Избранные произведения в одном томе (fb2)

- Избранные произведения в одном томе (пер. Мария Михайловна Ланина, ...) (и.с. Моя большая книга) 5.52 Мб, 1635с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Уильям Тенн

Настройки текста:



Уильям ТЕНН Избранные произведения в одном томе


Мост Бетельгейзе

Расскажи им, Альварес, старина; у тебя это лучше получится. Это не тот пиар, какого бы мне хотелось. Пусть только уяснят суть, ну, и все подробности-шмодробности, какими они были на самом деле. А коль это им не по вкусу придется, пусть их хнычут, все равно расскажи все как есть, своими словами. С самого начала. Можешь начать с того самого дня, когда корабль пришельцев приземлился близ Балтимора.

Тебе не тошно от того, какими лохами мы были тогда, а, Альварес? Прыг да скок, прыг-попрыг, и мы еще думали, что нам свезло. Объясни им хорошенько, почему мы решили, что нам свезло. Объясни, как нам удалось все засекретить глухо-наглухо, расскажи, как фермера, что сообщил по телефону о находке, быстренько изолировали в золотой клетке, как отборные спецназовцы всего за несколько часов оцепили пять квадратных миль так, что мышь не проскользнет, как Конгресс собрался на тайное заседание, а газеты про это и слыхом не слыхали.

Да еще расскажи, как и почему они, стоило ситуации немного проясниться, бросились за советом к Троусону, моему старому препу по социологии. Как тот зажмурился от блеска всяческих кокард, погон и позументов, а потом — хлоп на стол готовое решение.

Меня. Я оказался его решением.

Расскажи, как фэбээровцы выцепили меня со всей моей командой из Нью-Йорка, где мы тихо-мирно себе гребли деньги лопатой, посадили в самолет и отправили в Балтимор.

Скажу без обиняков, Альварес, мне это пришлось не по душе — даже после того, как Троусон все объяснил. Ох, не по сердцу мне эти тайны мадридского двора. Хотя надо ли говорить, что позже я был за это благодарен.

Сам по себе корабль настолько потряс меня, что после этого пришельцам я не так уж и удивлялся. После всяко-разных обтекаемых сигар, которыми нас из года в год потчевали художники воскресных приложений, этот яркий, по-барочному роскошный сфероид, торчавший посреди несжатого ячменного поля в Мэриленде, казался не столько межпланетным кораблем, сколько огромным орнаментом с туалетного столика трехсотлетней давности. И сколько я ни таращил глаза, ничего похожего на ракетные движки не увидел.

— Вон она, твоя работа, — ткнул пальцем проф. — Двое наших гостей.

Они стояли на металлической пластине, окруженной самыми что ни на есть сливками избранных и назначенных лиц республики. Девятифутовая, заостренная сверху слизистая колонна на довольно-таки обширной базе венчалась крошечной бело-розовой скорлупкой. Два отростка с глазами на конце раскачивались туда-сюда и казались достаточно мускулистыми, чтобы, например, задушить человека. А влажная дырка того, что служило у них, должно быть, ртом, виднелась на базе — прямо у металлической платформы.

— Улитки! — не удержался я от крика. — Ей-богу, улитки!

— Или слизни, — согласился Троусон. — В любом случае, брюхоногие моллюски, — он похлопал себя по остаткам седых волос. — Хотя, Дик, не уверен, что эта черепушка круче их в эволюционном отношении. Их раса старше — и, полагаю, мудрее.

— Мудрее?

Он кивнул.

— Когда они увидели, что наши инженеры с ума сходят от любопытства, то радушно пригласили их в корабль. Так те вернулись с открытыми ртами и до сих пор не в состоянии их закрыть.

Мне сделалось немного не по себе. Раздумывая, что да как, я скусил заусенец на ногте.

— Но, проф, если они так отличаются от нас…

— Не просто отличаются. Превосходят. Пойми, Дик, в том, чем тебе предстоит заниматься, это может сыграть важнейшую роль. Лучшие инженерные умы, которых собрали со всей страны, по сравнению с ними все равно что индейцы с Карибских островов, которым показали ружья и компас. Эти существа принадлежат к галактической цивилизации, в которую входит множество рас, и каждая не менее развита, чем эта. А мы с тобой — отсталые деревенщины с планетки, расположенной в какой-то мышкиной заднице, на задворках галактики, которых еще предстоит исследовать. Ну, или колонизировать — если мы не подтянемся до их уровня. Короче, нам нужно произвести на них самое благоприятное впечатление и быстро-быстро научиться всему необходимому. Как можно скорее.

От группы улыбающихся и кивающих, как фарфоровые болванчики, чиновников отделился один, по виду типичный бюрократ с портфелем в руках, и направился в нашу сторону.

— Ух ты, — восхитился я. — Тысяча четыреста девяносто второй год, дубль два! — и осекся, размышляя: в голове у меня до сих пор не все улеглось. — Но за мной-то для чего чуть не всю королевскую конницу посылали? Я ведь не умею читать на языке… языке…

— Бетельгейзе. Девятой планеты в системе Бетельгейзе. Нет, Дик, для решения языковых проблем сюда уже прилетел доктор Уорбери. Английскому они обучились у него за два часа, хотя сам он уже третий день не может разобрать ни одного их словечка. А корифеи вроде Лопеса или Манизера уже на волосок от помещения в психушку, — седьмым потом изошли бедняги, пытаясь обнаружить их источник энергии. Твоя задача в другом. Ты нам нужен как рекламщик высшего класса, как спец по пиару. От тебя зависит, как их у нас примут.

Чинуша подергал меня за рукав, и я отмахнулся от него как от назойливой мухи.

— А разве это не входит в обязанности правительственных рукопожимателей? — спросил я у Троусона.

— Нет. Вспомни, что первое сказал ты, увидев их? Улитки! По-твоему, как примет наша страна улиток — гигантских улиток, — которые будут снисходительно морщить нос при виде наших небоскребов, наших атомных бомб, нашей высшей математики? Мы для них — просто самонадеянные мартышки. И мы до сих пор боимся темноты.

Меня мягко, но по-чиновничьи настойчиво похлопали по плечу.

— Минуточку, — раздраженно бросил я. Теплый ветерок хлопал полами профессорского пиджака, в котором мой плешивый приятель, по некоторым признакам, изволил почивать. Если вообще он когда-нибудь спал: глаза его заметно покраснели от недосыпа.

— «Могучие Монстры из Дальнего Космоса». Как вам такие заголовки, а, проф?

— «Слизняки с Комплексом Превосходства»… Нет, лучше «Грязные Слизняки». Нам еще повезло, что они приземлились в этой стране. И так близко от Капитолия. Еще пара-тройка дней, и нам придется оповестить глав других государств. А потом, хотим мы того или нет, эта новость очень скоро разлетится по всему свету. И нам ведь не надо, чтобы наши гости подверглись нападению толпы взбесившихся религиозных фанатиков, или изоляционистов, или ксенофобов, или каких-нибудь других маразматиков. Нам не надо, чтобы эти двое вернулись к себе в цивилизацию с рассказами о том, как в них стреляли с криками: «Убирайтесь откуда пришли, слизняки чертовы!» Мы хотим произвести на них впечатление симпатичных, разумных существ, с которыми можно иметь дело.

Я кивнул.

— Угу. Чтобы они основали здесь торговые фактории, а не оккупационные гарнизоны. Но я-то при чем?

Проф легонько постучал по моей груди.

— Ты, Дик, спец по пиару. Ты продашь этих пришельцев американскому народу!

Все это время чинуша маячил у меня перед носом. Я узнал его. Он занимал должность госсекретаря.

— Будьте добры, пройдите со мной, — сказал он. — Мне хотелось бы познакомить вас с нашими дорогими гостями.

Поэтому мне пришлось быть паинькой и пройти с ним, и мы пересекли поле, подошли к платформе и остановились перед брюхоногими гостями.

— Гхм, — вежливо произнес госсекретарь. Ближний слизняк скосил стебелек с глазом в нашу сторону. Другим стебельком похлопал второго слизняка по боку, и тот изогнул слизистую шею (шею ли?) так, чтобы верх ее оказался на одном уровне с нашими головами. Потом существо пошевелило частью основания (щекой?) и раскрыло ротовую щель. Голос его звучал так, словно кто-то дул в дырявую выхлопную трубу.

— Возможно ли такое, чтобы вам захотелось пообщаться с недостойнейшим мною, глубокоуважаемый сэр?

Меня представили. Существо повернуло ко мне и второй глаз. То место, где полагалось бы находиться его подбородку, нырнуло к моим ногам и на мгновение обвилось вокруг них. Потом ротовая щель снова открылась.

— Вы, глубокоученый сэр, именно вы будете нашим краеугольным камнем, связывающим нас со всем, что есть великого у вашей благородной цивилизации. Воистину, ваша снисходительность — огромная честь для нас.

Все, что я смог пробормотать, это «привет» и рефлекторно протянуть ему руку. Слизняк вложил мне в ладонь один глаз, а другим коснулся той же ладони с тыльной стороны. Он не встряхивал моей руки, не пожимал ее — просто коснулся на секунду и убрал эти свои сопливые штуковины прочь. Мне хватило ума не вытереть руку о штаны, хотя рефлекс был силен. Глаз его оказался не то чтобы напрочь мокрый, но и не сухой.

— Постараюсь в меру своих малых сил, — заверил я его. — Скажите, вы что-то вроде послов? Или просто исследователи?

— У наших ничтожеств нету официальных титулов, — ответило существо. — Считайте нас и теми, и другими, ибо всякий, кто ведет переговоры, в некотором роде является послом, и всякий, кто странствует ради познания, — исследователь.

Мне почему-то сразу вспомнилась притча: «Задай дурацкий вопрос — и получишь дурацкий ответ». Еще мне вдруг стало интересно, чем они питаются.

— Вы можете всецело рассчитывать на наше послушание, — прогудел второй пришелец, который тем временем подполз к нам и изучал меня своими отростками. — Мы осознаем всю сложность вашей задачи, и нам хотелось бы, поелику возможно, быть принятыми вашей достойной восхищения расой безо всяких церемоний.

— Сохраняйте такой настрой, и у нас все получится, — сказал я ему.

В целом работать с ними было одно удовольствие. Я хочу сказать, они не выходили из себя, не заносились, не требовали переставить камеру или непременно дать ссылку на только что вышедшую книгу или газетную статью, выставляющую их в выгодном свете, как это делает обычно большинство моих клиентов. С другой стороны, разговаривать с ними было не так-то просто. Нет, они внимательно слушали то, что им говорили. Но стоило задать им вопрос… любой вопрос. Ну, например: «Долго ли вы летели к нам?» Ответ звучал примерно так: «Вопрос «как долго» на вашем несомненно богатейшем языке означает некую конечную единицу продолжительности. Я затрудняюсь обсуждать столь сложную проблему с таким высокообразованным собеседником, как вы. Скорости перемещения, к величайшему моему сожалению, вынуждают оценивать этот вопрос с релятивистских позиций. Наша отсталая, малоуважаемая планета то приближается к вашей восхитительно прекрасной планетной системе, то удаляется от нее. Необходимо также принимать в расчет направление и скорость перемещения нашей звезды относительно расширения этого сегмента пространственно-временного континуума. Нам было бы проще отвечать на ваш вопрос, прилети мы из созвездия Лебедя или, скажем, Волопаса, ибо эти небесные тела перемещаются по пологой параболе, отклоняющейся от плоскости эклиптики всего на…

Ну, или на вопрос: «Является ли ваше правительство демократическим?» — я получал: «Согласно вашей исключительно богатой этимологии, демократия означает власть народа. Наш скудный язык не способен, однако, охарактеризовать это столь ясно и трогательно. Разумеется, каждый обязан контролировать свои действия. Степень государственного контроля за действиями индивидуума неодинакова и зависит от характера этого индивидуума. Все это настолько очевидно, что мне, право же, неловко повторять это столь просвещенному собеседнику. Этот же контроль, естественно, осуществляется и применительно к индивидуумам, объединившимся в некоторую массу. При встрече с проблемой, касающейся всех в равной степени, у цивилизованных видов имеется тенденция к объединению с целью разрешения этой проблемы. В то же время при отсутствии подобной проблемы отсутствуют и поводы для совместных усилий. Поскольку этот закон применим ко всем цивилизациям, применим он и к нашей. С другой стороны…» — Поняли, о чем я толкую? Все это, конечно, начало меня понемногу доставать. В общем, я был счастлив вернуться к себе в университет.

Правительство дало мне месяц на подготовительную пропаганду. Вообще-то они планировали объявить обо всем через две недели, но я пал перед ними на колени, умоляя о сроке в пять раз больше. Они дали месяц. Объясни это как следует, Альварес. Я хочу, чтобы до них таки дошло, с какой работой я столкнулся. Мне предстояло нейтрализовать все журнальные обложки, из года в год публиковавшие полураздетых юных красоток, спасавшихся от монстров всех цветов и размеров; все фильмы-ужастики, все романы про инопланетные вторжения, все эти воскресные приложения… — все эти глубоко укоренившиеся предрассудки мне предстояло напрочь выкорчевать. И это не говоря о подсознательной брезгливости большинства людей к обычным, земным слизнякам или даже к таким же людям, но чужестранцам. Троусон помог мне подобрать группу толковых ребят, способных черкать научные статьи, а я надыбал команду мальчиков, которые могли изложить это человеческим языком. В журналы хлынули материалы о том, насколько нас могут опережать в развитии внеземные расы, какого прогресса достигли они в вопросах этики и почему Нагорная проповедь применима и к гипотетическим семиглавым существам. Меня буквально окружали заголовки вроде «Скромные козявки, без которых у нас не было бы садов» или «Гонки улиток — азартное зрелище сегодняшнего дня», а уж от таких, как «Все живые существа — братья!» я начинал ощущать себя неловко даже на вегетарианских обедах. До меня доходили слухи о том, что в те дни наблюдался ажиотажный спрос на минеральную воду и витаминные драже… И все это, заметьте, еще до того, как в прессу просочилось хотя бы слово о том, что происходило на самом деле. Один колумнист накропал довольно толковую статейку насчет того, что слухи о летающих тарелках, возможно, имеют под собой основание, однако после получасовой беседы с кем надо в полутемном архиве отпечатков пальцев раздумал развивать эту тему дальше. Больше всего проблем доставила нам подготовка телешоу. Не думаю, чтобы я смог провернуть все в срок, не будь у меня поддержки государства со всем его влиянием и неограниченными финансами. Зато за неделю до намеченного срока я запустил в производство не только телешоу, но и серию комиксов. Над последним проектом работали, кажется, четырнадцать (хотя, может, и больше) лучших юмористов страны — не говоря уже о толпе рядовых иллюстраторов и всяких там университетских психологов, совместными усилиями родивших несколько очаровательных, покрытых картинками страниц.

Эти картинки послужили основой для кукольного мультфильма, и, думаю, в истории еще не случалось персонажей, которых цитировали бы так же часто, как Энди и Денди. Эти два придуманных слизняка распространялись по Америке как вирусная инфекция; спустя пару дней после премьерного показа только и разговоров было что про их антропоморфную мимику, народ с удовольствием повторял их шуточки и советовал всем друзьям-соседям не пропустить следующую серию («Да их нечего искать, Стив, — они идут по всем программам, аккурат после обеда»). Ну и, само собой, сопутствующие товары: куклы Энди и Денди для девочек, слизни-самокаты для мальчиков, все — от картинок на бокалах для коктейля до наклеек на холодильники. Разумеется, большая часть этих сувениров пошла в производство только после Великого Объявления. Потом мы взялись за газетные заголовки. Мы придумали десять штук на выбор. Даже «Нью-Йорк таймс» пришлось напечатать крикливое «НАСТОЯЩИЕ ЭНДИ И ДЕНДИ ПРИЛЕТЕЛИ С БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ», под которым красовалось огромное, на четыре колонки фото белокурой Бэби Энн Джойс в обнимку со слизняками. Бэби Энн выдернули ради этого фото аж из самого Голливуда. Она стояла между пришельцами, нежно держа их за глазные отростки.

Имена прижились. Эти двое скользких интеллектуалов с другой звезды даже переплюнули по упоминаемости в прессе моложавого евангелиста, которого как раз в это время судили за двоеженство. Энди и Денди были приняты в Нью-Йорке на ура. Они послушно заложили первый камень в фундамент новой университетской библиотеки в Чикаго. Они покорно позировали для выпусков новостей в обществе Мисс Апельсин из Флориды, Мисс Картошка из Айдахо или Мисс Пиво из Милуоки. Они проявили восхитительную готовность к сотрудничеству. Но время от времени меня все-таки посещала мысль: а что они думают о нас? По выражению лиц этого было не разобрать — в связи с отсутствием, собственно, самих лиц. Их длинные глазные отростки поворачивались туда-сюда, пока их везли по заполненному визжащей толпой Бродвею на заднем сиденье положенного мэру лимузина, по их желеобразным телам время от времени пробегала волна, а ротовые отверстия издавали чмокающие звуки, однако, когда фотографы предложили им обвиться вокруг почти обнаженных красоток (на сей раз для шоу Малибу-Бич), Энди и Денди подчинились без единого слова (чего я не могу сказать о красотках). А когда питчер-чемпион подарил им бейсбольный мяч с автографом, они серьезно поклонились, блеснув розовыми скорлупками на солнце, и прогудели в батарею микрофонов: «Во всей Вселенной нет болельщиков счастливее нас!»

— Но мы не сможем держать их здесь долго, — предсказывал Троусон. — Читали, что творилось вчера на Генеральной Ассамблее ООН? Нас обвинили в тайном сговоре с инопланетным агрессором, нацеленном против интересов нашего же собственного биологического вида!

Я пожал плечами.

— Да пусть летят за океан. Я сомневаюсь, что кому-то удастся выжать из них больше информации, чем нам.

Троусон уселся на краешек своего огромного профессорского стола, взял с него пачку машинописных листов и сморщился, словно в рот ему попал комок шерсти.

— Четыре месяца осторожных расспросов, — буркнул он. — Четыре месяца кропотливой работы лучших психологов, пользовавшихся каждой свободной минутой пришельцев… которые, надо признать, выдавались не слишком часто. Четыре месяца головной боли… — Он с отвращением швырнул пачку на стол; листы разлетелись, и часть их оказалась на полу. — И в итоге о социальной структуре Бетельгейзе IX нам известно даже меньше, чем об Атлантиде!

Мы с ним сидели в секторе Пентагона, отведенном тому, что военные шишки в свойственной им гениальной манере прозвали «Операцией Энциклопедия». Я слонялся по огромному, хорошо освещенному кабинету, время от времени бросая взгляд на стену, где висела огромная таблица наших достижений. Или их отсутствия.

Я ткнул пальцем в прямоугольник с надписью «ПОДСЕКЦИЯ ИСТОЧНИКОВ ЭНЕРГИИ», соединенный прямой линией с прямоугольником побольше; тот назывался «СЕКЦИЯ ИНОПЛАНЕТНЫХ ФИЗИЧЕСКИХ НАУК». На меньшем прямоугольнике мелкими буковками значились имена армейского майора, капрала женского армейского корпуса, а также докторов Лопеса, Винте и Манизера.

— Как там дела у них? — поинтересовался я.

— Боюсь, ненамного лучше, — вздохнул Троусон. — По крайней мере, мне так показалось по тому, какие пузыри пускал Манизер в свою ложку сегодня за обедом. Вы же знаете, начальство не одобряет контактов между разными подсекциями. Но я помню Манизера по университетским временам: он всегда пускал пузыри в суп, когда у него что-нибудь не получалось.

— Вы думаете, Энди и Денди считают нас недостаточно взрослыми, чтобы играть со спичками? Или, может, думают, что у обезьяноподобных тварей вроде нас слишком противный вид, чтобы пригласить в их высокосовершенную цивилизацию?

— Честно, Дик, не знаю, — проф вернулся за свой стол и принялся собирать бумаги. — Если так, зачем бы им вообще пускать нас в свой корабль? Зачем серьезно и вежливо отвечать на все наши вопросы? Вот только если бы их ответы как-то состыковывались с нашей терминологией! Однако они так сложны, я бы даже сказал, ребята с артистическим складом ума, так полны поэтической сентиментальности и хороших манер, что извлечь из их пространных, многословных объяснений математическую или механическую составляющую практически невозможно. Иногда, когда я думаю об их в высшей степени рафинированных манерах и явном отсутствии интереса к нашему общественному устройству, когда вспоминаю их звездолет, похожий скорее на резную костяную безделушку, на изготовление которой уходит целая жизнь… — Он замолчал и принялся рыться в своих записях с ожесточением карточного шулера, пытающегося найти подвох в чужой колоде.

— Может, наш язык просто слишком беден для того, чтобы их понять?

— Да. Вообще-то мы это давно подозревали. Согласно Уорбери, качественный скачок в развитии нашего языка произошел с появлением технических словарей. Он утверждает, что этот процесс, который у нас только-только еще начинается, влияет не только на нашу речь, но и на концептуальный подход к проблеме. И разумеется, у цивилизации, настолько опережающей земную… Вот если бы мы могли найти хоть какой-нибудь раздел их наук, отдаленно напоминающий наш!

Мне даже стало жаль его, так скорбно он моргал своими умными глазами под толстыми линзами очков.

— Держитесь бодрее, проф. Может, ко времени, когда старина Брюхоног и его кореш вернутся из мирового турне, вы продвинетесь во всей этой лабуде, и мы сможем перейти от этого «Мой есть друг; ваш прилетать из-за море большой крылатый птица, в какой мы есть залезать» к чему-нибудь более внятному.

Вот, Альварес, мы и добрались до сути. Я, конечно, не великий ученый; я простой рекламщик, но подобрался к ней вплотную. Мне бы произнести это в тот день — это или что-нибудь в таком роде. Тогда бы тебе не пришлось смотреть на меня так, сочувственно вздыхая. Хотя, если подумать, Троусон не один смотрел не туда, куда надо. Уорбери. Лопес, Винте и Манизер — все они хороши. Ну, и я за компанию.

Когда Энди и Денди отправились за границу, у меня выдалась, наконец, возможность немного расслабиться. Не то чтобы у меня не осталось совсем никаких дел, но теперь с ними работало правительственное ведомство, а мы могли лишь время от времени подкидывать им совет-другой. По большей части все сводилось к телефонным разговорам с зарубежными коллегами, которым мог пригодиться мой опыт по части продаж Парней-с-Бетельгейзе. Им, конечно, приходилось адаптировать все к местным фобиям и расхожим мифам, но даже так им было легче, чем мне, — не забывайте, я вообще не имел ни малейшего представления о том, чего можно ждать от наших гостей. Я даже не знал тогда, что эти слизни окажутся такими тихонями.

Я читал о них в газетах. Едва ли не каждый день в них печатали снимки — то прием у Микадо, то вежливое восхищение красотой Тадж-Махала. Ну, конечно, они не так лицеприятно отозвались о пакистанском ахуне — с другой стороны, вспомните только, как отозвался о них сам ахун… В общем, они старались вести себя так везде: отвечать чуть любезнее, чем обращались к ним. Вот, например, когда их на Красной площади наградили свежеиспеченными побрякушками (Денди получил Орден Межпланетной Дружбы Народов, а Энди — Золотую Звезду Героя Межпланетного Труда), они разродились длинной прочувствованной речью о научной ценности коммунистического правления. В результате на Украине и в Польше их встречали восхищенные толпы с цветами в руках. И все-таки самый теплый прием ждал их в Соединенных Штатах.

Однако прежде, чем я снова загрузил свою команду сверхурочной работой, редактируя пресс-релизы выступления пришельцев на совместном заседании палат Конгресса или посещения Музея Гражданской войны в Уэлли-Фордж, те успели еще отметиться в Берне, сообщив швейцарцам, что только свободное предпринимательство могло породить йодль, точные часовые механизмы и вообще эту расчудесную альпийскую свободу. Ко времени их приезда в Париж я сумел-таки взять народную любовь под контроль, хотя то там то здесь нет-нет да и выскакивал какой-нибудь таблоид с недовольным бурчанием насчет их восторгов по поводу французской столицы. Впрочем, Энди с Денди и там ухитрились устроить сюрприз.

До сих пор меня терзают тяжкие сомнения в том, действительно ли им настолько понравилась та абстракция Де Роже. Одно остается фактом: они купили эту мраморную раскоряку, а поскольку наличности французской у них не было, заплатили за нее крошечной, с палец размером штуковиной, которая плавила камень, придавая ему нужную форму, — даже не касаясь поверхности материала. Де Роже радостно выкинул в помойку все свои резцы, долота, скарпели и прочие царапки, а шесть величайших ученых Франции загремели в больницу с нервным срывом, пытаясь понять принцип действия этой штуковины.

Газеты, разумеется, вышли с аршинными заголовками:

ЭНДИ И ДЕНДИ ПЛАТЯТ ЩЕДРО!

Бизнесмены с Бетельгейзе инвестируют в высокое искусство!

С особым удовольствием газеты описывали коммерческую этику наших гостей из далекого космоса. Хорошо понимая универсальный закон соотношения спроса и предложения, эти представители ушедшей далеко вперед экономической системы решительно отказывались от подарков. Ох, если бы другие представители человеческой расы вовремя распознали то, что за этим кроется…

В общем, когда они после приема при дворе британской королевы вернулись в Штаты, их ожидали восторженные заголовки в газетах, приветственный рев сирен в Нью-Йоркском порту и торжественная встреча на ступенях мэрии. И хотя народ вроде как попривык к ним, они всякий раз ухитрялись отчебучить чего-нибудь этакое. Помнится, фирма по производству политуры сумела втюхать им свой товар в рамках рекламной акции, после чего пришельцы объявили, что просто счастливы тем, как блестят после полировки их скорлупки, а на вырученные за рекламу деньги купили десяток редких орхидей, которые тут же закатали в пластик. Ну, а потом настал день…

Сам я пропустил эту передачу, потому что пошел на повторный показ одного из любимых чаплинских фильмов, и весь шум и гам, разразившийся на этом шоу со знаменитостями, догнал меня только утром. Понятия не имею, как долго Билл Банкрофт заманивал к себе Энди с Денди и чего он ожидал от этой программы, но результат вышел — мало не покажется.

В реконструированном и очищенном от эмоций виде все выглядело примерно так: Банкрофт поинтересовался, сильно ли соскучились наши гости по дому, женам и ребятишкам. Энди терпеливо — возможно, в тридцать четвертый раз — объяснил, что, поскольку они гермафродиты, семьи в человеческом понимании этого слова у них нет. Но есть ведь все-таки что-то, что тянет их домой, не успокаивался Банкрофт.

— Пожалуй, в первую очередь ревитализатор, — вежливо ответил Энди.

— Ревитализатор? Что за ревитализатор?

— А, это такое устройство, которым мы пользуемся примерно раз в десятилетие, — безмятежно ответил Денди. — У нас на планете их много — по меньшей мере одно на каждый крупный город.

Банкрофт отпустил очередную плоскую шутку, дождался, пока шум в зале чуть поутихнет, и задал следующий вопрос:

— А этот ваш ревитализатор — что он вообще делает?

Энди пустился в пространное объяснение, из которого, однако, сделалось ясно, что ревитализатор выкачивает из клеток цитоплазму, очищает и обновляет ее.

— Ясно, — прокаркал Банкрофт, — обновляет. А что, скажите, получается в результате этого обновления?

— О, — все так же безмятежно отвечал Денди. — Можно сказать, в результате мы не боимся заболеть раком или другими подобными заболеваниями. И в дополнение к этому регулярное очищение и восстановление клеток с помощью ревитализатора в несколько раз продлевает наш жизненный цикл. Мы живем раз в пять дольше, чем нам полагалось бы. Собственно, смысл пользования ревитализатором в этом и заключается.

— Да, можно сказать, примерно так, — согласился Энди, немного подумав.

Гром! Молния! Шум на весь мир! Наутро газеты на всех языках — включая скандинавские — писали только об этом. В Штаб-квартире ООН, оцепленной двенадцатью поясами кордонов, всю ночь горел свет. Когда же Генеральный секретарь Ранви спросил у гостей, почему те не упоминали о ревитализаторах прежде, те пожали плечами (или чем там положено пожимать у слизняков) и ответили, что их, типа, никто об этом не спрашивал.

Президент Ранви поперхнулся и помахал в воздухе своими длинными коричневыми пальцами, как бы отметая прочь сомнения и потенциальные сложности.

— Все это неважно, — заявил он. — Уже неважно. Нам нужны эти ваши ревитализаторы.

Похоже, до пришельцев эта мысль дошла не сразу. Когда же они, наконец, поняли, что нам как биологическому виду чрезвычайно соблазнительно продлить жизнь на два или три столетия вместо неполной сотни, то призадумались.

— Видите ли, наша цивилизация никогда прежде не изготовляла этого оборудования на экспорт, — с неподдельным сожалением объясняли они. — Их произведено не больше, чем требуется населению Бетельгейзе. Так что, хотя мы видим, какими полезными оказались бы эти машины для вашей прекрасной планеты, у нас их — лишних — просто нет.

Ранви даже не оглянулся на своих советников.

— Чего бы хотелось вашему народу? — спросил он. — Чего бы вы желали получить в обмен на изготовление этих машин для нас? Мы готовы заплатить почти любую цену — все, что возможно на нашей планете.

По залу Генеральной Ассамблеи прокатилось гулкое «ага!» на полусотне разных языков.

Энди и Денди затруднились с ответом. Ранви умолял их как следует поразмыслить над этим. Он лично проводил их до корабля, который стоял теперь на оцепленном участке Центрального Парка.

— Спокойной ночи, джентльмены, — еще раз произнес Генеральный секретарь ООН. — Прошу вас, постарайтесь найти интересующий вас товар.

Пришельцы оставались в своей тарелке почти шесть дней, на протяжении которых мир сходил с ума от нетерпения. Страшно подумать, сколько ногтей пообкусали за эту неделю два миллиарда населения Земли.

— Только представьте! — шепнул мне Троусон. Он почти что бегом пересекал пространство комнаты, словно готовился одолеть весь путь до Бетельгейзе пешком. — При пятикратной продолжительности жизни мы с вами, Дик, совсем еще дети. Все мои научные достижения, все образование — и ваши тоже! — это лишь начало! Господи, да за такую жизнь запросто можно освоить пять разных профессий… подумать только, чего мы смогли бы достичь за такую жизнь!

Я кивнул. Я и сам думал о книгах, которые успел бы прочесть, и о книгах, которые успел бы написать, если бы моя жизнь продлилась дольше, а профессия рекламщика оказалась только прелюдией к дальнейшей карьере. Опять же, я еще ни разу не был женат, не заводил семьи. Времени не хватало, вот почему. А теперь, в сорок, вроде как и поздновато уже. Но если сорок — это так, пустяк по сравнению с тремястами…

Спустя шесть дней пришельцы вышли. И назвали цену. Они, мол, полагают, что им удастся убедить свой народ изготовить для нас некоторое количество ревитализаторов, если…

И это «если» оказалось немаленьким. То есть совсем даже не маленьким.

— Видите ли, — почти извиняющимся тоном сообщили они, — наша планета весьма бедна расщепляющимися материалами. Редкие планеты, богатые радием, ураном или торием, давно уже открыты и эксплуатируются другими расами, а нам, скромному народу с Бетельгейзе IX, вести войны за чужие территории не позволяют наши этические принципы. А у вас довольно много радиоактивных руд, которые вы используете преимущественно в военных целях и для медицинских исследований. Первое заслуживает порицания, а второе при наличии ревитализаторов станет просто ненужным.

В общем, в уплату они хотели наши расщепляющиеся материалы. Все, без остатка, как бы невзначай добавили они.

Ну да, это нас слегка озадачило, чтобы не сказать — оглушило. Но возможные протесты стихли, даже толком не начавшись. Из всех уголков планеты доносилось оглушительное «Продано!». Отдельные выкрики генералов и лоббистов ВПК мгновенно потонули в этом хоре. Подали робкий голос и ученые, занимавшиеся физикой элементарных частиц, — ну, на тех вообще внимания не обратили.

— Что, наука? Какая наука? Да занимайтесь своей наукой без урана — за триста лет вы, поди, еще и не такого наоткрываете! — примерно так звучало мнение подавляющего (и это мягко сказано) большинства.

Наутро Организация Объединенных Наций превратилась в головной офис всемирной горнодобывающей корпорации. Государственные границы сменились складами необогащенного урана, мечи в срочном порядке перековали на лопаты. Практически все способное держать в руках кирку население записалось добровольцами в шахтеры, посменно — по два-три месяца в году — добывая уран и все такое прочее. Пролетарии всех стран объединились с буржуа. Энди и Денди любезно предложили свою помощь. Они нарисовали на контурных картах места перспективной разработки, пусть раньше повышенной радиоактивности там и не наблюдалось. Они передали нам совершенно фантастические, но при этом хорошо читаемые чертежи устройств для добычи урана из бедных руд и обучили нас если не понимать их устройство, то по крайней мере успешно ими пользоваться. Они не шутили. Они хотели все до последнего грамма. А потом, когда процесс пошел без сучка без задоринки, они улетели на Бетельгейзе исполнять свою часть сделки.

Следующие два года оказались самыми восхитительными в моей жизни. И, думаю, точно так же чувствовали себя все остальные на Земле, правда, Альварес? Осознание того, что весь мир работает сообща, работает радостно и счастливо ради жизни… Лично я завербовался на Большое Невольничье озеро в Канаде, и сомневаюсь, чтобы кто-то моего возраста и сложения выдал на-гора больше урана, чем я.

Энди и Денди вернулись на двух здоровенных кораблях, экипажи которых состояли из безумных слизнеподобных роботов. Собственно, эти роботы и выполняли всю работу, пока Энди с Денди продолжали купаться в лучах славы. В эти свои едва не загораживающие небо корабли роботы со всего мира свозили на странных, спиралевидных летательных аппаратах обогащенные радиоактивные изотопы. Забавно, но никто не удосужился хотя бы вскользь поинтересоваться методами, которыми они извлекали изотопы из руды; всех нас интересовало только одно: ревитализаторы. Они действовали. И одно лишь это — ну, по крайней мере, по всеобщему мнению — и имело значение. Ревитализаторы работали. Онкологические заболевания исчезли, словно их вовсе не было; с заболеваниями сердца или печени тоже расправились довольно быстро. Насекомые, которых поместили для опытов в приземистый лабораторный корпус, прожили не пару недель, а целый год. Ну, а потом настал черед людей — врачи только головами качали, обследуя тех, кто уже прошел ревитализацию. По всей планете, в каждом более-менее крупном городе выстроились длинные молчаливые очереди к зданиям с ревитализаторами, которые очень скоро превратились в нечто большее, чем просто медицинские центры.

— Храмы! — восклицал Манизер. — К ним относятся как к храмам! На ученых, которые пытаются разобраться в принципе их действия, смотрят как на опасных психопатов, вламывающихся в детскую. И эти их крошечные моторы… я даже не спрашиваю больше, какая энергия приводит их в движение — я спрашиваю, есть ли у них вообще источник энергии!

— Поймите, — урезонивал его Троусон. — Сейчас, на первых порах, к ревитализаторам относятся как к величайшей ценности. Подождите немного, страсти улягутся, и вы получите возможность изучать их в свое удовольствие. А может, они работают на солнечной энергии?

— Нет! — решительно мотнул массивной башкой Манизер. — Это определенно не солнечная энергия — уж ее-то я быстро бы распознал. И я совершенно уверен в том, что их корабли — на чем бы там они ни летали — и эти ревитализаторы принципиально отличаются по используемой ими энергии. Насчет кораблей у меня вообще нет ни малейших догадок. А с ревитализатором, думаю, я смог бы разобраться. Если бы меня только допустили к одному из них… Вот идиоты! Так боятся, что я поломаю их драгоценную игрушку, и тогда им придется переться за эликсиром в соседний город!

Мы сочувственно похлопали его по плечу, но не могу сказать, чтобы меня его проблемы слишком уж волновали.

Энди и Денди улетели на той же неделе, по обыкновению велеречиво пожелав нам благополучия и доброго здравия. Чуть ли не все население планеты провожало их под завязку набитые радионуклеидами корабли воздушными поцелуями.

Спустя шесть месяцев ревитализаторы перестали действовать.

— Я все правильно понял?

Глядя на мое полное сомнений лицо, Троусон только кивнул.

— Свежая статистика подтверждает: смертность вернулась к уровню, державшемуся до появления гостей с Бетельгейзе. Или спросите любого врача… ну, не любого, а того, кто не связан ооновской подпиской о неразглашении. А когда об этом станет известно прессе, помяните мое слово, Дик, грядут беспорядки, и нешуточные.

— Но почему? — изумился я. — Что мы сделали не так?

Он расхохотался и смеялся долго, а затем оборвал эту вспышку чувств, лязгнув зубами. Потом встал и подошел к окну, за которым черноту небосвода сглаживало мягкое сияние звезд.

— Мы сделали не так только одно. Но — непоправимое. Мы им доверились. Мы совершили ту же ошибку, которую допускают все отсталые туземцы при встрече с более продвинутой цивилизацией. Манизер с Лопесом раскурочили-таки одну машину. И нашли источник энергии. Ее там почти не осталось, но для анализа хватило. Дик, мальчик мой, знаете, на чем она работала? На исключительно высокообогащенных радиоактивных элементах!

Потребовалась минута, а то и две, чтобы эта мысль достучалась до моего сознания. Потом я медленно, очень медленно опустился в кресло и открыл рот. Первые звуки, изданные мной, напоминали скорее сиплое кваканье, но в конце концов мне удалось выдавить из себя:

— Проф, вы хотите сказать, вся эта расщепляемая ерунда была нужна им самим? Для их собственных ревитализаторов? И все, что они делали на нашей планете, было тщательно продумано и спланировано? Чтобы они смогли вежливо и даже обаятельно обвести нас вокруг пальца? Но ведь это не… да нет, этого просто не может быть… с их-то продвинутой наукой они могли бы при желании завоевать нас как голых дикарей. Они могли бы…

— Нет, не могли бы, — возразил Троусон. Он отвернулся от окна и смотрел на меня, скрестив руки на груди. — Они старая, вырождающаяся раса, они не стали бы даже пытаться покорить нас силой. Не в силу этических принципов — вся эта грандиозная афера отлично характеризует их с этой стороны — но потому лишь, что им недостает для этого энергии, целеустремленности, да и просто интереса. Энди и Денди, возможно, одни из немногих оставшихся представителей своего вида, которые хоть как-то годны на то, чтобы разводить отсталых дикарей на жизненно необходимое им горючее для ревитализаторов.

В голове моей начали складываться картины возможных последствий. Я — тот человек, кто приложил максимум усилий к формированию положительного образа пришельцев; что станет со мной, если меня хоть каким-то боком свяжут с этой историей?

— А ведь без атомной энергии, проф, нам не видать космоса как своих ушей!

Он с горечью отмахнулся.

— Нас облапошили, Дик. Всю человеческую расу. Я догадываюсь, каково придется тебе, но подумай обо мне! Я главный простофиля, я виноват во всем. И ведь социология — мой хлеб! Как мог я не разглядеть подвоха! Как? Все признаки были налицо: отсутствие интереса к собственной культуре, чрезмерная интеллектуализация эстетики, гипертрофированный этикет… Даже первое, что мы у них увидели — корабль — избыточно декорирован для молодой, напористой цивилизации. Они совершенно определенно вырождаются; если подумать хорошенько, так все указывает на это. Одно то, чем они питают свои ревитализаторы — ну никак не тем, что мы ожидали… Да будь у нас их наука (хотя не факт, что мы вообще когда-нибудь достигнем их уровня), мы наверняка бы придумали что-нибудь рациональнее! И безопаснее. Стоит ли удивляться тому, что они не могли объяснить нам принципы своей науки — сомневаюсь, чтобы они сами хорошо понимали ее. Господи, да они просто расточительные, неадекватные и вороватые наследники некогда великой расы.

Меня преследовали собственные темные мысли.

— Но лохами-то в результате все равно оказались мы. Теми самыми лохами, которым расфуфыренные мошенники с Бетельгейзе продали Бруклинский мост.

Троусон кивнул.

— Ну, или кучкой бедных туземцев, продавших свой остров европейцам за пригоршню ярких стеклянных бус.

Но, конечно же, Альварес, мы оба ошибались. Ни я, ни Троусон не ожидали прорыва от Манизера, Лопеса и остальных. Как сказал Манизер, случись все это на несколько лет раньше, мы так и остались бы в заднице. Но человечество вступило в атомную эру еще до сорок пятого года, а люди вроде Манизера и Уинти занимались ядерными разработками еще в те времена, когда Земля изобиловала радионуклеидами. У нас имелись научные данные и такие инструменты, как, скажем, циклотрон или бетатрон. И — с позволения наших нынешних собеседников, Альварес — мы раса молодая и воинственная.

Все, что от нас требовалось, это как следует заняться наукой. И мы ею занялись. А все остальное, Альварес, — эффективное всемирное правительство, население, уже имеющее опыт коллективной работы, да и мотивация утереть нос ублюдкам — лишь помогало решению проблемы.

Мы накопили искусственных радионуклеидов и заправили ими ревитализаторы. Мы создали атомное топливо и работающие на нем космические корабли. Мы провернули все это достаточно быстро, и на этот раз мы целились не на ближнюю перспективу, не на Луну там и даже не на Марс. Нам нужен был звездолет. Он был нужен нам так сильно, так срочно, что мы получили и его. И вот мы здесь.

Объясни им ситуацию, Альварес, — так, как объяснил ее тебе я, только со всеми этими вывертами и экивоками, на которые способен только уроженец Бразилии с двадцатилетней практикой торговли на Востоке. Ты для этого самый подходящий человек — я так говорить не умею. Это единственный язык, который эти вырождающиеся слизни поймут, — значит, так и будем с ними говорить. Поговори с ними, с этими скользкими слизняками, с этими хитрожопыми устрицами без раковин… хотя нет, хитробрюхими, да. И не забудь упомянуть, что запас радионуклеидов, что они нагребли у нас, рано или поздно подойдет к концу. Обрисуй им это понагляднее. Сделай упор на том, что мы научились производить искусственные радионуклеиды и что у них наверняка найдется что-нибудь еще, представляющее для нас интерес сейчас или в обозримом будущем.

Скажи им, Альварес, что пора платить за проезд по тому Бруклинскому мосту, что они нам втюхали.

Не могли бы вы чуточку поторопиться?

Все правильно. Наверное, мне положено испытывать стыд.

Но я писатель, а эта история слишком замечательна, чтобы позволить ей пропасть втуне. Тем более воображение мое иссякло, и я абсолютно не в состоянии придумать сколько-нибудь сносный сюжет; остается лишь придерживаться фактов. Что я и делаю.

Кроме того, рано или поздно кто-нибудь наверняка проболтается («Такие уж мы ненадежные твари», — так, кажется, сказал вилобородый?), почему бы тогда мне самому не поработать на свой карман.

Хотя кто знает, — возможно, на лугу перед Белым домом молока сейчас хоть залейся…

Но буду последователен. Итак, весь август я просидел дома, потея над рассказом, который мне вообще не следовало начинать. И вот однажды в мою дверь позвонили.

Я вскинул голову и громко сказал:

— Входите, не заперто!

Послышался привычный скрип петель. По коридору, которому, благодаря его бесконечности, я обязан тем, что моя арендная плата чуть ниже, чем у остальных жильцов нашего дома, зашлепали шаги. Походка была мне незнакома. Я замер в ожидании, занеся пальцы над клавиатурой пишущей машинки и с интересом поглядывая на дверь.

В комнату вошел маленький человечек, не больше двух футов ростом, одетый в зеленую тунику, едва доходящую ему до колен. У гостя была очень крупная голова, короткая рыжая борода клинышком, высокая остроконечная зеленая шляпа, и он все время бормотал что-то себе под нос. В правой руке он держал предмет, более всего смахивающий на позолоченный карандаш; в левой — скрученный пергаментный свиток.

— Ага, ты, — гортанно произнес он, тыча в мою сторону бородой и карандашом. — Ты, должно быть, и есть писатель?

Я с трудом проглотил ком в горле, но, что интересно, каким-то образом мне удалось утвердительно кивнуть головой.

— Хорошо. — Взмахом карандаша он сделал пометку у себя в свитке. — На этом регистрация закончена. Следуй за мной.

Я попытался протестовать, но он схватил меня за руку — ощущение было такое, словно на мне защелкнули стальные наручники, — благожелательно улыбнулся и потопал вместе со мной к выходу. Время от времени он взлетал в воздух, но, заметив свою оплошность, снова опускался на пол.

— Что?.. Кто?.. — бормотал я, спотыкаясь и то и дело с шумом врезаясь в стену. — Постойте… кто… вы…

— Пожалуйста, не поднимай шума, — воззвал он ко мне. — Предполагается, что ты существо цивилизованное. Если хочешь, задавай разумные вопросы, но только сначала как следует сформулируй их для себя.

Я задумался над его словами, а он тем временем закрыл дверь моего жилья и потащил меня вверх по лестнице. Не могу сказать, насколько хорошо работало его сердце, зато он точно обладал силой по меньшей мере десяти человек. Ощущение было такое, словно моя рука — древко, а я — полощущийся на ветру флаг.

— Нам что, наверх? — спросил я в качестве пробного шара, раскачиваясь над лестничной площадкой.

— Естественно. На крышу. Там мы припарковались.

— Припарковались?

У меня мелькнула мысль о вертолете, затем о метле. А еще был кто-то… как там его?.. ну, который летал на спине орла.

С мешком мусора в руках из своей квартиры вышла миссис Флуджелмен, живущая этажом выше. Она открыла крышку мусоропровода, собралась было кивнуть мне — обычное утреннее приветствие — и замерла, увидев моего спутника.

— Да, припарковались. То, что вы называете летающим блюдцем. — Он заметил удивленный взгляд миссис Флуджелмен и, проходя мимо, воинственно выставил в ее сторону бороду. — Да, именно так я и сказал — летающее блюдце! — рявкнул он в расчете на ее уши.

Миссис Флуджелмен ретировалась в свое жилище с полным мешком мусора в руках и беззвучно закрыла за собой дверь.

Возможно, то, что я обычно пишу ради хлеба насущного, подготовило меня к переживанию подобного рода. Как бы там ни было, услышав его ответ, я почувствовал себя лучше. Карлики и летающие блюдца хорошо сочетаются друг с другом; как молоточек и камертон.

Оказавшись на крыше, я пожалел, что не успел надеть куртку. Очевидно, путешествовать придется с ветерком.

Летающее блюдце — в отличие от тех, которые мы покупаем в магазине, — имело около тридцати футов в диаметре и явно предназначалось не только для осмотра местных достопримечательностей. В центре, где в блюдце имелась выемка, лежала огромная груда коробок и тюков, прикрепленных крест-накрест множеством мерцающих нитей. Там и здесь в этой груде поблескивали совершенно незнакомые мне металлические механизмы без упаковки.

Используя одну из моих верхних конечностей в качестве рукоятки, карлик пару раз крутанул меня и с легкостью зашвырнул в блюдце. Пролетев около двадцати футов, я приземлился точно поверх наваленной груды. Я еще был в воздухе, когда золотистые нити метнулись, обхватили меня, словно эластичная сеть, и скрутили крепче тройки верзил-охранников, обезвреживающих грабителя банка. Метнув меня, как ядро, карлик промычал что-то с энтузиазмом и собрался сам залезть на борт.

Внезапно он остановился и оглядел крышу.

— Ирнгл! — взревел он, как океанский лайнер. — Ирнгл! Бордже модганк!

Барабанная дробь шагов прогрохотала так быстро, что почти слилась в один звук. Десятидюймовый двойник моего могучего спутника — правда, за минусом бороды — перемахнул через ограждение и прыгнул в летающее суденышко. Юный Ирнгл бордже модганкнул, подумал я.

Отец (?) подозрительно посмотрел на него и медленно зашагал в ту сторону, откуда тот прибежал. Остановился и сердито погрозил юнцу пальцем.

Сразу за дымоходом торчала целая гроздь телевизионных антенн, перекошенных по отношению друг к другу. Некоторые вообще оказались старательно скручены вместе; другие завязаны изящными бантами. Сердито ворча и качая головой, так что рыжая остроконечная борода двигалась наподобие маятника, старик развязал узлы и осторожно поправил антенны. Потом он слегка согнул ноги в коленях и без разбега совершил один из самых впечатляющих прыжков, которые мне когда-либо приходилось видеть.

И как только он коснулся днища гигантского блюдца, мы взлетели. Прямо вверх.

Придя в себя настолько, что содержимое желудка больше не просилось наружу, я заметил, что рыжебородый старик управляет движением блюдца с помощью металлического предмета яйцевидной формы, который он держал в правой руке. Когда мы поднялись на приличную высоту, он ткнул «яйцом» в сторону юга, и мы полетели в том направлении.

«Какая-то лучистая энергия?» — гадал я. Хотя, чтобы делать выводы, явно недостаточно информации. И тут меня словно обухом по голове ударило — я ведь так и не задал свои вопросы! Однако вряд ли можно было меня за это ругать. Еще бы, в разгар утра приходит карлик с огромными головой и руками, отрывает вас от пишущей машинки — мало кто в такой ситуации способен ухватить суть проблемы и задать соответствующие вопросы. Но зато теперь…

— Учитывая временное затишье, — начал я в меру бойко, — и тот факт, что ты владеешь английским, я хотел бы прояснить для себя некоторые волнующие проблемы. Например…

— Ответ на свои вопросы получишь позже, а пока заткнись. — Золотистые пряди с привкусом антисептика облепили мне рот, и я почувствовал, что не могу разжать челюсти. Я беспомощно замычал, и рыжебородый сердито посмотрел на меня. — Как они все-таки отвратительны, эти люди! — сказал он и улыбнулся во все лицо. — И как нам повезло, что они так отвратительны!

Остальная часть полета прошла без приключений, если не считать встречи с самолетом, следующим в Майами. Пассажиры, прильнув к иллюминаторам, возбужденно указывали на нас руками и, похоже, что-то кричали, а какой-то толстяк схватил явно не дешевую камеру и успел сделать несколько снимков. К несчастью, заметил я, он не позаботился снять с объектива крышку.

Рыжебородый капитан встряхнул свое металлическое яйцо, я мгновенно ощутил ускорение, и самолет остался далеко позади. Ирнгл устроился на крыше того, что походило на большой автомат по продаже прохладительных напитков, и показывал мне оттуда язык. Я отвечал ему свирепыми взглядами.

Тут до меня дошло, что маленький озорник сильно напоминал эльфа. А его папаша — теперь уже их родственная связь не вызывала сомнений — смахивал на гнома из немецких сказок. Отсюда следовало, что… что… Я дал своим мозгам целых десять минут на раскачку, после чего сдался. Вообще-то иногда этот метод срабатывает. Самовнушение вместо логики, так я это называю.

Я замерз, но в остальном воспринимал ситуацию как нормальную и ожидал ее дальнейшего развития с интересом и даже гордостью. Быть избранным чужеземной расой — и, кто знает, возможно, единственным представителем от всего населения Земли — ради какой-нибудь важной цели! Оставалось надеяться, что этой целью не была вивисекция.

Как вскоре выяснилось, на этот счет я мог не волноваться.

Спустя недолгое время мы причалили к чему-то огромному, что, в рамках той же терминологии, можно было назвать летающей суповой тарелкой. Мне казалось, что далеко внизу, под всеми этими пухлыми, мягкими облаками лежит штат Южная Каролина. А еще мне казалось, что эти мягкие, пухлые облака искусственные. Наше блюдце целиком прошло сквозь дыру в днище летающей суповой тарелки. Сверху она была накрыта другой такой же, только перевернутой вверх дном, и все вместе представляло собой полый диск около четверти мили в диаметре. Летающие блюдца, набитые разнообразными предметами, карликами и людьми, сновали вверх и вниз по широкому пространству между огромными поблескивающими механизмами.

Стало ясно, что насчет своей избранности я ошибался. Вместе нас было много, мужчин и женщин, — хотя в каждом летающем блюдце находилось по одному. Наверно, это официальная встреча представителей двух великих рас, решил я. Только почему наши друзья не сделали все как положено — через ООН? Может, встреча неофициальная? Потом я вспомнил комментарии рыжебородого относительно людей и забеспокоился.

Справа от меня полковник с лицом, похожим на масляный бочонок, покусывал карандаш и время от времени делал какие-то заметки. Слева высокий мужчина в сером костюме из гладкой блестящей ткани отогнул рукав, посмотрел на часы и громко вздохнул, явно в нетерпении. Прямо надо мной две какие-то женщины на соприкасающихся краях своих блюдец склонили друг к другу лица. Обе говорили одновременно и кивали в такт словам головами.

На каждом летающем блюдце имелся по крайней мере один эквивалент моего рыжебородого авиатора. Я заметил, что, хотя женщины-карлицы также имели бороды, все-таки они обладали женственностью; правда, степень ее я бы оценил в половину той, что присуща нашему слабому полу.

Внезапно над нашими головами появилось изображение карлика с рыжей раздвоенной бородой, похожей на вилы. Он подергал по очереди каждую ее половину и улыбнулся всем нам.

— Чтобы скорректировать впечатление, наверняка сложившееся в умах многих из вас, — сказал он, негромко посмеиваясь, — я позволю себе парафразировать вашего великого поэта Шекспира: я здесь с целью похоронить человечество, а не превозносить его.

Вокруг послышалось испуганное бормотание.

— Марс, — донеслось до меня справа, со стороны полковника. — Спорю, что они с Марса. Еще Герберт Уэллс предсказывал это. Грязные красные маленькие марсиане. Ну, пусть только попробуют!

— Красные, — повторил человек в сером костюме. — Красные?

— Вы когда-нибудь… — начала было одна из женщин. — И это способ завязывать знакомство? Никакого воспитания! Типичный иностранец!

— Однако, — невозмутимо продолжал вилобородый, — чтобы похоронить человечество как должно, мне понадобится ваша помощь. Я имею в виду не только собравшихся здесь, но и других вам подобных, которые в этот момент по всему миру на множестве языков слышат мои слова в точно таких же кораблях. Нам нужна ваша помощь, — и, поскольку мы прекрасно осведомлены о некоторых ваших весьма своеобразных талантах, мы абсолютно уверены, что получим ее!

Он дождался, пока лес из поднятых кулаков, раскачиваемый шквалом проклятий, утих; выждал, пока присутствующие в аудитории противники негров и евреев, католиков и протестантов, англофобы и русофобы, вегетарианцы и фундаменталисты в образных выражениях причислили двухбородого каждый к своей собственной группе, которую ненавидели, и смешали с грязью.

Затем, когда настал период относительного затишья, мы услышали следующий откровенный в своей грубости рассказ, произнесенный с оттенком презрения, хотя и не без красочных выражений.

Вокруг нашей жалкой системы с девятью планетами существует огромная и сложная галактическая цивилизация. Множество различных видов входящих в нее разумных существ объединились в мирную федерацию с целью торговли и взаимного прогресса.

В этой федерации имеется специальное бюро, отслеживающее появление и развитие новых разумных рас. Несколько тысячелетий назад представители этого бюро посетили Землю с целью изучить весьма изобретательных животных, в последнее время замеченных на планете, и вынести им свою оценку. Животные были сертифицированы как разумные с высоким культурным потенциалом, Землю закрыли для туристских маршрутов, и специалисты-социологи начали обычное в таких случаях детальное исследование.

— В результате этого исследования, — вилобородый мягко улыбнулся нам сверху, — они пришли к выводу, что так называемая человеческая раса нежизнеспособна. Иными словами, хотя составляющие ее отдельные индивидуумы обладают мощным инстинктом самосохранения, вид как целое имеет суицидальные тенденции.

— Суицидальные?! — воскликнул я вместе с остальными.

— Именно. Этот вывод вряд ли должен вызвать много возражений со стороны наиболее честных из вас. Высокоразвитая цивилизация есть продукт общественной жизни, а человеческое общество всегда имело тенденцию уничтожать себя. Фактически, если ваша жалкая цивилизация и имеет какие-либо достижения, то их можно рассматривать как побочный эффект развития средств массового уничтожения.

— У нас бывали и мирные периоды братских отношений, — хрипло произнес голос с противоположной от нас стороны летающей тарелки.

Большая голова медленно закачалась из стороны в сторону. Непонятно почему, но именно в этот момент я заметил, что радужная оболочка глаз у двухбородого целиком черная.

— Не было их у вас. Да, время от времени возникал островок культуры здесь, оазис сотрудничества там; но они неизбежно распадались при контакте со стандартными представителями вашего вида — воинами. Со временем воины сами терпели поражение, и тогда те, кто их захватил, в свою очередь становились воинами. В результате суицидальная деформация лишь усиливалась, становясь доминирующей. Ваше прошлое можно рассматривать как обвинительный акт человечеству, а ваше настоящее… ваше настоящее близко к тому, чтобы ваша «мечта» осуществилась. Однако хватит об этом столь характерном для вас убийственном вздоре — давайте вернемся ко дню сегодняшнему.

В федерации господствует убеждение, что не следует мешать видам с суицидальными наклонностями реализовывать свою судьбу. Фактически даже поощряется помогать им приближаться к тому исходу, которого они так страстно желают; правда, избегая действовать напрямую.

Природа не выносит склонные к самоуничтожению сообщества даже больше, чем пустоту. Логика проста: едва возникнув, и то и другое прекращает свое существование.

Социологи экстраполировали предполагаемую дату, когда человечество самоуничтожится. Планета была отнесена к необитаемым мирам типа вашей Земли и предназначена для использования таким видом разумных существ, который имеет избыток народонаселения и может здесь жить. Этим видом стали рыжебородые карлики.

Мы послали сюда своих представителей, чтобы они, так сказать, приглядывали за нашей будущей собственностью. Однако примерно девятьсот лет назад, когда вашему миру осталось существовать еще шесть тысяч лет, мы решили ускорить дело, поскольку на нашей планете прирост населения осуществляется очень быстро. Галактическая федерация дала нам разрешение стимулировать процесс вашего технологического развития в направлении более раннего суицида. Федерация, однако, поставила условием, чтобы каждый раз, когда представителю вашей расы будет подброшена та или иная идея, ему должна быть честно описана ситуация, то есть чтобы он понимал свою ответственность за дальнейшую судьбу человечества. Так мы и делали: отбирали тех, кому предстояло сделать выдающиеся открытия в области техники или науки, затем объясняли избранному ценность этого открытия и вместе с тем его отдаленные последствия с точки зрения ускорения процесса, ведущего к массовому самоубийству вашей расы.

Я почувствовал, что мне становится трудно смотреть в его огромные глаза.

— Во всех случаях… — гулкое грохотание голоса ощутимо смягчилось. — Во всех случаях, раньше или позже, избранный нами человек объявлял об открытии как о своем собственном, сообщал о нем другим и извлекал из этого соответствующую выгоду. Иногда впоследствии некоторые из этих людей основывали благотворительные фонды, присуждающие премии тем, кто достиг больших успехов на поприще мира и братства между народами. Однако из-за возрастания общего количества циркулирующей в мире валюты выплаты этих фондов оказывались не столь уж велики. Люди, с которыми мы имели дело, во всех без исключения случаях предпочитали получать личную выгоду ценой укорачивания жизни своей расы…

Гномы, эльфы, кобольды! Их интересовали отнюдь не проказы — я глянул на Ирнгла, притихшего под грозным взглядом отца, — и не скрытое в земле золото; они помогали людям, но для этого у них были свои собственные резоны. Они учили их плавить металлы и создавать механизмы, подсказывали, как доказать бином Ньютона в одной части мира и как более эффективно вспахать поле в другой.

В итоге люди должны были исчезнуть с лица Земли… чуточку раньше.

— Но, к несчастью… Увы, к несчастью, кое-что пошло не так, как предполагалось…

Все мы дружно вынырнули из тяжких раздумий и с надеждой посмотрели вверх — домохозяйки и матросы, проповедники и артисты, все, кто здесь были. И вот что мы услышали дальше.

По мере приближения дня «К» (очевидно, имелся в виду конец человечества) некоторые из кобольдов, намеренных эмигрировать, набивали свои летающие блюдца имуществом и сажали туда семьи. Преодолев пространство в большом судне, наподобие того, в котором мы находились сейчас, они занимали позиции в стратосфере, ожидая возможности дать название планете, лишь только ее теперешние обитатели пустят в ход свое последнее изобретение — ядерное оружие, как в прежние времена они с успехом применяли баллисты и авиацию.

Самые нетерпеливые опускались на поверхность, чтобы присмотреть места для будущих домов. И тут они, к своему разочарованию, обнаружили, что в чисто математические прогнозы социологов вкралась крошечная, но досадная ошибка. Предполагалось, что человечество самоуничтожится вскоре после овладения атомной энергией. Однако — возможно, в результате очередного «подталкивания» — технологическая инерция пронесла нас мимо ураново-плутониевого расщепления сразу к так называемой водородной бомбе.

Армагеддон как следствие применения урановой бомбы ликвидировал бы нас в наиболее удовлетворительном и гигиеничном виде, в то время как взрыв нескольких водородных бомб привел бы к полной стерилизации планеты вследствие некоей побочной реакции, в настоящее время нам неизвестной. Если «очищение» произойдет именно таким способом, на Земле не только погибнет все живое, но она станет недоступна для обитания на протяжении миллионов лет.

Естественно, кобольдов такая перспектива не обрадовала. В соответствии с Галактическим Законом они не могут защищать свое имущество путем активного вмешательства. Им остается одно — обратиться к нам с предложением.

Любое государство, которое гарантирует приостановку производства водородной бомбы и уничтожение тех, которые уже созданы, — причем рыжебородые карлики имеют надежные методы проверки того, насколько эти гарантии отвечают действительности, — любое такое государство получит в свое распоряжение необыкновенно смертоносное оружие. Это оружие предельно просто в обращении и так откалибровано, что с его помощью можно мгновенно и безболезненно уничтожить любое количество людей, вплоть до миллиона.

— Преимущество такого оружия по сравнению с водородной бомбой, с которой не только сложно управляться, но которую еще нужно и физически доставить к цели, — добродушно продолжал свои разъяснения с потолка вилобородый, — должно быть очевидно для любого из вас! И, учитывая наши интересы, оно уничтожит людей в массовом порядке, не причинив вреда…

В этот момент поднялся такой шум, что я больше не расслышал ни слова из сказанного. По правде говоря, я и сам вопил как резаный.

— …не причинив вреда полезным и совместимым с нашими жизненным формам…

— А-а! — закричал смуглый плотный человек в ярко-красной спортивной рубашке и таких же брюках. — Убирайтесь туда, откуда пришли!

— Вот именно! — сердито вторил ему кто-то. — Вы тут никому не нужны! Заткнись, эй! Заткнись!

— Убийцы! — дрожащим голосом сказала одна из женщин рядом со мной. — Убивать беззащитных людей, не сделавших вам ничего плохого! Вас самих убить мало!

Полковник встал на носки, грозя указательным пальцем изображению на потолке.

— Мы и без вас проживем, — начал он раздраженно, но на мгновение замолчал, задохнувшись. — Мы все делаем как надо, говорю я вам, и нам не нужны… не нужны…

Вилобородый терпеливо ждал, пока мы успокоимся.

