая очередь. Само здание церкви было еще более унылым. Размером с сельский клуб, оно было построено из обшивочных досок внахлест, когда-то окрашенных в ядовито-розовый цвет. Сейчас от краски почти ничего не осталось. Августовское солнце освещало несколько стружек, висевших на честном слове. Грязная крыша из гофрированного железа обросла мхом. Ее проржавевшие края были украшены фестонами, как бумажная салфетка. Стекло в одном из задних окон треснуло.

Вдоль каждой стороны церкви и даже дальше росли шесть тисов, напоминавшие часовых. Они были очень высокими и такими темными, что казались почти черными. Их длинные заостренные тени грозили церкви даже в яркий солнечный день. Тисы отделяли здание от деревни и одновременно делали его зловещим, как дом из волшебной сказки, внезапно и таинственно возникший на лесной поляне.

В траву за хлипким ограждением была вбита доска. На ней красовался обтянутый полиэтиленом кусок белого картона с надписью: «Дух бодр: Матфей, 26, 41». Это утверждение окаймляли крошечные мотыльки с человеческими лицами и двойными крылышками, нарисованные фломастером. Мотыльки блаженно улыбались и держались за руки. Под их тоненькими ножками было написано другое объявление: «Свяжитесь с миссис Алмой Гоббетт, бунгало Парадайз, Миджли-роуд, 17».

Люди были одеты просто, даже бедно. Большинство составляли женщины, у некоторых были с собой магазинные пакеты. Усталая девушка держала на прикрепленной к шее перевязи крошечного ребенка. Она курила, осторожно выдыхая дым в сторону от младенца; но, казалось, не замечала, что ветер несет дым назад. Двое тучных пожилых мужчин, от которых разило перегаром, поддерживали друг друга, как пара пьяных подпорок для книг.

У противоположного тротуара был припаркован новенький лимонно-желтый «жук». Сидевшие в нем Калли Барнеби и ее муж Николас следили за очередью, которая начала продвигаться вперед.

— Они открыли дверь. — Калли вынула ключи из зажигания. Николас потянулся к заднему сиденью и взял пиджак. — Ты туда не пойдешь.

— Попробуй остановить меня! — воскликнул Николас.

— Нико, ты обещал подождать снаружи.

— Ничего я тебе не обещал! Разве мать не просила меня на смертном одре…

— Нико, твоя мать совершенно здорова. В среду я видела ее в «Сэйнсбери».

— Неважно. Это ничего не меняет. Она плакала и говорила: «Постарайся вступить в контакт с тетей Этель. Спроси ее, где эта чертова викторианская подставка для графинов…»

— Именно это я и имею в виду… — Калли выскочила из машины и хотела запереть замки. Ей не хватило доли секунды.

Голова Николаса поднялась над открытой крышей. Он улыбался.

— Что именно?

— То, что ты относишься к этому с насмешкой. Помнишь, что случилось в прошлый раз?

Прошлый раз был неделю назад. Они оба присутствовали на спиритическом сеансе в Костоне. Женщина-медиум, осторожно балансируя на четырехдюймовых каблуках из горного хрусталя, начала яростно тереть друг о друга большой и указательный пальцы. Постепенно создавая кусок невидимого теста, она спросила, нет ли у присутствующих знакомого пекаря, который недавно умер. Николас встал и серьезно сказал, что если тесто — это глина, то недавно умер его знакомый скульптор.

Калли решительно пошла через дорогу. Николас двинулся следом, передразнивая ее походку. Он достал тетрадь, хлопнул ею по бедру, а потом повертел перед носом у жены.

— Видела? Я смогу тебе помочь.

— Это еще зачем?

— Делать заметки… Важные заметки, — добавил Николас, заметив гневный взгляд Калли. — Запомнить все невозможно.

Нико выдал свою фирменную улыбку — искреннюю, но не без доли иронии; последняя должна была продемонстрировать его ум. Спокойную, но не чересчур беспристрастную. Юмористическую, но показывающую, что он сможет по достоинству оценить, если сейчас произойдет что-то важное. Заинтересованную, но демонстрирующую, что он свободный человек и способен в любую минуту уйти, если ничего не получится. И на сто процентов уверенную во всемогуществе собственного таланта.

— Не делай этого, Нико. Я недавно поела.

— Извини.

К удивлению Калли, за время их недолгого спора очередь стала намного длиннее. Машины припарковывались, и множество людей шло к церкви. Когда молодые люди вошли в помещение, ряды узких некрашеных сидений с жесткими спинками были почти заполнены.

Это была четвертая встреча, которую они посетили за несколько недель. Интерьер всех церквей был практически одинаковым. Церковь-за-Углом отличалась лишь тем, что была темной. На белых стенах играли солнечные зайчики от немногих лучей, проникавших сквозь плотную листву тисов. Поцарапанная кафедра стояла на фоне пыльных штор из черного бархата. Они были раздвинуты, обнажая аляповатый витраж с грубым рисунком. Человек с золотыми кудрями и кукольно-розовыми щеками и губами стоял в утлой лодке. Длинный белый халат и длинное белое крыло неуклюже свисали с его плеча. Над головой раскинулась радуга, неумело составленная из нескольких кусочков.

На возвышении стоял ломберный стол с графином воды и перевернутым стаканом. На псевдомраморной колонне балансировал букет ярких пластмассовых цветов. Портативный газовый камин в задней части был выключен; из какого-то старомодного аудиоустройства доносились звуки песни «Ты никогда не будешь один».

Николас сел рядом с Калли и получил такой свирепый тычок, что чуть не упал с сиденья. Молодой человек что-то пробормотал, встал, пересел в другой ряд, огляделся по сторонам и подумал: «До чего же бесцветные люди. И очень похожие. Не чертами, а отсутствующим выражением лица. Ни оживления при мысли о скором соприкосновении с дорогим усопшим. Ни румянца на усталой коже. Кучка неудачников». Николас покосился через плечо на свою роскошную жену в жакете из лоскутков, шелковой блузке шафранового цвета и темно-зеленых бархатных брюках. Она выглядела как орхидея, выросшая на навозной куче.

Женщина, сидевшая рядом с Николасом, вынула из хозяйственной сумки вязанье. Для развлечения он стал думать, что случилось со вторым крылом ангела. Объясняется ли его отсутствие ленью художника? Нежеланием бороться с трудностями масштаба и перспективы? Или простым отсутствием денег?

Высокий мужчина, приветствовавший людей у дверей церкви, встал со своего места в первом ряду, сделал несколько шагов к кафедре и повернулся к собравшимся. Он громко улыбнулся, блеснув искусственными зубами, и повысил голос, перекрывая звуки музыки.

— Добро пожаловать, друзья. Добро пожаловать на еще один день любви, света и смеха. Надеюсь, все смогут остаться на чаепитие, которое состоится после службы. Как обычно, мы будем собирать пожертвования, на этот раз в пользу Центра лечения животных. Сегодня нашим космическим вдохновителем будет Ава… — Он подождал и кивком ответил на улыбки, довольные возгласы и даже редкие хлопки. — Ава Гаррет, известная и, рискну сказать, любимая всеми вами.

Николас занял место сразу за человеком, сидевшим впереди, стремясь, чтобы его не было видно с возвышения. До сих пор никто не замечал, что он ведет записи, и молодой человек предпочитал, чтобы это продолжалось как можно дольше. На случай возражений у него была готова легенда. Это просто вопросы его мамы, которые она хотела бы задать своей покойной сестре, если бы сегодняшний день оказался удачным для контакта.

Он ждал, что теперь сидевшая рядом женщина перестанет вязать, но та продолжала щелкать спицами, напоминая жука-точильщика. Из-под ее четырех спиц выползала бесконечная сосиска желто-коричневого цвета; из сумки торчала голова медведя с огромным ухом. Николас попробовал представить себе подлинные размеры игрушки и не позавидовал малышу, которому предстояло получить ее в подарок на Рождество.

К музыкальному центру подошел подросток с длинными сальными волосами и кольцами, продетыми во все видимые отверстия. На подростке были кожаная куртка с нарисованными на ней летающими ведьмами и армейские брюки. Когда музыка стала тише, Калли слегка наклонилась вперед, заставила себя забыть обо всем, кроме настоящего момента, и сосредоточилась. Пока что все до отвращения напоминало предыдущие сеансы; Калли уже решила, что если сценарий повторится, этот раз будет последним.

Похоже, рассчитывать на что-то большее не приходилось. Все шло именно так, как она ожидала. Предсказать, что будет дальше, было проще простого. Выйдет толстая медиумша в просторном одеянии с кучей дешевых, но претенциозных украшений, ярко накрашенная и плохо причесанная. Ее болтовня будет представлять собой смесь несмешных шуток с тошнотворно сентиментальными посланиями от дорогих усопших. Некромантия на эстраде.

Поэтому когда на сцену вышла Ава Гаррет, Калли испытала нечто вроде шока. Она тут же вспомнила Обри Бердслея[75], потому что эта женщина очень напоминала одну из его иллюстраций. Потом на смену этой мысли пришла другая, более безжалостная: Мортисия Аддамс[76]. Высокая, чувственная и одетая только в черное, она оперлась о пластмассовую колонну и откинула пышные темные волосы. Потом начала бродить по сцене взад и вперед, странно раскинув руки. Левую она держала перед собственным лицом ладонью наружу, словно предупреждая легковерных не торопиться искать истину. Правая, вытянутая вперед, слегка сжимала пальцы, как будто хотела поймать какое-то стыдливое небесное создание, пока то не передумало и не решило раствориться в эфире. При каждом повороте женщина отбрасывала тянувшийся за ней длинный шлейф. Калли, актриса от рождения, начавшая играть раньше, чем говорить, тут же узнала профессиональный трюк.

— Здесь кто-то есть… — Простонародный юго-восточный английский, в последнее время удачно сходящий за нормативное произношение выпускников привилегированных частных средних школ. — Я чувствую некоего Грэма… нет, Грейс. У кого-нибудь из присутствующих есть такая родственница или знакомая?

— Еще как есть, — встав, ответила женщина, сидевшая в конце противоположного от Николаса ряда. Ее ярко-рыжие волосы были покрыты вуалью, расшитой красным и черным бисером. Бисерины напоминали крошечных насекомых.

«Того же эффекта можно добиться с помощью аэрозоля», — записал в тетради Николас.

— Грейс хочет, чтобы вы последили за своими ногами, моя милая. Потому что у вас их всего две и с ними уже были неприятности, верно?

Николас вытянул шею и посмотрел на ноги женщины. Они были прямыми, худыми, хрупкими и имели небольшие выступы на коленях.

— Ава, мой терапевт говорит, что это судороги.

— Земные врачи! — засмеялась Ава и покачала головой, удивляясь наивности этих глупцов. Публика присоединилась к ней; кое-кто из сидевших сзади оглушительно захлопал. — Грейс советует использовать маятник.

— Ох! Спасибо…

— И компресс из пажитника.

— Вы не можете спросить ее…

— Прошу прощения, но появился кто-то еще. Галантный джентльмен с красной розой. Я чувствую букву «Т»… Да? Дама в заднем ряду…

— Мой сын… — Поднялась неряшливо одетая фигура. — Тревор — он… был на мотоцикле…

— Ну, моя милая, я понимаю, это причинит вам боль, но Тревор видел, как вы плакали над его фотографией, и это его очень опечалило. А нам ведь это не нужно, верно?

Женщина, потеряв дар речи, прикрыла рот концом шали и покачала головой.

— Потому что он любил повеселиться — правда, Трев? Пропустить стаканчик… Я чувствую там множество пузырьков…

Мать Тревора выдавила несколько нечленораздельных звуков, один из которых напоминал слово «шноркель»[77].

Пока она боролась с собой, прибыл следующий дух. Том просил прощения у Мейвис за то, что отправился в иной мир, не успев побелить сарай.

Затем сообщения с того света полились рекой. «Наверно, каждый получит свое перед тем, как отправиться домой пить чай, — насмешливо подумал Николас. — Вроде детей, собравшихся на чей-то день рождения». Он хотел оглянуться на Калли, но понимал, что, если жена это заметит, ему несдобровать.

— Теперь я вижу что-то зеленое. Маски и халаты. Яркие лампы и отчетливый запах эфира. Может быть, речь идет о покойнике, недавно умершем в театре?

«Гилгуд?»[78] — записал Николас.

— Есть еще кое-кто, представившийся как Чарли. И некий Альберт. Эти имена кому-нибудь что-нибудь говорят?

«Глупый вопрос, — зевнув, подумала Калли. — Будет чудом, если у пожилых посетителей церкви не найдется родственников с именами, наиболее часто встречающимися уже сто лет. Интересно, куда девались Криспины и Алджерноны? Почему ей не «являются» Ролло, Джорджианы, Араминты и Понсфуты?»[79]

И почему нет сообщений, по-настоящему полезных или ошеломляющих? Вроде рецепта низкокалорийного поддельного шоколада. Или нового сонета Шекспира. Того, что оправдало бы усилия по постановке спектакля.

— Я слышу смех невинного младенца, ныне пребывающего в мире духов…

— Мой внук, маленький Даррен! — Мужчина, сидевший в первом ряду, залился слезами.

— Вы бы не узнали его, мой милый. Он стал чудесным мальчиком, потому что там, в потустороннем мире, дети растут.

Изумленный мужчина начал вытирать глаза.

— Теперь у него есть собственный ангел-хранитель — брат Сандерклауд[80], — так что можете спать спокойно: больше никто не сможет причинить ему вред.

— Спасибо вам, спасибо! Ох, Даррен, мы все время думаем о тебе. Бабушка посылает тебе привет…

Тут Николас перестал посмеиваться над легковерностью публики и разозлился. Ничего не значащие обещания и утешительные образы бросали этим несчастным людям как хлебные крошки голодным птицам. На ум приходили слова «хлеб» и «камни».

Когда женщина откинула голову, на правую половину ее лица упал свет, и Николас впервые заметил розовую пластмассовую скорлупку, вставленную в ее ухо. Так она еще и глухая… Замечательно. Человек, способный разговаривать с покойными, отделенными от нас триллионами световых лет, не в состоянии общаться с живыми на расстоянии плевка. После этого к нему вернулось чувство юмора.

На возвышении наступила тишина. Пауза затянулась. Соседка Николаса подтолкнула его локтем и сочувственно шепнула:

— Что, милый, сегодня тебе никто не откликнулся?

— Нет. — Николас покосился на угрожающе увеличившуюся желтовато-коричневую сосиску. Теперь она напоминала ножку стула. — Я здесь по просьбе моей мамы. Надеялся получить сообщение от тети Этель.

— Ее сестры?

— Они были очень близки до самого конца.

— Ах… Этот конец был мирным?

— Вполне.

Легкость, с которой Николас следовал привычному сценарию, начинала пугать его. «Скоро я сам поверю в эту чушь, — подумал он. — Если Калли продолжит свое исследование, я придумаю себе более интересного родственника. Например, дядю, убитого топором безумца. Теперь этот дядя смеется на том свете и играет на двойной арфе».

Сеанс продолжался до тех пор, пока Ава Гаррет не вышла на середину возвышения. Она остановилась как вкопанная, подняла обе руки и повернула их ладонями к публике. На лице женщины появилось странное выражение глубочайшей сосредоточенности. И плохого предчувствия. Казалось, способность общаться с высшими сферами внезапно оставила ее. Но не тут-то было.

— Я чувствую… Д… и Е… Имя становится яснее… Да, это явно Деннис.

Две женщины, сидевшие в первом ряду, повернулись друг к другу. Одна из них — очень похожая на даму, описанную его грозным тестем, — была очень возбуждена. Вторая подняла руку, как школьница.

— Для вас есть сообщение, моя милая. Оно… очень печальное…

Собравшиеся ощутили неловкость. До сих пор послания печальными не были. Публика зашевелилась и начала хрустеть пакетами. Всем хотелось подкрепиться.

— Я вижу какие-то странные образы… — Ава раскинула руки и слегка попятилась. Ее глаза расширились, словно при виде пугающего зрелища. — Огромные конструкции, которых я раньше никогда не видела… Они отбрасывают длинные тени… Белые стены с высокими окнами… К ним подходит маленький рыжий мужчина, одетый в зеленое. Но он не один… В тени прячется кто-то еще… тот, кто желает ему смерти. Я вижу, как он возится с одной из машин… повреждает ее… Теперь она опасна. Достаточно малейшего толчка, чтобы она рухнула…

Церковь дружно ахнула. Перестала вязать даже женщина с ножкой от стула.

— Мужчина подходит ближе. Тот, кто прячется в тени, тоже крадется вперед… подбирается как можно ближе… чтобы проследить за тем, осуществится ли его ужасный план. Туман, окутывающий его фигуру, рассеивается… Я почти вижу его контур… и даже лицо…

Заплакал младенец. Тот самый, который висел на шее у матери. Он обмочился и проголодался. Затем плач сменился криками и оглушительными воплями.

Атмосфера тут же разрядилась. Люди расслабились, кое-кто засмеялся, удивляясь тому, что крошечное существо способно издавать такие громкие звуки. Кто-то взял ребенка, давая матери возможность собрать вещи. На мгновение медиумша замешкалась. Потом она перехватила взгляд мужчины в сером костюме, покачала головой из стороны в сторону и, глядя прямо перед собой, медленно удалилась со сцены, словно влекомая некоей магнетической силой.

Когда служба закончилась, подросток, включавший музыку, обошел ряды с сумкой на шнурке, предназначенной для сбора пожертвований. Николас забренчал драхмами, привезенными с острова Корфу. Музыка зазвучала снова, и паства присоединилась к декану[81] Мартину, жидким тенорком запевшему: «Каждый кого-то любит».

Калли и Нико встали с мест последними. Когда остальные потянулись на выход, она притворилась, что что-то ищет в сумке. Но шедший по проходу распорядитель размахивал руками, как старуха, выгоняющая с участка чужих кур. При этом он жутко скалил зубы, пытаясь изобразить дружелюбие.

— Ты только глянь на его улыбку, — пробормотал Нико, когда им пришлось примкнуть к потоку. — Как будто он набрал полный рот «Чиклетс»[82].

Через десять минут все оказались в просторной комнате за пределами молитвенного зала и принялись за чаепитие. Калли надкусила сандвич с огурцом. Нико вцепился зубами в огромный кусок хлебного пудинга[83]. Они ели, улыбались, вежливо отвечали тем, кто с ними заговаривал, и ждали возможности проникнуть за кулисы.

Распорядитель взял тарелку, наполненную для него женщиной, вязавшей плюшевого медведя. Еще несколько таких медведей лежало на большом столе под плакатом Оксфама[84] с надписью «Медведи против трагедий». Игрушки тоже были вязаными, но одетыми в разные наряды. Тут были медведь-врач, медведь-полицейский и медведь-садовник с маленьким шлангом. Все они продавались, но стоили по-разному.

— «Медведи против трагедий»… Хорошая мысль, — сказал Нико, взявшись за трубочку с кремом. — Стало быть, они за комедии. Как подавляющее большинство людей… Не хочешь такого медведя?

— Лучше я куплю что-нибудь из этого. — Калли повернула мужа лицом к столику, стоявшему у них за спиной.

— А-ахх! — вполголоса воскликнул Николас.

Он смотрел на самую необычную коллекцию подсвечников. Казалось, они были сделаны из перепутанной и связанной лески, затем склеенной в извилистые готические фигуры. Иногда клей проступал наружу и застывал в виде крошечных оранжевых бусинок.

— Посмотри сюда, — прошептала Калли и показала на карточку с надписью «Джордж Футскрей. Подсвечники и прихватки. Люстры по заказу». — Мы могли бы купить люстру.

— Их делают только по заказу, — тем же благоговейным шепотом ответил Николас. — А ты говорила, что сюда мы больше не вернемся.

— Проклятие…

— Где этот местный церемониймейстер со сверкающими зубами?

Они посмотрели на распорядителя. Тот был погружен в серьезную, если не сказать жаркую беседу с женщиной, которая так горячо откликнулась на прибытие последнего посетителя. Калли проглотила остатки сандвича с огурцом. Никто не заметил, как они выскользнули наружу.

— Не знаю, зачем мы это делаем, — сказал Нико, идя за Калли по пустынному проходу. — Она ничем не отличается от двух предыдущих.

— Отличается.

— Чем?

— Эта последняя связь была очень странной. Но при чем тут «мы»?

— Я тебе помогаю.

— Тогда жди в машине.

Калли поднялась на возвышение и протянула руку к бархатным шторам.

Нико, шедший следом, прошептал:

— А кто будет записывать?

Двум людям, находившимся за шторами, было негде повернуться. Ава Гаррет сидела на складном стуле у маленького стола и смотрела в зеркало на подставке. Ее руки были подняты, пальцы развязывали тесемку парика. Единственным другим предметом мебели был изъеденный молью старый шезлонг. Маленькая девочка стояла у раковины и вытирала стаканы. Первой заметив незваных гостей, она бросила на стол кухонное полотенце и пронзительно вскрикнула.

— Что вам нужно? — вскочив, воскликнула Ава Гаррет. — Посторонним вход воспрещен!

— Прошу прощения, мисс Гаррет. Я не знала…

— Если вы насчет лечения, то Джордж будет в кабинете Саламандры в пять.

— Я надеялась поговорить с вами.

— Тогда вам придется подождать в вестибюле вместе с остальными. Но я устала, так что долго не задержусь.

«Напыщенная корова, — подумал Николас. — Кем они себя считают? "Подождать в вестибюле", ишь ты! Она что, автографы будет раздавать?»

— Вы ведете частный прием?

— Нет.

— Даже в особых случаях?

— Даже в особых, — повторила девочка.

Калли ответила ей понимающей улыбкой. Она уже успела рассмотреть ее — просто на всякий случай, как делала всегда. Самое бесцветное создание, которое ей приходилось видеть. Абсолютно неприметное. Длинные прямые волосы, которые можно было бы назвать светлыми, не будь они такими грязными. Худая, бледная как мел. Личико сердечком, но совсем не такое привлекательное, как бывает в волшебных сказках. Очень острый подбородок. Им можно открывать банки с джемом.

— Это было так… поразительно. — Калли с восхищением улыбнулась Аве Гаррет. — Мне очень захотелось… Ну, если бы вы могли объяснить, как…

— Я — всего лишь канал, благодаря которому мертвые общаются с живыми, — отбарабанила Ава. Похоже, ей было смертельно скучно.

— Они приходят к вам по одному?

— Скорее толпой, моя дорогая. Стоит связаться с одним, как являются все остальные.

— Ясно. В каком-то поря…

— Родственники с материнской стороны слева. С отцовской — справа.

— И вы их четко видите?

— Не всегда. Отверстия в дромедальной стратосфере окутывает мрак.

— Зачем она задает эти вопросы? — спросила девочка Николаса. — Что вам нужно?

— Эта последняя… связь… была довольно…

— Я не люблю поощрять праздное любопытство. Мне нужно переодеться. Уходите.

— Но это не праздное любопытство, — быстро сказал Николас, заметив, что у Калли упрямо напрягся подбородок. — Моя жена — актриса. Понимаете, ей предстоит сыграть медиума…

— Профессиональная? — Ава Гаррет подняла взгляд, и выражение ее густо накрашенного лица смягчилось. Превращение завершилось грустной улыбкой. — Вы играете в театре?

— Да, — поняв, что ей повезло, зачастила Калли. — В данный момент мы репетируем «Веселое привидение». В «Алмейде».

— Ах… — вздохнула Ава. — Я танцевала у них, когда была маленькой девочкой. И участвовала во всех спектаклях.

Калли и Николас молчали, избегая взгляда друг друга. «Алмейда», одна из самых модных лондонских театральных трупп, в настоящее время выступала в старом автобусном парке у вокзала Кингс-Кросс[85]. До того она снимала заброшенный павильон на киностудии «Гейнсборо». Скоро им предстояло вернуться в свою штаб-квартиру в Айлингтоне. Бродячий цирк, да и только.

— Я почувствовала, что что-то случилось. — Калли тепло улыбнулась Аве, как равной. — Это всегда заметно.

— Боюсь, я не совсем…

— Калли. Калли Барнеби. А это мой муж, Николас.

— Я тоже актер! — воскликнул Николас, почувствовав, что нужно ковать железо, пока горячо.

— Не знаю, знакома ли вам эта пьеса, — сказала Калли. — Но мадам Аркати…

— Ах, бедняжка Маргарет Резерфорд[86]. В свое время она делилась со мной всеми своими горестями.

— Мне хочется как следует изучить свою героиню. А поскольку вы — выдающийся представитель своей профессии…

— Ни слова больше. — Ава показала на шезлонг. — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее.

Николас и Калли сидели как на иголках, но Калли это не волновало. Она получила то, чего хотела. Нико задумался, можно ли делать записи, рискнул спросить и получил разрешение.

Потом Ава наклонилась вперед с видом заговорщицы. Мудрая сивилла, готовая раскрыть секреты вселенной. Рассказчица с миллионом историй в рукаве. Так вот, однажды в маленьком ярмарочном городке Костоне…

Аве Бантон всегда хотелось кем-то стать. В детстве она мечтала стать танцовщицей или певицей. Она танцевала и пела дома и приставала к родителям, что хочет брать уроки. Кончилось тем, что отец, доведенный до белого каления постоянными представлениями, дал ей в ухо и пригрозил связать ноги. А когда она заплакала, пошел за липкой лентой. Это заставило ее замолчать.

Но мечты продолжались. Она работала курьером и выполняла всякие мелкие поручения, чтобы купить туфли для чечетки и заплатить взнос в Костонский клуб молодых любителей искусства. Каждое субботнее утро импровизировала, представляя себя деревом, чайником или живой изгородью, развивала голос, делала плие у станка и играла до изнеможения. Участвовала во всех представлениях, на которые никто из ее родных не ходил. Даже тогда, когда она играла кота в «Дике Уиттингтоне»[87].