— Взгляните на это вот с какой стороны, — вкрадчиво продолжал он. — Вы собираетесь самоуничтожиться — вы знаете об этом, мы знаем об этом, все в галактике знают об этом. Какая вам разница, как именно это произойдет? По крайней мере, наши методы позволят вам уйти из жизни с наименьшими страданиями. При этом уцелеет и на самом деле очень ценное имущество — то есть Земля, — имущество, которое станет нашим после того, как вы освободите ее. И вы умрете от оружия, гораздо более соответствующего вашим разрушительным наклонностям, чем любое, которое вы использовали до сих пор, включая атомные бомбы.

Он замолчал и распростер свои шишковатые руки навстречу нашей бессильной ненависти.

— Поразмышляйте над этим — просто поразмышляйте над этим: миллион смертей одним поворотом рычага! Есть ли другое оружие, способное на такое?


Возвращаясь на север с рыжебородым и Ирнглом, я провожал взглядом летающие блюдца, скользящие во все стороны по нежно светящемуся летнему небу.

— Все эти люди — честные, ответственные граждане. Не глупо ли рассчитывать, что они станут трезвонить о том, как можно самым эффективным способом перерезать им же глотки?

Рыжебородый пожал обтянутыми зеленой тканью плечами:

— Если бы речь шла о других расах, да. Но только не когда дело касается вас. Галактическая федерация настаивает, чтобы ваша общественность или правительство узнали об этом оружии от достаточно разумного представителя вашей же расы, полностью владеющего ситуацией и имеющего достаточно времени на обдумывание последствий такого откровения.

— И вы думаете, что мы сделаем это? Вопреки всему?

— О да, — со спокойной уверенностью заявил карлик. — Вследствие всего. К примеру, каждый из вас был отобран с учетом того, какую личную выгоду он может извлечь из этого откровения. Раньше или позже, искушение непременно окажется настолько велико, что угрызения совести отступят; в конце концов, все вы придете к этому. Согласно Шалмру, каждый член тяготеющей к самоубийству расы способствует уничтожению всех окружающих, хотя заботливо оберегает свое личное существование. Неприятные создания — вы, люди, но, к счастью, век у вас короткий!

— Один миллион, — пробормотал я. — По чьему-то капризу. Готов поспорить, мы что-нибудь…

— В самом деле. Вы изобретательная раса. А теперь, если не возражаешь, вон она, твоя крыша. Мы с Ирнглом немного торопимся, а нам еще нужно продезинфицировать… Спасибо.

Я глядел им вслед, пока они не исчезли за облаками. Потом заметил, что одна из телеантенн завязана в петлю — наверное, отец Ирнгла ее проглядел, — и поплелся по лестнице вниз.


Я много думал об этом с августа. Сначала злился. Потом впал в мрачные раздумья. Потом начал злиться снова.

Время от времени в прессе появлялись сообщения о летающих блюдцах, но ни словом не упоминалось о сверхоружии, которое мы получим, если демонтируем свои водородные бомбы. Но если кто-то и проболтался, как я узнаю об этом?

В том-то и дело. Ладно, я писатель, если это слово применимо к тому, кто пишет научную фантастику. И у меня на руках есть история, которую можно превратить в ходкий товар. Вообще-то я не собирался использовать этот материал, но случилось так, что как раз сейчас мне позарез нужны деньги, а в голове у меня по-прежнему пусто. И почему, спрашивается, именно я должен быть крайним?

К этому моменту кто-нибудь уже наверняка проболтался. Если не здесь, у нас, то в какой-нибудь другой стране. А я писатель, и мне нужно зарабатывать себе на жизнь. И эта история выглядит, как самая что ни на есть фантастика, и кто просит вас верить ей?

Только… Только я должен подать им знак. Знак, благодаря которому правительство сможет вступить в контакт с кобольдами, сможет дать им понять, что оно заинтересовано в сделке, в получении этого оружия. И я намерен подать такой знак.

Но у меня нет удовлетворительного окончания этой истории. Она нуждается в заключительной реплике. И знак — как раз эта реплика и есть, причем, с моей точки зрения, превосходная. Ну… если уж я решился рассказать столько… почему бы и не…

Это знак, с незапамятных времен установленный между кобольдами и человеком. Все очень просто: оставьте чашку с молоком перед порогом Белого дома.

Дом, исполненный сознания своего долга

«Быть… быть бесформенным, покинутым… всегда…»

Всегда? Мысль слепо нащупывала хоть малейшую потенциальную возможность… И однажды… Необходимость, нужда… Это было что-то… Нет, кто-то, кто… нуждался… Кто-то нуждался? Сознание проснулось!

Появилось живое существо… гордое от того, что стало владельцем… но почему-то тоскующее. Совсем непохожее на его первую любовь, это существо имело странные, примитивные понятия. Они были такими… болезненными, такими… мучительными, что никак не складывались во что-то определенное. Но у него снова появилась цель — и, более того, желание…

Без рассуждений, руководствуясь только любовью, он потек туда, куда следовало, неуклюже выгибаясь то так, то эдак, но постепенно обретая все более четкие формы.

Захолустная канадская дорога была труднопроходима даже для этого роскошного автомобиля на гусеничном ходу. Словно прося прощения, металл гусениц пронзительно взвизгивал, скребя по скрытому слоем грязи скальному грунту. Ярко-желтый автомобиль кинуло вправо, затем, сопровождаемый мрачными аккордами чавкающего за бортом месива, он выровнял ход.

— А ведь я была так счастлива в своей сыроварне, — несколько театрально произнесла Эстер Сакариан, вцепившись коротко остриженными, никогда не знавшими маникюра ногтями в бледно-лиловую обивку переднего сиденья. — У меня была собственная маленькая лаборатория, аккуратно подписанные образцы ежедневной продукции молока и сыра; вечером я по бетонным тротуарам могла вернуться домой, или провести время в ресторане, или пойти в кино. Но где там! Филадельфия была для меня недостаточно хороша! Нет, мне понадобилось…

— Ночью была гроза, это все она виновата. Обычно дорога тут вполне приличная, — пробормотал Пол Маркус, сидящий от Эстер слева.

Ловким движением носа вернув на место сбившиеся очки, он сконцентрировался на невозможной задаче — пытался определить по виду, где перед ними дорога, а где болотная топь.

— Нет, мне зачем-то понадобилось перебраться к Большому Медвежьему озеру, где ни один старатель не принимает меня всерьез, а все мужчины просто отвратительны. Приключений захотелось — ха-ха! Ну, что хотела, то и получила. Так сказать, последняя дань детству. Я провожу свои дни, очищая воду для насквозь пропитавшихся виски физиков-атомщиков. И каждую ночь спрашиваю Бога: это и есть мои приключения?

Маркус объехал карликовую красную ель, победоносно выросшую прямо перед носом машины.

— Еще пару минут, Эс. Сорок акров самой плодородной земли, которую, как все говорят, канадское правительство когда-либо пускало в продажу. И небольшой холм сразу возле дороги — естественное основание для коттеджа под названием «Мыс Код», о котором Каролина мне все уши прожужжала.

Эстер шутливо ткнула его в плечо:

— Говорить об этом в Бостоне и строить коттедж в Северной Канаде — не разные ли это вещи, как тебе кажется? Вы еще даже не женаты.

— Ты не знаешь Каролину, — уверенно заявил Маркус. — Кроме того, мы будем всего в сорока милях от Литл-Ферми, а ведь городок все время растет. Наша залежь раз в десять раз богаче той, что на шахте «Эльдорадо» в Порт-Радии. Если так будет продолжаться и дальше, мы начнем добывать столько урана, что сможем построить мощный завод, который станет основой индустриального развития всего Западного полушария. Оживится бизнес, недвижимость взлетит в цене…

— Выходит, это к тому же и хорошее вкладывание денег? Чистейшей воды утопия! Вроде твоей убежденности в том, что жизнь, проведенная в тесном мирке Бикн-стрит, способна сформировать такую комбинацию горничной и госпожи, которую ты хотел бы видеть в качестве своей жены.

— Ну вот, теперь ты говоришь прямо как наш сумасбродный док Коннор Кунц, когда я на чистом вдохновении обыгрываю его в шахматы, несмотря на то что он играет по всем канонам классической игры по методу Капабланки. Для полного счастья тебе нужен какой-нибудь костоправ из девятнадцатого столетия. Все, что ему требуется, — это подруга со спокойным характером и хорошей наследственностью, которая была бы поглощена своей работой и не мешала ему спокойно делать свое дело. Мне не нужна подруга — я хочу иметь жену. Никакая служанка, которую может предложить…

— Доктор Кунц — неудачное сочетание непристойности с рационализмом. И я никогда даже косвенно не давала понять, что имею на тебя какие-то виды.

— …агентство по найму, — не обращая на ее реплику внимания, продолжал он, — не способна сочетать в себе умение справляться с житейскими проблемами с заботливостью и привлекательностью жены. Машина не замена живому человеку; глупо ждать от машины всепрощающей любви и понимания. Нет, я женюсь на Каролине не просто ради того, чтобы иметь кого-то, кто поцелует меня, когда готовит мое любимое блюдо…

— Ну конечно нет! Хотя, согласись, удобно — знать, что ты все равно получишь обед. Чего не будет, если ты женишься, скажем… ну, скажем, на женщине-бактериологе, которая работает, как и ты, и к концу дня устает не меньше. Да здравствует двойной стандарт! Но пусть это останется за скобками.

Худощавый молодой человек резко остановил машину, готовый разразиться потоком возмущенных восклицаний, и повернулся к своей приятельнице. Эстер Сакариан относилась к тому типу покладистых с виду женщин, чьи замечания обладают удивительной способностью выводить мужчин из себя.

— Послушай, Эс, — горячо начал он, — социальное развитие и вытекающая из него концепция самовыражения личности — все это, конечно, хорошо, однако люди все еще делятся на мужчин и женщин. Женщин — за исключением тех, кто не умеет приспособиться к окружающей обстановке…

— Вот это да! — в голосе Эстер послышались уважительные нотки, когда она глянула ему через плечо. — Ты на славу потрудился! Похоже, он изготовлен не заводским способом, Пол. Однако это, наверно, чертовски дорого стоило — доставить все эти детали в такую даль. И ты в одиночку собрал его всего за неделю? Отличная работа.

— Буду очень тебе признателен, если ты перестанешь нести чушь и объяснишь…

— Твой дом… Твой коттедж «Мыс Код»! Он — само совершенство!

— Мой… что? — Пол Маркус резко обернулся.

Эстер закрыла за собой дверцу и осторожно зашагала по грязи.

— Спорю, ты его уже и обставил, по крайней мере, отчасти. И натащил туда целую кучу кухонных принадлежностей, которые тебя с ума сводят. Ну и хитрый же ты, старина! «Поедем, Эс, я купил участок и хочу посоветоваться с тобой, где лучше поставить дом!» Давай вылезай! Можешь быть доволен — я сражена. И не беспокойся, я не расскажу твоей девушке о том, что видела.

Она поднималась по заросшему кустарником склону холма к бело-зеленому коттеджу, и Маркус, словно завороженный, не мог оторвать взгляда от ее отнюдь не женственных голубых джинсов; лицо его выражало все, что угодно, только не самодовольство.

Когда он подошел, Эстер яростно толкала дверь, но та не открывалась.

— Какой смысл запирать дверь в такой глуши? Если кому-то и взбредет в голову забраться сюда в твое отсутствие, они запросто могли бы разбить окно. Ну, что стоишь с таким глубокомысленным видом? Доставай ключ и открывай!

— К… ключ?..

С видом совершенно сбитого с толку человека он достал из кармана брелок для ключей, некоторое время растерянно смотрел на него и запихнул обратно. Провел рукой по светлым спутанным волосам и прислонился к двери. Она открылась.

Маркус ухватился за столб, чтобы не упасть, а Эстер рысцой промчалась мимо него.

— Никогда не понимала, в чем прелесть этих доисторических висячих светильников. Фотоэлектрические потолки достаточно хороши для меня, и моих детей они тоже устроят. Ох, Пол! Видимо, чувство вкуса не изменяет тебе, только когда речь идет об атомной физике. Только взгляни на эту мебель!

— Мебель? — точно эхо, повторил он. И медленно открыл глаза, которые плотно зажмурил, пока стоял на пороге. Он находился в комнате, заставленной наимоднейшими в этом сезоне одноногими столами и креслами. — Мебель! — Он вздохнул и снова закрыл глаза.

Эстер Сакариан — сама рассудительность, как всегда! — уверенно покачала головой:

— Эта одноногая мебель никак не вяжется с коттеджем под названием «Мыс Код». Поверь, Пол, я знаю, что говорю. Может, конечно, твоя поэтическая душа, жаждущая умиротворить отягощенный наукой разум, подтолкнула тебя к тому, чтобы создать все это сверхфункциональное окружение, но в таком доме это просто немыслимо. Я видела твою Каролину только на фото, которое ты наклеил на счетчик Гейгера, но уверена, что и она не одобрила бы твой выбор. Нужно будет избавиться, по крайней мере, от…

Он подошел к ней, встал рядом и дернул за рукав яркой клетчатой рубашки.

— Эстер, моя дорогая, прелестная, говорливая, обладающая аналитическим умом, самоуверенная Эстер, пожалуйста, сядь и помолчи хоть немного!

Она рухнула в кресло мягко изогнутой формы, сведя брови и недоуменно глядя на Пола.

— Ты хочешь объясниться?

— Да, я хочу объясниться! — со значением ответил он, выразительным взмахом руки обведя расставленную вокруг современную мебель. — Я не посылал и не собирал все это — ни дом, ни мебель, ни аксессуары. Более того… да, более того, когда я приезжал сюда неделю назад с представителем конторы по продаже земельных участков, ничего этого здесь не было. Да и не могло быть!

— Чушь! Не хочешь же ты сказать, что все это появилось только что… — Она растерянно смолкла.

Он кивнул.

— Вот именно, только что. Одно это сводит меня с ума! Но мебель… При виде нее я просто дрожу! Всякий раз, когда Каролина заговаривала об этом коттедже, я думал именно о такой мебели. Однако соль вот в чем: я знал, что она хочет старинную мебель из Новой Англии, но, поскольку полагал, что в доме главная — женщина, никогда не оспаривал ее точку зрения. И все же каждый стол, каждое кресло в этой комнате в точности такие, какими мне хотелось бы их видеть — в глубине души!

С каждым его словом Эстер хмурилась все больше, а потом нервно захихикала, но сумела остановиться до того, как у нее началась истерика.

— Пол, ты слишком неврастеник, чтобы быть сумасшедшим. Но это… это… Послушай, может, дом сбросили тебе с самолета? Или, может, Чарльз Форт был прав? От того, что ты говоришь насчет мебели, меня… мне просто нехорошо!

— Скажи еще, что его принесли на крылышках вентиляторы, — сказал он. — Ладно, давай попытаемся успокоиться. Пойдем на кухню. Если там стоит комбайн — холодильник, плита, раковина…

Так оно и оказалось. Пол Маркус потрогал гладкую эмалированную поверхность и сквозь зубы засвистел «Хор пилигримов».

— П-прошу тебя об-б-бдумать вот какой ф-факт, — запинаясь, сказал он наконец. — Идея именно такого комбайна осенила меня вчера ровно в три пятнадцать, когда большая драга загнулась и делать было нечего. Я даже набросал чертеж на обратной стороне письма Каролины. До этого момента я понимал лишь одно — что хочу что-то другое по сравнению с обычными кухонными комбайнами. А тут сел и придумал вот такую штуку.

Эстер похлопала себя по щекам, словно пытаясь привести в чувство.

— Знаю.

— Знаешь?

— Может, у тебя что-то с памятью, мистер Маркус, но ты показывал мне свой чертеж за столом во время ужина. Поскольку такой вариант выглядел слишком дорогостоящим, чтобы рассматривать его всерьез, я посоветовала тебе сделать холодильник в форме шара, чтобы он входил в изгиб кухонной плиты. Ты выставил нижнюю губу, подумал и согласился. Так оно и есть — холодильник в форме шара и лежит в изгибе кухонной плиты.

Пол открыл буфет и достал оттуда высокий сверкающий стакан.

— Хочу чего-нибудь выпить, хотя бы воды!

Он подставил стакан под водопроводный кран и неуверенно потянулся к кнопке с надписью «Хол.». Однако не успели его пальцы нажать ее, как из крана полилась ледяная жидкость; струйка иссякла, как только стакан наполнился.

Физик ошарашенно взглянул на совершенно сухую поверхность раковины, конвульсивно стиснул стакан и влил его содержимое себе в горло. Голова у него дернулась назад, и он начал давиться. Эстер, которая стояла, прислонившись к стене, похлопала его по спине; в конце концов он закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Ух! Это было виски — самый чистый скотч, который я когда-либо пробовал. Поднося стакан ко рту, я подумал: «Что тебе нужно, дружище, это хороший глоток чистого скотча». Но, Эстер… Там же была вода! Чудеса да и только!

— Не нравится мне все это, — решительно заявила она и достала из нагрудного кармана маленькую бутылочку. — Виски, вода или что бы это ни было — я возьму образец на анализ. Ты даже не представляешь, как много различных водорослей в здешней воде. Думаю, присутствие радиоактивной руды… Черт! Не работает.

Большим и указательным пальцами она нажимала на кнопки горячей и холодной воды с такой силой, что кончики пальцев побелели, однако из крана не пролилось ни капли.

Пол подошел, наклонился над раковиной и выпрямился с озорной улыбкой.

— Лейся, вода! — приказал он.

Вода тут же хлынула из крана, на этот раз описав дугу, нацеленную в точности туда, где Эстер держала свою бутылочку. Как только бутылочка наполнилась, вода перестала литься.

— Оп! — Пол ухмыльнулся, глядя на стоящую с открытым ртом Эстер. — Кнопки, водосток… Все это только для виду. Дом выполняет все, что от него требуют, — но только если требую я! Это дом-робот, Эс, и он мой, целиком и полностью мой!

Она закрыла бутылочку и убрала ее в карман.

— Думаю, это нечто большее. Давай уйдем отсюда, Пол. Думаю, здесь требуется научный подход. Хотела бы я, чтобы Коннор Кунц все тут осмотрел. Кроме того, пора трогаться в путь, если мы хотим добраться к Литл-Ферми до захода солнца.

— Ничего не рассказывай Кунцу, — сказал Пол, когда они зашагали к предусмотрительно распахнувшейся двери. — Не хочу, чтобы он приставал к моему дому-роботу.

Эстер пожала плечами.

— Не скажу, если ты настаиваешь. Но док Кунц может помочь тебе разобраться в том, что это такое. Покажи ему что-нибудь необычное, и он приведет тебе пять тысяч научных банальностей, имеющих к этому отношение. Скажи-ка, ты замечаешь еще какие-нибудь изменения на своем участке со времени прошлого приезда?

Стоя уже за дверью, физик обежал взглядом заросли кустов, среди которых мелькали сверкающие пятна болот и участки бесплодной скалы. Бледно-оранжевый отблеск начинающегося заката таинственно раскрасил землю, придавая заброшенной приполярной равнине какой-то доисторический вид. Подул молодой, холодный ветер и обрушился на них, наслаждаясь собственным буйством.

— Ну вон там, например, в прошлый раз было пятно зеленой травы, занимавшее примерно четверть мили и похожее на только что скошенную лужайку. Помню, я еще подумал, как странно оно выглядит посреди всей этой топи. Видишь, это там, где сейчас участок абсолютно чистой коричневой почвы. Конечно, трава могла и увянуть за неделю. Зима скоро.

— Ммм… — Эстер сошла с крыльца и посмотрела на зеленую крышу коттеджа, ненавязчиво гармонирующую с зелеными ставнями, дверью и белизной стен. — Ты думаешь…

Резко отпрыгнув от двери, Пол стоял, потирая плечо и смущенно посмеиваясь.

— Показалось, будто столб потянулся и потерся об меня. Не то чтобы я испугался… скорее, удивился. — Он улыбнулся. — Говорю же, дом-робот или… не знаю, как это назвать по-другому, любит меня. Он меня приласкал!

Эстер, поджав губы, кивнула и заговорила, лишь когда они снова оказались в автомобиле.

— Знаешь, Пол, — задумчиво сказала она, — у меня возникла странная мысль, что твой дом вовсе не робот, а что-то живое.

Он посмотрел на нее широко распахнутыми глазами, сдвинул очки на лоб и засмеялся.

— Как это говорится, Эс? Чтобы дом стал домом, нужно вдохнуть в него жизнь.

Они молча ехали в сгущающейся тьме, мысленно пытаясь дать объяснение случившемуся, но не находя его. Машина уже грохотала по выложенным бетоном окраинным улицам Литл-Ферми, когда Пол снова заговорил:

— Сейчас прихвачу немного бобов, кофе и переночую в своем живом доме. Брекинбриджу я не понадоблюсь до тех пор, пока из Эдмонтона не доставят кадмиевые стержни; значит, я могу потратить всю ночь и весь завтрашний день на то, чтобы разобраться, что на меня свалилось.

Его приятельница начала было возражать, но потом раздраженно прикусила губу.

— Я не могу помешать тебе. Но будь осторожен, а не то бедняжке Каролине придется выйти замуж за какого-нибудь молодого щеголя из Гарварда.

— Не волнуйся, — в его голосе прозвучали хвастливые нотки. — Уверен, я могу заставить дом даже прыгать через обруч, если захочу. И может, я так и сделаю — если заскучаю!

В одном из дощатых бараков он нашел Брекинбриджа и получил разрешение на однодневный отпуск. Затем имела место дискуссия с поварами, довольно быстро закончившаяся тем, что ему выделили часть продуктов. Потом он торопливо состряпал телеграмму Каролине Харт в Бостон, Массачусетс, и вскоре уже ехал обратно к дому в свете фар, которым при всем желании не удавалось осветить дорогу.

Только снова увидев дом на вершине холма, Пол осознал, до какой степени его не удивило бы его исчезновение.

Припарковавшись на склоне таким образом, чтобы фары освещали путь наверх, он распахнул дверцу и приготовился выбраться наружу.

Дверь дома открылась. Показался темный ковер и покатился по склону прямо к ногам Пола. По всей длине ковра через равные промежутки возникли выступы, превратившие его в удобную лестницу. От этих выступов исходило яркое мерцание, освещавшее путь.

— Будем расценивать это как приветствие. — Пол выключил зажигание и зашагал вверх по склону холма.

Когда он проходил по вестибюлю, стены слегка выгнулись и мягко прикоснулись к нему с обеих сторон. От неожиданности Пол подпрыгнул, но этот «жест» вызывал ощущение такого дружеского расположения и к тому же стены так быстро вернулись на место, что не успело возникнуть логичного повода занервничать.

Пол положил сумку с продуктами на обеденный стол, и тот в ответ потянулся вверх. Он ласково похлопал по нему и отправился на кухню.

По его невысказанному желанию вода снова превратилась в виски; затем, также по его желанию, она превратилась попеременно в луковичный суп, томатный сок и коньяк «Наполеон». Холодильник, как выяснилось, был набит всем, что он только мог пожелать, от пяти-шести кусков нежнейшей вырезки до трех бутылок темного пива и хлеба того сорта, который Пол обычно просил в магазине.

Вид еды заставил его почувствовать голод; он ведь пропустил ужин. А что, если потушить с луком и бобами кусок мяса и запить все это большой чашкой горячего кофе? Неплохая мысль. Он вернулся в столовую за своими вещами.

Сумка по-прежнему лежала на краю стола, а на другом его конце… На другом его конце стояла тарелка с толстым куском мяса в окружении жареного лука и горки бобов. Между тарелкой и огромной чашкой натурального кофе лежал серебряный обеденный прибор.

Пол нервно рассмеялся и постарался выкинуть из головы все страхи. Все было сделано для его удобства, это очевидно. Наверное, самое лучшее — это подтянуть к себе кресло и приняться за еду. Он оглянулся в поисках кресла — как раз вовремя, чтобы увидеть, как одно из них скользит по полу; оно мягко ткнуло его под колени, и Пол сел. Кресло слегка пододвинулось к столу, чтобы ему было удобнее.

Расправляясь с последним куском дыни, которую он вообразил себе на десерт, — она тут же появилась, на тарелке, прямо из крышки стола, — он заметил, что лампы тоже представляли собой просто декоративные устройства. Свет исходил от стен, или от потолка, или от пола — отовсюду в доме, и как раз такой интенсивности, как требовалось.

Грязные тарелки и использованное серебро исчезли в крышке стола, растворились, словно сахар в горячей воде.

Прежде чем отправиться в постель, он решил заглянуть в библиотеку. Ведь он, кажется, раньше представлял себе, что в доме у него будет библиотека? Не уверенный в этом, он заглянул в одну из комнат рядом с гостиной.

Теплое маленькое пространство содержало в себе все книги, когда-либо доставившие ему удовольствие. Он с удовольствием провел час, перелистывая их все от Эйкена до Эйнштейна, пока не наткнулся на прекрасное издание Британской энциклопедии. Первый же открытый наугад том заставил его осознать ограниченность того, чем он владел.

Статьи, которые он в свое время прочел от начала до конца, были приведены целиком, но те, с которыми он ознакомился лишь частично, в таком виде здесь и присутствовали. Что же касается всего остального, то страницы имели такой вид, словно были покрыты непонятными, не полностью пропечатанными пятнами. Сначала он рассматривал их в тупом недоумении, но потом понял — это то, что зафиксировал его взгляд, когда он еще прежде пролистывал страницы книги.

По узкой лестнице Пол поднялся в спальню.

Устало зевая, он смутно отметил, что постель была как раз такой ширины, какой ему всегда хотелось. Как только он побросал одежду на стоящее рядом кресло, оно легонько подскочило, стряхнув ее с себя. Пол, судорожно корчась и извиваясь, оттащил ее в стоящий в углу стенной шкаф, где, как Пол представил себе, она оказалась аккуратно развешенной.

В конце концов он улегся. И вздрогнул, когда простыни сами окутали его со всех сторон. Припомнилось, что большую часть трех последних ночей он провел за игрой в шахматы и у него накопился большой недосып. Ему хотелось встать пораньше, чтобы обследовать свои восхитительно услужливые владения в деталях, но вот беда — он позабыл захватить с собой будильник…

Какое это имело значение?

Пол приподнялся, опираясь на локоть; однако простыня не соскользнула с груди.

— Послушай, ты… — сказал он, обращаясь к противоположной стене. — Разбуди меня точно через восемь часов. Но только каким-нибудь приятным способом, понимаешь?

Пробуждение, однако, сопровождалось отчетливым ощущением ужаса, вгрызающимся в сознание. Он спокойно лежал, спрашивая себя, что его так напугало.

«Пол, дорогой, пожалуйста, проснись. Пол, дорогой, пожалуйста, проснись. Пол, дорогой, пожалуйста…»

Голос Каролины! Он подскочил в постели и как безумный зашарил взглядом по сторонам. Каролина здесь? Посланная вчера телеграмма, где он просил ее приехать и взглянуть на их новый дом, могла прийти только сегодня к завтраку. Даже самолетом…

И потом он вспомнил. Ну конечно! Он похлопал по постели рукой.

— Отличная работа. Я бы и сам не мог сделать лучше.

Передняя спинка кровати изогнулась под его рукой, а стены завибрировали с гудящим звуком, поразительно похожим на мурлыканье.

Душ, решил он, должен оказаться воплощением той остро желанной, но прежде недостижимой концепции, которая когда-то на пару секунд мелькнула в его сознании, а после была забыта. Все оказалось просто: он вошел в кубическую комнату, стены которой были усыпаны множеством крошечных дырочек, и со всех сторон его обрызгало теплой мыльной пеной. Покрыв его с ног до головы, она перестала поступать, сменившись чистой водой той же самой, приятной температуры. Когда все мыло с тела ушло, он обсох под тонкими струйками воздуха.

Выйдя из душа, Пол обнаружил свою одежду, великолепно отглаженную и с легким запахом прачечной. Этот запах удивил его, хотя вообще-то он ему нравился; но тут же до него дошло, почему ощущается этот запах — как раз потому, что он ему нравился!

Сегодня будет на редкость приятный день, подумал он, подсказав окну в ванной комнате открыться и выглянув наружу; жаль только, что у него нет с собой никакой одежды полегче. Однако, глянув вниз, Пол обнаружил, что одет в спортивную рубашку и широкие летние брюки.

Очевидно, дом втянул грязную одежду в свою структуру, а взамен обеспечил его дубликатом с учетом изменившихся потребностей.

Самый чудесный завтрак, который он сумел вообразить, сбегая по ступеням лестницы, уже ждал его в столовой. Экземпляр «Эммы» Джейн Остин, которую он перечитывал в последнее время за едой, лежал рядом, открытый на нужной странице.

Пол счастливо вздохнул.

— Теперь не хватает только Моцарта — приглушенно, чуть слышно.

И зазвучал Моцарт…


Вертолет Коннора Кунца лениво опустился с ясного неба в четыре часа дня. Приказав дому исполнить соло на трубе в исполнении Бэнка Джонсона, Пол медленно пошел навстречу своим гостям.

Первой из вертолета вышла Эстер Сакариан. На ней было строгое черное платье, делавшее ее непривычно женственной и совсем не похожей на «лабораторную мышку».

— Прости, что привела с собой дока Кунца, Пол. Но согласись, у меня были основания думать, что после ночи в этом доме ты можешь нуждаться в помощи медика. И потом, у меня нет своего вертолета, а он предложил отвезти меня.

— Все в порядке, — великодушно ответил Пол. — Я готов обсуждать свой дом с Кунцем или с любым другим биологом.

Она протянула ему желтый листок бумаги.

— Это тебе. Только что пришло.

Он прочитал телеграмму и сморщился.

— Ничего важного? — спросила Эстер, подчеркнуто глядя в сторону, на розоватое облако, якобы внезапно завладевшее ее вниманием.

— Ох! — Он скомкал телеграмму и принялся подкидывать комок на ладони. — Каролина. Пишет, что никак не ожидала, что я хочу поселиться тут навсегда. Пишет, что, если это всерьез, придется пересмотреть нашу помолвку.

Эстер скривила губы.

— Ну, до Бостона далеко. И если допустить, что твой дом не совсем мертв…

Пол засмеялся и подбросил бумажный шарик в воздух.

— Точнее, совсем не… И в настоящий момент меня больше всего волнует вот что: люби меня, люби меня, мой дом. Кстати о домах… Назад, сэр! Назад, я сказал!

Пока он говорил, дом сползал вниз по склону, выставив вперед эркер и поджав заднюю часть. Теперь, услышав этот резкий окрик, он резко втянул эркер в стену, бочком отполз на свое место на вершине холма и замер, слегка подрагивая. Соло на трубе сменилось печальным мотивом.

— И… И часто он такое проделывает?

— Каждый раз, когда я отхожу от него, — ответил Пол. — Можно, конечно, запретить ему делать это раз и навсегда, но мне нравится. И потом… как-то не хочется обижать такое милое, теплое существо. Не хочется делать ему больно. Эй, Коннор, а ты что думаешь?

Толстяк доктор, весь в испарине, доковылял наконец до них и подозрительно уставился на дом.

— Вот так, с ходу… Должен признаться, не знаю, что и сказать.

— Лучше прими все как есть, Коннор, — посоветовала Эстер. — Если не хочешь, чтобы у тебя крыша поехала.

Пол хлопнул его по спине.

— Пошли внутрь, поговорим за парой кружек пива. С таким пересохшим горлом я плохо соображаю.

Пять кружек пива спустя черные бусинки глаз доктора Коннора Кунца внимательно следили за тем, как на их гостеприимном хозяине форма охранника с легким мерцанием сменилась прекрасно пошитым смокингом.

— Конечно, я верю своим глазам. Что есть, то есть. Живой дом, да. Остается решить, что нам с ним делать.

Пол Маркус поднял взгляд. На нем уже частично был светлый габардиновый костюм, но лацканы, все еще от смокинга, на мгновенье «заколебались»; потом собрались с энергией и завершили превращение.

— Что нам с ним делать?

Кунц встал и стукнул кулаком по ладони.

— Ты абсолютно прав, не желая распространения информации; одно неосторожное слово, и сюда хлынут назойливые толпы любопытных туристов. Мне нужно посоветоваться с доктором Дюфейлом из Квебека; это сфера его компетенции. Хотя в Университете Джона Хопкинса есть еще один человек… Что ты можешь сказать о структуре дома?

С лица молодого физика сошло негодующее выражение.

— Ну, дерево ощущается как дерево, металл как металл, пластик как пластик. А когда дом создает предмет из стекла, это на самом деле стекло, насколько я могу судить без химического анализа. Эс взяла тут…

— Это еще одна из причин, почему я решила прихватить с собой Коннора. Биологически и химически вода абсолютно безвредна… слишком безвредна. Абсолютно чистая H2O. Что ты думаешь о моей хлорофилловой теории, док?

— Не исключено. В любом случае имеет место какая-то форма трансформации солнечной энергии. Но ботаническая природа дома никак не объясняет всех сложных и разнообразных процессов, которые в нем происходят. К примеру, он манипулирует металлами, которых нет или очень мало в этом регионе, что наводит на мысль о субатомной перестройке материи. Эстер, нужно взять образцы этого… существа. Будь хорошей девочкой, сбегай к вертолету и принеси мою сумку. Справишься сама? Мне хотелось бы побродить тут, посмотреть что к чему.

— Образцы? — неуверенно переспросил Пол Маркус, когда Эстер направилась к двери. — Это живое существо, знаешь ли.

— Ну, мы просто возьмем маленький кусочек из… из какого-нибудь не имеющего жизненно важное значение места. Все равно как соскрести немного кожи с руки человека. Скажи-ка, — доктор стукнул кулаком по столу, — у тебя, как у первооткрывателя, есть какая-то теория, хотя бы самая приблизительная?

Маркус откинулся в кресле.

— Если на то пошло, это даже чуть больше, чем теория. Помнишь, на Четырнадцатой шахте внезапно появилась большая рудная жила после того, как долгое время шла только мелочь? Отсюда до Четырнадцатой шахты ближе всего. Адлер, главный геолог, тогда еще высказал предположение, что шахту когда-то уже разрабатывали — около шести тысяч лет назад. Либо это, либо ледниковый сдвиг, других объяснений Адлер не видел. Но поскольку доказательства ледникового сдвига в этой местности отсутствуют, а предположение о доисторических урановых разработках носит и вовсе гипотетический характер, он сказал, что остается лишь развести руками. Думаю, этот дом и есть недостающее доказательство тех самых древних разработок. Я почти уверен, что на всем пути отсюда до шахты мы встретим радиоактивную руду.

— Для тебя все складывается совсем неплохо, если это так. — Кунц встал и перешел на кухню. Пол последовал за ним. — Именно на этом месте стоит твой дом.

— Ну, наша археология шесть тысяч лет назад еще лежала в пеленках, и уран никого на Земле тогда не интересовал. Остается предположить, что шахту разрабатывали инопланетяне — с одной из планет Солнечной системы или откуда-то еще. Может, здесь у них была заправочная станция для кораблей, а может, это было место приземления на тот случай, если требовался непредвиденный ремонт или дозаправка.

— А дом?

— В доме они жили, пока разрабатывали шахту, а когда ушли, то оставили его здесь. Люди ведь тоже покинут свои дома, когда уйдут из Литл-Ферми. Он оставался здесь, все время ожидая чего-то, — скажем, телепатического сигнала от тех, кто захотел бы здесь поселиться. Эта мысль могла послужить своего рода спусковым крючком для того, чтобы он начал функционировать…

Отчаянный крик Эстер заставил их выскочить наружу.

— Я только что сломала второй скальпель об этот иридий, притворяющийся хрупкой плотью. У меня определенно есть подозрение, Пол, что я не смогу отколупнуть от него ни кусочка без твоего разрешения. Пожалуйста, скажи своему дому, что ничего страшного с ним не произойдет, что я просто хочу отрезать от него крошечный кусочек.

— Да… Так и есть, ничего страшного, — смущенно сказал Пол и добавил, обращаясь к Эстер: — Смотри только, долго его не мучай.

Оставив девушку брать образцы — длинные, тонкие срезы со стены в угловой части дома, — они спустились по лестнице в подвал. Коннор Кунц все время оглядывался по сторонам, надеясь обнаружить что-то, подтверждающее теорию биологического происхождения дома, но находил лишь цементную побелку.

— Предположим, его функция… — заговорил он наконец. — Его функция — служить! Мой дорогой друг, как тебе кажется, этот дом имеет пол?

— Пол? — Маркус даже подскочил, так поразила его эта мысль. — В смысле, может ли он размножаться, порождая множество маленьких бунгало?

— Ох, не в репродуктивном смысле, вовсе не в репродуктивном! — Доктор шутливо ткнул в бок своего коллегу и начал подниматься по ступенькам. — Я имею в виду пол в эмоциональном, психологическом смысле. Как женщина хочет стать женой мужчины, как мужчина ищет женщину, для которой сможет стать подходящим мужем, — точно так же и этот дом желает стать домашним очагом для живого существа, которое будет и нуждаться в нем, и владеть им. Осуществляя себя в таком качестве, он становится способен на добровольные поступки — демонстрацию привязанности в тех формах, которые естественны для существа, которому он служит. Мало-помалу он также может теоретически стать удачливым посредником в разногласиях, возникающих при устройстве семейной жизни в двадцатом столетии, с которыми вы с Эстер свыклись, воспринимая их как беспорядочное скопище случайностей. Этакая ненавязчивая любовь и одаренное богатым воображением служение.

— Он такой, да. Если бы только у Эс не было привычки цапать меня за нервы… Хм-м. Ты заметил, как хорошо она сегодня выглядит?

— Конечно. Дом подрегулировал ее личность для увеличения общей суммы твоего счастья.

— Что? Эс изменилась? Ты с ума сошел, Коннор!

— Наоборот, мой мальчик. Уверяю тебя, в Литл-Ферми и всю дорогу сюда она спорила со мной, как никогда. Потом она увидела тебя и внезапно обрела черты традиционной женственности — при этом ни на йоту не утратив присущей ей тонкости восприятия. Когда кто-то вроде Эстер Сакариан, начисто отвергающий позицию «Ты, как всегда, прав, мой господин», приобретает ее столь мгновенно, это невозможно без посторонней помощи. В данном случае без помощи твоего дома.

Пол Маркус уперся костяшками пальцев в твердую, надежную субстанцию стены подвала.

— Дом изменил Эс ради моего личного удобства? Не знаю, нравится ли мне это. Эс должна быть Эс, хороша она или плоха. Кроме того, ему может взбрести в голову изменить и меня.

В глазах умудренного жизнью дока вспыхнули беспощадные огоньки.

— Не знаю, как он воздействует на психику — может, какое-то излучение высшего порядка на интеллектуальном уровне? — но позволь задать тебе вот какой вопрос: разве ты не был бы счастлив с милой, готовой прислушаться к твоим желаниям копией мисс Сакариан? И более того, что плохого будет в том, если дом изменит и твою собственную натуру?

Пол пожал плечами.

— Я счастлив, что в Эс наконец-то проснулось нечто женственное. А вот что касается всего остального… По-моему, дом может воздействовать только на что-то вроде формы мебели или вкуса пищи. И никто не в состоянии убедить меня в обратном. Все это звучит настолько дико, что я даже обсуждать не хочу такое предположение.

Коннор Кунц разразился громким смехом и выразительно хлопнул себя по бедрам.

— Прекрасно! И конечно, ты даже представить себе не можешь, какое желание заставило дом породить в тебе такое состояние разума. Он учится служить тебе все лучше и лучше! Доктору Дюфейлу это наверняка понравится!

— Давай внесем в этот вопрос ясность. Я не настроен способствовать расширению познаний наших биологов за счет своего удивительного дома и его возможностей, каковы бы они ни были. Могу я убедить тебя помалкивать?

Кунц посмотрел на Пола со всей серьезностью.

— Ну, конечно! Вот так, с ходу, мне приходят в голову, по крайней мере, две веские причины, почему не следует обсуждать твой дом ни с кем, кроме тебя самого и Эстер. — Он задумался. — Нет, существует шесть или семь причин, чтобы даже не заикаться о нем Дюфейлу или другим биологам. Да что там! Буквально десятки очень уважительных причин.


Пол проводил Коннора Кунца и Эстер к вертолету, пообещав, что на следующее утро снова приступит к своим обязанностям.

— Но, начиная с этого времени, ночевать я собираюсь здесь.

— Не слишком усердствуй, — предостерегла его Эстер. — И не расстраивайся из-за Каролины.

— Не беспокойся, — он кивнул в сторону взволнованно подрагивающего дома. — Хочу научить его паре вещей. Вроде того, чтобы не подглядывал, когда я не один. Эс, скажи, ты не хотела бы поселиться тут со мной? На твою долю придется столько же заботы и любви, сколько и на мою.

Она засмеялась.

— Мы втроем… проведем вместе прекрасную жизнь. Это будет совершенный брак. Нам не понадобятся никакие слуги — только ты, я и дом. Может, уборщица раз или два в неделю для видимости. Если и в самом деле возникнет бум, все начнут покупать участки, и у нас появятся соседи.

— Ну, насчет соседей можешь не беспокоиться, — хвастливо заметил Пол, заметив, что Коннор Кунц внезапно побледнел больше обычного. — Мы разбогатеем, как только выяснится, что рудная жила проходит по нашей территории. Когда Литл-Ферми начнет снабжать топливом все американские континенты, мы прикупим в пригороде еще земли. И подумай о том, какие научные изыскания мы с тобой сможем сделать в области физики и бактериологии, Эс! Учитывая, что дом в состоянии снабдить нас любым оборудованием, какое только поддается воображению!

— Вы будете очень счастливы, — отрывисто бросил Кунц. — Дом сделает все, чтобы вы были счастливы, даже если для этого ему придется убить вас… я имею в виду ваши эго. — Он повернулся к Эстер. — Помнишь, ты вчера сказала, что Пол должен сильно измениться, чтобы ты согласилась выйти за него замуж? Он что, в самом деле изменился или это дом изменил тебя?

— Я так сказала? Ну, Пол не совсем… Однако дом…

— А как насчет странного ощущения, которым, по твоим собственным словам, ты обязана дому? — продолжал доктор. — Как будто что-то разомкнуло некоторые связи у тебя в мозгу и заменило их новыми? Неужели ты не понимаешь, что эти новые связи имеют отношение к Полу и это дом установил их?

Пол обнял девушку и сердито посмотрел на Кунца.

— Мне не нравится эта идея, даже если она в какой-то степени соответствует реальности. — Его лицо прояснилось. — Но эта степень достаточно мала, чтобы рассматривать твою идею как реальную. А ты что скажешь, Эс?

Она, казалось, пребывала в смятении, таком сильном, что от нее чуть не сыпались искры.

— Не… Не знаю. Да, пожалуй. Хотя «реально» — неподходящее слово! Ну, я никогда не слышала о чем-то столь всецело… Все, что твой дом хочет, — это служить тебе. Он милый и совершенно безобидный.

— Это не так! — Док тяжело запрыгал, словно угодившая в сеть куропатка. — Согласен, он стремится психологически подрегулировать вас ровно в той степени, чтобы это помогло разрешению ваших серьезных внутренних конфликтов. Но не забывайте, этот дом — определенно чуждая нам форма жизни. Скорее всего, когда-то он полностью находился под контролем созданий, несравненно превосходящих нас по уровню своего развития. Думаю, определенная опасность существует уже сейчас, когда он в точности исполняет твои желания, Пол; но стоит ему почувствовать себя свободным от твоих ментальных поводьев…

— Хватит об этом, Коннор! — прервал его молодой человек. — Я уже говорил, что не могу согласиться с таким ходом рассуждений, а ты опять за свое. Это просто некрасиво с твоей стороны. Согласна со мной, дорогая?

— И к тому же нелогично, — улыбнулась она.

Доку Коннору Кунцу оставалось одно — просто стоять и думать про себя свои горькие думы.

За их спинами дом жизнерадостно заиграл свадебную мелодию из «Лоэнгрина».

«О, славный господин, ты не покинешь никогда…»

Когда вертолет поднимался в желтоватое предзакатное небо и Эстер махала рукой становящейся все меньше фигуре внизу, рядом с которой весело подпрыгивал дом, Кунц сказал, осторожно подбирая слова:

— Если вы собираетесь провести в этом доме что-то вроде медового месяца, вам придется получить от компании разрешение. Это может оказаться нелегко.

Она повернулась к нему:

— Почему?

— Потому что каждый из вас подписал контракт и правительство субсидировало компанию в соответствии с этим контрактом. Вы не имеете права просто так взять и гулять, сколько вам вздумается. Если на то пошло, Пол уже сейчас может иметь неприятности, устроив себе этот затянувшийся выходной.

Эстер на мгновение задумалась.

— Да, понимаю. Но знаешь, Коннор, этот чудный дом и все прочее… Я хочу, не откладывая, совсем уйти из компании и поскорее перебраться сюда. Уверена, Пол настроен точно так же. Надеюсь, никаких сложностей не возникнет. — Она легко рассмеялась, лицо у нее прояснилось. — Нет, не думаю, что возникнут какие-то сложности. Думаю, все пройдет гладко. Я просто чувствую это.

Это необычное для Эстер Сакариан проявление «женской интуиции» исключительно точно отражает положение вещей, потрясенно подумал Коннор Кунц. На протяжении всего полета его одолевали тревожные мысли.

«Дом позаботится, чтобы правительство без всяких сложностей аннулировало их контракт, потому что хочет видеть их счастливыми. Он будет оберегать их счастье, давая им все, что они пожелают, — за исключением возможности покинуть его. Этот продукт чьей-то невероятной творческой фантазии наконец-то заполучил тех, кому может служить. Вновь обретя хозяев спустя все эти долгие годы, он будет хранить его, ее, их любой ценой. Для этого ему придется начать вмешиваться в дела нашего мира, но уже первый шаг в этом направлении окажется равносилен удару по длинному ряду костяшек домино. Оберегая своих подопечных от могущего нарушить их счастье вмешательства мира, дом будет вынужден заходить все дальше и дальше.

В конце концов этот предмет домашнего обихода сможет контролировать все человечество и заставит его прыгать, подчиняясь изменчивым капризам Пола Маркуса и Эстер Сакариан. Все во имя преданного служения! Без сомнения, у него хватит сил на это, а в случае чего он наверняка сможет черпать их из доступного лишь ему одному источника, где эти силы пребывают в состоянии временного покоя. И когда он начнет контролировать всю планету… ведь наверняка никто даже не пикнет, как молчат сейчас Эстер и Пол! Этот раболепный обломок движимого имущества настолько превосходит нас по своим возможностям, что запросто сумеет перестроить наше мышление. Подумать только, я сижу рядом с одной из тех двоих, чья любая, даже мимолетная фантазия вскоре станет непреложной командой! Ужасно, ужасно…»

Однако к тому времени, когда Коннор Кунц посадил вертолет в Литл-Ферми, эти идея больше не вызывала у него возражений. Ему казалось это в порядке вещей — что он может делать лишь то, против чего Пол и Эстер не будут возражать. А как же иначе, в самом деле?

Жили люди на Бикини, жили люди на Атту

В один прекрасный день оказалось, что Земля окружена космическими кораблями.

Они были огромными, совершенно немыслимых по земному разумению форм; в основе их перемещения в пространстве лежали такие могучие силы, что ни один астроном даже не заподозрил их приближения. Корабли просто материализовались вокруг планеты в каком-то сверхъестественном множестве и так и оставались висеть на орбите на протяжении примерно двух десятков часов, никак не проявляя себя.

Зато на Земле, естественно, все кипело; отчасти это напоминало безумие. Слухи распространялись почти мгновенно, союзник протягивал союзнику потную от страха руку, враг пытался выведать о враге все, что только возможно.

Газеты выходили со скоростью работы печатных станков, а на экранах телевизоров взъерошенные, заикающиеся ученые — физики-атомщики, ботаники, археологи, анатомы и проч. — мелькали, как в сумасшедшем калейдоскопе. То и дело на улицах завязывались стихийные драки; в церкви и приемные психоаналитиков ломились толпы обалдевших людей; резко возросло число самоубийств.

Экспедиция, работающая на озере Лох-Несс, под присягой показала, что к ним приблизилась сорокавосьмифутовая морская змея, которая на безупречном английском объявила себя жительницей звезды Арктур, прибывшей на Землю два часа назад ровно. Она ратовала за права рабочих и выступала против вивисекции.

По всему миру мужчины, женщины, дети, щурясь и прикрывая глаза от солнца, всматривались в небеса. Иногда им удавалось различить очертания какого-нибудь из кораблей, похожего на виноградную гроздь невероятных размеров. Ночью чужеземные корабли неярко мерцали, окрашивая фиолетовое небо вокруг себя желтоватой фосфоресцирующей сеткой.

Люди испуганно суетились, без конца спрашивая и у начальства, и друг у друга, и даже у прохожих на улице:

— Что это значит? Чего они хотят?

Никто понятия не имел ни «что», ни «чего».

Радиоуправляемый космический зонд, предназначенный для исследования марсианских лун, перепрограммировали таким образом, чтобы он прошел вблизи чужих кораблей. Едва выйдя за пределы атмосферы, он бесследно исчез. Следом спустя минуту-другую исчезли все искусственные спутники Земли. Никаких взрывов, никаких таинственных смертоносных лучей — только что спутники были, и вот их нету.

Уже не вызывало сомнений, что, если космические пришельцы задумают напасть на планету, чтобы расправиться с ее населением, ничто их не остановит. Все, что человечество могло выставить против них, выглядело не эффективнее мухобойки против тротилового заряда.

Тем не менее нация за нацией были поставлены под ружье. Пилоты напряженно застыли в своих машинах, ожидая приказа к вылету, хотя все они понимали, что не смогут покрыть даже сотую часть расстояния до космических кораблей; зенитные расчеты, полностью укомплектованные боезарядами, тоже ожидали сигнала к началу действий. Все системы противоракетной обороны и нападения были приведены в состояние полной боевой готовности. В Гренландии, на мысе Горн и на Андаманских островах было объявлено военное положение.

В то же время люди доброй воли на всей Земле пытались обратить внимание общественности на то, что обитатели космических кораблей, скорее всего, не имеют никаких враждебных намерений. Уровень их технологии несравненно выше земного — почему в таком случае не может быть выше их социальный уровень? Если машины пришельцев лучше, почему не могут быть лучше и нормы их этики? Рассуждайте здраво, страстно призывали ратующие за дело мира: если чужеземцы смогли приблизиться к Земле столь неожиданно, им ничего не стоило уничтожить ее во мгновенье ока. Нет, считали они, человечеству нечего бояться.

Человечество, однако, упрямо продолжало бояться.

— Эти космические корабли, зачем они здесь?

В продолжение всего этого злосчастного дня и последовавшей за ним столь же злосчастной ночи в военных штабах и кабинетах правительств кипела бурная деятельность. Военные собрали специалистов различных профилей, так или иначе имеющих отношение к сфере коммуникаций, и поставили перед ними задачу найти способ передавать и получать сообщения с чужеземных космических кораблей. Радио, световые сигналы, даже телепатия — все было испробовано. И ничего не сработало. Паника росла.

Через двадцать часов после появления кораблей на орбите от каждого из них одновременно отделились по пять кораблей поменьше. Они устремились к поверхности планеты и, приземлившись, начали громко вещать через установленные на них громкоговорители:

— Всем покинуть Землю!

В Тибете эти слова прозвучали по-тибетски; в Норвегии — по-норвежски; на озере Чад — на диалектах многочисленных окрестных племен; в центральной же части Соединенных Штатов Америки их услышали именно в таком виде: «Всем покинуть Землю! Немедленно!»

Примерно в течение получаса эти слова обрушивались на ошеломленных людей, собравшихся вокруг странных кораблей. Затем внезапно и одновременно по всей Земле в кораблях открылись проемы и оттуда вышли металлические создания с металлическими щупальцами вместо рук. Люди, способные еще хоть что-то соображать, пришли к выводу, что создания эти — роботы, механические слуги разумных существ из больших космических кораблей, по-прежнему парящих в пустоте над Землей.

И тут роботы стали хватать людей: подходили к какой-нибудь группе — причем двигались поразительно быстро, — вытягивали вперед свои щупальца и мягко, но очень цепко обхватывали человека за талию. Когда в каждом щупальце оказывался брыкающийся, вопящий, извивающийся человек, роботы возвращались на корабль, все время настойчиво, хотя и несколько монотонно повторяя: «Все должны покинуть Землю — все!»

Людей осторожно размещали в чем-то вроде корабельного трюма, и затем роботы уходили опять, закрыв за собой дверь. Далее они захватывали новые порции или впавших в истерику, или потерявших сознание, или застывших от ужаса людей и тоже переправляли их в трюмы. Как только пленников скапливалось столько, что им становилось тесно, судно взмывало вверх и возвращалось на большой корабль. Там роботы осторожно, с некоторым даже изяществом переносили людей одного за другим в гораздо более вместительные трюмы корабля-матки. В этих трюмах были установлены длинные ярусы коек наподобие тех, что имеются на военных кораблях. На каждой койке лежали одеяло и подушка из незнакомого мягкого белого материала. Когда размещение людей завершалось, меньший корабль с роботами отбывал на Землю за новым грузом.

Погрузка продолжалась весь день и всю ночь. Сбившись в трюмах кораблей-маток, люди устремляли вверх безумные взоры. Каждые пять минут в центре металлического потолка высоко над их головами открывалось отверстие и оттуда вплывала новая группа извивающихся, орущих пленников. Потом потолок снова обретал целостность, а вновь прибывшие мягко приземлялись на пружинистый пол и тут же осыпали захваченных раньше градом вопросов.

Что с ними собираются делать? С какой целью? Кто стоит за всем этим? Куда их собираются везти? Может, их просто съедят, а этот сводчатый, гигантских размеров трюм всего-навсего склад провизии?

Ответа не знал никто. Большинство пленников дрожали от страха, ожидая худшего; лишь немногие не утратили способность рассуждать здраво; но никто ничего не знал.

Весь день и всю ночь людей грузили на корабли. Без малейших исключений. Границы государств не учитывались. Португальских рыбаков размещали среди китайских крестьян из Квантуна. Римские католики опускались на колени и молились вместе с раздражительным методистом из Альбукерке, Нью-Мексико; симпатичный молодой председатель колхоза суетился, сбивая группу изучения марксизма из числа повизгивающих от страха празднично одетых матрон из Йоханнесбурга, Южная Африка, захваченных во время собрания женского благотворительного общества.

Когда в трюм загружали столько народу, что свободных коек не оставалось, потолок больше не открывали, и деятельность чужаков перемещалась к другому трюму или другому кораблю. Таким образом, половина конгресса Соединенных Штатов Америки оказалась вместе с учениками средней школы из Бухареста, а другая половина тщетно пыталась собрать информацию и навести порядок среди крестьян из Мадраса и совершенно сбитых с толку заключенных дамасской тюрьмы.

Погрузочные работы продолжались пятеро суток. Ничто не могло их ни задержать, ни остановить. Ракеты с ядерными боеголовками не просто исчезали, не долетев до цели, но заодно привлекали внимание пришельцев к тем местам, откуда их запускали. Была ли это аризонская пустыня или сибирская тундра, в течение считаных минут там появлялись роботы и делали свое дело. Кое-где воинские подразделения доблестно вели оборону до последнего. Их командиры в оцепенении смотрели, как снаряды отскакивают от роботов, не причиняя им ни капли вреда, и как роботы, не обращая внимания на убийственный огонь, продолжают хватать сражающихся.

Наконец работа была закончена. Подводные лодки подняли на поверхность и освободили от экипажей; горняки в глубочайших шахтах отчаянно цеплялись за деревянный крепеж, однако роботы мягко, но непреклонно отрывали их щупальцами от подпорок и переносили в трюм корабля.

Таким образом, всех, кто жил на Земле, доставили на чужеземные корабли. Всех, кроме животных. Животных оставили там, где они обитали, — а вместе с ними обезлюдевшие поля, бескрайние леса и моря, омывающие пустынные берега материков.

Когда погрузка была закончена, космический флот дружно тронулся с места. Ускорение было практически не ощутимо, поэтому немногие из людей догадались, что путешествие началось. Корабли двинулись прочь от Земли, прочь от земного Солнца и погрузились в черную бездну Вселенной.

Если не считать шока, вызванного тем, что их резко вырвали из привычного окружения, люди на борту кораблей вынуждены были признать, что ничего страшного с ними не происходит. В каждом трюме имелись фонтанчики с питьевой водой и прочие необходимые удобства; койки были мягкие, поддерживалась нормальная температура.

Дважды в день, с перерывом в двенадцать часов, били корабельные склянки, и на полу неизвестно откуда появлялись огромные чаны с супом. В них плавало в зеленоватом бульоне что-то белое, похожее на клецки. И бульон, и то, что в нем плавало, были, видимо, продуктами очень питательными и на вкус терпимыми, несмотря на всю пестроту привычек множества едоков, которым если что в полете и досаждало, так это однообразная диета. После того как пища съедалась, снова звенели склянки, и чаны исчезали, словно огромные пузыри. Насытившимся пленникам оставалось только бродить по трюму, пытаться выучить язык соседа-сотрюмника, спать, беспокоиться о будущем — и дожидаться следующей еды.

Если начинались какие-нибудь разборки — к примеру, между австралийскими литейщиками и зулусскими воинами за расположение медсестер ленинградской больницы, — даже если возникала крупная потасовка, или массовая драка, или, например, даже бунт, конфликты эти тут же гасились. Как до этого чаны с супом, из пола являлись роботы, каждый из них хватал столько противников, сколько мог удержать в щупальцах, и так держал их друг от друга на расстоянии, пока явная нелепость подобной сцены не гасила их боевой пыл и они худо-бедно не успокаивались. Затем без каких-либо замечаний или хотя бы жеста, который что-либо кому-либо разъяснял, роботы исчезали.

Без сомнения, о людях заботились. На этом сходились все. Но почему? С какой целью?

И, несомненно, это радушие всем было приятно, хотя в нем чудился и некий зловещий оттенок. О них заботились, но кое-кто мрачно напоминал, что фермеры на скотном дворе тоже заботятся о своей скотине, которая чем тучнее, тем большая с нее будет прибыль.

А может, возражали им оптимисты, эти высокоразвитые чужеземцы смешали различных представителей человечества в одних и тех же «плавильных печах» умышленно? Разве не могли они, с тревогой наблюдая наши вечные непримиримые споры, войны, жестокие предрассудки, испытать нечто вроде праведного гнева и попытаться раз и навсегда превратить нас в одну сплоченную расу?

Трудно сказать. Вживую ни один чужеземец так и не объявился. Ни один робот после того, как трюмы закрылись, не произнес ни слова. На протяжении всего долгого путешествия, несмотря на все усилия обитателей трюмов, несмотря на неутомимую изобретательность, проявленную представителями человеческой расы буквально на всех кораблях, между людьми и их чужеземными хозяевами не завязалось никаких отношений.

Все, что пленникам оставалось делать, это гадать — точнее говоря, есть, спать, разговаривать и гадать, — пока корабли летели себе все дальше и дальше, оставляя позади одну звездную систему за другой, — только зарождающиеся, пребывающие в газообразном состоянии миры-эмбрионы и старые, превратившиеся в обломки, мертвые, безжизненные планеты.

И по мере того как тянулись дни — различаемые лишь благодаря периодам сна и регулярно подводимым часам на руках у пленников, — большинство людей начали склоняться к тому, что полное отсутствие связи с пришельцами и пренебрежение, которое они этим выказывают, служат очень тревожным признаком.

В самих трюмах между тем происходило множество больших и малых событий. Молодая домохозяйка из Дании, оказавшись в разлуке с мужем и детьми и устав отбиваться от домогательств мужчин с Тробриандских островов, не мудрствуя лукаво выбрала самого рослого и настойчивого из своих поклонников; члены Совета Безопасности ООН оставили попытки наладить дружественные отношения с чудаковатыми раввинами в длиннополых сюртуках из вильямсбургского квартала Бруклина и сидели в тягостной изоляции в своем углу трюма, время от времени возвещая, что только они представляют собой мировое правительство, имеющее законное право вести переговоры с чужеземцами от имени всего человечества. Тогда, конечно, когда чужеземцы пожелают вступить с землянами в переговоры…

Вот что было главным камнем преткновения, и все ощущали это в той или иной степени, ощущали все острее и острее, по мере того как дни складывались в недели, а недели в месяцы. Внутри каждого — дипломата и набожного еврея-хасида, белой женщины с побережья Северного моря и чернокожего мужчины с широких просторов Тихого океана — нарастали нервная напряженность и беспокойство за свое будущее. Что будет с ними дальше? Зачем могла понадобиться чужеземцам вся человеческая раса?

Большинство пленников не почувствовали, когда корабли прибыли к месту назначения и остановились. Понимание того, что путешествие закончилось, пришло лишь в тот момент, когда над их головами открылись трюмы и внутрь хлынул солнечный свет. Когда первые радостные возгласы смолкли, все заметили, что этот свет имел не желтый, а красноватый оттенок.

А потом началась высадка.

На этот раз, в отличие от посадки, никто не кричал, не сопротивлялся и даже не испытывал страха. Все были едва ли не счастливы при появлении роботов, повторивших то, что они проделали несколько месяцев назад, но в обратном порядке. Мужчины и женщины, за исключением чересчур нервных и подозрительных, чуть ли не дрались за возможность оказаться первыми среди тех, кого захватывали твердые, блестящие, состоящие из сегментов щупальца. Людей пересаживали на корабли меньших размеров, которые, словно крошечные паучки, лепились к бокам огромных транспортников.

Когда малые корабли приземлились, человеческий контингент с энтузиазмом помогал роботам сам себя выгружать. Корабль за кораблем, теперь опустевшие, возвращались к основному флоту за новыми людьми, а те земляне, что уже высадились, стояли на твердой почве и с любопытством озирались по сторонам.

Это была не Земля — вот единственное, что не вызывало сомнений.

Твердая серая поверхность планеты выглядела слегка холмистой, но без единого признака наличия гор. Пахнущая сухостью серая планета, бедная океанами, с разбросанными тут и там крошечными, похожими на озера морями. Серая, обдуваемая ветрами планета, без деревьев, способных противостоять этим ветрам и их усмирить. Из песка вылезали растения с широкими листьями, низкие, не выше лодыжки, — и больше никакой флоры.

Все краски тут были «не такие». Растения напоминали бледно-голубой шпинат. Старое, в оспинах пятен солнце отсвечивало болезненной медью. По небу, казалось, разлили желчь; даже облаков и тех не было — просто густая желчь с зеленоватым отливом.

И луна не плыла среди абсолютно незнакомых созвездий. Ночью здесь царил мрак, и к тому же с заходом солнца жмущиеся к земле растения начинали испускать вонь, которую разносили повсюду издающие стоны ветры.

Нет, это была не Земля. Это совсем не походило на Землю… Землю, оставшуюся в немыслимом далеке.

Финский крестьянин не сводил взгляда с маленького мальчика из Дакара. Тот сорвал вялый голубой лист, попробовал разжевать его, но тут же выплюнул и принялся яростно тереть ладошкой язык. Крестьянин носком сапога ковырнул почву, чувствуя, как нарастает тревога:

«Серая пыль, больше ничего. Что съедобного может вырасти на ней? У меня нет никаких семян, но даже если бы и были, еще неизвестно, вырастет ли что-нибудь в этой проклятой пыли».