В последний год учебы в школе Ава убежала в Лондон, сняла через агентство комнату и начала работать в конторе, чтобы платить за квартиру, брать уроки и делать роскошные фотографии. Она покупала журнал «Сцена», как только тот появлялся в киосках, ходила на просмотры и пыталась нанять театрального агента. Ава никогда не отступала. Роковая смесь каменной уверенности в себе и полного отсутствия ума мешала ей признать, что таланта у нее ни на грош. Даже самого посредственного.

В конце концов она получила место танцовщицы на второразрядном круизном теплоходе и следующие семь лет проплавала, иногда выступая в турецких и ливанских ночных клубах. Именно в Ливане она встретила Лайонела Уэйнрайта-Гаррета, когда-то красивого выпускника привилегированной частной школы для мальчиков, теперь впроголодь жившего на гонорары от уроков английского. Загипнотизированная его произношением и надеждой попасть в высшее общество, Ава съехалась с Гарретом и разделила с ним все свои сбережения. Тот проявил к Аве небольшой интерес (впрочем, достаточный, чтобы сделать ей ребенка), а потом вернулся к своей прежней страсти — любви к мальчикам. Ава вернулась в Англию, погрустнев, но не поумнев, потому что она привыкла винить в своих бедах всех, кроме себя самой. И тут случилось чудо.

Ава не собиралась иметь детей. Ей было сильно за тридцать; не вернись она с Ближнего Востока тогда, когда делать аборт было уже поздно, ребенка бы у нее не было. И это было бы роковой ошибкой, потому что вскоре после рождения дочери она обнаружила странную новую способность, с которой раньше никогда не сталкивалась. Ава приписала ее некоему таинственному генетическому переплетению между ней и Лайонелом Гарретом. Больше этой способности взяться было неоткуда.

Однако когда встал вопрос о том, как воспользоваться этой новой способностью, уверенность в себе, которая поддерживала ее все эти годы, исчезла. Это было слишком необычно и слишком непохоже на то, чем она занималась до сих пор. Честно говоря, прошло много времени, прежде чем она поняла, что нужно делать. Львиная доля времени уходила на уход за дочерью, а почти все остальное — на то, чтобы как-то свести концы с концами. И все же решение нашлось. Причем упало на нее буквально с неба. Даже тогда Ава думала, что это выражение было очень удачным.

К тому времени она вступила в клуб разведенных и одиноких женщин, назвавшись вдовой. Отказываясь признавать себя одинокой, она считала этот шаг всего лишь способом расширить круг друзей. Но ее эгоизм делал дружбу невозможной. Она была готова бросить эти встречи, где каждый бесконечно говорил только о себе, когда встретила Джорджа Футскрея.

Джордж, мужчина средних лет, живший вдвоем с матерью и имевший пару безобидных увлечений, неожиданно проявил большой интерес к словам Авы, рассказавшей ему о посланиях с того света, теперь поступавших почти ежедневно. Он с жаром заявил, что этим нужно делиться с миром, и назвал ее прирожденным медиумом. Второй Дорис Стоукс. Ава никогда не слышала о Дорис Стоукс; кроме того, Аву смущало слово «делиться», но ее желание прославиться ничуть не ослабело. Наоборот, годы разочарования раздули это пламя еще сильнее.

Джордж объяснил, что ей вовсе не обязательно выступать в качестве медиума на сцене. Были и такие, которые устраивали групповые сеансы на дому. Но Аве хотелось видеть множество устремленных на нее лиц и ряды людей, внимающих каждому ее слову. Причем в благоговейной тишине, без смешков, потребления спиртных напитков, неприличных жестов и грубых шуток, которые отпускали в ночных клубах и на борту круизных теплоходов.

В отличие от Джорджа, она не считала, что этому нужно серьезно учиться. Например, умению концентрироваться перед выходом на возвышение. Умению обращаться с прихожанами. Что делать, если на проявление духа отвечают равнодушием или полным непониманием. Или как замаскировать, что на самом деле никто к тебе не явился. Ава заверила Джорджа, что этого никогда не случится, потому что ее связь с потусторонним миром абсолютно реальна. Кроме того, она практически родилась на сцене. Импровизация знакома ей так же, как собственное имя. Ава неохотно уступила лишь тогда, когда поняла, что без предварительной подготовки ее на подмостки не выпустят.

Чтобы пояснить свои мысли, Джордж сводил ее на несколько церковных собраний. Один-два признанных медиума дали ей несколько ценных советов. Ава слушала. Снисходительность старших товарищей заставляла ее скрежетать зубами, но она слушала. Ее самоуверенность тревожила коллег. Она казалась им бездарной.

С самого начала у Авы, как у старомодного странствующего мага, был помощник. Им стала ее дочь Карен. Она хранила длинный плащ из черного бархата, следила за ее зеркалом и косметическим набором, проверяла, чтобы все на возвышении стояло на своих местах, и заваривала специальный травяной чай. Кроме того, на первых порах она в конце встречи приносила Аве букет «от благодарного клиента»; эти цветы Ава покупала заранее. Но после жалоб других магов от этого пришлось отказаться. Такое мог себе позволить не каждый.

Сначала все шло хорошо. Голоса никогда не подводили ее, и Ава наслаждалась вниманием публики. Волны страстного желания заменяли Аве огни рампы в тот момент, когда она начинала говорить. После окончания представления ей нравилось выслушивать благодарности собравшихся, которые жали ей руки и говорили, что она — чудо. Что она изменила их жизнь, принеся в юдоль скорби солнечный свет. Все это было очень мило.

Трудности начались три года спустя. Хотя дела по-прежнему шли неплохо, Ава чувствовала себя так, словно попала в ловушку и бродит по кругу. Иногда ее приглашали «приехать в гости» (как это тогда называлось) в отдаленные церкви, что Ава делала с удовольствием, или принять участие в «вечере ясновидения», от чего она всегда отказывалась. Но до настоящей славы, как показал опыт Дорис Стоукс (о которой Ава теперь знала все), по-прежнему было далеко. Ава Гаррет была таким же ничтожеством, как большинство медиумов, вращавшихся в ограниченном мире спиритов и поклонников парапсихологии. Да и больших денег это занятие тоже не приносило…

Тут Ава внезапно умолкла — возможно, поняв, что она перестала играть перед посетителями роль великого оракула. Потом она с наигранным изумлением хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Как я рада нашему знакомству! Конечно, вам нужен совет. Практический, артистический, психический. Я приду на ваши репетиции «Веселого привидения». И не возражайте. И слышать ничего не желаю. Дело сделано.


— Ты заметила, как ловко она сменила тему, когда ты задал ей вопрос о последнем визите?

— Конечно, заметила!

— Не кипятись. Если бы я не сказал ей, что ты профессиональная актриса, ты бы вообще ничего не узнала.

— Если говорить об исследовании, то я действительно ничего не узнала. Мы услышали рассказ о ее жизни.

— О да, услышали, — подтвердил Николас, жуя марципан.

— Но я не смогла узнать, что чувствует медиум, общаясь с духами.

— Наверно, это невозможно описать словами. — Он отставил тарелку. — Так же, как вкус кондитерских изделий.

— Можешь съесть заодно и мой.

Они сидели в чайной «Таинственный сад», решив, что после всего услышанного необходимо подкрепиться. Сидя за столиком у окна, молодая пара следила за окружающим миром. В пять часов вечера по воскресеньям редко происходит что-то интересное. Мимо неспешно продефилировало несколько человек. На краю тротуара сидели туристы с рюкзаками и лизали мороженое.

— Давай немного прогуляемся перед встречей с родителями, — сказала Калли. — День сегодня чудесный.

Николас пошел оплачивать счет. Хозяйка сидела за кассой. Она не стала тратить на них свои чары. Опыт научил ее отличать тех, кто может стать местным завсегдатаем, от случайных посетителей.

Николас вспомнил типовые домики, тянувшиеся по обе стороны улицы, увидел в заднее окно кирпичную стену и с деланой наивностью спросил:

— А где же сад?

— Умники… В том-то и тайна, что никакого сада нет.

Николас подарил ей самую теплую из своих улыбок.

— Моя мама пекла точно такие же пирожные.

— Серьезно? — Кисло поджатые губы слегка раздвинулись.

— Угу. — Он забрал монету в один фунт, подложенную под блюдце, и сунул ее в карман. — Эти пирожные были упомянуты в папином заявлении на развод.

Когда они, держась за руки, вышли на улицу, Николас Сказал:

— И все же она пожелала нам приятно провести время.

— Не смеши меня. Неужели ты думаешь, что она говорила искренне?

— Когда люди неискренне желают мне хорошо провести время, я ничего не имею против. Куда неприятнее, когда люди искренне желают мне провалиться в тартарары.

Они шли по деревне, не желая восхищаться тем, что Нико назвал «дешевым открыточным кичем», но все же любуясь здешней тишиной и безмятежностью.

— Вот тебе пример, — презрительно сказал Николас, повернувшись лицом к прелестному маленькому коттеджу с соломенной крышей и многостворчатыми окнами. — В этой коробке из-под торта живут полдюжины крестьян. Грязные полы, вокруг скребутся куры, крыша течет, дети в лохмотьях…

— Дорогой, у тебя устаревшие представления. — Калли взяла мужа за руку и повела мимо огромного яблоневого сада к приходской церкви Святого Ансельма. — С каких это пор тебя стало интересовать положение крестьян?

— Ты права, — засмеялся он. — Честно говоря, их мнение о моем положении меня тоже не интересует.

Они заглянули на церковное кладбище в поисках интересных памятников. Некоторые были довольно новыми, со сверкающими белыми прямоугольными табличками и зелеными цветниками. Но попадались и такие старые, что надписи на них почти стерлись от времени. Часть памятников покосилась, а один и вовсе упал. Несколько еще более древних могил превратилось в безымянные холмики. На них ничего не стоило наступить.

— Осторожнее, Нико.

— Что?

— Смотри, куда ставишь ногу.

— Они не узнают. — Тем не менее он подчинился. — Господи, как я рад, что еще жив!

— Я тоже.

— Нет, я больше. Только представь себе, у покойников нет вечеринок по поводу премьеры!

— Или по поводу снятия спектакля.

— Ни аплодисментов.

— Ни бекона и яиц у Грушо.

— Ни коктейлей «Маргарита» у Джо Аллена.

— Ни платьев от Госта.

— Ни рассветов.

— Ни закатов.

— Ни секса.

— Ох, Нико… Это хуже всего.

— Я нисколько не беспокоюсь. В ближайшие двадцать лет откроют рецепт бессмертия. — Он повернулся и посмотрел на древнюю норманнскую башню. — Походим здесь еще?

— Нет, нам пора. — Калли, спасавшаяся от бесстрастной жестокости времени, уже бежала по дорожке, вымощенной розовым кирпичом. — Все равно кладбище скоро закроют.

Николас догнал жену только у ворот и заметил, что, когда Калли проходила сквозь них, на ее лицо упала тень. Возможно, то была тень вязов. Но он не был в этом уверен.

— Миссис Брэдли, с вами все в порядке?

— Да. — Ни мамы, ни папы. Ни ужасных трапез и осторожных намеков на внуков. Ни медвежьих объятий, ни обрезки деревьев в саду, ни подарков-сюрпризов. Ни советов, продиктованных любовью и здравым смыслом…

— О черт… Извини.

— Держи. — Николас протянул ей носовой платок и прижал к себе. — Высморкайся как следует.

— Иногда я терпеть не могу тех, кто меня любит. А ты?

— Нет. Особенно если вижу, что ты думаешь совсем по-другому. — Он сделал паузу. — Давай. Представь себе, что это сцена из мультфильма «Король-Лев».

Калли громко высморкалась в платок, а потом Николас бережно вытер ей слезы. Они взялись за руки и снова вышли на улицу. Через несколько метров она заканчивалась мостом с маленьким резным парапетом. Они склонились над ним и прислушались к журчанию воды. Бриллиантовая вода; чистый хрусталь.

— Мы могли бы продавать ее, — сказал Николас. — Нажили бы целое состояние.

— В нее гадят овцы.

— Нет. Овцы добавляют в нее минеральные вещества. — Николас вынул из кармана горсть мелочи и сунул туда носовой платок. — Думаю, нам следует бросить в ручей деньги. Как те, кто бросает их в римский фонтан Треви.

— Дурачок, они делают это, потому что хотят вернуться.

Но Николас бросил деньги все равно. Швырнул в воздух пригоршню мелочи. В ручей посылался сверкающий дождь; его капли легли на песчаное дно и начали искриться и подмигивать.

К вечеру деревенские дети тщательно достали все монеты. Николас и Калли больше не вернулись в Форбс-Эббот. В отличие от отца Калли. Главному инспектору уголовного розыска соседнего Костона предстояло узнать эту деревню как следует.

Глава четырнадцатая

Как у всех деревень, у Форбс-Эббота имелись свои недостатки. Увы, кроме изящных домиков микрорайона Барретт с окнами из закаленного стекла и красивыми уличными фонарями, нескольких прекрасных старинных домов с собственными участками и тщательно восстановленных коттеджей девятнадцатого века, здесь были и муниципальные дома[88].

К счастью, эти дома (всего их было около двадцати), стоявшие полумесяцем, были выстроены на окраине деревни, так что на них можно было не обращать внимания. Конечно, там жили люди, которые настаивали на своем праве входить и выходить, но почти все они имели машины, ездили за покупками в магазины сетей «Асда» или «Теско» и местный «Всегда готов» посещали редко. Остальные ворчливо признавали, что почти во всех домах есть хорошо ухоженные палисадники, а на окнах висят чистые занавески. Некоторые из этих домов были приватизированы и обзавелись красивыми парадными и облицовкой из искусственного камня. И все же тех, кто здесь жил, считали отверженными.

Большинство арендаторов муниципальных домов не имело об этом понятия. Впрочем, если бы нашелся смельчак или глупец, который сказал бы им об этом в глаза, они бы даже не почесались. Но имелось одно исключение. Пожилые родители не слишком приветливо встретили Аву Гаррет, вернувшуюся с Ближнего Востока на восьмом месяце беременности. Ссоры начались почти сразу; можно было ожидать, что с рождением ребенка в семье настанет мир, но увы… Мать Авы, с трудом поднимавшаяся по лестнице и стоявшая в очереди на получение отдельного бунгало, несколько раз решительно поговорила по телефону с кем-то из служащих муниципалитета, и когда Карен исполнилось шесть месяцев, родители переехали. Ава осталась единственной владелицей современного дома с двумя спальнями и центральным отоплением, к стоимости аренды которого добавлялся местный налог. Однако она не испытывала за это благодарности властям; наоборот, была недовольна. Перемена номера дома и переименование его в Рэйнбоу-Лодж[89] только сбили почтальона с толку. Соседи, смеявшиеся над ее претензиями, не всегда относились к ней плохо. Когда Ава осталась одна, на первых порах ее приглашали выпить чаю и поболтать, а временами ставили на крыльцо корзинку овощей. Ближайшие соседи даже предлагали в случае крайней необходимости посидеть с Карен. Но мало-помалу выяснялось, что Ава предпочитает не давать, а брать. Постепенно люди поняли, что их просто используют, а потому перестали предлагать ей свою помощь. Аву это не удивило. Продолжалась та же история. Все хорошие, пока получают то, чего хотят, а потом не ударят для тебя палец о палец. Даже если ты будешь гореть на костре.

Но в утро после выступления в Церкви-за-Углом никаких мрачных мыслей у Авы не было. Она сидела за кухонным столом и чувствовала себя почти счастливой. За последнюю неделю случились две важных вещи, которые были способны изменить ее судьбу. Последней стала встреча с Калли Барнеби, воскресившая былую веру Авы в успех на подмостках. Эта молодая актриса все понимала. Задавала толковые вопросы и мотала на ус то, что говорила Ава. О господи, а ее муж даже делал заметки!

Ее возьмут в театр в качестве консультанта. Причем в настоящий театр, а не в какую-нибудь мерзкую дыру в Сохо, битком набитую парнями в куртках, расписанных всеми цветами радуги, которые смотрят на тебя и дрочат, прикрываясь «Ивнинг стандард». Она думала о том, какой будет плата. Ей могут предложить определенную сумму, будут обращаться в случае надобности и приглашать на каждую репетицию. В таком случае она будет настаивать, чтобы ее привозили и увозили на такси. Или на служебной машине. Нужно поставить себя с самого начала, иначе никто не станет тебя уважать.

Ава закурила первую сигарету за день, начала разбирать почту и выудила из нее объявление о распродаже ковров в Пиннере[90]. На его обороте она написала слово «Алмейда», подчеркнула его, погрызла кончик ручки, а потом добавила: «Веселое привидение». Первым делом требовалось достать текст. Тратить деньги не хотелось, но дело того стоило. Фильм, который Ава видела по телевизору год-два назад, запомнился ей плохо. Тем более что пьеса (о существовании пьесы с таким названием Ава слышала впервые) могла быть совершенно другой. Когда люди снимают экранизации, они переделывают все на свете.

«Одежда». В шоу-бизнесе это жизненно важно. Нельзя явиться в театр в тех скучных тряпках, которые ты надеваешь, когда идешь на службу в церковь: обычные юбки или брюки, стеганый жакет и старое пальто из верблюжьей шерсти. К счастью, кое-какие деньги у нее были. Несколько дней назад на нее пролился золотой дождь. Именно это и было ее второй удачей. Точнее, предзнаменованием. Звезды сулили ей то же самое: «Встреча с незнакомцем может расширить ваши горизонты».

Ава решила поехать за одеждой в Уэст-Энд[91]. Она уже видела, что входит в театр и сражает всех наповал, как во время просмотров в былые дни. Платье выше коленей — ноги у нее еще неплохие — и пальто в тон. Или сногсшибательный белый брючный костюм с блузкой бирюзового или аквамаринового цвета, сережки и желто-коричневые босоножки, купленные на распродаже у Дольчи и еще лежащие в коробке в задней части шкафа. Кроме того, нужно будет купить красивый «дипломат», где будет лежать ее экземпляр «Веселого привидения».

«Волосы». Ава погрызла ручку и приписала: «Подрезать кончики плюс сполоснуть». Конечно, цвет не должен быть слишком легкомысленным. Ее натуральные тускло-мышиные волосы были высветлены краской «Земляничная блондинка», но для данного случая это не годилось. Ава решила воспользоваться краской «Осенние листья», позволявшей добиться каштанового оттенка с пепельно-серыми полосками, чтобы подчеркнуть свою компетентность и искренность… Затем Ава сделала паузу и на мгновение вспомнила (слава тебе господи) недавно умершую мать. Единственный разумный совет, который могла дать ей миссис Бантон, заключался в следующем: «Если волосы будут в порядке, все остальное приложится». Тут Ава верила матери и по сей день, хотя волосы самой миссис Бантон вечно торчали в стороны, как ржавые опилки, напоминая сверхновую звезду.

Она затушила сигарету в блюдечке с жидким джемом и налила себе еще чаю. Наверху Карен топала в туфлях, которые получила от одноклассницы в обмен на выполненное домашнее задание. «Смешные туфли, — подумала Ава. — Даже ужасные. Тусклая черная кожа, ремешки на щиколотках и высоченная платформа, делающая их похожими на ортопедические».

— Валяй, валяй, — сказала она, когда девочка гордо вошла в переднюю дверь. — Авось свернешь себе шею. — Карен могла знать, что выглядит смешно, но ей хотелось носить то же, что носят другие. Аве это никогда не приходило в голову.

Платный жилец Рой спал наверху. Он жил в Рэйнбоу-Лодже уже восемнадцать месяцев. Сразу после выхода из Костонского детского дома. Конечно, соседи выдали Аву. Не могли подождать. Она ведь и так катается как сыр в масле, верно? Получает социальное пособие, пособие на ребенка, пособие на оплату жилья, имеет кучу всяких других льгот, а еще сдает дом в поднаем и прикарманивает плату. Ну и что? «Каждый хочет пить какао», как справедливо говорил Фред Карбой (инвалид, незаконно подрабатывавший по ночам в «Такси Кокса»), стойко отбиваясь от крючкотворов соседей.

Когда явились представители власти, Ава поклялась, что Рой живет здесь лишь время от времени, расплачиваясь с ней тем, что ухаживает за садом и убирает дом. Рой, которому осточертели казенные общежития, поддерживал ее. Делал вид, что уезжает на пару недель, потом возвращается и уезжает снова. Так продолжалось до тех пор, пока соседи не махнули на Роя рукой и не оставили его в покое.

Карен была довольна. Рой ей нравился. Он собирался в один прекрасный день стать клоуном и всегда пытался шутить. Кроме того, он интересовался многими странными вещами. Древними цивилизациями, египетскими фараонами, королем Артуром, магией и драконами. Честно говоря, главной причиной его помощи Церкви-за-Углом было желание научиться вызывать темные силы и использовать их себе на пользу. Но он и сам не плошал и часто кое-что приносил из магазина сети «Теско», где работал главным образом на складе, но иногда раскладывал товары на полки, подменяя заболевших продавцов.

Увы, надежда Карен на то, что деньги Роя позволят изменить их полунищую жизнь к лучшему, не сбылась. Во всяком случае, для нее. Мать стала курить более дорогие сигареты, а в ванной начали появляться новые коробочки с кремами и тюбики с косметикой, но еда осталась той же, а одежда по-прежнему доставалась ей из благотворительного магазина. Когда она говорила матери про карманные деньги, Ава упрямо отвечала, что в наши дни семьдесят пять фунтов, которые платит Рой, — это ничто. Если Карен нужны деньги, пусть она их заработает. Так же, как другие дети. Например, развозит газеты. Но для того, чтобы развозить газеты, требовался велосипед.

Карен, благополучно протопавшая по лестничной площадке, спускалась по ступенькам, крепко держась за перила. В воздухе приятно пахло теплыми тостами.

— Привет, радость моя! — пропела Ава, когда дочь успешно одолела последнюю ступеньку. — Завтрак готов!

Карен оторопела и едва не оглянулась. Может быть, за ее спиной стоит кто-то другой, и мать обращается к нему? Она не была голодна, но сопротивляться такому приветствию было невозможно.

— Здо́рово… Спасибо. — Стол был завален грязными тарелками и столовыми приборами, в большой стеклянной пепельнице красовалась куча измазанных помадой окурков, рядом стояли пустая банка из-под джема, блюдце с кусочком маргарина и лежал экземпляр «Ивнинг стандард». — Раз так, я съем хлопья.

Но Ава уже вернулась к чтению. Карен нашла картонную коробку, перетянутую резинкой, высыпала из нее остатки, залила их пастеризованным молоком (полтора фунта за упаковку из шести пакетов). Если пакет не открывать, такое молоко может храниться вечно. Им торговали на рынке с грузовика. Борт опускали, и за ним обнаруживались горы вещей. Даты реализации были просрочены, некоторые консервные банки заржавели и имели этикетки, которых никто в глаза не видел, но всё было невероятно дешево. Карен села, затем встала и отодвинула отвратительно пахнувшую пепельницу.

— Если ты составляешь список покупок, то запиши в него коробку хлопьев.

Мать, как школьница, тут же прикрыла клочок бумаги рукой. То, что Ава решила побаловать себя, ее не смущало. Но если Карен узнает, что у нее завелись деньги, то начнет их искать. И может быть, даже скажет Рою. Эта парочка способна стибрить что угодно.

— Я делаю предварительные заметки для репетиций. «Веселое привидение» — очаровательная пьеса.

— Хорошая мысль, — лаконично ответила Карен, присутствовавшая при разговоре с Калли Барнеби и знавшая, что мать только об этом и думает. Хранить молчание было нелегко. Когда Ава обнаруживала свою ошибку, за это расплачивались те, кто оказывался поблизости. Их обвиняли во всех смертных грехах и читали нотации так, словно застали на месте преступления. Способность Авы сваливать свою вину на других была потрясающей. Но попытка заранее указать на ошибку тоже заканчивалась неприятностями. Словом, куда ни кинь, всюду клин.

Карен взяла «Стандард», сдула пепел с фотографии Фила Коллинза, нашла раздел «Реклама» и начала читать репертуар театров: «Адельфи», «Альбери», «Олдуик», «Амбассадорс», «Аполло», «Артс», «Астория»… Потом она сделала паузу и прочитала еще раз, водя по строчкам пальцем, чтобы ничего не пропустить.

— Ава…

Ава сделала нетерпеливый, но величественный жест паши, прогоняющего докучное насекомое. Карен, уже принявшая рискованное решение, дерзко добавила:

— Его здесь нет.

— Кого?

— Театра.

Ава подняла взгляд и вздохнула.

— О чем ты говоришь?

— Об «Алмейде».

— Дай посмотреть.

Ава схватила газету, поднесла ее к глазам и прищурилась. Карен увидела на ее лице тревогу. Уголок глаза матери задергался.

— Если они репетируют, это значит, что театр закрыт.

— Но разве они не печатают свои объявления на случай, если кто-нибудь захочет заказать билеты заранее? — спросила Карен.

За это время Ава успела дойти до «Уиндемс» и продолжила поиск сначала. Все правда. «Алмейды» в списке не было. Эта сучка — так называемая актриса — обвела ее вокруг пальца. Она начала лихорадочно листать страницы и читать все объявления подряд.

— Вот! — Ава чуть не задохнулась от облегчения и ткнула в «Стандард» так сильно, что порвала страницу. — Видишь?

— Да.

— Существует такая вещь, как периферия, моя милая. Хотя где тебе это знать. Ты же не профессионал. — Она посмотрела на часы, а потом на Карен, которая сидела напротив с таким видом, словно в ее распоряжении было все время на свете. Только подумать, что так будет продолжаться еще шесть недель! «У того, кто придумал школьные каникулы, — желчно подумала Ава, — наверняка своих детей не было».

— Нам пора идти. На сегодня у меня запланирована куча дел.

— Я еще не закончила завтракать.

— Не хнычь, моя милая. Хнычут только нытики.

Карен выскребла миску и вылизала остатки серого молока с металлическим вкусом.

— Можно мне съесть тост?

Ава снова вздохнула и приняла вид великомученицы. Этот ребенок был таким с рождения. Дай, дай, дай… Вечно она недовольна. Надеясь, что молчание означает согласие, Карен нашла в хлебнице кусок хлеба и сунула его в тостер.

— Я рассчитываю, что ты часть дня проведешь у какой-нибудь подруги.

— Не знаю.

— Останься там на ленч. И на чай, — предложила Ава. — Хотя бы ради разнообразия разок поешь не дома. Для этого и существуют подруги.

Карен понятия не имела, для чего существуют подруги. У нее никогда их не было. Никто к ней и близко не подходил. Этому ее научила Ава. Никому не доверяй, и никто не причинит тебе вреда. Карен этому верила. Конечно, она не знала, от какого именно вреда спасалась, но пыталась верить, что вовсе не иметь подруг лучше, чем выносить их присутствие.

— Иначе тебе придется навести порядок в доме, — продолжила Ава.

Не успела Карен умыться, как зазвонил телефон. Ава сняла трубку и тут же тихо, но взволнованно заговорила с Джорджем Футскреем. Ее откровение в конце вчерашнего сеанса произвело на Джорджа такое впечатление, что он связался с редакцией «Костонского эха». Там умирают от желания взять у нее интервью. Не будет ли она возражать, если во второй половине дня в Рэйнбоу-Лодж приедут репортер и фотограф? Естественно, сам Джордж, как ее представитель, тоже будет при этом присутствовать. Для моральной поддержки и совета.

Ава бережно положила трубку. Она сидела неподвижно и медленно дышала, пытаясь успокоиться. Теперь давать волю нервам нельзя. Впрочем, бояться нечего. Она сумеет справиться со славой, потому что готовилась к этому всю свою жизнь. Конечно, Джордж просто обязан приехать. Но интервью для местного листка это одно, а национальные радио, телевидение и центральные газеты — совсем другое. Ава тщательно записала имя «Макс Клиффорд».


Кейт все больше привыкала к Эпплби-хаусу. После смерти Денниса прошла неделя с лишним. Вчера, по просьбе Бенни, его прах предали земле на кладбище церкви Святого Ансельма. Количество присутствовавших удивило Лоусонов. Тут были почти все жители деревни и все сотрудники конторы Денниса. Похороны организовала жена его партнера, Джильда Латам. Она даже опубликовала объявление в «Таймс»; видимо, этим объяснялось присутствие на похоронах нескольких людей, которых в деревне не знали. Похоже, у необщительного Денниса было больше друзей, чем он думал.

Конечно, главной заботой Кейт была Бенни. Как она справится с новым испытанием после недавнего потрясения, пережитого в Киндерс? Поэтому Кейт испытала облегчение, смешанное с легким удивлением, когда Бенни сказала, что не пойдет на похороны, а отдаст дань покойному в свое время и по-своему. Бенни продолжала настаивать на собственной правоте с решимостью, которая казалась Кейт маниакальной. Ее стремление найти «справедливость для Денниса» оставалось яростным и неизменным. Она все еще писала письма, но Кейт не могла не заметить, что ответов на них не было. Наверно, Бенни потеряла на это надежду; во всяком случае, в десять утра она больше не стояла у ворот, высматривая почтальона.

«Похоже, сегодня утром она к чему-то прислушивается», — думала Кейт, наблюдая за тем, как Бенни помогала ей убирать со стола. Когда бедняжка передавала миски и чашки стоявшей у раковины миссис Крудж, та поворачивала голову набок, как птица. У этих женщин были свои секреты. Кейт заметила, что они улыбались как заговорщицы. Их губы были довольно поджаты, брови подняты. Когда кто-то оказывался рядом, разговор прекращался. Они были похожи на детей, которым не терпится поделиться друг с другом секретом.

Зазвонил телефон. Бенни, возившаяся с тостером, пробежала через комнату, схватила трубку, немного послушала, что-то едва слышно ответила, дала отбой и повернулась к Дорис. Ее лицо горело от возбуждения.

Брови Дорис поднялись так высоко, что едва не исчезли в волосах. Она подняла большой палец вверх и воскликнула:

— Что я тебе говорила?

Бенни издала сдавленный крик и выбежала из дома.

«Ну, если эта парочка рассчитывает, что я стану задавать вопросы, то она сильно ошибается», — подумала Кейт. Даже в школе ей не хотелось присоединиться ни к одному так называемому тайному обществу. Она взяла дощечку на зажиме, карандаш и пошла составлять список мебели тети Кэри. Во второй половине дня должен был приехать антиквар из Эйлсбери и оценить вещи, которые они с Мэллори хотели продать.

К удивлению Кейт, Бенни, которой предложили взять на память все, что ей нравится, выбрала лишь картину, всегда висевшую над кроватью Кэри — маленький, но красивый натюрморт, написанный маслом. Оловянная ваза с пышными белыми розами и ветки жимолости, вперемежку лежащие на полированном столе. Цветы отражались в крышке стола; их контуры были размытыми и неразборчивыми, словно под водой; цвета — приглушенными, но полными жизни. Бенни прижала картину к груди и с трудом высказала свою благодарность.

Кейт разобрала содержимое чердака, всех спален и двух больших комнат на первом этаже. Тех самых, с французскими окнами, открывавшимися на веранду, где они с Мэллори пили «Пиммз», делились мечтами и ждали прихода Денниса. Теперь все это осталось позади. Точнее, останется, когда Бенни сдастся и откажется от своего крестового похода. Интересно, когда это случится? Кейт надеялась, что скоро. Было больно следить за Бенни, каждый день намеренно растравлявшей свою рану. Пытавшейся доказать то, что остальные отвергали без тени сомнения.

Пока Кейт проверяла мебель, Мэллори дочитывал последнюю рукопись из первой сумки. Кейт пыталась не расстраиваться; в конце концов, компания еще даже не зарегистрирована. Но часы, проведенные за чтением свинцовой прозы, безграмотных фраз и несмешных шуток, устаревших тысячу лет назад, вызывали у Кейт чувство, что она больше не хочет иметь дела с рукописями. Вряд ли в таком состоянии следовало браться за создание собственного издательства. Кейт не хотелось думать о том, сколько мусора придется отсеять до прибытия следующей месячной партии. Неужели все их усилия будут тщетными?

Мэллори сидел в огромной оранжерее, растянувшись в старом шезлонге. Кейт стояла тихо и следила за ним через стекло. Она давно не видела мужа таким спокойным. Мэллори хмурился, быстро перелистывал страницы и читал. Вот и хорошо. Пусть займется делом, хотя бы на время. В последние дни он разобрал бумаги тетки, съездил в контору «Пиппинс Дайрект» и поговорил с людьми, работавшими в саду. Привел в порядок почти весь огород, любезно общался с посетителями, но Кейт знала, что все это занимает его лишь частично. Она ощущала его растущую тревогу и догадывалась, что это как-то связано с Полли. Где она, как она, что она делает и с кем? Кейт хотелось разделить его заботы — она и сама переживала, узнав, что Полли попала в беду, — но к ее переживаниям примешивалась изрядная доля досады. В конце концов, их дочь уже взрослая. Наверно, она уехала куда-то на каникулы с друзьями. Почему Мэллори никак не может успокоиться?

— Мэл, — сказала она, поднявшись по черным и белым ступенькам, — я вот что подумала…

— Угу.

— Как ты считаешь?..

— Подожди минутку.

— Хочешь сказать, что нашел рукопись, достойную твоего внимания?

Из кухни донесся ликующий крик. За ним последовал другой. Два голоса звучали, перекрывая друг друга. Кто-то (видимо, Дорис) завопил от радости. Кейт побежала к кухне. Похоже, случилось что-то важное.

Бенни сидела у кухонного стола; Дорис стояла, перегнувшись через ее плечо. Обе читали газету. Когда вошла Кейт, женщины умолкли и уставились на нее со странным выражением. Точнее, с вызывающим. Во всяком случае, Бенни смотрела на нее именно так. Дорис пыталась делать бесстрастное лицо, но складывалось впечатление, что она страдает запором.

— В чем дело, Бен? — спросила Кейт. — Что-то случилось?

— Случилось. — Бенни наклонилась и ткнула пальцем в черно-белую фотографию. — Вот что.

— Можно посмотреть?

Как ни странно, передавать ей газету Бенни не торопилась.

— Ради бога, — сказала Кейт, протянула руку и взяла газету. На фотографии была изображена сильно накрашенная женщина с черными волосами до плеч и темными глазами с тяжелыми веками. Черное платье с длинными рукавами и низким вырезом, на внушительной груди — крест, украшенный драгоценными камнями. Эту женщину звали Ава Гаррет; она казалась кадром из фильма о Дракуле. Кейт, которой неудержимо хотелось рассмеяться, взяла себя в руки и прочитала: «МЕДИУМ ЧУЕТ УБИЙСТВО. ПРАВДА ИЗ МОГИЛЫ». Внезапно ощутив неловкость, она бросила «Костонское эхо» на стол.

— Миссис Лоусон, я думаю, вам надо прочитать это, — сказала Дорис, внезапно ставшая похожей на воплощение мести. — Это о бедном мистере Бринкли.

— О Деннисе? — Кейт неохотно взяла «Эхо». Прочитала статью до конца. Сложила газету статьей внутрь, швырнула в мусорное ведро и сказала с большей досадой, чем была готова признать: — Как люди могут верить в такую чушь?

— Прошу прощения, — высокомерно сказала Дорис, — но это не чушь. Она описала комнату, в которой стояли машины. Во всех подробностях. Все сошлось.

— Теперь ты видишь, Кейт, — сказала Бенни, — что полиции придется меня выслушать.

— Бенни… — Кейт взяла ее за руку и бережно погладила костяшки, распухшие от артрита. Как еще она могла выразить свою любовь, отказываясь участвовать в этом заговоре фантазеров? — Брось ты эту затею. Ей-богу…

— Почему ты мне не веришь?

— Дело не в этом, — солгала Кейт. — Просто я боюсь, что ты доведешь себя до болезни.

Бенни упрямо уставилась в стол. Дорис вернулась к грязной посуде, стоявшей в раковине. Кейт пошла собирать падалицу для шарлотки. Когда она выбрасывала в ведро красновато-коричневую кожуру, то заметила, что газета исчезла. И Бенни тоже.


— Эта чокнутая опять здесь, — сказал сержант Трой.

— Какая именно? — спросил Барнеби. Казалось, других он в последнее время не встречал. Недавно он успешно завершил дело некоей поэтессы, которая носила только латекс, ела только лакрицу, поклонялась лошади, которую считала реинкарнацией Радклифф Холл[92]. И оказалась честным человеком.

— Та, которая считает, что ее друга убили, помните? Эти жуткие машины…

— Я думал, мы с этим разобрались.

— Теперь у нее есть доказательства.

— Так поговори с ней. И выясни, в чем они заключаются.

— Она хочет видеть вас.

— Все хотят видеть меня. Джойс сказала это еще неделю назад. Причем довольно агрессивно.

— Это не займет много времени. — Трой сделал паузу. — День сегодня был легкий.

— Первый после Рождества.

— Она ужасно возбуждена.

— Ну и пусть.

— Может быть, у нее действительно что-то есть.

— О господи… Напомни мне ее имя.

Бенни уверенно вошла в комнату, держа в руках вышитую сумку. На ее серьезном розовом лице играла широкая улыбка. Она села напротив главного инспектора и сказала:

— Я знала, что вы поймете, как это важно.

— Мисс Фрейл, надеюсь, вы принесли нам жизненно важную информацию.

— Вот именно, главный инспектор. Время пустяков прошло. Здесь содержится неопровержимое доказательство того, что мой дорогой друг Деннис Бринкли был убит, — продолжила Бенни, раскрывая «Костонское эхо».

Трой примостился на широком подоконнике и раскрыл блокнот. Он слушал. Барнеби слушал. Бенни закончила чтение. Главный инспектор повернул голову и посмотрел на несчастного сержанта. Трой закрыл блокнот и приготовился выпроводить мисс Фрейл.

— Надеюсь, вы понимаете, что это значит? — уже не так уверенно спросила Бенни, вставая со стула.

— Да, мисс Фрейл, — ответил Барнеби, уверенный, что говорит правду. Он понимал, что эта женщина любила Денниса Бринкли и что его смерть огорчила ее до глубины души. На мгновение он подумал о ее родных. Поддерживает ли ее кто-нибудь дома, вызывает ли ей врача? К счастью, это не его дело.

— Теперь вы займетесь этим? — обернувшись, воскликнула Бенни, когда Трой вежливо, но решительно повел ее к двери.

— Не беспокойтесь, мисс Фрейл, — ответил Барнеби. — Мы сделаем все, что необходимо.

Глава пятнадцатая

Эндрю Латам откинулся на спинку кресла, стоявшего в кабинете Денниса. Его длинные ноги были скрещены в лодыжках, предплечья раздвинуты, пальцы сцеплены на затылке. Он следил за служащими через открытую дверь и испытывал от этого наслаждение. Эндрю привык к враждебности мужчин, которой они практически не скрывали. Но казалось, что теперь на него ополчились и женщины. Даже Гейл Фуллер, которую он после работы трахал всеми способами, уложив на фотокопировальную машину. Их негодование и то, что люди переставали разговаривать, едва он входил в комнату, доставляли Эндрю удовольствие. Он знал, о чем говорили сотрудники, разыгрывавшие слезливую скорбь. «Что будет дальше? Сохраним ли мы свои места? Сумеем ли найти другие?» Так было до сегодняшнего дня. Сегодня они передавали друг другу «Костонское эхо», ахали, изумлялись, смеялись или расстраивались.

Джильда отнеслась к этой статье очень серьезно. Мрачно ковыряя за завтраком омлет с салом, она заявила, что хочет связаться с женщиной-медиумом и задать ей вопрос в лоб.

— О господи… Ради чего? — спросил Эндрю, обращаясь к недоваренной сосиске. Ему не хватало смелости смотреть на жену невооруженным глазом, особенно по утрам. Гора жира, закутанная в полосатый лен, круглое лицо, кивающее и покачивающееся на мягкой жирной шее, напоминающей ребристый садовый шланг. Радовали взгляд только ее грубые волосы бежевого цвета, накрученные на толстые бигуди; они были похожи на двух симпатичных играющих ежат.

— Конечно, ради того, чтобы вступить в контакт с папой.

— Конечно, — повторил Эндрю. — Будет интересно узнать, как он там поживает. И как оценивает современную ситуацию на рынке металлолома.

Джильда пристально посмотрела на мужа. Это была не первая двусмысленная реплика, которую он отпускал в последнее время. Похоже, он слегка занесся. Это замечательно. Тем приятнее будет щелкнуть его по носу.

— Издеваться умеют все, Эндрю.

— Серьезно?

— Это низшая форма остроумия.

Он решил не прибегать к более высоким формам остроумия. Это действительно могло рассмешить Джильду, а смеялась она как пулемет. Латам заставил себя посмотреть на нее через стол и улыбнуться. Это абсолютно в ее стиле: увидеть какую-то дурацкую статейку и немедленно примерить ее на себя. Предположение об убийстве человека, которого они оба хорошо знали, тут же выбило ее из колеи. Нужно было положить этому конец.

— «Поднявший меч от меча и погибнет».

Это была цитата из «Ридерс дайджест»[93]. Джильда всегда выписывала оттуда хлесткие фразы, чтобы щегольнуть ими в тех редких случаях, когда они принимали гостей. Это отнюдь не добавляло ей популярности. Никто не любит всезнаек.

— Как скажешь, дорогая.

Джильда тут же начала возражать себе.

— Конечно, все это выдумки. У нас нет ничего общего с теми, кто позволяет себя убивать.

— Если так, то зачем тебе понадобился медиум?

Черт дернул его за язык. Следующие двадцать минут были посвящены лекции о том, что люди, которые полностью зависят от других, не должны задирать нос и портить этим другим настроение. Она должна напомнить ему, что терпение этих других не безгранично. Но за прошедшие годы Эндрю к этому привык. Когда он выводил из двойного гаража свой «пунто», то и думать забыл о вспышке Джильды.

Вернувшись в настоящее, он снова улыбнулся. Подумать только, все, кто находится в зале, его не любят. С минуты на минуту должен был прибыть поверенный Денниса Бринкли. Он позвонил накануне и договорился о встрече, время которой приближалось. Конечно, речь пойдет о размещении половины бизнеса, принадлежавшей Деннису. Учитывая их взаимную антипатию, Эндрю не ждал для себя никаких выгод. Только надеялся, что новый партнер окажется сговорчивым и не станет каждые пять минут талдычить про протестантскую профессиональную этику. Иначе Эндрю скажет, что он всего лишь «спящий партнер»[94] и приходит в контору время от времени, чтобы принять участие в собраниях. Если бы он не боялся, что Джильда все узнает и перестанет давать ему деньги, нужные, чтобы жить в свое удовольствие, то так бы и поступил. Но, возможно, у нового партнера будут свои слабости. Например, женолюбие. В таком случае он будет прикрывать Эндрю, а Эндрю будет прикрывать его. Очень сомнительно, что этот тип окажется другом или родственником Денниса. А впрочем, кто его знает…

Позвонила Гейл Фуллер и сказала, что мистер Ормерод прибыл. Эндрю вышел в приемную, профессионально улыбнулся и протянул руку. Поверенный скорее напоминал фермера. На этом коренастом мужчине были вельветовые брюки и твидовый джемпер с воротником-поло, на который была накинута безрукавка со множеством карманов. Голову украшала рыбацкая шапочка. Эндрю сделал попытку скрыть удивление, а мистер Ормерод буркнул, что сразу после этого совещания он должен встретиться с клиентом на рынке скота. Когда Эндрю направился в свое внутреннее святилище, его дернули за рукав.

— Мистер Латам, будьте добры задержаться.

Эндрю нахмурился.

— В чем дело?

— Наверно, будет лучше, если мы решим наше дело в общем зале. Желательно в присутствии секретаря.

У Латама возникло неприятное предчувствие. Он позвал Гейл Фуллер, затем подошел к ближайшему столу, взял тяжелый держатель для клейкой ленты и бросил его на пол, заставив всех вздрогнуть.

— Ради разнообразия сделаем перерыв, — сказал он, после чего добавил: — Это поверенный Денниса, мистер Ормерод.

Последовало какое-то приветственное бормотание, но большинство просто стояло и хлопало глазами. Однако Эндрю заметил, что этот проныра Лео Форчун ничуть не удивился.

— Я уверен, что вас всех волнует нынешняя ситуация и ваше будущее, — серьезно, но добродушно сказал мистер Ормерод. Затем он широко улыбнулся и достал из кармана конверт размером со стандартный лист. — Я знаю, как мистер Бринкли ценил вашу работу и приятную дружескую атмосферу, которая здесь царила. Уверяю вас, в больших конторах это редкость.

«Заткнись, старый дурак!» Эндрю проглотил комок в горле и попытался сделать вид, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Но не заметил, что у него дрожат руки.

— В моей практике это уникальный случай, — продолжил поверенный, доставая из конверта единственный листок плотной бумаги. — Мистер Бринкли оставил свою долю в бизнесе, известном под названием «Бринкли и Латам», «всем сотрудникам, постоянно работающим в данном бизнесе на момент моей смерти».

Он подождал, пока возбужденный шепот не утих. Потом раздался нервный смешок, а Джессика — самая младшая в конторе — заплакала. Гейл Фуллер обняла ее и сказала, что беспокоиться не о чем; это то же самое, что работать в компании «Джон Льюис»[95]. Эндрю побелел так, словно наглотался уксуса. Когда шум слегка утих, мистер Ормерод продолжил:

— Эта доля будет распределена пропорционально, в зависимости от срока службы каждого сотрудника. Здесь содержится пункт, согласно которому необходимые расчеты должен провести мистер Форчун, коему мистер Бринкли заодно завещал свою машину. Вы готовы выполнить это поручение? — Он стал обводить взглядом присутствующих.

— Это я, — ответил Лео. — Да, я готов.

— Тогда мы с вами скоро увидимся. — Поверенный снова весело улыбнулся сотрудникам и ушел, нещадно скрипя высокими сапогами.

Эндрю надел пальто, взял пустой «дипломат» и тоже ушел. Ничто на этом траханом свете не заставило бы его остаться. Сидеть в своей стеклянной будке, притворяться занятым и прислушиваться к ликующим крикам внезапно разбогатевшей голытьбы, которая сейчас начнет пировать и веселиться? Нет уж!

Когда он проходил через приемную, там стояла тишина. Так продолжалось, пока Латам не добрался до двери. Выбежав на лестницу, он услышал прозвучавшие вслед иронические реплики. Эндрю пересек рыночную площадь, задержался у памятника Рубену Козенсу и оглянулся. Все толпились у окна, махали руками и смеялись.


События в Рэйнбоу-Лодже развивались быстро. Местная коммерческая станция «Радио Форсайта» со штаб-квартирой в Аксбридже узнала об откровении Авы из выпуска новостей и решила взять у нее интервью в ходе дневного ток-шоу. Продюсер связался с «Эхом» и узнал номер телефона Джорджа Футскрея. Тот, в свою очередь, позвонил Аве, предложил устроить встречу и, если она согласна, поехать вместе с ней. Хотя скорость, с которой она становилась звездой, радовала Аву, но то, что ее представляет ничтожество со зловонным дыханием и плохими искусственными челюстями, не доставляло ей никакого удовольствия. С помощью нескольких коротких, тщательно выбранных фраз она дала понять, что уже перешла в другую лигу. Джордж, мечтавший, что ему тоже откроется путь наверх, и уже видевший себя руководителем нового шоу типа «Таинственной Мег», заскрипел фальшивыми зубами и несолоно хлебавши вернулся к своей чокнутой матери и подсвечникам в стиле макраме.

Программа начиналась в три тридцать и шла в течение часа. Аву попросили прибыть к трем пятнадцати. Она доехала до окраины Аксбриджа и добралась до студии на такси, но могла бы сберечь деньги, потому что у входа ее никто не встретил. В приемной дежурила худенькая девушка в юбке из розового пластика шириной с ленту для волос и майке с надписью «Давайте займемся делом». Девушка узнала ее имя и попросила подождать. Вскоре вышла девушка постарше, в блузке и длинной черной юбке с перехватом у щиколотки.

— Привет. Я — Камбрия Делейн. Помощница Кори.

— Добрый де…

Но девушка, передвигавшаяся мелкими быстрыми шажками, уже исчезла. Ава пошла за ней, удивляясь, как человеку, встречающему важных посетителей, позволяют ходить с волосами всех цветов радуги, собранными на макушке и перехваченными леопардовым бантом.

Камбрия открыла дверь узкой прямоугольной комнаты со стеклянной стеной, за которой была видна студия. За пультом сидел юноша в наушниках по имени Джим. Ава с облегчением убедилась, что уж он-то почти наверняка успел закончить среднюю школу. Навстречу ей шагнул другой молодой человек, немного постарше. На нем были темные очки, джинсы в обтяжку и мешковатый пиджак с надписью «БДГ»[96]. Его кожа и волосы были желтовато-коричневыми и выглядели так, словно им не помешало бы пройти дезинфекцию. Он сказал:

— Привет.

— Добрый де…

— Милочка, принеси нам чаю. — Когда Камбрия исчезла, он взял протянутую руку Авы в ладони и нежно сжал, словно эта рука была спелым персиком. — Я — Кори Пантинг. Мисс Баррет, мы очень рады, что вы согласились приехать на наше шоу.

— Гаррет. И я — миссис.

— Прошу прощения. — Он нахмурился, готовясь к новым ошибкам. В исследовательском отделе работали ленивые, невнимательные и плохо оплачиваемые выпускники университетов. Легко вооруженные дипломами в области средств массовой информации, они считали местное радио лишь трамплином. Эти люди мечтали о карьере, но их мечты сбывались очень редко.

— Наверно, вы уже знакомы с нашей программой, — продолжил Кори Пантинг.

— Нет, — ответила Ава.

— Гмм… — Такого еще не было. Даже если интервьюируемый никогда не слышал «Публику Кори», он в этом не признавался, боясь показаться грубым. — Ну, тогда вкратце…

Камбрия принесла поднос. У них тут даже приличных чашек не было, поэтому Ава отказалась от чая. Она рассчитывала на другой прием.

Кори продолжил:

— Я представлю вас. Немножко расскажу о вашем прошлом, а потом мы начнем интервью…

— Черт побери, как вы умудряетесь здесь что-то видеть в темных очках?

— Пожалуйста, слушайте меня. У нас не так много времени. — Если гость оказывался умным и приятным человеком, Кори иногда просил его остаться до конца программы, принять участие в дискуссии или ответить на телефонные звонки. Но это был явно не тот случай. — Я коротко перечислю, что мы о вас знаем. — Он взял свои заметки, быстро отбарабанил их и спросил, есть ли там ошибки.

— Ошибок нет, но вам еще неизвестен последний важный шаг в моей карьере.

— Какой именно? — Он посмотрел на часы.

— Я — консультант по парапсихологии театра «Алмейда».

— «Алмейда»? — В его голосе прозвучали искренний интерес и уважение. Кори любил этот театр. — Как это произошло?

— После воскресной службы ко мне обратилась актриса, играющая роль мадам Аркати в новой постановке «Веселого привидения». А потом все пошло само собой.