Хозяин овечьего ранчо из Новой Зеландии в недоумении покусывал ноготь:

«С нами нет никаких животных, но даже если бы и были, чем, черт возьми, они питались бы здесь? Ни одна овца, будучи в здравом уме, даже близко не подойдет к этим голубым сорнякам».

Инженер-горняк из Боливии внимательно изучил почву и сказал жене:

— Складывается впечатление, и весьма сильное, что планета богата медью — а больше почти ничем. Медь, конечно, штука хорошая, но существует много всего, чего из нее не сделаешь. Пишущую машинку, например. Автомобиль, самолет…

Люди напрасно шарили взглядом по сторонам в поисках деревьев для строительства дома или камней, чтобы построить храм с алтарем. Вокруг не было ничего, кроме зеленоватого неба, голубых растений и серой, серой, ужасающе серой почвы. Рыбаки вглядывались в толщу воды, но там ничего не плавало, не ползало, не извивалось; только тонкие пряди водорослей, пурпурно-голубых водорослей.

Маленький мальчик из Чаттануги, Теннесси, подошел к матери, обменивающейся впечатлениями с соседями, и потянул за рубашку, добиваясь ее внимания.

— Здесь очень плохо, мамочка, — решительно заявил он. — Здесь плохо, гадко, и мне здесь не нравится. Я хочу домой.

Она подхватила его на руки, прижала к себе, но не успела раскрыть рта — надо же было еще придумать, что сказать сыну! — как роботы приступили к строительству.

Они спускались с неподвижно зависших в пустоте больших кораблей, неся части сборных строений, и быстро сооружали невероятно длинные бараки со знакомыми койками внутри. Каждый барак предназначался для людей с одного корабля; в каждом были туалеты и фонтанчики с питьевой водой; и в каждом по стенам и потолку были установлены громкоговорители.

Собрав из частей бараки, роботы загнали в них людей. Широко раскинув щупальца, они терпеливо и настойчиво подталкивали людей к дверям. Всех, независимо от возраста, пола, национальности и семейных связей. Они действовали, как всегда, эффективно; к тому же большинство людей уже усвоили, что сопротивляться им бесполезно. Роботы хорошо делали свое дело — с целеустремленностью механизмов, но достаточно мягко и вежливо для неразумных созданий.

Люди уселись на койки и стали ждать, пока всех их разместят по баракам. Затем роботы исчезли, а на их месте появились знакомые чаны с бульоном и клецками. Люди ели, искоса поглядывая друг на друга и пожимая плечами. Как только с едой было покончено, чаны исчезли тоже.

И тут впервые зазвучал голос одного из чужеземцев, хозяев роботов, владельцев похожих на виноградные гроздья кораблей.

Это было объяснение — наконец-то! Оно доносилось из маленьких громкоговорителей и звучало одновременно на всех человеческих языках — нужно было быстро рассредоточиться по бараку и отыскать, где говорят на твоем, чтобы понять его содержание. Все слушали с напряженным вниманием.

Прежде всего, объяснили чужеземцы, земляне должны проникнуться мыслью о том, что они, те, кто их доставил сюда, высокоцивилизованная раса. Это самое важное, основа основ, главная движущая сила всего, что они делают. Они — цивилизованная раса, в высшей степени цивилизованная, издревле цивилизованная, цивилизованная за пределами любых земных представлений о цивилизованности.

Земляне же как раса совершают лишь первые неуклюжие шаги на пути к цивилизованности. Мы, земляне, примитивны, жалки и — просим прощения за подобные выражения — в чем-то даже смешны. Наша технология находится на элементарном уровне, а этика и духовные знания практически отсутствуют.

Но мы разумные создания и все же несем в себе крошечные задатки цивилизованности, обещание ее. Следовательно, у них, сюда нас доставивших, отсутствовал выбор: они должны были спасти нас во что бы то ни стало, невзирая на все сложности и расходы. Что они и сделали. Цивилизованным созданиям ничего другого просто не оставалось.

Мы должны знать, что отнюдь не все создания во Вселенной столь же цивилизованны, как они. Происходят войны, используется оружие. Совсем недавно они и сами разработали новое оружие, исключительно для целей самообороны…

Это ужасное оружие, смертоносное оружие, полностью разрушающее пространственно-временную структуру в том месте, где оно применяется. Они от всей души надеются, что им никогда не придется этим оружием воспользоваться. Но ведь никто не знает, как далеко способен зайти нецивилизованный враг.

Оружие требовалось испытать.

Учитывая разрушительную природу оружия и непредсказуемые последствия его применения, испытывать его в той или иной густонаселенной области галактики было совершенно невозможно. Кроме того, чтобы получить ясную и научно обоснованную картину потенциальной военной ценности этого оружия, требовалось уничтожить целую планету.

Чужеземцы очень тщательно выбирали место испытания и остановились на малонаселенной звездной системе с единственной, не представляющей особой ценности обитаемой планетой, на которой жила крайне отсталая раса — настолько отсталая, что фактически она только сейчас начинает свое развитие. Среди множества миров они отобрали такой, в котором ни один их консультант не усмотрел ничего ценного, о котором не прольет и слезинки ни одна другая раса в галактике, не мир, а пустое место… Короче, они выбрали Землю.

На ней они и решили испытать свое оружие — в мире, чье полное уничтожение не будет замечено практически никем.

Однако на Земле обитает раса разумных существ, пусть даже в самом широком понимании этого слова. А чужеземцы — помните? — цивилизованны, высокоцивилизованны. Они не могут просто взять и одним махом уничтожить расу разумных существ, какими бы примитивными те ни были. Они понимают свою ответственность перед самой жизнью, перед будущим, перед историей.

Итак, они проявили альтруизм, совершив нечто невероятное по своим масштабам, баснословно дорогое и вообще неслыханное. Они эвакуировали всю нашу планету, а во сколько им это обошлось, вообще невозможно выразить в масштабах слаборазвитой человеческой экономики.

Они доставили всех нас на другой конец галактики («Плевать на расходы! Расходы не имеют значения! Главное, поступать как должно!»), на планету, пока еще необитаемую и больше всех прочих во Вселенной похожую на Землю.

Размеры и масса у нее почти в точности такие же, как у Земли, — о разнице в гравитации можно не беспокоиться. Расстояние от Солнца, периоды оборота вокруг собственной оси и вокруг Солнца тоже близки к земным — так что наши система исчисления времени и календарь не претерпят больших изменений.

В общем и целом прекрасный новый дом.

Конечно, имелись и некоторые отличия: не существует двух абсолютно одинаковых планет. Чуть-чуть другой количественный состав атмосферы; вода не ядовита, но не слишком пригодна для питья; на этой почве не скоро вырастут съедобные растения. И, как мы, без сомнения, заметили, здесь нет животных и отсутствуют те минералы, которые мы использовали для развития своей технологии. Однако, плюс на минус, горькое со сладким, так или иначе, раньше или позже, мы выкарабкаемся — в этом они не сомневаются. В нашем полном распоряжении новенькая, с иголочки, нетронутая, девственная планета.

Единственное, что от нас требуется, это научиться пользоваться своим новым владением.

И пока этого не случится, они не покинут нас. Мы ведь уже поняли, как высока степень их цивилизованности? Сколько времени ни уйдет у нас на то, чтобы встать на ноги и обрести способность существовать самостоятельно, их роботы будут оставаться здесь и заботиться о нас. Мы можем жить в бараках (они сделаны из практически неразрушимого материала) до тех пор, пока не придумаем, как и из чего в этом мире можно строить дома. И суп с разработанными специально для нас питательными белыми клецками мы будем получать день за днем, пока не создадим или не найдем другие, местные источники питания.

Но все это в будущем. Позади у нас долгое, утомительное путешествие, и вряд ли мы горим желанием заняться решением практических проблем прямо сейчас. Как мы отнесемся к тому, чтобы немного развлечься? Они могут предложить нам нечто из ряда вон — нечто такое, что мы и представить себе не в состоянии.

На потолке бараков появились телевизионные экраны, и люди подняли к ним огорченные, растерянные лица. За стенами упорно, безостановочно выл ветер.

Это будет редчайшее удовольствие, продолжали свои объяснения чужеземцы; такое случается раз в тысячи и тысячи лет. Нам будет о чем рассказывать своим детям и детям наших детей. К тому же мы сможем наблюдать это невиданное зрелище одновременно со всеми другими, несравненно более развитыми галактическими расами.

— Итак, сейчас вы станете непосредственными свидетелями полного уничтожения целого мира — планеты Земля — в процессе чрезвычайно важного научного эксперимента.

Мистрис Сари

В тот вечер, подходя к дому, я миновал двух девочек, с серьезным видом стучавших мячиком о мостовую в такт древней считалке. Должно быть, у меня губы побелели, — с такой силой я стиснул зубы, в правом виске с барабанным грохотом пульсировала кровь, и я вдруг понял: что бы ни случилось, я не в силах сделать ни шага, пока они не допоют ее до конца:

Раз, два, мистрис Сари,
На метле и в пеньюаре.
Три, четыре, пять,
Надо ведьму нам прогнать!
Стоило девчонке допеть последнюю ноту, как я снова ожил. Я отпер ключом замок и поспешно закрыл за собой дверь. Потом зажег свет везде: в прихожей, на кухне, в библиотеке. А потом долго-долго расхаживал по комнатам — до тех пор, пока дыхание мое не успокоилось, а жуткое воспоминание не убралось прочь, затаившись в какой-то глубокой расщелине моей памяти.

Этот стишок! Что бы там ни говорили мои друзья, я вовсе не ненавижу детей. То есть ни капельки не ненавижу… но с чего это они вдруг запели эту дурацкую песню? Как раз тогда, когда я проходил мимо? Словно эти мелкие мерзавки знали, что она делает со мной…

Сариетта Хоун поселилась у миссис Клейтон после смерти ее родителей в Вест-Индии. Ее мать приходилась миссис Клейтон сестрой — единственной; у ее отца, колониального чиновника, родственников вообще не нашлось. Вполне естественно, ребенка отослали по морю в Ненвилль, к моей домохозяйке. Ее записали в ненвилльскую начальную школу, где я преподавал математику и естественные науки, — в дополнение к английскому, истории и географии, за которые отвечала мисс Друри.

— Эта маленькая Хоун совершенно невозможна! — мисс Друри вихрем влетела в мой класс в начале утренней перемены. — Она просто уродка — наглая, отвратительная уродка!

Я дождался, пока гулкое эхо ее пронзительного голоса стихнет в пустой классной комнате, и удивленно поднял взгляд на ее монументальную, в лучших традициях викторианской эпохи фигуру. Туго стянутый корсетом бюст вздымался как после долгой ходьбы; тяжелые юбки с каждым шагом хлопали ее по лодыжкам. Она остановилась перед доской. Я откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

— Будьте добры, мисс Друри, выбирайте выражения. Последние две недели я был слишком занят подготовкой к четверти, поэтому не успел приглядеться к Сариетте. У мисс Клейтон нет своих детей, так что, когда девочка приехала в прошлый четверг, она встретила ее со всем присущим ей радушием. И она не потерпит, чтобы Сариетту наказывали так… так… ну, как вы поступили неделю назад с Джоем Ричардсом. И, если уж на то пошло, попечительский совет тоже этого не потерпит.

Мисс Друри сердито тряхнула головой.

— Поучи вы детей столько, сколько я, молодой человек, уж вы бы знали, что экономить розги на таких упрямых отродьях, как Джой Ричардс, глупо — ни к чему хорошему это не приведет. Если я не буду кормить его березовой кашей время от времени, помяните мое слово, он вырастет в такого же пьянчугу, как его папаша.

— Ладно. Только не забывайте, что школьный совет будет пристально следить за вами, мисс Друри. И с чего это вы называете Сариетту Хоун уродкой? Насколько я припоминаю, она альбинос; отсутствие пигментации проистекает из наследственных факторов, но никак не является уродством. Оно отмечено у тысяч людей, живущих нормальной, я бы даже сказал, счастливой жизнью.

— Наследственность! — презрительно фыркнула она. — Это все ваш новомодный вздор! Истинно вам говорю: она уродка! Настоящая маленькая дьяволица, отродье Сатаны! Когда я попросила ее рассказать классу про ее дом в Вест-Индии, она встала и пропищала: «Эта книга закрыта для дураков и простофиль!» Как вам? Когда бы звонок на перемену не прозвенел, клянусь вам, я б ее высекла не сходя с места! — Она посмотрела на свои часики-кулон. — Перемена вот-вот кончится. Проверьте звонок, мистер Флинн: нынче утром он зазвонил на минуту раньше, ей-богу. И не позволяйте этой девчонке Хоун дерзить вам.

— Дети мне не дерзят. — Я посмотрел на захлопывающуюся за ней дверь и улыбнулся. Спустя минуту класс наполнился смехом и болтовней: восьмилетки занимали свои места за партами. Свой посвященный правилам деления урок я начал с того, что незаметно покосился на задний ряд. Там, напряженно выпрямив спину, аккуратно сложив руки перед собой на парте, сидела Сариетта Хоун. На фоне темного дерева классной мебели ее пепельно-серые косички и абсолютно белая кожа, казалось, приобрели желтоватый оттенок. Глаза ее тоже были чуть желтоваты: огромные бесцветные зрачки под полупрозрачными веками, которые — по крайней мере, пока я на нее смотрел — ни разу не моргнули. Да, красивым ребенком я бы ее не назвал. Слишком большой рот; уши, посаженные почти под прямым углом к голове, и в довершение всего нос, длинный, странно кривой, спускавшийся почти до верхней губы. Да и одежда — белоснежное платье строгого покроя — играла злую шутку с ее истинным возрастом.

Закончив урок арифметики, я подошел к одинокой фигурке на задней парте.

— Не хотела бы ты пересесть поближе к моему столу? — спросил я ее так мягко, как только мог. — Так тебе будет проще разглядеть то, что написано на доске.

Она встала и сделала реверанс.

— Большое вам спасибо, сэр, но там, в первых рядах, гораздо светлее, чем здесь, а у меня от света болят глаза. Я чувствую себя гораздо лучше в темноте или в тени. — Она даже чуть улыбнулась… или мне это показалось?

Я кивнул. От ее вежливого, абсолютно безукоризненного по форме ответа мне почему-то сделалось не по себе.

Все время урока естествознания я постоянно ощущал на себе взгляд ее немигающих глаз. Это действовало мне на нервы; я неловко возился с пособиями, и дети, заметив мою скованность, сразу же определили и источник напряжения. Они начали перешептываться и оглядываться на последнюю парту.

Коробка с бабочками на булавках выскользнула у меня из рук. Я наклонился, чтобы поднять ее, и в это мгновение класс — как один человек — громко охнул.

— Гляньте! Она снова делает это!

Я выпрямился.

Сариетта Хоун продолжала сидеть все так же прямо. Но волосы ее приобрели насыщенный каштановый цвет, глаза сделались голубыми, а щеки окрасились легким румянцем.

Пальцы мои стиснули край деревянной столешницы. Невероятно! Способна ли игра света и тени производить столь фантастические трюки? Нет… не может быть! Забыв про необходимость соблюдать достоинство педагога, я тоже охнул, девочка, казалось, покраснела, и тень вокруг нее сгустилась еще сильнее.

Нетвердым голосом продолжил я рассказ про чешуекрылых и их коконы. Спустя минуту я заметил, что лицо ее и волосы снова сделались белыми, как прежде. Однако я утратил интерес к объяснениям; класс, судя по всему, тоже. Урок пошел насмарку.

— Она сделала абсолютно то же самое у меня на уроке! — воскликнула мисс Друри за ланчем. — Абсолютно то же самое! Только мне показалось, что она обернулась брюнеткой с черными глазами! И это случилось после того, как она обозвала меня — подумать только, нахалка какая! — дурой, а я потянулась уже за березовой хворостиной, и тут она вдруг обернулась смуглянкой. Она б у меня живо покраснела, истинно говорю, да только тут звонок зазвенел. На минуту раньше!

— Возможно, — сказал я. — Но при таком экзотическом окрасе кожи и волос любое изменение освещения способно выделывать невероятные штуки с вашим зрением. Я теперь даже не уверен, что действительно видел это. Сариетта Хоун — не хамелеон.

Старая учительница сжала губы так, что они побелели и превратились в тонкую линию, едва заметную на ее морщинистом лице. Потом тряхнула головой и облокотилась на стол, усыпанный хлебными крошками.

— Не хамелеон. Ведьма. Я наверное знаю! А в Библии сказано, мы должны убивать ведьм, жечь их, чтоб и духу их не осталось.

Я рассмеялся, но смех мой прозвучал в нашей подвальной столовой без единого окна как-то невесело и даже зловеще.

— Но вы же сами в это не верите! Восьмилетняя девочка…

— Тем более важно перехватить ее сейчас, покуда она не выросла и не наделала серьезного вреда! Истинно говорю, мистер Флинн: я точно знаю! Один мой предок сжег три десятка ведьм в Новой Англии. У моего рода нюх на таких тварей. Не бывать миру между нами!

Остальные дети, похоже, разделяли опасения мисс Друри. Они прозвали девочку-альбиноса «Мистрис Сари». Сариетта, с другой стороны, не возражала против такого прозвища. Когда Джой Ричардс набросился на компанию детишек, следовавших за ней с этой считалкой, она остановила его.

— Не трогай их, Джозеф, — обратилась она к нему по обыкновению серьезно, как взрослая. — Откуда им знать о разнице между ведьмой и феей? А ведь я и впрямь похожа на маленькую фею.

И Джой послушно отвернулся от детей, разжав кулаки. Он ее боготворил. Возможно, оттого, что оба они сделались изгоями в маленьком детском сообществе, а может, потому, что оба были сиротами — его постоянно пьяный отец вряд ли мог считаться полноценным родителем — они всегда держались вместе. Как-то раз, выходя из дому, чтобы подышать вечерним воздухом, я наткнулся на них: он сидел на земле у ее ног, а она замолчала на полуслове, назидательно подняв в воздух указательный палец. Оба так и сидели, не говоря ни единого слова, пока я не ушел с крыльца.

Джой относился ко мне неплохо. Наверное, поэтому я единственный удостоился чести услышать хоть немного о прошлой жизни мистрис Сари.

Как-то вечером, оглянувшись во время прогулки, я увидел Джоя — он только что спустился с крыльца.

— Эх, — мечтательно вздохнул он. — Жаль, Стоголо здесь нету. Он мистрис Сари здоровско всякому выучил — уж он-то мисс Дуре показал бы! Еще как показал!

— Стоголо? — удивился я.

— Ну! Знахарь, наложивший проклятие на мамашу Сарину еще до ее рождения, — а все за то, что та его в тюрьму засадила. А как мамаша померла родами, папаша ихний, она говорит, начал пить, да еще как, похуже моего старика. Вот только она отыскала этого Стоголо и задружилась с ним. Они смешали кровь да поклялись в вечной дружбе на могиле Сариной мамаши. И он обучил ее всяким штучкам вуду вроде родового проклятия, или как делать приворотные амулеты из свиной печенки, или…

— Ты меня удивляешь, Джой, — перебил я его. — Что за глупые суеверия! И это говоришь мне ты, у кого такие хорошие оценки по естествознанию!

Он с досадой пнул башмаком траву на обочине.

— Угу, — тихо сказал он. — Угу. Извините, мистер Флинн, что заговорил об этом.

Он повернулся и побежал домой, только белая рубашонка мелькала некоторое время в темноте.

Напрасно я его перебил: он редко откровенничал со мной, а Сариетта вообще подавала голос только тогда, когда к ней обращались, не изменяя этому правилу даже со своей тетей.

Погода сделалась удивительно теплой.

— Истинно говорю, — заявила мисс Друри как-то утром. — В жизни не видела зимы вроде этой. Одно дело бабье лето и всякие подобные потепления, но чтобы жара продолжалась изо дня в день, без малейшего намека на прохладу!

— Ученые говорят, климат становится теплее на всей земле. Конечно, сейчас это почти незаметно, но Гольфстрим…

— Гольфстрим! — фыркнула она. На ней была все та же тяжелая, плотная одежда, так что характер ее, и прежде не отличавшийся мягкостью, в жару сделался почти невыносимым. — Гольфстрим! С тех пор, как к нам в Ненвилль приехало это отродье Хоун, все вообще идет наперекосяк. Мел то и дело крошится в руках, полки в столе застревают, тряпки рвутся… Это маленькая ведьма наводит на меня порчу!

— Послушайте-ка, — я остановился и повернулся лицом к ней, спиной к зданию школы. — Все это заходит слишком далеко. Если вам угодно верить в ведьм и колдовство, это ваше дело, но не лезьте с этим к детям. Они здесь для того, чтобы приобретать знания, а не сумасшедшие бредни…

— Скучной старухи. Ну давайте, говорите уж, — огрызнулась она. — Я знаю, мистер Флинн, вы так думаете. Вы ей потакаете, вот она вас и не трогает. Но я знаю то, что знаю, и эта маленькая злобная чертовка, которую вы называете Сариеттой Хоун, — тоже. Так знайте: между мной и этой тварью война — война добра со злом, — которая не прекратится, пока в живых не останется лишь одна из нас! — Она повернулась, взметнув полы юбок, и устремилась по дорожке к школе.

Я начал опасаться за ее душевное здоровье. Мне припомнилась ее фраза: «Не прочла ни одной книги, изданной после тысяча восемьсот девяносто третьего года!»

А потом настал день, когда ученики вошли ко мне на урок математики неслышно, словно их обволакивал пузырь тишины. Пузырь лопнул, стоило двери закрыться за последним учеником, и все начали перешептываться.

— Где Сариетта Хоун? — спросил я. — И Джой Ричардс?

Из-за своей парты поднялась Луиза Белл в накрахмаленном розовом платьице, немного великоватом для ее худенькой фигурки.

— Они провинились. Мисс Друри поймала Джоя, когда он отрезал прядь ее волос, и принялась пороть его. Тогда мистрис Сари встала и говорит, что, мол, та не должна его трогать, потому что он под ее, Сари, как это… про… протекцией, вот! А тогда мисс Друри выгнала нас всех из класса, и, думаю, теперь будет пороть их обоих. Она вконец ополоумела!

Я поспешил к двери. Не успел я коснуться ручки, как послышался визг. Голос Сариетты! Я бросился по коридору. Визг становился все выше, дрогнул на мгновение и стих. Распахивая дверь класса мисс Друри, я был готов ко всему, даже к убийству. Но отнюдь не к тому, что я увидел.

Я стоял, держась за дверную ручку, пытаясь осознать открывшуюся мне сцену. Джой Ричардс прижался спиной к доске и сжимал в потной руке длинную прядь седеющих волос. Мистрис Сари стояла перед мисс Друри, склонив голову набок — так, что я видел ярко-красный рубец на белой как мел шее. А мисс Друри, словно окаменев, уставилась на обломок березового прута в руке. Остальные обломки валялись на полу у ее ног.

При виде меня дети ожили. Мистрис Сари выпрямилась и, сжав губы в жесткую линию, пошла к двери. Джой Ричардс опрометью бросился к выходу. По дороге он мазнул отрезанным локоном по платью учительницы, но та его словно не заметила.

Когда они с девочкой миновали меня у двери, я заметил, что волосы у него в руке потемнели от пота — так же, как платье на спине у мисс Друри. Повинуясь легкому кивку мистрис Сари, мальчик отдал ей клок мокрых волос. Она очень осторожно убрала их в карман платья. Потом, не говоря ни слова, оба прошмыгнули мимо меня и направились по коридору к моему классу.

Оба явно не получили повреждений, по крайней мере серьезных. Я подошел к мисс Друри. Ее колотила дрожь, и она бормотала что-то себе под нос. Взгляд ее оставался прикован к обломку березового прута.

— Он просто разлетелся на куски. На куски! Я… а он разлетелся на куски!

Я положил руку ей на талию и осторожно проводил к стулу. Она послушно села, но бормотать не перестала.

— Только раз… я хлестнула ее только раз. Я занесла руку для следующего удара… и тут прут разлетелся на куски, прямо у меня над головой. Джой стоял в углу, он не мог этого сделать… а прут разлетелся на куски. — Она таращилась на зажатый в руке обломок словно на утраченную драгоценность. Я не мог бросить урок. Я принес ей стакан воды, попросил уборщика позаботиться о ней и поспешил обратно в свой класс.

Кто-то из учеников по глупости или из обычной детской жестокости написал на доске крупными буквами стишок.

Раз, два, мистрис Сари,
На метле и в пеньюаре.
Три, четыре, пять,
Надо ведьму нам прогнать!
Рассерженный, повернулся я к классу — и сразу же заметил изменения. Парта Джоя Ричардса опустела. Он переместился к мистрис Сари, в тень на заднем ряду.

К моему несказанному облегчению, мистрис Сари ни словом не обмолвилась об инциденте. За обедом она по обыкновению сидела молча, не сводя глаз со своей тарелки. Стоило тарелке опустеть, как она извинилась и выскользнула из столовой.

Должно быть, миссис Клейтон была слишком занята кухней и болтовней, чтобы заметить это. По крайней мере, с этой стороны никаких последствий не ожидалось.

После обеда я отправился в старомодный, с высокой крышей дом, где проживала с родней мисс Друри. Я насквозь пропотел от жары и никак не мог собраться с мыслями. Ни дуновения ветерка, ни единый листок не шелохнулся на дереве — жуткая духота.

Старая учительница чувствовала себя заметно лучше. Но оставить инцидент без последствий она категорически отказалась, сколько бы я ее ни упрашивал. Она раскачивалась взад-вперед в кресле-качалке колониальных времен и решительно мотала головой.

— Нет, нет и еще раз нет! Я никогда не прощу это исчадие тьмы; скорее уж соглашусь пожать руку самому Вельзевулу. Она ненавидит меня еще сильнее прежнего, потому что… неужели вы сами не понимаете? — потому что я заставила ее выказать свое истинное лицо. Я заставила ее продемонстрировать свое колдовство. А теперь… теперь я должна сразиться с ней и Тем, кто ее наставляет. Я должна придумать… я должна… только так дьявольски жарко. Слишком жарко! У меня мысли от этой жары путаются, — она вытерла лоб тяжелым кашмирским платком.

Бредя домой, я пытался придумать выход из этой ситуации. Что-то должно было случиться, не могло не случиться… но тогда попечительский совет устроит расследование, и на школе можно будет ставить крест. Я пытался перебрать в уме возможные последствия, но одежда липла к телу, даже дыхание давалось с трудом. На крыльце никто не сидел, но я заметил движение в саду и поспешил туда.

Две тени соткались в мистрис Сари и Джоя Ричардса. Они повернулись ко мне, словно ожидая моего приближения. Сариетта сидела на корточках, держа в руках куклу. Маленькую восковую куклу с прилепленными к голове седеющими волосами, собранными в тугой пучок, — точь-в-точь как повязывала их мисс Друри. Даже платье из клочка муслина напоминало своим фасоном старомодные одеяния мисс Друри. В общем, вышла довольно точная восковая карикатура.

— Вам не кажется, что все это довольно глупо? — выдавил я из себя наконец. — Мисс Друри весьма расстроена и сожалеет о том, как она поступила в ответ на то, как вы обошлись с ее суевериями. Мне кажется, если вы как следует постараетесь, все наладится и все мы снова будем друзьями.

Они встали. Сариетта прижимала куклу к груди.

— Это вовсе не глупо, мистер Флинн. Эту дурную женщину необходимо проучить. Так, чтобы память об этом осталась у нее на всю жизнь. А теперь извините, мне надо спешить. Еще много чего надо успеть сегодня вечером.

И она исчезла в спящем доме. Я повернулся к мальчику.

— Джой, ты же разумный парень. Скажу тебе как мужчина мужчине, что…

— Извините, мистер Флинн, — он пошел к калитке. — Я… мне пора домой.

Его башмаки простучали по тротуару и стихли вдали. Я явно утратил его доверие.

Этой ночью мне скверно спалось. Я ворочался на мокрых простынях, задремывал, просыпался и задремывал снова. Около полуночи я проснулся, весь дрожа. Взбив подушку, я сделал попытку снова провалиться в сон, когда услышал негромкий, далекий звук.

Я узнал этот звук. Именно он вторгался в мой сон и терзал слух. Я сел в кровати. Голос Сариетты!

Она пела песню, но слов я разобрать не мог. Голос ее становился все выше, незнакомые слова сменяли друг друга все быстрее, словно она торопилась достичь какой-то ужасной черты. И наконец, когда мне казалось, что голос ее вот-вот сорвется на визг, она вдруг замолчала. А потом, так пронзительно, что сделалось больно ушам, выкрикнула нараспев: «Курунуу о Стоголооооо!»

И наступила тишина.

Спустя пару часов мне все-таки удалось снова уснуть.

Меня разбудило солнце, бившее в глаза. Ощущая странную апатию, я оделся. Есть не хотелось, и впервые в жизни я вышел из дома, не позавтракав. Жар, поднимавшийся от тротуара, почти обжигал руки и лицо, а ноги ощущали его и сквозь подошвы ботинок. Даже оказавшись в тени школьного здания, я не испытал облегчения.

Аппетит у мисс Друри тоже был сегодня неважный. Ее по обыкновению аккуратно завернутые сэндвичи с латуком так и остались лежать нетронутыми на столе в подвальной столовой. Уронив голову на тонкие руки, она смотрела на меня покрасневшими глазами.

— Господи, какая жара, — прошептала она. — Просто невыносимая. Не понимаю, чего это все так жалеют эту чертову Хоун. Я всего-то заставила ее пересесть на солнце. Я страдаю от этой жары в тысячу раз больше, чем она.

— Вы… заставили… Сариетту…?

— Еще как заставила! Она ничем не лучше других. Но сидит всегда на задней парте, в полном комфорте, в прохладе. Я пересадила ее к окну, пускай погреется на солнышке! Она это запомнит, помяните мое слово! Вот только я стала чувствовать себя еще хуже. Словно на куски распадаюсь. Ночью глаза не сомкнула: все жуткие сны какие-то. Чьи-то огромные руки мнут меня и теребят, тычут ножами в лицо и руки…

— Но девочка не выносит солнечного света! Она же альбинос!

— Тоже мне альбинос, чушь какая! Она ведьма! Ей дай волю, она восковые фигурки лепить начнет. Негодник Джой Ричардс ведь не просто так мои волосы срезал. Наверняка она ему… Ох! — Мисс Друри чуть не вдвое сложилась на стуле. — Какая боль!

Я дождался, пока приступ пройдет, и заглянул в ее измученное лицо.

— Забавно, что вы вспомнили про восковых кукол. Вы настолько убедили девочку в том, что она ведьма, что она одну и в самом деле сделала. Хотите верьте, хотите нет, но вчера вечером, выйдя от вас…

Она вскочила со стула, пошатнулась, но удержалась на ногах, схватившись рукой за трубу отопления.

— Она слепила восковую фигуру? Мою?

— Ну, вы же знаете детей. В ее представлении вы выглядите так. Немного грубовато исполнено, но в целом похоже. Что до меня, я считаю, ее талант заслуживает одобрения.

Мисс Друри не обратила внимания на мои слова.

— Ломота! — фыркнула она. — Я-то думала, это ломота! А это она втыкала в меня булавки! Ах, маленькая… Вот уже я ей… Но я должна действовать осторожно. И быстро. Быстро!

Она сделала несколько шагов и остановилась у лестницы, разговаривая сама с собой.

— Палка или дубинка не помогут: они ей подчиняются. Но руки… если я успею схватить ее за шею и придушить достаточно быстро, она меня не остановит. Но я не должна оставить ей ни единого шанса, — она почти всхлипывала. — Ни единого! — и с неожиданной прытью устремилась вверх по лестнице.

Я отшвырнул в сторону стол и бросился за ней.

Большинство детей обедали за длинным столом в углу школьного участка. Однако сейчас они бросили еду и завороженно уставились на что-то. Надкусанные сэндвичи зависли в воздухе перед открытыми ртами. Я проследил направление их взглядов.

Вдоль школьной стены, крадучись, словно огромная пантера в юбках, скользила мисс Друри. Время от времени она пошатывалась и хваталась за стену, чтобы не упасть.

Всего в двух футах от нее сидели в тени Сариетта Хоун и Джой Ричардс. Оба пристально смотрели на восковую куклу в муслиновом платье, лежавшую на залитой солнцем отмостке. Кукла лежала на спине, и даже с такого расстояния я видел, что она тает.

— Эй! — крикнул я на бегу. — Мисс Друри! Будьте же благоразумны!

На мой крик дети оглянулись. Мисс Друри сделала отчаянный рывок и не столько напрыгнула, сколько упала на девочку. Джой Ричардс схватил куклу и бросился в мою сторону. Я споткнулся о него и кувырком полетел на землю. Падая, я краем глаза увидел, как мисс Друри замахивается правой рукой на съежившуюся в жалкий комок девочку.

Я перекатился по полу и сел лицом к Джою. Дети за спиной у меня визжали — в жизни не подумал бы, что можно визжать так громко. Да я и сам с трудом удерживался от визга. Джой сжимал куклу обеими руками. На моих глазах — я пытался отвести взгляд, но не мог — уже размякший на солнечном свете воск начал терять форму и просачиваться сквозь пальцы. Капли его падали на цементную отмостку. К крикам детей добавился — и почти сразу заглушил их — полный боли, не стихающий визг мисс Друри. Джой округлившимися от ужаса глазами смотрел мне за спину, но продолжал сжимать куклу, а я никак не мог оторвать от нее взгляда. Визг не прекращался, пот заливал мне глаза, а воск все капал и капал у него сквозь пальцы.

И тут он, задыхаясь в истерике, запел:

Раз, два, мистрис Сари,
На метле и в пеньюаре.
Три, четыре, пять,
Надо ведьму нам прогнать!
И мисс Друри визжала, а дети вопили, но я все не мог отвести взгляда от маленькой восковой куклы. От совсем крохотной восковой куклы, сочившейся сквозь покрытые веснушками пальцы Джоя Ричардса. Смотрел на нее, и смотрел, и смотрел…

Шоколадно-Молочное Чудище

Едва открыв глаза и увидев цвет неба, форму облаков и невероятный ландшафт вокруг, Картер Браун уже точно знал, где находится. Для этого ему не понадобилось внюхиваться в сладковато-приторный запах, буквально ударяющий в ноздри, или детально исследовать темно-коричневую, мягко журчащую реку, текущую между двумя невысокими конусообразными холмами, совершенно одинаковыми по форме и покрывающей их растительности.

Никаких сомнений — после того как в течение полутора десятков наполненных ужасом секунд Картер созерцал абсолютной голубизны небо («Голубее не бывает», — мрачно пошутил он) и плывущие по нему овальные розово-белые облака. Ни малейших — если сюда прибавить еще и хлопающих крыльями птиц, каждая из которых выглядела как буква V с чуть загнутыми наружу и вниз концами.

Только одно место во Вселенной могло похвастаться таким вот ландшафтом, такой атмосферой, такими птицами. Это был Мир Шоколадно-Молочного Чудища.

«Господи, помоги мне, — подумал Картер. — Неужели теперь это станет и моим миром тоже?»

Он вспомнил странную, необычайно яркую вспышку, пронзившую его перед этим, — словно молния ударила в него изнутри. С Лией он распрощался на лужайке около ее дома и по небольшой аккуратной улочке направился туда, где оставил свой MG. Играя ключами от автомобиля, он еще, помнится, представлял себе, как проведет с Лией вечер пятницы («Если во второе свидание вам не удается заманить девушку к себе домой, — полагал он, — считайте, вы потерпели фиаско»), когда заметил, что из-за живой изгороди немигающим взглядом за ним наблюдает Шоколадно-Молочное Чудище. Наверное, она тащилась за ними от самого кафе.

А затем — эта вспышка и совершенно противоестественное ощущение, будто его вырвали из привычной обстановки и зашвырнули в другое место. И теперь он открыл глаза.

Чувство горечи переполняло его. Начать с того, что свидание происходило в кафе-мороженом вместо настоящего бара. Впрочем, бар — не очень подходящее место, чтобы водить туда девушку в воскресенье в полдень. Да и не идти же со школьной учительницей в бар неподалеку от дома, где она живет? Гораздо дальновиднее накачать ее безобидной содовой, по осенним улицам проводить до дома, всю дорогу ведя себя исключительно по-джентльменски; отклонить приглашение зайти познакомиться со «стариками», сославшись на необходимость закончить важный отчет, который должен быть готов к завтрашней конференции, ведь для мужчины дело прежде всего, и потом вернуться в Манхэттен с приятным сознанием того, как умно проведено обольщение.

К несчастью, в этом плане оказались не учтенными некоторые побочные факторы — невидимые силы, например.

Особого смысла в проверке Картер не видел, но все же окончательно убедиться стоило. Хотя бы для того, чтобы начать по-настоящему беспокоиться. И разрабатывать план бегства.

По аккуратно постриженной траве мимо больших блестящих цветов Картер подошел к коричневой реке. Опустился на колени, сунул палец в густую жидкость и лизнул ее. Шоколад. Ну, конечно.

На всякий случай он себя ущипнул. Больно. Нет, с самого начала было ясно, что это не сон. Потому, во-первых, что во сне редко осознаешь, что спишь.

Все было совершенно реально.

Шоколад вместо питья. А вместо еды…

Два невысоких холма заросли карликовыми деревьями, с которых свешивались завернутые в целлофан леденцы на палочке, на каждом дереве — своего цвета. Здесь и там из земли торчали конфетные кусты и конусы рождественских елок с маленькими пирожками на ветках, пирожными и прочими угощениями — по большей части из шоколада.

Ярко светило солнце, но шоколадные подарки не таяли. И шоколадная река с тихим плеском неустанно бежала вдоль берегов. Наверное, ей было откуда и куда течь.

Внезапно Картеру сделалось совсем уж не по себе. Раз тут есть река, значит, может пойти шоколадный дождь? Наверняка Шоколадно-Молочное Чудище предусмотрело и такую возможность.


Лии не понравилось это прозвище.

— Она всего лишь маленький толстый ребенок. Немного необычный, немного нервный. И она сгорает от любопытства — что это за незнакомый молодой человек поит ее учительницу содовой?

— Все это хорошо, но я ведь считаю, — стоял на своем Картер. — Пять шоколадно-молочных коктейлей с тех пор, как мы здесь сидим. Пять! И заметь, она ни на мгновенье не сводит с нас взгляда, даже когда вынимает новую трубочку.

— У нас многие дети тратят денег гораздо больше, чем следовало бы с точки зрения пользы. Родители Дороти в разводе. У матери полжизни уходит на магазины, отец — вице-президент банка. И оба используют свои деньги как рычаг в борьбе за ее привязанность. Она проводит в этом кафе почти все свое время. Знаешь, Картер, происходит психологическое замещение своего рода: когда я была маленькой, родители в знак любви давали мне еду; следовательно, еда эквивалентна любви. Понимаешь?

Картер кивнул. Он прекрасно знал о подобном психологическом замещении. Как человек, не склонный пасовать перед трудностями, и удачливый в любовных делах молодой холостяк, он изучал Фрейда так старательно, как какой-нибудь лейтенант времен Первой мировой войны — Клаузевица.

— Ты чертовски женственна, — нежно польстил он девушке, используя любую возможность подчеркнуть, что его больше всего интересует эта ее особенность. — Только настоящая женщина способна разглядеть в этом шаре свиного сала, в этом пухлом Шоколадно-Молочном Чудище…

— Она не такая, Картер! Нельзя называть запутавшуюся в своих желаниях маленькую девочку этим ужасным прозвищем! Хотя… — Длинной трубочкой Лия подняла вихрь пузырьков в мутном осадке содовой у себя в стакане. — Хотя забавно, что именно это тебе пришло в голову. Так, или чем-то в этом роде, дразнят ее ребята в классе. Они рассказывают о ней всякие нелепые вещи… Будто она взглядом заставляет исчезать камни и цветочные горшки. Дети подражают взрослым, вот и все. Делают ведьму из той, кто не пользуется у них популярностью.

Он предпринял новый заход.

— Уверен, из тебя они ничего такого не делают. Стоит посмотреть на тебя, и становится ясно, что любовь и нежность…

— Некоторые вещи просто берут за душу, — остановила она его, сама этого не заметив. — Как-то я попросила их написать сочинение о самом счастливом дне, который им запомнился больше всего. Знаешь, о чем написала Дороти? О дне, проведенном в мире своей мечты, дне, которого никогда не было на самом деле. Это было замечательно сделано — для ребенка ее возраста. Множество дорогих ее сердцу символов типа пирожных и леденцов. В этом мире пахнет, как в кафе-мороженом. Только представь себе! Там был прекрасно написанный отрывок — ты ведь способен оценить хороший стиль, Картер, я знаю — о двух симпатичных невысоких холмах, поросших деревьями с леденцами, причем на каждом дереве леденцы разные. А между холмами течет река из чистого шоколада…

Картер сдался, закурил и посмотрел поверх серьезного, но из-за этого не менее очаровательного лица девушки. На безобразно толстую девочку, чей жирный зад не умещался на стуле, рот безостановочно поглощал шоколадно-молочный коктейль, а глаза неотрывно смотрели на него. И как-то так получилось, что именно он был вынужден первым отвести взгляд.

— …даже на уроке рисования, — продолжала Лия. — Она никогда не рисует ничего другого. Этот выдуманный мир абсолютно реален для бедной девочки — такой одинокой, такой истосковавшейся по друзьям! Ничего иного от ее рисунков я уже и не жду — только плоское голубое небо с овальными розовыми облаками, только странные птицы с изогнутыми крыльями, только шоколадная река и кусты, на которых висят всякие сладости. Правда, для ребенка с ее интеллектом графика чуть-чуть слабовата. Она рисует примерно так, как дети возрастом младше ее года на два. Но этого следовало ожидать: у нее чисто буквальный, концептуальный, можно сказать, склад ума…

Можно также сказать, что избранная для разговора тема раздражала Картера тем, что без всякой пользы уводила разговор в сторону. Зажав в зубах сигарету, Картер снова осторожно перевел взгляд на Шоколадно-Молочное Чудище; ее глаза по-прежнему были прикованы к нему. Что она в нем такого притягательного нашла? А-а, понятно. Наверняка ее отец типичный бизнесмен с Мэдисон-авеню: одежда, вот что, скорее всего, ее привлекало. Картер имел все основания гордиться своим гардеробом. Его одежда была выдержана в нарочито хорошем вкусе — сочетание бросающейся в глаза строгости и едва заметного налета вульгарности.

Да, так оно и есть. Он напоминает ей отца. Ее богатого папочку.

Почувствовав, что начинает собой гордиться, Картер в резком приступе отвращения загасил окурок. Вот уж эта чертова музыка Мэдисон-авеню, до чего же она прилипчива! Вы смеетесь над ней, высмеиваете перед другими, читаете книги, где ее высмеивают, — а потом сами вдруг замечаете, что мотивчик-то у вас на губах. Картер ей напомнил отца, вице-президента банка, скорее всего — человека преуспевающего. Ну и что здесь такого? Разве это свидетельствует о том, что Картер Браун погряз в буржуазности? Вовсе нет, вовсе нет. Он всего лишь хорошо образованный, умный и удачливый молодой человек, сумевший пробиться в хорошо оплачиваемый, интеллектуальный бизнес, изюминкой которого как раз и является удача.

И при всем при том, добавил он справедливости ради, такой циничный и недалекий, что при виде девочки, столь вопиюще, столь ужасающе несчастной, ему в голову не пришло ничего иного, кроме этого остроумного и — увы! — достаточно меткого прозвища.

Теперь Лия. Корневая система Лии чересчур тесно сплетена с корнями других людей. Она любит свою работу, но явно вкладывает в нее слишком много души. Да, так оно и есть. Достаточно послушать ее разговоры! Посмотреть в ее сияющие глаза!

— …Остальные дети были просто ошеломлены. Или вот еще, когда я попросила их загадывать загадки. Знаешь, что загадала Дороти, когда подошла ее очередь? Только вдумайся, Картер. Она задала классу такой вопрос: «Кто съест вас скорее — огромная гусеница или миллион крошечных львов?» Вот я и говорю, что девочка с таким богатым воображением…

— С таким неумением приспосабливаться к окружающей обстановке, — поправил он. — Знаешь, по-моему, она серьезно больна. Интересно было бы проверить ее на тест Роршаха. Огромная гусеница или миллион маленьких львов… надо же такое придумать! Не знаешь, ее когда-либо водили к психотерапевту?

Лия мрачно улыбнулась.

— Ее родители люди состоятельные, я тебе уже говорила. Подозреваю, что она использует все преимущества своего положения. Включая и бесконечные стычки из-за того, к какому ей доктору ходить, папиному или маминому. В чем девочка действительно нуждается, того ей никто дать не может: других родителей или, по крайней мере, одного из них, но чтобы он на самом деле заботился о ней.

С этим Картер никак не мог согласиться.

— Гораздо больше толку было бы, если бы нашлась пара ребят, которые относились бы к ней с симпатией и приняли бы ее в свой круг. Если и существует что-то, что можно вывести из анализа нашего поведения, так это то, какие мы, без всяких исключений, общественные животные. Без цементирующей среды товарищества, без интереса и одобрения хотя бы немногих наших сверстников мы не просто перестаем понимать, что к чему, — мы вообще не можем считаться людьми. Отшельники никакие не люди; не знаю в точности, кто они такие, но не люди наверняка. А поскольку этот ребенок психологический отшельник, на самом деле она тоже не человек. Она что-то другое.

Минут через пятнадцать стало ясно, что успех у Лии ему обеспечен. Однако к этому моменту он слишком прочно увяз в проблеме, каким образом можно помочь ребенку вроде Дороти обрести друзей. Это стало чем-то вроде idee fixe, хотя его специальностью была психология групп, а не личностей; и, как всякая idee fixe, она настолько завладела им, что все остальное отступило на второй план.

В конце концов именно Лия сменила тему их разговора; именно Лия намекнула на возможность следующей встречи. Он сумел взять себя в руки и заговорил о том, что они будут делать, когда вечером в следующую пятницу она приедет в город на свидание с ним. В итоге все обернулось как нельзя лучше.

Но когда они покидали кафе, Картер бросил через стекло витрины последний взгляд на Шоколадно-Молочное Чудище. Повернувшись на своем стуле, она, все еще с соломинкой во рту, следила за ним глазами, которые наводили на мысль о паре изголодавшихся акул.

А дальше, ясное дело, она шла за ними до самого дома Лии. Что она с ним все-таки сделала? И как она это сделала? И… зачем?


Он сердито пнул ногой камень, наблюдая за тем, как тот запрыгал по траве и с всплеском плюхнулся в густую коричневую реку. Интересно, Дороти извлекла этот камень из реального мира? Как? Зачем? Впрочем, зачем — понятно. Наверное, проверяла таким способом свое могущество.

Могущество? Может, нужно другое слово? Талант, или дар, или необычные способности — так, пожалуй, будет вернее.

Теперь, если учесть достаточно развитое мышление, если учесть, что в детском сознании обитает сильная личность, чувствующая себя несчастной, если учесть непопулярность у товарищей и общий невроз, обостривший это мышление и добавивший сил этой личности, то… что? Что из всего этого получится?

Внезапно он вспомнил, о чем думал непосредственно перед тем, как очутился в этом леденцовом мире. Он только что расстался с Лией, с удовольствием представлял себе вечер пятницы, как вдруг заметил девочку и снова подумал, что у нее точно проблемы. Это надо же! Она шла за ними от самого кафе, по-прежнему одна. В своем ли она уме?

Выстраивалась определенная последовательность. Первое: она изголодалась по людям, это несомненно! Второе: не по людям в принципе, а по детям своего возраста. Кстати, что вообще делать детям вроде нее? Третье: какие у нее мотивы; что творится у нее в голове? Давай поломай голову, специалист по решению серьезных проблем.

И потом эта ужасная вспышка, и он открывает глаза здесь.

Короче, у него было нечто, что могло способствовать решению ее проблемы. Причина крылась не только в ней. Он попытался отчетливо представить себе, что у девочки на уме, как она делала… то, что делала.

Нет, требовалось, однако, что-то и от нее, чтобы все это произошло. И независимо от того, как это называть — талант, могущество, особые способности, — она это имела. И применила на нем.

Картер внезапно вздрогнул, вспомнив ее загадку.

Озабоченный тем, чтобы направить беседу с Лией в более выгодное для себя русло, он пропустил мимо ушей половину рассказанного ею о фантазиях девочки и теперь ужасно жалел об этом. Чтобы выбраться отсюда целым и невредимым, чтобы выжить, ему необходимо использовать каждый клочок информации о Дороти.

Как-никак, именно ее убогие желания превратились теперь в непреложные законы природы, которым он должен подчиняться.

Тут Картер заметил, что он больше не один. Его окружали дети. Они словно материализовались неизвестно откуда — вопя, играя, подпрыгивая, карабкаясь. И там, где кричали громче всего, где в играх участвовало больше детей, там была Дороти, Шоколадно-Молочное Чудище. Дети скакали вокруг нее, словно струи вокруг статуи, возвышающейся в центре фонтана.

Она стояла среди них, но глядела только на Картера. И ее взгляд вызывал еще большее чувство неловкости, чем прежде. Несравненно большее, если уж на то пошло. На ней были все те же голубые джинсы и желтый кашемировый свитер с грязными пятнами. Она казалась выше, чем на самом деле, и чуть возвышалась над всеми остальными детьми. И она казалась стройнее. Теперь, положа руку на сердце, ее можно было назвать разве что пухленькой.

И у нее не было прыщей.

Картера разозлило, как быстро ему пришлось опустить взгляд. Но смотреть на нее было все равно что на слепящий прожектор.

— Посмотри на меня, Дороти! — кричали дети. — Видишь? Я прыгаю! Видишь, как высоко я прыгаю?

— Давай поиграем в пятнашки, Дороти! — вопили они. — В пятнашки! Выбери, кому водить!

— Придумай новую игру, Дороти! Ты так здорово их придумываешь!

— Давай устроим пикник, эй, Дороти?

— Дороти, давай бегать наперегонки!

— Дороти, поиграем в дом!

— Дороти, давай прыгать через веревку!

— Дороти…

— Дороти…

— Дороти…

Как только она заговорила, все дети сразу же смолкли. Они перестали бегать, они перестали кричать, они перестали делать то, что делали до этого, и уставились на нее.

— Это славный человек, — сказала она. — Он поиграет с нами. Ведь поиграете, мистер?

— Нет, — сказал Картер. — Я бы не против, но боюсь, что…

— Он поиграет с нами в мяч, — невозмутимо продолжала она. — Смотрите, мистер. Вот мяч. Такой славный человек не откажется поиграть с нами.

Она зашагала к нему, держа в руках неизвестно откуда взявшийся мяч, и дети всей гурьбой бросились за ней.

Картер все еще подыскивал слова, с помощью которых мог бы объяснить, что в данный момент ему хочется не играть в мяч, а побеседовать с Дороти с глазу на глаз, разобраться, так сказать… Однако мяч вдруг полетел в его сторону, и он с удивлением обнаружил, что играет.

— Видишь ли, я обычно не… — бормотал он, ловя и бросая мяч, ловя и бросая его. — Сейчас мне не до того, но как-нибудь в другой раз…

В каком бы направлении он ни бросал мяч, сколько бы детских рук ни тянулось к нему, мяч всегда оказывался у Дороти, которая тут же швыряла его обратно Картеру.

— Эй, Дороти! — вопили дети. — Вот здорово!

— С удовольствием поиграю с вами, как только закончу свои… — Картеру приходилось нелегко, и он уже начал задыхаться.

— Эй, Дороти! Замечательная игра!

— Такой славный человек!

— Вот здорово!

Наконец Дороти забросила мяч вверх, и он исчез.

— Давайте поиграем в чехарду, — сказала она. — Вы ведь сыграете с нами в чехарду, мистер?

— Прошу прощения. — Тяжело дыша, Картер все же согнулся и уперся руками в колени, давая ей возможность перепрыгнуть через себя. — Я уже сто лет не играл в чехарду и не собираюсь… — Он побежал вперед, уперся руками в спину Дороти, перепрыгнул через нее и тут же снова наклонился в ожидании ее прыжка. — Мне чехарда никогда не нра…

Они играли в чехарду, пока у него не закружилась голова и при каждом вдохе не начало возникать ощущение, словно грудь рвут когтями.

Дороти грациозно уселась на землю; дети столпились вокруг, с обожанием глядя на нее.

— Теперь нам хочется послушать сказку. Пожалуйста, мистер, расскажите что-нибудь.

Картер яростно запротестовал, но его возражения странным образом перешли в сказку о Златовласке и трех медведях. Излагая ее, он то и дело останавливался и открытым ртом хватал воздух. Потом он рассказал сказку о Красной Шапочке, а потом еще одну, про Синюю Бороду.

Где-то к концу последнего повествования Дороти исчезла. Однако дети остались, и Картер волей-неволей продолжил свой рассказ. Дети выглядели испуганными. Некоторые вздрагивали, другие вскрикивали и плакали.

За последние несколько минут заметно стемнело. Как только Картер закончил с Синей Бородой и без остановки протараторил: «Жил-поживал бедный, но честный дровосек, и было у него двое детей, которых звали Ганс и Гретель», по небу заскользило огромное черное облако и внезапно устремилось вниз, к ним.

Высунувшаяся оттуда ужасная ярко-красная рожа с огромным носом и блестящими белыми зубами взревела так громко, что земля задрожала. Потом рожа заскрежетала зубами — словно на складе с глиняной посудой загрохотал взрыв.

Дети вытаращили глаза, завопили и пустились бежать.

— Дороти! — кричали они. — Дороти, спаси нас! Это Злыдень! Спаси нас, Дороти, спаси нас! Дороти, где ты?

Картер рухнул на траву, наконец-то свободный от повинности сказочника, но полностью вымотавшийся. Он слишком устал, чтобы бежать; был слишком выбит из колеи, чтобы волноваться из-за того, что еще может с ним приключиться. Впервые за несколько последних часов тело, казалось, снова стало подчиняться его командам; однако в данный момент от этого было мало проку.

— Эй, Мак! — с нотками сочувствия произнес голос у него над головой. — Они тебя «достали», да?

Это была красная рожа из облака. Сейчас она выглядела вовсе не страшной, а просто озабоченной и даже пожалуй что дружелюбной. Затем она начала резко мельчать, пока не достигла обычных человеческих размеров. Теперь это было просто загорелое морщинистое лицо, с седой неопрятной отросшей за несколько дней щетиной, с носом в красных прожилках. Человек встал на корточки на краю облака и спрыгнул на землю с высоты около шести футов.

Он был далеко не молод, средней комплекции, в серых штанах из грубой ткани, коричневой рубашке навыпуск и поношенных, грязных брезентовых тапках на босу ногу, на одном из которых была дыра на подошве. В нем проглядывало что-то неуловимо знакомое; Картер подумал, что все бездельники похожи один на другого. Типичный тупой опустившийся отщепенец, из тех, кого принято называть «отбросами общества», но…

Это был взрослый человек.

Картер вскочил и с горячностью протянул ему руку. Рукопожатие было вялым, несмелым, с оттенком униженности; так, наверное, освободившийся из тюрьмы заключенный прощается со своим охранником.

— Мак, ты не против выпить?

— Очень даже не против, — ответил Картер от всей души. — А как я рад тебя видеть!

«Отброс» кивнул, вскинул руку и подтянул черное облако поближе к себе. Зашарил внутри и вытащил бутылку, наполовину пустую. Оставшаяся в ней янтарная жидкость выглядела как положено, хотя этикетки на бутылке не оказалось.

— Я Эдди, хотя они меня кличут Злыдень, — сказал он, протягивая Картеру бутылку. — Без стакана-то сможешь? Стаканов нет.

Картер пожал плечами, обтер горлышко бутылки ладонью, поднес ее ко рту и сделал хороший глоток.

— Ух ты!

Он так сильно закашлялся, что чуть не выронил бутылку из рук. Злыдень заботливо перехватил ее.

— Забористая штука, правда? — спросил он и высосал примерно треть того, что оставалось в бутылке.

Не то слово, подумал Картер. По первому ощущению похоже на виски, но, когда жидкость достигла желудка, все перекрыл смешанный вкус йода, нашатырного спирта, камфары и разбавленной соляной кислоты. Язык извивался во рту, словно змея в ловушке.

Злыдень оторвал бутылку от губ, и его всего передернуло. Он скорчил гримасу и облизал губы.

— Это она думает, что у виски такой вкус.

— Кто? Дороти?

— Точно. Здесь все устроено так, как, ей кажется, должно быть. Но это лучше, чем ничего, лучше, чем вообще без спиртного. Полезем наверх? Можно посидеть там немного.

Злыдень мотнул головой на облако, теперь висящее низко над ними, словно темный, бесформенный дирижабль. Не слишком уверенно Картер ухватился за нижний край облака и подтянулся наверх. Впечатление было такое, словно плывешь сквозь туман, ощущающийся как твердый только в тех местах, где его касалась рука.

Парящая в воздухе темная пещера комнаты. В углу или, скорее, в нише, потому что углов как таковых не было, стояла армейская койка, покрытая рваным клетчатым пледом, а рядом с ней стол с треснувшими чашками, блюдцами и три разномастных кухонных кресла. Над койкой на тонкой проволоке висела лампа без абажура, практически не дающая света. Трудно сказать, можно ли было то, что находилось позади койки, назвать стеной, но все это пространство покрывали картинки с изображением обнаженных женщин.

— Это не я придумал — она, — объяснил Злыдень, пролезая сквозь пол. — Все, что здесь есть, она придумала. Наверно, увидела когда-то в будке ночного сторожа. Ну, я для нее и есть что-то вроде ночного сторожа, вот и получил, что имею. Но главное — бутылка, слава тебе господи. Картинки — это хорошо, конечно, но бутылка… бутылка…

Он снова протянул ее Картеру, но тот покачал головой. Они уселись в кресла, которые тут же перекосились под ними в разные стороны. Черт возьми, подумал Картер, я ведь определенно видел его прежде. Но где?

— Давай, Мак, глотни. Из всего того, что девчушка здесь устроила, только это и хорошо — пьешь, а бутылка не пустеет. Так что у меня не убавится, а тебе полегчает. Если тут не пить, то начнешь разговаривать сам с собой. А какой в этом толк, сам понимаешь.

Картер подумал-подумал, счел этот довод веским и хлебнул еще. Пойло обжигало, как и в первый раз, но эффект алкоголя сейчас оказался сильнее, и мерзкий вкус как-то притупился. Он вздохнул и сделал новый глоток. Ничего не скажешь, теперь мир вокруг — даже несмотря на то, что это был мир Дороти, — смотрелся лучше.

Он вернул бутылку своему новому знакомому, внимательно разглядывая его. Если подумать, такому типу здесь самое место. Почему они называют его Злыднем?

— Давно ты здесь? — спросил Картер.

Злыдень пожал плечами и устремил поверх бутылки рассеянный взгляд.

— Может, год. Может, два. Как тут посчитаешь? Иногда один день зима, а назавтра уже лето. Даже щетина у меня не растет с тех пор, как я здесь. Мне кажется, что прошло много-много лет. Хуже двигаюсь, все хуже. Ты не представляешь, Мак, как мне бывает плохо!

— Совсем плохо? — с сочувствием спросил Картер.

— Совсем? — Злыдень выразительно выкатил глаза из красных, опухших век. — Не то слово. Я вылезаю отсюда и пугаю этих детей всякий раз, когда она пожелает. Может, я хочу спать или у меня что другое на уме, не важно. Дороти посылает мне мысль: «Поднимайся и начинай пугать». Я все бросаю и начинаю пугать. Раздуваюсь — ну, ты меня видел, — кричу, стучу ножами, а потом снижаюсь. Дети вопят: «Дороти, спаси нас!» — и она начинает разносить меня. Что значит «разносить»? Кричит: «Пиф! Паф! Бим! Бом!» — и шлепает меня… так, понарошку, сюда, сюда… куда ей вздумается. За то, что я пугаю детей! Не важно, что это не я придумал. Я ведь просто делаю то, что она заставляет.

— А сопротивляться не пробовал? Отказаться? — спросил Картер. — Что бывает, если ты говоришь «нет»?

— Мак, сказать «нет» просто не получается. Все здесь происходит так, как она хочет. Если у нее зуд, ты чешешься. Если у нее сопли, ты вытираешь нос. Как только я ее ни обзывал, но вот прошло время, и — веришь ли, Мак? — я не помню ни одного прозвища. Пытаюсь вспомнить что-нибудь похлеще и не могу. Она просто Дороти, так и зову ее. Понимаешь, что я хочу сказать? Все здесь, как она хочет, даже у тебя в голове. Если будешь слушаться, получишь хоть какую-то свободу действий. Но если нет — все будет только по ее, и чем дольше ты здесь торчишь, тем больше.

Картер со страхом припомнил, до какой степени ему не хотелось играть в мяч и как послушно он это делал. Хуже того, он начал рассказывать эти дурацкие сказки вместо того, чтобы запротестовать, как он хотел. И что еще хуже — уже какое-то время он ни разу, даже мысленно, не называл ее Шоколадно-Молочным Чудищем! Он думал о ней и обращался к ней только как к Дороти.

«И чем дольше ты здесь торчишь…»

Он должен выбраться отсюда, должен найти способ уничтожить этот мир, причем — быстро.

Злыдень снова протянул ему бутылку, но Картер нетерпеливо отмахнулся. Бежать, выбраться отсюда — вот что прежде всего, а для этого ему нужна ясная голова. А иначе мир мечтаний Дороти медленно засосет его и психологически, и физически, и даже его мысли станут лишь странной версией того, каким он кажется ей, и он угодит в ловушку, завязнет тут, словно муха в янтаре, и станет воплощением ее представлений о Приличном Человеке.

Приличный Человек! Его передернуло. Ничего себе способ провести весь остаток жизни! Нет, сейчас, пока он еще более-менее остается самим собой, Картером Брауном, пока не угасло его сознание удачливого молодого руководителя, в реальном мире занимающегося мотивационным анализом, — именно сейчас самое время бежать отсюда.

Реальный мир. Определение не хуже любого другого. Картер никогда не был мистиком, а фрейдистом делался только тогда, когда этого требовала ситуация. Его кредо выглядело предельно просто: все, что существует, реально. Значит…

Постулируя космос как нечто безграничное по протяженности и возможностям, можно найти во всем этом бесконечном разнообразии место для любого мира, который человек способен вообразить.

Или о котором ребенок может мечтать.

Пойдем дальше. Представим себе ребенка, терзаемого одиночеством и одержимого страстным желанием вырваться из этого одиночества, да к тому же обладающего совершенно невероятным врожденным даром. Такой ребенок вполне способен отыскать в слоистой материи космоса одну-единственную щелочку и прорваться сквозь нее туда, где мир его мечты существует как осязаемая реальность. А отсюда недалеко уже до того, чтобы переносить в эту вселенную других людей, детей и взрослых, о камнях и цветочных горшках и говорить нечего. Трудно было сделать только первый шаг, решил Картер, остальные дались ей гораздо легче.

Среди бесчисленного множества параллельных миров можно найти то, что тебе по сердцу…

Так Дороти и сделала? И если да, кто возьмется с уверенностью сказать, какой мир реальный, а какой нет? Наверняка и в том, и в другом можно умереть с одинаковой легкостью… Нет, это не критерий.

Да и какая, в сущности, разница? Для Картера реален тот мир, из которого его выдернули, мир, где он имел положение, индивидуальность и личную цель. Мир, который он любил и куда был твердо намерен вернуться. А этот другой мир, совершенно независимо от того, насколько он реален внутри своей собственной пространственно-временной среды, не более чем мир мечты — мир, откуда ему следует как можно скорее сбежать. Вопреки логике своих ощущений, он должен признать его несуществующим — покинув или каким-то образом уничтожив.

Уничтожив…

Он внимательно пригляделся к Злыдню. Неудивительно, что этот тип показался ему таким знакомым!

В сознании мелькнул отблеск воспоминания о том, как несколько недель или, может быть, даже месяцев назад он видел фотографию этой самой физиономии, а под ней нравоучительную подпись.

Да. Бульварная газетенка. Он заметил ее, проходя мимо газетного стенда на 53-й улице, сразу за Мэдисон. Что-то заставило его остановиться и бросить пристальный взгляд на фотографию, занимающую бóльшую часть первой страницы. «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК САМ ПОГУБИЛ СЕБЯ» — вот что было под ней написано.

Далее следовало объяснение, изобилующее газетными штампами; вот, дескать, что может случиться с тем, кто не работает, спит в подворотнях, не питается как положено и беспробудно пьянствует. «Даже самые стойкие врачи и медицинские сестры отводят взгляд от этого ужасного существа, когда-то бывшего человеком».

И тем не менее фотография предоставляла всем желающим возможность увидеть именно это ужасное существо, когда-то бывшее человеком. Он лежал на носилках в переулке, где его нашли; зрелище относилось к разряду тех, которые не скоро забудешь.

Самое ужасное, что этот человек был еще жив. Пустой, ничего не выражающий взгляд, устремленный в объектив камеры. На лице и теле ни ран, ни крови — вообще ничего, кроме грязи, и все же возникало ощущение, что этот человек упал с десятого этажа или был сбит автомобилем, мчавшимся со скоростью девяносто миль в час, — однако почему-то не умер. Точнее, умер, но не совсем, только отчасти.

Тело цело, глаза открыты, человек жив — вот все, что о нем можно было сказать. При взгляде на фотографию возникала мысль о сложной органической смеси, которая должна была стать живым существом, но почему-то не стала. По сравнению с абсолютной бессознательностью этого, с позволения сказать, «человека», кататония казалась в высшей степени активным состоянием.

Согласно заметке, именно в таком виде его нашли в переулке, доставили в городскую больницу, и десять часов доктора бились над ним, пытаясь вывести из этого состояния. Тщетно. Никакой реакции.

Картер хорошо запомнил фотографию. На ней был изображен Злыдень.

Возможно, в этот самый момент в одной из больниц Гренвилла испуганная, борющаяся с дурнотой Лия смотрит на другое тело, имеющее отдаленное сходство с неким Картером Брауном, но в одном важном отношении в точности напоминающее ту давнишнюю фотографию. Тело едва живое, не реагирующее ни на какие раздражители, способное лишь просто существовать — поскольку его сознание находится в другом месте.

Здесь, в этом личном шоколадно-конфетном мире Дороти.

Он должен выбраться отсюда. Несмотря ни на что, он непременно выберется отсюда.

Только для этого ему нужно что-то вроде динамита. Психологического динамита.

— …Даже перерезать себе глотку, — продолжал между тем свой тягостный рассказ Злыдень. — Ох, может, вначале я и смог бы перерезать себе глотку, если бы додумался до этого. А теперь слишком поздно: стоит попытаться, и мне делается как-то все равно. Я и голодом себя морил, но все без толку. Тут и есть-то нечего, кроме сладостей. Ну, можно перестать их есть, и что с того? Здесь можно вообще ничего не есть, можно даже не дышать. Перестань дышать, и все равно не умрешь. Точно говорю, Мак, точно. Можно не дышать часами, и ничего не случится. Здесь случается только то, что она хочет, чтобы случилось. Вот и весь сказ.

Картера охватило отчаяние, но сдаваться он не собирался.

— А как же, в таком случае, мы сейчас сидим здесь с тобой и разговариваем обо всем этом? Мы даже можем придумать какой-нибудь осуществимый план, а ведь она вряд ли хочет, чтобы это случилось. И все же мы сидим и разговариваем. Значит, на самом деле случается не только то, что она хочет.

— Мак, ты все еще не въехал. Если мы сидим тут с тобой и болтаем, значит, она этого хочет. Раз она посчитала, что мы должны быть вместе и разговаривать, значит, мы будем вместе и будем разговаривать. А она покуда тоже не дремлет, придумывает, что делать дальше. Что бы мы тут ни планировали, ее это не заботит. Все равно без толку.

Картер нахмурился, но не из-за разъяснения Злыдня, а из-за неожиданного и очень неприятного подтверждения его слов. Что-то с силой потянуло его, принуждая покинуть облако и опуститься на конфетную поверхность.

Дороти вернулась и хотела, чтобы он снова был рядом и выполнял ее желания. Картер так сильно сопротивлялся этой тяге, что даже вспотел.

Тяга стала сильнее, еще сильнее.

Он до боли стиснул кулаки.

— Шоколадно-Молочное Чудище, — сквозь стиснутые зубы заставил он выдавить из себя. — Помни — Шоколадно-Молочное Чудище.

Злыдень заинтригованно посмотрел на него.

— Эй! — сказал он. — Сделай доброе дело, Мак, — обругай ее еще раз. Так приятно слышать ругань, честно тебе говорю. Даже если я тут же забываю проклятия, мне нравится их слышать, хотя бы ради прежних времен.

Картер, погруженный в свою собственную борьбу (его колотило в кресле, локти он плотно прижал к бокам), покачал головой.

— Нет, — тяжело дыша, сказал он. — Не могу. Не сейчас.

— Понимаю. Это трудно. В смысле, я и сам прошел через это. Когда я тут только появился, то поначалу тоже сопротивлялся ей каждый раз, когда чувствовал, что она посылает мысль. Сопротивлялся, сопротивлялся, но — ничего не выходило. Знаешь, как со мной все случилось? Я слонялся по Восточным Пятидесятым, по Саттон-плейс и так далее. Ради глотка спиртного, в поисках места, где на ночь голову приклонить. Все впустую. Замерз, как собака, но проклятый мир держал карманы застегнутыми. Приходит ночь, прилечь негде. Я не сплю, хожу, чтобы не замерзнуть. Часов в пять-шесть утра я уже готов — мешок с отбросами, больше ничего…

Вопреки своей решимости сопротивляться, Картер обнаружил, что уже стоит на ногах. Он чувствовал, что лицо его налилось кровью от усилий. Нужно остановить ее прямо сейчас. Это единственный способ лишить ее мир силы.

Но Молочн… Дороти звала его.

Дрожащим грязным пальцем Злыдень поглаживал горлышко бутылки.

— …И потом я вижу этот тупичок между домами, почему-то открытый, хотя обычно их запирают на ночь. Я иду туда, в темноту, там решетка, горячий воздух поднимается из подвала, но ветер туда не задувает. Можно прилечь. Я думаю — до чего же я везучий старый бездельник, но это было последнее мое везение. Я просыпаюсь, вокруг светло, и эта девочка, эта Дороти смотрит на меня. Смотрит, смотрит. В руках у нее большой мяч, она стоит и смотрит на меня. А потом протягивает мне бутылку. «Это бутылка моего папочки, — говорит она. — Он выбросил ее прошлой ночью, после вечеринки. Но это его бутылка». К чему мне неприятности с детьми в этом районе? К тому же мне не нравилось, как она на меня смотрит. «Брысь, девочка», — говорю я, заваливаюсь снова и просыпаюсь уже здесь. Со мной бутылка и все такое. Мак, сразу после этого разговора мне стало совсем хреново. Тяжело, я имею в виду. У нее здесь такие штуки, огромные, с ногами и с разными…

Как будто испытывая жгучее желание сделать это, Картер повернулся спиной к Злыдню и начал опускаться сквозь черный туман. Невнятная речь продолжала выплескиваться за его спиной, словно вода из стакана, зажатого в трясущейся руке. Ноги Картера отказывались подчиняться посылаемым головой нервным импульсам.

Он был не в состоянии воспротивиться, это совершенно очевидно. Могло ли воспротивиться солнце, когда Иисус приказал ему остановиться, или потоп, который должен был продолжаться сорок дней и сорок ночей? Нет, надо действовать как-то иначе. Искать другой способ борьбы. А пока подчиняться ее требованиям.

Дороти ждала его на участке аккуратно скошенной травы около куста с розовыми и зелеными конфетами. Когда Картер оказался рядом с ней, она на мгновение подняла взгляд на темное облако.

Оно исчезло.

Что случилось со Злыднем, спросил себя Картер? Она уничтожила его или временно отослала куда-то вроде тюрьмы, как она себе ее представляла?

И только потом он как следует разглядел Дороти — и происшедшие с ней перемены.

Все те же голубые джинсы и кашемировый свитер, но сейчас он был чист, абсолютно чист. Ярко-желтый, можно сказать — с иголочки. И она стала еще выше и стройнее, чем в прошлый раз.

Но этот желтый кашемировый свитер!

Он прикрывал невероятно, просто чудовищно торчащие груди, явно позаимствованные с афиши в дешевой киношке, — победоносные атрибуты какой-нибудь голливудской секс-бомбы.

Остальное тело по-прежнему выглядело детским, сейчас даже больше, чем когда Картер впервые увидел ее, но в сочетании с этой фантастической грудью возникал карикатурный эффект.

Вот только…

Что означают эти мазки красного на губах, комки туши на ресницах и режущая глаз краска на ногтях? Неужели…

Он сердито тряхнул головой. Только этого ему не хватало!

— Ну вот, — с жеманной улыбкой заговорила наконец Дороти, — мы и встретились снова.

— Это было неизбежно, — ответил Картер, не веря своим ушам. — Судьба связала нас. Мы живем под одной и той же странной звездой.

А еще говорят, что дети нынче развиваются рано! Ничего удивительного. Интересно, откуда она взяла этот диалог, спрашивал себя Картер? Из кино? Из телевизионной драмы? Из книг? Или из своей собственной, явно свихнувшейся головы? И какая роль предназначалась ему? Ее роль была очевидна: она самым вульгарным образом соперничала с Лией.

Мелькнула мысль: с Лией и с кем еще? Но все затмевало пугающее понимание — он говорит то, чего в жизни не сказал бы по доброй воле. Разве когда-нибудь его мысли обретали форму таких клише?

Мелькнуло воспоминание — он придумал для нее прозвище… очень трудно вспомнить, но непременно нужно… что-то вроде… или нет… Да, Дороти! Другого имени у нее нет.

Но это не так. Нет.

Он напряженно думал — словно страус, пытающийся взлететь и мучительно, отчаянно хлопающий крыльями. Ужасно, ужасно. Нужно каким-то образом дотянуться до собственной личности. Он должен вырваться.

Разбить вдребезги…

— Ты по-прежнему любишь меня со всем пылом страсти, несмотря на долгую разлуку? — спросила она. — Погляди мне в глаза и ответь. Скажи, что твое сердце принадлежит мне одной.

«Не буду, — мысленно застонал он. И поглядел ей в глаза. — Нет, не могу! Не могу молоть такой совершеннейший вздор. И ведь она ребенок… маленькая девочка».

— Неужели ты сомневаешься во мне, дорогая? — Слова маленькими толчками вырывались у него изо рта вместе с дыханием. — Никогда, никогда не сомневайся во мне. Ты для меня единственная, так было и будет всегда, до тех пор, пока существуют небо над головой и земля под ногами. Ты и я, мы всегда будем вместе.

Он должен прекратить это. Еще немного, и она полностью возьмет его под контроль. Он уже говорит то, что она хочет услышать, а скоро будет и думать так же. Однако мысленные призывы не помогали. Как только она замолкала в ожидании и наступала его очередь, Картер не мог сдержать рвущихся изо рта слов…

Дороти перевела взгляд на совершенно одинаковые холмы в отдалении. Глаза у нее затуманились от слез, и, вопреки собственному желанию, Картер почувствовал, что в горле у него перехватило. «Нелепо! И тем не менее, как грустно…»

— Я почти боялась твоей любви, — сказала она. — Я чувствовала себя такой одинокой и убедила себя…

«Сейчас. Пока она говорит. Пока вся сила ее разума не обращена на него — потом она будет непреодолима. Сделай то, что должен. Вот он — способ взорвать мир ее мечты. Сделай это».

Он потянулся к ней.

— …что ты забыл меня и нашел другую. Откуда мне знать…

Он внезапно схватил ее.

Он сделал то, что был должен.

Земля дрогнула под ногами, и от края до края небес прокатился оглушительный рев. Однако Картер не оглох, иначе как бы он мог расслышать все, каждый звук, каждую ноту этого немыслимого раската, от которого завибрировали сами кости черепа? Как бы мог почувствовать сопровождающий эти звуки страх?

Кричала не только Дороти. Кричали леденцовые деревья. Кричали кусты с пирожками. Кричали оба холма. Шоколадная река вздыбилась между кричащими берегами и кричала тоже. Кричали камни и даже воздух.

А потом земля раздалась, и Картер Браун провалился в тартарары. Его падение длилось целые столетия, его падение длилось бесконечные эпохи, его падение длилось вечность. Потом оно прекратилось, крики смолкли, он отнял руки от ушей и оглянулся по сторонам.

Он находился внутри тускло-серого, совершенно круглого, лишенного каких бы то ни было выступов склепа. Ровная, изогнутая поверхность со всех сторон — ни дверей и окон, ни швов, ни трещин. Место, абсолютно непроницаемое для света и звука.

Так и должно быть, начало доходить до него, пока он, как безумный, описывал круг за кругом. Самое дно этого мира мечты, откуда ни свет, ни звук никогда не дойдут до сознания Дороти.

Потайная камера в ее уме, созданная специально для того, чтобы спрятать там смертельно опасное воспоминание о нем, — навсегда или, по крайней мере, на тот срок, пока будет продолжаться жизнь самой Дороти.

Вопрос частоты

Доктор Амадей Баллихок с гордостью указал пальцем через весь огромный кампус Университета Мег, Беш и Хэл Турман.

— Вот, — выдохнул он, обращаясь к взволнованно внимавшей ему группе, — вот это совершенное, обтекаемой формы здание, украшенное диагональными полосами. Гордость университета и последнее дополнение к нашим великолепным образовательным возможностям. Дименокоммунаплекс!

— Целое здание, — с благоговением, греющим душу любого мужчины, воскликнула молодая женщина справа от него, — для одного только прибора!

Президент университета любезно улыбнулся ей и перевел взгляд на остальных посетителей. Его широкая грудь под сшитой дорогим портным рубашкой из чистого стекла прямо на глазах раздувалась от гордости.

— Да. Одна машина.

— Один только вопрос, сэр, — неуверенно сказал очень красивый молодой человек, сотрудник иллюстрированного журнала «Телевидение во вторник». — Меня немного смущает только один момент, доктор: ведь Дименокоммунаплекс вряд ли можно считать образовательным прибором. Я хочу сказать… Его ведь не будут использовать для обучения? Он предназначен для исследований, верно? Для какого-нибудь сумаса?

При этих словах все остальные журналисты явно задумались и принялись чесать в отмытых дорогими шампунями затылках тщательно наманикюренными пальцами.

— Знаешь, Стив, — медленно проговорила хорошенькая девушка, — я думаю, в твоих словах что-то есть. Если этот прибор для какого-нибудь сумаса, он не может быть полезен для образования. Это уже относится к фигне типа «Открытие новых границ» или чего-то в том же духе. А за такой материал не захочет платить ни один спонсор. Если дело касается сумаса, необходимо все записывать, потому что возникает куча технических подробностей. А раз приходится делать записи, что происходит с непосредственностью хорошего телевизионного журналиста?

— Непосредственность бесследно улетучивается, Лаура, — кивнул ей молодой человек, — откуда ей взяться, если тебе придется читать свои записи, чтобы объяснить все, что происходит. Я имею в виду, кого все это заинтересует? С таким же успехом можно вернуться к тем сухим, как пыль, газетным отчетам, какие писали когда-то в старину.

— В дни сумасов, — добавил кто-то из группы, — в двадцатом веке.

Вся группа в ужасе содрогнулась.

— Вовсе нет, — резко вмешался в обсуждение доктор Баллихок. Все обернулись, и он вновь громко повторил самым убедительным тоном: — Вовсе нет! Ничего подобного!

— Что вы имеете в виду, сэр? — спросил Стив. — Любой прибор под названием Дименокоммунаплекс, уж конечно, является проектом какого-нибудь сумаса.

— Разумеется. Но, во-первых, мой дорогой, тот сумас, который участвует в этом проекте, находится под охраной и самым внимательным надзором некоторых наших беднейших умов. Кстати, разрешите мне с законной, отеческой гордостью сообщить вам, что он находится под надзором нашего факультета и студенческого коллектива, который в этом году обладает в среднем самым низким коэффициентом интеллекта среди всех колледжей всей страны.

— Да что вы говорите?! — воскликнула Лаура, с энтузиазмом оглядываясь по сторонам. — Это стоит вставить в мое шоу. Я люблю рассказывать о прогрессе и таким образом внушать своей аудитории, что мы продвигаемся вперед… ну или что-то в этом роде. Вы меня понимаете?

— Конечно, понимаю, — заверил ее доктор Баллихок; тепло улыбаясь девушке, он с удовольствием разглядывал приятные изгибы ее тела, отчетливо просвечивающие сквозь прозрачное, с зеленым оттенком, платье. — Вам, журналистам, не понадобится делать какие бы то ни было заметки по поводу Дименокоммунаплекса по той простой, но весьма существенной причине, что никому из вас не удастся даже приблизиться к пониманию принципов его функционирования. Этот проект был отдан на разработку исключительно сумасам, и только самые деградировавшие из них могут сообразить, как он работает. Люди, такие, как вы, или я, или ваши телезрители, способны разве что описать его действия и производимый эффект — если он возникнет.

Раздался общий вздох облегчения. Стив вышел вперед и протянул руку.

— Примите мои извинения, доктор. Я на самом деле не имел в виду, не намекал на… на… ну, вы понимаете…

Доктор Баллихок кивнул.

— Вполне. Журналист, который появляется на миллионах экранов, просто обязан проявлять крайнюю осторожность. В этой стране и без того достаточно сумасов и их идей! Теперь, когда мы убедились в полном взаимопонимании, могу я попросить вас набраться терпения: все объяснения по поводу образовательного значения Дименокоммунаплекса вы получите после того, как мы отправимся туда на своих скутерах. Эксперимент должен начаться ровно в четыре тридцать. И нас ожидает встреча с весьма нестабильным индивидуумом.


Они вновь взобрались в весело разрисованные скутеры, потянули за украшенные лентами рычаги рулевого управления и взмыли вверх под приятный аккомпанемент крошечных серебряных колокольчиков, укрепленных на миниатюрных задних бамперах.

— Каково же образовательное значение Дименокоммунаплекса? — вновь принялся ораторствовать президент университета, устроившись на своем месте в ведущем скутере. — Ну, во-первых, существует чисто визуальный интерес студентов к столь сложной технике. Мы будем всячески поощрять учащихся за каждый час, проведенный в здании за созерцанием аппарата. Конечно, это ни в коем случае не является неприятным или — могу ли я употребить это слово? — «сумасбродным» способом проводить время, отведенное для обязательных занятий в колледже. Разумеется, та группа, которая посещает здание Арифметики, предпочтет провести час здесь, чем тратить его, как они это обязаны делать сейчас, на деление в столбик или десятичные дроби. Эти молодые люди могут впоследствии получить докторскую степень в области администрирования, как я, например; тогда они вынуждены будут управлять и нести ответственность за опасную умственную энергию от десяти до сотни сумасов. Когда еще они найдут лучшую возможность наблюдать за этими созданиями, как не на первых курсах колледжа?

— А оставшаяся часть образовательного аспекта — коммуникация, — заметила Лаура. — По крайней мере, в университетском рекламном буклете, присланном в мою студию, написано: «Пространственная коммуникация». Что это такое?

— Это выражение сумасов, — пожал плечами доктор Баллихок, — вот сумасы пусть его и объясняют. Счастлив сообщить, что мой коэффициент интеллекта гораздо ниже опасной отметки сто двадцать баллов. Пространственная коммуникация? Казалось бы, должна подразумеваться коммуникация между разными измерениями. Какая от этого польза — понятия не имею. Но, как со всеми разработками сумасов, никогда ничего нельзя знать наверняка. Это может привести к чему угодно. Например, скутеры, на которых мы сейчас передвигаемся, приводятся в движение некоей излучаемой энергией, открытой сумасом-астрономом, — он валял дурака с какими-то космическими лучами. Другой, менее деградировавший сумас — на самом деле почти нормальный человек, — применил открытие в инженерном проекте, относящемся к средствам передвижения, и это дало возможность нормальным людям-техникам производить скутеры для нас. Вот почему все расходы, которые мы несем, заботясь о сумасах и предоставляя им пищу, совершенно необходимы. Никогда нельзя знать заранее, когда тот или иной их приступ прикладной науки — или даже припадок совершенно теоретической — приведет к чему-нибудь полезному.

— Или опасному! — вступила в разговор молодая матрона, до сих пор державшаяся в стороне. — Вспомните атомные бомбы, динамит — все эти ужасные вещи, которые сумасы, бывало, делали в старину, их философию… — Она содрогнулась и плотнее запахнула розовый жакет из стекловидного материала.

— В старину. В том-то и все дело. Вспомните, пожалуйста, историю, — наставительно сказал доктор Баллихок. — Первый человек приручил жизнь в форме низшего животного, чтобы обеспечить себя пищей. Затем он приручил материю в форме машин, чтобы они работали за него. А затем произошло самое главное, последнее событие! Человек приручил ум в виде сумасов, чтобы они думали за него!

Они прибыли к полосатому зданию со стреловидными опорами и сошли на землю. Стив указал на несколько располагавшихся прямо за новым зданием низких старомодных кирпичных строений, окруженных колючей проволокой.

— Это школа сумасов, доктор? Я знаю, что такая школа есть в вашем кампусе, и три года назад даже делал о ней краткое сообщение для тех людей, которых это могло заинтересовать.

— Да. Пожалуйста, не расстраивайтесь так, леди. Эти создания присутствуют здесь отнюдь не в опасных количествах и под строжайшей охраной. Наши законы в области государственного образования по-прежнему требуют, чтобы университеты содержали как минимум по одному колледжу — с отдельным, но адекватным остальному оборудованием — для тех, кто обладает душераздирающе высоким коэффициентом интеллекта. Однако я надеюсь, что недалек тот день, когда ради всеобщей безопасности их будут содержать отдельно — как уже произошло с большинством этих несчастных — в надежных, с прочными стенами учреждениях под неусыпным надзором специалистов по сумасам.

По знаку доктора Баллихока охранник отодвинул тяжелый дверной засов.

Внутри здания располагалось одно-единственное помещение, занятое под электронную машину. Впечатление было такое, будто паук сплел в этих стенах свой проволочный шедевр. Ряды трансформаторов застыли в ожидании энергии, которая хлынет в их компактные стержни. Электронные лампы, разбросанные, словно капли дождя, по огромной металлической пластине в центре комнаты, оставались пока обесточенными и слепо таращились на вошедших.

Возле металлической пластины находилась приборная доска со множеством индикаторов, рядом с которой стоял человек весьма неряшливого вида, волосатый и хмурый. Тонкие металлические нити охватывали обе его лодыжки и исчезали в отверстии в полу, где, судя по всему, были намотаны на катушку, что позволяло человеку передвигаться в случае необходимости. Когда он возвращался на прежнее место, избыток нити втягивался обратно. Рядом постоянно находились два охранника: тот, что стоял справа, был вооружен весьма эффективным небольшим бластером; второй держал в руках крошечный радиопульт, управлявший работой металлических нитей.

— Дамы и господа, — обратился к телевизионщикам президент, — перед вами сумас-физик под номером 6Б 306, или, как записано в его свидетельстве о рождении, Реймонд Дж. Тинздейл. Его абсолютно нормальные родители даже не подозревали об умственных дефектах своего отпрыска до тех пор, пока целый ряд толковых изобретений ребенка не заставил их обратиться к администратору по детскому тестированию, который и открыл им правду.

— Какой ужас! — простонала Лаура. — Да после этого и детей иметь не захочешь — ведь такое может случиться с каждым!

Доктор Баллихок мрачно кивнул.

— Может. Утешением тут может послужить только тот факт, что об уродце будут заботиться до конца его дней — родителям больше никогда не придется его видеть. И конечно, мы используем их для осуществления трудотерапии в отношении таких же несчастных, как они сами.

— Зоопарк, — с горечью заметил сумас-физик 6Б 306. — Передвижной зоопарк прибыл поглазеть на людей. А теперь они захотят, чтобы их развлекали. Кого волнует, что мое оборудование еще не отлажено?!

— Ну-ну-ну… — предостерегающе произнес президент. — Не стоит впадать в буйство, иначе мы будем вынуждены лишить вас оборудования и книг на неделю. Пожалуйста, объясните, что это такое. Ах да, охранник! Заставьте его надеть рубашку — здесь же присутствуют дамы!

Охранник натянул на сумаса рубашку, и тот раздраженно помотал головой.

— Сама атмосфера кондиционирована, сезоны контролируются, каждое треклятое одеяние полностью прозрачное… И в то же время нельзя и шага свободно сделать — ни на метр, ни на секунду! Что за мир! — Он ударил кулаком по раскрытой ладони и вздохнул. — Ну, ладно. Мы называем этот агрегат Дименокоммунаплекс. Не потому, что мы так хотим, но потому, что надо же как-то его называть, а Джоджо тут подумал, что нам бы следовало окрестить его Баллихокером. Итак, это Дименокоммунаплекс. Он предназначен для межпространственных коммуникаций.

— Таких, как четвертое измерение? — предположил Стив.

— Нет, не таких, как четвертое. Существует бесконечное количество вселенных, сосуществующих с нами, но в ином времени и пространстве. Они прилегают к нам по градиенту энтропии.

Раздался ропот непонимания и недовольства.

— Ох уж мне эти бредни сумасов — энтропия! — пробормотал кто-то. — Градиент энтропии! Надо же! Пусть лучше начинает демонстрацию.

— Энтропию можно определить как повышающуюся хаотичность энергии, — быстро продолжал сумас-физик 6Б 306, пытаясь игнорировать сигналы доктора Баллихока. — Это темп, которым наша Вселенная движется к собственной пространственно-временной гибели. Вселенная, чей градиент энтропии круче, останется невосприимчивой к нашему разуму и нашим приборам. Более того, любое излучение в ней действует на гораздо более высокой частоте, чем у нас. Степень различия мы можем оценить только приблизительно. А так как это коммуникативный…

— Пожалуйста, начинайте, — приказал президент. — Мы нормальные люди и интересуемся результатом, а не объяснениями. Теория может подождать.

— Проблема коммуникации с такой смежной вселенной, — дерзко продолжал человек, не глядя на охранников, — в основном состоит в том, чтобы найти правильную частоту, на которой существует их эквивалент модели, скажем, электромагнитных или радиоволн. Поднимаясь выше наших самых высоких частот с помощью моего внутрипространственного трансляционного прибора, мы можем заполнить пространство лишь тепловыми волнами. Приближение — это все, чего мы пока способны достигнуть. Постоянные и тщательно продуманные эксперименты должны продолжаться. Если же допустить наличие разумных существ в смежной вселенной, то их проблема будет состоять в том, чтобы найти достаточно низкую частоту (в их пределах), которая позволит им войти в контакт с нами. Кроме того, им следовало бы…

— Я ровным счетом ничего не понимаю! — жалобно воскликнула Лаура. — Заставьте его начать опыт.

Доктор Баллихок подал знак, и охранник многозначительно потянулся к радиопульту. Сумас-физик 6Б 306 закусил губу и подошел к приборной доске. Он передвинул крохотный рычажок на одно деление, тем самым приведя в действие маленькое автоматическое устройство, которое издало два гудка, затем четыре, затем восемь… Пауза — и оно прогудело три раза, девять раз и двадцать семь раз.

— Правильный контроль — вот ответ на все проблемы, — самодовольно заметил президент университета. — Тогда, в старину, создания, подобные этому, жили вместе со всеми нормальными людьми и наносили чудовищный вред постоянными дискомфортными изменениями и странными идеями, которые безостановочно приходили им в голову. Прогресс начался с назначения общественных комиссий для надзора за наукой, но предстояло пройти еще долгий путь, прежде чем мы достигли нынешней совершенной стадии управления и контроля. Сегодня, точно так же как мы применяем различные агрегаты для проверки других агрегатов или поручаем собакам пасти овец, мы используем один вид сумасов для управления другими их видами. Например, с помощью тестов, составленных сумасом-психологом, мы периодически проверяем этот экземпляр, дабы убедиться, что он не замышляет ничего опасного. А сумас, работающий в инженерно-техническом направлении, придумал самонаматывающуюся катушку, чтобы…

— Он закончил эксперимент? — перебила президента Лаура.

— Да, эксперимент закончен, — ответил ей сумас-физик 6Б 306. — Мы передали сигнал, и любые разумные организмы в смежной вселенной, которым удастся его принять, поймут, что он произведен математически развитыми существами. Теперь нам следует подождать возможного ответа. На самом деле он может прийти на любой радиочастоте. А поскольку создания, передающие нам сигнал, будут приближаться к нашему гораздо более низкому градиенту энтропии, он может прийти в форме звука. Мы должны быть внимательны…

— Не думаю, что это кому-то интересно, — опять вмешалась Лаура. — Ни один человек не заинтересуется этой штуковиной, подающей гудки. И почему вы повернули рычажок только на крошечную черточку?

— Эта штуковина, подающая гудки, — ответил сумас с тем непоколебимым терпением, которое все сумасы проявляли в разговоре с нормальными людьми, — сообщает квадратную и кубическую степень от двух и трех соответственно, а этот факт, вероятно, является постоянным для любого пространства и времени. Я передвинул только один рычажок и только на одно деление, так как нам неизвестно, какова коммуникационная частота в той вселенной, куда попадет сигнал, а мы стремимся максимально снизить риск нанесения какого-либо вреда. Через неделю, если ответа не последует, мы попробуем другую частоту, затем еще одну… — и так, пока не добьемся результата.

— Ну надо же! Да если бы вы рассказали мне все это раньше, я бы наверняка смогла помочь вам! У вас здесь проблема с коммуникацией, а это как раз моя область, — сияя улыбкой, сообщила Лаура. — Пожалуйста, отойдите в сторонку, чтобы я смогла…

Когда она шагнула к нему, сумас бешено замахал руками, его лицо исказилось.

— Нет! — завопил он. — Вы…

Доктор Баллихок щелкнул пальцами. Невооруженный охранник сделал какое-то быстрое движение. Раздался щелчок, по всей длине металлической нити пробежала сверкающая искра, и сумас со стоном упал на пол около отверстия, в которое уходила нить. Его ступни судорожно подергивались.

— Вы должны понимать, — мягко втолковывал ему добрый доктор, — что наука служит человечеству, а не наоборот. Лаура Биссельроуд — одно из самых известных и популярных лиц на нашем телевидении, она — ведущая программы «Воскресное приложение». Возможно, ей удастся не только пробудить интерес аудитории к вашему эксперименту, но и помочь вам в решении проблемы.

Сумас-физик 6Б 306 уткнулся лицом в пол и застонал от отчаяния.

— Ну, во-первых, — радостно объясняла Лаура, — я поверну все оставшиеся рычажки. Следует в полной мере задействовать имеющуюся в наличии сеть. Мы можем с тем же успехом использовать все эти… как их… частоты.

Человек у ее ног начал биться головой об пол.

— Затем… — как ни в чем не бывало продолжала журналистка. — Вместо этой противной старой штуковины, подающей гудки, я бы использовала мой очаровательный, хорошо поставленный голос, который обожает весь народ. Фактор человеческого интереса… — вот о чем нам постоянно твердили в школе телевещания. Помнишь, Стив?

— Конечно! — подтвердил Стив. — Интересы людей важнее, чем интересы телевидения!

— Всем привет! — кокетливо замурлыкала девушка в микрофон. — Говорит Лаура Биссельроуд с другого конца градиента энтропии. У нас тут маленькая вселенная, точно такая, как ваша маленькая вселенная, и мы хотели бы — если вас это, конечно, не затруднит — попросить вас отложить на минуточку свои дела и в нескольких словах рассказать нам, как вы ощущаете…

Она открыла рот, собираясь завизжать, запнулась и… словно вдруг растворилась. А вместе с ней в неожиданно образовавшейся в земле воронке исчезли все остальные люди, невероятный агрегат и даже само здание. Перевернутый вверх тормашками кампус университета, строения, студенты — все утонуло в пузырящейся почве. По всей планете кренились и падали горы, затвердевали и выкипали моря. Воздух мутнел и взвихривался, рождая невообразимой силы ураганы. За краткий миг коммуникации свершилось нечто умопомрачительное. И наконец странно изменившаяся Земля замерла — полностью лишенный жизни мир принял стабильную форму.

Теперь планету опоясывала, словно экватор, странная извивающаяся лента, проходившая по дну того, что некогда называлось океаном, и волнообразно изгибавшаяся у подножия того, что было горами. Волнистая линия несла сообщение на языке, которого никогда раньше не видывали во Вселенной. Оно было написано гигантскими буквами, созданными из молекул веществ. Дело в том, что его авторы в спешке весьма приблизительно вычислили частоту.

Вот примерный перевод сообщения:

«Не будете ли вы любезны немедленно прекратить передачу эквивалента зудения? Оно вызывает у нас эквивалент сильнейшей головной боли».

Ионийский цикл

Потерпел крушение и взорвался космический корабль. Выжили только четверо на спасательном катере. Они долетели до планеты с ядовитой фтороводородной атмосферой и кислотным океаном. Защита катера продержится в таких условиях не более пяти суток…

За это время надо успеть найти контрауран — горючее для преобразователя — и запустить главный двигатель, иначе наступит смерть.

I

Крошечный спасательный катер на какое-то время, казалось, завис — у него работал один кормовой реактивный двигатель. Затем он скользнул набок и начал, яростно вращаясь, падать на отвратительно оранжевую почву планеты.

В узкой каюте доктор Хелена Наксос отлетела от больного, которым занималась, и ударилась о прочную переборку. От боли у женщины перехватило дыхание. Она потрясла головой и поспешно уцепилась за стойку, так как каюта снова накренилась. Джейк Донелли оторвал глаза от видеоэкрана, чтобы не видеть стремительно приближавшейся к нему поверхности чужой планеты, и завопил на пульт управления:

— Великие галактики! Блейн, мягкую струю! Мягкую струю, скорее, прежде чем мы разобьемся вдребезги!

Высокий лысеющий археолог, из тех, кто когда-то входил в называемую Первую экспедицию на Денеб, растерянно замахал дрожащими руками над скоплением рычажков.

— Какую?.. Какую кнопку нажимать? — нетвердым голосом спросил он. — Я з-забыл, как вы смягчаете эти штуки впереди.

— Не нажимайте ни на что… подождите-ка секунду.

Космонавт расстегнул ремни и выбрался из своего кресла. Он ухватился за выступающие края стола и с трудом обогнул его, тогда как спасательный катер стал вращаться еще быстрее, устремившись вниз.

К тому времени, как Донелли добрался до доктора Арчибальда Блейна, беднягу уже основательно прижало к спинке кресла.

— Я забыл, которая кнопка, — пробормотал он.

— Никакой кнопки, док. Я же говорил вам. Вы дергаете этот рычаг — вот так. Поворачиваете эту рукоятку — вот сюда. Затем дважды проворачиваете маленькое красное колесико. Вот таким образом. Ф-фу! Похоже, становится полегче!

Носовые двигатели, смягчающие падение, заработали и выровняли катер, который теперь стал снижаться плавно. Донелли отпустил стол и опять вернулся к основной панели управления, сопровождаемый Блейком и женщиной-биологом.

— Море? — наконец спросила Хелена Наксос, отрываясь от видеоэкрана. — Это море?

— Похоже, что именно оно, — ответил Донелли. — Мы израсходовали практически все горючее, пытаясь не свалиться в эту солнечную систему, — если, конечно, можно назвать две планеты системой! Мы как раз тянули на жалких остатках, используя только один основной двигатель, когда «Ионийский Фартук» взорвался. Теперь мы промахнули мимо континента и скользим над морем без плавательной подушки. Здорово, верно? Из чего, он говорил, состоит это море?

Доктор Дуглас ибн Юссуф приподнялся на неповрежденном локте и сообщил со своей койки:

— Согласно спектроскопическим таблицам, которые вы принесли мне час назад, моря на этой планете представляют собой почти чистую фтористо-водородную кислоту. Здесь в атмосфере много свободного фтора, хотя большая часть его пребывает в форме паров фтористо-водородной кислоты и аналогичных соединений.

— Часть этих хороших новостей вы могли бы нам и не сообщать, — заметил Донелли. — Я знаю, что фтористо-водородная кислота способна разъесть все, что угодно. Скажите мне лучше, сколько времени продержится защита Гроджена на корпусе? Хотя бы приблизительно, док.

Нахмурив лоб, египетский ученый соображал.

— Если ее не менять… Ну, скажем, что-нибудь от пяти земных дней до недели. Не больше.

— Чудесно! — радостно заявил бледный космонавт. — Мы отправимся на тот свет задолго до этого. — Его глаза опять обратились к видеоэкрану.

— Вовсе нет, если мы найдем горючее для преобразователя и резервуаров, — резко напомнил ему Блейн. — И нам известно, что в этом мире есть контрауран, пусть даже в небольших количествах. Вот почему мы направились сюда после катастрофы.

— Итак, мы знаем, что здесь есть горючее — добрый старый компактный Q. Хорошо, приземлись мы на одном из континентов, возможно, нам удалось бы совершить чудо и найти немного урана, прежде чем сдохнет преобразователь. Тогда появится шанс отремонтировать другие двигатели и попытаться вновь вернуться на проезжую дорогу, раскочегарить передатчик, послать радиосигнал с просьбой о помощи… ну и тому подобное. Но сейчас, когда нам ничего другого не остается, кроме как плюхнуться на первый же попавшийся остров, каковы, по вашему мнению, наши шансы на спасение?

Блейн сердито оглянулся на двух своих коллег, а затем вновь посмотрел на маленького приземистого космонавта, с которым его связала судьба, и дефектный запасной резервуар на «Ионийском Фартуке».

— Но это нелепо! — воскликнул он. — Приземление на остров сведет наши и без того невеликие шансы найти контрауран к полному нулю! Он достаточно редко встречается во Вселенной, и раз уж нам повезло найти планету, где он есть, Джейк, я требую…

— Вы ничего не будете требовать, док, — заявил Донелли, воинственно надвигаясь на тощую академическую фигуру. — Ни-че-го не будете требовать. Там, на корабле экспедиции, вы все трое числились крупными шишками со своими учеными степенями и прочими делами, а я был просто Джейком — разжалованным в рядовые космонавты за пьянство, когда мы поднялись с Ио. Но здесь я — единственный специалист, у которого есть право вождения спасательного катера, и по законам космоса командую здесь именно я. Следите за тем, что говорите, док; я не люблю, когда такие, как вы, называют меня Джейком. С этого момента вы обращаетесь ко мне по фамилии — Донелли, а иногда даже можете называть меня мистер Донелли.

В каюте наступило молчание, щеки археолога вспыхнули, а растерянный взгляд зашарил по потолку — словно в поисках достойного ответа.

— Мистер Донелли, — раздался вдруг голос Хелены Наксос, — это, случайно, не остров? — Она указала на видеоэкран, где на фоне моря стремительно росло крошечное пятнышко. Женщина нервно пригладила черные волосы.

Донелли сосредоточенно всматривался в экран.

— Да. Этот подойдет. Не могли бы вы управиться с передними двигателями — э-э… доктор Наксос. Вы слышали мои объяснения Блейну. Я бы не доверил этому парню даже уронить бейсбольный мяч на Юпитер… «Я забыл, которая кнопка», — передразнил он.

Она заняла место на противоположной стороне пульта управления, тогда как Блейн, сохраняя на лице напряженное выражение, направился к койке Ибн Юссуфа и принялся что-то сердито шептать раненому.

— Видите ли, — объяснил Донелли, передвигая рукоять на микроскопическое расстояние. — Я хочу попасть на остров ничуть не больше, чем вы, доктор Наксос. Но мы не можем позволить себе израсходовать остатки горючего, пересекая такой огромный океан. Может быть, нам удастся добраться до континента, но тогда воздуха останется не более чем на пятнадцать минут. А при нынешнем раскладе преобразователь продержится еще два-три дня, что даст нам возможность оглядеться и, возможно, получить какую-нибудь помощь от коренного населения.

— Если оно здесь есть. — Она смотрела, как стрелка датчика нерешительно ползла к красной черте. — Мы не видели на телеразвертке никаких городов. Хотя, как биолог, я не отказалась бы исследовать существо, способное дышать фтором. Кстати, мистер Донелли, если вы разрешите называть вас Джейком, можете обращаться ко мне по имени — Хелена.

— Что ж, это справедливо — эй, вы следите за прибором? Включайте систему мягкой посадки. Правильно. Теперь поверните до половины. Так держать. Так держать! Вот мы и прибыли! Хватайтесь за что-нибудь, все, живо! Доктор Юссуф! Прижмитесь к койке, как можно плотнее прижмитесь к койке!

Он легким щелчком повернул рукоять, резко закрепил ее в неподвижном положении и двумя руками крепко ухватился за края пульта управления.

Казалось, что днище корпуса попало на шлифовальный круг. Скрежещущий звук становился все громче, корабль издавал жалобные стоны. Скрежет распространился по всему днищу спасательного катера, поднялся до непереносимо высокого пронзительного воя, от которого дрожала каждая молекула в телах несчастных пассажиров. Наконец жуткий вой прекратился и злобная сила швырнула их куда-то вбок.

Донелли расстегнул ремни.

— Я видывал первых помощников, которые хуже справлялись с носовыми двигателями, Хелена, — прокомментировал он. — Итак, мы находимся на доброй старой… Кстати, как там она называется-то, эта планета?

— Никак, насколько мне известно. — Хелена поспешно подошла к Ибн Юссуфу, который лежал, постанывая, закованный в гипсовый панцирь, защищавший его ребра и руку, сломанные во время первого взрыва на «Ионийском Фартуке». — Когда мы проходили мимо этой системы на пути к Денебу неделю назад, капитан Хауберг назвал солнце Максимилианом — наверное, в честь заместителя секретаря Совета Земли? Значит, эта планета не более чем Максимилиан II — маленький спутник очень маленькой звезды.

— Какое падение, — проворчал Донелли, — в последний раз, когда мне пришлось выбираться из потерпевшей крушение космической развалюхи, я оказался в самой гуще войны между нашей Солнечной системой и Антарской. Теперь, в приступе умопомешательства, не иначе, я присоединяюсь к экспедиции в ту часть космоса, куда человечество еще даже не заглядывало. И мне достается капитан, который так занят умасливанием ученых и правительственных чиновников, что не утруждает себя проверкой запасных резервуаров с горючим, не говоря уже о спасательных катерах. Я нахожусь в космосе с тремя людьми — не обижайтесь, Хелена, — которые не могут отличить взрывную волну от дыры в Сигнусе и так суетятся, пытаясь закрыть люки в тамбуре, что второй взрыв настигает-таки нас, выводит из строя двигатели и уничтожает большую часть горючего. В довершение всего мне приходится садиться на планету, которой даже нет на картах, и начинать поиски кварты-другой контраурана, в надежде, что он все же здесь есть.

Хелена Наксос слегка ослабила повязку на ученом, стараясь устроить его поудобнее, и хмыкнула.

— Печально, конечно, верно? Но наш катер — единственный, который успел отойти от корабля. Нам еще повезло.

Донелли принялся влезать в космический скафандр.

— Нам не повезло, — возразил он, — просто у нас на борту оказался толковый космонавт — я. Схожу-ка в разведку, посмотрю, есть ли на этом острове с кем разговаривать. Наша единственная надежда — это помощь аборигенов, если они здесь имеются, конечно. Сидите тихо, пока я не вернусь, и не прикасайтесь к приборам, если их назначение вам неизвестно.

— Хотите, пойду с вами… э-э… Донелли? — Доктор Блейн двинулся к стойке со скафандрами. — Если вы столкнетесь с опасностью…

— …То мне легче будет справиться одному. В этом скафандре у меня есть ультразвук. А вы, док, — вы можете забыть, на какую кнопку нажимать. Великие галактики!

Покачивая головой в шлеме, Донелли начал возиться с механизмом, открывавшим люк.

Оранжевая земля, как выяснилось, оказалась ломкой, она хрустела и расслаивалась под ногами. Несмотря на желтоватый оттенок атмосферы, он смог полностью разглядеть очертания острова с возвышавшегося неподалеку от корабля холма. Это был весьма небольшой клочок суши, словно случайно выступивший из бурного моря фтористо-водородной кислоты.

Бóльшая часть острова была лишена какой-либо растительности — лишь кое-где оранжевую монотонность почвы нарушали маленькие точки черного мха. Между кораблем и морем виднелся участок, покрытый огромными пурпурными цветами на ярко-алых стеблях футов тридцати высотой, едва заметно подрагивавших в неподвижном воздухе.

Забавно, однако сейчас гораздо важнее решить проблему с горючим.

Карабкаясь на холм, он заметил на его склоне вход в небольшую пещеру. Теперь, спустившись вниз, разведчик увидел, что нижний край отверстия располагается значительно выше земли. Он уже было собрался войти внутрь, но тут же резко остановился.

Внутри что-то двигалось.

Закованным в металл пальцем он одним щелчком включил фонарь, вмонтированный в шлем, а другой рукой освободил ультразвуковой пистолет из зажимов на боку скафандра и подождал, пока сработает автоматическая система адаптации его к атмосфере планеты. Наконец оружие слегка завибрировало — значит, пистолет приведен в рабочее состояние.

Да, они, безусловно, нуждались в помощи коренных обитателей планеты, но погибать по причине собственной беспечности все же не стоило.

Сразу за входом в пещеру луч его фонаря высветил с десяток крохотных личинкообразных существ, питающихся чьими-то останками. Каким существам принадлежали прежде эти истонченные фрагменты плоти, распознать было уже невозможно.

Донелли уставился на маленьких белых червей.

— Если вы обладаете разумом, то мне не следует идти дальше. Мне почему-то кажется, что друзьями нам не стать. Или во мне говорят предрассудки и я ошибаюсь?

Поскольку ни он, ни его вопрос не удостоились внимания, космонавт двинулся вглубь пещеры. Щелчок в наушниках опять заставил его резко остановиться — сердце бешено застучало в груди.

Неужели? Так быстро и легко? Он сдвинул экран со счетчика Гейгера, встроенного в нагрудную часть скафандра. Треск стал громче. Донелли стал медленно поворачиваться, и наконец луч от фонарика высветил возле самой стены микроскопические кристаллы. Контрауран! Самое компактное супергорючее, обнаруженное человечеством в ходе исследования Галактики, горючее, не требующее очистки, так как могло существовать только в чистом виде. Все до единого двигатели и атомные преобразователи на всех до единого космических кораблях, построенных за последние шестьдесят лет, были спроектированы с учетом использования именно этого горючего.

Но шесть кристаллов все же не бог весть что. На таком количестве контраурана спасательный катер может только взлететь, чтобы тут же рухнуть в море фтористо-водородной кислоты.

«И все-таки, — подбадривал сам себя Донелли, — это вселяет надежду: ведь удалось найти хоть сколько-то, да еще так близко от поверхности. Принесу с корабля свинцовый контейнер и сгребу их туда. Но, может быть, там, подальше, у этих кристаллов имеются родственники?»

Урановых родичей он не обнаружил, но кое у кого они тем не менее нашлись.

В задней части пещеры пульсировали на земле четыре больших, высотой ему по грудь, зеленых шара, густо испещренных черными и розовыми прожилками. Яйца? А если не яйца, то что?

II

Донелли осторожно обошел загадочные предметы, однако не заметил в них ни единого отверстия. Каким-то образом они прикреплялись к земле, однако даже отдаленно не походили ни на какое растение из тех, что пришлось ему повидать за девять лет скитаний по различным планетам. Они выглядели вполне безобидно, и все же…

В самой глубине пещера раздваивалась, и расходящиеся туннели казались выше и шире, чем ее основная часть. Туннели были абсолютно гладкими и вполне могли сойти за норы огромного червя, если бы не расположенные на равном расстоянии друг от друга стропила, сделанные из материала, напоминавшего дерево. Подземные коридоры уходили далеко вперед, затем резко вниз и в разные стороны.

Это была шахта, и здесь поработала инженерная мысль, примитивная, но вполне действенная.

Донелли не хотелось тратить энергию вмонтированного в шлем передатчика, но он рисковал попасть в какую-нибудь переделку, а трое ученых должны знать о наличии контраурана в этой пещере, пусть даже в ничтожно малом количестве. Ведь может случиться и так, что существа, построившие эти туннели, убедятся в несъедобности пришельца лишь после того, как попробуют его на вкус.

Он включил передатчик.

— Донелли сообщает на корабль! Хорошая новость: я нашел достаточно контраурана, чтобы обеспечить нашу жизнеспособность, даже когда здешняя атмосфера разъест покрытие Гроджена. Мы сможем сидеть кружком в наших скафандрах как минимум еще три дня после того, как корабль будет съеден кислотой. Чудненько, правда? Вы увидите кристаллы почти у самого входа в пещеру. И не забудьте прихватить свинцовый контейнер, когда пойдете за ними.

— Куда вы собрались, Джейк? — услышал он голос Хелены.

— Пара туннелей в задней части пещеры оснащены правильными крестообразными подпорками. Вот почему мы не видели городов, когда спускались. Умные ребятишки на этой планете живут под землей. Я собираюсь попробовать уговорить их заключить взаимовыгодный договор о торговле — если только у нас найдется чем их заинтересовать.

— Погодите минутку, Донелли, — задыхаясь, закричал Блейн. — Если вы встретите каких-нибудь разумных существ, более чем вероятно, что они не владеют универсальным языком жестов. Это неисследованный мир, который дышит фтором. Я опытный археолог и сумею найти способ общения с ними. Позвольте мне присоединиться к вам.

Донелли заколебался. Блейн, конечно, способный человек, но не всегда правильно оценивает ситуацию.

На связь опять вышла Хелена.

— Я все-таки рекомендую вам принять его предложение, — произнесла она ровным голосом. — Арчибальд Блейн может спутать кнопки с рычагами, но он один из немногих людей в Галактике, который знает все девять основных языковых моделей Огилви. И если эти подземные жители не среагируют ни на одну из моделей, значит, они вообще не из нашей Вселенной.

Донелли все еще сомневался, и она постаралась привести еще более убедительные аргументы:

— Послушайте, Джейк, вы — наш командир, и мы подчиняемся вашим приказаниям, потому что вы знаете, как обращаться с панелью управления, а мы — нет. Но хороший командир должен правильно использовать своих подчиненных. И если речь идет о налаживании контактов с неизвестными внеземными существами, то Блейн и я обладаем знаниями, которые вам было некогда приобрести. Вы — космонавт, мы — ученые. Мы поможем вам добыть контрауран, и тогда уже вы будете распоряжаться его использованием, а мы — выполнять ваши приказы.

Пауза.

— Хорошо. Блейн, я буду двигаться по правому туннелю. И вот что, Хелена, — проследите, чтобы его скафандр был как следует застегнут, когда он соберется выходить из корабля. А то в этом желтом воздухе недолго и простудиться.

Приземистый бледный космонавт твердо взялся за сверхзвуковой пистолет и осторожно вошел в туннель. Земля здесь была более твердой, чем на поверхности, она выдерживала его вес, не ломаясь и не растрескиваясь. Это хорошо. Что бы или кто бы ни возник из стены, он непременно заметит это первым.

Джейк поднырнул под опору, и луч света на мгновение устремился вниз. Когда космонавт снова выпрямился, то обнаружил, что его одиночеству пришел конец.

Из дальнего конца туннеля, оттуда, где начинался спуск, медленно двигались несколько длинных, разделенных на сегменты существ. По мере их приближения в наушниках раздавался только слабый шорох.

Донелли с облегчением заметил, что только у одного из существ имелось оружие — грубый топор без рукоятки. Тем не менее достаточной силы удар лезвием топора способен разрушить не только скафандр, но — что гораздо опаснее — защитный слой Гроджена, позволив таким образом атмосфере планеты беспрепятственно разъедать металл. Безрадостная перспектива… Однако аборигены не проявляли враждебности.

Они остановились в нескольких футах от человека, затем три пары трехпалых конечностей шевельнулись вновь, и их обладатели оказались возле Донелли. Длинные тонкие волоски-отростки протянулись от их голов и забегали по его скафандру вопросительно и без страха. Беззубые рты раскрылись, издавая низкие, кулдыкающие звуки.

У аборигенов явно имелся свой язык. Донелли увидел плоские мембраны на их спинах, которые, судя по всему, служили неким аналогом ушей, но тщетно он искал какое-то подобие глаз. Конечно, живя под землей, в темноте, они были слепы. Да, универсальный язык жестов стал бы просто замечательным подспорьем…

Что-то в их длинных, разделенных на сегменты телах цвета слоновой кости, частично волочившихся по земле, показалось Донелли смутно знакомым. Он принялся судорожно рыться в памяти.

И тут в наушниках раздался жуткий треск. Три обитателя подземной норы застыли. Донелли обернулся и чертыхнулся.

Только что вошедший в туннель Блейн врезался в одну из крестообразных подпорок и теперь перелезал через поваленное бревно. Его скафандр, кажется, не пострадал, чего нельзя сказать о чувстве уверенности в себе. Кроме того, в том месте, куда прежде упиралась балка, почва неожиданно слегка вспучилась.

Обитатели пещеры потерлись головными волосками о землю, словно определяя ее намерения, и, прежде чем Донелли успел моргнуть, рванули по туннелю к упавшей опоре. Работая очень слаженно, без каких-либо видимых приказов, они быстро подняли ее и установили в прежнем положении. Затем начали тереться своими отростками о Блейна.

— Дальнего вам космоса, док, — вздохнул Донелли, подходя поближе.

— Ш-ш-ш… Помолчите! — Археолог склонился над ближайшим обитателем подземного логова и начал выбивать покрытыми металлом пальцами странный ритм под его ушным отверстием. Существо отпрянуло на секунду, затем принялось нерешительно издавать низкие кулдыкающие звуки в том же ритме, что и пальцы.

— Вы… вы можете говорить с ним? — Донелли с трудом верилось, что этот старик отнюдь не всегда действует как некомпетентный глупец.

— Огилви, модель пять. Я так и знал! Так и знал! Эти ноги с тремя когтистыми пальцами и резкий изгиб топора. Хотелось бы исследовать материал, из которого сделано орудие, — я сразу заметил, что у него заостренное лезвие. В данном случае пятый язык Огилви просто обязан был подойти. Могу ли я говорить с ним? Разумеется! Мне нужна только пара минут, чтобы установить особенности модели.

Уважение космонавта к академическим знаниям стремительно возросло, когда он увидел, как двое других жителей чужой планеты приблизились к покрытой металлом руке и начали, в свою очередь, издавать звуки.

Они явно присоединились к разговору или к попытке такового. Блейн начал поглаживать бок одного из них другой рукой. В их кулдыканье возникла нотка удивления, оно стало быстрым и отрывистым.

— Потрясающе! — через некоторое время воскликнул Блейн. — Они все добывают из-под земли и наотрез отказываются обсуждать какие-либо наземные явления. Совершенно необычно, даже для пятой модели Огилви. Знаете, откуда они берут свои подпорки? Это корни растений. По крайней мере, так явствует из их описания. Но — обстоятельство весьма важное для Галактического археологического общества — они, похоже, не в состоянии осознать, что такое цветение растений, ибо знакомы только с корневой системой и основанием стеблей. А что касается их общественной жизни, то, как ни странно, она довольно сложна для столь примитивной культуры. Но, быть может, лучше называть ее элементарной? Учитывая те факты…

— Вот и учитывайте их, — предложил Донелли, — а я думаю о контрауране, который нужен нам позарез. Необходимость пользоваться скафандрами резко сокращает время гарантированного обеспечения воздухом — слишком велик расход энергии. Выясните, что может их заинтересовать, дабы заключить взаимовыгодную сделку, и предложите перейти в переднюю пещеру — я покажу, как выглядит контрауран. Мы дадим им свинцовые контейнеры, и пусть они наберут в них как можно больше горючего. Как далеко идут эти туннели?

— Полагаю, под всей поверхностью планеты — будь то море или суша — существует разветвленная сеть таких коридоров. Я не предвижу никаких сложностей. Будучи доминантной формой жизни на этой планете, они на самом деле не плотоядны и вполне дружелюбны.

Пальцы Блейна вопросительно щелкнули перед ближайшим жителем планеты, затем он погладил его по боку — сначала несколькими короткими, потом длинными движениями руки. Существо, казалось, растерялось и кулдыкнуло что-то своим товарищам. Затем оно отодвинулось. Блейн снова щелкнул пальцами и погладил.

— В чем дело, док? Похоже, они рассердились.

— Это из-за моего предложения отправиться в пещеру. Входить туда им явно строжайше запрещено. Видите ли, они варвары и только-только начинают входить в период религиозной культуры, а потому могучее табу берет верх над инстинктом. Кроме того, живя в туннелях, они, вероятно, страдают агорафобией…

— Осторожно! Им пришла на ум какая-то чертовщина!

Один из обитателей туннеля бросился под ноги Блейну.

Археолог покачнулся и рухнул на землю. Два других инопланетянина зажали его длинные руки между своими когтистыми конечностями. Блейн отчаянно боролся — он брыкался и извивался, напоминая при этом изумленного слона, на которого напали шакалы.

— Донелли, — выдохнул он. — Я не могу говорить с ними, пока они держат меня за руки! Они… Они уносят меня!

Пара подземных жителей мягкими, но настойчивыми рывками тащила старика по туннелю.

— Не беспокойтесь, док. Они не уйдут от меня. Похоже, упоминание о пещере действительно стало нарушением какого-то строгого табу.

Джейк двинулся наперерез похитителям, но к нему стремительно бросился тот инопланетянин, который свалил с ног археолога. Небольшое лезвие топора было отведено вверх и слегка назад — для удара.

— Послушай, парень, — сказал Донелли примирительно, — мы не хотим ссориться с вами, но у нас сейчас не слишком много энергии, а скафандр дока выйдет из строя очень быстро, если вы утащите его еще глубже. Почему бы вам не поступить по-деловому — позвольте все же показать, что нам необходимо.

Космонавт понимал, что сами по себе слова не имеют ни малейшего значения, но достаточно богатый опыт общения с необычными организмами подсказывал, что тихий голос и спокойные слова часто действуют умиротворяюще.

Однако, как оказалось, здесь это правило не сработало. Конечность аборигена внезапно дернулась вперед, и лезвие топора с неожиданной скоростью устремилось к прикрытому забралом шлема лицу Донелли. Тот резко отшатнулся в сторону и почувствовал, что заостренное лезвие топора царапнуло по боковой поверхности шлема. Легкое жужжание в правом ухе сменилось ревом — наушник вышел из строя, а стало быть, покрытие Гроджена повреждено и пары фтористо-водородной кислоты могут свободно въедаться в металл.

— Э-э нет, так не годится. Полагаю, мне придется…

Обитатель подземного логова молниеносным движением вернул топор в прежнее положение и приготовился к следующему броску. Донелли поднял свое ультразвуковое оружие, с удивлением отмечая про себя потрясающую меткость незрячего существа. Длинные волоски на голове аборигена помогали определить местоположение противника лучше, чем самый совершенный комплекс радаров на новейших космических кораблях.

Перед тем как выстрелить, он ухитрился перевести рычажок интенсивности на верхушке оружия до несмертельной отметки. Прямой луч высокочастотного звука упал на инопланетянина и застал его с поднятым и отведенным вверх когтем. Он завис в воздухе, покачнулся назад и наконец рухнул без сознания на оранжевый пол туннеля. Топор выпал из разогнувшейся когтистой лапы.

Блейн пыхтением выразил свой протест, когда двое других уронили его на землю, бросившись к упавшему товарищу. Донелли поднял оружие, готовый к дальнейшему сопротивлению.


То, что произошло затем, безмерно удивило землянина.

Последовала целая серия движений, таких быстрых, что он едва успел проследить за ними взглядом: один из инопланетян подхватил топор, тогда как другой поднял товарища, которого Донелли ультразвуковым выстрелом опрокинул на спину. Они быстро взлетели по склону туннеля и проскочили мимо космонавта. Стремительные движения аборигенов вызвали треск во фтористой атмосфере. К тому времени, как космонавт успел обернуться, они уже были у дальнего конца туннеля, там, где он нырял вниз, в самое нутро планеты.

— Да уж, они умеют быть проворными, когда чувствуют, что в этом есть необходимость, — прокомментировал Доннели, помогая спутнику подняться на ноги. — Именно этому следует научиться и мне, если я хочу добраться до корабля раньше, чем начну чихать фтористо-водородной кислотой.

Пока они торопливо — насколько только позволяли тяжелые скафандры — шли к выходу, Блейн, тяжело дыша, пустился в объяснения:

— Они вели себя вполне дружелюбно, пока я не упомянул пещеру. Видимо, по их представлениям, это настолько святое место, что одно мое приглашение пойти туда превратило меня из объекта величайшего интереса в нечто вызывающее крайнее отвращение. Они оставались абсолютно равнодушными к любым нашим нуждам, связанным с этой пещерой. Но предложения взять их туда оказалось достаточно для того, чтобы вызвать яростную атаку.

Донелли задал себе вопрос, кажется ли ему, или он на самом деле ощущает жжение в глазах. Может быть, фтор начал просачиваться сквозь скафандр? К счастью, они уже подошли к выходу из пещеры.

— Не слишком удачно, — заметил он. — Здешних запасов контраурана не хватит нашему кораблю даже на то, чтобы со вкусом откашляться, а без помощи местных жителей нам не найти новых залежей. Но мы не сможем объяснить, что нам нужно, если они не пойдут с нами в пещеру. Кроме того, после этой потасовки их, возможно, сложновато будет разыскать. Почему они пытались уволочь вас?

— Возможно, хотели принести в жертву какому-то примитивному божеству, чтобы умилостивить его. Помните, они находятся на самой ранней стадии варварства. Единственная причина, по которой они не напали на нас сразу, состоит в том, что они с легкостью заняли доминирующее положение среди всех форм жизни в этом мире и уверены в своей способности справиться с любыми неизвестными им существами. Не исключено также, что они намеревались меня исследовать — вскрыть, чтобы определить мою потенциальную пригодность в качестве пищи.

Они нажали сигнальную кнопку у входа в люк корабля и вошли внутрь.

III

Донелли поспешно выбрался из скафандра. В том месте, где была повреждена защита Гроджена, на шлеме осталась тонкая царапина и пары фтористо-водородной кислоты уже начали въедаться в металл. Пробудь он еще немного снаружи — и стопроцентная вероятность гибели гарантирована.

— Привет! — Только сейчас он заметил, что почти треть каюты занимала огромная прозрачная клетка, в углу которой в совершенно расслабленном состоянии находилась красная тварь со сложенными черными крыльями. — Когда прибыл этот детеныш вампира?