— Ясно. — Верилось с трудом. Но зачем лгать, если это можно легко проверить? Тем более что в прошлое воскресенье церковь была забита битком и свидетелей хватало.

Пора было начинать. Решив держаться бесстрастно, Ава прошла к круглому столу с двумя микрофонами, села и поправила на себе шаль.

— Не могли бы вы снять со стола сумку? — Когда она это сделала, Кори попросил сказать несколько слов в микрофон.

— Этого не требуется. Я занимаюсь своим делом много лет. Мой голос…

— Ава, это чисто технический вопрос. Инженеру нужно выбрать уровень громкости.

— Конечно. — Ава повернулась к микрофону. — Проверка. Один, два. Один, два. У Мэри был…

— Достаточно. — Кори посмотрел сквозь стекло на инженера, тот засмеялся и поднял вверх большой палец. А потом они начали.

Как ни странно, интервью оказалось нелегким. Кори редко встречал столь самовлюбленных людей, желающих говорить только о себе. Заставить ее говорить о деле оказалось очень трудно. Едва Кори успевал пресечь воспоминания Авы о ее участии в уэст-эндских мюзиклах, как она начинала вспоминать представления в кабаре, которые могли бы заставить позеленеть от зависти саму Уту Лемпер.

— Мне хотелось поговорить с вами о вашем выдающемся даре медиума, — уже в пятнадцатый раз повторил Кори. — Особенно о необычном инциденте, который произошел в этот уик-энд в спиритуалистской церкви Форбс-Эббота. Я так понимаю, что вам явился дух некоего человека и сказал, что этот человек был убит?

— Все верно, — ответила Ава. — Я видела и слышала его очень четко. Он назвал мне свое имя и весьма подробно описал место преступления. Странные машины, высокие стены. Человек, который убил его, присутствовал тоже, но в виде фигуры, окруженной туманом. К несчастью, когда туман начал рассеиваться, в мире, который по недоразумению называют реальным, возникла помеха. Заплакал младенец, и мистер Бринкли исчез.

— Почему?

— Они любят тишину. Звуки, издаваемые людьми, отпугивают их. Думаю, эти звуки напоминают духам о том, что они потеряли.

— Я их понимаю. — Кори с убитым видом посмотрел на Джима. Инженер, лицо которого было скрыто белым кухонным полотенцем, навис над панелью, раздвинув руки с пальцами, напоминавшими когти.

— Но он вернется.

— Как… как вы… простите… — Кори сделал глоток воды. — Почему вы так в этом уверены?

— Высшие медиумы — не секрет, что нас можно пересчитать по пальцам одной руки, — обладают даром ясновидения.

— Если так, то не можете ли вы вызвать его прямо сейчас?

— Это не игра, мистер Пантинг.

— Это был бы первый случай в истории радио. Я знаю, наши слушатели были бы в абсолютном восторге. Но, конечно, если вы этого не можете…

— Дело не в этом. Просто для налаживания контакта с духами нужно время. Частота вибрации усиливается в несколько раз, а для этого требуется тщательная подготовка. Кроме того, рядом должен присутствовать человек, с которым дух хочет вступить в контакт. Я не могу представить себе духа, который захочет пообщаться с вами.

Когда к Кори вернулся дар речи, он пробормотал:

— Я знаю случаи, когда во время расследования убийств медиумы оказывали полиции большую помощь. Вы связались с ними?

— Я жду, что власти обратятся ко мне с минуты на минуту. Хотя нужно помнить, что рассказана лишь половина истории.

— Значит, в следующее воскресенье мы услышим окончание?

— Совершенно верно.

— В Церкви-на-Задворках?

— В Церкви-за-Углом! — злобно огрызнулась Ава.

— У вас будет полный зал, — сказал Кори.

Зал действительно оказался полным, хотя совсем по другой причине.


Эндрю Латам услышал программу Кори почти случайно. Когда Джильда уходила, она оставляла радио включенным, поскольку среди членов организации «Присмотр за соседями» было распространено мнение, что это отпугивает взломщиков. Лично Эндрю казалось, что если у взломщика есть хоть капля ума, звуки радиопьесы сообщат ему об отсутствии владельца дома.

Он засыпал в кофеварку ложку кофе и, ожидая, пока закипит чайник, посмотрел на стенной календарь Джильды. Практически все дни августа были обведены кружками. Это его полностью устраивало. Эндрю приходил домой в отсутствие жены, и до сих пор Джильда его не подводила. В данный момент она была на уроке живописи. Это означало, что вскоре на стене ее кабинета появится новая безвкусная акварель. Один Бог знал, почему Джильда называла эту комнату кабинетом. Года два назад она поступила на подготовительные курсы Открытого университета, но не продержалась и месяца. Когда окулист предупредил, что серьезные занятия могут нанести вред ее зрению, все ручки, тетради, учебники и стопки бумаги тут же отправились в мусорное ведро.

Эндрю залил в кофеварку кипяток и вернулся к календарю. Завтра вечером: чтение пьесы в Костоне. В пятницу утром: массаж у Шошоны. У бедной девушки наверняка отвалятся руки. В пятницу днем: волосы, брови, маникюр. Мадам не жалеет денег на развлечения, интеллектуальную жизнь и собственную внешность. В то время как бедный мсье…

Кофе был горячий и крепкий. Эндрю нуждался в этом. Уйдя из конторы, он зашел в «Сороку» и потратил остатки своего недельного содержания на несколько бокалов красного вина и большое блюдо морских мидий. Есть в Белиссиме было нельзя. Джильда наверняка заметила бы пропажу продуктов и спросила бы, что он делал в доме в разгар рабочего дня.

Она вернется часов в пять. Ну и ладно. Эндрю скажет, что сегодня все ушли пораньше, узнав о свалившемся на них счастье. Интересно, как Джильда отнесется к этой новости. Скорее всего, разорвется пополам. Обрадуется, представив себе его досаду и неудовольствие от внезапного появления группы раскольников. Он не станет скрывать, что попытается перекупить кого-нибудь из них. Это заставит ее передумать. Жалеть деньги не имеет смысла. Бизнес процветает и теперь стоит вдвое дороже суммы, которую заплатил за него Берримен.

Эндрю пытался не расстраиваться из-за очередного проявления закона подлости. Но тут началось интервью Кори Пантинга. Он не мог не прислушаться: в конце концов, дело касалось Денниса. Что за чушь? Неужели эта женщина говорит искренне? Не может быть. Все некроманты — мошенники. Иначе наш старый мир выглядел бы странновато. И страшновато. Внезапно по спине Эндрю побежали мурашки. Он тряхнул головой и повел плечами, борясь с этой дурацкой мыслью. А потом громко расхохотался. От стен пустой кухни отразилось эхо. Потом он придвинул к столу табуретку, сделал большой глоток «крема э густо» от Лавацца и приготовился к развлечению.


Карен стояла в чулане Рэйнбоу-Лоджа и пыталась найти что-нибудь к чаю. Со времени завтрака ничто не изменилось. В хлебнице лежали черствые остатки буханки. На стенках пустого кувшинчика застыли пятна орехового масла. Девочка выскребла их куском хлеба, сунула сухой и затхлый хлеб в рот и чуть не задохнулась. Она сделала глоток воды, потом наполнила чайник, включила его и пошла в гостиную.

— Ава, хочешь чаю?

Мать лежала в старом кресле, перекинув ноги через ручку и закрыв глаза. Она прижала ладонь ко лбу и испустила громкий стон.

— Ты не заболела? — Карен ненавидела свою роль, но отказаться от многолетней привычки было трудно.

— Милая, я просто устала. Эти журналисты такие требовательные…

— Да уж. — Лицо и голос Карен оставались бесстрастными. — Ты что-нибудь купила по дороге?

— Купила?

— Когда Рой вернется, он захочет есть.

Условия договора с квартирантом предусматривали предоставление жилья, завтрака и ужина. Вскоре ужин, на первых порах состоявший из сосисок, сарделек или зажаренных в микроволновке куриных грудок, сократился сначала до бобов и тоста с крутым яйцом, а потом до куска пирога или бисквита и чашки чая. Ава правильно рассчитала, что жаловаться Рой не станет. Где еще он найдет удобное жилье неподалеку от Лондона за паршивые семьдесят пять фунтов в неделю? И на проезд не нужно тратиться. До магазина «Теско» и обратно можно добраться на мопеде.

— Тебе понравилось, как прошла передача? — спросила Ава.

— Очень, — ответила Карен, которая в тот момент углубилась в книгу и забыла включить радио.

— Они пригласили меня еще раз. Хотят, чтобы я вела у них постоянную рубрику, как они это называют. — Ава весело рассмеялась. — Я буду рассказывать в основном о театре, рецензировать новые спектакли, может быть, даже брать интервью у звезд.

— В Аксбридже? — пробормотала Карен, вернувшись на кухню и заглянув в маленький, почти пустой холодильник. Там лежал серовато-розовый гамбургер и остатки замороженных бобов. Плюс жестяная банка спагетти в полке под раковиной. — Если я отдам это Рою, то что останется мне? — задумчиво спросила она. Девочка снова пошла в гостиную и остановилась в дверях.

Ава театрально сморщилась и закрыла глаза. Иногда она не верила, что Карен — действительно ее дочь. Девчонка была не только некрасива, но и неумна. Последняя в классе почти по всем предметам. Неужели ее отец действительно закончил привилегированную частную школу? Скорее всего, соврал. Бог свидетель, он врал ей на каждом шагу. Ава уставилась в телевизор, но насладиться зрелищем ей не пришлось.

— Ава…

— Ты только посмотри на него. — Мать покачала головой и засмеялась. — Это Ричард Уайтли.

— Можно купить рыбу и чипсы для праздника?

— Я должна связаться с ним. Пригласить его в мое шоу.

— В «Рамблинг-Таме». Сегодня среда.

Этот передвижной гриль приезжал в Форбс-Эббот раз в неделю. Особой прибыли торговля хозяевам не приносила, потому что жители деревни стеснялись стоять в очереди к прилавку и нести домой промасленные свертки. Но все обитатели Суэйн-Кресента являлись их постоянными клиентами. Рыба и чипсы были отличные. Горячие, поджаристые, с майонезом в треугольных коробочках, стоившим всего двадцать пенсов. Однажды Рой угостил Карен, и девочка решила, что ничего вкуснее нет на свете.

— Ава?..

— Для какого праздника?

— В честь твоей новой рублики.

— Рубрики. — А что, мысль неплохая. Она может себе это позволить. Кроме того, это помешает Карен играть роль голодающей беспризорницы. Впрочем, Ава была вынуждена скрепя сердце признать, что данную роль девчонка играла отлично. Все же она была дочерью своей матери и унаследовала ее артистический талант. Но, увы, не ее неудержимую энергию. Так что возиться с ней — только даром тратить время.

— Во сколько они приезжают?

Карен запрыгала от радости.

— А Роя угостим?

Мэллори, ненадолго отвлекшийся от отцовских тревог благодаря по-настоящему захватывающему историческому роману, обнаруженному в последней сумке, снова не находил себе места. Кейт начала новую книгу. Она лежала в гамаке, подвешенном к двум катальпам в дальнем углу площадки для крокета. На ее бело-голубое платье падали тени колокольчиков. Но в позе жены не было ничего мечтательного. Кейт читала, быстро листая страницы. Выражение ее лица было серьезным и сосредоточенным.

Мэллори начал обходить большой дом, три четверти которого теперь пустовали. Утром приехал антиквар из Эйлсбери и вывез почти всю мебель. Осталась нетронутой только кухня. Они собирались со временем сменить оборудование и здесь. Купить приличный холодильник, полки и посудомоечную машину.

Тревога Мэллори за Полли притупила грусть, которую он должен был испытывать, следя за тем, как грузчики бесстрастно выносили вещи его тетушки. Красивые вещи, которые он знал всю свою жизнь. В фургоне исчезала мебель, которую он с помощью фантазии превращал в крепости, машины и самолеты. Ящики с играми, зеркалами, картинами, посудой. Он стоял рядом с человеком из Эйлсбери, ставил в списке галочки и не испытывал ни малейших угрызений совести.

После отъезда фургона Мэллори пошел к телефону и набрал номер Полли. Когда Кейт была дома, он, не желая раздражать жену, ходил звонить из сельского автомата. Пару раз днем, но чаще по вечерам Лоусон выходил «размять ноги». Иногда ему удавалось уйти и прийти незаметно.

Но завтра… да, завтра он сможет сам зайти к ней на квартиру. Завтра они с Кейт встанут пораньше, поедут в Лондон и закончат кое-какие дела, которые делают в последнюю минуту. Снимут показания электросчетчика, отключат телефон и перевезут остатки вещей.

Лучше бы они уехали сегодня. Ему надоело убивать время. Хотелось поскорее начать новую жизнь. Заняться чем-нибудь полезным и практичным, дающим видимые результаты. Переезд позволял это сделать. Почему-то Мэллори верил, что едва они обживутся в Эпплби-хаусе, как все остальное изменится в лучшую сторону, словно по мановению волшебной палочки. Издательство «Чистотел» будет зарегистрировано и начнет работать. Они с Кейт познакомятся с соседями и, возможно, станут участвовать в местной жизни так же, как это делала его тетя. Его тревога за Полли — возможно, беспочвенная — уляжется. Может быть, она куда-то уехала с друзьями. В конце концов, так делают все студенты. Время для этого самое подходящее. До начала занятий еще почти шесть недель.

Они возьмут Бенни с собой. Обсудив этот вопрос, Кейт и Мэллори решили, что в таком состоянии ее нельзя оставлять одну. Мало ли что она может выкинуть… Во время ленча она похвасталась, что еще раз ходила в полицию и представила главному инспектору новые доказательства того, что Денниса убили. Похоже, ее связь с действительностью слабела день ото дня. Ехать Бенни не хотела. Мэллори убедил ее только тогда, когда сказал, что без ее помощи они с переездом не справятся.

Теперь Лоусон бродил по пустому первому этажу Эпплби-хауса, не находя покоя. В мозгу крутились все те же мысли. Ему нужно было с кем-то поговорить. Все равно о чем. Но Бенни куда-то исчезла. Кейт читала. Может быть, Парнеллы уже вернулись с Харли-стрит? Утром они оставили на крыльце Эпплби-хауса немного шпината. Он решил вернуть корзину и сказать спасибо.

На стук никто не ответил, поэтому Мэллори вошел. Из кабинета Джудит доносились стук, щелчки и звонки факса. Когда Мэллори просунул голову в дверь, женщина обернулась к нему с нетерпеливой гримасой, которую при желании можно было принять за улыбку, и помахала рукой, показывая, что занята.

Эшли находился в гостиной. Он сидел в плетеном кресле и читал «Таймс». Точнее, держал газету в руках, а сам смотрел в запущенный сад. Мэллори решил, что во время визита к врачу Парнеллы не услышали ничего хорошего, но торопиться с вопросом не стал.

— Слышите? — сказал Эшли. Потом наступила пауза. Шум, доносившийся из кабинета Джудит, не утихал. — Она ведет поиск в Сети.

— Поиск чего?

— Этот малый с Харли-стрит дал нам перечень больниц, которые занимаются моей болезнью. Франция, Швейцария, Америка. Даже Куба, можете себе представить? Вот Джудит их и проверяет.

— Надеюсь, все уладится.

— О господи, я тоже. Но стараюсь об этом не думать.

Мэллори молча поблагодарил небеса, избавившие его от этой напасти. Его единственной болезнью была постоянная тревога. Она грызла его изнутри, но не была смертельной. Лоусон вспомнил, что когда-то читал книгу под названием «Большинство умирает от сердца», и это не улучшило ему настроение.

Тишина, наступившая после остановки машин, оказалась прекрасной, но короткой. В комнату ворвалась Джудит, размахивая листком бумаги.

— Я нашла место! — воскликнула она. За этим последовало: — Ах… Мэллори… — Подтекст был ясен: «Вы еще здесь?»

Так Мэллори снова оказался в своем саду, полном запаха фруктов. Устав от сельской улицы, магазина, телефонной будки и утиного пруда, он прошел через сломанную деревянную калитку и направился в другую сторону, привлеченный журчанием воды в камнях.

Проходя мимо церковного кладбища, Мэллори услышал голос человека, разговаривавшего с самим собой. Он перелез через невысокую кирпичную стенку, ступил на мягкую траву и пошел к задней стороне церкви Святого Ансельма. Там были две новые могилы, устланные венками. Цветы, лежавшие на ближайшей могиле, казались совсем свежими. А на дальней, намного меньшей могиле с прахом Денниса они уже побурели и высохли.

Бенни сидела на маленьком складном стуле, которыми обычно пользуются в театральных очередях. Сидела совсем рядом с цветами, почти прикасаясь к ним. Нагнув голову, словно разговаривала не с мертвым, а с глухим.

Взволнованный Мэллори подошел ближе. Он не боялся потревожить Бенни. Все ее внимание и силы были сосредоточены на куске сухой бурой земли. Она не плакала и выглядела не несчастной, а очень увлеченной своим делом. Ее голос был полон страсти, но звучал глухо. Мэллори разбирал только отдельные слова. «Обещают… верь… правда… полиция…» Слова «полиция» и «обещают» повторялись раз за разом.

У Мэллори сжалось сердце. Уйти было нельзя. Но с другой стороны, это было личное дело Бенни. Может быть, так она высказывала свою скорбь. Она нарочно выбрала время во второй половине дня, когда кладбище пустовало и можно было дать себе волю, не боясь, что тебя увидят. Лоусон молча попятился, а потом повернулся, собираясь уйти. В это время с вяза сорвалась стая отчаянно каркавших грачей. Бенни вскочила, закрыла лицо руками и пронзительно вскрикнула.

— Бенни…

Она вздрогнула, шарахнулась и вскрикнула снова.

— Все в порядке. Это я, Мэллори. — Он бережно взял ее под руку и поцеловал в щеку, холодную как лед. — Пора пить чай. Мы не знали, куда ты пропала. — А потом добавил, увидев, что она стоит неподвижно и смотрит на него: — Пойдем домой, Бен.

Она пошла с ним, причем охотно. Но у ворот остановилась и обернулась. Взгляд Бенни был тревожным.

— Мэллори, как ты думаешь, он понял?

Мэллори подавил вздох. Что он мог сказать? Раздражение, примешивавшееся к нежности, заставляло его стыдиться самого себя.


Ава, одетая в просторный черно-золотой кафтан, стояла у ворот Рэйнбоу-Лоджа и высматривала «Рамблинг-Там». К удивлению Карен и Роя, она выходила уже несколько раз. Это было странно, потому что Ава никогда не проявляла интереса к жареной рыбе с чипсами. Это был ее четвертый выход. До сих пор ее не замечали. Ни в садах, ни у заборов, ни на улице не было ни души. Никто не шептал: «Вот она. Посмотрите, она выступала по радио. Слышали программу "Люди Кори"? Это было здорово. Теперь о нашем Суэйн-Кресенте узнает весь мир». Местную станцию слушали почти все. Сама Ава слушала «Радио-2»[97], но, когда в доме были люди или звонил телефон, она тут же переключалась на «Радио-4».

Наконец на улицу кто-то вышел. Это оказался мерзкий мистер Карбой, собравшийся мыть свой малолитражный «метро». Что ж, все лучше, чем ничего. Ава дождалась, когда он посмотрел в ее сторону, а потом изящно помахала рукой. Какое-то мгновение он смотрел на нее, а потом вылил на машину ведро воды. Ава уныло улыбнулась и покачала головой. Вот она, обратная сторона славы… Но скоро эти маленькие люди, живущие скучной и ограниченной жизнью, останутся позади. Ее работа в «Алмейде» неизбежно вызовет новые знакомства. Ее будут узнавать все новые и новые люди; она добьется того, чтобы ее имя включили в программку как спирита-консультанта. У нее снова возьмут интервью, но теперь это будут репортеры шикарных еженедельников, выходящих по воскресеньям. «Один день с…» Ясно одно: продолжать жить в этой дыре нельзя. Только представить себе, что будет, если в Рэйнбоу-Лодж приедет сам Паркинсон. А то и Ричард с Джуди. Нет, пора уезжать.

— У нас проблема, — сказала Карен, сидевшая на кухне. — Не думаю, что три порции рыбы и чипсов можно купить за пять фунтов. Чипсы стоят пятьдесят пенсов, а треска — намного больше.

— Пикша еще дороже, — сказал Рой, уже проснувшийся, умывшийся (точнее, плеснувший себе в лицо водой) и одевшийся. Деньги в кармане у него были, но речь шла об ужине, который уже был оплачен. С какой стати он станет раскошеливаться? Ха-ха. — Попроси ее добавить.

— Она не даст.

— Даст. Пригрози, что подойдешь к очереди, и тогда все станут говорить, какая ты худая.

— Хорошая мысль. — Рой разбирался в таких вещах лучше, чем она. Конечно, он был старше и Ава не была его матерью. — Но тогда она может передумать.

Они мрачно посмотрели на стол, где лежали три ножа, три вилки, остатки черствого хлеба, тюбик маргарина и уксуса «Сарсон».

Карен взволнованно пискнула. Девочка не понимала, почему они такие бедные. Она знала, что мать получает социальное пособие на них обеих, потому что видела расчетные книжки. Кроме того, Рой делал свой вклад, да и в церкви матери платили. Но когда на прошлой неделе у Карен протерлись носки и она попросила купить ей новые, Ава крикнула: «По-твоему, я сделана из денег?» Ночью Карен видела сон, в котором мать действительно была сделана из денег. Она стояла неподвижно, как манекен в витрине, и была обклеена банкнотами. У нее был длинный язык из меди, который все время скатывался и раскатывался, как у лягушки. А изо рта струился золотой пар.

— Ты меня слушаешь?

— Извини, Рой.

— Я сказал, что мы сделаем в таком случае. — Он встал и подошел к раковине. На подоконнике лежал кошелек, скрытый от кухни шторой, но хорошо видный тому, кто шел по садовой тропинке. Рой открыл его и помахал бумажкой в воздухе.

— Так нельзя!

— Она у меня в долгу.

— Она во всем обвинит меня. И взгреет по первое число.

Поняв, что она права, Рой положил бумажку на место, вернулся за стол и начал рыться в кармане. А что еще он мог сделать?

Ава стояла в дверях, повернувшись к ним спиной, и кому-то громко говорила:

— Я с минуты на минуту жду вызова из театра. — Потом она вошла в комнату и сказала нормальным голосом: — Я звонила их администратору, чтобы выяснить, когда состоится премьера «Веселого привидения», но откликнулся автоответчик. Можно подумать, что у такого театра нет денег на секретаря.

— Они сами позвонят, — сказала Карен.

— Конечно. Но если к телефону подойдешь ты, а я буду в уборной, то скажешь: «Миссис Гаррет говорит по другому телефону» — и попросишь их подождать.

— А если они не позвонят?

— Рой, теперь все козыри у меня на руках, — улыбнулась Ава. — Ты слышал мое выступление по радио?

— Конечно, слышал. — Куча брехни, вот что это было… — По транзистору. Во время позднего ленча.

— А что об этом сказал Джордж? — спросила Карен. Джордж ей нравился. Он всегда покупал ей конфеты и сладости; мать это позволяла. Она за пять секунд выставила сексуальности Джорджа оценку ноль, а мужественности — минус десять.

— Ах… — вздохнула Ава. — Бедный малый. Боюсь, что в будущем он меня представлять не сможет.

— Почему? — воскликнула Карен.

— Пришлось проявить такт, — вздохнула Ава. — Я очень старалась его не обидеть.

Разговор оказался не из приятных. Джордж говорил о том, как много он для нее сделал и какую при этом проявил преданность.

— Джордж, преданность тут ни при чем, — отрезала Ава. А когда он начал возражать, добавила: — Если бы я нуждалась в преданности, то завела бы собаку… — Тут ее воспоминания прервал телефонный звонок.

— Это их! — крикнула Ава. — То есть они! Быстро… — Она выдернула Карен из-за стола и ущипнула ее за руку. — Отвечай!

— Я?

— Спроси, кто это. Скажешь, что ты — секретарша Авы Гаррет.

— Ой, больно!

— Делай, что тебе говорят.

Карен со слезами на глазах сняла трубку.

— Алло. Это секретарка Авы Гаррет. Кто ее спрашивает? — Она уставилась на Аву и Роя, прикрыла микрофон рукой и сказала: — Это Би-би-си.

Ава шумно выдохнула, пробормотала: «Вот это скорость» — и медленно пошла к телефону.

— Да, это Ава Гаррет. Лично. Чем могу служить?.. Да, буду рада, хотя это так волнительно… Понимаю. Просто предварительная беседа? Да, я уверена, что смогу… — Потом она яростно зашевелила губами: — Бумагу, бумагу… ручку, ручку… — Рой сунул ей глянцевую листовку и огрызок карандаша.

— Ваше имя… да, записала… Понятно… — Она посмотрела на кухонные часы. — В семь? Устраивает… Значит, в здании «Биб», как вы сами себя называете. Лэнгем-Плейс. Около Оксфорд-Серкуса… В регистратуре… Ох! Отличная мысль. Да, просто на всякий случай. Уна моменте… — Она снова зашевелила губами: — Мобильник, мобильник… быстрее, быстрее…

Карен протянула ей телефон. Ава продиктовала свой номер, попрощалась и повернулась к остальным. Ее лицо было очень серьезным.

— Должно быть, это он.

— Кто?

— Незнакомец, который расширит мои горизонты.

— Я думал, это был Кори Пантинг, — сказал Рой.

— Он хочет пригласить меня на обед. Карен, ты знаешь, что это значит?