— Десять минут назад, — ответила Хелена Наксос, подсоединяя к клетке прибор, измеряющий температуру и давление. — И он (а быть может, она или оно) вовсе не прибыл. Я сама принесла его сюда. После того как доктор Блейн ушел, я обошла остров с телесканером и увидела, как со стороны моря приближается это существо. Оно подлетело прямо к тем пурпурным цветам, начало срезать части лепестков и складывать их во что-то вроде планера, сделанного из ветвей и лиан, который тащило за собой. Эти твари культивируют растения. Та рощица — один из их садов.

— Подумать только! — выдохнул археолог. — Еще одна цивилизация в зачаточном состоянии — на этот раз птичья. Такая цивилизация вряд ли станет строить города — в ней планер появляется раньше колеса.

— Итак, вы надели скафандр и вышли, чтобы поймать ее. — Донелли покачал головой. — Вам не следовало так поступать, Хелена. Это существо вполне могло нанести сильный удар.

— Да, я учла такую возможность. Но я не знала, нашли ли вы там что-то важное, а крылатая тварь, как мне показалось, вполне могла оказаться связующим звеном между нами и этим миром. Особенно ценной могла бы оказаться ее способность летать, в то время как мы прикованы к земле. Когда я подошла, она оставалась совершенно спокойной, не выглядела ни напуганной, ни рассерженной. Поэтому я попыталась воспользоваться своими весьма скромными познаниями в Огилви и применить модель номер один. Не сработало.

— Естественно, — авторитетно заявил доктор Блейн. — Тут совершенно очевидно необходима модель номер три. Ну как же: створчатые крылья, примитивный планер, о котором вы говорили, разведение цветов… Это безусловно Огилви номер три.

— Ну, я-то этого не знала, доктор Блейн. Да если бы и знала, едва ли толку было больше. Глубокие познания в Огилви — слишком большая роскошь для бедной женщины-биолога. В любом случае, после того как контакт сорвался — или так и не начался, — эта тварь совершенно перестала обращать на меня внимание и собралась улетать с нагруженным планером. Я выстрелила в нее ультразвуком — конечно, самым маломощным, — оставила лежать внизу и пришла спросить совета у доктора Ибн Юссуфа: как построить клетку, которая позволит нам держать существо на корабле так, чтобы оно не умерло от отравления кислородом.

— Вы, должно быть, потратили чертову прорву контраурана, Хелена! Я вижу, что у вас тут достаточно сложный контроль за температурой и давлением, а еще высокочастотные увлажнители и вставные контакты. Да и система громкой связи жрет массу энергии.

— Это действительно уменьшит наш запас контраурана до весьма опасного предела, Донелли, — со стоном приподнявшись на койке, вмешался в разговор доктор Ибн Юссуф. — Но мы решили, что в создавшихся обстоятельствах такой расход оправдан. Наша единственная надежда — получить помощь от обитателей этой планеты, а мы можем рассчитывать на нее только в том случае, если нам удастся задержать их достаточно долго, чтобы объяснить наше положение и наши нужды.

— В этом что-то есть, — признал Донелли. — Надо было и мне постараться — приволочь одного из тех, на кого мы нарвались. Впрочем, едва ли от этого было бы много пользы, судя по тому, как они действовали. Надеюсь, вам больше повезет с этой птичкой. Отнеситесь к нему… к ней… в общем, к этому существу с любовью, потому что оно… он… она — наш последний шанс.

Затем они с Блейном рассказали Хелене о подземных обитателях.

— Жаль, что меня с вами не было, — воскликнула она. — Подумать только! Две варварские цивилизации на планете — одна на поверхности, другая под землей — развиваются в полном неведении одна о другой! Ведь обитатели подземных нор ничего не знают о птицах! Я права, доктор Блейн?

— Абсолютно ничего. Они даже отказываются обсуждать этот вопрос. Жизнь на поверхности совершенно чужда им. Их агорафобия — боязнь открытых пространств, — возможно, объясняет их нежелание проводить нас в пещеру или к выходу из туннеля. Агорафобия — хмммм. Тогда эти крылатые твари, возможно, страдают клаустрофобией! Это была бы просто катастрофа! Впрочем, через секунду мы все узнаем. Существо открывает глаза. Где тут устройство, связанное с громкоговорителем?

Хелена уверенно подошла к микрофону и повернула рычажок настройки на несколько делений.

— Возможно, вы правильно угадали модель Огилви, доктор, но для того, чтобы подобрать наилучшую для него звуковую частоту, нужен биолог!


Когда Блейн для пробы издал в микрофон ряд гудящих и жужжащих звуков, создание в прозрачной клетке распахнуло крылья и продемонстрировало ярко-красную окраску своего небольшого тела. Оно подползло к громкоговорителю и широко раскрыло рот, щель которого располагалась не горизонтально, а вертикально. Когда пленник проявлял явный интерес, его крылья медленно постукивали и в их складках появлялись желтые полоски. Два щупальца под челюстью утратили неподвижность и затрепетали во все возрастающем возбуждении.

Переговоры заняли немало времени. Донелли подошел к телесканеру и повернулся лицом к доктору Дугласу ибн Юссуфу.

— Предположим, этот парень согласится нам помочь. Где мы должны посоветовать ему искать контрауран?

Химик лег на спину и задумался.

— Вы знакомы с теорией Квентина о происхождении нашей Галактики? Ну, о том, что поначалу существовали две огромные звезды — земная и контраземная? Затем они столкнулись, а сила взрыва расколола сам космос и наполнила его земными и контраземными частицами, энергия которых деформировала материю и создала новую Галактику. По теории Квентина, возникшая в результате Галактика состоит из земных звезд, до которых периодически долетают контраземные частицы и превращают их в новые звезды. Единственным исключением является контрауран — элемент, противоположный последнему в нормальной периодической системе элементов, который не взрывается, пока он изолирован от тяжелых элементов, расположенных рядом с его оппонентом в таблице. Следовательно, во фтористой атмосфере, с почвой, состоящей из бромистых соединений и…

— Послушайте, док, — устало перебил его Донелли. — Я проходил это в школе много лет назад. Дальше вы начнете рассказывать мне, что в силу своего взрывчатого контраземного характера он в тысячу раз мощнее, чем обычное атомное горючее. Почему так происходит, что вы, ученые, даже в таких чрезвычайных обстоятельствах, как сейчас, должны обсудить всю историю Вселенной, прежде чем дать парню ответ на простой вопрос?

— Извини, сынок. Даже в ситуации смертельной опасности трудно расстаться с выработанными в течение всей жизни академическими привычками. Твое преимущество в том и состоит, что ты привык принимать решение и действовать в доли секунд, тогда как мы тщательно исследуем проблему и лишь после этого пытаемся построить гипотезу. Видишь ли, наука — это дисциплина, порождающая осторожность, и… Ну хорошо. Я не стану влезать в обсуждение научных подходов к делу. Где стали бы вы искать контрауран на планете, которая явно его содержит? Я бы сказал, близко к поверхности, где в изобилии залегают более легкие элементы. Вы ведь уже нашли какое-то его количество в пещере на этом острове? Это показывает, что взрывом его выбросило на поверхность, то есть на единственное место, где он мог существовать, когда планета была в стадии формирования. Если здесь имеется еще какое-то количество контраурана, то должны найтись пещеры, аналогичные этой.

Донелли махнул рукой, призывая ученого к молчанию, и склонился к телесканеру.

— Ну что ж, это вполне понятно. Далекий космос, док, это все, что я хотел узнать! Теперь посмотрим, что удастся найти, прежде чем иссякнут жалкие остатки энергии.

Джейк принялся обводить лучом тошнотворное на вид море и береговую линию континента до тех пор, пока не увидел темное пятно на оранжевой почве. Направив телелуч в пещеру, он наконец обнаружил несколько мерцающих кристаллов бесценного контраурана. Таким же образом обследовав другие отверстия, он пришел к выводу, что при наличии в каждой пещере хотя бы небольшого количества столь необходимого им горючего в целом на планете его окажется гораздо больше, чем им сейчас требуется. Сознание того, что они не в силах добраться до всего этого контраурана, который кажется столь доступным лишь на экране телесканера, заставило Донелли вспотеть от гнева и раздражения.

Он сделал еще одно открытие. В глубине каждой пещеры располагался как минимум один туннель, что говорило о присутствии подземных обитателей.

— Если бы только мы могли заставить их понять… — пробормотал Донелли. — Единственной проблемой осталась бы только орбита…

Он поднялся и повернулся, чтобы посмотреть, чего смогли добиться его товарищи в общении с крылатым инопланетянином.

— Великие галактики, что вы с ним сделали?!

Крылатая тварь снова забилась в угол заполненной фтором клетки и сложила черные крылья, полностью закрыв ими тело и так плотно сжав, как будто пыталась отгородиться от всего, что ее окружало.

Доктор Арчибальд Блейн, держа ладони ковшиком над микрофоном, настойчиво издавал какие-то шипящие звуки, периодически гудел и отчаянно жужжал. Никакого видимого эффекта. Черные крылья все плотнее смыкались вокруг туловища пленника. Из громкоговорителя на стене раздавался устрашающий приглушенный клекот, похожий на рыдание.

— Это произошло после того, как он опять упомянул о пещере, — объяснила Хелена Наксос с тревожным выражением на миловидном лице. — У нас все шло так хорошо, мы перешли от простых приветствий к вполне доверительной беседе — девочка уже начала рассказывать нам о своей сложной личной жизни, и тут доктор Блейн спросил, бывала ли она когда-нибудь внутри пещеры. И все, точка! Она уползла и закрылась от нас.

— Они не в состоянии помочь нам! — закричал Донелли. — Эта планета буквально напичкана контраураном, но мы не можем его добыть, потому что у нас нет контраурана, чтобы перебраться через море фтористо-водородной кислоты. Единственный способ получить горючее — это умолять этих крошек доставить его нам либо по подземным туннелям, либо по воздуху. И при этом каждый раз, когда Блейн начинает говорить о пещерах, в которых лежит контрауран, они впадают в истерику. В чем же дело с этими проклятыми пещерами? Почему они им так не нравятся? Вот лично мне пещеры нравятся!

— Расслабьтесь, Джейк, — успокаивала его Хелена. — Мы натолкнулись на строжайшее табу в двух различных культурах. Для этого должна быть причина. Как только мы выявим ее, проблема разрешится сама собой.

— Знаю. Но если мы в самое ближайшее время не выясним, в чем же состоит эта проклятая причина, то непременно превратимся в самые натуральные фтористые соединения.

Женщина вернулась к доктору Блейну.

— Быть может, вам удастся ее вновь заинтересовать, предложив какой-нибудь подарок? Например, превосходный планер или полет в летательном аппарате с двигателем?

— Именно это я и пытаюсь сделать, — раздраженно откликнулся тот, отодвигаясь от микрофона. — Однако у существ, находящихся на пороге цивилизации, предрассудки берут верх над интересом к техническим новинкам. Если только мы имеем дело с предрассудком — мы еще не знаем этого наверняка. Может быть, они боятся именно контраурановых кристаллов?

Доктор Ибн Юссуф приподнялся на здоровой руке.

— Это сомнительно. Если верить спектроскопу, их химический состав не содержит более тяжелых элементов, чем барий. Следовательно, соприкосновение их тел с кристаллами не может привести к какой-либо цепной реакции. Может быть, их тревожит само существование этих кристаллов.

Блейн нахмурился.

— Нет. Едва ли. Должен быть фактор, тем или иным образом тесно связанный именно с ними. Если бы мне только удалось привлечь ее внимание! Но, что бы я ни говорил, она лишь теснее забивается в угол и клокочет.

Ученый опять принялся настойчиво жужжать, пытаясь вложить в это занятие весь свой археологический опыт и знания, накопленные за довольно долгую жизнь.

Донелли взглянул на индикаторы горючего. На губах космонавта появилась кривая ухмылка.

— Мне придется выйти и взять те кристаллы контраурана в пещере. Эта клетка, возможно, создала вполне комфортабельные условия для птички, но нас она оставила на бобах.

— Подождите, я пойду с вами, — предложила Хелена. — Может быть, мне удастся понять, что делает эти пещеры столь устрашающими.

Она надела скафандр. Донелли, бросив горестный взгляд на свой поврежденный шлем, вытащил из шкафа другой металлический головной убор. Оба тщательно проверили ультразвуковые пистолеты. Космонавт подивился про себя неожиданному мастерству женщины.

— Видите ли, — услышал Донелли ее голос в наушниках, когда они уже направлялись к холму. — Если доктор Блейн сумеет добиться успеха в налаживании контакта с этим существом и мы сможем добраться до оживленной орбиты и спастись, у него будет просто сенсационное сообщение для Галактического археологического общества. Шутка ли! Две существующие одновременно, но не связанные между собой цивилизации! Я сама смогу сделать маленький доклад о биологической природе этих существ на основании тех немногих выводов, которые успела сделать, не имея возможности изучить их внутреннее строение. Даже доктор Ибн Юссуф, хоть он и прикован к постели, обдумывает весьма интересную идею относительно химического состава бромистой почвы. А вы — ну, я представляю себе, как вам хочется добраться до места, где вы сможете наконец выпить.

— Нет.

На скрытом под шлемом лице женщины возникло вопросительное выражение.

— Нет, — продолжал Донелли. — Если мы выберемся отсюда, я собираюсь извлечь все преимущества из закона о спасательных катерах. Слышали о таком?

Хелена понятия не имела. Ее глаза за забралом шлема заблестели от любопытства.

— Закон спасательного катера — один из самых старых космических законов. Любой космонавт — старший или рядовой, — который при определенных обстоятельствах вынужден принять на себя командование спасательным катером и благополучно приводит его в безопасное место, подает письменное заявление и получает лицензию на звание третьего офицера. Это называется законом спасательного катера, потому что именно к нему относится. Опыт у меня есть. Мне нужна всего лишь лицензия.

— Вот как?! А что вы намереваетесь сделать, получив звание третьего офицера? Напиться, как только выберетесь с Ио?

— Нет, представьте себе. Трудно объяснить — может быть, вы не поймете, — но в качестве третьего помощника командира корабля я бы не стал напиваться. Быть просто космонавтом — это весьма утомительная и непрестижная работа, вот почему после взлета из космопорта не остается ничего другого, кроме как постоянно надираться. И чем дольше вы в космосе, тем больше вы пьете. А получив должность третьего помощника, я бы вообще перестал пить — ну разве что позволил бы себе расслабиться в отпуске. Я прослыл бы самым трезвым и чопорным третьим помощником из всех, кого травит своей стряпней повар, а кроме того, самым дисциплинированным и отчаянным. Вот так-то!

— Взгляните туда! — вскрикнула Хелена и замерла, стоя спиной к входу в пещеру.

IV

Джейк Донелли повернулся и взглянул на корабль. Наискосок от него, в рощице мясистых пурпурных цветов, он увидел как минимум десяток крылатых созданий, похожих на то, которое Блейн пытался заинтересовать разговором. Далеко над морем виднелось множество точек, которые становились все больше и по мере приближения превращались в таких же птиц. Некоторые из них тащили за собой планеры. Другие несли легкие трубки. Что это? Духовые ружья?

— Интересно, как они узнали о Сьюзи? — поразился космонавт. — Она не вернулась в обычное время, и ее родичи отправились на поиски? Или они — телепаты?

— Возможно, и то и другое. Они, кажется, чувствуют, когда один из них в беде. Как вы считаете, они настроены воинственно?

— Ну что вы! Просто решили поразмять крылья. Они же не знают наших намерений — то ли мы решили сделать из Сьюзи фрикасе, то ли просто сварить. Давайте лучше нырнем в пещеру.

Едва увидев белых червей, биолог оживилась.

— Жаль, что я не в состоянии точно сказать, чем они питаются. Не исключено, что могу ошибиться. Такое вполне возможно, Джейк. А где те яйца, о которых шла речь?

— Яйца? Там, сзади. Странные, однако, яйца.

Хелена скользнула вперед, свет ее фонарика выхватил огромные, по грудь высотой, шары. С невнятным восклицанием она наклонилась и внимательно осмотрела один из них. Он медленно раскалывался вдоль розовой прожилки. Донелли с надеждой ждал.

— Нет, — она выпрямилась. — Все это не поддается логике. Даже если допустить такую возможность, что те мелкие червеобразные существа у входа в пещеру — живые детеныши обитателей туннелей, а эти яйца — птичьи, это все равно не объясняет причину того, что от среды обитания родителей их отделяет такое расстояние. Будь это детеныши одного из видов, все оказалось бы наоборот. С их абсолютными табу и соответствующими фобиями птицы не залетали бы так далеко в пещеру, а обитатели подземелья не подползали бы так близко к поверхности. Более того, они бы неизбежно когда-нибудь столкнулись и узнали о существовании друг друга. Опять же, даже если принять во внимание, что врожденные табу очень распространены среди всех примитивных рас, они все-таки вряд ли принимают форму психоза, который демонстрируют оба вида, когда дело касается пещер. Мне понадобятся длительные изыскания и тщательные анализы, чтобы решить эту проблему.

— Чертовщина какая-то! — выругался он. — Речь идет не об исследовательской работе для научного общества или о чем-либо в том же духе! Мы спешим. Это вопрос жизни и смерти, женщина! Не можете ли вы думать чуток побыстрее?

Она беспомощно развела руками в своем неуклюжем скафандре.

— Простите, Джейк. Я стараюсь изо всех сил, но у меня просто нет достаточного числа фактов, чтобы основать на них анализ двух отдельных, незнакомых сообществ. Я не социолог, а биолог. И что касается этих тварей, большего сказать не могу — я дошла до предела возможного.

— Мы все дошли до ручки, — пробормотал Донелли. — Пещеры — это порог, ведущий к нашему выживанию, если мы сумеем заставить этих крошек собрать контрауран и принести его нам. Птицы летают у порога подземного царства, но не переступают его, тогда как подземные жители подползают к порогу, ведущему на поверхность, но не идут дальше.

— И обе расы находятся на пороге цивилизации. Интересно, сколько уже времени они тут существуют.

Космонавт поставил на землю свинцовый контейнер, готовясь собирать кристаллы контраурана.

— В любом случае, почему они так боятся этих пещер? Что, по их мнению, с ними произойдет, если они переступят этот порог?

— Что… по… их… мнению… с… ними… произойдет? — медленно повторила Хелена. — Чего мы все опасаемся, страх чего присущ любому животному? Но… яйца… Господи, да конечно! Конечно!

Женщина быстро наклонилась к нему, и Донелли услышал, как звякнули друг о друга их шлемы.

— Простите, — сказала она, — я забыла. Я пыталась поцеловать вас. Какой прекрасный аргумент, Джейк!

— О чем это вы? — Он чувствовал себя до ужаса неловко и… виноватым в своем невежестве.

— Мне придется обдумать все детали по дороге. Полагаю, доктор Блейн — когда я перескажу ему ваши слова — сумеет помочь. Как это чудесно, когда стоит только убрать один камень из пирамиды невежества — и вся структура рушится. А теперь, Джейк, не могли бы вы пойти в этот туннель и доставить одного живого, но слегка оглушенного его обитателя? Видите ли, это необходимо.

— Я… полагаю, что могу. Куда вам его доставить?

— Это, Джейк, это, а не его! Несите прямо сюда, на середину пещеры. Я буду вас ждать. Скорее!

Она выбежала из пещеры и бросилась к кораблю. Донелли посмотрел ей вслед, недоумевая, какие же особенно умные аргументы привел, затем переключил свой ультразвуковой пистолет на самую низкую частоту и направился в сторону туннелей.

Перед развилкой он помедлил. Их с Блейном небольшая стычка с обитателями подземелья произошла в правом туннеле, и, вполне вероятно, теперь там установлена какая-нибудь хитрая западня; поэтому он предпочел войти в левый коридор.

Этот проход ничем не отличался от того, в котором Джейк уже побывал. Тщательно вырезанные опоры и здесь располагались через равные промежутки, а закругленные стены выглядели гладкими. Подойдя к началу крутого спуска, он стал передвигаться с предельной осторожностью. Стоит только поскользнуться и полететь вниз, в какую-нибудь дыру, неизвестно, сколько придется падать.

Склон становился все более отвесным. Фонарь в шлеме Донелли неожиданно высветил впереди еще одну, более сложную развилку, куда выходили шесть туннелей. Перед одним из них два подземных жителя вырезали конец огромного корня из потолка туннеля.

Когда луч фонаря упал на них, они одновременно развернулись и на долю секунды устремили к нему волокна на головах. Затем, сверкнув телами цвета слоновой кости, оба бросились к входу в туннель.

Донелли показалось, что он промахнулся. Он поднял оружие в тот момент, когда они прыгнули. Однако один все же упал на пол, уронив топор. При этом абориген оставался в сознании, слабо кулдыкая на приближавшегося космонавта. Донелли перебросил его через плечо и поспешил обратно. Существо слабо извивалось под его рукой.

За спиной раздался странный, настойчивый топот множества ног. Преследуют. Ну что ж, они не осмелятся побежать за ним в пещеру. Однако жаль, что скафандр такой тяжелый. Джейк часто оглядывался, но туннель позади пока оставался пустым. Неприятно, когда на тебя нападают сзади в удушливых подземельях чужой планеты. Добравшись до пещеры, Донелли сразу почувствовал себя лучше, в то время как украденный обитатель подземелья буквально окоченел от страха. Топот стал громче, затем смолк, затем возобновился в замедленном темпе.

Хелена Наксос и Блейн сидели на корточках около четырех огромных шаров с прожилками, птица слабо трепыхалась между ними. Они держали ее под прицелом ультразвукового ружья. Крылатое создание явно получило свою дозу ультразвука, как и пленник Донелли. На том же самом жужжащем и гудящем языке Блейн словно пытался убедить ее в чем-то, но явно без особого успеха.

— Положите это сюда, рядом с ней, — приказала Хелена, — еще немного времени и воображения — и мы сумеем выбраться из этой переделки. Однако не станем забегать вперед. Джейк, вам придется выступить чем-то вроде вооруженной охраны на этой конференции. Нас нельзя беспокоить. Соратники Сьюзи слишком напуганы, чтобы проникнуть в пещеру, но с тех пор, как мы перенесли ее с корабля в пещеру, они не перестают дико скандалить.

— Я присмотрю за ними, — пообещал космонавт.

Подойдя к выходу из пещеры, он ахнул от изумления. Шафрановое небо потемнело от множества чернокрылых птиц, описывающих короткие круги. Рой таких же созданий окружил корабль, и космонавт заметил, что им удалось оторвать его от поверхности и слегка сдвинуть в направлении моря. Похоже, в данном случае речь шла отнюдь не о попытке умилостивить божество, а только о мести — о возмездии за те невыразимые пытки, которым, с их точки зрения, люди подвергли пленницу.

Ультразвуковой луч слабой мощности отшвырнул от корабля ошеломленную черную массу. Их место заняли другие. Донелли и им выдал достаточную порцию ультразвука.

После этого они оставили корабль в покое и, зажав в клювах свои трубки, принялись носиться низко над космонавтом. Вокруг противно жужжали зазубренные дротики. Донелли почувствовал, как один из них, ударившись, отскочил от его груди, — оставалось только надеяться, что они не смогут так сильно повредить защиту Гроджена, как оружие обитателей подземелья. Он отодвинулся в тень пещеры.

Хелена, доктор Блейн и два аборигена приблизились сзади и встали за его спиной около белых червей у входа в пещеру.

— Здесь довольно опасно, — предупредил он. — Эти ваши птички — весьма меткие снайперы.

— С этим ничего нельзя поделать, — ответила женщина. — Мы уже почти у цели. Полагаю, что они прекратят метать дротики, как только хоть мельком увидят сестричку Сьюзи. Мы будем в безопасности, пока находимся рядом с ней. Сейчас гораздо важнее каким-то образом утихомирить нападающих с противоположной стороны. Эти подземные жители швыряются чем-то жутким, причем с довольно большого расстояния.

Джейк прошел мимо них к задней части пещеры, обратив внимание, что как крылатое, так и когтистое существа уже не находятся под воздействием ультразвука, но оба напряженно слушают доктора Блейна, который то щелкает одному, то гудит другой. Хелена жестом указала существам на белых червей и их отвратительную еду, а потом махнула рукой в их сторону.

«По крайней мере, — мрачно подумал Донелли, — нам удалось вызвать их интерес».

Он начал кашлять. Ошибки быть не могло: через какую-то царапину в скафандре просачивались пары фтористо-водородной кислоты. Фтор разъедал легкие. Однако думать о собственном здоровье времени не было.

Существа цвета слоновой кости установили нечто вроде примитивной баллисты в нескольких футах от конца туннеля и с вполне приличной скоростью метали топоры в пещеру. От этих снарядов было легко уклониться, но голова Донелли стремительно тяжелела, пару раз он даже споткнулся. Не успевало его ультразвуковое оружие смести их в сторону от баллисты, как они тут же они упрямо и решительно возвращались обратно. Медленный, злобный огонь поселился в груди Донелли и жгучими пальцами неумолимо тянулся к горлу.

Он оглянулся через плечо. В поглощенную беседой группу у входа в пещеру больше не летели дротики. В отличие от подземных обитателей птицы бережно относились к своим сородичам. Но едва Джейк начал поворачивать голову, как тяжелый предмет врезался сзади в его шлем. Космонавт почувствовал, что падает. Он все же успел увидеть, что житель подземелья, захваченный им ранее в плен, присоединился к сотоварищам, а Сьюзи вылетела навстречу ожидавшей ее туче птиц, и все они жужжат и гудят как ненормальные.

«И все зря, все впустую, — подумал он, ощущая, как огонь начинает пожирать его мозг. — Хелена позволила им сбежать».

Сквозь мерцающий туман желтой боли он вроде бы увидел поспешно приближающихся к нему Хелену и доктора Блейна. Ему также почудилось, будто один из огромных шаров раскололся вдоль розовой прожилки и оттуда что-то вылезло.

Но Джейк не был уверен ни в чем, кроме удушливой темноты, в которой корчилось его тело, ни в чем, кроме невероятной боли в груди…

Донелли очнулся и тут же уверенно — насколько позволял ему опыт бывалого космонавта — определил, что двигатель корабля работает идеально. Тело казалось неправдоподобно легким. Джейк попытался сесть, но, оказалось, сил для этого было явно недостаточно — ему удалось лишь слегка повернуть голову и увидеть спины двоих мужчин. Через несколько мгновений он узнал Арчибальда Блейна и Дугласа ибн Юссуфа. Доктор Юссуф был без гипса и весьма оживленно спорил с доктором Блейном по поводу топора, заключенного в пластиковый футляр.

— Надо же, я — в койке доктора Юссуфа, — глуповато пробормотал Донелли.

— С возвращением! — В поле зрения его повлажневших глаз неожиданно возникла Хелена. — Долго же вы отсутствовали.

— Отсутствовал?

— Попавшей в ваш организм фтористо-водородной кислоты оказалось бы вполне достаточно, чтобы вывести из строя целый стеклянный завод. Мне пришлось вывернуть наизнанку все свое биологическое образование, чтобы спасти вашу воинственную жизнь. Мы использовали почти все имеющиеся на корабле лекарства, а органический деконвертер-и-респиратор доктора Юссуфа, который он сконструировал и опробовал на вас, сделает его первым физхимиком, который получит Премию Солнечной системы в области медицины.

— Когда… когда мы взлетели?

— Давно, много дней назад. Мы уже где-то поблизости от оживленной орбиты, не говоря уже о галактическом патруле. Наши резервуары забиты контраураном, второй двигатель работает, хотя и с перебоями, а преобразователь функционирует бодро, как никогда. В благодарность за оказанную нами помощь обитатели Максимилиана II принялись столь рьяно собирать контрауран, что забили им до отказа все до единого свинцовые контейнеры. Если поначалу они воспринимали нас как олицетворение смерти, то потом пришли к выводу, что люди, напротив, несут спасение от нее или, как минимум, избавление от страха смерти. И все это сделал Джейк Донелли.

— Я?! Да неужели? — осторожно осведомился Джейк.

— А разве нет? А кто же, как не вы, подал идею о том, что пещеры — порог между жизнью и смертью? Я слышала это собственными ушами. Ваши слова стали той единственной — и решающей — подсказкой, которая мне понадобилась. Пещеры имеют отношение не только к священному таинству рождения, но и — что гораздо более важно для примитивного ума — к ужасному страху смерти. Вы назвали их своего рода пределом, порогом. И они действительно служили порогом — и не только между жизнью и смертью, но и между подземными жителями и птицами. Как только вы подбросили мне эту мысль, осталось лишь проверить небольшую научную гипотезу — и стало абсолютно ясно, почему все делается в обратном порядке: яйца подземных жителей оставляют у выхода на поверхность, яйца птиц кладут в глубине — и почему они никогда не встречаются друг с другом.

Космонавт ненадолго задумался, затем медленно кивнул.

— Как все просто, — пробормотал он. — Да, именно просто. А эта ваша маленькая научная гипотеза — в чем она состояла?

— В том, что птицы и подземные обитатели — это формы одного и того же существа на разных стадиях жизненного процесса. Когда силы крылатых созданий начинают угасать, они спариваются, находят пещеру и умирают в ней, прежде чем из яиц успевает вылупиться потомство. Их детеныши, те самые белые черви, питаются останками родителей до того времени, когда у них отрастают когтистые лапы, после чего уходят вниз, в туннели, где становятся уже подростками.

Эти подземные жители, таким образом, всего лишь личинки, причем бесполые. Тем не менее они весьма искусно укрепляют туннели, а созданную ими технологию земляных работ доктор Блейн и доктор Юссуф находят весьма впечатляющей. Через несколько лет тот или иной житель туннеля выходит в пещеру и обратно уже не возвращается — вот почему остальные подземные обитатели уверены в его смерти. На самом же деле он превращается в куколку — именно их мы и обнаружили — и остается в таком виде до тех пор, пока внутри кокона полностью не разовьется крылатое существо. Затем оно вылетает из пещеры на воздух, где так называемые птицы принимают его как младшего члена семьи. Память о личиночном состоянии у них явно не сохраняется.

Вот таким образом и возникают две не ведающие одна о другой цивилизации, совершенно различные, но имеющие единое происхождение. Представители обеих цивилизаций на любой стадии своего развития осознают теснейшую связь пещер с таинствами рождения и смерти — одни приходят туда умирать, другие там рождаются. Насколько дело касается этого организма в любой стадии, он приходит в пещеру только умирать, и из пещеры, неким таинственным для него способом, происходит и его собственный вид. Поэтому табу, причем самое строжайшее, существует по обе стороны порога, и сама мысль о нарушении его вызывает психическое расстройство у обитателей как подземелий, так и небесных сфер. Это табу, конечно, решающим образом воздействовало на их развитие в течение многих веков, может быть, даже тысячелетий. Вам интересно?

— Еще бы!

— Ключ, подсказка, намек — вот что было важно, Джейк. Получив его, я смогла сопоставить жизненный цикл обитателей Максимилиана II с особенностями вида гома на Венере, чешуекрылых на Земле и сисменсинси на Алтере VI. А решающим аргументом, подтвердившим правильность моей гипотезы, оказался тот факт, что одно из крылатых существ вылупилось из кокона как раз в тот момент, когда я заканчивала свои объяснения.

— Ну и как они все это восприняли?

— Поначалу были ошеломлены. Однако мне удалось в полной мере удовлетворить их интерес, а главное — навсегда освободить от гнетущего страха. Конечно, они по-прежнему умирают в пещерах — в этом плане все, естественно, осталось неизменным. Но теперь они получили возможность воспринимать жизнь как совершенный репродуктивный цикл, а пещеры — как ключевую точку своего развития. А какую совместную деятельность они могут развернуть! Да, собственно, уже разворачивают.

— Совместную деятельность? — Донелли почти удалось сесть. Хелена обтерла ему лицо мягкой тканью.

— Разве вы не догадываетесь? Жители подземелья повреждали птичьи сады, выкапывая корни. Теперь они будут использовать только старые, сильные растения, которые наземные существа специально оставят для них. Кроме того, обитатели туннелей обеспечат корням растений питательное пространство для роста. В ответ птицы принесут им прежде недоступные наземные растения, а они, в свою очередь, обеспечат крылатых тем, что добывают и создают в своих шахтах. А какое интеллектуальное развитие отныне получат их детеныши, пусть и на расстоянии. А когда система ламп дневного света, которую специально для них разработал доктор Юссуф, станет повсеместной, птицы смогут свободно путешествовать по туннелям и выведут их обитателей на поверхность. Все инстинктивное и случайное будет вскоре вытеснено развитой наукой.

— Неудивительно, что они с таким энтузиазмом добывали контрауран. И после того, как вы столько для них сделали, пришлось еще чинить корабль, возиться со мной, взлетать и прокладывать курс к ближайшей космической трассе?

Она пожала плечами.

— Доктор Блейн помог со взлетом. На этот раз он не перепутал кнопки! Кстати, что касается отчета, корабль мы поднимали в воздух под вашим прямым руководством.

— Вот как?

— Именно. Верно, доктор Блейн?

Археолог нетерпеливо оглянулся.

— Ну-у, разумеется… Разумеется! С тех пор как на борту «Ионийского Фартука» произошла катастрофа, я все время выполнял приказания мистера Донелли.

Возникла пауза, в течение которой доктор Блейн опять принялся втолковывать что-то насчет топора доктору Юссуфу.

— Сколько вам лет, Хелена? — спросил Донелли.

— О… уже много.

— Вы хотите сказать, что слишком умны и образованны для меня?

Женщина кокетливо склонила голову и загадочно улыбнулась.

— Возможно, и так. Посмотрим. Для начала нам необходимо вернуться на оживленную космическую трассу и убедиться в том, что опасность нам больше не грозит. Потом вам предстоит еще получить лицензию третьего помощника… Эй! Над чем это вы хохочете? Я что, сказала что-то смешное?

Донелли никак не мог справиться с приступом смеха.

— Нет-нет, я просто подумал о том, как мы в конечном итоге раздобыли контрауран. Мы всего лишь объяснили скопищу гусениц, что детей приносят бабочки!

Безумие Хэллока

— Совершенно уникальный случай, — пробормотал доктор Пертиннет, пытаясь сохранять исполненную достоинства походку и при этом наступать только на определенные плитки пола в приемной санатория, словно играя в «классики». — Конечно, его вряд ли можно считать единственным — ничто не существует в единственном числе. Наверняка в истории медицины было уже нечто подобное случаю Хэллока. Просто не осталось письменных свидетельств.

Рэнсом Морроу добродушно, терпеливо вздохнул и, склонившись к маленькому доктору, подергал того за белый рукав.

— Эй, док, а меня вы припоминаете? Обо мне-то есть письменное свидетельство! Не в «Еженедельном журнале для психиатров», а в вашем еженедельнике. Мы с вами договорились о встрече. Нила сказала, что вам нужна помощь. И, кстати, раз уж заговорили о Ниле, как она и где? Моя экспедиция через неделю отправляется в Уганду, и я хочу пораньше закупить рождественские подарки.

Доктор Пертиннет моргнул, пытаясь сообразить, кто перед ним, а когда наконец узнал, близорукие глаза ученого расширились.

— Рэнсом, мой мальчик! Рад вас видеть. Мисс Бадд занимается пациентом, Хэллоком, — ну, вы знаете, исследователь Хэллок. Она сказала, что вы когда-то буквально боготворили его, это была ее идея — позвать вас.

— Хэллок? Уэллс У. Хэллок? — Морроу протяжно присвистнул, припоминая все связанное с этим именем. — Величайший из всех. Крупнее Пири, крупнее Джонсона, крупнее Ливингстона. А уж по части упорства и терпения в поисках истины он превзошел даже старого Понс де Леона. Мама когда-то силой отбирала у меня его книги — приходилось читать их по ночам, спрятавшись с фонариком под одеялом. Именно ему я обязан своим интересом к разрушенным городам и забытым храмам. Господи, да если бы не Хэллок…

Он прервал сам себя и уставился сверху вниз на старика.

— Что с ним? И чем я могу помочь?

— Травма! Ничего определенного, но ее последствия носят явно выраженный психотический характер, хотя сказать что-либо более конкретное мы не в силах. Сложность в том, что в отличие от множества людей, оказавшихся в подобном положении, он осознает свое состояние и отчаянно нуждается в помощи. Однако, по его мнению, наша помощь способна лишь ухудшить ситуацию — он постоянно твердит, что психиатрия довершит трагедию, которая началась с простого любопытства. Он так яростно сопротивляется всем нашим попыткам, что мы были вынуждены прибегнуть… э-э-э… к смирительной рубашке!

Рэнсом Морроу в ужасе помотал головой. Уэллс У. Хэллок — в смирительной рубашке! Огромный бесстрашный Хэллок, который сумел выбраться из подземного храма в Северной Индии, где древняя секта душителей совершала свои обряды, который проник в самую сердцевину культа вампиров в Ленглуане и сумел сделать фотографии со вспышкой! Хэллок, который смеялся над суевериями и фантазиями и ухитрялся прокладывать дорогу в самые темные и недоступные уголки земного шара!

Ассистент вручил белый конверт и отдельный лист бумаги доктору Пертиннету.

— Здесь полный отчет, доктор, — сказал он. — Мы проверили первоначальные анализы, как вы велели, но результаты все те же. Никаких поврежденных субстанций — однако определенно Phoenix dactylifera. И мы по-прежнему не можем найти кошку.

— Так найдите. Найдите ее!

Ассистент отступил, бормоча что-то несвязное, изобилующее словами «но» и «сэр».

— Это же экспериментальное животное, — распалялся тем временем Пертиннет. — Причем весьма и весьма ценное. Как можно было позволить кошке убежать и бродить по округе, словно…

— Вы все еще не сказали мне, чем я могу помочь.

Доктор сунул конверт вместе с листом в карман халата.

— Да-да, конечно. Но дело в том, что я и сам не знаю. Мисс Бадд упомянула ваше имя при Хэллоке, сказала ему, что именно его пример побудил вас заняться исследовательской деятельностью. Теперь он настаивает на встрече с вами. Говорит, что только вы в состоянии понять его и помочь. Навязчивая идея — обычное явление в данных обстоятельствах, однако следует учесть тот факт, что он никогда прежде не слышал вашего имени. Мисс Бадд сочла целесообразным выполнить его требование. Если вам удастся завоевать его доверие — кто знает, а вдруг он даст какую-то полезную информацию. Я не думаю, что эта встреча повредит Хэллоку, если только не спровоцирует у него чрезмерное возбуждение.

Они шли по длинному, тихому, стерильно чистому коридору. Наконец доктор Пертиннет остановился около гладкой двери.

— Поймите, — он дружески положил руку на плечо Рэнсома. — Поймите, мы не можем позволить себе никаких дружеских ухмылок и обмена репликами между вами и мисс Бадд в этой комнате. Это достаточно сложный случай, не говоря уже о том, что доктор Ризбаммер — мой предшественник по работе с этим пациентом — вдруг решил, что ему необходимо исчезнуть, и не оставил никаких записей. А теперь еще и кошка. Мы просто не можем допускать больше никаких глупостей. Только четкое научное исследование.

— Все понятно, док, — улыбнулся молодой человек. — Я сохраню все свои планы на Нилу в полной неприкосновенности до самого вечера. Ну ладно, ведите. Я весь превратился в слух и зрение, но сохраняю вполне трезвый ум.

Они вошли в просторную комнату — истинное воплощение больничного аскетизма: ширма, прикроватная тумбочка, маленький стул и просторная кровать. Ничего больше. Нила Бадд, опрятная, светловолосая и стерильно прекрасная в накрахмаленном белом одеянии, сидела на стуле и, зачерпывая понемногу из фарфоровой тарелки, аккуратно подносила ложку за ложкой к обветренному лицу.

Прервав свое занятие, она оглянулась на посетителей и бегло улыбнулась Рэнсому. Затем опустила ложку и поставила тарелку на тумбочку около маленькой шкатулочки, сделанной из неправдоподобно желтой слоновой кости. Женщина направилась к вошедшим, а мужчина, лежащий на кровати, с любопытством провожал ее взглядом больших, глубоко посаженных глаз. Он производил впечатление совершенно свободного человека, как будто туго затянутые вокруг его огромного тела простыни ровным счетом ничего не значили и не играли существенной роли.

— Я в точности последовала вашим указаниям относительно успокоительного, доктор, — прошептала Нила. — Он был совершенно послушен весь день, вовсе никаких проблем. Привет, Рэн.

— Привет. — Он сделал попытку быстро обнять ее, но она уклонилась и подошла к стоявшему возле кровати Хэллока доктору.

— Я привел к вам вашего старого почитателя, — пристально глядя на пациента, говорил врач. — Это Рэнсом Морроу. Вдохновленный вашими книгами, он избрал для себя профессию исследователя. И на следующей неделе отправляется в Уганду на поиски… поиски…

— Хамитской цивилизации эпохи палеолита в районе озера Альберт, — закончил Рэнсом, подходя к кровати. — Встреча с вами — большая честь для меня, сэр.

Уэллс У. Хэллок поднял голову и пристально всмотрелся в молодого человека. Его длинные, свободно спадающие — по моде мужчин старого доброго Запада — волосы больше не выглядели такими блестящими и черными, какими их привыкли видеть на тысячах фотографий, — они поседели, поредели и свисали по бокам спутанными прядями. Но глаза оставались гордыми.

— Для меня тоже честь — встретиться с вами, мистер Морроу, — наконец откликнулся он таким тихим и хриплым голосом, что Рэнсому пришлось склониться над кроватью, чтобы расслышать с трудом произносимые звуки. — Я слышал о вашей работе в Северной Африке и Эфиопии. Но доктор Партиннет абсолютно не прав, когда говорит, что исследователем вас сделали мои книги. Любопытство — вот что толкало вас — божественное, сатанинское любопытство, точно такое же, какое довело меня до нынешнего состояния. Ваше любопытство, мистер Морроу… может спасти меня. Слышите?! Оно может спасти меня! Только у вас должно быть оружие — винтовка, с которой охотятся на слона, пулемет, мачете, ручные гранаты…

— Хэллок! — резко вмешался психиатр. — Если вы будете продолжать в том же духе, я вынужден буду попросить мистера Морроу уйти. Ложитесь на спину и расслабьтесь. Вот так, так… расслабьтесь…

Исследователь уронил голову на подушку.

— Вы ведь отдали Плод на анализ, исследовали его? — внезапно спросил он.

Доктор Пертиннет явно смутился.

— Н-ну… Д-да. Мы это сделали. Однако, что удивительно, он не содержит ничего, что можно было бы назвать наркотиком. — Он положил конверт на шкатулку из слоновой кости и развернул лист бумаги, переданный ему ассистентом. — Конечно, учитывая его нынешнее высушенное состояние, трудно быть уверенным… Тем не менее оказывается, что это не что иное, как разновидность Phoenix dactylifera. Иными словами, финик. Обыкновенный, широко распространенный плод финиковой пальмы.

— Обыкновенный? Широко распространенный?..

Человек на кровати беззвучно рассмеялся, запрокинув голову.

— Вы называете Плод обыкновенным, широко распространенным фиником! А как в таком случае назвали бы вы врата ада, доктор, — калиткой, входной дверью? Вероятно, взглянув на них, вы бросили бы нечто вроде: «Да, этот заборчик явно требует побелки!» — Он на минуту закашлялся и продолжал тем же лихорадочным тоном: — А что произошло после того, как вы дали кусочек кошке? Кстати, вы еще не нашли кошку?

— Ну-у… знаете ли… в общем, нет. Откуда вы узнали, что мы давали кусочек кошке? — внезапно спросил доктор. — Она была здесь? Мы обыскали всю больницу. Сестра, вы видели кошку?

— Нет, доктор, — ответил за Нилу Хэллок. — Сестра не кошку видела. Зато ее видел я. К нынешнему моменту это невероятно испуганная маленькая кошка — если она еще жива. Видите ли, вы дали ей слишком большой кусок. Она не сумеет вернуться назад. А она еще не видела ничего действительно существенного, всего лишь двухглавую змею, части гигантской многоножки и…

Доктор наклонился над кроватью и сквозь толщу простыней крепко сжал плечо исследователя.

— Где кошка, Хэллок? — спросил он спокойным, ровным голосом. — Где вы ее видели в последний раз?

— Здесь, — прошептал лежащий на кровати человек. — Здесь. В собственной голове, в своем кошмарном сознании. Там, куда я ухожу, когда вы заставляете меня заснуть. Там, где я встречаю доктора Рисбаммера, согбенного и лопочущего что-то бессвязное. Только он больше не доктор Рисбаммер, а несчастное, лишенное разума, искалеченное существо, которое цепляется за меня в поисках защиты и умоляет меня не видеть кошмарных снов, потому что он устал убегать, потому что боится, что когда-нибудь упадет и его поймают.

— Безнадежен! — Доктор Пертиннет выпрямился. — И это исчезновение доктора Рисбаммера в высшей степени некстати. Мало того что мы не знаем, каков поставленный им диагноз, так еще вся эта история усиливает галлюцинации Хэллока, придает им, так сказать, материальную основу. — Он направился к двери. — Если бы только мы могли найти доктора Рисбаммера!

— Вы можете, черт бы вас побрал, вполне можете! — Хэллок напрягся под стягивающими его простынями. — Дайте ему шанс. Просто перестаньте тыкать в меня свои иголки, не давайте мне больше снотворного.

— Я ведь сказал вам, что уколов больше не будет, если вы сами не вынудите нас вновь прибегнуть к их помощи. Успокоительное на сегодняшний день вы уже получили, мисс Бадд положила его в бульон, которым вас накормила.

Облизывая пересохшие губы, Рэнсом подумал, что никогда в жизни не забыть ему исполненный ярости и ужаса взгляд Хэллока, выражение его расширенных глаз в этот момент.

— Глупец! Безумный, безумный, безумный глупец! — Он извивался на твердой кровати, как будто хотел просочиться сквозь нее. — Я умолял вас…

— Ну же, мистер Хэллок, — ласково успокаивала пациента Нила. — Вам действительно необходим сон.

— Сон! — Массивная голова упала на подушку. — Уходите отсюда! Убирайтесь прочь!

— Мисс Бадд, — позвал доктор, открывая дверь. — Можно вас на пару слов?

— Уже иду, доктор, — она дотронулась до руки Морроу, прежде чем выскользнуть из комнаты. — Я закончу дежурство через час, Рэн, побудь пока здесь и развлеки моего подопечного.

— Вы очень ее любите? — шепотом спросил Хэллок, провожая Нилу взглядом.

— Да.

— Она славная девочка. И хорошая медсестра. Но, мне кажется, ее не слишком радует перспектива ваших блужданий по Уганде и прочим неизведанным местам.

— Это верно, сэр. Она называет это затянувшимся переходным возрастом. — Морроу опустился на стул. Ему все еще трудно было отождествить находящуюся перед ним пусть героическую, но развалину с Уэллсом У. Хэллоком, о котором он читал, — язвительным, циничным, бесстрашным.

— Возможно, она ошибается. А может быть, и права. Среди нас есть и такие, кто старательно обходит стороной любые ужасы и опасности, кто подчиняется более простым и более важным заповедям своей веры. Но существуют, Морроу, и дураки-оптимисты, которые лезут туда, куда боятся ступить даже падшие ангелы. Люди, подобные вам и мне, — да сжалится над ними милосердный Боже!

Его голос звучал настолько хрипло, что ритмично шелестящие предложения трудно было расслышать. Рэнсом склонился к морщинистому лицу, обрамленному с трех сторон длинными белыми волосами.

— Прошу прощения, — старый исследователь издал булькающий смешок. — Мой голос действительно трудно расслышать. Видите ли, я… ну… я слишком много кричу.

Возникла краткая пауза — Хэллок тяжело дышал, беспокойно ерзая головой по подушке. Внизу, в холле, мерно пробили часы.

— Вы — исследователь, потому что в вас сидит любопытство, которое грызет вас изнутри день и ночь. Но насколько вы действительно любопытны, Рэнсом Морроу? Достаточно ли для того, чтобы добровольно отправиться в те земли, которые никогда не были обозначены на карте, в те места, координаты которых определить невозможно? В земли, наполненные существами, к сожалению, вполне узнаваемыми. И самый страшный ужас состоит в том, что их опознал и навсегда сохранил в памяти одаренный богатым воображением, безрассудно храбрый идиот! Достаточно ли у вас любопытства, чтобы отправиться туда ради жалкой развалины, которую только вы в силах спасти, прежде чем помощь добрых докторов и сочувствующих медсестер заставит несчастного полететь кувырком в пучину невыразимого? — Он что-то невнятно промычал, беззвучно кашлянул и улыбнулся. — Извините. Отставим в сторону все эти драматические эффекты. Скажите, достаточно ли вы любопытны для того, чтобы съесть слегка заплесневелый сушеный финик?

— Оттуда? — Морроу показал загоревшимся взглядом на белый конверт, лежавший на шкатулке из слоновой кости.

— Да. Оттуда. Это Плод, Морроу, Плод Древа. Только вам следует быть осторожным — вы не должны… как Ризбаммер… лишь немного… вкусить… — Глаза ученого закрылись, голос совсем ослабел. Внезапно глаза открылись вновь, и Хэллок зашептал так быстро, как будто каждое слово стоило ему многих лет жизни: — Должны помочь мне, Морроу… кожи… ружья… Каждый раз становится все хуже. Дурни дали… мне… успокоительное… Не могу… бороться… связан… но опасно близок… опасно… мне нужна помощь… как-нибудь… как-нибудь… — Веки его сомкнулись, и на этот раз дыхание постепенно замедлилось, стало ровным и спокойным.

Увидев, что мышцы лица ученого расслабились и выражение его заметно смягчилось, Рэнсом поднялся и на цыпочках подошел к тумбочке.

Шкатулка была хорошо известна любому, кто читал книги Хэллока. Подаренная буддийским ламой за оказанные услуги и в знак дружбы твердая желтая коробка когда-то служила вместилищем наиболее ценных и главных сокровищ каждой экспедиции. Некогда в ней лежал кусочек камня с Явы — самый ранний предмет, явно обработанный руками человека; о ее твердые углы бился крошечный примитивный паровой двигатель, собранный жрецами Древнего Египта. А что же там сейчас?

Морроу поднял конверт и сдвинул крышку шкатулки.

На кремового цвета дне лежала горсть каких-то высушенных предметов, по форме напоминавших оливки. Финики доктора Пертиннета! Рэнсом улыбнулся. Из-за стены доносился голос маленького доктора, занудным тоном дающего подробные инструкции Ниле, а также время от времени слышались ее ответные реплики, выражавшие согласие.

Он медленно потянулся к конверту, открыл его двумя пальцами и заглянул внутрь.

Опять финики! Нет, на этот раз только один. А еще точнее — то, что осталось от одного финика после многочисленных анализов.

Остаток черного порошка от измельченного ломкого плода запачкал нижний край конверта. Рэнсом бездумно сунул в него палец. Немного порошка забилось под ноготь. Он поднял руку и понюхал порошок.

Странно! Он почувствовал… головокружение?! Какой… какой теплый запах!

Рэнсом восстановил равновесие, ухватившись за тумбочку, взял щепотку порошка и поднес ее к носу. Подождал секунду, затем, пожав плечами, сделал глубокий вдох…

Огни погасли, а пол словно растворился.

Он падал, падал сквозь бескрайнее пространство и вечные сумерки. Страх окутал его, будто огромное одеяло. Рэнсом яростно заколотил руками в темноте и медленно перевернулся через голову. Он кувыркался и кувыркался, проваливаясь куда-то вниз… Все дальше и дальше вниз, в бездонную, казалось, голодную тьму. Вдруг с изумлением обнаружив, что кричит, он с трудом заставил себя закрыть рот.

Наконец Морроу почувствовал, что очутился на дне. Дне чего? И когда он приземлился? Молодой человек даже не ощутил толчка, а при такой скорости падения — кажется, тридцать два фута в секунду? — он непременно должен был переломать как минимум половину костей.

Рэнсом тщательно ощупал собственное тело: все в порядке. Но когда же все-таки завершилось его падение?

Морроу выпрямился, почувствовав под ногами твердую поверхность, и пристально всмотрелся в колеблющуюся, зыбкую тьму.

Что-то… что-то двигалось.

Из теней возник верблюд с длинным чешуйчатым хвостом, который заканчивался человеческой головой. Невероятное животное пробежало мимо исследователя. Рэнсом резко повернулся и успел увидеть, как тот опять исчез во тьме, причем улыбающаяся голова ритмично билась об его ноги.

— Б-р-р, — выдохнул Рэнсом Морроу.

Как будто в ответ справа послышался мелодичный плач. Он повернулся. Кошка! И ничего больше? Ни саблевидных зубов, ни розовых червей вместо волос? Нет, самая обыкновенная, ничем не выдающаяся кошка — снежно-белая, с крошечным черным пятном на спине.

Кошка лежала на животе — все четыре лапы, казалось, свело судорогой — и внимательно разглядывала человека.

— Мя-яу? — вопросительно произнесла она.

Рэнсом опустился на колени и щелкнул пальцами перед ее мордой.

— Эй, киса, — позвал он. — Иди сюда, кис-кис-кис.

Ярко-алая пасть льва в миниатюре угрожающе распахнулась. Кошка бросилась вперед и щелкнула зубами. Рэнсом отдернул руку и вскочил на ноги.

— Ты, безусловно, весьма подозрительное животное, — грустно произнес он, рассматривая кровоточившие пальцы. — Однако я тебя не виню… Что за черт?!

Раздавшийся вопль заставил Морроу подпрыгнуть от неожиданности. Ужасающие звуки вырывались явно из двух глоток, причем одна из них, без сомнения, принадлежала человеку.

Верблюд метался по заросшей куманикой поляне. Однако таковой она только казалась — вглядевшись внимательнее, Рэнсом понял, что пышные заросли, напоминавшие кудри, вовсе не были куманикой. Они крепко вцепились в несчастного верблюда и подтаскивали его к центру поляны, где виднелось более темное пятно — многоглазая голова. Это был невероятных размеров паук — точнее, скопление фантастически огромных пауков с единственной головой, окруженной неисчислимым количеством кошмарных паучьих лап.

Длинная шея верблюда напряглась, он оглушительно вопил от ужаса, в то время как на противоположном конце его туловища, выкрикивая какие-то почти узнаваемые слова, билась и царапалась о невероятные конечности жуткого членистоногого человеческая голова.

Рэнсом медленно попятился, медленно расстегивая пряжку кожаного ремня. Не бог весть какое оружие в нынешних обстоятельствах, но ему просто необходимо было держать что-то в руках!

Когда огромный слюнявый рот в центре откусил первый кусок от верблюда, зажегся голубоватый свет. Рэнсом оглянулся в поисках кошки.

Она терлась о тощие ноги старика, одетого в развевающиеся лохмотья когда-то белого лабораторного халата.

Старик с глупым видом прижал ладонь к щеке.

— В-вы н-не Хэллок, — пробормотал он.

— Нет, — откликнулся Рэнсом. — Но я не принадлежу и к числу жителей этого местечка. — Он сделал шаг к старику.

С выражением ужаса и отчаяния на лице старик отступил на несколько шагов. Затем повернулся и побежал. Кошка легкими прыжками помчалась следом, ее грациозные движения составляли разительный контраст его неровному, спотыкающемуся бегу.

Молодой человек выругался и бросился в погоню. Хотя свет стал гораздо ярче, очертания старика и кошки казались все более неотчетливыми. Через минуту они исчезли. Многоногий паук тоже растаял. Рэнсом остался один среди освещенной пустоты.

— И что теперь? — спросил он сам себя.

— Что значит — что теперь? — раздался голос Нилы. Он резко повернулся. Женщина склонилась над больничной подушкой, на которой покоилась голова спящего Хэллока.

Рэнсом вновь оказался в холодно-строгой белой комнате. Где-то в глубине коридора по-прежнему громко тикали часы.

— Где ты был? Ты же знаешь, что моих пациентов нельзя оставлять одних. Стоило нам на минуточку выйти за дверь, как тебе приспичило отправиться на экскурсию. Неужели нельзя хотя бы на время забыть о своем исследовательском зуде и проявить элементарную человеческую доброту к старому человеку? И кстати, как ты выбрался отсюда? Мы с доктором все это время стояли прямо у двери.

Молодой человек невольно напрягся. Шкатулка из слоновой кости по-прежнему стояла на маленькой тумбочке, рядом валялся конверт, из которого высыпалось немного порошка. Рэнсом поправил конверт и заметил, что все еще держит в руках ремень.

Он медленно надел его снова.

— Так, говоришь, меня не было в комнате, когда ты вернулась? — наконец спросил он. — Тогда где я был?

— В том-то и дело, эта дверь — единственный выход, окна зарешечены, а я заглядывала и под кровать, и за ширму. Куда ты запропастился?

Рэнсом мрачно улыбнулся.

— О, куда-то восточнее солнца и западнее луны. Изрядно забытое богом местечко. Доктор ушел?

— Да. Он заглянул убедиться, что Хэллок спит, не смог найти тебя и побрел в лабораторию. Рэн, — она подошла поближе, — ты выглядишь расстроенным. Я никогда не видела у тебя такого напряженного лица. Может, тебе лучше подождать меня внизу?

— Послушай, Нила. — Морроу остановился у двери и поднял правую руку, на которой отчетливо виднелись царапины. — Эта кошка… ну, та, которой Пертиннет скормил плод Хэллока. Та, что исчезла. Она была вся белая, с крошечным черным пятном у хвоста?

— Да. — Его потрясла внезапная бледность девушки. — Ты видел ее?

— Угу. Кажется. Вроде того.

Рэнсом вышел и спустился вниз.

Когда через полчаса к нему присоединилась Нила в аккуратном голубом сестринском халатике, он уже успел оставить большую часть сигарет из своей пачки в разных пепельницах, затягиваясь и тут же бросая их. Девушка испытующе заглянула в лицо молодому человеку, затем решительно сжала своей теплой и нежной ручкой его запястье.

— Пойдем, Рэн. Давай сбежим отсюда. Я хочу немного развлечься.

Они отправились в хороший ресторан, потом взяли билеты в ложу, чтобы посмотреть лучшую музыкальную комедию сезона, и наконец оказались на танцевальной площадке скупо освещенного ночного клуба.

— Ну и веселье, — заметила Нила, пока оркестранты в белых пиджаках, запинаясь, выдавали какую-то вкрадчивую мелодию. — Я чуть было не извинилась перед метрдотелем у входа за то, что привела с собой труп.

— Прости. Я просто сегодня не в форме, Нила. Может быть, пойдем домой?

Дойдя до дверей своего пансиона, девушка внезапно повернулась к нему.

— Ладно, Рэн. Итак, ты видел кошку. А Ризбаммера ты тоже видел?

Он широко расставил ноги, глубоко вздохнул.

— Как… Как выглядит Ризбаммер?

— Примерно той же комплекции, что и доктор Пертиннет. Старый, выглядит беспомощным, как будто он впал в детство и ему снова нужны мамины заботы. На кончике носа маленькое пятнышко от ожога кислотой.

Рэнсом моргнул и попытался припомнить. Был ли у старика маленький ожог на носу? Может, был, а может, и нет.

— Я не знаю. Действительно не знаю. Послушай, ты и доктор — вы и в самом деле верите в рассказ Хэллока! Вы ведь не думаете, что он безумен!

Нила задумчиво уставилась на свои изящные туфельки.

— Вообще-то, это строго конфиденциальная информация, Рэн, но тебе я скажу. Мы вынуждены до некоторой степени верить Хэллоку. Его разум, безусловно, травмирован — в этом-то мы уверены. Но в какой степени эта травма вызвана странными обстоятельствами… И существуют ли такие обстоятельства?.. Доктору Пертиннету приходится заботиться о своей научной репутации, и он не имеет права предать огласке сведения, если лишь на четверть уверен в их достоверности, — ему нужно тщательно проверить все факты. А тем временем мы обращаемся с Хэллоком как с обычным пациентом, скрывая свои подозрения и догадки от всех, даже от тебя. Мы подсознательно чувствуем, что частые исчезновения Хэллока могут объясняться и другими причинами…

— Исчезновения? Ты имеешь в виду, что он периодически пропадает из своей кровати?

Она кивнула.

— И появляется вновь через десять-пятнадцать минут, прямо в своей смирительной рубашке. Когда это случилось в первый раз, Дженни, ночная сестра, буквально в истерике металась по коридору. Доктор Пертиннет как-то успокоил ее и велел мне подежурить до утра. Подобное случалось дважды за время моего дежурства. Нам удалось скрыть загадочные исчезновения. Дженни теперь тоже относится к этому не столь драматично. Видишь ли, Хэллок исчезает только тогда, когда ему дают успокоительное. Во всех других случаях он лежит почти без движения и бормочет о своих финиках.

— Я знаю, — задумчиво протянул Рэнсом. — Это не они. Я хочу сказать, это не финики. Я чуть-чуть попробовал, вернее даже, всего лишь понюхал оставшийся. Именно поэтому я и попал туда… в общем, туда, где я был.

— Господи! Ну разве можно так, Рэн? Это просто безумие, очень опасное безумие! Мы не знаем наверняка, но доктор Ризбаммер, видимо, съел одну штучку. И он… мы ведь только хотели, чтобы ты получил от Хэллока какую-нибудь информацию, чтобы…

— Ага, нечто вроде голубя для приманки, научного провокатора, — прорычал он. — Этот талантливый старый чудак борется с чем-то катастрофически чуждым и кошмарным, напрягая жалкие остатки своих изрядно потраченных сил, а все, что вы можете сделать, это напичкать его успокоительным и понаблюдать, что еще он после этого выкинет. Ну уж нет. С этого момента я играю на стороне Хэллока. И если ему нужны винтовки и ножи, он их получит, хотя я еще не вполне понимаю…

— Но Рэн! Ты же все погубишь! Сперва мы думали, что этот Плод и в самом деле содержит нечто… но после того, как доктор Пертиннет отдал его на анализ, нам пришлось отказаться от этой линии исследования. И если ты дашь понять Хэллоку, что веришь ему, мы никогда не выясним, почему он исчезает и каковы причины его невроза. Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, не понимаю. Во-первых, вы можете хоть сто раз в день получать негативные результаты анализа, но совершенно ясно, что именно Плод каким-то образом провоцирует все эти странные ситуации. Вам с доктором Пертиннетом достаточно провести самый элементарный анализ, то есть последовать примеру Ризбаммера и попробовать Плод, чтобы убедиться в правоте моих слов. Ну да ладно, теперь, когда вы обратились ко мне, я из кожи вон вылезу, но помогу старику — еще не знаю, как именно, но действовать буду исходя из вполне реальной точки зрения, честно!

Она невесело рассмеялась.

— Реальной! Величайший романтик вдруг заговорил о реализме! И кто?! Рэнсом Морроу, который отправляется в своего рода африканские дома с привидениями только потому, что обычные занятия взрослых людей не приносят ему достаточно острых ощущений. Дон Кихот сражался с ветряными мельницами, а ты… ты их сам же и строишь!