Карен молчала. Неужели ей снова придется притворяться дочерью сестры своей матери, как это было, когда Ава вступила в клуб одиноких и разведенных? «Это на случай, если я с кем-нибудь познакомлюсь», — объяснила Ава. Карен часто гадала, что было бы с ней, если бы Ава была лет на десять моложе и действительно с кем-нибудь познакомилась. Тем более что никакой сестры у нее не было. Не успела она ответить на вопрос матери, как Рой крикнул:

— Гриль приехал!

Карен спрыгнула со стула и выскочила из дома. Ава бросилась за ней, но остановилась у ворот и громко сказала:

— Это не для меня, дорогая. Я буду обедать в Би-би-си. — Она изящно обернулась и улыбнулась Рою. Теперь это можно было себе позволить; скоро она увидит его спину. — Нельзя же прийти туда, благоухая рыбой и чипсами.

— Можно надушиться, — предложил Рой. — Веточка плюща перебивает запах лучше, чем фунт мыла.

— Серьезно? — спросила Ава. Господи, как она его выносит? Вы только гляньте на него. Прыщи, жирные волосы, костлявые руки и ноги, татуировки и бренчащие кольца. Они у него даже в носу, как у призового быка. За исключением того, что Рой отродясь не получал никаких призов. Это был самый глупый, самый непривлекательный щенок мужского пола во всей вселенной. Он даже мыться не умел.

— И когда вы туда поедете?

— Еще не знаю. — Ава посмотрела на часы, показывавшие пять пятнадцать. Господи, какая она дура! Нужно было как следует подумать и назвать более позднее время.

— Он подождет, — сказал Рой. — Он там работает.

— Да. Кажется, он представился главным продюсером.

— Быстрее всего туда можно добраться от Аксбриджа по линии подземки Пикадилли. До самого Оксфорд-Серкуса. Десять минут пешком по Риджент-стрит, и вы на месте.

— Откуда ты знаешь?

— Когда я жил в детском доме, нас однажды возили туда на экскурсию. Это было в субботу утром.

«Вот на что тратят деньги налогоплательщиков, — подумала Ава, быстро поднявшись наверх. — Зачем возить отбросы общества в такие уважаемые учреждения, как Би-би-си? — Она начала рыться в шкафу. — Похоже, горчичный костюм-двойка подходит для такого случая. — Ава быстро понюхала жакет под мышками. — Какая жалость, что приглашение поступило прежде, чем я успела купить что-нибудь новое!» Эта мысль заставила Аву вспомнить про свалившееся на нее богатство. Она выдвинула из комода ящик с нижним бельем, достала конверт с банкнотами, отсчитала пятьдесят фунтов, но не стала торопиться класть конверт обратно. Замка у ящика не было. Если эта парочка в него заберется… Ее особые опасения вызывал Рой. Интересно, сколько церковных денег перекочевало из бархатного мешка для сбора пожертвований в его карман? Немного подумав, она сунула конверт под матрас.

Времени краситься нет. Она сделает это на месте. Зайдет в дамский туалет на станции или рядом с ней. Волосы тоже не в порядке, но это не представляет проблемы. Она наденет каштановый парик с короткими кудрями, который делает ее похожей на мальчика.

Когда Ава спустилась, оба наворачивали за обе щеки. На столе стояла большая бутылка какого-то шипучего напитка оранжевого цвета, а на блюде лежали маринованные яйца.

— Я вижу, вы ни в чем себе не отказываете.

— Это я за них заплатил, — ответил Рой. — Вот сдача.

Ава сгребла ее.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Карен.

Рой промолчал. Он думал, что Ава выглядит как длинная струя мочи, увенчанная париком.

— Не знаю, когда вернусь, — сказала Ава. — Нам с Крисом нужно многое обсудить. — Она едва не сказала «не смейте соваться в мою комнату», но решила не наводить их на эту мысль.

— А как же записка? — Рой протянул ей листовку. — Вдруг вы забудете его имя…

— Это вряд ли. — Но записку Ава все же взяла. Просто на всякий случай. — Карен, не сиди допоздна. Ляжешь спать, когда Рой уйдет на работу.

— Но ведь тогда будет всего девять часов.

— Не надейся, что я ничего не узнаю.

Они сидели тихо, пока машина не отъехала. Карен тревожно повернулась к окну. Рой застыл на месте, не донеся до рта вилку с кусочками взбитого теста. Трапеза продолжилась только тогда, когда звук мотора утих.

— Это было просто объедение. — Карен, у которой оттопырился впалый живот, наконец положила вилку. — Я ужасно проголодалась.

«Не сомневаюсь. Бедная малышка», — подумал Рой.

— Посмотрим телевизор?

— Ты вчера сказал, что мы сможем прорепетировать твои шутки.

— Ничего такого я не говорил.

— Говорил, Рой. Ты обещал.

— Ты все равно никогда не смеешься.

— А сегодня буду.

— И это не шутки. «Стоячая комедия»[98] — это… — Он никак не мог запомнить это слово. Оно означало «слоняться по улицам, следить и слушать, как говорят другие люди». — Ну, в общем, обычная жизнь.

— А если ты устанешь стоять и сядешь, это будет «сидячая комедия»?

Рой был уверен, что сможет преуспеть в развлекательном бизнесе, потому что на работе его слова всегда вызывали смех. Чтобы понять, в чем секрет, он собирался сходить в пивную со сценой, на которую в субботу вечером мог подняться каждый. С виду это выглядело совсем просто. Малый что-то бубнил о том, как трудно найти приличную сексуальную партнершу, а публика писала со смеху.

В заднем углу мозга Роя всегда (а в переднем очень часто) жила мысль, что когда он станет известным и завоюет какую-нибудь премию, то найдет свою мать. Она будет следить за ним и узнает, потому что матери всегда узнают собственных детей, сколько бы времени ни прошло. Оставаясь один, он репетировал эту встречу и свою широкую улыбку.

— Рой… — Карен теребила его за руку. — Можно посмотреть твои журналы?

— Нет.

— Почему?

— Ты для этого слишком маленькая.

— Неправда.

— Какой именно журнал ты хочешь посмотреть?

— Тот, на котором мужчины в коротких юбочках и с птичьими головами.

— Это египтяне. Они знали толк в мистике.

— Так же как рыцари-тамплиеры?

— С тамплиерами не сравнится никто. Они могли сражаться часами, погруженные в какой-то странный транс.

— А мне больше нравятся египтяне. — Карен налила себе еще оранжада и улыбнулась. Зрелище было редкое. И жалостное. — Рой, расскажи мне про тайну сфинкса. Пожалуйста.

— Ты разгуляешься.

— Не разгуляюсь.

— В прошлый раз ты не могла уснуть.

— Расскажи мне про чудесный розовый кристалл в его заду. И про зеленый камень Сета, приносящий зло.

Глава шестнадцатая

Когда Кейт вставила ключ в замок дома на Кордуэйнер-роуд, была середина утра. Бенни, которая здесь никогда не была, сильно разочаровалась. Машина ехала по улицам с типовыми домиками и магазинами, а она смотрела в окно и ждала, когда появятся просторные дома с садами и гаражами; по ее мнению, именно в таком доме должны были жить Кейт и Мэллори.

Пока Кейт доставала привезенное с собой молоко и заваривала чай, Мэллори разбирал почту, лежавшую в коридоре. Они уже оповестили всех родных и знакомых о смене адреса, поэтому среди рекламных листовок было только одно письмо — от новых хозяев. В доставке их мебели из Гонконга произошел какой-то сбой, и они сообщали, что смогут переехать только через пару недель. Поскольку Лоусонов это никак не касалось, Мэллори выбросил письмо в мусорное ведро вместе с остальной почтой. В ожидании чая они с Кейт уныло осматривали гостиную.

— Разве мы не договорились, что не станем брать это? — Мэллори смотрел на старое дубовое бюро, принадлежавшее его родителям.

— Да, — ответила Кейт. — Бюро, цинковый стол и стулья со двора и большой буфет из спальни для гостей.

— Верно. Ты же собиралась позвонить в компанию, занимающуюся распродажей.

— Мы, Мэллори. Мы собирались позвонить в компанию, занимающуюся распродажей.

— Бен, теперь убедилась? — Мэллори начал листать телефонный справочник. — Нам без тебя не справиться. — Он нашел нужную страницу. — Позвони по всем этим телефонам и скажи, что мы хотим избавиться от старого барахла. Пусть приедут по этому адресу, — Мэллори написал его прямо на странице, — но не позже четырех часов дня.

— А если никто не приедет? — спросила Бенни.

— Тогда мы заберем мебель с собой и продадим уже на месте.

Разлив чай, Кейт мрачно осмотрелась по сторонам.

— Господи, сколько старых кастрюль и сковородок! Я думала, что упаковала все.

— Этот ящик еще не полон.

— Места нужно вдвое больше.

— А как быть с детской? — спросил Мэллори. — Полли следовало бы быть здесь.

Он позвонил дочери перед выездом из Эпплби-хауса. Тщательно набрал номер и долго ждал ответа. Кейт стояла рядом, изо всех сил стараясь казаться бесстрастной. О чем им было говорить? О двух полках с книгами и одежде, которой можно было бы заполнить один мешок для мусора?

— Полли? — Бенни перестала набирать номер. — Она на каникулах.

— На каникулах?

— Улетела на Крит. С друзьями.

— Откуда ты знаешь? — Мэллори ощутил такое облегчение, что чуть не упал.

— Они позвонили, когда Полли приезжала в Форбс-Эббот неделю назад. Она встречалась с ними. Чтобы договориться окончательно.

— Ну, теперь ты успокоился? — спросила мужа Кейт. — Может быть, продолжим сборы?

— Что?

— Нам понадобятся коробки из ближайшего супермаркета. До прибытия грузчиков нужно будет упаковать все оставшееся барахло. Фургон придет в час.

— Верно.

— Алло! Алло… — Бенни уткнулась в справочник. — Мистер Таллис?.. Да, Фрэнк. А меня зовут Бенни… Спасибо, Фрэнк, нормально. Надеюсь, вы тоже. Тут есть симпатичная мебель для распродажи… Парсонс-Грин, Кордуэйнер-роуд, тринадцать. Да, верно. Может быть, приедете и посмотрите? Но только сегодня…

Кейт перехватила взгляд Мэллори. Они улыбнулись друг другу, чувствуя, как неловкость и подозрения растворяются в воздухе. «Завтра в это время мы будем у себя Дома. Дома с большой буквы, — подумала Кейт. — И тогда все пойдет на лад».

«Значит, я зря волновался. Открытка придет со дня на день», — думал Мэллори. Сдавливавший его корсет тревоги распустился, дыхание стало более спокойным, а пульс замедлился.

Бенни положила трубку.

— Фрэнк приедет через полчаса.

— Большое спасибо, Бен, — сказал Мэллори. Он едва не добавил «умница», но вовремя остановился. Бенни не была ребенком, хотя ее гордое лицо могло заставить в этом усомниться.

Однако причина этой гордости заключалась совсем в другом. Бенни вспоминала свой вчерашний визит к Дорис и думала, как им повезло.

Подруга слушала местную радиостанцию. Заранее узнав об интервью Авы Гаррет, Дорис попросила соседа записать это выступление. Слушая его, Бенни поняла, что не напрасно надеялась на медиума. Ава говорила решительно. Живо описала свою связь с духом Денниса Бринкли. И убедительно заверила, что их следующий диалог позволит окончательно раскрыть тайну его смерти. «Ей следовало бы выступать на сцене, — подумала Бенни, довольно кивнув, когда запись закончилась. — Никто не догадается, что вся эта история выдумана от начала до конца».


Остаток утра прошел так гладко, что Кейт позволила себе сделать передышку. Они решили перекусить в саду на траве, потому что Фрэнк Таллис уже увез цинковый стол и стулья вместе с остальным хламом.

Когда они собрали тарелки, Кейт заметила в густой траве маленький цветочный горшок с рисунком в виде синих и желтых ирисов.

— Вы только посмотрите! — Она схватила горшок, завернула его в газету и положила в одну из картонных коробок, взятых в «Сейнзбериз». — Вот счастье-то! Ни за что с ним не расстанусь!

— Да, это доброе предзнаменование, — сказала Бенни. — Вот увидишь.

Так оно и вышло. Фургон прибыл на несколько минут раньше обещанного. Грузчики оказались дружелюбными, вежливыми, умелыми и быстро очистили дом.

Его обитатели тоже не медлили. Мэллори осталось лишь подогнать машину к крыльцу. Бенни вылила остатки молока в раковину. Кейт обвела глазами гостиную, в которой они с Мэллори проводили почти каждый вечер девять лет подряд. Она ничего не чувствовала. Обычное временное жилье. А теперь они едут домой.

— Ты что, Бен?

Бенни промолчала и высморкалась в кружевной носовой платок.

Кейт бережно привлекла ее к себе, чувствуя угрызения совести. Она была слишком эгоистична. Думала только о себе и забыла, что Бенни предстоит вернуться в деревню, где больше нет ее самого старого и самого близкого друга. Кейт тут же поклялась любить и беречь Бенни, чего бы это ей ни стоило. Они уже несколько дней не говорили о смерти Денниса, и Кейт надеялась, что эта глупая история закончилась. Но если это и не так, она будет терпеливой и постарается успокоить Бенни.

Мэллори посигналил. Кейт взяла ключи, чтобы передать их агенту по торговле недвижимостью. Люк багажника был опущен и надежно заперт. Лоусоны, собиравшиеся ехать проселками, должны были прибыть в Эпплби-хаус первыми. На случай непредвиденной задержки или аварии они оставили Джудит и Эшли список мебели и попросили впустить грузчиков.

Конечно, никаких аварий не было. И не могло быть, потому что погода стояла замечательная. В «гольфе» было жарко, и Мэллори опустил стекла. Он улыбнулся Кейт, Кейт улыбнулась ему, а потом они оба улыбнулись Бенни. Кейт начинала чувствовать себя как в финале голливудского фильма, где счастливые главные герои едут по бесконечной дороге, вымощенной желтым кирпичом. Но вдруг в ее ничем не омраченном сознании возник динозавр высотой в милю, из пасти которого вырывалось пламя. Он стоял прямо перед ними, перекрывая дорогу.

Естественно, на самом деле ничего подобного не было. Машины двигались по Фулем-роуд как обычно. «Откуда они берутся, эти внезапные видения? — подумала Кейт. — Эти страшные картины, прорывающиеся в сознание?» В отличие от Бенни, в приметы она не верила. Предрассудкам не место в нормальной упорядоченной жизни. Но прежнее радужное настроение вернулось к Кейт только тогда, когда все благополучно прибыли в Форбс-Эббот.


Карен проснулась в семь часов утра, когда Лоусоны собирались в Лондон. Как всегда, вставать она не спешила — видимо, чтобы оттянуть возвращение в реальный мир. В подготовительном классе учительница вслух читала им сказку о Спящей красавице. Карен слушала ее как зачарованная. Неужели такое возможно? Проспать много лет и проснуться взрослой в объятиях любящего тебя прекрасного принца?

Вечером девочка начала искать дома веретено, но ничего похожего не нашла. В конце концов она взяла брошку с острой булавкой и воткнула ее конец в большой палец так, что стало больно. Сказочный сон не наступил, но потом Карен все же сумела задремать. Проснувшись, она увидела на наволочке кровь. Мать очень рассердилась, и Карен пришлось сказать, что во сне у нее резался зуб.

Теперь она спустила с кровати худые ноги и поставила на линолеум не слишком чистые ступни. Потом поскребла голову, понюхала свои подмышки и поморщилась. Внизу пахло еще хуже. Требовалось принять душ, но это было предприятием рискованным. Система, установленная ее дедом много лет назад, представляла собой неподвижный цинковый наконечник размером с глубокую тарелку и единственный кран, который вращался туда и сюда, в результате чего тебя обливало либо кипятком, либо ледяной водой. Чтобы отрегулировать температуру, нужно было то и дело выскакивать из кабины. Ванна считалась роскошью, но Ава была вынуждена принимать ее ежедневно, чтобы «освежить ауру».

Карен надела халат и выбралась на лестничную площадку. Из комнаты Авы не доносилось ни звука. Мать легла поздно. Карен слышала, как она поднималась по лестнице и что-то бормотала. Она окликнула Карен, но девочка не ответила. Как это похоже на мать: приказать лечь пораньше, а потом разбудить посреди ночи… Конечно, она хотела похвастаться, что скоро станет знаменитой. Но Карен не собиралась ее слушать. Мать не пришла на рождественское представление, в котором Карен играла второго пажа восточного короля. Поэтому девочка накрыла голову покрывалом и притворно захрапела.

На пустой кухне все еще пахло рыбой и чипсами. Они с Роем не удосужились убрать за собой, поэтому промасленная бумага продолжала валяться на столе. В луже уксуса лежало маринованное яйцо. Шел восьмой час. Рой должен был вернуться с минуты на минуту, умирая с голоду. Конечно, если ему не удалось съесть несколько непроданных сандвичей, как иногда случалось. В одно прекрасное утро Карен пошла в школу, где ее ждал полный английский завтрак: сосиска, бекон, яйцо, помидор, булочка с повидлом и пакетик «Смартиз»[99].

Она бросила газету в мусорное ведро, сложила в раковину грязные стаканы и тарелки, а затем поставила чайник. Когда он закипел, на крыльце послышались шарканье и кашель. Рой поднял засов и вошел.

— Здоро́во.

— Принес что-нибудь вкусненькое, Рой?

«Для этого нужно, чтобы пособие на ребенка платили мне, а не корове, дрыхнущей наверху», — подумал Рой.

— Пару вафель. — Он протянул девочке сверток.

— Ух ты, мятные! Мои любимые. — Карен взяла двумя руками тяжелый чайник, налила кипяток в горшочек и стала его размешивать. — А… сандвичей нет?

— Сегодня нет, милая.

— Помнишь, как ты приносил круассаны? С шоколадной начинкой.

— Серьезно? — Тогда ему досталась упаковка, в которой лежали четыре булочки. Три он съел сам, потому что был голоден как волк, а последним поделился с Карен… Девочка начала доставать кружки. Рой кивком показал на лестницу. — Позвать мадам?

Карен пожала плечами. Она предпочла бы завтракать вдвоем с Роем. Правда, мать могла в любой момент спуститься и прочитать лекцию о том, что некоторые заботятся только о себе, в то время как другие лежат рядом и умирают от жажды, мечтая о чашке чая.

Рой подошел к лестнице и крикнул:

— Чай готов! — Потом подождал и крикнул снова. — Ладно, поднимусь и постучу.

Карен положила в чашку Роя три куска сахара. И тут он крикнул снова. Совсем другим тоном. Таким, словно в доме начался пожар. Испуганная девочка бросилась наверх, но столкнулась с Роем на полпути.

— Не ходи туда, Карен.

— Что? Что случилось?

— Твоей маме… плохо. — Он не мог заставить себя сказать правду. — Нужно вызвать «скорую».

— А почему не врача?

— Это не тот случай, милая.


Похоже, Ава умерла во сне. Рой встретил фельдшеров у дверей и испытал облегчение, увидев, что один из них — женщина. Он рассказал ей, что случилось, и попросил сообщить об этом Карен. Было видно, что это ей не по душе, но Рой сказал, что на такое у него не хватит духу, а больше ему рассчитывать не на кого.

Они вошли в переднюю. Рой остановился и прислушался. Он видел, как женщина обняла Карен, привлекла ее к себе и что-то тихо сказала. Потом они стали раскачиваться взад и вперед. Карен заплакала и начала бормотать:

— Что я буду без нее делать? Что я буду делать? — Они, обнявшись, сели на диван, и тут по лестнице спустился второй фельдшер, которого звали Гордон Филлипс.

— Вы нашли ее… э-э?..

— Рой.

— Это должно было вызвать у вас шок. Вы в порядке?

Рой пожал плечами. Ему уже приходилось видеть мертвых. Причем не однажды. В последний раз это случилось пару лет назад. Они с приятелями обнаружили в канаве мертвого бродягу. Приятели решили устроить из этого забаву и сжечь тело на костре. Когда Рой убежал, его обозвали трусом.

— Как ее зовут?

— Что? Ах да… Ава Гаррет.

— Мисс или миссис?

— Миссис. Во всяком случае, так она себя называла.

— Вы здесь живете?

— Я — ее квартирант.

— Вы что-нибудь о ней знаете? — Фельдшер сделал паузу. — Например, о состоянии ее здоровья. Она принимала какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?

— Не знаю.

Гордон смерил Роя неодобрительным взглядом. Ну и тип… Грязные волосы, торчащие в разные стороны. На майке череп с гноящимися глазницами и надпись «Законы Сатаны». Металлические кольца в ушах. Не считая двух колец в ноздрях, соединенных серебряной цепочкой. «Не хотел бы я оказаться рядом с этим малым, когда он начнет сморкаться, — подумал Гордон. — Отправить бы его в армию». Круглолицый, коротко остриженный фельдшер злорадно представил себе, как Роя силой моют, скребут, заставляют чистить ботинки и маршировать строем.

— Иногда она принимала витамины.

Рой прекрасно знал, о чем думает Гордон. Он часто видел такие взгляды и был бы разочарован, случись по-другому. Мальчик представил себе другую картину: в окно влетает великий бог Сет и откусывает Гордону голову.

— Ближайшие родственники? — спросил Филлипс.

— Простите?

— Отец у нее есть?

— Нет.

— Братья или сестры?

Рой покачал головой.

— Вам лучше связаться с социальной службой.

— Социальной службой. — В тоне фельдшера слышалось отвращение. И страх.

— Ну нельзя же оставить ее здесь.

— Кто-нибудь придет… какой-нибудь родственник… может быть, тетя…

— Говорите с ними, а не со мной.

Рой проводил Гордона в гостиную. Карен сидела очень прямо, обхватив коленки. Рой никогда не думал, что ее молочно-белая кожа может стать еще бледнее. Теперь ее лицо было совершенно бесцветным. На высоком, шишковатом лбу пульсировала вена, напоминавшая зеленого червяка.

Гордон посоветовался с женщиной-фельдшером, а потом обратился к Рою.

— Не открывайте дверь гостиной, пока мы ее не унесем, ладно?

— Конечно.

— Вам нужно будет получить свидетельство о смерти. В больнице Грейт-Миссендена.

— Сделаю.

— Позвоните предварительно. Сначала они должны провести вскрытие.

Рой сел рядом с Карен. Оба молчали, пока «скорая» не уехала. Карен больше не плакала, но выражение ее лица пугало Роя. Она судорожно сжимала его руку.

— Послушай, Карен. Я понимаю, что ты еще не пришла в себя…

— Рой, что я буду делать? Рой?

— …но я должен поговорить с тобой.

— Рой, как я буду жить? У меня болит голова.

— Послушай. Это важно. Прежде чем кто-нибудь придет…

— Кто придет? Кто?

— Черт побери, ты будешь меня слушать или нет?

— Ладно.

— Этот противный малый из «скорой помощи» свяжется с социальными работниками. А они не позволят тебе остаться одной.

— Я и так не одна.

— Я не в счет. Они получат постановление суда и отдадут тебя под опеку.

— Под опеку, — с интересом повторила Карен. Слово было незнакомое. Казалось, Рой говорил на иностранном зыке. — Под опеку, — задумчиво повторила она. — Звучит хорошо.

— Ничего хорошего. Это ужасно.

— А почему тогда это называется опекой?

— У этих социальных работников извращенное чувство юмора.

— Ох, Рой…

— Не плачь. Я все улажу. Нам нужно найти твою тетю.

— Нет у меня никакой тети.

— Не настоящую, дурочка. Мы просто сделаем вид, что она есть и скоро приедет.

— Я не смогу притвориться. Не знаю, что нужно говорить.

— Тогда не говори ничего. Говорить буду я, ладно?

— А если они вернутся и проверят?

— Тогда мы спрячемся. Ляжем на дно.

Он пытался говорить уверенно. К счастью, проблем в мире хватало. Если социальный работник был уверен, что с тобой все в порядке, он мог оставить тебя в покое и заняться другим несчастным. Правда, в последнее время в газетах часто публиковали страшные статьи о мертвых детях. После этого гайки завинчивали, но ненадолго. Может быть, они захотят увидеть эту тетю. Поговорить с ней. Выяснить, можно ли ей доверять, и все прочее. Тьфу, дерьмо…

— Рой?.. — Ладонь Карен проникла в его руку, как зверек, ищущий укрытия. — Все будет хорошо, правда?

Рой посмотрел на нее. Да. Он постарается, чтобы все было хорошо. Достаточно посмотреть на нее. Худенькая, испуганная, маленькая для своего возраста, не имеющая друзей. Рожденная для того, чтобы получать колотушки, и привыкшая к этому. Кто-то должен позаботиться о малышке, пока за ней не захлопнулась дверь приюта. Рой там был. Жил там. Такой жизни не пожелаешь и врагу.

— Не волнуйся, милая. Все будет просто замечательно.


Столпы местного общества сообщили о выступлении Авы по радио бригадиру Джервасу Уэмисс-Моулсиду и его жене Марджори, возглавлявшим приходский совет. Узнав об этом, они сильно разозлились, но ничуть не удивились. Совет всегда считал Церковь-за-Углом пятном на безукоризненном фасаде деревни. Представителям этой организации постоянно посылали письма, сообщая, что их ржавая крыша — это безобразие, и спрашивая, когда будет заменено разбитое стекло. А теперь один из членов этой конгрегации намеренно привлек к себе внимание, причем сделал это самым предосудительным способом. Достаточно было и того, что Ава сделала вид, будто вступила в контакт с недавно почившим жителем Форбс-Эббота. Но распространять сведения, которые якобы сообщил его так называемый дух, было верхом вульгарности…

Слава Богу, сказал викарий на срочно созванном собрании, что глубокоуважаемый мистер Бринкли не дожил до такого срама. Сошлись на том, что бригадир напишет в «Костонское эхо» резкое письмо, предостерегающее этот мерзкий листок от «наглого и бессовестного эксгибиционизма». Через час бригадир лично доставил это письмо, подписанное одиннадцатью видными членами общины, в редакцию газеты и потребовал его немедленного опубликования.