— Послушай, Нила, нет никакой необходимости…

— Нет, есть! — яростно заявила она. — Ты постоянно порочишь единственную приемлемую для меня реальность — реальность науки, которая просто обязана проявлять скептицизм, если это пойдет на пользу дела. Возможно, в ходе своего безрассудного эксперимента ты и впрямь обнаружил нечто ценное, в то время как мы, ограничившись только химическим исследованием Плода, это проглядели. Я говорю, возможно. Но ты все равно остаешься дилетантом — в этом качестве мы тебя и пригласили, и тебе, право, не стоит мнить себя руководителем научных исследований. Причем ты даже хуже, чем обычный дилетант, потому что не умеешь держать себя в руках. Отныне ты не переступишь порога больницы и тебя не пустят к Хэллоку. Я расскажу о том, что ты видел, и передам твои соображения доктору, а уж он решит, что с этим делать. — Она помедлила, держась за ручку двери. — И я со своей стороны посмотрю, что смогу предпринять.

Рэнсом схватил ее за плечо.

— Что ты имеешь в виду? Что ты собралась делать?

Девушка резко стряхнула его руку.

— Еще не знаю. Но я — его медсестра, и это моя работа. Я сделаю то, что сочту лучшим для пациента.

Нила решительно отступила от Морроу, вошла в вестибюль и, так и не обернувшись, шагнула в лифт.

* * *
Белый свет уличного фонаря резко осветил его фигуру, отбрасывающую неуклюжую тень. Рэнсом прошел полквартала, разговаривая сам с собой, прежде чем сообразил остановить такси.

Это была самая неприятная ссора с Нилой из всех, когда-либо случавшихся прежде. Конечно, дело не только в Хэллоке и последнем поступке Рэнсома — она решительно возражала против его приближавшейся поездки в Уганду.

Но Хэллок! Бедный, бедный Хэллок. Он сделал неверный шаг, очутился в ловушке ночных кошмаров, внезапно ставших реальностью, и застрял там из-за нескольких растерянных, недоверчивых психиатров. И какие кошмары! Не те банальные сновидения, от которых вы просыпаетесь в непонятном страхе и поспешно зажигаете свет, но кошмары, наполненные невероятно отвратительными монстрами, вполне реально способными покалечить вас и даже убить.

А Ризбаммер? А кошка? По чьему приглашению они отправились в мир сумеречного ужаса? И остальные?.. Там непременно должны быть и другие рискнувшие попробовать Плод…

Рассветная прохлада уже вползла в окно спальни, когда Рэнсому Морроу наконец удалось заснуть. Он проспал допоздна без каких-либо сновидений и очнулся только потому, что его разбудил телефонный звонок.

— Морроу? Это доктор Пертиннет. Я из больницы. Э… мисс Бадд обсуждала с вами дела нашего пациента прошлым вечером? Не упоминала ли она о каких-нибудь особых планах, связанных с ним?

— Обсуждала дела пациента? — Рэнсом подавил могучий зевок. — О чем вы говорите?

— Ее нигде не могут найти. Такое случилось в первый раз. Она очень ответственная и добросовестная медсестра. Ночная сиделка сказала, что Нила заступила на дежурство утром, пока Хэллок еще спал под воздействием успокоительного. Я пришел часом позже и обнаружил, что больной уже проснулся, а мисс Бадд исчезла. Никаких признаков ее присутствия, только Хэллок все время твердит о недоеденном финике на полу…

В голове Рэнсома как будто что-то щелкнуло. Облако сна моментально рассеялось, мозг заработал в полную силу.

— Хэллок утверждает, что она съела Плод?!

— Д-д-а-а, — голос доктора звучал весьма неуверенно. — Он говорит, что, когда проснулся утром, она заинтересованно разглядывала Плод, и он убедил ее съесть этот финик. Он утверждает, что она съела столько, что теперь является постоянной частью его кошмаров, и только вы можете извлечь ее оттуда. Конечно, это все противоречит здравому смыслу, но поскольку я не могу ее нигде найти, и так как вы и она…

— Да! Ну, держитесь за свой стетоскоп — я сейчас буду у вас!

Рэнсом бросил трубку и моментально оделся.

Все плотно упакованное снаряжение для экспедиции в пустыню Африки находилось в соседней комнате. Морроу возблагодарил с десяток малых богов за то, что оказался самым молодым участником экспедиции и поэтому должен был тащить бóльшую часть оружия, предназначенного для использования в любых чрезвычайных ситуациях. Он вызвал по телефону такси, отобрал три неуклюжих тюка, обернутых в клеенку, и понес их вниз по лестнице.

Шофер помог затолкать тюки в машину. Его глаза округлились, когда он нащупал сквозь обертку дуло автомата и острые края коробок с патронами. Они стали еще круглее, когда Рэнсом, захлопнув дверцу, выкрикнул адрес больницы.

— В первый раз… — пробормотал он, усаживаясь за руль. — В первый раз вижу, чтобы несчастный случай сам доставлял себя туда, куда надо.

Доктор Пертиннет встретил его в коридоре и с ужасом уставился на тяжелые тюки.

— Господи, эт-то что?

— Пилюли и припарки, — пояснил Рэнсом. — Нитроглицериновые капли. Отличные сильнодействующие лекарства, которые как раз подойдут для того, что причиняет страдания Хэллоку. Я думаю, они могут излечить его. Эй, док, возьмите-ка вот это. Сверток слишком объемистый и все время вываливается у меня из рук.

Он вломился в палату старого исследователя, доктор, протестуя, тащился сзади. Потная медсестра преградила дорогу к кровати.

— Тихо, девочка. Уходи прочь. Отвали. Это работа для мужчин. Пойди поухаживай за каким-нибудь малышом.

Он решительно отодвинул женщину с дороги, и та, вздернув нос и пожав плечами, вышла из комнаты, повинуясь сигналу доктора.

Рэнсом опустился на колени и принялся сдирать обертку с оружия. Затем поднял глаза на улыбающегося Хэллока.

— Я готов. Командуйте.

— Хорошо, — раздался шепот старика. — Я прошу прощения, что я вынужден был уговорить мисс Бадд предпринять опасные действия, мой мальчик, но я начинаю отчаиваться. Я теперь провожу все больше и больше времени во сне и все больше и больше рискую никогда не вернуться. Я рассчитывал на то, что вы будете действовать немедленно, так что медсестре не придется долго пробыть там одной, но, клянусь, я вовсе не побуждал ее съесть так много Плода. Клянусь, я хотел, чтобы она вернулась.

— Что сделано — то сделано. Доктор, дайте ему снотворного. Да не смотрите на меня так — дайте ему снотворного!

Пока доктор откидывал одеяло и протирал тампоном руку Хэллока, Морроу спросил:

— Что я должен сделать, чтобы вернуть Нилу? И доктора Ризбаммера?

— Я скажу вам; я буду с вами… там. Мы должны убить мать — Мать — Родоначальницу Кошмаров и Ужасов. У вас есть оружие?

— Все, кроме портативной водородной бомбы. Ружье — мощный винчестер, пулемет, два мачете и связка ручных гранат. Справимся?

Старый исследователь лег на спину и уставился в потолок.

— Чудесно! Если бы тогда, много лет назад, у меня хватило здравого смысла… Ничего этого не случилось бы. Я бы никогда не впал в беспомощное состояние, не оказался бы во власти кошмаров.

Его голос постепенно превращался в едва различимый шепот, под воздействием снотворного мысли путались и устремлялись куда-то вдаль.

— В Месопотамии, далеко на юг от Динры, где пустыня приводит к разбитой скале, которая выглядит как ледяной валун, оставшийся после сотворения мира… Никто из местных проводников не пойдет туда, хотя существует легенда, что Эдемский сад и эти неслыханные сокровища… Сокровища! Там нет ничего, кроме дерева… Вы пробираетесь между острейшими скалами… и там и растет это дерево…

— Это дерево? — не выдержал доктор, прерывая затянувшуюся паузу.

— Древо Познания Добра и Зла, — тихо сказал Хэллок, не отводя взгляда от потолка. — Не так, как это было в Библии… Хотя какой-то предок человека, должно быть, действительно съел его плод… Оно растет в глубокой скалистой расщелине, куда не проникают лучи солнца и где не течет вода… И все-таки оно процветает… Его вершина представляет собой величественную корону листьев в форме перьев — пурпурных, красных и золотых — и Плод… десятки видов плодов, больше половины из них нельзя распознать, и все на одном дереве… Это дерево, оно не с нашей Земли, однако кто знает, какие существа поедали его плоды в прошлом и какой Плод был съеден волосатым Адамом и его Евой. Я не мог этого знать… Помоги мне, Боже…

Речь старика прервалась. Доктор Пертиннет приблизился на цыпочках, чтобы посмотреть, заснул ли он. Вдруг шепот послышался снова. Старый исследователь широко раскрыл глаза, облизал пересохшие губы.

— Я не мог знать… И мне было наплевать… Я сорвал финики с вершины, потому что их я узнал, и подумал, что со мной-то ничего не случится… решил, что уж я-то уцелею!.. Откуда я мог знать, какой плод уже попробовал человек… и тогда это началось!.. Я жил в собственных снах, снах моего прошлого… Но только на минуту… это было приятно… затем… Когда я дал немножко погонщику верблюдов, и он ушел в сон… Затем я увидел Мать-Родоначальницу и то, что она посылала в мое сознание… Я не мог знать, какой плод уже был съеден человеком… Я не знал… какими людьми мы могли стать… какими людьми мы стали бы, будь тогда съеден иной плод… если бы тот, что я сорвал, был съеден раньше… раса, живущая в моих снах… странные возможности… что съели некоторые расы… динозавр, щиплющий плоды на верхушке… чудовища из всех геологических периодов, поедающие его… откуда мне было знать, который… какой плод…

Несчастный спал.

— Вот это да! — присвистнул Морроу, бросив быстрый взгляд на доктора. Тот нервно облизывал губы и не отрываясь смотрел на старого ученого.

— Идете со мной?

Доктор вздрогнул.

— Куда? Как?

— В безумие Хэллока или в его разум. Это сейчас одно и то же. Хотите со мной? Мне понадобится оруженосец.

— Послушайте, Морроу! Я и так стоял тут и позволял этой глупости…

— Это не глупость, — перебил его Морроу. — Вам давно уже следовало понять. Вы не можете найти Нилу, а я смогу. Вы не можете установить причину исчезновения Хэллока, а я могу. Вы не решаетесь попробовать хоть чуточку этого плода, который ваша лаборатория считает химически чистым, тогда как я…

— Ну хорошо. Хорошо. Я признаю, что ситуация оборачивается неожиданной стороной…

— Самое сдержанное высказывание тысячелетия. Теперь наденьте этот пояс с гранатами и возьмите коробки с патронами. Поглядите, удастся ли вам сунуть под правую руку это мачете… Вот та-ак… Я понесу ружье и другое мачете.

Морроу вытащил из шкатулки слоновой кости два финика и улыбнулся доктору, согнувшемуся под тяжестью снаряжения.

— Откуда вы знаете, — пробурчал старик, — что, отправляясь неизвестно куда, мы сможем прибыть туда со всем — со всем этим чертовым арсеналом?

— Не знаю. Я только предполагаю, основываясь на инструкциях Хэллока и исходя из того факта, что свой прошлый визит туда я нанес, не расставаясь с вещами. Ну, ешьте финик. Давайте, берите его!

Психиатр взял плод, с сомнением повертел его в руках и наконец, следуя примеру Рэнсома Морроу, сунул его в рот.

— Ммм, неплохо, — пробормотал он. — Вкус у него…


Они падали. Вниз и вниз, сужающимися кругами. Вокруг них — только странно перемещающаяся темнота. Морроу ощутил давящий страх, панику, желание с криком убежать без оглядки.

— …Точно такой, как у фруктового кекса, когда больничная повариха в хорошем настроении, — продолжал говорить доктор. Его голос звучал совершенно спокойно, с легкой ноткой удивления. — Интересно, что это начинается с ощущения падения. Я думаю, наиболее разумное объяснение подобному факту может быть…

Полет завершился. Опять не осталось никаких воспоминаний о самом моменте приземления. Доктор поднялся и стряхнул несуществующую пыль с белого больничного халата. Затем близоруко огляделся и продолжил:

— Самое разумное объяснение этому можно найти у Фрейда. Не у того Фрейда, чьи умственные способности явно стали приходить в упадок, но у более раннего — ученого с невероятно острым умом.

Рэнсом Морроу потряс головой и начал снимать с доктора оружие.

— Док, — сказал он. — Вы просто чудо, у вас совсем нет нервов.

— А? Возможно. Так вот, к вопросу об ощущении падения. Фрейд объяснил бы его… — Он обернулся и увидел старика в изодранном халате, который испуганно смотрел на пришельцев. — Ризбаммер! Ризбаммер! Так вот куда вы делись! Где ваши записи, дружище?

— Мои… записи?

— Ну да, ваши записи по поводу случая Хэллока. Ну же, вспоминайте, они нам просто необходимы. Это непростительно — исчезнуть и не оставить никаких указаний для больничного персонала. Я трижды перерыл все папки и дважды обшарил ваш кабинет. Куда вы их засунули?

Его собеседник провел рукой по редким волосам.

— Мои записи. А вы… вы не посмотрели в коробке от сигар? Мне почему-то кажется… Я… я думаю, что оставил их в коробке от сигар. Я… я прошу прощения за доставленные неприятности.

— Ну, ничего страшного, — великодушно отозвался Пертиннет. — Раз так, мы сможем найти их и вложить в нужные папки.

Медики отошли в сторону и негромко заговорили между собой, как это делают психиатры всего мира у постели больного. У Ризбаммера на самом деле имелось на носу пятнышко от ожога.

— Небольшая медицинская конференция в подсознании Хэллока, — пробормотал Рэнсом. Он закончил заряжать ружье и выпрямился.

— Нила! — позвал он. — Эй, Нила!

Молодого человека удивила та скорость, с которой пришел ответ на его зов. Рыдающая фигурка в белом вылетела из темноты и бросилась ему на грудь. Морроу обнял ее и принялся утешать поцелуями.

— Ты не ранена? — в голосе Морроу явственно слышалась тревога.

— Нет, я не ранена. Но это место — это ужасное, жуткое место! — Она перестала всхлипывать и пригладила волосы. — Я, должно быть, выгляжу… ох, так же ужасно, как Ризбаммер. Когда бедняга в первый раз увидел меня, то убежал прочь, но кошка вела себя дружелюбно, и он через некоторое время тоже успокоился. Ризбаммер был в совершенно отчаянном состоянии, когда я сюда попала. Удивительно, но даже краткий человеческий разговор просто чудеса творит!

— Ну, ты же не просто человек, — заверил ее Морроу. Он бросил взгляд поверх ее головы и остолбенел. Этот топи — тропический шлем из пальмовой сердцевины… эти шорты… эти развевающиеся черные волосы… Перед ними, несомненно, стоял Уэллс У. Хэллок, но такой, каким он был пятнадцать, нет, даже двадцать лет назад. Кошка с любовью терлась о его шерстяные носки цвета хаки.

— Какая живописная сцена! — произнес Хэллок звучным молодым голосом. — Пертиннет и Ризбаммер держат совет; Бадд и Морроу держат в объятиях друг друга. Все снаряжение доставлено? — Он резко шагнул вперед.

Пока два доктора нерешительно приближались, он выбрал мачете и зарядил автомат. Затем привесил к поясу пару гранат.

— Вы не возражаете, если я возьму пистолет-пулемет? Я лучше, чем вы, знаю уязвимые места. Предоставим докторам нести амуницию.

Хэллок двинулся в колеблющуюся тьму, Морроу поспешил следом.

— Куда мы идем? Я не хочу брать Нилу туда, где опасно.

— Ну, местоположение постоянно меняется, но мы скоро туда доберемся. И не беспокойтесь о Ниле, ей безопаснее быть с вами. Кстати, вы оба, равно как и Пертиннет с Ризбаммером, застряли здесь: вы съели слишком много Плода. Ваша единственная надежда — уничтожить Мать-Родоначальницу. С моей точки зрения, после ее гибели весь этот кошмар рассеется. Я не знаю, достаточно ли у нас снаряжения, чтобы справиться с ней, но если недостаточно… — Он содрогнулся.

Нила шла прямо за ними, со страхом поглядывая на уродливых чудовищ, скользивших мимо них в темноте. Доктора, с трудом тащившие тяжелые ящики с боеприпасами, замыкали процессию. Кошка брела сбоку от маленькой группы и старалась держаться как можно ближе к людям.

— Каким образом вам удается сохранять молодость? — спросил Морроу.

— Не знаю. Это одна из до сих пор не решенных мною загадок: я остаюсь в том же возрасте, в каком был, когда впервые попробовал Плод. Еще одна таинственная закономерность: любой, кто съедает Плод, почему-то попадает в мой сон, а не в свой собственный. Возможно, потому, что я оказался первым, кто его отведал, и он был тогда свежим, только что сорванным. Удобно, однако, оставаться молодым, и я часто думал, что, если бы не все эти ужасы, разгуливающие тут… Ну, вот вам и здрас-с-сте!

Из серой тени к ним опускалась крошечная красная голова на гибкой шее. На голове виднелись три глаза и что-то вроде хобота вместо рта. Другой конец гибкой, как стебель, шеи уходил во вздувающуюся красную массу, растянувшуюся ярдов на десять.

Когда голова лениво поползла вниз, Рэнсом выстрелил прямо в центральный глаз. Он услышал, как Хэллок выпустил пулеметную очередь, и голова, отделенная от тела, упала и сразу же растворилась в алой жидкости. Почти немедленно на тонкой извивающейся шее начала образовываться новая голова.

— Стреляйте в тело — вон туда! — заорал Хэллок.

Рэнсом вытащил из-за пояса гранату, зубами выдернул чеку и метнул ее в туловище твари. Затем…

— Ложись! — завопил он.

Все упали на землю, а жуткий взрыв разнес над их головами осколки стали и ошметки красной пульсирующей плоти. Когда они поднялись, чудовища не было.

— Вы болван! — в ярости кричал Хэллок. — Дурак с безумными глазами, который только и думает, что палит без разбору куда попало! Потратить гранату на такую тварь, когда мы вполне могли прикончить ее просто патронами. Нам понадобятся все наши гранаты для Матери-Родоначальницы. — Он угрюмо подсчитал оставшиеся гранаты. — Всего пять. Придется обойтись ими.

— Разве это не была Мать-Родоначальница? — спросил Морроу. Он все еще нетвердо стоял на ногах, но крепко обнимал одной рукой Нилу, пытаясь успокоить девушку.

— Это? Мать-Родоначальница? Господи, да это всего лишь был один из ее несущественных отпрысков — часть кошмара, который привиделся мне десять лет назад в Тунисе. Когда вы увидите Мать-Родоначальницу, вы ее наверняка узнаете!

— Как?

— Увидите — сразу поймете! Пошли.

Нила вцепилась в плечо Рэнсома.

— Если мы встретим одного из более крупных детишек этой мамочки, я хочу быть как можно ближе к тебе, Рэн, — прошептала она.

— Крепись, — отозвался Морроу. — Я и сам рад бы удрать без оглядки, но нам придется собраться с духом. — Он решительно двинулся за Хэллоком.

За спиной слышалось сопение докторов, тащивших тяжелую амуницию.

— Вы заметили странное проявление красного цвета в этом монстре, Ризбаммер? — говорил доктор Пертиннет. — Помните, что пишет Пискудберри о появлениях красного в снах психически нестабильных пациентов?

— Вы имеете в виду работу Пискудберри «О мнимом гипнотизме» или его монографию «О спектральных цветах и подсознании»?

— Ну конечно монографию! О чем вы только думаете, Ризбаммер? Что еще я мог иметь в виду, кроме монографии? Так вот, согласно теории Пискудберри…

Их голоса стали тихими и профессионально доверительными. Рэнсом и Нила улыбнулись друг другу. Тот факт, что впереди шел именно Хэллок, придавал им уверенности.

Количество отвратительных тварей вокруг, кажется, возросло, но ни одна из них вроде бы не собиралась нападать. Они миновали сотни фантастических лиц, с которых на путников пялились тысячи безумных глаз. Запах, который они ощущали последние несколько минут, внезапно стал сильнее и теперь достоин был только одного названия — вонь.

— Однако, — заметил Рэнсом. — Так должен пахнуть, пожалуй, прапрадедушка всех вонючек. Как будто вся грязь и тухлятина сконцентрированы в одном месте.

Свет разгорался все ярче, пока видимость не стала почти совершенной.

Дрожавшая от напряжения кошка бежала впереди. Она остановилась, посмотрела вперед и выгнула спину горбом. Дикое, полное ненависти шипение вырвалось из ее пасти. Затем животное стало медленно отступать, пока не уперлось в ноги Хэллока. Кошка проворно скользнула между ними и затаилась.

Хэллок остановился и посмотрел вперед.

— Вот она, — произнес он тихим испуганным голосом. — Мать-Родоначальница. Заряжайте оружие и готовьтесь.

Двое мужчин проверили свое оружие, убедились, что гранаты легко вынимаются из-за пояса и ни за что не зацепятся. Затем заткнули за ремни мачете. Нила помогла им прикрепить обоймы.

— Ты стой здесь, — прошептал Рэнсом. Он повернулся к докторам, в тоскливой беспомощности застывшим рядом. — Позаботьтесь о ней. — С этими словами молодой человек отдал Пертиннету одну из своих гранат и направился к Хэллоку, с глубоким вздохом расправлявшему плечи.

— Сумерки богов, — сказал Хэллок. — Последняя решающая битва.

Они осторожно, шаг за шагом, двинулись вперед, нащупывая твердую почву под ногами. Кошка кралась рядом, почти касаясь брюхом земли.

Все более мощные и плотные волны зловония накатывали на них, затрудняя дыхание. Рэнсом вцепился в ложе своего винчестера, отчаянно пытаясь разглядеть то, что ждало их впереди.

И вот наконец их глазам предстало… Что?

Перед ними на много миль в длину и в ширину расстилался огромный ковер живой плоти, лежащий в колыбели собственной слизи. Огромная протяженность плоской, волнообразно колеблющейся материи — зеленой, желтой и нездорово-оранжевой. Время от времени какое-нибудь чудовище приближалось к краю органического ковра и отплывало прочь. Затем, прямо на глазах потрясенных ученых, оно принялось плодиться.

В густой липкой слизи вздымалось и колыхалось нечто, а исходивший от него запах невозможно было описать. Затем Рэнсом разглядел, что поверхность материи не всюду оставалась одинаковой: на ней через равные промежутки судорожно открывались и закрывались чудовищные рты.

Хэллок бросился вперед, и Рэнсом, облизнув губы, которые почему-то стали словно сухой картон, двинулся за ним. Морроу понимал, что им нужно действовать не торопясь, подкрадываться осторожно и что стрелять можно только тогда, когда они будут знать наверняка, куда следует целиться, чтобы нанести сокрушительный удар. Однако представший его глазам кошмар и явственно читавшийся на лице Хэллока ужас лишили Рэнсома способности трезво рассуждать и заставили очертя голову броситься вперед.

Хэллок остановился у кромки слизи и стал снимать с пояса гранаты. Он выдергивал чеку и по большой дуге одну за другой швырял гранаты в монстра. Загремели взрывы, и куски ужасной плоти полетели в разные стороны.

Хэллок упал на колени и, выкрикивая проклятия и смеясь одновременно, обрушил на ковер из живой материи целый град пуль.

В ответ раздался вопль десяти тысяч глоток.

Огромная волна пробежала по всему одеялу плоти, от рта к рту. И вдруг дальняя сторона ковра вздыбилась, поднимаясь все выше и выше, — чудовище восставало из слизи!

Рэнсом поспешно швырнул гранату — один из ртов мгновенно превратился в истекавшую слизью дыру. Мгновенно оказавшись рядом с Хэллоком, молодой человек стал палить в поднимавшееся чудовище.

Эти рты — нет, это не только рты, это фрагменты отдельных лиц с различимыми глазами и носами — жуткие алые пасти и кошмарные физиономии… Рэнсом мучительно пытался сообразить, что же они ему напоминают…

— Стреляй в тот бугор… в центре… — выдохнул Хэллок. — Похоже, это жизненно важное место!

Рэнсом выстрелил прямо в пульсирующую алую кляксу точно в центре чудовища. Срикошетило! Броня! Морроу выдернул чеку последней гранаты. Их обдало слизью. Он швырнул гранату, но та взорвалась далеко от красного пятна.

Они хором чертыхнулись и попятились, не переставая стрелять. Монстр, колыхаясь, двигался вперед, открытые пасти на гребне волны приближались.

Рэнсом вспомнил о гранате, которую отдал Пертиннету, и помчался назад, к тому месту, где оставил Нилу и докторов. На бегу уронив винчестер, он не стал останавливаться, чтобы поднять его.

Нила уставилась на кошмарную тварь, которая, перекатываясь, надвигалась на них.

— Рэн, о, Рэн, — простонала она.

Пертиннет рассматривал гранату, задумчиво вертя ее в руках.

— Странное устройство, — заключил он. — Полное отсутствие спускового механизма. Судя по всему, простота была одним из основных факторов…

Рэнсом выхватил у него из рук гранату и резко повернулся. Хэллок теперь стрелял прямо вверх, но веер пуль приносил не больше результата, чем если бы это были комочки жеваной бумаги. Когда закончились патроны — или заклинило спуск? — он отбросил ружье в сторону и выдернул из-за пояса мачете.

— Назад, Хэллок, — крикнул Рэнсом. — Назад!

Но ученый, казалось, не слышал его и продолжал брести по щиколотку в слизи.

Рэнсом выдернул чеку, прицелился и метнул гранату прямо в красное пятно. Алая опухоль словно вывернулась наизнанку. Вновь раздался слаженный вопль множества голосов, и чудовище стало поспешно скручиваться, однако Хэллок наступил на него и отчаянно взмахнул мачете.

Он принялся кромсать тварь, в стороны полетели огромные куски, но тут кромка жуткой материи изогнулась внутрь и унесла с собой несчастного, вопящего от ужасающей боли, а потом швырнула его прямо в агонизирующие рты.

Мир раскололся. Миллионы разрозненных музыкальных тарелок оглушительно грохнули друг о друга. Вокруг посыпались огромные шматы чего-то серого.

Чувствуя, что падает, Рэнсом уцепился за Нилу. Их крутило и швыряло в рассеивающемся мраке. Со всех сторон он видел фрагменты раздутых зеленых тел, плавающих в спирально поднимающихся испарениях, красные и фиолетовые участки изгибались в пустоте. Пертиннет и Ризбаммер, тоже вцепившись друг в друга, медленно плыли вниз неподалеку.

Нила прижалась к Рэнсому теплым дрожащим телом.

— Эти лица, — простонала она. — Эти лица! Ты видишь, чьи они? Хэллока! Ужасно! Жуткий, невероятный кошмар!

Теперь Рэнсом это понял — они действительно принадлежали Хэллоку. Десять тысяч дьявольски гротескных карикатур — все лица Матери-Родоначальницы — были не чем иным, как лицом Уэллса У. Хэллока. И в тот последний момент, наступив на монстра, Хэллок, должно быть, понял это!

Они остановились среди слепящей белизны и закрыли глаза, терзаемые невыносимым светом, а когда осторожно открыли их снова, сияние потускнело и, поначалу неотчетливо, затем все яснее и яснее, постепенно приобретая четкие очертания реальности, начала проявляться окружающая обстановка.

И наконец… Никаких уродливых форм, никаких искаженных видений — они снова были в больничной палате, все четверо. Рэнсом и Нила все еще дрожали от волнения. Доктор Пертиннет осторожно прикрыл одеялом окровавленное месиво на постели.

— Я… Я принесу нам всем успокоительное, — наконец произнес он. Ризбаммер вышел вслед за ним.

— Вечно доктор Пертиннет носится со своим успокоительным! — истерически всхлипнула Нила.

Рэнсом подошел к тумбочке и поднял маленькую шкатулку из слоновой кости.

— Может, это и противоречит интересам науки, Нила, но, я думаю, нам следует уничтожить то, что здесь осталось.

Девушка выхватила у него шкатулку.

— Безусловно, — согласилась она. — Я брошу это в больничный мусоросжигатель. Фиников с меня хватит до конца моих дней. Но знаешь, я готова обойтись рисом.

— Договорились, — улыбнулся он. — Если кому-то это интересно, некто по имени Рэнсом Морроу по горло сыт приключениями — ему хватит до старости и будет что рассказать внукам!

Нила неуверенной походкой направилась к двери. Минуту спустя Рэнсом услышал, как открылась дверца мусоросжигателя. Он закурил и улыбнулся кошке. Вот кому явно повезло — ведь она не обладает человеческой памятью.

И вдруг улыбка исчезла с его лица. Потому что кошка держала в зубах что-то круглое и черное. И это была не мышь.

Вирус Рикардо

Грэфф Дингл флегматично рассматривал желтое пятно, расплывавшееся по руке вокруг нанесенной кинжалом раны. Он ощутил поначалу едва уловимый жасминовый запах болезни и поднял глаза туда, где солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь плотную массу грязновато-серых облаков и разносимые ветром потоки дождя.

Дингл мрачно пнул тело гангстера из Хитвейва, того самого, остававшегося позади, в засаде, и обугленный труп с легким шорохом сполз в грязь.

— Увидимся примерно через пять с половиной часов, парень. Выстрел твоего электробластера не попал в цель, зато превратил в месиво мою антисептическую сумку. Так что последний удар ножом и вправду оказался весьма существенным.

На лице Грэффа, потемневшем за долгие годы, проведенные под чудовищным солнцем, появилась мрачная ухмылка. Он прекрасно понимал, что свалял дурака — разве можно было склоняться над врагом, не убедившись предварительно, что тот зажарен до хрустящей корочки?

Но ему в любом случае требовалось тщательно обследовать одежду человека в поисках хоть какого-то ключа к исчезновению Греты и доктора Бергенсона и — что еще важнее — невероятной ценности груза лободина, который они везли с Земли.

«Итак, мне предстоит сполна расплатиться за спешку, — подумал он. — Впрочем, в джунглях Венеры только так всегда и бывает».

Вирус Рикардо безжалостно стремителен: через шесть часов после появления на открытой ране его светло-шафранового цвета глобул вы мертвы. И никакие хирургические операции, никакие отчаянные попытки дренирования раны не могут спасти вас, уж это-то Грэфф знал наверняка. Его родители, братья и сестры составили лишь малую толику тех, кто погиб в Нью-Каламазу из-за слишком поздно замеченных порезов или царапин, когда проводить дезинфекцию было уже бесполезно. Вирус расправился более чем с тремя поколениями венерианских колонистов, включая самого Вилфредо Рикардо, который первым неуверенно ступил на болотистую планету. А он всего-то слегка ободрал кожу на руке о новый флагшток.

До чего же противно погибнуть от мерзкой плесени, так и не узнав, что случилось с Бергенсонами. Не то чтобы у него все еще имелся личный интерес, поскольку Грета вряд ли выйдет замуж за покойника, когда может выбрать любого из сотни полных жизни, изголодавшихся по женщинам пионеров. Но ее отец был единственным доктором в крохотной колонии. А потеря лободина означала, что вирус Рикардо загонит в топкие могилы еще большее число колонистов Нью-Каламазу.

Крохотное пятнышко в небе стремительно увеличивалось в размерах. Грэфф невольно шарахнулся в тень гигантского розового куста — обострившиеся за долгие годы инстинкты брали свое.

Летающий ящер, собственной персоной. Да еще дружелюбно настроенный?

Птеродактиль легко приземлился на ветку возвышавшегося напротив папоротника. Его нелепый кожистый лоб сморщился при виде человека. Грэфф заметил, что тварь опустилась вне пределов досягаемости его электробластера. Разумный и, вне сомнения, необычайно бесстрашный экземпляр, если отважился сесть так близко от человека.

В любое другое время Грэфф был бы заинтригован возможностью завести дружбу с разумной крылатой рептилией, которая выучила язык людей и, по вполне понятным причинам, избегала пускать в ход результаты своего труда. Однако сейчас его голова была забита совершенно другими вопросами.

Например, реальностью мучительной смерти спустя всего несколько часов.

Огромные полотнища, похожие на крылья летучей мыши, перестали шуршать, и Грэфф резко поднял глаза.

Широкий выпуклый лоб ящера еще больше сморщился. Его чудовищный клюв несколько раз беззвучно раскрылся и закрылся. Существо прочистило горло.

— Город?

Следовательно, он тоже принадлежал к определенной цивилизации. Что подвигло это существо покинуть общинное гнездо в Сан-Маунтинз? Ящеры избегали людей более пятидесяти лет. Грэффу, добывавшему мясо для колонистов, не раз случалось шарахаться от стаи птеродактилей, круживших над головой и осыпавших его проклятиями на трех языках первых колонистов.

— Город? — уже настойчивее прозвучал тот же вопрос. — Хитвейв или Нью-Каламазу?

— Нью-Каламазу.

Существо с явным облегчением кивнуло треугольной головой.

— Так я и думал. Ты желаешь знаний, который из мужчин Хитвейва увел мужчину и девушку с коравля?

Грэфф напрягся всем телом.

— Да! Ты знаешь?

Новый кивок.

— Это я знаю. Зовут Фувина.

— Фувина? — повторил охотник, нахмурившись. Он знал по именам большинство отчаянных парней из Хитвейва, некоторые из которых были политическими преступниками, сбежавшими с Земли. Прочие прежде жили в его городе, но покинули его в поисках более легкой жизни, устав от постоянной борьбы с болотистой почвой и хищными джунглями.

Но он не мог припомнить никакого Фувины. Возможно, вновь прибывший или одна из мелких сошек, недавно пробивших себе дорогу на вершину кровавого общества Хитвейва убийствами и грабежами. Фувина? Фу…

Ну конечно! Недостаточно гибкий клюв птеродактиля был плохо приспособлен к губным согласным, типа «п» или «б», и трансформировал их в «ф» или «в». Пубина! Макс Пубина в большой спешке покинул Нью-Каламазу три года назад, после того как поссорился с каким-то фермером из-за границ и перерезал тому горло. Совершая налеты на живущие особняком семьи с контрабандными перевозками на Землю запрещенных на Венере наркотиков, он стал в некотором роде силой.

— Ты имеешь в виду Пубину?

— Я так и сказал. Он и другие люди заврали мужчину и девушку с невесного коравля и фоместили их на совственный коравль. Еще взяли вольшую зеленую вутылку. Оставили одного мужчину из Хитвейва здесь, сфрятавшегося. Затем улетели туда на своем коравле, — фантастически огромное мясистое крыло указало на юг. — За ними фоследовал я. Где мужчины из Хитвейва остановились, я видел. Затем я вернулся назад.

Ящер сделал огромный глоток воздуха, чтобы восстановить дыхание после столь длинной речи, и встряхнулся. Огромный папоротник сочувственно содрогнулся.

Грэфф выступил из-под куста и пристально взглянул на нежданного союзника.

— Спасибо. Но я не понимаю, при чем здесь ты.

Зубастый клюв, размером примерно с половину человека, неуверенно раскрылся.

— Фотому что, — тихим голосом объяснил птероящер. — Мужчины из Хитвейва заврали мою фодругу феред тем, как нафасть на невесный коравль из Нью-Каламазу. Ее фосадили в клетку, чтовы отвезти на Землю. Здесь я ничего не могу фоделать сам. Но я следил за ними, ища спосов сфасти ее.

— И ты решил, что, если ты поможешь мне найти моих друзей, я помогу тебе спасти твою подругу от циркового шоу на Земле? Ладно, так я и сделаю, если…

Большое, сложное «если», в котором столько же завитков, сколько в плотоядном плюще. Если он проживет достаточно долго и успеет добраться до укрытого в джунглях логова Пубины… Если при этом он останется в здравом уме — последний час воздействия вируса Рикардо на организм всегда крайне мучителен — и будет в состоянии сделать что-либо конструктивное… Если человек, над головой которого летит птеродактиль, указывающий ему дорогу, сумеет пробиться сквозь абсолютно неисследованный участок болота и сохранит к концу пути достаточно сил, дабы забрать приз века у самого серьезного сборища головорезов на этой суровой планете…

Грэфф сжал кулак, потому что в левой руке начались судороги. Вскоре они распространятся по всему телу и в конце концов, примерно через пять часов, завершатся роковыми конвульсиями. Если однорукий человек, в распоряжении которого имеется один-единственный портативный электробластер, сможет преодолеть все преграды…

Неожиданно он громко выругался, осознав, что сжимает в руке оружие с того самого момента, как нанес грабителю из Хитвейва завершающий удар. Это случилось уже после удара кинжалом, после того как выстрел превратил антисептическую сумку в мешанину расплавленных склянок и обуглившейся материи, лишив его возможности немедленно воспользоваться десятком разных антисептических растворов.

Но сейчас! Он тревожно осмотрел сверкающие металлические пружинки. Возможно, все еще действует. Вполне возможно. Грэфф с бесконечными предосторожностями убрал бластер в кобуру и склонился над почерневшим телом, уже почти исчезнувшим в грязи. Электрический пистолет головореза отсырел и теперь едва ли хоть на что-то сгодится, но Грэфф продолжал шарить в болотистой почве, пока не обнаружил стилет.

Он выпрямился и усмехнулся, глядя на длинное лезвие. Сталь уже покраснела от стремительно распространявшейся на Венере ржавчины.

— Где корабль? — спросил он. — Где был корабль моих друзей?

Ящер кивком указал на болотистую, плоскую равнину.

— Вон там, дальше. Невесный коравль из Хитвейва ждал там, наверху. Когда фрилетели твои друзья из Нью-Каламазу, коравль Хитвейва выстро ринулся вниз, на них. Коравль Нью-Каламазу тяжело рухнул вниз. Это я видел. Затем люди из Хитвейва заврали твоих друзей, а их коравль фогрузился в грязь. Всего выло четыре человека из Хитвейва, не считая Фувины. Ты увил одного, так что теферь осталось три, да еще Фувина, — летающая рептилия вновь тяжело вздохнула. Ее кожистые когти беспокойно затоптались по ветке.

«Назовем это счастливым случаем», — подумал Грэфф. Оставалось разобраться с четырьмя головорезами. Могло оказаться двадцать. Либо банда Пубины меньше, чем принято было считать, либо он предусмотрительно держал всю операцию в глубокой тайне. Бандиты, особенно на Венере, готовы были без колебаний разорвать друг друга на мелкие кусочки, чтобы добыть первые лабораторные образцы вакцины, дающей иммунитет против вируса Рикардо. Некая компенсация за потерю корабля.

Или все не так? Ведь у него имелось только свидетельство ящера. Возможно, весь рассказ о самке, взятой в плен, чтобы отправить ее в земной парк развлечений, был не чем иным, как историей, состряпанной Пубиной, чтобы сыграть на мягкосердечии колониста. Ящер мог тем или иным образом работать на Пубину. Кто знает что-либо о птеродактилях? Кто знает, могут ли они испытывать нечто вроде любви или преданности?

Грэфф уставился в немигающие глаза рептилии, затем перевел глаза на конусообразный жуткий клюв — и то и другое было лишено всяческого выражения. Добавим еще одно «если».

— Ладно, Макдуфф, — сказал он наконец. — Веди.

— Мы фойдем фо вольшой кривой, — пояснил ящер, расправляя чудовищные крылья. — Восемь, девять часов для тевя. Другой футь займет фоловину времени, но…

— Никаких «но»! — прервал его Грэфф. Он помассировал левое предплечье, начинавшее болеть из солидарности с рукой. — Давай выберем короткий путь.

— Он слишком тяжел для тевя, слишком офасен. Фересекать реку…

— Значит, я промочу ноги. Я не в том положении, чтобы опасаться подхватить пневмонию. Веди самой короткой дорогой, по прямой, Макдуфф, я тороплюсь.


Создание склонило голову набок, опустило крылья, словно пожимая плечами, и снялось с папоротника, в парящем полете устремляясь к югу. Поднявшись футов на триста, птеродактиль сделал круг, желая убедиться, что Грэфф следует за ним.

Итак, если вам когда-либо случится оказаться на Венере, Полярный континент — это, вероятно, именно то место, где вы проведете все время своего пребывания. Не только потому, что температура и уровень осадков там самые низкие на планете (что делает этот континент всего лишь чуть-чуть менее приятным, чем джунгли Амазонки), но также потому, что это наиболее освоенные земли — плотность населения приближается к одному человеку на каждые тридцать квадратных миль.

Но если вы окажетесь на Полярном континенте, вам посоветуют — и совершенно справедливо — держаться подальше от Южного полуострова. Причиной тому — промозглое и мерзкое болото, охватывающее практически всю территорию полуострова, а в еще большей степени — протекающая здесь река Блэк. Она то раздваивается, то пересекает сама себя и свыше десятка раз становится собственным притоком, напоминая нечто вроде живого сюрреалистического штопора.

Река Блэк поднимается куда-то в неприступные пики Сан-Маунтинз, а затем стремительно, с ревом обрушивается на равнину. Однако как раз перед тем, как достигнуть полуострова, она объединяется с рекой Зетзот, и обе они несутся вперед, теперь уже с неимоверной скоростью. Даже если допустить возможность полного прекращения дождей — что, впрочем, совершенно исключено, — непроницаемая пелена тумана над Южным полуостровом все равно бы не исчезла. А в том месте, где Блэк, если можно так выразиться, удваивает сама себя, клубы тумана по обоим берегам на многие мили вокруг становятся настолько густыми, что никто не может точно указать, где же именно река впадает в море Джефферсона. Но и это не все. На заболоченном полуострове находят приют самые разнообразные представители фауны Венеры, причем по большей части размеры их весьма внушительны. Твари, способные выжить в болоте Южного полуострова, весьма опасны и, как правило, идеально приспособлены к окружающей среде. Там в изобилии водятся змеи, насекомые и плотоядные растения, а кроме того, еще не изученные существа, обитающие в зыбучих песках. Одним из самых мелких видов, обитающих на полуострове, можно считать темной окраски рыбку, которую колонисты на Венере окрестили сардиной, — возможно, по причине ее схожести в размерах с земной тезкой. Однако своими повадками эта мелкая рыбешка более всего напоминает пиранью из Южной Америки. Она плавает по реке Блэк огромными косяками и поедает все на своем пути.

Учитывая все эти обстоятельства, главарь банды, стремящийся убраться подальше от посторонних глаз, мог считать болото Южного полуострова идеальным местом. Разумеется, ни о каком законе речь в данном случае не идет. На Венере каждый пишет свой собственный кодекс при помощи оружия, с которым он управляется наиболее ловко.

«Проблема в том… — размышлял Грэфф, найдя брод и перебираясь через стремительный поток на противоположный берег. — Проблема в том, что его родственники и люди им подобные прибыли на Венеру в поисках защиты от международного беззакония, а в результате нарвались на неизбежное беззаконие отдельных обитателей диких земель».

Обычно новые территории постепенно, но неуклонно становились относительно спокойными и безопасными только благодаря увеличению населения, однако беда состояла в том, что население увеличивалось слишком медленными темпами. Вот почему жители Нью-Каламазу трудились долго и тяжело, чтобы добиться значительного роста числа колонистов и заслужить право на основание университета. Наличие университета означало создание лабораторий и закупку оборудования для исследований, позволявшего тщательно изучить вирус Рикардо и найти защиту от всех прочих напастей, характерных для Венеры. Хотя эти напасти можно было счесть достаточно мелкими, они тем не менее за год уносили больше жизней, чем все чудовища джунглей и головорезы из Хитвейва, вместе взятые. А еще университет означал бы дальнейшее увеличение населения, закон и порядок.

Но Землю это не интересовало. Изучение венерианских болезней являлось предметом экзотическим, которого едва касались в земных медицинских школах. Земля была слишком занята производством искусственных вирусов в дополнение к атомным и водородным бомбам.

Однако венерианские инфекции землян все же интересовали — с точки зрения использования их в качестве биологического оружия. И результатом земных исследований, случайностью, побочным продуктом, стал лободин. Вакцина, не сыворотка. Она уже не могла спасти Грэффа, которому оставалось примерно два часа до «желтой» смерти.

Он медленно пошевелил левой рукой, вздрагивая при каждом движении, устремив глаза на ящера, описывавшего над ним круги в мрачном, унылом небе и направлявшегося к югу. В то же время Дингл пытался как можно тверже опираться широкими подошвами своих сапог на утопавшие в грязи прогнившие коряги, надеясь, что они не треснут слишком громко. Он знал, что сейчас его кровь уже полностью пропиталась отвратительными желтыми частицами.

Пубина, вероятно, попытается заставить доктора Бергенсона ввести ему вакцину. Разве он прислушается к возражениям ученого и к его заверениям, что содержащейся в бутыли чистой культуры при условии бережного отношения и в результате кропотливой двухнедельной работы вполне достаточно для обеспечения вакциной всех детей.

Сколько денег пришлось выложить маленькой колонии, какие трудности пришлось преодолеть, чтобы отправить Бергенсонов на Землю, где благодаря своей репутации и связям доктор сумел выпросить немного драгоценного вещества из правительственной лаборатории! Пубине это не удалось — не помогли ни огромные взятки, ни подпольные связи. Но взятки и связи послужили другой цели: гангстер выяснил, когда Бергенсон должен вернуться, и это было все, что ему на самом деле требовалось.

Внезапно Грэфф заметил, что ящер торопливо спускается к нему. Неужели он пытается предупредить?..

Ответом послужил пронзительный визг. Менее чем в четверти мили от Дингла плескался в неглубокой луже гигантский бронтозавр. Изогнув свою длинную змеиную шею и разглядывая непрошеного гостя, животное завизжало вновь.

Грэфф напряженно застыл на месте, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и молча наблюдая, как неправдоподобно огромная рептилия поднимается на ноги. Следовало опасаться не атаки бронтозавра, но того, что обычно следовало по следам огромной горы плоти. Травоядный бронтозавр, несмотря на чудовищные размеры, потрясающе робкое животное, и — каким бы нелепым это ни показалось — причиной его визга был, скорее всего, ужас при виде человека. Следовало всего лишь контролировать себя и внимательно следить за передвижениями гигантской твари.

Дело в том, что встреча с бронтозавром может закончиться печально, только если налететь прямо на него. Он столь огромен, что практически не в состоянии моментально остановиться. Вы можете прострелить его глупую маленькую головку, но пучок нервных клеток, расположенных как раз под позвоночником, заставит огромную гору плоти двигаться еще минут двадцать. Следует просто стоять и помнить, что он напуган гораздо больше вас, а потому попытается затоптать врага насмерть, прежде чем тот успеет нанести ему вред.

Грэфф оставался на месте и лишь медленно сгибал колени, пока монстр не оказался от него в двадцати пяти футах, и лишь тогда неожиданно выпрямился и прыгнул в сторону, затем еще и еще раз, чуть дальше, неуклонно двигаясь вправо.


Отчаянно визжа, тонны и тонны плоти пронеслись мимо, абсолютно не способные затормозить или повернуть. Инерция внесла тварь на небольшой холм, и Грэфф слышал, как она спускается с противоположной стороны. Больше животное сюда не вернется.

Но приближалось что-то еще. Хищники всегда идут по следам бронтозавров. Иногда их бывает несколько. Сейчас для Грэффа было жизненно важным выяснить, к какому виду принадлежит новый противник. Он не был уверен, что единственное имевшееся в его распоряжении оружие — электробластер — сработает в чрезвычайных обстоятельствах. К тому же мощность его постепенно падала, а кто знает, что произойдет дальше. Да, ведь у него еще был стилет.

Грэфф слышал, как животное прокладывает дорогу сквозь пышную растительность болота. Мгновением позже оно вырвалась на поляну, заметило человека и устремилось к нему с уверенностью могучего хищника, видящего перед собой легкую добычу.

Шата. Не больше земного волка. Но если о бронтозавре можно сказать, что он весь состоит из огромного тела и маленькой головки, то с шатой все как раз наоборот. Двенадцать рядов зубов и челюсти, способные распахнуться достаточно широко, чтобы заглотить овцу. С сожалением и слегка неуверенно Грэфф убрал в кобуру электробластер и примерил на ладони стилет. В свое время ему много раз приходилось охотиться на шату, но не с ножом.

Дингл начал кружить вокруг, мучительно сознавая собственную неуклюжесть. Опухоли в левом боку мешали ему управлять своим телом и сохранять равновесие. А он-то еще надеется справиться с четырьмя здоровыми мужчинами…

Как он и ожидал, шату сбили с толку его странные движения. Зверюга замедлила шаг, на мгновение остановилась, затем, рыча, начала по дуге приближаться к человеку. Грэфф ждал, застыв на месте… И вот, оказавшись наконец прямо перед ним, тварь щелкнула челюстями и стремительно прыгнула.

Пасть! Как раз за ней находится мозг. А значит, необходимо засунуть руку в опасную глубину, что позволит почти наверняка попасть в нужную точку…

Огромная голова тяжело соскользнула с ножа в грязь. Грэфф вытер лезвие о зеленый мех, напоминавший колючки, и ухмыльнулся. Отличный экземпляр. Шаты к тому же могли служить неплохой пищей.

Ну, он больше не охотник. Он теперь просто мертвец, который ищет свой гроб. И если он застынет в заросшей травой грязи, ему суждено превратиться в приманку для обитателей болота.

Ящер скользнул вниз, вопросительно наклонив голову.

— Я в порядке, — уверил его Грэфф. — Далеко еще?

— Между вашим часом и фолутора. — Птероящер плавно взмыл вверх и устремился вперед, огромные кожистые крылья размеренно поднимались и опускались.

Грэфф побрел вперед. Ему следовало добраться до цели в течение полутора часов оставшейся жизни. Это даст ему от получаса до часа максимум, в течение которых он сможет действовать сознательно и более или менее эффективно. Затем около получаса судорожной агонии — он потеряет сознание и в конце концов будет мертв.

Грэфф ненавидел приближавшуюся смерть. Ведь она заставит его навсегда расстаться с дрожью преследования добычи в вязкой грязи Маунт-Катлин, где в сезон дождей размножались додлы, вынудит навеки покинуть совсем недавно открытый людьми дикий новый мир, а главное — навсегда распрощаться с Гретой Бергенсон.

Смерть лишит его и возможности разбогатеть. Теперь, когда открыт лободин, колонизация Венеры пойдет гораздо более быстрыми темпами. Из всей огромной семьи, владевшей половиной архипелага Галертан, в живых остался только Грэфф — он унаследовал все плодородные и пустынные острова, до которых добрались его отец и братья. Как только вирус Рикардо будет укрощен, фермеры Венеры хорошо заплатят за эти разбросанные на просторах моря Джефферсона клочки земли.

Следуя за ящером, Грэфф вновь достиг реки. Он взглянул вниз по течению, заметив брод, который ему пришлось пересекать ранее. В этом месте Блэк была слишком широка, и он потерял пятнадцать драгоценных минут, прежде чем нашел выступающий участок, расположенный достаточно близко к противоположному берегу, чтобы можно было перепрыгнуть. Грэфф отошел в заросли сорняков, чтобы разбежаться перед прыжком.

С неба камнем рухнула гигантская тень.

— Назад! — закричал ящер. — Назад! Не фрыгай здесь! Гридник!

Грэфф замер на месте и окинул внимательным взглядом противоположный берег. Действительно, на противоположной стороне реки, там, где он должен был приземлиться, виднелось коричневое с белым гнездо. Сейчас вокруг него с жужжанием вился единственный гридник, внешне смахивавший на красного крылатого муравья, но размером и повадками напоминавший огромную, загнанную в угол крысу.

Спасибо, Макдуфф, пробормотал он, направляясь прочь. Что ж, ничего не поделаешь. Времени искать другой брод нет. Придется плыть.

Он подождал, стоя на осыпавшемся берегу, пока мимо него проскользнет дюжина голубых искорок. Косяки «сардин» обычно шли на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы позволить быстрому пловцу проскользнуть между ними. Когда крохотные синие рыбки находились футах в пятидесяти, Грэфф нырнул.

Течение оказалось настолько стремительным, что у него перехватило дыхание. Дингл отчаянно боролся с бешеным потоком. Внезапно руки наткнулись на выступавшую скалу, и он с трудом вытащил себя на берег.

Грэфф с облегчением заметил, что в голове прояснилось. Ледяная вода каким-то образом успокоила мучительную, грызущую боль.

Сверху плавно спустился птеродактиль.

— Там, — сказал он, указав вперед желтым когтем. — Фувина.

Но охотника интересовало кое-что еще. Он достал свой электробластер и печально осмотрел некогда блестящие пружины. Плотная кобура была задумана как водонепроницаемая, но оказалась не в силах защитить оружие от реки Блэк.

Грэфф уже собирался отбросить его в сторону, но передумал, вспомнив, как мало карт у него на руках.

Жилище Макса Пубины представляло собой большой, фабричной сборки дом. Вероятно, пришлось потратить целое состояние, чтобы переправить его примерно через тридцать миллионов миль пустынного космоса, лежавших между Землей и Венерой. Логово бандитов располагалось на вершине небольшого холма, довольно высоко над болотом и на первый взгляд походило на мирную ферму в Нью-Каламазу. Богатая растительность джунглей сохранялась по краю бухты, вокруг песчаной полосы, окружавшей дом. Благодаря этому никто и никак не мог подобраться к стенам строения незамеченным. Грэфф Дингл прекрасно понимал, как дорого обошлась стерилизация такого большого участка земли.

«Преступление не окупается, — подумал он. — Нигде, кроме Венеры».

Он внимательно осмотрел место, старательно держась под прикрытием пышной растительности. Искусственный двор был пуст. Присмотревшись, Грэфф разглядел тупой, глянцевый нос корабля в примыкавшем к дому ракетном ангаре. К сожалению, гангстеры наверняка позаботились поставить часовых возле окон. На пути Грэффа оказалась длинная белая дугообразная лента. Он осторожно переступил через нее и посмотрел влево. Все верно, в густых кустах скрывалось переплетение белоснежных побегов, которые являлись телом плотоядного плюща. Коснись хоть одного завитка, даже осторожно, ногой… Грэфф вернулся к ящеру.

— Слушай, Макдуфф, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты как можно дольше оставался вне игры, и позову тебя, только если мне и в самом деле придется плохо. В любом случае — в воздухе или на земле — ты со своими крыльями хорошая мишень для электробластера. Но вполне можешь пригодиться в качестве наблюдателя, чтобы меня не обошли с флангов.

Ящер коротко кивнул мощным клювом.

— Это я сделаю, — рептилия взмыла вверх и принялась описывать круги над домом.

Итак, необходимо преодолеть тридцать пять футов открытого пространства под прицелами электробластеров четырех профессиональных убийц. Но как?

Головная боль вернулась и стала намного сильнее, чем раньше. Грэфф с трудом держался на ногах. Ревущее пламя пожирало левый бок. Ему ни за что это не сделать. Все, на что он годится, это послужить очередной приманкой для болотной жижи реки Блэк.

Внезапно Грэфф выпрямился и расхохотался. Приманка? Что ж, это один из способов охоты.

Человек осторожно переступил через стелющуюся лозу плотоядного плюща и направился к дому, считая каждый шаг. Он остановился под прикрытием нависающего папоротника как раз напротив песчаной возвышенности.

— Пубина! — крикнул он. — Я пришел за Бергенсонами.

Что-то промелькнуло в одном из окон.

— Кто ты?

— Грэфф Дингл из Нью-Каламазу. Слушай, Пубина, я обменяю остатки лободина на Грету Бергенсон и ее отца.

Пауза. Бандитам необходимо время, чтобы переварить полученную информацию. Затем:

— Пришли одного из своих людей, и мы это обговорим, Дингл.

— Не могу, я один. Лучше ты пришли своего человека с Бергенсонами, и я отдам тебе лободин.

У Пубины не было причин считать, что лободин Бергенсона составлял первый и единственный груз корабля. Получив дополнительное количество драгоценной вакцины, можно было сделать прививку всем оставшимся у Пубины головорезам.

Ящер мягко опустился на землю и тихо прошептал:

— Три человека фокинули дом с тыла. Двое фошли вокруг, слева, один сфрава. Человек сфрава явно выстрее, так что вудет здесь фервым.

Грэфф потянулся к электробластеру. Он слышал, как ящер вновь поднялся вверх.

Пубина пребывал в безопасности и комфорте. Послав своих прихвостней, сам остался охранять укрепление! Грэфф услышал справа влажное чавканье и усмехнулся. Что ж, противник шумел даже больше, чем салага, только что прибывший с Земли! Завидев сквозь высокие заросли черную водонепроницаемую куртку, Дингл бесшумно выскользнул из-под папоротника и отступил назад. Он выставил вперед электробластер, словно тот все еще на что-то годился.

Лицо преступника, изборожденное морщинами за годы, проведенные в нездоровой болотистой местности, расплылось в ухмылке маньяка. Поскольку Грэфф не смотрел в его сторону, бандит заключил, что тот его не видит. Шаги головореза стали заметно шире. Дингл отступил, отсчитывая про себя шаги.

Он двигался медленно и размеренно, ни на секунду не выпуская противника из виду, пытаясь контролировать свое измученное тело, чтобы не совершить смертельной ошибки.

Есть! Он наконец пересек белую линию и с облегчением вздохнул. Преступник, пригнувшись, ринулся вперед, стремясь подобраться поближе для решительного удара. Он также заметил вьющуюся лозу и ловко переступил через нее.

Тогда Грэфф повернулся к нему лицом, держа электробластер на изготовку. Человек прыгнул — и одним ботинком задел побег!

Ему едва хватило времени вскрикнуть. Облачко белых усиков, вооруженных тысячами микроскопических присосок, взметнулось вокруг бедняги, и мгновение спустя бескровная оболочка, которая только что была полным сил человеком, зашуршав, словно лист бумаги, выпала из объятий плотоядного плюща.

Крик услышали. Тренированное джунглями ухо Грэффа уловило шепот двоих головорезов, подходивших слева. Бандиты явно встревожились. Ах, будь у него достойное оружие! Хоть что-то, кроме стилета! Он с легкостью мог снять неуклюжих новичков даже при помощи старомодного пистолета!

Но пистолета у него не было. Оставалось рассчитывать только на собственный опыт, приобретенный за двадцать семь лет жизни на Венере. Поэтому Грэфф бросился бежать.

Через несколько секунд он остановился и прислушался. Раздававшийся позади треск свидетельствовал о том, что охота началась. Гангстеры, несомненно, решили, что он струсил, а значит, его можно не опасаться. Грэфф помчался к Тускани.

К тому времени, как он добрался до реки, его мотало из стороны в сторону, мучительно не хватало воздуха. Боль, казалось, возросла тысячекратно. Погоня приближалась. В отчаянии он помчался вниз по течению.

Теперь они были уже совсем близко. Грэфф слышал смех и победные возгласы преследователей. Но оставалось еще гнездо гридника!

Он на мгновение застыл, балансируя на берегу реки. И вот наконец бандиты вырвались на открытое пространство, но еще не приблизились на расстояние, доступное электробластеру. Увидев беглеца, они прибавили ходу, и тогда Грэфф, швырнув бесполезное оружие в пестрый маленький купол, прыгнул…


Когда Дингл, отряхиваясь, вышел из воды, двадцатью футами ниже по течению, жуткий рой насекомых еще продолжал насыщаться. Стараясь справиться с приступом тошноты, Грэфф побрел прочь.

— Макдуфф, — позвал он мучительно дрогнувшим голосом, протирая глаза, которые уже застила темная пелена. — Макдуфф!

Ящер бесшумно опустился рядом.

— Слушай, парень, у меня осталось мало времени, так что надо поторопиться. Больше никаких трюков. Подумай, ты сможешь влететь в окно с тыла или что-то в этом роде, ну, чтобы отвлечь его? Это дало бы мне время пересечь участок с песком.

Не сказав ни слова, птероящер полетел прочь. Грэфф подошел к краю сухого участка, окружавшего сборный дом, и принялся ждать.

Он увидел огромную тень, несущуюся за дом, и услышал звон разбитого стекла. Отчаянным усилием воли Грэфф заставил себя двинуться вперед. Песок разлетался из-под сапог в разные стороны. Голова болталась, словно шея внезапно куда-то делась. Смерть, должно быть, совсем близко — всего через несколько минут он окончательно провалится в беспамятство. Дингл вытащил стилет и с трудом сжал его дрожащими руками.

В доме послышался крик и свист снаряда, выпущенного из электробластера. Когда Грэфф выломал дверь и вломился в дом, раздался еще один выстрел.

Он пробежал мимо огромной клетки с мечущимся внутри птеродактилем и ворвался в гостиную. Доктор Бергенсон и Грета сидели, привязанные к стульям длинными витками лозы фонгул. Розовая куртка Греты была разорвана, на щеке пылал отпечаток мужской ладони. Пубина стоял под обугленным отверстием в потолке, проделанным его первым выстрелом. У его ног корчился от боли Макдуфф. В одном из крыльев птеродактиля зияла огромная дыра.

Пубина повернулся к Грэффу, поспешно вскинув электробластер. Охотник ринулся к нему, полностью осознавая, что не успевает, проклиная свою почти младенческую слабость. Боль подползала к коленям.

Указательный палец гангстера из Хитвейва опустился на спусковую кнопку. Макдуфф приподнялся на здоровом крыле и ринулся на сапог бандита. Его длинный клюв вонзился в лодыжку Пубины. Послышался жуткий треск ломающейся кости, Пубина выругался и повернулся, чтобы добить рептилию.

Грэфф наконец добрался до врага и почти рухнул на Пубину. Ему не сразу удалось привести в действие мышцы руки, но, наконец, до крови прикусив нижнюю губу, он двинул тонкое лезвие вперед. Пубина вскрикнул и упал, в боку у него трепетал стилет.

Грэфф решил позволить Макдуффу прикончить бандита, пусть даже ящер употребит побежденного врага на ужин. Он неуклюже согнулся и подобрал электробластер, который уронил Пубина, затем медленно выпрямился, с трудом удержавшись, чтобы не завалиться назад.

Осторожно ставя одну ногу перед другой, он подошел к Бергенсонам и уже на подходе поскользнулся, словно наступив на банановую кожуру. Теперь на него обрушилась тьма, и каждая клеточка его тела, казалось, корчилась от невыносимой боли.

На столе он заметил бутыль с вакциной. Она все еще была полна; рядом лежал сверкающий шприц — его не успели наполнить. Хорошо.

Очень осторожно Грэфф пережег лозу бластером, настроенным на малую мощность, и почти в тот же момент рухнул к ногам бросившейся к нему Греты.

— Дорогой, — словно с противоположного берега моря Джефферсона донеслись до него рыдания. — Ты заразился! О, Грэфф, Грэфф! Лободин уже не подействует!

— Я знаю, — пробормотал он еле слышно, позволив голове перекатиться в ту сторону, где ящер, передвигаясь по полу, дюйм за дюймом, тащился к стоящей в углу клетке. В последнюю секунду перед глазами мелькнула дыра в крыле.

— Увидимся, Макдуфф, — прошептал Грэфф… И его окутала тьма, пронизанная множеством взрывающихся желтых точек…

Вот почему удивлению Дингла не было предела, когда он открыл глаза и увидел возле своей кровати ящера с аккуратной марлевой заплаткой на крыле.

— Как, черт возьми, ты выкарабкался, Макдуфф? — спросил он.

— Так же, как и ты. Мы оба уроженцы Венеры.

— Что-о-о? — Грэфф неуверенно приподнялся на локте. Он лежал в комнате Бергенсона, в его доме в Нью-Каламазу. Должно быть, они воспользовались кораблем Пубины, чтобы вернуться обратно. — Что значит «уроженцы»?