Но на следующее утро Аву нашли мертвой. Весь Суэйн-Кресент узнал об этом через десять секунд, однако до фешенебельного конца деревни весть дошла не сразу. Едва бригадир гордо продемонстрировал владельцу «Лошади и гончих» свое письмо, напечатанное в утреннем выпуске «Эха», как узнал, что таинственной Авы Гаррет больше нет на свете. Вслед за этим в пабе воцарилось ледяное молчание. В церкви Святого Ансельма его тоже встретили холодно. Викарий, который решил играть роль беспристрастного пастыря и отказался подписать письмо, сказал, что все это очень неприятно. И даже добавил, что теперь все его авторы выглядят бессердечными снобами.

Разъяренный бригадир заявил, что он был бессердечным снобом всю свою жизнь, но раньше это никого не волновало. Может быть, викарий предпочитает, чтобы на утренней службе отрывок из Священного Писания читал кто-нибудь другой?

Дорис услышала новость сразу после завтрака от своей соседки Полины, дочь которой, жена Фреда Карбоя, видела «скорую помощь». Она сразу подумала о Карен. Есть ли с ней кто-нибудь? Кто-нибудь, кроме этого тупого малого, который снимает у них комнату? Дорис хотела бежать прямиком в Рэйнбоу-Лодж, но побоялась. В конце концов, она им не родственница. И даже не друг семьи. Миссис Крудж решила поделиться сомнениями с мужем.

— Эрни, я не хочу, чтобы люди считали меня одним из тех вампиров, которых показывают по телевизору.

— Плевать тебе на них. Ты заботишься о ребенке.

— Думаешь, я должна пойти туда?

— Я знаю только одно. Никому из нас не будет покоя, пока ты этого не сделаешь.

Так Дорис и поступила. Не обращая внимания на взгляды из-за штор и приветливо здороваясь со всеми встречными и поперечными, она подошла к Рэйнбоу-Лоджу и решительно постучала во входную дверь.

Услышав стук калитки, Рой схватил Карен за руку и утащил под стол. Скатерть свисала почти до пола, и увидеть их в окно было нельзя. Стучавший подождал пару минут, а потом ушел.

— Рой, как ты думаешь, это был социальный работник?

— Может быть. Но кто бы это ни был, он вернется.

Придя домой, Дорис не могла найти себе места. Судя по тому, что в Рэйнбоу-Лодже было пусто, Карен кто-то забрал, но мысли о девочке не оставляли ее. Она всегда была такая запущенная. Худенькая и забитая. Ребенку без матери нужна особая забота. И очень много любви.

Стремясь отвлечься, Дорис подумала, не стоит ли позвонить Бенни в Лондон и сообщить о смерти Авы. Но вспомнила скептицизм миссис Лоусон, бросившей «Эхо» в мусорное ведро, и подумала, что может навлечь на подругу неприятности. Тем более что они, скорее всего, уже уехали вслед за фургоном.

Остаток дня Дорис потратила на уборку дома. Отправила в стиральную машину все тюлевые шторы. Отполировала окна, натерла воском все, что можно было натереть, выбила коврики и довела бедного Эрнеста до такого состояния, что тот для обретения душевного спокойствия пошел кормить уток.

В начале вечера Дорис решила сходить в Эпплби-хаус и очень обрадовалась, когда увидела на тротуаре Бенни. Прикрыв глаза рукой, Бенни всматривалась в даль, как матрос, ищущий землю. Когда Дорис окликнула ее, Бенни круто повернулась.

— Смотрю, не едет ли фургон. — А потом она радостно зачастила: — Дорис, ты не поверишь, но я продала мебель! Звонила по справочнику!

— Послушай меня, Бен. — Дорис взяла подругу за руку и отвела от ворот к низкой стене перед церковью. — Плохие новости.

Бенни не выглядела такой встревоженной и расстроенной, как боялась Дорис. В последнее время она уже получила самые плохие новости, которые можно было себе представить, поэтому все остальное было для нее цветочками.

— Давай сядем.

— О господи, — сказала Бенни. Они с Дорис не виделись всего двадцать четыре часа. Что ужасного могло случиться за столь короткий срок? — Что-то случилось у тебя дома?

— Нет, нет. Пожалуйста… — Миссис Крудж потянула Бенни за рукав, и они вместе опустились на парапет. — Понимаешь… Ава умерла.

Бенни застыла на месте, не веря своим ушам. Прошла целая минута, а к ней еще не вернулся дар речи.

— Бен?

— Что случилось? То есть… как?..

— Никто не знает. — Дорис, искренне жалевшая о том, что не может сообщить подруге подробности, закончила: — Наверно, у нее был сердечный приступ.

— Это ужасно, — сказала Бенни. — В воскресенье мы должны были услышать окончание пророчества.

— Какого пророчества?

— Неужели ты забыла? — вышла из себя Бенни. — Неделю назад она описала то, что предшествовало смерти Денниса!

— Конечно, я это помню.

— А на этой неделе должна была описать само убийство!

«Снова здорово», — подумала Дорис.

— Она сказала об этом по радио!

— Милая, но ведь в этом нельзя быть уверенным, правда? Я хочу сказать, что такие вещи по заказу не делаются… — нерешительно возразила миссис Крудж.

Бенни сердилась все сильнее. Похоже, смерть медиума ее нисколько не опечалила. Только разозлила. Дорис считала, что ей не мешало бы проявить немного сочувствия. Стремясь направить подругу на путь истинный, она сказала:

— Меня волнует судьба ее дочери.

— И что я буду теперь делать? — Бенни встала и ушла.

Дорис замешкалась. Она была сбита с толку. Хотелось продолжить беседу. По крайней мере, выяснить, что означала последняя реплика. О господи, почему после смерти этой женщины Бенни должна была что-то делать? Казалось, между ними не было никакой связи. Насколько знала Дорис, они даже не были знакомы. Миссис Крудж сгорала от любопытства и знала, что не вынесет, если уйдет ни с чем. Поэтому она решила пойти в Эпплби-хаус и предложить свою помощь. Лишняя пара рук всегда пригодится.

Может быть, журналисты «Эха» были и не чета своим коллегам с Флит-стрит[100], но когда происходило пугающее совпадение, оно от них не ускользало. Намек одного из сотрудников больницы Грейт-Миссендена, подтвержденный официально, позволил им придумать хлесткий заголовок: «Таинственная смерть местной ясновидящей». Содержание статьи стало плодом их лихорадочного воображения. Ее суть сводилась к следующему: не приложил ли к этой смерти руку тот, кто хотел помешать медиуму вешать людям на уши небесную лапшу?

Поскольку история была не криминальная, она могла и не привлечь внимания главного инспектора Барнеби. Но его оруженосец, осаждая хорошенькую женщину-полицейского, сидевшую на приеме, заметил газету, понял, что это как-то связано с визитами Бенни Фрейл, и отнес газету наверх.

Барнеби сидел за письменным столом и хмурился. Его семейная жизнь, омрачавшаяся лишь некоторыми разногласиями по кулинарным вопросам, внезапно изменилась к худшему. Любимой жене главного инспектора Джойс (а других у него не было) взбрело в голову, что они должны стать вегетарианцами. Понадобилось добрых двадцать лет, чтобы она научилась готовить кусок мяса так, чтобы его можно было разжевать и проглотить без помощи бензопилы «Блэк энд Декер»[101], а теперь она хотела отказаться от этого таланта, приобретенного с таким трудом. Барнеби вспоминал времена, когда он отказывался от углей вместо жаркого, уверенный, что ему подали их по ошибке. Вчера вечером он понял, что может быть и хуже. «Слоновьи уши»[102] с баклажанами из своего огорода, полусырыми каштанами и чесноком… Барнеби заявил, что если бы эти уши действительно были слоновьими, то и тогда они не могли бы быть более отвратительными на вкус.

А теперь явился Трой, положил газету на стол и встал рядом, буквально дрожа от гордости, словно охотничий пес, принесший фазана. Воспоминание о фазане только подлило масла в огонь.

— Что это?

— «Эхо», шеф.

— Сам вижу, что это «Эхо». Зачем ты его принес?

— Помните старую склочницу, которая таскалась сюда из-за того малого и его странных машин?

— С таким же успехом можно забыть бубонную чуму.

«Тьфу, чтоб тебе… Осторожнее, Гейвин».

— Ту медиумшу, о которой она говорила, сегодня утром обнаружили мертвой.

— Ну и что?

Трой вслух подумал, что шеф, возможно, не слышал про радиоинтервью Авы Гаррет. Сам сержант узнал о нем только потому, что Морин и ее мать все еще обсуждали эту программу, когда он вернулся домой. При виде миссис Спроут Трой вышел из себя. Они с Морин договорились, что теща будет приходить только в его отсутствие. Отношение миссис Спроут к личной гигиене (если не пахнет, то зачем мыться?) было только частью проблемы. Трой пил чай под аккомпанемент пронзительного кудахтанья тещи и думал, что Энтони Перкинс[103] может спокойно спать в могиле: его есть кому заменить.

Барнеби сказал, что знает про интервью. Джойс слушала радио в машине и рассказала об этом после ужина. Они находились в розовой беседке, освещенной лучами закатного солнца; Джойс лежала в гамаке, задрав ноги вверх, а Барнеби читал в «Индепендент» статью о неуклюжих полицейских, ворчал и время от времени опрыскивал розы отвратительно пахнущим аэрозолем от тлей.

— Она говорила странно, — сказала Джойс. — Хвастливо, но в то же время грустно.

— Понял.

— Как ты думаешь, в спиритическом трансе что-то есть?

— О господи… — пренебрежительно откликнулся Барнеби.

— А я думаю, что есть.

— Ничего там нет.

— Кроме того, она сказала, что «Алмейда» — это труппа Калли — привлекла ее к постановке «Веселого привидения» в качестве консультанта.

— Значит, она не только грустная, но и чокнутая.

Тут Джойс закашлялась, сказала, что он все испортил, что теперь розы будут пахнуть дезинфекцией, и начала над ним насмехаться. Барнеби продолжал опрыскивать «Ину Харкнесс», пока у него не воспалились носовые пазухи и не началась головная боль. Естественно, сейчас у него не было никакого желания обсуждать эту нелепую чушь.

— Сэр, вы не думаете, что это таинственное совпадение? — не отставал Трой. — Через несколько дней она собиралась назвать имя убийцы.

— Ты что, опять смотрел фильм про Пуаро?

Эта была одна из любимых шуток шефа. Трой видел только один фильм, посвященный приключениям знаменитого сыщика, причем еще в ту пору, когда жил у матери. Дураком он был, что рассказал об этом. Но еще большего дурака он свалял, когда поверил, что полицейскому нужны «маленькие серые клеточки». Ха-ха. Он смеялся над этой тяжеловесной шуткой. Но только тогда, когда оставался один.

— Она умерла во сне. — Барнеби просмотрел статью и отодвинул газету в сторону. — Что в этом таинственного?

Честно говоря, сам Трой думал, что это очень таинственно. Недаром люди говорят, что смерть ужасна, но если ты умираешь во сне, это совсем не так страшно. Если смерть столь чудовищна, то почему черепа всегда улыбаются?

— Сейчас они делают вскрытие, — продолжил Барнеби. — Если что-нибудь обнаружат, нас известят.

Поняв, что игра проиграна, Трой решил спуститься вниз. Но пошел не прямо, а по диагонали, к бюро с папками. Потом сделал шаг в сторону и начал изучать папку с документами, относившимися к преступлению в Бэджерс-Дрифте, теперь никому не нужными, потому что виновник был уже пойман. Далее он подошел к вешалке и начал рассеянно обшаривать карманы пиджака. Еще один маневр, и он у цели.

— Не думай, что тебе удастся улизнуть, — сказал Барнеби.

— Простите? — с недоумением пролепетал Трой.

— Я знаю, что ты задумал.

Недоумение Троя усилилось. Все это было выше его разумения.

— Поболтать с новенькой.

— Я? — Недоумение сержанта сменилось изумлением столь сильным, словно его обвинили в приставаниях к талисману участка — хорошенькой козочке по имени Эрминтруда.

— Как ее зовут, эту Картер?

— Эбби-Роуз. — Черт побери. Но он не мог сопротивляться желанию произнести это имя вслух. — Ее отец был фанатом «Битлз»[104].

— А что скажет Морин?

— В данный момент мы переживаем трудный период.

— Такие вещи не сделают его легче.

— Честно говоря, более чем трудный. Еще немного, и…

Можно было не продолжать. Оба понимали, что это бессмысленно. У обоих были дочери, ради которых они отдали бы жизнь. Поэтому об уходе не могло быть и речи.

— Раз так, можешь разобрать этот шкаф. Разложить все по порядку.

Трой начал хмуро вынимать фотографии, карты, чертежи и фотокопии документов. Тем временем Барнеби стал наводить порядок в своем настольном компьютере. Стирать ненужные файлы, а нужные объединять в директории. Они молча работали минут двадцать. Потом зазвонил телефон. Трой взял трубку, выслушал сообщение и одними губами произнес, обращаясь к шефу:

— Ну, твою мать…

Барнеби лениво положил пальцы на клавиатуру и приготовился к развлечению, потому что в смысле скрытности Трой был безнадежен. У него все было написано на лбу. И даже на ушах. Сначала у сержанта расширились глаза, потом вверх взлетели брови. Встретив иронический взгляд Барнеби, Трой яростно замотал головой. Он положил трубку, сделал паузу и повернулся лицом к боссу, усиливая драматическое напряжение.

— Только не говори мне, что это дело рук дворецкого.

— Гаррет была отравлена.

— Как?

— Метиловым спиртом.

В памяти Барнеби что-то зашевелилось. Возникло воспоминание, смутное и неопределенное. Джойс… Джойс с газетой… Джойс что-то ему читает. Турист в Египте выпил бутылку отравленного каберне-совиньона. И умер.

— В красном вине… — пробормотал он себе под нос.

Трой уставился на шефа разинув рот. Черт возьми, как ему это удается? Он знал не только про вино, но даже про его цвет… Если бы из больницы сообщили тип и урожай вина, он знал бы и это. Трой давно смирился с тем, что ему далеко до талантов шефа в области дедукции и анализа, но теперь он был вынужден соперничать с проснувшимся в главном инспекторе даром предвидения. Жизнь несправедлива: только дураки думают иначе. Но всему должен быть предел.

Барнеби без труда прочитал мысли сержанта. Он хотел было объяснить причину своего наития, но воздержался. Подчиненные должны смотреть на начальство снизу вверх.

— Шеф, вы понимаете, что это значит? Ее убили, чтобы помешать говорить.

— Может быть, ее вовсе не убили.

Эта реплика была лишь предисловием. Трой заскрежетал зубами, зная, что будет дальше. Сейчас ему прочитают лекцию о важности непредвзятости.

О господи… Сержант Трой знал о непредвзятости все. Он должен проявлять непредвзятость и не давать воли собственным домыслам. Гейвин поклялся, что если он еще раз услышит эти слова, то выпрыгнет в окно.

— Она могла выпить его в ресторане, у друзей, дома. — Барнеби начал надевать пальто. — Не стой столбом. Узнай ее адрес. И сообщи дежурному.

— Сэр… — Троя, снимавшего с вешалки пиджак, тоже осенило. — Помните тот скандал с антифризом, попавшим в вино? Люди умирали как мухи.

— Именно поэтому мы должны выяснить, откуда взялась эта дрянь. Дело может не ограничиться одной отравленной бутылкой.

— Проклятие… Вы ведь не думаете, что оно из «Теско»?

— А что?

— В уик-энд я купил там бутылку пойла. — Трой безуспешно пытался просунуть руку в рукав. — Оз Кларк посоветовал.

Барнеби открыл дверь и бесстрастно застыл на пороге, стуча пальцами по стеклу.

— Кажется, я порвал подкладку.

— Я уезжаю, — сказал главный инспектор. — И хочу, чтобы к этому моменту ты уже сидел в машине. Либо в этом чертовом пиджаке, либо без него.

Глава семнадцатая

После того, как Рой обнаружил тело Авы, прошла ночь и почти весь день. Шок Карен продолжался; она плакала и без конца повторяла:

— Рой, что я буду без нее делать? Что я буду делать?

Рой пытался ее понять, но это было выше его разумения. Горе девочки казалось ему чересчур преувеличенным. Любой мечтал бы избавиться от такой матери. Но что он знал? Собственная мать бросила его в телефонной будке, когда ему было несколько часов от роду, и бесследно исчезла.

После отъезда фельдшеров он заварил чай, сел за стол и стал думать. Внезапное появление взрослых забот, с которыми нужно было как-то справиться, сильно расстроило его. Дома все говорят тебе, что нужно делать, а когда ты вырастаешь, то показываешь им кукиш и сваливаешь. То же самое со школой. На работе он справлялся со своими простыми обязанностями как умел, приходил и уходил вовремя и старался не засвечиваться, но это нельзя было назвать настоящей ответственностью. С чего начать?

— Я думаю, мы должны составить список.

— Зачем? — Карен нашла в жестянке из-под чая три сливочные помадки и отдала ему две.

— Затем, что я не могу все держать в голове, вот зачем.

— А что мы должны держать в голове?

— Узнаем, когда я составлю список.

Рой нахмурился и начал грызть карандаш. Он знал, что есть вещи, которые нужно делать, когда человек умирает, но, если не считать получения свидетельства о смерти, понятия не имел, в чем они заключаются. Наверно, имелись места, где ему могли бы что-то посоветовать, но Рой был уверен, что все такие места имеют отношение к деревенскому совету, а это его не вдохновляло. Пожалуй, стоило отвлечься от деталей и сосредоточиться на зыбком настоящем. Тот, кто приходил к ним вчера, наверняка придет еще раз, причем скорее рано, чем поздно.

Он пробормотал:

— Мы должны поставить себя на их место.

— Социальных работников? — спросила Карен.

— Вот именно. Во-первых… — Рой представил себе, что они входят, осматриваются и ищут недостатки, в которых смогут его обвинить. — Нам нужно убрать дом.

— Я могу это сделать! — воскликнула Карен.

— Потом нам нужно купить еду. Если в доме не будет продуктов, мы окажемся в дерьме.

— Рой! Может быть, нам понадобятся цветы?

— Цветы не едят.

— Я могу нарвать.

— Да? Ладно. Теперь деньги. У меня есть… — Он обшарил карманы джинсов. — Семь фунтов и… сорок три пенса. — Спрашивать, что есть у нее, без толку. Но семи фунтов надолго не хватит. Следующий вопрос был ясен. Ясен, но заковырист. Если в доме есть незаселенная комната, ты входишь в нее и забираешь все, что имеет хоть какую-нибудь ценность. А если не забираешь — значит, ты дурак. Но при мысли о том, что нужно обыскать дом, ему становилось неуютно.

— Э-э… я думаю… как ты считаешь…

— Какие-то деньги могут быть в банке из-под тянучек.

— Где это?

Карен открыла рот, затем закрыла его и открыла опять.

— В шкафу. Я не могу.

— Не беспокойся.

Рой отодвинул стул и пошел наверх, но на пороге спальни Авы замешкался, сам не зная почему. В конце концов, он собирался провести обычный поиск. Не подсматривать, не читать личные письма или делать что-то в этом роде. А комната была пустой. Или нет?

Рой переступил порог и тут же убрал ногу обратно. Он вспомнил, каким человеком была Ава. Человеком, обладавшим чрезвычайно сильным даром общения с потусторонним миром. Человеком, который только что умер. А вдруг ее дух еще бродит там? Рой втянул сквозь зубы воздух, внезапно показавшийся ему холодным и колючим. Что он подумает, этот дух, если увидит, что кто-то копается в его вещах? Впрочем, это полбеды. Куда важнее то, что он сделает.

Рой слышал истории о том, что случалось с людьми, грабившими мертвых. О расхитителях гробниц в Древнем Египте, которые дерзали идти по Дороге Фараонов и встречали ужасный конец. Однажды он видел старый фильм, в котором оборванный мальчик украл монеты с глаз покойника, а потом попал под лошадь, которая везла телегу.

Он слышал, как Карен открывала внизу краны. Готовилась к уборке. Не жалела сил. Досада на собственную трусость заставила Роя войти в комнату. Он быстро подошел к шкафу, открыл его и сразу увидел жестяную банку. На крышке было написано: «Тянучки Шарпа». Под пляшущими зелеными буквами был изображен человек в клетчатых штанах, щеки которого оттопыривались от сладостей. Жестянка была пуста.

Рой поставил ее обратно, застыл на месте и несколько минут дышал тихо и осторожно, пока не понял, что это ни к чему. Он был совершенно один. Ни особой атмосферы, ни мурашек, ни костлявых пальцев, стучащих по батарее. Только он, пустая кровать и не очень приятный запах, в котором он узнал запах лака для волос. Чтобы отпраздновать полное отсутствие всякого присутствия духов, Рой открыл окно и впустил в комнату солнечный свет.

Потом он вернулся к шкафу и проверил одежду Авы. Его пальцы молниеносно проникали в каждый карман. В воздух поднялась пыль, появились новые запахи, но денег не было и тут. Рой быстро осмотрел туалетный столик. Флаконы с какими-то розовыми и коричневыми жидкостями, пудра в коробочках, губная помада, краски в горшочках, ожерелья, свисающие с зеркала…

Сценический парик Авы висел на болванке рядом с большой фотографией, где она была снята в этом парике. Ава говорила Карен, что фотография была первой вещью, которую она видела каждое утро, когда открывала глаза; это помогало ей хранить верность своей мечте. Рой запомнил, как она это говорила, потому что впоследствии Ава сжигала каждую новую фотографию — как змея, меняющая кожу. Рой перебирал содержимое выдвижных ящиков, где лежали свитеры, нижнее белье и колготки, и думал, что это хорошая мысль. Он начал мечтать о том, как со временем будет выглядеть сам, и вдруг увидел сумочку Авы.

Она лежала на полу в дальнем углу комнаты, между дверью и кроватью. Квадратная, черная, с вытисненными золотом инициалами. Рой подумал, что это очень странно. Конечно, Ава не была самым аккуратным человеком на свете, но бросить сумку на пол… Если только она не держала ее в руках перед смертью. Ава ведь даже раздеться не успела. Должно быть, ее парализовало. Или она вернулась домой уже больная. Рой отогнал эту мысль. Получалось, что Карен спала без задних ног, когда ее мать умирала в комнате напротив.

Он поднял сумку, сел на край кровати и открыл ее. Сколько барахла… Зачем женщины таскают с собой эту дрянь? Письма, счета, щетка для волос, исписанные листки, аспирин, полпачки «Поло»[105]. Ни следа мобильника. Косметичка была расстегнута, и Рой испачкал пальцы в чем-то черном. Он вытер их о простыню и открыл кошелек Авы. Деньги. Куча денег. Почти пятьдесят фунтов. Едва Рой закончил их пересчитывать, как увидел тонкую книжечку с именем Авы на обложке. Городской совет Костона. Квартирная книжка. Там было указано, что Ава Гаррет (миссис) платила за Рэйнбоу-Лодж всего шестьдесят пять фунтов в неделю. Шестьдесят пять фунтов? Рой разинул рот. Столь наглая несправедливость чуть не убила его. Он больше года спал на матрасе шириной с детскую кроватку в комнате площадью три квадратных метра, питался объедками, а платил столько, что на эти деньги можно было снять целый дом. Жадная корова! Он сказал это вслух, не боясь последствий. А потом повторил:

— Жадная траханая корова! — Рой прыгал по пустой комнате и молотил кулаками воздух. — Приди и напугай меня! Давай, попробуй! А если попробуешь, я убью тебя, сука!


В середине второй половины того же дня сержант уголовного розыска Трой припарковался в дальнем конце Суэйн-Кресента, и к Рэйнбоу-Лоджу двинулись два полицейских. Барнеби неодобрительно посмотрел на старую красную «хонду», стоявшую на тротуаре.

— От радуги мало что осталось, — сказал сержант Трой, когда поскреб ногтем краску на старой садовой калитке. Оранжевая и зеленая краски почти стерлись, а красная осыпалась.

— И от сторожки тоже.

Главный инспектор Барнеби шел за сержантом по цементной дорожке и осматривался по сторонам. Его душа садовода ныла при виде заросшего и запущенного палисадника. Было жалко засохший люпин и замученные ясколки. Зачем их сажали? Нужно было просто залить все цементом и не мучиться. Понимание того, что его реакция неадекватна, не улучшало Барнеби настроения. Он пытался успокоиться. Ему предстояло войти в дом, где внезапно умер человек, которого кто-то искренне оплакивал. Впрочем, при его работе зарекаться не следовало.

Трой постучал в дверь и подождал. Он заметил, что черные бархатные шторы с рисунком в виде звезд и планет слегка заколыхались. Ободренный, он постучал еще раз. Дверь медленно открылась.

Перед ним было пустое пространство.

— Привет.

Трой опустил глаза. На пороге стоял ребенок. Костлявая худенькая девочка с косыми глазами и волосами, напоминавшими солому. Она прошептала:

— Вы — социальный работник?

— Нет, — ответил Трой. А потом мягко добавил: — Вообще-то мы полицейские. Как ты думаешь, можно нам войти на минутку?