— Он говорит сущую правду, Грэфф. — Грета толчком приоткрыла стеклянную дверь и скользнула внутрь с грудой постельного белья. — Вы оба родились на Венере. Отец говорит, что вы, должно быть, еще в детстве перенесли все виды повреждений кожи и таким образом приобрели естественный иммунитет против вируса Рикардо. Мы тем не менее собираемся использовать вакцину для остальных колонистов, включая детей, — просто ради полной безопасности. Но отец давно утверждал, что кровь первопоселенцев непременно должна была адаптироваться к окружающей среде. Когда ты заболел, но не умер, его гипотеза получила блестящее подтверждение.

— В таком случае рад признать, — сказал Грэфф, садясь, чтобы позволить Грете сменить простыни, — что я очень и очень счастлив дать твоему отцу шанс доказать эту теорию.

Макдуфф в знак согласия мигнул лишенным век глазом.

Загадка Приипири

Блуждающий луч нашлемного фонаря Хартвика отважно пробился сквозь тьму туннеля, внезапно разделившегося на пять коридоров. Уклон резко увеличился. Хартвик застыл, растерянно теребя затянутой в металлическую перчатку рукой прозрачный лицевой визор.

Боул, фотограф экспедиции, не успел остановиться и выругался, врезавшись в проводника, а затем выругался вновь, когда ему на спину навалились трое ученых и эхо причудливо разнесло вокруг скрежет скафандра о скафандр.

— Осторожней, Хартвик, осторожней! — откуда-то сзади в наушниках прозвучал предостерегающий бас Луцмана. — Еще один такой клубок, и мы порвем линию связи с Бхишани.

Проводник рассеянно кивнул биоареологу. Он озабоченно присмотрелся к слабо флуоресцирующему кабелю, соединенному с петлями на их скафандрах. Провод, извиваясь, уходил во тьму туннеля за перекрестком и вел к археологу-ассистенту, оставшемуся на поверхности. Кабель являлся единственным звеном, связывающим их с жизнью.

— Еще пять ответвлений, — заявил наконец Хартвик, указывая вперед.

— Настоящий лабиринт Минотавра, — пробормотал Пунелло, старший археолог, выпутываясь из клубка, в котором он оказался вместе с Боулом и Луцманом, и заглядывая через плечо Хартвика. — Мы отличаемся от Тезея только тем, что используем изолированную проволоку вместо клубка ниток.

— И тем, что мы не найдем марсианскую версию человекобыка в центре этого невротического храма, — поспешно добавил биоареолог. — Не то чтобы я этого очень желал — он, должно быть, изрядно голоден после… сколько примерно прошло времени?

В ответ Пунелло пожал плечами.

— Минимум четверть миллиона лет, с тех пор как у Приипири имелись почитатели. Судя по изображениям на той стене, мимо которой мы проходили, он был таким же ракообразным, как и раса, которая его придумала.

— Которые по земным стандартам вовсе не являются ракообразными, — заметил Луцман. — Почему он неоднократно меняет свой пол? Когда мы разрыли песок и прошли сквозь первый люк в крыше, там, перед перекрестком, то увидели большую статую божества в облике мужчины. После первого уровня встречались только женские изображения, затем — изображения гермафродитов, а позже — и вовсе бесполых существ. Здесь, внизу, на каждой фреске мы встречаем его во всех четырех видах. И тем не менее везде нарисован, без сомнения, именно он.

— Ну, если уж на то пошло, не является ли это, в сущности, намеком на повседневную жизнь среднего смертного — подобно тому, что мы обнаружили в других храмах? Свидетельство того, что их богам поклонялись, но, случалось, и игнорировали. Таким образом, это устойчивое повторение одного лишь Приипири — Приипири, каким он являлся будь то за работой или в игре. Подобное увлечение игрой кажется странным, если принять во внимание, сколь зловещим божеством считали его прочие марсиане.

— А вы — нет? — внезапно спросил Боул. — Я делал отличные снимки этого очаровательного персонажа во всех его проявлениях, и он мне нравится все меньше и меньше. Я не знаю, почему древний Марс наложил на него табу, но он, безусловно, производит впечатление счастливого палача. Честно говоря, я вообще жалею о том, что встретился с ним. Я не испытываю удовольствия, шатаясь вокруг места, где поклонялись марсианскому дьяволу, и я так и не понял, откуда взялся люк в крыше. Такое впечатление, что обитатели этого храма знали, что он будет однажды погребен в пустыне.

Хартвик сделал было нетерпеливый жест в сторону пяти лежащих перед ними коридоров, но вдруг замер и принялся водить вокруг лучом нашлемного фонаря, пока тот не уперся в прикрытое прозрачной пластиной визора лицо Боула. Ранее, в Бабблбурге, поручая ему вести экспедицию в легендарный храм Приипири, члены Марсианской археологической ассоциации утверждали, что в эту партию отобраны наиболее психически устойчивые исследователи.

Но они ничего не сказали по поводу гарантий стабильности психики фотографа, с неудовольствием припомнил проводник по пустыне. Боул был одним из немногих охотников с объективом, имевшихся в том археологическом раю, которым стала мертвая планета: он снимал самые ранние раскопки в Гулфиуме и Еярнее, когда были найдены первые, еще весьма смутные намеки на культ Приипири, и потому его кандидатура не вызывала сомнений.

— Вполне возможно, они предполагали, что конец их цивилизации — а следовательно, прекращение строительства каналов — заставит пустыню вновь перейти в наступление, — предположил Пунелло. — Я признаю, что редко встречаются расы, способные возводить постройки, исходя из предвидения собственного угасания, но вспомните, какой высокоинтеллектуальной, не говоря уж о технологиях, была марсианская культура. Марсиане определенно обладали даром телепатии и, вполне вероятно, даже даром предвидения. И причина, по которой Приипири вас так пугает, кажется таким живым…

— А если вы в отличие от нас не считаете его живым, то почему употребляете настоящее время?

— А? — Археолог застыл с открытым ртом.

— Отлично! — резко ворвался в разговор голос Хартвика. — Неужели сейчас самый главный вопрос, это были ли у этого пурпурного рака рога или раздвоенный хвост? Профессор, в какую из этих пяти дыр вы хотите пойти? Уклон становится все круче, так что нам следует быть вдвое осторожнее, чем во время путешествия по Меркурию. И если мы встретим чье-либо воплощение, Боул, не забывайте, что у вас, Луцмана и Пунелло имеются смертоносные трубки, казу, а я несу базуку.

«Мне остается только надеяться, что у вас, Боул, нет чего-нибудь вроде ракетного оружия, — мысленно добавил он. — Вести подобные разговоры в таком месте!»

Археолог повернулся к Луцману:

— Учитывая одностороннюю направленность архитектуры, я полагаю, мы можем с прежним успехом поворачивать влево. До сих пор такой выбор вполне себя оправдывал.

— Влево? — Луцман повернулся и, нахмурившись, окинул взглядом изображенного на фреске Приипири, который, извиваясь, плыл по каналу, наполовину скрытый водой. — Нет необходимости, если…

В наушниках раздался страшный треск, и все четверо резко обернулись. Биоареолог, прищурившись, быстро оглядел видневшийся за многочисленными проходами склон, ведущий на поверхность, в пустыню.

— Это Бхишани! — закричал он. — Должно быть, провалился в люк и не смог вовремя встать на ноги!

Хартвик поспешно всмотрелся — да, действительно, по направлению к ним, подобно небольшой лавине, летела размахивающая конечностями фигура.

— К стене! — крикнул проводник. — Если он в нас врежется…

Он бросился вправо, прихватив по дороге Боула, в то время как Луцман и Пунелло метнулись к противоположной стене. Прежде чем обе пары успели исправить свою ошибку, индийский археолог долетел до туго натянутого кабеля, соединяющего их в туннеле, и вся экспедиция превратилась в перепутанный клубок тел.

Они прокатились по центральному коридору, оттолкнулись от наклонной стены и на полной скорости врезались в четырех красных идолов, стоявших в небольшом круглом зале.

Хартвик первым встал на ноги, исследовал свой скафандр на предмет разгерметизации и пошевелил конечностями, проверяя, не сломана ли какая-нибудь из костей. Ничего не обнаружив, он опустился вниз и раздраженно повернул Бхишани на спину.

— Ты понимаешь, что ты наделал?

Лицо археолога-ассистента под разбитым визором шлема приняло синеватый оттенок.

— Я почувствовал, как дернулся кабель, — слабо прозвучал в наушниках его голос. — Поднял люк… наклонился… поскользнулся… я не виноват… зачем вы дернули… — От холода у него перехватило дыхание.

— Эй, Луцман! — крикнул проводник марсианскому биологу, который, постанывая, принял тем не менее вертикальное положение. — Скорее! Помогите мне опустить щиток и закрыть трещину в его визоре.

Вдвоем они потянули круглый кусок металла с макушки шлема. Щиток также погнулся при падении. К тому же его намертво заклинило. В конце концов Хартвик прекратил мучиться со сломанными защелками и резким рывком натянул щиток на визор, поспешно зафиксировав аварийные зажимы. Но к тому моменту, как он заметил прореху в кислородном резервуаре Бхишани, тело несчастного безжизненно обвисло.

— Бедняга, — пробормотал Боул. — Погибнуть таким образом.

Пунелло уже тоже был на ногах.

— Возможно, наш кислород…

— Никаких шансов, — ответил проводник. — Марс слишком быстро расправляется с такими, как мы.

— Не могу понять, каким образом он ощутил рывок за шнур. Если бы кто-то из нас дернул, остальные обязательно должны были заметить.

— Поговорим об этом завтра, — предложил Хартвик. — В любом случае единственная возможность выбраться из этого сумасшедшего лабиринта — это двигаться вдоль кабеля, пока он еще ведет на поверхность. Пошли!

Проводник направился к входу в туннель, остальные последовали за ним — обвисший провод служил им путеводной нитью.

Аккуратно сложенный кольцами кабель лежал внутри туннеля!

— Бхишани, должно быть, оборвал его, когда свалился! — срывающимся голосом крикнул Луцман, но быстро сумел справиться с эмоциями и продолжил уже более спокойно: — Ветер пустыни сдул его внутрь.

Хартвик кивнул, но не остановился.

— Он все еще бушует. Чувствуете, как песчинки бьют по вашим визорам? Таким образом мы сможем найти люк.

Через минуту ветер исчез, и проводнику пришлось остановиться.

— Должно быть, захлопнуло крышку люка. Но песок оставляет след.

Дорожка принесенного ветром песка была едва заметна, но вилась непрерывно. Она заканчивалась в комнате с четырьмя идолами, где песчинки собирались в небольшие кучки на шероховатом каменном полу. В свете нашлемных фонарей исследователи смогли рассмотреть, что впереди туннели выглядели абсолютно чистыми.

— Это нельзя назвать случайностью, — голос Боула был высоким от волнения.

— Заткнитесь! Думаю, я смогу припомнить повороты, которые мы делали. Мы просто повторим их в обратном порядке. Давайте двигаться, пока еще хоть что-то осталось в памяти.

Под предводительством Хартвика они неслись в своих неуклюжих скафандрах по таинственно разветвлявшимся коридорам. В лучах нашлемных фонарей стремительно сменявшиеся на стенах храма изображения бога напоминали живые картины. Неожиданно проводник замедлил шаг.

— В чем дело? — прозвучал в наушниках голос Пунелло.

— Нет уклона. Коридор идет ровно, а мы должны были продолжать подъем.

Они завернули за поворот туннеля — и оказались в сферической комнате. Тело Бхишани лежало возле идолов. Кучки песка…

Один за другим земляне вошли внутрь. Боул хрипло произнес:

— Мы сделали круг.

Хартвик ударил кулаком по ладони, затянутой в металлическую перчатку.

— Послушайте, — произнес он наконец. — Возможно, в моей черепушке уже порхают летучие мыши, но у меня возникла бредовая идея, что лабиринт изменился.

— Очевидно, — кивнул Пунелло. — Наклон, наблюдавшийся повсюду, когда мы спускались, исчез. Но я предлагаю — и не только потому, что мы рискуем просто сойти с ума, если сейчас зациклимся на этом, — так вот, я предлагаю забыть на время о таком объяснении провала нашей попытки побега… попытки достичь люка. Думаю, следует сконцентрировать внимание на таких вопросах, как выбор маршрута.

— Кажется… — биоареолог прочистил горло. — Не может быть!

Боул подошел к четырем идолам и осмотрел стол, за которым они сидели.

— Сэа! Они играют в игру, называемую сэа. Сэа!

Увидев, что Боул достал из кобуры свою казу, Хартвик незаметно взялся за базуку.

— Вам что-нибудь известно о сэа, господа ученые? — поинтересовался он, не сводя глаз с фотографа. — Это может помочь?

— Не слишком много, — медленно произнес Пунелло. И также наклонился к странному алтарю. — Мы находили инструкции к игре во многих марсианских руинах, но они слишком сложны для наших мозгов. Правила представляют собой нечто среднее между шахматами и японской игрой го, фигурки в сэа выводятся из игры разнообразными вариантами движений. Интересно, почему статуи играют именно в сэа?

Луцман подошел поближе.

— А вы заметили, кто игроки? Наш старый приятель Приипири — во всех четырех ипостасях! — Он провел рукой вокруг каждого из четырех гигантских красных идолов. — Мужская особь, женская, гермафродит, бесполое существо.

— Красный цвет на Марсе является цветом смерти, не так ли? — уточнил проводник.

Пунелло рассеянно кивнул.

— И жизни. Если быть точным, он символизирует именно комбинацию этих двух понятий. Здесь, возможно… Предлагаю отказаться от метафизики и перейти к обсуждению более существенных вопросов. Это гораздо безопаснее, по крайней мере в данный момент.

Все поспешно согласились. Хартвик достал из бокового контейнера стилограф и лист микропленки. Все четверо уселись на корточки возле тела археолога-ассистента и принялись обсуждать возможные маршруты. Земляне спорили по поводу каждого поворота, который они делали на пути сюда, пока не сошлись во мнениях относительно всех. Проводник записал обратный маршрут и порядок, в котором им следовало пересекать перекрестки по возвращении. Затем они снова покинули комнату, кропотливо фиксируя каждое изменение направления.

Спустя пятьдесят минут экспедиция вернулась назад. Они обсудили список, внесли кое-какие изменения и вновь двинулись в тот туннель, где лежал сложенный кольцами кабель.

Когда исследователи вернулись назад в шестой раз, Хартвик кинул листок микропленки в один из туннелей. Тот, крутясь, улетел прочь, легко порхнул назад и опустился на пол.

— Последняя идея, — сказал он. — Это должно сработать.

— Что толку? — вопросил Боул. — Давайте признаем то, о чем мы все думаем, и тогда мы действительно куда-то доберемся.

Хартвик крепко сжал базуку.

— Я не знаю, — сказал проводник с гримасой, которую он тщетно попытался выдать за усмешку, — все ли мы думаем.

Археолог пожал плечами.

— Мы исходим из предпосылки, что являемся первыми людьми в этом храме и что на Марсе нет никого, кто хотел бы причинить нам вред.

— Шах, — мягко отозвался проводник. — Продолжайте в том же духе, док.

— Мы признаем, однако с меньшими основаниями, что здесь нет существ из внесолнечной системы, поскольку они никогда не посещали эти места и никто прежде их здесь не видел. Более того, во всей Солнечной системе не существует иной расы, кроме человеческой, обладающей интеллектом. В конце концов, единственная жизнь, существовавшая на Марсе за почти сто тысяч лет, это абсолютно примитивные полярные жуки. Следовательно, причиной рывка за провод, смерти Бхишани, потери кабеля, ведущего на поверхность, — всех наших неприятностей, включая очевидное изменение конфигурации лабиринта, могут служить какие-то механические приспособления, оставленные строителями храма, будь то из религиозных или враждебных нам соображений.

Подобные приспособления не являются редкостью в земных храмах, особенно подобного типа. Однако нам известен тот факт, что марсиане больше тяготели… ну, скажем, к вопросам интеллектуальным — эстетическим или философским, — нежели к материальным. Все, что мы видели на Марсе, служит подтверждением такой точки зрения. Что касается тех, кто обитал здесь… Обратите внимание: за исключением люка, мы не встретили ничего, что хотя бы отдаленно напоминало механическое устройство. А если к этому добавить почти ощутимое злорадство, с которым нас водили за нос, логическое объяснение может состоять только…

— Только в чем?

— Приипири, — тихим голосом закончил за археолога Луцман. — Приипири, злобное божество.

— Ну, у меня еще могла возникнуть подобная бредовая идея, но я никогда не думал, что ее может проглотить орава ученых!

— Отбросьте невероятное, — пропел Пунелло, словно эти слова являлись гимном. — И то, что останется, будет вероятным.

— Это правда, не так ли? — требовательно вопросил фотограф. — Вы чувствуете, что он жив, он где-то поблизости, да?

Хартвик переводил взгляд с одного скрытого под шлемом лица на другое, подолгу останавливая на них луч своего фонарика. Затем он сел.

— Хорошо. Я признаю, что верю в него. Но какое это имеет значение?

— Ну… — Археолог опустил голову на грудь и медленно, задумчиво покачал ею. — Существовало предположение, что могущество, приписываемое некоторым земным божествам, реально существовало в той или иной форме; что вера в определенного бога зачастую воздействовала на окружающих с такой силой, которую можно сопоставить лишь с силой самого божества, и таким образом как бы обретала частичку его могущества. На данный момент эта теория сохранила популярность в основном лишь в кругах, далеких от науки. Но здесь мы имеем дело с расой, чей интеллект лежит вне пределов человеческого понимания. Она достигла столь высокого уровня философии, что наша наука едва ли сможет сравняться с ним даже через тысячу лет. Эта раса владеет телепатией и чем-то вроде предвидения, а также разнообразными ментальными способностями, постичь которые человек при всем своем воображении просто не в состоянии. Что ж, коллективное сознание подобных существ вполне могло создать живого бога. Здесь имело место нечто вроде расового суперподсознания.

— Но зачем им понадобился бог? Я просто не могу представить, что при наличии всех вышеперечисленных ментальных способностей они еще кому-то молились.

— Молитвы, жертвы и получение посредством их милостей — только один из способов использования божества. Оно может выражать определенные психологические требования, которые раса опознает, как таковые. Например, агрессивные обитатели Асгарда весьма редко оказывали помощь страдающим древним скандинавам. Их больше интересовали разрушительные войны, и даже в последней великой битве человечеству отводилась роль всего лишь незначительных союзников. Они удовлетворяли подсознательные потребности расы, которая их придумала, ибо воплощали собой ее исполненное риска, кровавое существование.

— Это я понимаю. Но каким образом мы вновь вернули Приипири к жизни?

— Обратив к нему свои мысли, поверив в него. Эти фрески, возможно, предназначались для служения другим целям, но созерцание их способствовало укреплению наших ментальных образов бога. Думаю, на Боула это подействовало в первую очередь, поскольку его работа заключалась в фотографировании наиболее значимых изображений. Мы все подверглись воздействию марсианской живописи — этот народ знал, как оказывать эстетическое давление, — но на Боула она произвела наиболее сильное впечатление. Стоило ему поверить в то, что Приипири жив, и пожалуйста — Бхишани ощутил рывок за провод.

Хартвик выдохнул сквозь щиток визора.

— Ладно, пойдем дальше. Но у нас есть маленькая проблема: запас кислорода неуклонно уменьшается. Что будем делать?

— Попытаемся понять, чего он хочет, — громко ответил Боул. — И дадим ему это. Жертву, искупление…

Археолог покачал головой.

— Это не обязательно должна быть жертва. Искупление же возможно лишь в том случае, если нам удастся сделать правильные выводы о присущих ему особенностях. Но это будет весьма затруднительно, поскольку нам совершенно чужда психология его исконных почитателей, мы обладаем весьма скудными данными и практически не имеем резерва времени, чтобы сделать выводы и прийти к обдуманному заключению… Ну вот! Помяни дьявола — и он тут как тут!

Над их головами, в самом центре комнаты, появилось фиолетовое облако. Клубясь и колыхаясь, оно превратилось в уже знакомый всем мужской вариант воплощения Приипири.

Казалось, невидимые волны страха просочились сквозь герметичные скафандры и увлажнили кожу землян.

Луцман вскочил на ноги, его глаза превратились в узкие щелочки.

— Почему, вы думаете, он появился? Потому что мы все признали, что теперь верим в него? Потому что он хочет насладиться нашей беспомощностью? Потому что он тщеславен? Он, кажется, не намерен действовать в открытую — предпочитает вот так висеть наверху и морочить нам голову. Чертовски загадочное божество!

— Он жаждет поклонения, он требует жертвы, — настаивал Боул. — Все культы мертвых богов на Земле следуют этому образцу. На Марсе должно быть то же самое. Переход от пола к полу — я читал где-то, что это характерная черта тех, кого называют умирающими богами. Правильно, Пунелло?

— Нет. Случайные намеки на гермафродитизм или феминизацию у некоторых мертвых богов на Земле были известны в прошлом. Но не все четыре формы разом. Ни даже на Марсе…

— Что мешает нам перестать верить в него? — поинтересовался Хартвик. — Если он и его мощь больше не существуют.

— Со всеми этими статуями и изображениями вокруг нас? Ха! Ну прямо как в игре: «не думать о белой лошади»! Нет, мы должны уяснить составляющие части его природы. Эта раса не покладая рук — или в данном случае клешней — занималась одновременно сексом и сельским хозяйством, — так что он не может быть божеством возрождения. Ну, желает кто-нибудь сказать что-то действительно разумное?

Ответа не последовало. Все смотрели на беззаботно парящий наверху кошмар.

— Сейчас я проверю его на прочность! — неожиданно заявил Луцман и рванул из кобуры казу. Боул и Хартвик одновременно ринулись к нему, но опоздали буквально на мгновение.

Крохотный реактивный снаряд просвистел сквозь парящего монстра и взорвался, ударившись о куполообразный свод. На тщательно отполированном камне появилась трещина и столь же стремительно затянулась, стоило Приипири метнуться к ней. Божество пронеслось по всему помещению, убедилось в отсутствии других повреждений и вновь заняло прежнюю позицию.

Хартвик первым подскочил к Луцману и выхватил у него оружие. Краем глаза он заметил, что Боул резко остановился и навел казу на специалиста по марсианской биологии.

Проводник отчаянно ринулся назад. Боул нажал на спусковую кнопку и метнулся в сторону. Снаряд просвистел мимо Хартвика. В наушниках раздался чудовищный грохот, словно оглушительный удар гонга, и Луцмана мгновенно разорвало в клочья — он даже не успел вскрикнуть.

Проводник шел мимо Боула, с трудом сохраняя равновесие. Он знал, что оружие нацелено ему в спину, что сила инерции, увлекающая его, одетого в громоздкий скафандр, слишком велика и он не успеет обернуться достаточно быстро, чтобы выстрелить первым. А в казу оставалось еще три снаряда…

Хартвик проклинал всех неуравновешенных фотографов и тупых членов Археологической ассоциации, которые позволили им отправиться в столь тяжелую экспедицию без соответствующей психологической проверки. Он услышал свистящий звук снаряда и инстинктивно сжался в ожидании момента, когда тело его будет разорвано на кусочки.

Раздался взрыв… Но он все еще был жив.

Хартвик медленно повернулся. По всей комнате валялись кусочки металла и жуткие клочья плоти. Не считая извивающегося, словно бы торжествующего Приипири, они с Пунелло остались одни.

Археолог убрал в кобуру казу, из которой убил фотографа прежде, чем тот смог выстрелить в Хартвика.

— Искупительная жертва, — рассеянно пробормотал он. — Боул пытался принести вас с Луцманом в жертву за богохульственные речи. Идиот! Я пытался объяснить ему, что земные стандарты служения божеству здесь неприменимы. Перспектива расстаться с жизнью приводила его в такое отчаяние, что он стремился любой ценой умиротворить нашего загадочного приятеля. Это же надо! Пытаться умилостивить столь таинственное и необычное божество, как Приипири, путем по-идиотски примитивного жертвоприношения!

— Примитивное оно или нет, но этот небольшой кавардак, безусловно, уменьшил наши силы. Как ни называй свершившееся, эти двое все же принесены в жертву, и, глядя на этого краба, я могу с уверенностью сказать, что он доволен. Благодарю за меткий выстрел, док.

Пунелло кивнул и скорчил гримасу ракообразному божеству, извивавшемуся в явном экстазе.

— Зло… злоба… Однако совершенно очевидно, что в данном случае речь не может идти о зле и злобе в чистом виде. С его могуществом — о силе которого можно судить по той легкости, с которой божество заделало дыру в потолке, — Приипири, без сомнения, мог расправиться с нами бесчисленным числом жутких способов. Следовательно, так или иначе, но мы проявляем по отношению к нему нечто вроде поклонения, которое ему требуется, — знать бы только, в чем это выражается! Это божество наиболее развитых и наиболее развращенных из высокоинтеллектуальных марсиан: судя по тому, что нам удалось расшифровать в других захоронениях, последователей его культа ненавидели и одновременно весьма уважали. Что же представляет собой само божество?

Хартвик нахмурился.

— Послушайте, мне только что пришла в голову одна мысль! Как вы сказали, все эти его изображения, которые мы видели, когда спускались вниз, заставили нас поверить в него. Могли их поместить там именно с этой целью?

— Нет. Гораздо более вероятно, что они призваны были помочь созданиям, которые ему поклонялись, — дать им ключ к тому, чего следовало ожидать. Вполне возможно также, что это божество, или супермарсианин, воплотивший собой квинтэссенцию чаяний и интересов расы, уничтожил ее. Судя по всему, это крайне эгоцентричное существо, в прочих храмах встречается немало намеков на его разрушительную природу. Однако почитатели не осуждали его, словно слишком близко подошли к тому, чтобы обожествлять самих себя.

Проводник кивнул и достал из бокового резервуара длинную палочку мела.

— Сохраните это. Не думаю, что вы сможете разобраться в его природе, стоя на голове и передвигаясь на ушах. Кто знает, что этот башковитый краб сочтет святым? И даже если мы сообразим, что он собой на самом деле представляет, едва ли у нас много шансов предоставить ему желаемое. Нет, пусть все идет своим чередом. Предлагаю осуществить ту последнюю идею, о которой я говорил, — давайте еще раз попробуем разрубить этот узел.

Пунелло мягко улыбнулся, глядя на кусок мела.

— А, это. Нет. Боюсь, не сработает. Уж если он смог изменить лабиринт, если смог залатать дыру, проделанную в камне нашим реактивным снарядом…

Он медленно подошел к четырем идолам, занятым сложной игрой.

— Почему-то мне кажется, что ответ определенно кроется здесь. Почему все четыре изображения Приипири играют в сэа друг против друга? Почему алтарь является не более чем столом для игры в сэа? Если мы сумеем разрешить эту проблему, божество может лишиться частички своей силы. Должно существовать объяснение этой каменной игре.

— Послушайте, док, — решительно перебил его Хартвик. — Мне приходилось видеть слишком много археологов, которые из кожи вон лезли, пытаясь научиться играть в сэа. А задача, над которой они размышляют сейчас, должно быть, весьма трудная. Оставьте их в покое и идемте со мной.

Пунелло не слышал. Он стоял перед доской, внимательно изучая тщательно вырезанные фигурки и время от времени принимаясь жестикулировать затянутой в металл рукой.

Хартвик пожал плечами и направился в туннель, по которому был проложен кабель. Через каждые десять шагов он наклонялся и делал отметку на полу.

— Если у меня хватит кислорода, я добьюсь своего, — пробормотал проводник. — Больше никаких хождений по кругу…

Пройдя сотню футов, Хартвик сдался и побрел наугад: меловые отметки виднелись на полу в каждом туннеле…

Вновь очутившись в сферической комнате, он направился прямо к жестикулирующей фигуре Пунелло. Проводник застыл, увидев искаженное лицо археолога, который то визжал на четырех красных идолов, то в ярости взывал к божеству, парящему в своем жутком пурпурном обличье. Только теперь он понял, что за невнятное бормотание раздавалось в его наушниках последние пятнадцать минут. А он просто не обращал на него внимания, считая, что Пунелло разговаривает сам с собой, пытаясь проникнуть в тайну сэа.

Археолог свихнулся — его свела с ума неразрешимая загадка сэа.

Хартвик яростно сжал кулак, затем вздохнул и беспомощно разжал руку. Некого было ударить, нечего сжать, нечего…

Он рухнул навзничь и распростерся на полу. Приипири немедленно оставил безумца и заколыхался над проводником.

— Что ты такое? — вопрошал человек, ощущая первые признаки опасного снижения количества кислорода в дыхательной установке. — Чего ты хочешь? Зачем ты уничтожаешь нас — ведь мы не сделали тебе ничего плохого? Ты не из тех богов, которые наказывают за осквернение храма!

Словно в ответ божество прошло через все изменения пола и вновь приняло обличье мужчины. Хартвик наблюдал за действиями загадочного недруга, осыпая его ругательствами.

Его разум пасовал перед непреодолимой бездной тайны. Он попытался взять себя в руки, взглянуть на происходящее с точки зрения здравого смысла. Луцман стрелял в божество… Возможно…

Уровень кислорода стал угрожающе низким.

Он стрелял в него несколько раз. Никакого результата. Оружие не могло принести пользу — Луцману не следовало даже пытаться. Останься он в живых… Кто знает, быть может, применив свои знания в области психологии ракообразных, он все же сумел бы узнать, каковы желания божества.

Точка зрения!.. Мозг, затуманенный ядом, проникавшим теперь в легкие вместо воздуха, отчаянно метался. Какова… Какова может быть точка зрения высокоинтеллектуального ракообразного? Причем не настоящего ракообразного — биология марсиан отличалась таким своеобразием, что здесь даже сама наука о ней получила иное название — биоареология… Луцман… Вот Луцман мог бы…

Хартвик отчаянно боролся с постепенно окутывавшей мозг тьмой. Такая мука дышать… думать… ракообразное… это было оно… достаточно было найти нечто особенное, свойственное только этим таинственным ракообразным…

Приипири вновь откликнулся на его мысли — сначала он принял обличье рыбы, мамонта, потом марсианского полярного жука и наконец вновь стал самим собой.

Сознание Хартвика, его жизнь уходили слишком быстро, чтобы он мог удержать их. Быстрее…

Колыхавшееся под потолком божество со сдержанным наслаждением наблюдало медленное угасание своего последнего почитателя — что, впрочем, означало и его собственное угасание. Восторженно извиваясь, он парил над двумя умирающими безумцами в храме теперь уже мертвой развращенной расы — движения становились все более быстрыми, почти экстатичными. Как сладостно вновь получить свидетельство безрассудного поклонения!

Ибо разве не был Приипири славнейшим и хитроумнейшим богом загадок?

Снаряд-неудачник

Ну наконец-то. Я принял твердое решение. Война закончена, и, как только «Солнечный удар» осуществит посадку на Земле, я сдам своих пленников какому-нибудь чиновнику трибунала по военным преступлениям и снова стану абсолютно гражданским лицом. Я буду свободен делать что хочу — пить вино, петь песни и… ну, вы понимаете, что я имею в виду, — в общем, весь набор.

Коммуникатор, установленный на потолке приятного, нежного цвета, показывал оставшееся расстояние — два миллиона миль. В общем, пара пустяков! Это путешествие вообще оказалось очень приятным. «Солнечный удар» — роскошная частная космическая яхта, реквизированная для нужд земного Космического флота — для доставки моих необычных подопечных в руки правосудия. Я надеялся, что когда-нибудь я смогу позволить себе такую яхту. После того как много лет пробуду сугубо гражданским человеком…

Глаза буквально слипались. Джимми Троки должен разбудить меня через четыре часа, чтобы я сменил его на вахте по охране пленных. И к этому времени мне надо быть совершенно свежим. Я задремал.

— Мистер Батлер! — Я рывком сел. Огромная физиономия капитана Скотта смотрела на меня с экрана коммуникатора. — Немедленно явиться на мостик! Немедленно, мистер Батлер! — Изображение потускнело и исчезло.

Чуть наклонив койку, я выбрался из нее и оделся. За пять лет службы неизбежно вырабатываются определенные рефлексы на приказания. Только когда дверной люк остался позади, я вспомнил, что следует остановиться и хотя бы выругаться.

Интересно, с какой стати этот дряхлый космический пес считает, что имеет право мне приказывать? Я служу в армии, а не во флоте. Более того, я уволился перед тем, как мы взлетели. И единственное, за что я сейчас отвечаю, — это пленные.

Похоже, надо кое-что разъяснить старику. Тем не менее я отправился на мостик. Правда, не раньше чем наведался в конец коридора — проверить, как дела у марсиан.

Джимми Троки, мой подчиненный, прислонился к люку, ведущему в офицерскую каюту, которая в этом полете служила тюрьмой. Он быстро бросил сигарету и затоптал ее.

— Извини, Хэнк. Но все под контролем, честно. Рафферти и Голдфарб оторвались от шахмат и отпустили меня перекурить. Уж они-то ничего не пропустят.

— Все в порядке, — ответил я. — Мне случалось поступать так же. Просто чтобы легкие не пересохли без курева. Как там себя чувствуют наши друзья? Все еще принимают ванны?

Он усмехнулся.

— Дидангул умудрился пять раз искупаться за мою вахту. Оба дружка сменяли его в бассейне. Только марсианин способен нежиться в водичке, когда над его чешуйчатой башкой висит вполне вероятный смертельный приговор! — Его лицо напряглось. — Но все оставшееся от купания время наши друзья возятся с преобразователем и пересвистываются.

— Знаю. Мне это тоже не нравится. Но седоволосые парни в штабе решили предоставить им этот прибор. Сказали, что преобразователь такого размера не представляет опасности и пусть, мол, потешатся перед смертью. Приговоренным марсианам полагается плотный ужин.

— Да. Я этого не понимаю. Когда я думаю о том, что Дидангул сделал с парнями из Пятнадцатой армии… Конечно, им не удастся вытащить из преобразователя оружие. Все, что они получали, это крошки нейтрониума, которые не смогут поднять даже их троих. И все-таки…

— Мистер Батлер, — раздался из коммуникатора пронзительный голос. — Капитан Скотт говорит, что, если вы не появитесь на мостике через две минуты, он пришлет наряд и вас притащат за волосы.

Джимми разозлился.

— Кого это он из себя корчит? Ты вовсе не обязан подчиняться приказам этого парня. Он — флотский!

— Он — капитан корабля, — напомнил я. — Ты же знаешь, в открытом космосе он может распоряжаться даже жизнью и смертью. Придется мне идти.

— Ну, во всяком случае, не позволяй ему нести разную чушь, — крикнул Джимми мне вслед и, махнув рукой, полез в дверной люк.

Прежде чем открыть тяжелую дверь, ведущую на мостик, я поправил китель так, чтобы эмблема «Орел-на-Сатурне» ровно сидела на груди. В первом военторге, который наши оккупационные войска открыли на Марсе, не продавали штатские шмотки, поэтому мне приходилось по-прежнему постоянно носить форму. А Скотт не выносил небрежности в одежде.

Погладив ладонью панель, я шагнул вперед. Бац! Я тер нос и на чем свет стоит проклинал весь земной Космический флот. Угораздило же их заменить удобные привычные люки старомодными откидными дверями на шарнирах — флотские традиции, видите ли…

Я вцепился в дверную ручку и вошел, все еще ощущая боль в носу. Никто даже не подмигнул мне в знак сочувствия. Все, кроме Каммингса, рулевого, столпились вокруг одного из пяти больших видеоэкранов, имевшихся на мостике. Я вздохнул.

— Мистер Батлер, — крикнул через плечо капитан Скотт, — если ваши разнообразные светские обязанности позволяют вам согласиться с моим предложением, не будете ли вы столь любезны, чтобы подойти на минутку к экрану?

Я взглянул на его косматый затылок и перевел глаза на светло-синюю форму. Затем, разумеется, пришлось подойти к экрану и встать рядом с лейтенантом Висновски, астронавтом, — тот послал мне мимолетную улыбку. Скотт скрежетал зубами.

На экране не было ничего, на мой взгляд, достойного внимания. Большой диск Земли, Луна приблизительно того же размера, множество мелких огоньков — звезд, метеоров или, возможно, светлячков.

— Что я должен здесь…

— В этой части, — перебил меня Висновски, поворачивая рукоятку какого-то маленького приспособления. Часть экрана словно растянулась, и маленькие белые огоньки стали крупнее.

Там виднелось нечто странное, неправильной формы, с какими-то выпирающими частями. Темно-коричневое, оно, казалось, передвигалось рывками. Я никогда раньше не встречал ничего подобного.

— Малый астероид? Метеорит?

— Ни то ни другое, — ответил Скотт. — Его нет ни на одной карте, а уж этот район исследован до мельчайших подробностей. Скорость и движение — резкими толчками, как видите, — не позволяют считать его телом из Солнечной системы. Кроме того, оно следует за нами.

Мои мысли сразу обратились к марсианам в недрах нашего корабля.

— Спасательная экспедиция?

— Вряд ли. — Капитан прошел в центр помещения, где Каммингс напряженно пялился на сотню переключателей. — Сорок, пять-девять, сорок. У объекта как будто отсутствуют двигатели.

— Сорок, пять-девять, сорок, — пропыхтел Каммингс, перекатывая во рту табачную жвачку. Он потянул три рукоятки к себе, две другие отодвинул в обратную сторону. Затем взглянул на медленно вращавшийся на потолке прибор. — Сорок, пять-девять, сорок. По дуге.

— Но как он может следовать за нами без двигателей? — рассудительно спросил я. — Не знаю, каково расстояние, но…

— Более трехсот тысяч миль. — Капитан Скотт вернулся к экрану и теперь пристально вглядывался в него. Меня поразило выражение беспокойства, исказившее его немолодое лицо с бледной, как у всякого космонавта, кожей. — Слишком далеко для того, чтобы говорить о гравитации, — если вы это имеете в виду, мистер Батлер. «Солнечный удар», возможно, большая яхта, но по космическим меркам это очень маленький корабль, а та штуковина вообще слишком крошечная, чтобы могло существовать какое-то притяжение. И тем не менее она движется приблизительно с нашей скоростью и — вон, посмотрите-ка! — меняет курс вслед за нами.

Не было сомнений, что именно это она и сделала. Когда «Солнечный удар» пошел по новой дуге, небесные тела на экране, казалось, отклонились в сторону. Все, кроме нашего нового маленького дружка. Один из его выпуклых боков стал медленно поворачиваться, и постепенно он занял ту же позицию относительно нас, что и раньше.

— Уберите увеличение, мистер Висновски.

Астронавт щелкнул приспособлением, вернув рычажок в первоначальное положение. Они с капитаном торопливо подошли к штурманскому столу. Второй офицер, тревожно взглянув на вращавшийся на потолке прибор, направился к двери и покинул мостик, успев, однако, бросить взгляд на экран.

— Я проверю посты, сэр.

— Хорошо. И можете объявить боевую готовность номер два. Я позвал вас на мостик, мистер Батлер, потому что полагаю, что это — чем бы оно ни было — как-то связано с вашими высокопоставленными пленными. Возможно…

— В этом случае я настаиваю, чтобы вы немедленно радировали на Землю. Или на военную базу Луны. Они пришлют какую-нибудь помощь…

— Мистер Батлер! Что значит — вы настаиваете? Кто вы такой? До тех пор пока у вас не будет пяти красных нашивок, на этом корабле командую я! — Он сжал губы и сердито повернулся ко мне. Старикан озверел до последней степени. Однако я еще не закончил свою речь.

— Вы командуете во всех космических делах, — я старался подражать его командному тону. — Но именно я отвечаю перед трибуналом по военным преступлениям и через него — перед Советом Солнечной системы за благополучную доставку пленных. Дидангул — единственный из четырех опытных тетрархов, которого нам удалось захватить…

— Мне наплевать! — взорвался Скотт. — Будь он хоть главным фельдмаршалом во всей чертовой земной армии, командовать этим кораблем все равно буду я. И если возникнет необходимость, приведу вам веское доказательство правоты моих слов — посажу вас в карцер, причем в настоящий карцер, а не в благоустроенную роскошную каюту, в какой наслаждаются жизнью ваши ящерицы.

Вы сами предпочли стать гражданским человеком, мистер Батлер, — хотя все еще ходите в форме, — и для меня вы просто государственный служащий, которого правительство уполномочило присмотреть за тремя чувствительными марсианами, дабы те не простудились и не покончили с собой. Вот почему вы обязаны подчиняться моим приказаниям и приказаниям других офицеров. Вам все понятно?

Глубоко вздохнув, я подумал о том, что мы, «государственные служащие», — это чаще всего люди, которые получили наибольшее количество ран и орденов во всем Третьем корпусе, решили выйти в отставку на Марсе, а затем добровольно вызвались охранять на пути домой самых опасных преступников космической войны, потому что ни одного солдата оккупационных войск нельзя отвлекать от несения службы. Но… вслух свои мысли я не высказал.

— Хорошо. — Побагровевшие было морщины на лице Скотта стали розовыми, и он взял со штурманского стола книгу. — Я не буду никому радировать, как вы это называете на вашем армейском жаргоне, из-за инцидента с «Джетсэмом». Вы слышали об этом? «Джетсэм», маленький разведывательный корабль, действовавший в окрестностях Деймоса примерно за неделю до заключения мира, сообщил через радарную связь, что его преследует странной формы объект, который идет на той же скорости, но сохраняет дистанцию. Минутой позже он объявил, что с момента начала передачи объект увеличил скорость и теперь очень быстро приближается. А еще через секунду весь военный береговой плацдарм Деймоса сотряс невероятной силы космический взрыв. От «Джетсэма» и его команды не осталось ни клочка.

— Ммм. Однако взрыв в космосе… Атомные каналы недостаточно сильны. Итак, вы не будете пользоваться радио — о-о, пардон, радаром, — так как опасаетесь, что эта мина активизируется и увеличит скорость. Однако предположение о том, что это именно мина, на мой взгляд, не имеет под собой никаких оснований. А если допустить, что мы имеем дело с чем-то новеньким, то у марсиан не было времени на создание и запуск такого рода штуковины. Они убрались из этого района задолго до битвы в Южном полушарии.

— А на другой стороне Луны? — возразил капитан. — Партизанские банды марсиан все еще существуют и до сих пор удерживают забытые горные укрепления на Луне. Это может быть бродячая мина или новый тип самонаводящегося снаряда. Это может быть что угодно, вплоть до неразорвавшегося снаряда. В любом случае объект представляет серьезную угрозу. Вполне возможно, что он был неудачно выпущен одним из наших собственных орудий. Марсиане по сути своей всего лишь подражатели — сами они не открыли ни одного научного принципа.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Не поддавайтесь на нашу пропаганду, капитан. Любой марсианин умнее пяти тысяч земных ученых. Просто они не интересовались техникой до тех пор, пока мы не погладили их по чешуйчатым головам из всех видов оружия. В конце концов, гироскоростная передача, используемая в вашем корабле, была скопирована с марсианского судна, брошенного командой еще на первых этапах войны.

— Даже не предполагал, что это уже известно широкой общественности, мистер Батлер, — сказал капитан, гордо выпрямляясь всем своим тощим телом, облаченным в синюю форму. — Мистер Висновски, на скольких гиро мы поворачивали?

— Я думаю, на пяти.

— Вы думаете?!

— Точно на пяти, — поправился Висновски, бросив поспешный взгляд сперва на прибор, потом на свои карты.

— Увеличьте до девяти. Я знаю, что мы превышаем лимит, но передайте в машинное отделение, что мы сохраним такое ускорение только до момента активизации неразорвавшегося снаряда, если это, конечно, именно он.

Капитан Скотт быстро прошел мимо меня к видеоэкрану и раскрыл книгу, которую держал в руках. Он медленно поворачивал металлические страницы, то и дело переводя напряженный взгляд с иллюстраций на странный коричневый объект в увеличенной части экрана.

Висновски связался с машинным отделением по коммуникатору и отдал приказ на девять гиро. В ответ на их удивленные вопли он молча щелкнул переключателем.

— Не спорь со старым ловцом комет, — прошептал мне лейтенант. — Он не потерпит никаких возражений даже от отставного армейца. Вообще, это просто позор, что у нас две раздельные службы. Во время войны начинаются какие-то идиотские юридические разборки по поводу того, идет ли битва в глубоком космосе или на планете. Это просто глупо и положительно отдает двадцатым веком.

Я был с ним полностью согласен.

— Но капитан в корне ошибается, заявляя, что в мои обязанности входит помешать марсианам покончить жизнь самоубийством. Уберечь от простуды, — да, но от самоубийства… ничего подобного! Да если бы хоть один марсианин мог когда-либо заставить себя добровольно сползти в эту необъятную сырость, мы могли проиграть войну через месяц после уничтожения Антарктики.

Их цивилизация возникла слишком давно, и они чересчур долго наслаждались жизнью, чтобы решиться на такой шаг. Марсиане так и оставались бы цивилизованной расой, не помешай мы им мирно дремать в своих ваннах и не заставь мы их на собственной шкуре почувствовать всю прелесть боевого задора — а попросту говоря, драчливости. И до чего же нас, бывало, раздражала их безмятежность!

Висновски кивнул.

— Большинство солдат, с которыми я разговаривал, чувствуют то же самое. Я помню, как все были заинтригованы, когда двух первых марсиан уговорили посмотреть на старомодный бой тяжеловесов в «Мэдисон-Сквер-Гарден».

— Конечно. Мы ответственны за то, что изменили мировоззрение, насчитывавшее миллион лет. А кроме того, вспомнить только, каких людей мы отправили колонизировать Марс! Философов из Германии и Японии, исповедующих теорию сверхчеловека, которых у нас не хватало духу прикончить после второй атомной войны.

— Убавьте до шести гиро, — подал голос капитан Скотт. — Эта штуковина тоже увеличила ускорение, чтобы соответствовать нашему. Я надеюсь, вы аккуратно фиксируете все это в бортовом журнале, мистер Висновски.

— Да, сэр, разумеется. Так точно. — Висновски покраснел, быстро передал приказ в машинное отделение и начал торопливо писать. Я порадовался, что мне не довелось служить под началом такого командира.

— Просто совершенно вылетело из головы, — прошептал он через некоторое время, не отрывая глаз от журнала.

— Мой отец рассказывал мне, как правительство тогда подало эту идею: «Позволим блестящим, но заблуждавшимся людям начать новую жизнь в новом мире. В борьбе с трудностями на враждебной планете они исправятся и помогут человечеству расширить границы своей империи в космосе». Империя — тьфу!

— Ну, единственные, кому помогли их силовые методы и блестящие идеи, это марсиане-пириты, которые просто модифицировали идею, превратив сверхчеловека в сверхмарсианина. За тридцать лет пириты выросли из противной маленькой секты в крупную политическую партию. Когда марсианские ученые принялись играть с оружием, вместо того чтобы исследовать новые способы орошения водой собственных черепушек, человечество просто…

— Девять гиро! — завопил Скотт. — Немедленно вернуться на девять гиро!

— Снова поднять до девяти! — молниеносно передал Висновски в коммуникатор. — И не спорить! Что случилось, сэр?

Он бросился к капитану, я поспешил следом. Скотт дрожащим пальцем показывал на экран. Коричневая масса увеличивалась. Теперь странный, изломанной формы объект можно было разглядеть во всех подробностях.

— Только посмотрите! Оно увеличило ускорение до нашего верхнего предела, но, когда мы снизили его до шести, у них оно осталось на девяти. Теперь я уверен, что это неразорвавшийся снаряд — какой-то вид самонаводящейся торпеды.

Во флотском бюллетене ничего толком не разъяснили. Промелькнули лишь весьма туманные сообщения типа «полагают, что марсиане пытались разработать усовершенствованный самонаводящийся взрыватель, использующий космические боеголовки, который сможет координировать свою скорость в соответствии со скоростью преследуемого объекта, делая невозможным снижение скорости и приземление последнего». Конечно, даже думать нечего об уменьшении ускорения, если этот богом проклятый булыжник будет гнаться за нами как сумасшедший. Но ученый болван, который писал бюллетень, даже не упомянул о мерах защиты!

— Возможно, он понятия о них не имел. — Висновски скорчил гримасу, глядя на экран. — Просто пожелал сообщить командирам кораблей, что эта штуковина может когда-нибудь объявиться. А там пусть делают что хотят.

Даже Каммингс оторвал взгляд от сотен рычажков и переключателей и, продолжая с мрачным видом жевать свою табачную жвачку, покосился на смертельный снаряд. Я не мог понять, с чего это они все заволновались, и решил честно в этом признаться.

— «Солнечный удар» ведь оснащен атомными каналами, верно? Почему бы не воспользоваться одним из них?

— Мистер Батлер, — произнес капитан с нескрываемым раздражением. — Вы явно не выходили в глубокий космос со времен битвы при Деймосе, если думаете, что можно взорвать самонаводящийся снаряд последней модели. Все они способны поглощать значительную часть взрывной энергии, с тем чтобы, совершив поистине фантастический рывок, достичь корабля и только затем взорваться. Нет, подорвать его невозможно. В то же время мы не в состоянии поддерживать ускорение в девять гиро! Ситуация безвыходная.

Я пытался припомнить все, что приходилось слышать о недавно разработанном принципе — временный иммунитет и полное поглощение, — на основе которого созданы новейшие самонаводящиеся снаряды. Но в то время меня гораздо больше занимали подземные операции около города Гринда, а потому я даже не позаботился собрать информацию.

— Минутку, капитан! Это ведь так называемый снаряд-неудачник, верно? То есть снаряд, который не разорвался. Так как он может…

— Снаряд-неудачник — это снаряд, который не разорвался… пока. А самонаводящаяся космическая ракета — это штуковина, которую не притянуло ни к одной мишени. Возможно, потому, что она ее просто не встретила… пока. Мистер Висновски, ваше мнение?

Висновски прикусил нижнюю губу и поскреб подбородок. Я ждал, уже сам немало встревоженный. Эта теория полного поглощения… Она в определенной мере объясняла, почему мы не можем использовать радио или уйти на спасательных катерах.

Любой дополнительный расход энергии будет способствовать увеличению скорости ракеты, а она и так уже сравнялась с максимальной скоростью корабля. Это также означало, что, поскольку любой сделанный руками человека объект, мчащийся в космическом вакууме, излучает определенное количество энергии, эти отвратительные игрушки в конце концов непременно настигнут свою цель. Но что у них вместо двигателей?

— С вашего разрешения, сэр, — тем временем предложил Висновски, — я бы хотел произвести отвлекающий маневр.

— Я надеялся, что вы это скажете, мистер Висновски. Нам уже давно пора принимать отчаянные меры. Но я никогда бы не отдал такой приказ своим подчиненным. Не вызовись вы добровольно, я сам…

— Держитесь покрепче за свои бинокли, — сказал я им обоим. — В армии мы довольно часто пользовались тем, что вы назвали отвлекающим маневром. Я лишь балласт на этом корабле, лакей при марсианах, так почему бы мне и не взять это на себя? Я совершенно не рвусь в добровольцы, но у Висновски три жены, тогда как у меня…

— Нет ни одной. Но будут, как только вы начнете жить по земным законам для гражданских лиц. Ведь сколько отличных парней погибло в этой войне, так откуда, вы думаете, возьмется новое поколение, если такие люди, как вы, будут медлить и цепляться за свою свободу? В любом случае, Батлер, вы уже практически демобилизовались, а капитан захочет, чтобы задача была выполнена представителем флота. — Висновски вышел, прежде чем я успел набрать воздуха и что-либо возразить.

— Пришлите второго офицера заменить вас, — крикнул ему вслед Скотт. — И пусть наряд приведет сюда этого марсианского парня — Динг… данг… как там его?..

Я резко повернулся к капитану.

— Мне были даны строгие инструкции содержать Дидангула в каюте под непрерывным наблюдением!

— В чрезвычайной ситуации я облечен полномочиями, — рявкнул капитан, — которые лишают силы все ваши инструкции. Я положительно уверен, что тут не обошлось без этой змеи, и, если что-нибудь случится с мистером Висновски, я намерен выжечь из него эту тайну каленым железом! Плевать мне на весь земной Юридический кодекс!

— Пустые надежды. Эти малютки, а в особенности такая личность, как Дидангул, могут вытерпеть больше, чем вы успеете придумать, прежде чем расколются. И они могут сообразить, что если вы причините им слишком большой вред, то вам уже ни к чему пытаться уходить от снаряда, поскольку тогда вас привлекут по указу двадцать два — тридцать четыре трибунала по военным преступлениям, как только вы приземлитесь.

Вошел второй офицер и занял свое место перед экраном; его угольно-черное лицо подергивалось от волнения. Я понимал, что он чувствует. При обычных обстоятельствах выполнение отвлекающего маневра было всего лишь утонченным способом совершения самоубийства — с той только разницей, что близким обязательно вручат твою посмертную медаль.

Ты берешь открытый одноместный катер и крутишься вокруг снаряда до тех пор, пока не притянешь его. Как только снаряд меняет курс и устремляется за спасательным катером, ты катапультируешься и просто плаваешь в скафандре в открытом космосе, пока корабль не подберет тебя. Естественно, если тебе посчастливится выжить. Взрыв в космосе охватывает огромное пространство, атомные каналы — почти такое же.

А с этим приспособлением, несущимся у нас на хвосте, все будет слегка по-иному. Во-первых, снаряд уже двигается с почти такой же скоростью, какую может развить одноместный катер, а это означает, что временной промежуток между притяжением и взрывом окажется минимальным. А если еще учесть все новомодные штучки, которыми оснащен этот снаряд, становится очевидным, что у Висновски чуть-чуть больше шансов попасть обратно на корабль, чем у меня получить на руки только пики во время следующей игры в покер.

Я неуклюже похлопал по спине второго офицера. Висновски явно был одним из самых популярных людей на «Солнечном ударе».

Кто-то врезался в дверь — послышалась цветистая ругань на афгани. Я хмыкнул. Джимми Троки явно тоже не пришлась по душе флотская предубежденность против нормальных люков при выходе на мостик.

Затем дверь открылась, и задом, держа свой «стиффлиц» в полной боевой готовности, вошел Джимми, а за ним — девятнадцатифутовая мокрая, злая и высокомерно наглая ящерица. Вслед за дергающимся хвостом медленно вошел Рафферти, тоже вооруженный «стиффлицем».

— Голдфарб присматривает за его двумя приятелями, — сообщил мне Джимми через плечо. — Хочешь, чтобы я его связал?

— Да, пожалуй.

Джимми нажал на нужное приспособление на своем оружии и, установив минимальное напряжение, накрыл марсианина паутиной тонких нитей «стиффлица». Когда бывший тетрарх превратился в нечто вроде кокона, из которого торчала только голова с выступающими челюстями, Троки вручил мне оружие, и они с Рафферти отправились к выходу.

— Теперь он в ваших руках, шеф, — с поклоном сообщил мне Джимми.

Дидангул произнес нечто совершенно непереводимое. Впрочем, если бы его фразу и удалось перевести, она все равно оказалась бы абсолютно непечатной.

— Что он говорит? — спросил капитан.

Дидангул продолжал свистеть, глядя куда-то в потолок.

Я подождал, пока он повторил, и тогда мне стало почти страшно переводить его слова.

— Он говорит, что его в высшей степени бесцеремонно вытащили из ванны, что он совершенно продрог. Он говорит, что весьма подвержен простудам и теперь наверняка заболеет. Он хочет знать, входит ли такое обращение с пленным в хваленую систему земного правосудия.

— И это говорит чудовище, которое подвергло медленному обезвоживанию пятнадцать тысяч человек в своем собственном дворце за неделю до того, как потрудилось официально объявить войну! Это гнусное… Подумать только! Сколько воды пришлось выделить штабу из собственных запасов, чтобы этим поганцам было, видите ли, удобно по дороге на суд. Спросите его, знает ли он что-нибудь об этой куче кое-чего, которая преследует нас.

Просвистев вопрос Скотта марсианину, я напряженно вслушивался в ответ, ибо достаточно хорошо знал только сугубо разговорный язык, точнее даже жаргон, а Дидангул упорно говорил на литературном марсианском языке со всеми присущими ему тройными образами и распространенными группами существительных.

— Говорит, что знает. Вероятно, его запустил один из его друзей на Луне. Говорит, что бы мы ни предпринимали, нет никакой возможности уклониться от него. Говорит, что готов сообщить информацию о единственной эффективной форме защиты только в обмен на твердую гарантию побега отсюда. Под твердой гарантией он подразумевает, что двум его сотоварищам дадут спасательный катер и двух заложников. Как только он разъяснит нам, какие меры безопасности можно предпринять, марсиане сядут в спасательный катер и отпустят заложников. Они не опасаются погони, так как наш корабль сможет только ползти словно черепаха, ведь ему так долго пришлось идти с ускорением девять гиро.

— Вот, значит, как? Скажите ему, чтобы шел прямо в… Сахару! Интересно, как эта змея запоет, если поднять напряжение нитей «стиффлица» до средней отметки? Или пощекотать его нервные клетки, — кстати, марсиане так же трусливы, как Ионийские скелники?

— И даже еще трусливее, — пожал я плечами. — Но только в том случае, когда это каким-то образом касается добровольного самоуничтожения. Они весьма стойко — особенно пириты — ведут себя под пыткой. А эта личность достаточно много знает о правительстве Земли, чтобы понимать, что в случае убийства важного пленника мы рискуем не меньше, чем в случае поцелуя с этим самонаводящимся снарядом. Вот почему я отнюдь не уверен, что он расколется, даже если я санкционирую подобные меры убеждения.

— А как насчет психологического прощупывания? Всем известно, что потребность в воде так называемых цивилизованных марсиан фантастически высока. Может быть, жажда заставит его?..

Я обдумал этот вариант.

— Во-первых, трудность в том, что Дидангул был доставлен сюда непосредственно из ванны, где он еще и пил в свое удовольствие. У нас не хватит времени ждать, пока у него возникнет существенная жажда.

Со стороны носа корабля послышались два глухих удара.

— Мистер Висновски только что отбыл, — доложил второй офицер.

Капитан Скотт и я поспешили к голубому экрану, на котором крошечная оранжевая точка двинулась по выпрямляющейся дуге к неправильной формы снаряду. Через некоторое время оранжевая точка пошла по другой кривой и резко двинулась в направлении, противоположном направлению полета «Солнечного удара».

— Снаряд не последовал за ним, — вздохнул Скотт. — Уму непостижимо, но спасательный катер не смог притянуть его! Разве такое возможно?

Однако именно это и произошло. Висновски, явно заметив неудачу своего маневра, развернулся и по сужающейся спирали вновь начал приближаться к снаряду. Изломанная коричневая масса полностью игнорировала его крошечное суденышко. Она упрямо продолжала преследовать нас.

— Безумный идиот! Он намеревается… он пытается… Где переключатели в этом коммуникаторе?!

Скотт обхватил закругленную панель обеими руками и почти сунул внутрь свою крупную голову.

— Мистер Висновски! Вы что, хотите взорвать снаряд прямым столкновением? Отвечайте мне, мистер Висновски! Говорит ваш командир!

Лицо астронавта возникло в диске прибора.

— Больше ничего не остается, сэр. Я не могу заставить его идти за спасательным катером. Я протараню его и…

— Я вам покажу таран, Висновски! Я вас разжалую до уборщика третьего класса! Я не позволяю своим офицерам самим решать, стоит ли им выбрасывать жизнь на ветер! Вы слышите меня?! Немедленно возвращайтесь на корабль! Немедленно, Висновски! Разве вы не знаете, что такое сложное оружие не может взорваться от простого столкновения с инородным телом?

Спасательный катер продолжал двигаться по спирали. Еще два-три витка — и…

— Я знаю, что шансов взорвать его немного, сэр, но в нынешних обстоятельствах даже малейшая надежда…

— Такие вопросы уполномочен решать только я! — завопил капитан. — Вы нам нужны как астронавт, Висновски. Наш единственный шанс избежать столкновения зависит от вашего присутствия на мостике рядом со мной. Вы жизненно необходимы мне для принятия решений. Возвращайтесь на корабль, Висновски, или я клянусь всем святым, что лично сдеру с вас погоны и раздену до самых подштанников!

После этой весьма заковыристой угрозы наступила тишина. Затем оранжевая точка изменила курс и под острым углом отошла от приближающегося снаряда. Она двинулась обратно к кораблю. Все мы с облегчением вздохнули.

Через несколько минут послышался высокий звук, и мы ощутили легкий толчок — спасательный катер вернулся на «Солнечный удар».

Капитан Скотт подошел к штурманскому столу и налил в стакан воды из графина.

Услышав позади какой-то треск, я повернулся, подняв «стиффлиц». Дидангул, плотно обмотанный золотыми нитями, тянул длинный коготь к бутылке с водой.

Вот ведь жадина! Он практически только что вылез из ванны, но стоит только поместить марсианина где-нибудь рядом с водой, просто чтобы он видел что-то мокрое…

Он заметил мою ухмылку и выпрямился.

— После этого фиаско готовы ли люди согласиться на предложенную сделку? — просвистел он.

Я не потрудился ответить. Откуда он узнал, что именно происходило? Это на секунду озадачило меня. Любой марсианин, исповедующий культ пиритов или еще какой-нибудь культ, считал ниже своего достоинства изучать столь примитивный язык, как универсальный земной. И тут до меня дошло, что он видел всю операцию на экране. Да, эти ребятки были, прямо скажем, наделены интеллектом выше среднего.

— Теперь наше положение ухудшилось, — нервничал Скотт. — Излучение от спасательного катера увеличило ускорение снаряда примерно до девяти и одной десятой гиро. Времени осталось немного. Слышите треск? «Солнечный удар» не предназначен для таких суровых испытаний — нагрузка слишком велика для него.

Я прислушался: странный треск под ногами становился все громче. Чувствуя, что у меня на лбу выступил пот, я сам потянулся за водой. И внезапно застыл на месте.

— В чем дело? — шепнул мне капитан. — Есть идея?

— Ну, в некотором роде. Я как раз думал о том, что означает вода для такого высокоцивилизованного марсианина, как Дидангул. Она олицетворяет саму суть жизни. Вода — это один из тройных образов в марсианском языке, означающих жизнь. Кроме того, она служит своего рода эквивалентом высшей формы роскоши, богатейшей награды, побудительной причины для стремления к светскому успеху. Аристократический марсианский ученый интересуется любой исследовательской деятельностью, кроме вопроса ирригации их пустынных земель, как унижающего саму концепцию исследования. Я как раз подумал…

— Но вы сами сказали, что он не скоро испытает жажду!

— О, Дидангул вовсе не испытывает жажды. Но вода для него — нечто большее, чем просто физическая необходимость. Это потребность эмоциональная и интеллектуальная. Особенно вода, которая находится рядом, но при этом остается недосягаемой. Нам трудно представить силу этой потребности, но ее оказалось достаточно, чтобы из желания добраться до влаги, содержащейся в телах пятнадцати тысяч живых людей, подвергнуть их мучительному обезвоживанию. Попробую кое-что предпринять.

Я беспечно подошел к штурманскому столу и налил себе воды. Закончив пить, я причмокнул губами и счастливо вздохнул. Затем двинулся обратно к огромному марсианину, взбалтывая воду в графине. Я молча поднял перед ним графин.