— Сержант, покажите ей свое удостоверение, — сказал главный инспектор, уже доставший свое. Благодаря влиянию телевидения даже годовалые малыши знали, как должна действовать полиция в таких случаях. Барнеби считал это правильным, но жалел, что всяким жуликам и проходимцам люди открывают дверь, не требуя у них никаких документов.

Они стояли на кухне. В комнате было очень чисто, но больше ничего хорошего о ней сказать было нельзя. Уродливая потертая мебель, полка без ручек. Твердые пластиковые стулья вокруг старого пластикового стола. Потрескавшийся линолеум.

Когда сержант, стоявший у него за спиной, издал нечленораздельный звук, Барнеби обернулся. Трой был бледнее полотна — даже бледнее девочки, хотя это было невозможно — и во все глаза смотрел на пакеты, лежавшие на столе. Красные, белые и синие пакеты с надписью «Теско».

— Что это с тобой?

Трой попытался взять себя в руки, и постепенно к нему начал возвращаться здравый смысл. То, что покойница покупала продукты в «Теско», еще не значило, что она не покупала их в других местах. И вино он выпил почти два дня назад. Конечно, сейчас он уже что-то почувствовал бы. Но тут сержант вспомнил, с каким трудом проснулся сегодня утром, как хотел спать, и ощутил приступ тошноты.

В туалете рядом с кухней послышался шум спущенной воды. Оттуда вышел какой-то подросток и серьезно посмотрел на главного инспектора. А Барнеби посмотрел на него с любопытством. День назад он увидел бы совсем другого человека. Рой, понимавший, что его внешность может скорее встревожить человека, чем успокоить его, резко сменил имидж. Приняв душ, смыв с волос лак и просушив их, он стал выглядеть не только чище, но и моложе. Вынул из носа кольца и цепочку (что оказалось довольно болезненно) и оставил два кольца только в ушах. Джинсы и майка с длинными рукавами, еще влажная после стирки, скрыли большинство его татуировок. Но скрыть пунктирную линию на горле с надписью «Режь здесь» было труднее. Рой сделал это, завязав на шее один из платков Авы.

Барнеби, действовавший вслепую, решил быть осторожным. Умершая женщина могла быть матерью девочки. Впрочем, парнишки тоже. Девочка шепнула (достаточно громко, чтобы это услышал Барнеби):

— Рой, это не социальные работники.

— Могла бы и не говорить. — Рой кивком указал на раздвижную дверь из пластика. — Если хотите присесть, то там просторнее.

— Ничего, и здесь сойдет, — сказал Барнеби. А потом добавил, надеясь их подбодрить: — Мы ненадолго.

Трой сел к столу, отодвинул в сторону молочную бутылку с лютиками и положил на крышку свой блокнот. Барнеби оперся о плиту. Карен залезла на высокую табуретку и обвила ее ножки тонкими голенями. Рой остался стоять. Он выглядел очень настороженным. А девочка — еще больше. Барнеби казалось, что она еле дышит от страха. Инспектор улыбнулся и увидел, как в ответ обнажились ее плохие зубы.

— Пожалуйста, скажи, как тебя зовут.

— Карен Гаррет.

— А тебя?

— Рой, — ответил подросток. — По-французски это значит «король».

— Фамилия? — спросил Трой.

— Вы не найдете меня ни в одном из ваших файлов.

— Просто для протокола… — сказал Трой и преувеличенно вежливо добавил: — Сэр. — Они не хотели устраивать пикировку раньше времени.

— Если уж вы так хотите знать, то Прист.

— Кем вы приходитесь миссис Гаррет?

— Я — ее квартирант. Но, — быстро добавил Рой, — и друг тоже.

— Карен, а ты — ее дочь? — спросил Барнеби. — Верно?

— Как будто не знаете, — ответил Рой.

— Как вы тут справляетесь?

— Нормально. У нас есть еда… — Он кивком указал на яблоки, апельсины, свежие овощи, молоко и свежий хлеб. — Все.

— Вы здесь одни?

Они ответили в унисон:

— Ее тетя приедет завтра.

— Моя тетя приедет завтра.

— Мы уже сказали об этом людям со «скорой помощи», — солгал Рой. — Больница свяжется с советом.

— Отлично. Мы хотим задать вам несколько вопросов о передвижениях миссис Гаррет в среду.

— Как это? — спросил Рой.

— Может быть, начнем с самого утра?

— Все было как обычно. — Карен наморщила лоб и задумалась. — Я встала. Ава позавтракала…

— Что она ела? — спросил Трой.

— Кажется, тост и кофе.

— Ты ела то же самое?

— Сначала я съела хлопья. Потом кусочек тоста. А потом она пошла во «Всегда готов» за сигаретами.

— Она пыталась посылать за сигаретами ее, вы можете в это поверить? — спросил Рой. — Совсем ребенка.

— Рой… — остановила его Карен. — Она принесла два пакета супа и грибы. Мы съели их примерно в час дня.

— А где были в это время вы, мистер Прист? — спросил Трой.

— В постели.

— Значит, вы не работаете?

— Еще как работаю! — злобно ответил Рой. — И за все плачу!

— Значит, вы не можете…

— Просто на этой неделе я работаю в ночную смену. Конечно, я не уйду, пока мы не решим, как быть с ребенком. В «Теско» работают хорошие люди.

— Итак, Карен, — мягко напомнил Барнеби, — что было после ленча?

— Потом она поехала на радио.

— Это был прямой эфир? — спросил Трой.

— Что?

— Она должна была ехать на радио?

— Конечно, должна была, — сказал Рой и хлопнул себя по лбу, удивляясь такому невежеству.

— А в котором часу миссис Гаррет вернулась? — спросил Барнеби.

— Около пяти.

— Она разрешила нам купить рыбу и чипсы.

Трой улыбнулся Карен.

— Значит, сюда приезжает гриль? — Он не смог скрыть удивления.

— «Рамблинг-Там», — ответил Рой. — Раз в неделю.

— И… Ава ела с вами?

— Нет, — ответила Карен. — Она собиралась, но…

— Для чего вы задаете эти вопросы? — воинственно спросил Рой. — «Она ела то, она ела это…»

Его досада на то, что приходится бродить в потемках, была понятна. Если бы здесь не было девочки, Барнеби и в голову бы не пришло церемониться. Жаль, что он не выяснил ситуацию заранее. Иначе взял бы с собой женщину-полицейского. Причина смерти человека — не государственная тайна. Завтра об этом узнают все. Он подыскивал нужные слова, но понимал, что для девочки худшее уже произошло. Так что можно было сказать правду. Он пытался сделать так, чтобы это прозвучало обыденно.

— Карен, боюсь, твоя мама умерла от того, что она что-то выпила или съела.

— Вот почему, — вполголоса добавил сержант Трой, — нам нужно выяснить, что это было. На случай, если оно может грозить другим людям.

— Но поскольку вы оба здоровы, — подхватил Барнеби, — ясно, что она ела то, чего вы не ели. Как ты думаешь, она могла зайти куда-нибудь после выступления по радио? Может быть, она пила чай?

— Ни за что, — ответила Карен. — Она слишком волновалась. И хотела поскорее вернуться домой.

— И на радио она тоже ничего не ела, — сказал Рой. — Они предложили ей чай в пластмассовой чашке, а она так рассердилась, что даже не прикоснулась к нему.

— Понятно. — Барнеби невольно обвел взглядом кухню и вспомнил выражение «мания величия». — А что было, когда она пришла домой? Может быть, она выпила джина с тоником?

— Ава мало пила, — ответил Рой.

— Однажды она пила «водкатини». — У Карен это слово прозвучало так, словно мартини с водкой было невероятно изысканным напитком.

— Наверно, она что-то выпила с этим малым, — сказал Рой.

— С каким малым?

— Ей позвонили с Би-би-си, — сообщила Карен. — Какой-то мужчина хотел взять у нее интервью.

— Она думала, что станет звездой, — сказал Рой.

— Во сколько это было?

— Незадолго до половины шестого.

— Да, точно, — подтвердила Карен. — Потому что когда приехал гриль, она пошла наверх готовиться.

— Подожди минутку, — лихорадочно строча, попросил Трой. — Готовиться к чему?

— Он хотел пригласить ее на обед.

Почему-то Барнеби ощутил укол тревоги. Возможно, в этом была виновата скорость. После радиопередачи не прошло и двух часов. Сомневаться не приходилось: какой-то конкурент Пантинга с местной радиостанции позвонил на Би-би-си с целью привлечь к себе внимание. Должно быть, там поднялась целая буря. И все же Барнеби не мог понять, почему это вызвало столь быструю реакцию. Впрочем, откуда ему было это знать? Его собственный опыт общения со средствами массовой информации ограничивался ответами на вопросы во время брифингов.

— Карен, ты случайно не знаешь имя этого человека?

— Нет. Но он — главный продюсер, — ответила Карен.

Это тоже прозвучало фальшиво. Продюсер, да. Барнеби уже представил, как этот человек называет себя продюсером. Главный продюсер? Возможно, если он хотел произвести впечатление. Хотя вряд ли. Очень старомодно.

— Его звали Крис, — подсказал Рой.

— А фамилию ты не запомнил? — поинтересовался Трой.

— Ава не сказала. — Рой едва не брякнул «но записала», однако вовремя спохватился. Он представил себе, что будет дальше. Они станут искать бумажку в ее сумке. И найдут кошелек, в котором нет ни монетки. Заинтересуются, куда девались деньги. И схватят его за воротник.

— Это было радио Би-би-си? Или телевидение Би-би-си?

— Должно быть, радио. Во всяком случае, он попросил ее встретиться с ним в Радиодоме.

— Как она туда поехала? — спросил Трой.

— Доехала до Аксбриджа, оставила там машину и села в подземку.

— Она должна была встретиться с ним в регистратуре, — быстро добавила Карен.

Барнеби попытался представить себе регистратуру Би-би-си. С тех пор как он был там, прошло около года. Калли записывала на радио спектакль по роману Генри Джеймса[106], и он приехал, чтобы пригласить ее на ленч. Инспектор помнил множество кресел и диванов, разбросанных по очень большой площади. С улицы туда мог войти любой, но, чтобы подняться в здание, требовалось зарегистрироваться и получить пропуск. Если встреча не была назначена заранее, это превращалось в большую проблему. Повсюду стояли охранники в форме.

Выходило, что его тревога не имела под собой почвы: этот Крис без фамилии действительно был штатным сотрудником. Тридцать лет работы в полиции делают человека подозрительным. Прибавь к этому богатое воображение, и изменники начнут тебе чудиться за каждым углом.

— Сэр?

— Извини.

Барнеби рывком вернулся к действительности, и Трой, который был готов прочитать ему последнюю запись в своем блокноте, помрачнел. Шеф отвлекся на секунду. Всего лишь на секунду. И лишил Троя возможности слегка поквитаться с ним…

— Видимо, Ава вернулась домой поздно. Около одиннадцати.

— Ты слышала, как она пришла? — спросил Барнеби.

Карен не ответила. Когда все умолкли и стали ждать ответа, ее осенило. Лицо девочки страшно исказилось. Она пыталась заговорить, а когда это удалось, ее голос сорвался.

— Я лежала в постели, но слышала, как она поднималась по лестнице.

Она прижала дрожавшую руку ко рту, словно хотела взять свои слова назад. Или вовсе не говорить их. Рой смотрел на нее с тревогой и опаской.

Барнеби подошел к девочке, наклонился и бережно положил руки на ее плечи.

— Карен, в чем дело? Что случилось?

— Я. Она. Я не могу. Мне очень жаль. Я не знала. Мне очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень…

— Стоп. — Он взял ее за руку. — Все в порядке. Что бы ни было, все в порядке.

— Нет. Я это сделала. Мне очень жаль.

— Расскажи мне.

— Не могу. Не могу.

— Постарайся, Карен. — Барнеби говорил спокойно, но волновался все сильнее. — Я уверен, что мы сможем во всем разобраться.

— Слишком поздно.

Постепенно она перестала дрожать. Приступ безумия прошел, оставив после себя мучительную боль. Она смотрела на Барнеби широко раскрытыми глазами.

Главный инспектор отпустил ее руку и мягко спросил:

— Это касается твоей матери?

— Ава! — протяжно провыла она.

— Послушай, Карен, если ты не скажешь, что это было, мы не сможем помочь тебе.

«Ага, как же, поможешь ты», — подумал Рой. Этот малый знал свое дело. Комар носу не подточит.

Трой ждал, думая о Талисе-Линн. Пройдет еще пара лет, и она будет в возрасте Карен. Если бы он увидел дочь в таком состоянии, то сошел бы с ума. Даже при одной мысли об этом у него холодело в животе.

— Ты говорила с ней в ту ночь? — снова спросил Барнеби. — После того как она пришла домой?

Эти слова попали в точку. Девочка судорожно напряглась и застыла на месте.

— Может быть, вы поссорились. — Такое вполне могло быть. Ссора с матерью, вслед за которой наступает смерть. Разве после такого можно жить? — У меня тоже есть дочка. Мы всегда ссоримся.

Кейт замотала головой так, что ее бесцветные волосы разлетелись в стороны.

— Но вы разговаривали?

— Нет. Она. Она. — Карен начала плакать. — Она звала меня. На лестнице.

— Оставьте ее в покое!

Барнеби яростно махнул Рою рукой, но Карен этого не заметила. Она заплакала еще громче. По ее искаженному горем лицу покатились слезы.

— Я слышала ее. Но не вышла. Не вышла.

И тут Барнеби все понял. Понял и осознал тяжесть бремени, которое он невольно взвалил на этого ребенка. Бремени, которое она будет нести до конца своей жизни, если он ничего не придумает. Причем немедленно.

— Послушай, Карен. Доктор, который делал… который узнал, как умерла твоя мать, сказал, что метиловый спирт, который она проглотила, начинает действовать немедленно. — Он сделал паузу. — Карен, ты меня слушаешь?

— Но… она приехала домой.

— Да. Иногда проходит несколько часов, прежде чем человек теряет сознание. Но когда процесс начинается, он необратим.

Карен была сбита с толку.

— Я хочу сказать вот что. Даже если бы ты встала, то все равно ничего не смогла бы сделать. Абсолютно ничего.

— Ей… было… больно?

— Нет. Она просто легла, уснула и во сне потеряла сознание. Поэтому она ничего не чувствовала.

— Ну, вот видишь? — сказал Рой с таким видом, словно уже говорил ей это.

Она начала вытирать лицо рукавом грязной блузки.

— Ох… Это правда?

— Чистая правда.

Возвращаясь в Костон, Трой снова и снова представлял себе эту сцену. То, как повел дело главный инспектор, произвело на него сильное впечатление. Обижаться и одновременно восхищаться было ему несвойственно. Он тоже искренне жалел девочку. И тоже пытался быть добрым и тактичным. Но не учел энциклопедические знания шефа. Именно сведения о метиловом спирте позволили изменить ситуацию. Когда они уходили, Карен перестала дрожать и плакать. На ее щеках даже появился слабый румянец. Откуда он взял эту информацию? В отчете патологоанатома этого не было. Наверно, где-то вычитал. Конечно, можно спросить. Любопытство — не порок.

— Сэр…

Барнеби хмыкнул в ответ.

— Как удачно, что вы все знаете о метиловом спирте.

— Что?

— Это очень помогло малышке.

Барнеби, который не знал о метиловом спирте ровным счетом ничего, хмыкнул снова.

«На это он мастак, — подумал Трой. — Старый молчун. Не хвастается, как сделал бы на его месте любой другой. И я тоже. Другим боссам до него далеко. Вот, например, помню…»

— Столбик!!!

— Уй… — Хруст. — Извините, шеф.


Ближе к вечеру курьер доставил на участок запись радиопередачи. Когда Трой принес ее в кабинет и вставил в плеер, Барнеби только успел взяться за теплую датскую плюшку с пеканом и кленовым сиропом.

У них появилась счастливая возможность представить себе выступающую Аву, потому что перед отъездом из Рэйнбоу-Лоджа Барнеби попросил дать ему ее фотографию. Снимок явно делал не профессионал (поза Авы была чересчур театральной, а освещение — ужасным), и все же это было лучше, чем ничего.

Когда зазвучала запись, Барнеби вспомнил сделанное Джойс описание Авы: «хвастливая, но грустная». Особой грусти он не заметил, но не заметить хвастливость было невозможно. Пять секунд это казалось забавным, а потом становилось скучным. Однако нажать на перемотку Барнеби не решался.

— Бедный малый, — пробормотал Трой. И все же он засмеялся, когда Ава небрежно оскорбила своего интервьюера. Она не могла представить себе, что кто-то захочет говорить с ним.

Барнеби тоже не сочувствовал ведущему. По его мнению, человек, который придумал себе говорящий псевдоним Кори Пантинг[107], ничего другого не заслуживал.

Наконец Ава заговорила о своем даре и описала, как она общалась с мертвым в Церкви-за-Углом. Барнеби выпрямился. Трой тоже стал более серьезным.

— «…нужно помнить, что рассказана лишь половина истории.

— Значит, в следующее воскресенье мы услышим окончание?

— Совершенно верно».

Трой снова фыркнул (на этот раз его насмешило выражение Пантинга «Церковь-на-Задворках») и выключил плеер.

Но Барнеби не смеялся. Он думал, что Ава — настоящий подарок для мошенника. Хвастливая, мечтающая, чтобы ее заметили, и лгущая даже самой себе. Достаточно крупинки лести, и она будет танцевать под дудку любого незнакомца. Тем более если звук этой дудки доносится из волшебного Радиодома.

— Она говорила так убедительно… — промолвил Трой.

— Спекулянтам по-другому нельзя, — ответил Барнеби. — Торговцы, политики, актеры никогда не добьются успеха, если не будут говорить с апломбом.

— Вы же не верите в эту чушь насчет духов, правда?

— Не начинай, — отмахнулся Барнеби. — Ну что, нашел «Криса»?

— Получил ответ из Би-би-си. На «Радио-1» есть Крис Мойлс, но он слишком знаменитый, так что это явно не он. Кроме того, они не стали бы интересоваться Авой, потому что это «не их формат». «Радио-2» делает доки…

— Доки?

— Документальные передачи, шеф. Но они берут интервью только у музыкантов и звезд шоу-бизнеса. Правда, у них в штате три Кристофера. Один в отпуске, другой — молодой специалист и работает у них всего месяц, а третий — звукоинженер. Я позвонил им по добавочному и оставил сообщения. На «Радио-3» — пустышка. Они вообще ни у кого не берут интервью. Там сидят одни «яйцеголовые». Все планируют заранее. Там ловить нечего. И Крисов у них тоже нет.

Барнеби опустил голову на руки.

— Шеф…

— Дальше, дальше.

— С «Радио-4» нам повезло больше. Но сейчас очень мало программ составляют независимые сотрудники. С ходу никто не смог ответить, есть ли у них специалист по спиритуализму, но обещали проверить. В «Последних известиях» есть малый по имени Кристофер Лоуренс. Я говорил с ним, но это не он.

— Конечно нет.

— Кроме того, я связался с лондонской редакцией Би-би-си, с Мировой службой в Баш-хаусе…

— Вы провели большую работу, сержант. Выражаю вам благодарность.

— Да уж… — Трой немного помолчал. — Шеф, я думаю, мы даром тратим время.

— Я тоже. Но без этого нельзя обойтись. Я не смогу обратиться наверх до тех пор, пока мы не проверим все, что можно проверить.

При словах «обратиться наверх» Трой скорчил преувеличенно испуганную мину и провел кончиком большого пальца по собственному горлу. Их начальник был чокнутым. Никто не входил в его кабинет без дольки чеснока или двух скрещенных палочек. И это в двадцать первом веке…

— Сэр, но он действительно встретил ее в Радиодоме.

— Я думал об этом. Попробуй связаться с Роем, хорошо?

— «Рой — по-французски король», — засмеялся Трой, перелистал блокнот, нашел номер и набрал его. — Сержант Трой, уголовный розыск Костона… Да, это опять я.

— Спроси его, был ли при ней мобильник, когда она уходила из дома.

Трой спросил и начал слушать.

— Да, сэр. Более того, они уверены, что это предложил Крис. Она явно дала ему свой номер.

Барнеби протянул руку к трубке.

— Рой, я вот что подумал… Нет ли другой фотографии Авы?.. Понятно… Никто не говорит, что это твоя вина… в таком случае нам придется заехать еще раз и получить у тебя более подробное описание. Нам нужно знать, как она выглядела, когда отправилась на встречу с этим человеком… Нет, боюсь, что о плате здесь речь не идет… Кстати, ты не помнишь, как выглядел ее мобильник?.. Спасибо. Еще увидимся.

— Ай да малый! — Сержант Трой засмеялся снова. — Что вы хотите сделать, шеф? Составить электронный фоторобот?

— Ты прав.

— Думаете, до этого дойдет?

— Ничуть не удивлюсь.

Глава восемнадцатая

— Ну, как дела в конторе, дорогой?

Никто не произносил слово «дорогой» так, как Джильда. Со смесью снисходительности, усталости и презрения. Оно никогда не было случайным. Никогда не вставлялось в беседу небрежно, но вонзалось в съежившуюся кожу адресата резко и точно, как бандерилья.

— В конторе, дорогая? — переспросил Эндрю, прекрасно зная, как жена ненавидит, когда повторяют ее слова. Она называла это «попугайством». Латам поступал так, когда не желал отвечать на вопрос и даже думать о нем. При этом повтор сопровождался вежливой, но насмешливой улыбкой.

Сегодня Джильда превзошла себя. Она сидела на двухместном диванчике, искусно задрапировавшись в парусину цвета фламинго и сирени, которой можно было накрыть пару верблюдов. На перламутровом столике стояла разрисованная золотыми рыбками банка «Молтизерс»[108]. Эндрю как зачарованный следил за пухлыми белыми пальцами, хватавшими дюжину мягких шариков и отправлявшими их в рот. За этим следовал один жадный глоток, после чего процесс возобновлялся.

— Куда ты смотришь?

— Мой ангел, я думаю, каким собирательным существительным можно назвать множество «Молтизерс».

— Собирательным чем?

— Ну, вроде стаи скворцов. Или скопища дикобразов.

— Мешок.

— Мешок! — воскликнул Эндрю и радостно хлопнул в ладоши.

— Постарайся не повторять все, что я говорю.

— Все, что ты… — Эндрю осекся. Правила поведения пишет рука, в которой находится кошелек.

— Ты не ответил на мой вопрос. Как дела в конторе?

— Лучше не бывает.

— А я слышала совсем другое.

Эндрю не стал спрашивать, что именно она слышала. И от кого. Время от времени ему нравилось демонстрировать свою независимость. Она все и так скажет.

В действительности дела шли хуже некуда. За годы подневольного положения шкура Эндрю, толстая от природы, приобрела пару дополнительных слоев. Но новая ситуация, в которой оказалась фирма «Форчун и Латам» (как теперь называли контору все, кроме самого Эндрю), начинала его угнетать.

Через двадцать четыре часа после прочтения завещания Лео Форчун, которому досталась львиная доля наследства Бринкли, повесил на дверь кабинета Денниса табличку со своим именем. В отсутствие клиентов эта дверь оставалась открытой, и люди привычно входили и выходили из кабинета, чтобы поговорить с Лео, задать ему вопрос и получить совет. Почему-то это злило Латама больше, чем внезапное возвышение Форчуна и его попытки командовать фирмой.

Хотя Эндрю всегда наслаждался своим кабинетом, из которого можно было лениво следить за рабочими муравьями, ощущая собственное превосходство, теперь эта ситуация казалась ему невыносимой. Часто, отрываясь от «Файнэншл таймс», Латам замечал, что кто-то следит за ним через стекло. Черт побери, это напоминало жизнь в аквариуме! Когда Джессика и Гейл Фуллер склонились над кофеваркой и посмотрели в его сторону, пытаясь сохранить бесстрастные мины, это стало последней каплей. Потом Гейл сказала что-то Джессике, прикрывшись рукой, после чего девушка безудержно расхохоталась и убежала в туалет. Было ясно, что речь шла о нем; Эндрю догадывался, что они обсуждают его сексуальные подвиги. Это его очень разозлило. Одинокая мисс Фуллер была рада перепихнуться после работы. Зная, что молния не ударяет в одно и то же место дважды подряд, она снимала трусики раньше, чем он успевал вытащить свой член.

Что ж, положить этому конец будет нетрудно. Он перехватит Гейл перед уходом и выскажет ей свое неудовольствие. После этого она запрет рот на замок. Но когда рабочий день закончился, за Гейл зашел кто-то из счетоводов, и они ушли вместе.

— Это был молодой человек, которому достались клиенты Денниса, — сказала Джильда.

— Какой молодой человек? — Слава богу, стоял вечер пятницы. Рабочая неделя закончилась.

— Который ввел меня в курс того, что происходит в конторе.

— Он не молодой. Ему сорок два года.

— Значит, у тебя не осталось клиентов вообще?

— Я хожу в контору каждый день. Работаю. Не путаюсь у тебя под ногами. За это ты платишь мне так называемое жалованье. Таковы были условия договора.

— Звучит неважно.

«Она права, черт побери, — подумал Эндрю. — Утешение одно: это ненадолго. Все в мире меняется, верно?» Не такой уж он моллюск. Он составлял планы с того самого дня, когда очутился в ошейнике раба. Грубые планы, тонкие планы, кратко-и долгосрочные планы, дурацкие планы, не имевшие никакого шанса на успех и составленные лишь для смеха. Пока ни один из них не осуществился, но то, что он сделал в последние недели, сулило удачу. Он скрестил пальцы, боясь сглазить.

Составляя эти планы, Эндрю писал и переписывал сцену своего прощания с Джильдой. Обращал внимание на каждую мелочь, оттачивал каждое оскорбление, совершенствовал стиль. Сначала она не поверит своим глазам. И ушам тоже. Не сможет понять, что ее муж, бедный униженный дурачок, которого она много лет топтала ногами, обзавелся плотью, костями и мускулами, надел сверкающие доспехи, взял в руку копье и изо всех сил вонзил его ей в сердце. Йес!

Но пока что она продолжает зудеть. Лучше ответить.

— Извини, дорогая. Я был за тридевять земель отсюда.

— Если бы, — сказала Джильда.


Вчера после ухода полиции Рой почему-то перестал волноваться. Похоже, первая попытка оказалась удачной. Он чувствовал, что может справиться с чем угодно. Подросток храбро позвонил в справочное бюро «Граждане» и спросил, что нужно делать, когда умирает человек; не следовало позволять людям, крутившимся вокруг, интересоваться, почему он до сих пор этого не сделал. Конечно, в справочном бюро пытались узнать его имя и телефон, но Рой сумел от них отбиться.

Потом, когда пришло время пить чай, снова позвонил коп в штатском, который торчал здесь все утро. Нельзя ли ему увидеть мобильник Авы? Рой уже знал, что в сумочке Авы телефона не было, но пообещал поискать.

— Рой…

— Что?

— Как ты думаешь, Карен по-французски означает «королева»?

— Нет.

— Оно тоже начинается на «кы».

— Это тут ни при чем.

— Почему?

Рой не хотел забивать себе голову такой ерундой. Он знал значение своего имени только благодаря школьной учительнице. Она обнаружила его горько плачущим в раздевалке. Две девочки сказали ему, что их матери знали его мать и что она бросила его, потому что от него воняло и потому что он был хуже мусора. Учительница сказала, что это неправда, потому что мать дала ему самое великое, громкое и славное имя в мире. Вот так он и узнал, что Рой по-французски означает «король».

Карен, уставшая ждать ответа, начала чистить большой и сладкий апельсин сорта «яффа».

— Рой, правда, апельсины чудесно пахнут?

По мнению Роя, после исчезновения вонючих окурков все стало пахнуть намного лучше. Конечно, мебель и шторы пованивали по-прежнему, но воздух явно стал чище.

— Юная Карен, я рад, что вы не курите.

— Ава бы мне не позволила.

— Это верно.

— Она говорила, что убьет меня, если я буду красть ее сигареты.

Рой продолжал тревожиться за Карен. Когда девочка не замечала, он пристально следил за ней. Она перестала плакать и когда не жаловалась на головную боль, то делала вид, что все нормально. Однако Рой знал, что это не так. Нормально уже не будет. Он знал это по собственному опыту. В их детском доме некоторое время находился мальчик, мать которого умерла от передозировки наркотиков. Малыш плакал день и ночь, и с ним возились три воспитательницы.

— Хочешь половинку? — Она протянула ему апельсин.

— Нет. Теперь мы можем съедать по целому апельсину каждый день. И не забудь про молоко.

— Он хорошо пахнет. Но по-другому.

— Он свежий. Посмотри. — Рой перевернул картонный ящик и ткнул пальцем в дату. — Использовать до девятнадцатого. Если мы этого не сделаем, апельсины испортятся.

— Как это?

Рой объяснил, что они прокиснут. Ему нравилось разговаривать с Карен. Казалось, у него появилась младшая сестра. Она смотрела на него снизу вверх и задавала кучу вопросов. Ответов на большинство Рой не знал, но притворялся, что знает. Причем отвечал уверенно; Карен должна была чувствовать, что может на него положиться.

Конечно, им было чему учиться. Они уже пробовали готовить овощи. Вчера вечером Рой положил в кастрюлю брокколи и картошку и варил их, пока картошка не стала мягкой. Правда, к этому времени капуста совсем разварилась. Но на упаковке с рыбой была инструкция, так что все получилось.

После этого они собирались взяться за комнату Авы. Рою казалось, что еще рановато, но это предложила Карен. Она сказала, что Рой не должен спать в чулане, если платит за весь дом. Кроме того, они смогут поискать там мобильник, которого больше нигде нет.

Рой сказал, что возьмется за это. Карен может ему помогать, но только если она чувствует, что способна на такой подвиг. Они взяли во «Всегда готов» несколько ящиков, чтобы сложить в них все ценное. А остальное отправится в костер.

Он начал опустошать платяной шкаф. Складывал одежду в аккуратные кучки и выносил на лестничную площадку. На комод с вышедшими из моды свитерами и попахивающим нижним бельем много времени не понадобилось. Все это тут же отправилось в мешок для мусора. Парики, украшения и пустые сумочки он положил в ящик из-под чипсов «Уокер Криспс».

Кровать Рой оставил на десерт. Он не хотел прикасаться к ней. Воспоминание об Аве, лежавшей с открытым ртом и смотревшей на него, было еще слишком сильным. На наволочке застыло желтое пятно рвоты. Он подумывал надеть резиновые перчатки, но не хотел выглядеть педиком. Даже в собственных глазах. Впрочем, перчаток у них не водилось, так что и говорить было не о чем.

Постель нужно сжечь. Одеяло, простыни, подушки, матрас — словом, все. Рой решил выбросить их в окно, выходившее на задний двор. Отличный получится костер.

Рисунок на постельном белье был дурацкий. Женщины в странных поднятых юбках, танцующие на носочках, и летящие в воздухе мужчины в костюмах типа Робина Гуда. Все белье было грязным.

Вскоре после переезда Роя Ава сказала ему, что выдающийся дар не позволяет ей заниматься домашним хозяйством, а потому все, с чем не справится Карен, будет оставаться таким как есть. Это автоматически означало, что стирать в доме никто не станет.

Выбросить стеганое одеяло оказалось не так-то просто. Окно, и без того маленькое, имело старомодную раму, в которой створки открывались порознь. С матрасом было еще тяжелее. Рой решил, что лучше вынести его на площадку, спустить по лестнице и оттащить за угол. Сбросив матрас на пол, он обнаружил лежавший на сетке конверт, взял его кончиками пальцев и заглянул внутрь. Конверт был битком набит деньгами. Рой машинально сунул его в карман, но тут же вынул обратно. Нужно было как следует подумать. Началась новая жизнь. Теперь ему есть о ком заботиться.

Он попытался сосчитать деньги, но это оказалось нелегко. Пятидесятифунтовые банкноты отсырели и слиплись. Рой осторожно разъединил их. Бумажек оказалось девять. В четырех связках двухфунтовых банкнот было еще четыреста фунтов. Еще одна бумажка лежала отдельно.

— Карен… — Она мыла посуду, как обычно, разговаривая сама с собой. Ворча, словно старая судомойка. — Карен! — снова позвал он.

— Что?

— Посмотри, что я нашел.


В то же субботнее утро Дорис лихорадочно просматривала «Эхо». Она надеялась найти в газете новые подробности о смерти Авы, но там была только обычная ерунда, которую печатают по выходным. Спорт, скачки, гороскопы, несколько рецептов. Дорис вырезала один из них, казавшийся аппетитным (сандвич с ветчиной и сыром, зажаренный в масле и украшенный яйцом), и отдала газету Эрнесту.

Она посмотрела на часы. Вчера вечером из-за хлопот с распаковыванием вещей в Эпплби-хаусе поговорить с Бенни толком не удалось, поэтому она решила перехватить подругу утром у нее на квартире.

Обычно Бенни заканчивала завтракать в половине десятого, а потом уходила в дом. На всякий случай Дорис приготовила записку. Однако ей повезло. Бенни была у себя, но казалась ужасно расстроенной. Ее буквально трясло. Дорис тут же насторожилась.

— Что случилось?

— Я читала книгу. Они попросили меня… Кейт и Мэллори. Я так обрадовалась… Приятно принимать участие в деле. Ну, ты меня понимаешь…

— Да, — ответила Дорис, войдя в квартиру. — Это так страшно?

— Ужасно. Дорис, мне кажется, я больше не выдержу.

— Так не читай.

— Там описывается меч… потрясающе острый. Почти волшебный. Он должен пробивать кожу, плоть, кости и мышцы. Может разрубить воина пополам. А еще там есть рыцарские поединки, лошади и головы, катящиеся направо и налево…

Сама Дорис прочитала бы такую книгу с удовольствием.

— Послушай, милая… Мэллори ни за что не стал бы тебя пугать, правда?

— Да, но…

— Куда это деть? — Она засунула толстую пачку бумаги обратно в большой пакет «Джиффи»[109]. — Отнеси его в дом и скажи Мэллори, что это настоящий шедевр.

— По-моему, это нехорошо, — сказала Бенни. — Начинать с вранья…

— Теперь ты в деле. Так что привыкай.

— Ты права. — Бенни взяла пакет.

— Не торопись, — сказала Дорис. — Кейт сейчас нет. Я видела, как она шла через дорогу.

— К Парнеллам? — спросила Бенни.

Ее неодобрительный тон заставил Дорис навострить уши. Бенни с симпатией относилась ко всем, и такая холодность была для нее необычной. Спросить прямо было неудобно, поэтому Дорис только подняла брови.

Но Бенни намек проигнорировала. Она бы никому не сказала, что именно настроило ее против Парнеллов. Точнее, против Джудит. Когда через несколько дней приехала машина для сбора мусора, Бенни увидела в контейнере свой подарок — мыло в виде шотландского терьера и губку. Джудит даже не удосужилась прикрыть его другими вещами или положить в сумку. Контейнер был хорошо виден из ворот Эпплби-хауса. Это абсолютное равнодушие к чувствам других людей сильно разозлило Бенни. Она была рада тому, что Парнеллы уезжают.

— Знаешь что? — решилась Дорис. — Я бы выпила чаю.

Бенни извинилась, заварила чай и достала миндальные пирожные. Когда она принесла в гостиную поднос, возник неловкий момент. Увидев Дорис в любимом кресле Денниса, Бенни невольно вскрикнула. Она тут же прикрыла рот рукой, но подруга ее услышала. Миссис Крудж вскочила, сослалась на то, что тут ей в глаза светит солнце, и села на канапе.

— Бен, ты пойдешь завтра в Церковь-за-Углом?

Рука Бенни задрожала так, что зазвенела крышка чайника.

— Для чего?

— Ну… Там пройдет поминальная служба. По Аве. Я думала, тебе это будет интересно.

— По Аве?

— Аве Гаррет. Медиуму, которая умерла.

— Ах да. — Опять эта Ава.

— Наверно, дознание уже закончилось.

Дорис тут же пожалела о своих словах. Лицо Бенни потемнело, и миссис Крудж догадалась, что она вспоминает дознание по делу Денниса. Тот ужасный день, когда Бенни вела себя очень странно и выступала с обвинениями.

Тут Бенни снова взяла чайник и начала разливать чай. Когда она добавила в чашки молоко и сахар, Дорис осторожно начала разговор, ради которого и пришла.

— Бен, я думала над словами, которые ты сказала в четверг.

— Какими словами?

— Когда я сказала о смерти Авы, ты очень рассердилась. А потом сказала: «Что я буду теперь делать?»

— Не помню.

— Ты так сказала, и я подумала…

— Посмотри на часы. — Бенни быстро встала, едва не опрокинув свою чашку. — Я… э-э… мне пора идти. Мэллори… э-э… «Чистотел»… э-э… собрание. — Она схватила пакет с рукописью. — Можешь не торопиться, Дорис. Допивай чай. Возьми еще одно пирожное. Когда будешь уходить, захлопнешь дверь.

Дорис допила чай и доела все пирожные. Она чувствовала, что заслуживает некоторой компенсации. Разве не она убедила Бенни сходить в Церковь-за-Углом? «Без меня, — думала Дорис, — бедный мистер Бринкли до сих пор парил бы в эфире, отчаянно желая вступить в связь с живыми. Вот и помогай людям после этого. Никакой благодарности». Было ужасно обидно оказаться в стороне от событий именно тогда, когда они приняли новый и чрезвычайно таинственный оборот.

Что-то произошло, иначе Бенни бы себя так не повела. Дорис вспомнила задребезжавшие чашку и блюдце, подхваченный пакет и то, как Бенни вылетела из комнаты. Она сбежала, вот как это называется. Удрала как заяц. Но почему? Доедая последний кусочек пирожного, Дорис поклялась, что непременно выяснит это.

Кейт прощалась с Эшли и Джудит. Вчера вечером они уже сделали это. Вчетвером, сидя за обедом. Вспомнив вечер, который они провели с Мэллори перед отъездом, Кейт решила, что это будет полезно. Конечно, Парнеллы уезжали не насовсем, но надолго.

Все произошло очень быстро. Еще до визита на Харли-стрит Джудит перевернула весь Интернет, разыскивая лучшую больницу и лучшего специалиста по таким болезням. Когда они встретились с врачом, Джудит показала ему список и последовала его совету. Эшли все рассказал Кейт, когда Джудит ездила в Костон заказывать билеты на самолет.

Клиника тропических болезней «Лафонтен» находилась в Приморских Альпах, на границе Франции и Италии. Джудит предстояло жить в гостинице совсем рядом с клиникой. Судя по всему, там был чудесный воздух. Джудит очень волновалась и с трудом держала себя в руках. Напротив, Эшли был само спокойствие. Когда Мэллори спросил, как он себя чувствует, Эшли ответил просто:

— Я рад, что наконец что-то произойдет.

Трапеза оказалась не слишком успешной. Скоро стало ясно, что Эшли она доставляет удовольствие, но Джудит пришла только из вежливости. Когда Эшли стал уговаривать Кейт и Мэллори пользоваться садом Тревельяна, иначе там все пропадет, это ее не слишком обрадовало.

Кейт была по горло сыта ее недовольной физиономией. В конце концов, им предстояло приглядывать за домом Парнеллов и пересылать их почту. Когда на столе появилось блюдо с грушами в карамели, она чуть не вышла из себя. Конечно, потом Кейт пожалела об этом. Что бы чувствовала она сама, если бы Мэллори опасно заболел и не мог вылечиться?

Поэтому утром она собрала в саду самые красивые и спелые фрукты и принесла их Парнеллам за несколько минут до прибытия машины.

Эшли обнял ее и поцеловал в щеку.

Глядя на яблоки, Джудит сказала:

— О господи, что мы будем с ними делать? — Потом они сели в такси и уехали.

* * *
На ленч Рой и Карен ели суп из картонки, поджаристые булочки и острый пастернак с Ковент-Гардена[110]. Карен никогда не слышала о Ковент-Гардене, поэтому Рой объяснил ей, что это такое. Брусчатка, ряды прилавков, киоски, магазины, жонглеры, пожиратели огня. И выкрашенные серебряной краской мужчина с женщиной, которые не только не двигаются, но даже не моргают.

— Я думаю устроить там свое первое выступление. Надо же где-то начинать.

— А мне можно, Рой? Я буду все время хлопать. И смеяться.

— Здесь ты не смеешься.

— А там буду.

— Ладно. Ты будешь ходить с шапкой и собирать в нее деньги.

Это заставило их вернуться к вопросу о деньгах. Точнее, о деньгах, найденных в спальне Авы. Рой сказал, что им придется быть осторожными, но это не значит, что они не могут немного потратить. Для начала Карен понадобится одежда. То, что она носит сейчас, даже на пугало не надевают. И обувь.

— Эти тяжелые и здоровенные тебе не подходят.

— Но их носят все.

— Иногда их надеть можно. Но тебе нужны кроссовки.

— Ох, Рой… кроссовки…

— Все в порядке. Успокойся.

Утром (еще до пробуждения Карен) Рой целый час сидел в саду с чашкой чая и думал о деньгах. Он мог сложить несколько цифр, но все остальное было выше его разумения. Когда Рой отдавал Аве плату за неделю, у него оставалась примерно такая же сумма. Хватит ли этого на двоих? Кроме того, нужно платить за электричество и тому подобное. Ну ладно, сейчас лето. А как быть зимой?

Получать пособие на Карен он не мог. Сама Карен тоже не могла, хотя деньги принадлежали ей и были предназначены для нее. Расписываться в книжке и получать наличные имела право лишь Ава. Она делала это только в Костоне, веря, что в Форбс-Эбботе никто не знает о ее делишках. Рой догадывался, что именно могло бы оказать им финансовую поддержку, но как раз этого он сделать не мог. Как только выяснится их с Карен настоящее положение и дом попадет в компьютеры муниципального совета, все их богатство и счастье развеется, словно дым.

Кто-то потянул его за рукав.

— Рой, Рой…

— Карен, Карен.

— Можно нам пойти за новой одеждой и обувью в Ковент-Гарден?

— Нет. Мы пойдем в «Байрайт».

— Когда? Когда, Рой?

— Если хочешь, сегодня.

— Отлично! А там есть пожиратели огня? И серебряные люди?

— Нет.

— Теперь мы богатые. Неужели мы не можем сходить в Ковент-Гарден? Просто посмотреть…

— Однажды я свожу тебя туда. Не прыгай. У меня от тебя голова кружится.

— Рой…

— Ну что опять?

— Можно мне купить велосипед?

— Нет.

— А тогда можно мне выкрасить свою комнату в розовый цвет?


Рой уже бывал в «Байрайте» и знал, чего ждать, но Карен была уничтожена. Она стояла раскрыв рот и смотрела на огромный зал, уходивший на десятки метров вверх и на километры в разные стороны. Тысячи полок ломились от товаров, которые могли тебе понадобиться во всех случаях жизни, даже самых непредвиденных.

— Рой, я думала, это магазин…

— Это и есть магазин. Держись за тележку, ладно? И не вздумай отпустить. Иначе ты здесь потеряешься, и я никогда тебя не найду.

Карен крепко ухватилась за пластмассовые ручки. Она в жизни не видела такого количества людей. Столько бывало на стадионе во время футбольного матча, передававшегося по телевидению. Но тут люди ходили взад и вперед, и это было еще страшнее.

Они отправились в путь. Поскольку в Форбс-Эббот предстояло возвращаться на двух автобусах, Рой заранее решил, что они ограничатся минимумом. Только одеждой Карен и краской.

К несчастью, в проходе, по которому они шли, торговали постельными принадлежностями. На красивом пуховом одеяле была изображена история Золушки. От волшебной палочки крестной матери летели искры, а у мышей были шелковые хвостики. Кружевную наволочку украшал тот же рисунок, а на маленькой лампе с серебряным абажуром искр было еще больше. Карен предложили купить лампу.

Чтобы добраться до секции детской одежды, нужно было миновать прилавки с продуктами, а это означало новые заманчивые предложения. Предложение купить упаковку из двенадцати банок супа по цене восьми Рой отклонил, но отказаться от имбирной коврижки и коробки шоколада в форме ракушек не смог.

Когда они наконец добрались до места назначения, Карен выбрала три майки, джинсовую юбку, джинсы и замечательные кроссовки с красной лампочкой в задниках. А еще носки, белье и солнечно-желтый трикотажный свитер. Когда тележка наполнилась, ее содержимое потянуло всего на тридцать восемь фунтов.

Рой расплатился в кассе и гордо повернулся к Карен, надеясь, что девочка улыбнется. Но ее не было. Только что стояла рядом и вдруг исчезла. У мальчика перехватило дыхание. Он не мог ни двигаться, ни говорить.

Она исчезла. Дрожа от страха, Рой бросил тележку и побежал в магазин. В его мозгу возникали ужасные картины. Карен садится в машину с человеком, который следовал за ними по пятам. Отчаявшаяся бездетная женщина хватает ее за руку и утаскивает на улицу. Пара сатанистов, дружелюбных и безобидных с виду. У них есть дочка, ровесница Карен. Не хочет ли она поиграть с ней?

Рой остановился как вкопанный. Все безнадежно, магазин слишком велик. Нужно кому-то сказать, и о ней объявят по радио. И вызовут полицию. Ему придется описать девочку. Худенькая, маленькая для своего возраста. Цвет волос? Неопределенный.

Рой прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце больно колотилось о ребра. На кой черт ему это сдалось? Заботиться о ком-то — не фунт изюма. До сих пор он без этого обходился. Жилось несладко, но он справлялся. А теперь…

И тут он ее увидел. Перед витриной с куклами. Облегчение оказалось таким сильным, что он чуть не упал. А потом им овладел лютый гнев. Неужели Карен не понимает, что он отвечает за нее? Ну, маленькая… Рой сосчитал до десяти, не сводя с нее глаз. Потом сделал глубокий вдох, небрежно подошел к девчонке и сказал:

— А я ломал голову, куда ты девалась. Так-то ты мне помогаешь?

— Ох, Рой! — Карен взяла его за руку. Лицо малышки сияло. — Посмотри, посмотри! Это Барби.

Им пришлось потратить еще полчаса на выбор нужной Барби. Барби-наездница, Барби-кинозвезда, Барби-медсестра, Барби-секретарша, Барби в отпуске, Барби-пианистка. Плюс гардероб. Эта кукла знала толк в нарядах.

После того как Рой снова подошел к кассе и заплатил за Барби-космонавта, они пошли в кафетерий и взяли теплые булочки с сосисками, чипсы и кока-колу. Была не просто суббота, но час пик. Их окружали семьи, и Рой гордился тем, что тоже был семейным человеком. Он слушал, как родители разговаривали со своими детьми. В основном они ворчали. «Не шуми. Перестань пинать стул. Не трогай ее чипсы, у тебя свои есть. Положи сумку. А теперь посмотри, что ты наделал».

— Карен, не пролей коку.

— Не пролью.

— И доешь чипсы, пока не остыли.

— Доедай свои.

— Не груби.

— А ты не приставай.

— Я здесь главный, — сказал Рой. А потом добавил: — Что в этом смешного?

В воскресенье в Церкви-за-Углом было темно. Казалось, тисы стояли плотнее, чем обычно. Они жались друг к другу, словно в дремучем лесу, и задерживали солнечные лучи. Внутри горел свет, но тусклые лампочки в шестьдесят ватт не могли развеять полумрак.

Джордж вел себя странно. Все только об этом и говорили. На нем был хорошо вычищенный черный костюм. Мрачный вид давался ему с трудом. Как сказал один из прихожан, выражение на его лице было одно, а из-под него наружу рвалось другое.

Сегодня ни о каком общении с духами не могло быть и речи. Они собрались помянуть Аву Гаррет, ныне ушедшую в мир иной, хотя причины и обстоятельства этого ухода до сих пор оставались неясными. Слухи, которыми вполголоса обменивались прихожане, только подтверждали это. Ава была необычным человеком, и ее смерть тоже должна была быть необычной. Служба началась громким исполнением «Господней благодати», а потом на возвышение вышел Джордж.

— Добро пожаловать вам всем. Бывает, что радость нисходит на нас и в момент величайшего несчастья. Я только что получил сообщение от своего ассирийского проводника. Оно гласит, что наша покойная подруга и целительница уже соединилась с Захарией, своим изначальным двойником. — Раздались жидкие аплодисменты. — Они всосались в небесный свод света и любви и теперь ждут в хрустальных пещерах, когда им откроется великое знание. Отныне преобразившиеся, они будут жить вечно. — Джордж сделал паузу, склонил голову набок и стал похож на тонкую черную птицу. — Они также попросили Гамарчиса послать вам благословение Великого Создателя всего сущего на земле.

Все запели:

— «О великий дух. Земля, солнце, небо и море, вы внутри и вокруг меня…»

Джордж заранее попросил устроить коллективный панегирик, поскольку боялся, что в одиночку ему не справиться. Благодарные клиенты Авы вставали по очереди, выражали свое сочувствие и хвалили ее дар. Времени на это ушло много. Но внимательный слушатель заметил бы, что речь шла лишь о спиритических талантах Авы. Никто не говорил о ее человеческих качествах. Главным образом потому, что в Церкви-за-Углом ее терпеть не могли.

Когда заключительный псалом «Любовь — причина жизни» подошел к концу, Джордж Футскрей, которым овладело какое-то непонятное чувство, прижал платок к лицу, быстро сошел с возвышения и буквально побежал по центральному проходу, размахивая руками и восклицая:

— Чай… чай…

Хотя о сборе пожертвований никто не говорил, на столе среди сандвичей, рулетов, разнообразных пирогов и пирожных стояла внушительная картонная коробка, обклеенная серебряной фольгой. Прикрепленная к ней карточка гласила: «На похороны». Большинство людей что-то опускало в щель. Дорис бросила в коробку десять фунтов, хотя знала, что Эрнест бы этого не одобрил. Честно говоря, она делала это для Карен.

Потом она смешалась с остальными и ничуть не удивилась, обнаружив, что все присутствующие разочарованы. Отовсюду только и слышалось «если бы только» и «я ломаю себе голову, кто это мог быть». Поразительные разоблачения Авы Гаррет о смерти Денниса Бринкли, прозвучавшие в предыдущее воскресенье и так не вовремя прерванные, создали атмосферу высокого напряжения. Газетные заголовки и выступление по радио подлили масла в огонь. Присутствие телекамер в церкви подтверждало это. Люди явно чего-то ждали. Никто не ставил под сомнение обещание Авы описать виновного так подробно, что через час он окажется в тюрьме. Но никто не дерзал выразить словами мысль о том, что из-за этого она и умерла.

Поделившись тарелкой марципанов с миссис Гоббетт, хранительницей ключей и расписания дежурств по уходу за цветами (с которых требовалось раз в неделю стирать пыль), Дорис высказала ей меньшую из своих тревог:

— Не нравится мне, как выглядит Джордж.

— Ава была для него всем. Это вполне естественно.

— Как вы думаете, кто займет место Авы?

— Кого-нибудь пришлют. Иначе все ляжет на его плечи.

Обе женщины умолкли и задумались. Честно говоря, медиум из Джорджа был неважный. Иногда он бывал в ударе, но чаще просиживал всю службу, не слыша ни одной живой души. И совершал непростительные ошибки. Однажды он вступил в контакт с духом человека, который в это время был в отпуске в Кромере