Пленник содрогнулся и попытался выпрямиться. Затем мучительным, почти умоляющим жестом он попытался дотянуться когтистыми лапами до сосуда с водой, но мешали прочные нити. Ухоженные заостренные когти громко заскребли по стеклу.

— Очень славная вода, — просвистел я. — Необычайно влажная. Мокрая. Очень, очень мокрая. Чудесная вода, такая приятная для твоей кожи, Дидангул. Прохладная и мокрая вода, которая могла бы весело течь по твоей глотке. Ты можешь получить ее, Дидангул, пить ее, плескаться в ней; она доставит тебе влажное, замечательное удовольствие. Что мы должны сделать, чтобы избежать взрыва?

Марсианин попытался закинуть огромный зеленый хвост на голову. Он распахнул длинные челюсти, потом сомкнул их снова. Его глаза, не мигая, уставились на графин с водой, который я держал так, что он не мог к нему прикоснуться.

Пленник просвистел несколько тактов, и я наклонился вперед, напряженно вслушиваясь. Бессмысленный жадный лепет — слов не разобрать.

Висновски вошел и остановился у двери, поняв значение этой сцены. Он еще не успел снять скафандр.

Я опять встряхнул кувшин, вода заплескалась внутри.

— Хорошая влажная вода для тебя, очень влажная, мокрая. Как нам остановить снаряд?

Опять неразборчивый свист, содрогания, конвульсии. Казалось, Дидангул жаждал воды сильнее, чем любое живое существо, которое мне когда-либо приходилось видеть.

— Единственная проблема состоит в том, — произнес я вслух, — что его психологическая блокировка относительно разглашения любой информации, способной помешать спасению, также сильна, а может быть, даже сильнее, чем желание заполучить воду.

— Большинство людей можно заставить выдать информацию второстепенной важности, однако даже самые жестокие пытки не способны вырвать у них какой-либо действительно важный секрет, — внезапно вмешался в разговор Висновски. — Даже у марсианина есть подсознание. Попытайся узнать у него что-нибудь на первый взгляд не слишком существенное, спроси его, например, какого типа этот снаряд.

Я помотал бутылкой с водой около пасти Дидангула.

— Очень много влаги, — соблазнял я, — прекраснейшая влага. Только расскажи нам, как работает этот снаряд, и ты будешь купаться и пить сколько влезет. Мы не хотим знать, как уклониться от него, — только его специфику. Расскажи нам о его сути, Дидангул, ради этой воды, которую ты видишь перед собой и вполне можешь заполучить. Почему он преследует нас? Почему он не пошел за спасательным катером? Вся эта влага достанется тебе одному.

Невразумительный свист. Затем еще один, и еще… Всем своим существом он был сосредоточен на бутылке с водой.

— Снаряд… притяжение… искусственная гравитация… нет источника энергии… только искусственное, увеличенное притяжение к… к ближайшему телу большей массы… — Он замолк, содрогнулся всем телом и, извиваясь, продолжил: — Самой большой массы, которая двигается с изменяющимся ускорением как все не…бес…ные тела… масса спасательного катера меньше массы корабля… дайте мне воды… дайте… я в ней нуждаюсь… так сильно…

Я перевел.

— Это может нам помочь?

— Да! — Капитан Скотт радостно оживился. — Искусственно увеличенная гравитация! Это, должно быть, одна из их последних научных разработок — перед самым концом. Все, что мы можем сделать, это отправить с корабля какой-то груз, обладающий большей массой, чем то, что останется на борту. А на яхте можно оставить, скажем, только людей, корпус и радарную связь. Необходимо присоединить наши гиродвигатели к этой большей массе — пусть работают в автоматическом режиме — и отправить весь конгломерат по другой дуге, в то время как корабль будет следовать прежним курсом. Затем, после космического взрыва, мы запросим помощи у базы на Луне…

— Извините, сэр, — вмешался Висновски, — мы не успеем спаять все это вместе. Следовательно, наспех собранные нами в единое целое отдельные части разлетятся в космосе, едва покинув корабль. Двигатели отправят по другой кривой только тот отдельный фрагмент, к которому будут присоединены, но отнюдь не всю конструкцию.

Я вспомнил о приборе, который штабные разрешили дать марсианам для развлечения. Преобразователь! Нейтрониум!

— Они химичили с ним с начала полета, капитан! Этот прибор они собирались отдать нам в обмен на свою свободу! Но преобразователь слишком мал. Только опытный промышленный технолог способен справиться с задачей и превратить в нейтрониум значительную часть массы корабля…

— С вашего разрешения, капитан Скотт, — вступил в разговор второй офицер, — я думаю, что мне это по силам. Дело в том, что в академии я специализировался в области промышленных космических технологий и преобразователи — мой конек.

— Тогда немедленно беритесь за дело. Возьмите в помощь любых членов команды по вашему усмотрению.

Второй офицер поспешно вышел. Я наклонился к Дидангулу чуть ниже, чем следовало бы. Он вцепился в графин. Капитан Скотт подскочил и вырвал графин из его когтей.

— Нам понадобится вся масса, которую мы сможем собрать, мистер Батлер. Вода, в которой плескались эти ящерицы, пойдет в преобразователь, — он злорадно хмыкнул. — Пускай пьют суп.

Висновски скорчил гримасу, глядя на изнемогавшего в своем углу марсианина.

— Мне вроде даже становится жалко этого малого. После всей этой встряски, мне кажется, мы могли бы позволить ему хотя бы промочить свисток.

— Судовая тревога, — объявил капитан, наклонившись к панели коммуникатора. — Командирам отделений предоставить любую необходимую помощь в распоряжение второго офицера и проследить, чтобы у него было все, что потребуется для адекватного выполнения задачи.

Всему личному составу, не занятому на срочных работах, немедленно явиться на мостик. Пленников тщательно связать и тоже доставить сюда. Внимание! Нам предстоит пережить взрыв в космосе. Мы не знаем наверняка, каковы будут его последствия и достаточно ли прочен корпус нашего корабля. Исходя из этого, в целях максимального использования даже малейших шансов на спасение приказываю всем собраться на мостике, ибо это самый центр корабля, а следовательно, наиболее защищенное и безопасное для нас место.

* * *
Три часа спустя Каммингс кратко доложил:

— Капитан Скотт, эти жуки пытаются унести экран и приборную доску с сотней переключателей!

Три усталых электрика стояли рядом с рулевым.

— Мы выполняем приказ, — лаконично сообщил один из них, размахивая электронным гаечным ключом.

— Секунду! — Капитан поспешно подошел к ним. — Сначала надо установить оптимальный курс. Та-а-ак… тридцать девять, пять-восемь, тридцать.

— Тридцать девять, пять-восемь, тридцать, — повторил Каммингс. — По дуге, вы, чертовы кузнецы! — Ему пришлось поспешно отскочить от приборной доски, когда электрики принялись выдирать крепления пульта из пола и потолка.

Суета на мостике возрастала, тут столпились все члены экипажа, начиная от рядового уборщика, не успевшего даже вымыть руки, и кончая сонным ночным вахтером. Вошел Джимми Троки и прислонил двух туго связанных марсиан к стене рядом с Дидангулом.

Рафферти и Голдфарб ругались — у них отобрали шахматы. Потрескивание корпуса яхты теперь превратилось в отчетливый воющий звук, переборки вибрировали. Я молился, чтобы второму офицеру удалось собрать в преобразователь необходимую массу до того, как сам корабль развалится на кусочки.

— Мистер Висновски! — завопил капитан, перекрывая назойливый вой и раздраженное бурчание людей, тесно прижатых друг к другу. — Мистер Висновски, я надеюсь, вы записываете все в бортовой журнал?!

— Прошу прощения, сэр, — отозвался Висновски. — Но бортовой журнал только что отправился в преобразователь. И сейчас за ним последует штурманский стол.

Капитан Скотт увидел, как двое людей проталкиваются через толпу к выходу, и покачал головой.

— Ну, в таком случае распорядитесь оставить на месте хотя бы видеоэкраны. Если мы переживем это, только они позволят впоследствии описать, как выглядит взрыв в космосе с близкого расстояния.

А ведь он прав, подумал я, проталкиваясь между чертыхающимися космонавтами поближе к мерцающему экрану. Капитан Скотт уже был возле него, и мы вместе наблюдали, как огромная неровная масса, которая уже заполнила пол-экрана, продолжает расти.

— Если второй офицер не поторопится… — начал капитан. — Я еще не поблагодарил вас за помощь, мистер Батлер. Я отправлю полный отчет командованию земной армии, как только… если мы приземлимся. Полный отчет. — Он улыбнулся. Не могу сказать, чтобы мне понравилась его улыбка.

Непонятно откуда донесся оглушительный грохот удара. Густая, пульсирующая оранжевая клякса, бывшая недавно гироскоростным двигателем корабля, появилась на экране за крошечной светящейся точкой, которая обозначала нейтрониум. Она двинулась по дуге прочь от корабля и мимо самонаводящегося снаряда. Все затаили дыхание.

Медленно, очень медленно странно очерченный бок снаряда стал поворачиваться. Жестокое и хитрое изобретение, казалось, медленно прокручивается вокруг своей оси. И вдруг я заметил, что оно начинает уменьшаться. Последовало за нейтрониумом!

В коридоре затопали шаги, и вошел второй офицер вместе с несколькими людьми из машинного отделения.

— Жаль, что у нас недостаточно скафандров! — с тревогой воскликнул капитан. — Конечно, флот укрепил «Солнечный удар» атомными каналами так, чтобы он мог выдержать любое прямое попадание в жизненно важные точки. Однако я бы с легкостью разнес такой корабль…

В помещении воцарилась мертвая тишина. По всему экрану расползлось яркое оранжевое свечение. Следом за ним возник расширяющийся конус безобразно глубокой, подавляющей черноты, столь отвратительной, что разум человека с содроганием отказывался ее воспринимать.

Я почувствовал, что у меня закаменели все мышцы, и я словно превратился в некое существо, обитающее вне времени и движения, обладающее лишь способностью невероятно медленно и мучительно мыслить. Затем меня швырнуло на экран — удар был такой силы, что я отлетел в сторону.

Звук — ужасный воющий звук, как будто завизжала сама Вселенная, — пронзил голову с невероятной силой молота, обрушенного на нее безумным маньяком. Создавалось впечатление, что каждая частичка корабля отчаянно сопротивлялась в борьбе за сохранение его жизнеспособности. Я малодушно впал в беспамятство, причем последним впечатлением стала куча людских тел, откатывающихся от неожиданно сморщившегося экрана. Однако на нем по-прежнему сияло фантастически ослепительное пятно белого света — в том месте, где разорванный на части космос словно пытался вновь свернуться вокруг самого себя. Пустое космическое пространство, которое никогда не должно было открываться…

— С Батлером все в порядке! — услышал я крик Висновски, чувствуя под головой твердый изгиб его колена. На месте экранов с потолка свисали и осыпались куски пластика. Люди со стоном поднимались на ноги. Пол вздыбился огромным, неправильной формы холмом.

— Все живы, — сообщил Висновски, помогая мне встать на ноги. — Пара сломанных костей, возможно, несколько незначительных внутренних повреждений… — в общем, ничего фатального. Никто не убит. Но корабль… Наш старик просто оплакивает его. Второй офицер только что вернулся и сообщил, что не осталось ни одного квадратного дюйма корпуса. Мостик и половина центрального отсека не затронуты, но все остальное — сплошной вакуум.

— Радар?

— О, мы раскочегарили вспомогательный. Сейчас они связываются с базой на Луне. В любом случае, взрыв в космосе уже привлек всеобщее внимание. Мы выкарабкаемся из жуткой передряги. Теперь это только вопрос времени — как скоро до нас доберутся спасатели.

Я взглянул на своих подопечных. Опутанные золотыми нитями, они выглядели сухими, несчастными, а кое-где виднелись синяки. Но их состояние оставалось достаточно хорошим, чтобы, как только судебные формальности будут выполнены, казнь все же состоялась.

Со мной же все в полном порядке. Я даже выдержал испытание в глазах такого старого космического волка, как капитан Скотт.

Правда, тогда я еще не осознавал, с каким блеском мне удалось выдержать экзамен на прочность. Едва мы добрались до Земли, по рекомендации Скотта командование земной армии отменило мою отставку. Да-да, именно! Отменило мою отставку! Они сказали, что я оказался слишком ценным специалистом в области общения с марсианами, чтобы отпустить меня до окончания судебного процесса. Они заявили, что, судя по рассказу капитана Скотта, я оказался невероятно полезным — специалистом высочайшего класса. Ну прямо-таки сливки космоса!

Это было пять лет назад. Дидангулу и его чешуйчатым друзьям приговор уже, конечно, вынесен, но по пятидесяти четырем пунктам обвинения из шестидесяти одного они еще имеют право на апелляцию. Бороться за жизнь им помогают самые талантливые адвокаты — впрочем, и сами они ребята не промах. Я пытался вычислить: если на рассмотрение апелляций по семи пунктам потребовалось пять лет, то сколько же времени уйдет на следующие пятьдесят четыре?..

Следует взять себя в руки и быть умницей, говорил я себе, оплакивая приказ об отставке, полученный на Марсе и вывешенный на стене казармы. Отставка? Для тебя, братец, это просто неразорвавшийся снаряд… снаряд-неудачник.

Неприятности с грузом

В последнюю войну капитан Андреас Стегго командовал легким негрейсером, а потом — мир, увольнение и — в качестве компенсации или награды — место совладельца Сагиттарианской звездоходной компании.

Это был крупный, можно даже сказать брутальный мужчина, привыкший к абсолютному повиновению членов своих экипажей. С другой стороны, экипаж на этот рейс набрали в последний момент из рекрутов, завербовавшихся на Альдебаране после того, как из-за внезапно вспыхнувших в системе из двадцати пяти планет беспорядков куча народу осталась без работы. Почти все они были ребята простого — чтобы не сказать грубого — нрава, весьма сообразительны и до ужаса независимы. Пассажиров в рейсе не было — за исключением меня. Перелет предстоял долгий, не меньше двух месяцев; груз тоже не вызывал воодушевления: десять тонн вонючего вискодия. Любой, обладающий хотя бы каплей мозгов, ни минуты не сомневался бы в том, что стоит ждать неприятностей. К сожалению, официальные требования к сотрудникам Сагиттарианской компании сводились к наличию университетского диплома и галактической лицензии; про мозги в них не говорилось ни слова.

Первое, что мы обнаружили, — это то, что вискодий упаковали не в диллитовые контейнеры, а в цистерну с неплотно прилегающей крышкой. Конечно, это экономило место в трюме; с другой стороны, это вносило заметный дискомфорт даже в столь элементарные функции, как дыхание. Признаюсь, мне неважно спалось при мысли о том, что произойдет, если крышка слетит-таки и зеленая слизь просочится из трюма в отсеки. Потом протек один из погрузочных трубопроводов: не выдержал избыточного давления при ускоренной закачке. «Награда» — корабль старый, да и к рейсу этому, первому после пяти лет простоя, ее готовили в спешке. Брин, корабельный сварщик, попытался заварить течь — и взорвался. Так и пришлось спустить его в коконе из запекшегося вискодия через шлюз в открытый космос.

Второго сварщика в экипаже не было; даже думать не хотелось, что случится, если возникнет необходимость что-нибудь заваривать…

Сразу по завершении траурной церемонии команда отправила к капитану Стегго делегацию, обвинившую его в преступной халатности: он, мол, не проверил погрузочные трубопроводы на предмет остатков вискодия сразу после старта. Еще они потребовали, чтобы этот их протест занесли в судовой журнал. Стегго посадил всех пятерых под замок. Потом он объявил, что отныне на борту установлена дисциплина согласно законам военного времени; всему командному составу предписывалось постоянно носить оружие.

Команда недовольно шепталась по кубрикам. Из того, что удалось подслушать мне, следовало, что они недовольны уменьшенным — в качестве наказания — рационом, а также более длинными вахтами: экипаж-то уменьшился.

Мистер Скандалли, старший моторист, зашел ко мне в каюту и предложил короткоствольный шмоблер. Вид железяки в добрый фут длиной не вызвал у меня особого энтузиазма.

— Боюсь, никогда не держал в руках ничего подобного.

— Еще и не такое придется подержать, — угрюмо заметил он. — До того как уйдем в подпространство. Когда альдебаранский сброд начинает бузить, без оружия не обойтись. И, кстати, пассажиры приравниваются к командному составу. Это не комплимент никакой, а суровая необходимость.

Он посмотрел на меня, вздохнул, убрал шмоблер в кобуру и ушел.

Не прошло и часа, как меня вежливо пригласили к капитану на мостик. Все это начинало мне изрядно надоедать, однако, с учетом обстоятельств, портить отношения с капитаном тоже не стоило. Пришлось подчиниться, но я твердо решил не принимать ничьей стороны — если, конечно, до этого дойдет.

Стегго нелепой громадиной возвышался над окружающей обстановкой, сидя в просторном капитанском кресле. На подбородке его серебрилась щетина — что, с учетом дешевизны депилосака, показалось мне неоправданно неопрятным.

— Мистер Скандалли сказал, вы не хотите, чтобы вас считали членом командного состава. Тем не менее, — он помахал в воздухе лапищей, словно отметая мои возможные возражения, — это не обсуждается. Вы, доктор Симс, работали в лабораториях флота, так ведь?

— Да. Роберт Симс, доктор физической химии, второй разряд, альдебаранский проект, CBX-19329.

Мне оставалось лишь надеяться, что мой голос не дрогнул.

Он пожелал проверить мои бумаги. Перелистывал он их с улыбкой.

— Никак не могу взять в толк, мистер Симс, почему человек, обладающий вашим положением в обществе, летит на борту неудобного грузовика, тогда как мог бы без проблем сесть на любой скоростной негрейсер или даже правительственный борт.

— Я лечу домой, чтобы повидаться с родными, с которыми не общался больше трех лет. — Пожалуй, у меня получалось говорить более-менее уверенно. — А флотскому персоналу не разрешается летать на боевых кораблях, если это не связано со служебной необходимостью. И если бы я выбрал перелет на лайнере, мне пришлось бы ждать не меньше полугода. Поскольку отпуск мой уже начался, «Награда» показалась мне хорошим вариантом.

Он еще пошуршал моими бумагами, потом поднял одну к свету.

— Хм… печать производит впечатление настоящей. Поймите меня правильно, я не всегда такой подозрительный. Однако наш маршрут проходит по секторам галактики, в которых боевые действия прекратились совсем недавно. Так что после вашей любопытной отповеди мистеру Скандалли — навещавшего вас, кстати, по моей просьбе — я подумал, что к вам стоит приглядеться повнимательнее.

— Я сказал мистеру Скандалли ровно то, что сказал бы на моем месте любой здравомыслящий пассажир. Поскольку я по всем правилам, в полном объеме заплатил за свой проезд, забота о моей безопасности лежит на вас, но никак не на мне, — палец мой потянулся к кнопке люка. — Теперь я могу идти?

— Минуточку, — капитан медленно повернул свою тяжелую башку. — Мистер Беллью, будьте добры, приведите сюда арестованных.

Мистер Беллью, судовой штурман — тощий белобрысый тип, — все время нашего разговора горбился над звездными картами. Услышав просьбу (точнее, приказ), он поморщился, но покорно встал и вышел. Не прошло и минуты, как он вернулся, ведя за собой пятерых мужчин.

Первым шел высокий — мне в жизни не приходилось встречать таких верзил — тип. Пожалуй, даже капитан уступал ему ростом. Наверное, силовые поля смирительного ошейника даже не доходили ему до колен. Устройство на шее позволяло ему дышать и кое-как ковылять, не более того. На остальных четверых красовались такие же ошейники.

— Рейджин, — представил верзилу капитан. — Я занес его в судовой журнал как главаря несостоявшегося мятежа. Имена остальных джентльменов я не могу выговорить, да и запоминать-то нет особого желания.

Мне оставалось только стоять и молчать — черт его знает, как держать себя в сложившейся ситуации. Внезапно высокий мужчина подал голос. Слова, похоже, давались ему с трудом, так сильно сдавливало смирительное поле его грудную клетку.

— Ты ответишь за это, Стегго, даже если мне придется выслеживать тебя по всей галактике.

Капитан улыбнулся.

— Расстрельная команда на Земле быстро тебя успокоит. А после моего доклада тебя не ждет ничего другого, кроме залпа шмоблерных разрядов.

Рейджин зарычал и все так же неловко, семеня, двинулся на него. Он явно намеревался врезаться в капитана, причинив, по возможности, наибольший вред. Стегго мгновенно вынырнул из кресла и швырнул его в ноги верзиле. Тот споткнулся о кресло и грохнулся головой о переборку. Металлическая обшивка загудела от удара.

Штурман помог ему подняться на ноги.

— Об этом я тоже доложу в рапорте, — хмыкнул Стегго. — А теперь, доктор Симс, я попросил бы вас проследовать со мной.

Оставив за спиной царивший на мостике беспорядок, капитан проводил меня в соседнее помещение, подошел к древнему интеркому, повозился с тумблерами и включил экран. Картинка заставила меня охнуть от неожиданности.

— Как видите, доктор, это трюм. Я специально подключил этот блок к камере трюма, в котором содержались мистер Рейджин с приятелями. Мне показалось, я разглядел на экране фигуру человека, склонившегося над Рейджином и кормившего его. Я послал мистера Скандалли и моего старпома проверить трюм, и мои подозрения подтвердились. Они обнаружили семь человек, которым не полагалось там находиться. Пятеро из них оказались женами арестантов; еще двое — членами команды. В настоящий момент все они также арестованы.

— Женщины! — меня этот факт тоже потряс. — На борту! Безбилетницы!

— Вам ведь наверняка известны правила проезда в условиях военного времени? Любая женщина, обнаруженная на борту межзвездного судна, если только не сопровождает армейский или флотский конвоир, приговаривается к смертной казни или другому сопоставимому наказанию по усмотрению военно-полевого суда. Так ведь гласит закон?

— Право же, капитан, этот закон принимался с целью противодействия членам феминистской Лиги Эйно, сотрудничавшей в годы войны с неприятелем. Он никогда не применялся к гражданским лицам.

— Из чего вовсе не следует, что его нельзя применить к гражданским. Я не сомневаюсь в том, что эти женщины на всем протяжении конфликта поддерживали наше правительство и даже, возможно, принимали участие в Битве за Мертвую Звезду. Но закон выражается на этот счет совершенно недвусмысленно. Саботаж Лиги дорого нам обошелся в дни войны, так что запрет женского присутствия на борту не допускает никаких исключений. — Крупное лицо его сделалось необычно задумчивым. Потом он протянул руку и выключил экран.

— Чего вы от меня хотите?

Он ткнул пальцем в журнал.

— Я подробно описал весь инцидент. Факт, что эти пятеро и двое других мало того, что попытались поднять мятеж на судне, но и сознательно провели на борт своих жен — в нарушение всех существующих законов. — Где-то у нас за спиной громко фыркнул Рейджин. — Я хочу, чтобы вы подписали бумагу в подтверждение того, что на борту действительно присутствуют женщины.

— Но я же не член команды! Я даже не сотрудник компании!

— Именно поэтому мне и нужна ваша подпись. Подпись независимого свидетеля. В случае, если вы откажетесь, с учетом законов военного времени и вашего полуофициального статуса флотского специалиста, я буду вынужден заподозрить вас в сочувствии бунтовщикам. Следовательно, вы будете помещены…

Он мог не продолжать. Пришлось подписать.

Стегго вежливо проводил меня к двери.

— Благодарю вас, мистер Симс. Мистер Беллью, будьте добры, соберите офицеров для военно-полевого суда.

Беллью побагровел как свекла.

— Но, сэр, не собираетесь же вы устроить военно-полевой суд до прибытия на Землю!

— Именно что собираюсь, мистер Беллью. И вы будете в нем заседать. Вспомните раздел Устава: «Любое торговое судно, подпадающее под категории ИАА, ИАБ или ИАВ, следующее в сопровождении боевых кораблей или без оного, по решению капитана может обладать статусом военного судна». И груз вискодия, несомненно, является достаточно опасным, чтобы наш рейс подпадал под категорию ИАВ. Более того, особенности нашей силовой установки не позволили бы нам связаться с соответствующими органами на Земле, даже если бы у нас на борту имелся передатчик для межзвездной связи, хотя у нас все равно его нету. Будьте добры, соберите суд.

Беллью, едва не задохнувшись, вскочил и выбежал с мостика. Надо же, подумалось мне, какой наш капитан законник. Должно быть, он протирал штаны в каком-нибудь штабе почти до самого конца войны, когда в бой начали посылать всех без разбору. Да и то, что его демобилизовали почти сразу, скорее, подтверждало это предположение. Короче, мистер Инструкция собственной персоной.

— Вы отдаете себе отчет, капитан, что все положения Устава, на которые вы ссылаетесь, действительны только в условиях военного времени?

— Отдаю. Военного положения пока никто не отменял. А теперь, доктор Симс, почему бы вам не вернуться в каюту?

Спорить с капитаном мне не хотелось; надеюсь, он не заметил моей попытки подбодрить Рейджина взглядом. Тот уставился на мой парплексовый джемпер, сдвинув при этом брови так, словно пытался принять чрезвычайно важное решение. Джемпер на мне был форменный, с тремя пальмами флотского служащего.

В мое отсутствие каюту обыскали. Кто именно, офицеры или команда — бог его знает. Неблагодарное это дело — сохранять нейтралитет; это хорошо ощутили на своей шкуре многие мелкие планетки. Чемодан и туалетные принадлежности перешерстили наспех, покидав содержимое обратно как попало. На самом деле меня беспокоило только изголовье кровати. Бластер-невидимка лежал на месте, на перекладине койки. Значит, ни сканером, ни даже цветным тальком не пользовались. Дилетанты. Уважающий себя космосыщик не обошелся бы без талька. Крошечный, совершенно прозрачный бластер перекочевал ко мне в карман.

Приятно было вытянуться на надувном матрасе, но мой взгляд сразу же упал на несессер с туалетными принадлежностями. Они явно проверяли полупустой тюбик депиллосака — не спрятано ли в нем чего-нибудь? Красную полку заляпали пятнами белой жижи. Что ж, там они ничего не нашли. И в чемодане тоже ничего подозрительного: вещи мною отбирались со всей возможной осторожностью. А ведь какое удачное решение: взять старомодный чемодан, а не удобный, компактный современный коллапсикон. Однако же, если вся эта заварушка примет серьезный характер, цена всем моим предосторожностям — грамм плутония в атомной печи. Черт бы побрал этого Стегго вместе с его законами военного времени. И черт бы побрал этого Рейджина. Черт бы побрал войну.

Мне снилась Земля.

Где-то в корме корабля отрывисто затрещали разряды. Бластер мгновенно оказался у меня в руке. Кто-то с воплем пробежал мимо люка. Свет погас, вновь загорелся и снова погас. Мой надувной матрас разом превратился в тоненькую тряпочку: компрессор тоже выключился. Что-то ударило в обшивку корабля и с шуршанием сползло к корме. Метеоритная пыль? Вряд ли — в этом-то районе космоса. Возможно, Стегго включил пожарные спринклеры. Или мятежники. Значит, на борту разразился мятеж. Что ж, атомный взрыв мне переживать уже доводилось. И аннигиляцию целого сектора пространства. И утечку молекулярной смазки на заводе фотонита на Ригеле VIII, из-за чего давление упало почти до нуля, лишив нас воздуха. Теперь, вот, еще и мятеж.

В люк забарабанили. Пришлось открыть. На полу в коридоре лежал человек, явно член экипажа. В груди его зияла дымящаяся дыра.

— Джобал! — прохрипел, почти прошептал он. — Молю тебя, Джобал… — Он икнул и застыл — похоже, навсегда. Люк мне удалось закрыть, только осторожно убрав его руку с комингса. А потом мне ничего не оставалось, как вернуться к койке и сесть. Кто это — Джобал? Друг? Жена? Любимая? Или один из его богов?

Так прошло, наверное, около часа. Спустя некоторое время до меня дошло, что на корабле стихли все звуки, не считая ровного гула двигателей.

В коридоре послышались шаги, остановившиеся у моего люка. Кто-то перешагнул через лежавшее тело. Потом люк распахнулся, и в каюту вошли двое здоровяков альдебаранцев. Оба держали в руках по шмоблеру, нацеленному мне в живот.

— Вас желает видеть капитан Рейджин.

Ага. Вот, значит, как все обернулось. Теперь каждый заплатит по счету. К какой стороне, интересно, они меня причисляют?

Спорить с ними мне тоже не хотелось. Бластер мне удалось, при выходе в коридор, сунуть в дальний от них карман.

Рейджин сидел в капитанском кресле. В отличие от Стегго он помещался в нем без труда, но вид при этом имел не менее внушительный. В углу по-прежнему корпел над картами Беллью. За исключением пятна крови на полу рубка выглядела в точности так же, как в прошлое мое посещение.

— Привет, мистер Симс, — улыбнулся распухшими губами Рейджин. Беллью не поднял головы. — Как видите, у нас тут кой-чего поменялось.

— Надеюсь, к лучшему.

— Угу. Нам тоже так кажется. — Он посмотрел мне за спину, на моих конвоиров. — Его обыскали?

— Ну… — начал один.

— Да он вряд ли… — пробормотал другой.

— Чтоб мне взорваться, как Сверхновая! Что, по-вашему, здесь — собрание Альдебаранского Благотворительного Общества? — Он вскочил на ноги и сразу сделался на две головы выше меня.

— Я могу вам помочь, капитан. — Бластер лежал у меня на ладони рукоятью вперед. Пару секунд он непонимающе смотрел на мою протянутую руку, потом быстрым движением взял у меня оружие. Пальцы его ощупали замысловатую поверхность, и он расплылся в улыбке.

— Да чтоб меня хвостом кометы прихлопнуло! Настоящий бластер! Маленький, но смертоносный. Я о таких штуках слышал, но даже не мечтал получить такой. Откуда же он у штатского?

— Я сотрудник лаборатории военного флота.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

— Может, так. А может, и нет. Все равно вас нужно обыскать.

Конвоиры шагнули ко мне.

— Минуточку. Я же сам отдал вам оружие. При желании я бы пристрелил вас быстрее, чем ваши дружки-зомби успели рот раскрыть. У меня с собой документы, которые мне решительно не хочется показывать кому-либо до прибытия на Землю. Если я правильно понял, вам от меня что-то нужно. Но если вы прочитаете эти документы, то ничего от меня не получите, а сами окажетесь по уши в неприятностях, по сравнению с которыми ваш мятеж — детские игрушки.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы переварить это.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Даже если у вас там еще что-нибудь припрятано, больше одного нашего вам все равно не убить. Только рыпнитесь, и из вас фарш сделают. А нам нужна ваша помощь.

Высокая светловолосая женщина с подносом в руках вошла и подала мне чашку с каким-то горячим питьем. Сок хийялау с Альдебарана. Похоже, страсти улеглись.

— Мы с Эльзой недавно поженились. Я ни за что не отдал бы ее на то, что этот садист называет «правосудием». Парни готовы были захватить корабль через тридцать шесть часов после старта из Бума-сити, но я сдерживал их, пока не обнаружили наших жен. Мы тут все простые шахтеры и мелкие торговцы; мы к этим дисциплинарным штучкам не приучены.

Взгляд мой против воли возвращался к красному пятну на полу.

— Стегго?

— Нет. Один из наших. Мы очень старались не допустить кровопролития. В результате мы потеряли больше людей, чем могли бы. Четверых.

— Пятерых, — поправил его один из моих конвоиров. — Там, у люка в его каюту, — он мотнул головой в мою сторону, — лежит еще один. В темноте не разглядеть, но сдается мне, это Ридек.

Рейджин кивнул.

— Значит, пятерых. Надо будет провести перекличку, когда снова запустим основной генератор. Пока у нас только аварийное питание. А теперь вот что мне от вас нужно, доктор: я хочу, чтобы вы подписали бумажку с описанием причин мятежа и свидетельством того, что Стегго и его офицеры, когда вы их видели в последний раз, находились в добром здравии, насколько это вообще возможно.

— Если я их увижу такими, подпишу.

— Увидите. Мы выделим им небольшой спасательный бот и достаточно припасов, чтобы хватило до ближайшей базы. Кстати, если хотите, можете улететь с ними. А то сами понимаете, судно, захваченное бунтовщиками…

— Нет, спасибо. — Мне ничего не оставалось, как держаться как ни в чем не бывало. — Я останусь здесь.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я почему-то не сомневался, что вы так и скажете. Странный вы человек, доктор. Что-то есть в вас такое… непонятное, только мне некогда выяснять, что именно.

— Ну вот и славно. Однако я полагаюсь на ваше слово. И полагаюсь на него потому, что вы не убили Стегго и его офицеров. Следовательно, у вас нет намерения заниматься пиратством. Что бы вы ни задумали, вы обещаете мне, что сделаете все, чтобы я по возможности быстрее попал на Землю или на планету, находящуюся под ее непосредственным управлением?

— Даю вам слово. Слово… бунтовщика.

Мы оба улыбнулись. Подходя следом за мной к люку, конвоир вдруг ткнул мне в спину раструбом шмоблера.

— Это я придумал, — сказал Рейджин, заметив мое удивление. — Когда Стегго доберется до цивилизованных мест, он расскажет все по-своему. Так пусть думает, что вас оставили на корабле против вашей воли. Это добавит вашим показаниям веса, да и защитит вас в случае чего. Вряд ли вам хотелось бы попасть под следствие.

— Спасибо.

Все-таки он оказался неплохим парнем, этот Рейджин.

Экс-капитан Стегго, старший моторист Скандалли и пятеро других офицеров лежали на полу спасательного бота; на шее у каждого красовался смирительной ошейник. Толстяк испепелил Рейджина взглядом.

— Выбросишь меня в космос в этой скорлупке, Рейджин? Ничего, я как-нибудь выберусь. Я еще увижу, как тебя испепеляют орудиями большого калибра!

Мой конвоир наклонился и плюнул ему в лицо.

— Конечно, выберетесь, — спокойно ответил Рейджин. — У вас с собой дюжина коллапсиконов со всем необходимым, — он хмыкнул. — А вслед за вами мы избавимся от этого поганого вискодия.

Он быстро подрегулировал смирительные ошейники: теперь они должны были автоматически отключить силовые поля через полчаса. Когда он склонился над Скандалли, от моего взгляда не укрылось, что грудь у старшего машиниста забинтована.

— Хочешь пари, приятель? — негромко произнес машинист. — Ставлю свои руки против твоих потрохов, что еще до того, как нас подберут, вы все будете греть нары в земной тюряге.

Рейджин широко улыбнулся.

— Я бы на вашем месте не нарывался, Скандалли. После того как вы заперлись в машинном отделении так, что моим людям пришлось едва ли не выкуривать вас оттуда. У многих на вас хороший зуб; они уж наверняка предпочли бы оставить вас на «Награде» — позабавиться.

Скандалли заметно побледнел.

— Что ж, вот и все. Приготовьтесь отчаливать. Этот парень, — он ткнул пальцем в меня, — останется с нами. И Беллью. Они теперь заложники.

Мы вышли, и люк за нами закрылся, но мы успели еще услышать голос Стегго.

— Доктор Симс! Мы вернемся! Вернемся! Мы…

Корабль вздрогнул — это пружины оттолкнули от него бот с офицерами.

На мостике Беллью перепечатывал написанные от руки показания Рейджина. Кроме нас с ним, здесь никого не было. Нам явно доверяли. Лицо у Беллью побледнело еще сильнее и заметно осунулось. Он казался мне слишком молодым для офицера, пусть даже несущего службу на торговом судне. Как он сюда попал? Услышав мой вопрос, Беллью оторвался от клавиатуры.

— Ну, даже не знаю, — ответил он, вынимая из принтера последний лист. — Сначала я удрал в море: начитался всяких-разных книжек. Из древних: ну там Конрада, Лондона, Нордхоффа, Холла. Потом в руки мне попали книжки о космосе: «Путешествия» Малларда, Суз, Йон Джим… В общем, решил я, что мне образования не хватает, и поступил в школу астронавигаторов. Но оказалось, в космосе такая же тоска, как в море.

Что ж, этому можно было посочувствовать.

— Романтику жизнь почти всегда кажется скучной. Так что, вы надеялись, что бунт на корабле сделает ее интереснее?

Он залился краской, и мне вспомнилось, какой больной был у него вид, когда капитан на него кричал.

— Да вовсе нет. Мы знакомы с Рейджином еще по Альдебарану-Шесть — планета называется Наскор. А с некоторыми другими мы вместе охотились на Альдебаране-Восемнадцать. Когда я нанялся сюда штурманом, то рассказал им о некомплекте команды, и они тут же поспешили наняться в матросы. Я даже помог им провести на борт жен. — Он вызывающе посмотрел на меня.

Разумеется, мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть в знак того, что с учетом обстоятельств я не вижу в этом ничего предосудительного. Парень продолжал:

— Я никогда раньше не летал со Стегго, но слышать о нем доводилось. Когда он затеял свой военно-полевой суд, я рассказал об этом Рильдеку и Гонде… Гонда — это тот мужик, который вас конвоировал. А они сообщили остальным. Ворвались сюда в самый разгар суда и захватили корабль. Стегго собирался выбросить тех ребят и их жен в открытый космос!

— Не самый красивый поступок. Однако я помню, феминистки из Эйно сумели в начале войны уничтожить три наших боевых эскадры. Эти люди знали, что женщинам находиться на борту строжайше запрещено. Ради чего им было идти на такой риск?

— Ну, они хотели поселиться в какой-нибудь системе, чтобы земля там была не на вес золота. Альдебаран почти целиком состоит из руд, так что свободных земель практически не осталось. А на астероиды в Солнечной системе за время войны цена упала в несколько раз, — вот они и подумали, что, скинувшись, сумеют прикупить один. Но женщин пришлось взять с собой — иначе проезд на лайнере обошелся бы им в половину всех сбережений. Билет с Альдебарана в Солнечную систему стоит недешево.

— Это вы мне говорите!

Подписать напечатанные им показания можно было, не покривив душой.

— Теперь, думаю, они рассчитывают схорониться на Отто или в одной из маленьких систем в тех краях, — подписанная стопка бумаг легла на край штурманского стола. — Не знаю, где именно, но наверняка это должна быть необитаемая система, по возможности неисследованная. Но вас-то доставят в родную Солнечную систему. Если корабль обнаружат в хорошем состоянии и обойдется без смертоубийств, не понадобится флотское расследование — тем более сейчас, после демобилизации. И вы же знаете, как старательно альдебаранские власти расследуют бунты и мятежи.

— Думаю, все кончится тем, что бумаги по этому делу перекочуют из папки «Пропали без вести» в папку «Разыскиваются за мятеж». Но вы не боитесь проблем с женщинами? Их же всего семь.

— Посмотрим. — Он потянулся, от чего висевшая на тщедушной груди складками форменная тельняшка даже расправилась. — Галактика велика, а бизнес после войны должен пойти в гору. В случае чего улизнем куда-нибудь еще, найдем какую-никакую работенку и отсидимся, пока страсти не улягутся.

В рубку вошел Рейджин и принялся рыться в картах. Выбрав одну, он, чертыхаясь под нос, принялся изучать ее. Беллью удивленно покосился на него и продолжал:

— Что до меня, я рад, что помог друзьям одолеть этого отпрыска канализационного насоса. Заодно узнаю, каково это — жить на необитаемом планетоиде.

— Боюсь, гораздо раньше вы узнаете, как пахнет плазма, — вдруг буркнул здоровяк альдебаранец. — Изначальный курс был проложен к Солнцу, так?

— Д-да, — заикаясь, пробормотал паренек, вскочив на ноги. — Н-но я думал, вы сможете управлять маршевыми двигателями. Я проложил новый курс, и все, что остается, это поменять вектор тяги для маневра.

— Ну да, мы можем управлять двигателями, как же, — Рейджин поморщился. — Можем, когда сопла можно отклонять, — он вскинул руку, сжимавшую пустоту. Мой бластер. — Будьте добры, доктор, — он сделал резкое движение невидимым стволом. — Искренне желаю — и настоятельно вам советую! — чтобы вы и на самом деле оказались химиком.

Мы — я впереди, он сзади, с бластером в руке, — проследовали к машинному отделению. Он жестом приказал мне войти, и мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Меньше всего мне верилось в то мгновение в мое бессмертие.

Вокруг махины двигателя — почему-то он показался мне вдвое больше обычного — сгрудились захватившие корабль альдебаранцы. При нашем приближении люди расступились, и взгляду открылась полупрозрачная зеленая масса.

— Скандалли! — дошло до меня. — Так вот что он имел в виду, угрожая вам в шлюпке. Вот, значит, что за шорох я слышал за переборкой во время мятежа.

— Угу. Этот чертов засранец заперся здесь почти на час. Один из загрузочных трубопроводов проходит совсем рядом с топливным баком. Короче, он сделал так, чтобы это дерьмо попало в движок. Хорошо хоть, оно загустело довольно быстро и не затопило весь корабль. Впрочем, толку-то с этого…

Блестящая масса, как и ожидалось, была тверда, как металл двигателя.

— Боюсь, удача вам изменила, Рейджин. Без подвижных сопел вам траектории не изменить, и из того, что мне известно про вискодий, вам их от него не отчистить. Этот корабль будет продолжать лететь к Солнцу.

— Корабль, может, и полетит, — безмятежно ответил он. — А вы нет.

Выражение лиц собравшихся мне не понравилось.

— Но вы же дали слово! И мне казалось, если кто и держит свое слово — так это вы!

— Мне очень жаль, доктор, но это как раз такой случай, когда я вынужден отступить от своих обещаний. Мы отдали большую часть нейтронного топлива этим, в спасательном боте, а на необитаемую систему нам никак не высадиться, если мы к ней не подойдем вплотную. Если мы окажемся в Солнечной системе, возможно, мне и удастся придумать что-нибудь правдоподобное про Стегго и его офицеров, а также пятерых членов команды, которых продырявили из шмоблеров. Беллью меня поддержит. Его офицерские показания тоже внесут свою лепту. Если мы все будем говорить правильно, и, если Стегго к этому времени еще не выловят, нам, возможно, и удастся выкрутиться. Но вы здесь человек чужой. Мы не можем положиться на то, что вы внезапно не вспомните наставления своего преподавателя по правоведению. Нет, вы или очистите двигатели, или станете первым заранее запланированным трупом.

В спину мне больно уткнулось сразу несколько стволов.

— Но, Рейджин… я же не специалист по клейкой слизи. Я физический химик. Вы вообще знаете, что такое вискодий? Даже студенты шутят: на что бы ни попал вискодий, его уже не отодрать. Он приобретает физические свойства вещества, с которым соприкасается, а тверже материала, из которого изготовлены камеры этого двигателя, во всей Вселенной, наверное, не найти. Попробуйте только сколоть эту скорлупу — и вы удалите ее вместе с кусками движка. Производители до сих пор пытаются разработать размягчитель. И на каждой упаковке предупреждение пользователям: не использовать вещество, если только не нужно склеить намертво.

— Что ж, доктор Симс, вам лучше проявить изобретательность, — бросил вожак через плечо. У самого люка он задержался. — Даю вам ровно три недели — по земному времяисчислению.

— Нет! Вы бы еще посоветовали мне измерять объем жидкости в сирианских дромах! В смысле, требовали бы что-нибудь, с чем я не знаком.

По природе я вовсе не саркастичен; мне просто стало страшно. Три недели на решение проблемы, с которой не справились лучшие умы Галактики! Без лаборатории, без оборудования… Куда уж мне, специалисту по нейтронию!

— Сходите кто-нибудь в медицинский отсек, поищите там скаралкс. — Я слышал, это средство давало неплохой результат при лечении раковых опухолей, случающихся при попадании жидкого вискодия на кожу. Рейджин кивнул и выбежал из машинного отделения. Что ж, по крайней мере, на кое-какое содействие можно было рассчитывать.

Вернулся он с упаковкой скаралкса, на которой крупными буквами было написано: ОПАСНО! ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ПО НАЗНАЧЕНИЮ ВРАЧА! ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ НАРУЖНОГО ПРИМЕНЕНИЯ!

Пальцы мои поспешно вскрыли упаковку. В ней лежали пять таблеток аспирина и пипетка для закапывания в глаза.

Спустя четыре дня Рейджин заглянул ко мне во время ежедневного обхода корабля. В голове моей к этому времени уже зрела мысль попробовать на движках термояд. Глаза мои покраснели от усталости. Никто не запрещал мне возвращаться в свою каюту, но выспаться не было ни малейшей возможности. Собственно, и выбор-то невелик: решить проблему и долететь до Земли живым или остаться без головы.

— Как дела, док? — поинтересовался верзила.

— Так себе. Я не могу слишком уж повышать температуру плазмы из риска повредить сами двигатели. Пробую греть эту дрянь короткими импульсами, она даже плавится, но твердеет слишком быстро. Ладно, что-нибудь да придумаю.

— Молодчага, — похвалил он меня. — Вот он, настоящий дух исследователя!

Он встретился со мной взглядом и поежился.

— Простите. Я не хотел вас задеть. Жаль, что нет здесь тех ублюдков, Стегго и Скандалли, — с удовольствием залил бы вискодий в их вонючие глотки. Хотя, — нехотя признал он, — возможно, они презирают нас в точности так же, как мы презираем их. Вам не повезло оказаться в этой заварушке.

Сквозь открытый люк в машинное отделение с живым интересом заглядывало несколько женщин в ярких альдебаранских платьях. Починка двигателей значила для них много — ненамного меньше, чем для меня.

— Не берите в голову.

— Видите ли, — почти извиняясь, объяснил он, — у нас здесь демократия. Настоящая, потому что у нас и условия почти те же, как те, в которых ее изобретали. Я всего лишь вожак; даже если бы я намеревался освободить вас, потому что вам доверяю, остальные не обязательно разделяют мое мнение.

— Понимаю. У вас ясная голова, Рейджин. Жаль, что в галактическое правительство берут только землян и сагиттарианцев.

— Угу. Вот и я так говорю. — Все рассмеялись. Напряжение немного спало.

— Говорил же я тебе, — обратился к соседу, опираясь на шмоблер как на трость, Гонда. — Док свой парень!

Долговязый бунтовщик подошел и остановился рядом со мной. Вместе мы смотрели на этот не поддающийся никакому воздействию вискодий — неподвижную зеленую глыбу. Нельзя сказать, чтобы это зрелище радовало глаз.

— Бесит, как подумаю о том, — нарушил молчание Рейджин, — что это прозрачное дерьмо не позволяет поменять вектор тяги, чтобы избежать патрульных судов с Земли, однако же работать двигателям не мешает.

— Такое уж это вещество, — меня одолела неодолимая зевота. — Слой его размазался по стенкам дюз, забив все зазоры, благодаря которым мы могли управлять вектором тяги. А прямолинейной тяге он не мешает… наоборот, он ее даже повышает. Но если убрать тягу, боюсь, он напрочь забьет дюзы.

— А если расколошматить всю эту дрянь вместе с движками? У нас есть гидравлические кусачки. Может, по частям удастся отчистить, а потом мои парни сварят все обратно. А?

— Нет. Разборка двигателя в полете опасна даже при наличии специального оборудования. Вы только облегчите работу земным патрульным судам, если окажетесь в системе без хода. И потом, корпус реактора вам не разобрать. То есть отчистить его куски от вискодия, может, и удастся, если очень постараетесь. Но, насколько я в этих штуках разбираюсь, скорее всего вы останетесь вообще без движков.

— Что для корабля, на котором нету передатчика, — это полный швах. Ладно, если ничего с этим не сделать, остается лишь поддерживать движки в более-менее пристойном состоянии. Я поручил парням смазывать камеры каждые шесть часов. Если верить инструкции, чаще нельзя.

Язык не сразу повиновался мне, но с третьей или четвертой попытки я смог выговорить:

— Смазывать? Какой смазкой?

Он удивленно нахмурился.

— Что значит какой? Машинным маслом. Ну, не земным, конечно…

— Ах вы, несчастные, безмозглые уроды! А ну скажите мне, есть ли на этой чертовой, самим космосом проклятой посудине молекулярная смазка?

Лицо его просветлело в отчаянной надежде. Он рявкнул приказ, один из его людей сорвался с места, бросился к шкафчику с инструментами и заглянул в него. Пару секунд спустя он издал торжествующий вопль, и все, кто находился в машинном отделении, с облегчением выдохнули.

— Без перчаток не трогайте! Там рядом должна лежать пара специальных перчаток!

Альдебаранец вернулся, держа в руках тяжеленный контейнер со стенками из чистейшего нейтрония. Внутри плескалась самая прекрасная алая жидкость, какую мне только доводилось видеть. Молекулярная смазка!

Это означало, что мужчины не окажутся на жутких космических плавильнях, а женщины — в лагерях, построенных для феминисток из Эйно. Ну, а я…

— Найдите мне пару загрузочных трубопроводов — чистых! Они единственные имеют защитный слой для перекачки жидкостей вроде вискодия. Подведите один конец к сливному трапу под затвердевшим вискодием, а второй протащите к наружному шлюзу. Если получится, мы сольем это дерьмо в открытый космос.

— Если получится! — эхом откликнулся Рейджин.

— Должно получиться! Если использовать все до последнего электрона. Должно сработать!

И все сработало. Мы вылили алую жидкость в бачок с сирианским машинным маслом. А потом закачали смесь под максимальным давлением, которого нам удалось добиться, в механизм поворота дюз маршевых двигателей. Потребовалось некоторое время, чтобы суперсмазка проникла в загустевший коллоид. А потом полупрозрачная оболочка, обволакивавшая поворотный механизм, начала медленно менять цвет с зеленого на алый.

Рейджин завопил и хлопнул меня по спине. Алый цвет вискодия становился все ярче, а сам он размягчался все сильнее по мере того, как приобретал физические свойства смазки. И, наконец, тонкие струйки начали стекать в сливной трап. Мы слышали, как он булькает в трубопроводе. По мере того как жидкость густела, движение ее замедлялось, и все же до шлюза — и открытого космоса — она дотекла своим ходом.

Один из бунтовщиков вызвался залезть в камеру под механизмом перекоса и собрал в нейтрониевый контейнер столько смазки, сколько удалось, — на всякий пожарный.

* * *
— Надеюсь, вы не обидитесь, — сказал Беллью, оторвавшись от своих карт, — но ребята… ну, они настаивают на том, чтобы, пока их боты будут отчаливать, вы оставались у себя в каюте. Не то чтобы они вам не доверяли, но…

— Они считают, что моя совесть будет спокойнее при разговоре с патрулем в Солнечной системе, если я не узнаю, куда они направились. Что ж, это понятно.

Он улыбнулся, показав кривые зубы.

— Вот именно. Кстати, пока вы там сражались с вискодием, меня не выпускали с мостика. А уж я-то с этими людьми знаком не первый год! Они считают, что я как офицер рискую меньше, чем, скажем, Рейджин, рискующий не только своей жизнью, но и жизнью жены. И, в общем-то, они правы. Поэтому я остаюсь с вами. Я лечу на Землю.

— Не боитесь, что я донесу на вас?

Карты возмущенно зашелестели, когда он повернулся в мою сторону. На лице его сияла широкая мальчишеская улыбка.

— Нет. Вы же не могли не заметить: мы обыскали вашу каюту перед мятежом. И не нашли ничего предосудительного. Кроме полконтейнера неиспользованного депиллосака, который не успел слиться из раковины.

Настал мой черед выпрямиться, затаив дыхание. Что за глупая оплошность!

— Рейджин утверждает, что это не значит ровным счетом ничего. Я все думал и думал об этом, пока не пришел к единственному возможному заключению. Зато теперь я знаю, что у вас ровно столько же интереса в том, чтобы я держал язык за зубами, как и у меня — в вашем молчании. Поэтому я лечу на Землю, и после того, как патруль завершит обычную проверку — а вряд ли стоит рассчитывать на иной исход после того, как Рейджин взял всю ответственность на себя и занес это в судовой журнал, — я отправлюсь своим путем, а вы, доктор Симс, — своим.

— Вы кому-нибудь еще сказали?

— Только Рейджину, уже после того, как вы разобрались с этой кашей в машинном отделении. Он мне не сразу поверил.

Рейджин с женой собирали вещи у себя в каюте. В момент моего прихода он как раз уложил примерно половину из девяносто пяти томов Галактической Энциклопедии. Попадая в силовое поле коллапсикона, каждый том уменьшался в размере и массе примерно в двадцать раз. Несколько десятков миниатюрных книг уже лежало на дне механического саквояжа.

Повинуясь жесту мужа, альдебаранка молча встала и вышла из каюты. Мне пришлось откашляться.

— Не открывайте эту штуку слишком резко, когда будете распаковываться. А то на вас обрушится бумажная лавина.

Он неловко поерзал.

— Знаю. Мне уже приходилось пользоваться коллапсиконами.

Мы помолчали.

— И как вы собираетесь жить на пустынном планетоиде? Вы же не сможете выращивать пищу без кислорода.

— Ах, это? Мы потратили уйму денег на экстракторы, так что сумеем добыть необходимые элементы почти из чего угодно. Для начала сойдет, а там разберемся.

— А книги? Они для ваших детей?

— Угу. Эльза хочет завести много детей. И уж я прослежу, чтобы они выросли со всеми знаниями, что способна дать им галактика. — Рейджин кашлянул. — И все-таки, доктор, клянусь Черной дырой в созвездии Лебедя, я не понимаю, почему вы не могли подождать? Тем более вы же на флоте служите! Какие-то несчастные полгода, и возобновят свои рейсы лайнеры, и все будет законно и легально…

— У меня сын в военно-космическом госпитале на Земле. Мы не виделись уже три года, а права на внеочередной перелет на военном борту у меня нет. Через шесть месяцев я, возможно, просто не застану его в живых.

— Ну, тогда ясно. Но ваши документы…

— Согласно моим документам я — доктор Р. Симс, сотрудник лаборатории физической химии Военно-космического флота, специалист проекта СВХ-19329, с Альдебарана. Хорки, мой начальник, оформил их по моей просьбе именно так, отпустил меня в бессрочный отпуск и пожелал удачи.

Он, наконец, пожал мне руку, дружески улыбнулся и проводил до люка.

— Не беспокойтесь насчет Беллью. Он славный парень. Он вообще рассказал о своей догадке только потому, что решил лететь на Землю и хотел, чтобы вы знали, что он нисколько этого не опасается. Ну, может, всяких там книг поначитался.

Перед отлетом на планетоид бунтовщики показали нам с Беллью, как управлять вектором тяги. В общем, Беллью работал с картами, а мне достались машины. Оно и к лучшему — так мне было спокойнее.

— А знаете, — лениво протянул Беллью в ожидании, пока патруль на границе Солнечной системы разрешит нам следовать дальше. — Все мои мысли сейчас об одном: о маленьком баре в Нью-Йорке. Маленьком старом баре, где я, наконец, наберусь до чертиков.

Что ж, это его право. Что до меня, мне мечталось о салоне Макса в Чикаго. Салоне, в котором мне, Роберте Симс, доктору химических наук, доктору физических наук, доктору технических наук — сделают восхитительный, настоящий земной перманент. После того, конечно, как волосы отрастут.

Открытие Морниела Метьюэя

Перемене, произошедшей в Морниеле Метьюэе с того момента, когда его открыли, поражаются все. Все, но не я.

Его помнят неопрятным, бесталанным художником из Гринвич-Виллиджа, который каждое второе предложение начинал с местоимения «я», а каждое третье заканчивал с «мне». Он мог служить идеальной иллюстрацией вконец обнаглевшего от собственной трусости человека, подозревающего в глубине души, что он бездарь, и это еще мягко сказано, зато уже через полчаса разговора с ним у вас уши вянут от беспардонного хвастовства.

Я-то знаю причину произошедшей с ним перемены, его внезапной скромности и столь же внезапного оглушительного успеха. Дело в том, что я стал свидетелем того, как его «открыли»… хотя и не уверен, что это слово верно отображает суть события. По правде говоря, я вообще не знаю, какое слово подходит к этому случаю с учетом полной его невероятности — заметьте, я не сказал «невозможности». Все, что я знаю наверняка, — так это то, что попытка найти во всем этом логику вызывает у меня колики в животе и отчаянную боль в висках.

В тот день мы как раз говорили о том, как его откроют. Я осторожно примостился на деревянном стуле в его холодной маленькой студии на Бликер-стрит — болезненный опыт научил меня избегать мягкого кресла. Это кресло, можно сказать, почти целиком оплачивало Морниелу аренду студии. Оно представляло собой нечто бесформенное, с грязной обивкой, довольно высокое в передней своей части и весьма низкое в задней. Стоило вам усесться в это кресло, как все содержимое ваших карманов вываливалось из них и пропадало в переплетении ржавых пружин и гнилых деревяшек. Морниел имел обыкновение радушно предлагать «почетное место» каждому новому знакомому, и пока тот ерзал в попытках найти такую точку, где его не кололи бы пружины, в глазах у Морниела появлялся жадный охотничий блеск. Ведь чем сильнее ерзал новичок, тем больше всякой всячины вываливалось у него из карманов. А после того, как гость откланивался и уходил, Морниел разбирал кресло и подсчитывал трофеи — ни дать ни взять владелец лавочки, изучающий состояние кассы после распродажи.

Сидя же на стуле, следовало лишь соблюдать бдительность, потому что он мог рассыпаться. Самому Морниелу это не грозило: он-то всегда сидел на кровати.

— Жду не дождусь того дня, — говорил он, — когда какой-нибудь галерист… ну там или критик, обладающий каплей мозгов, увидит, наконец, мои работы. Этого не может не случиться, Дейв, я точно знаю. Я просто слишком хорош для этого. Порой мне даже страшно становится, как подумаю, насколько я хорош: ну откуда столько таланта в одном человеке?

— Ну, — неуверенно пробормотал я, — есть ведь еще…

— Не то чтобы таланта было слишком много, — продолжал он, явно опасаясь, что я его неправильно понял. — Мне-то такой талант, слава богу, по плечу. У меня для этого достаточно духовных сил. Но окажись на моем месте кто помельче, его бы такой груз в лепешку раздавил. Груз неимоверной проницательности, осознания, так сказать, духовного гештальта. Его сознание такая ответственность в клочья бы порвала! Но не мое, Дейв. Только не мое.

— Что ж, хорошо, — сказал я. — Рад это слышать. А теперь, с твоего позволе…

— Знаешь, о чем я думал сегодня утром?

— Нет, — признался я. — Но, честно говоря, я не…

— Я думал о Пикассо, Дейв. О Пикассо и Руо. Я пошел прогуляться по рынку, позавтракать — ну, сам понимаешь, цапнуть где что плохо лежит — и задумался о судьбах современной живописи. Я много об этом думал, Дейв. И мне за нее тревожно.

— Правда? — удивился я. — Ну, мне кажется, что…

— Я шел по Бликер-стрит, а потом свернул на Вашингтон-сквер-парк и все думал: кто вообще делает сейчас в живописи что-то хоть мало-мальски важное? И на ум пришло только три имени: Пикассо, Руо и я. Ведь нет же больше никого оригинального, заслуживающего внимания! Всего три имени на чертову прорву людей, марающих сегодня холсты по всему миру. Только трое, и никого больше. Знаешь, каково это — чувствовать себя таким одиноким?

— Могу себе представить, — кивнул я. — Но ведь…

— А потом я спросил себя: почему это так? Почему истинные гении встречаются так редко? Есть ли этому какое-то статистическое обоснование, какая-то квота, выделяемая Провидением на каждый исторический период? Или причина не в этом? И почему, черт подери, меня не открыли до сих пор? Я долго думал над этим, Дейв. Я думал над этим старательно, сосредоточенно, потому что это очень важный вопрос. И знаешь, какой ответ пришел мне в конце концов в голову?

Я сдался, пересев в кресло — не слишком глубоко, конечно же, — и выслушал от него теорию эстетики, которую до того имел счастье выслушивать по меньшей мере дюжину раз от дюжины других художников из Гринвич-Виллиджа. Единственное, чем эти теории различались, — это тем, кто именно являлся наиболее идеальным воплощением излагаемой эстетики. Возможно, вас не удивит то, что Морниел считал таковым себя.

Он приехал в Нью-Йорк из Питтсбурга, штат Пенсильвания, — долговязый, неуклюжий юнец, который терпеть не мог бриться и пребывал в блаженной уверенности, что умеет писать. В те дни он боготворил Гогена и пытался подражать ему на своих холстах. Еще он мог часами разглагольствовать о непостижимой простоте наивного искусства. Сам он считал, что говорит с бруклинским акцентом, но на деле говор его был и остался питтсбургским.

Увлечение Гогеном прошло у него быстро, стоило ему только прослушать несколько лекций в лиге студентов-художников и отрастить свою первую спутанную бороду. Со временем он выработал собственный стиль, который называл «грязное на грязном». Художником он был отвратительным, в этом нет ни малейшего сомнения. Говоря так, я основываюсь не только на моем собственном мнении — а я как-никак снимал квартиру вместе с двумя современными художниками и целый год был женат на третьей, — но и на отзывах хорошо разбирающихся в искусстве людей, которые, будучи личностями независимыми и незаинтересованными, внимательно изучили его работы.

Один из них, весьма уважаемый критик современного искусства, при виде картины, которую Морниел практически силой навязал мне в качестве подарка и несмотря на все мои протесты собственноручно повесил у меня над камином, на некоторое время лишился дара речи.

— Он не просто ничего не хочет передать изобразительными методами, — высказался он, когда язык снова начал ему повиноваться, — но даже не дает себе труда применить эти методы. Белое на белом, грязное на грязном, беспредметность, неоабстракционизм — хоть как назовите, но в любом случае это пустышка. Совершенная пустышка! Он просто еще один из многочисленной своры обиженных на весь белый свет пустобрехов-дилетантов, заполонивших Виллидж.

Вы можете спросить, зачем я тогда тратил время на Морниела? Ну, он жил за соседним углом. По-своему он был довольно-таки колоритным типом. И когда мне не удавалось написать за бессонную ночь ни строчки упрямо сопротивляющегося стихотворения, мне часто начинало казаться, что неплохо было бы заглянуть к нему в студию и отдохнуть за разговором, не имеющим никакого отношения к поэзии и к литературе в целом. Беда только, я всегда упускал из виду один существенный момент: этот разговор неизменно сводился к монологу, в котором мне позволялось лишь вставлять время от времени реплики, да и то — сплошь междометия. Видите ли, разница между нами заключалась в том, что меня хоть иногда, но печатали, пусть и в журналах-однодневках, предпочитавших расплачиваться не деньгами, а бесплатной годовой подпиской. Он же не выставлялся ни разу.

Впрочем, имелась еще одна причина, по которой я поддерживал с ним отношения. И связана она была с тем талантом, который у него имелся вне всякого сомнения.

Дело в том, что жил я тогда небогато, чтобы не сказать бедно. Я не мог позволить себе ни хорошей писчей бумаги, ни дорогих книг — в общем, штук, которые в моем писательском ремесле были бы вовсе не лишними. И когда мне очень уж хотелось чего-нибудь этакого — ну, например, нового собрания сочинений Уоллеса Стивенса, — я приходил к Морниелу и просто говорил об этом. Затем мы шли в книжный магазин, но заходили в него порознь. Я заводил с продавцом разговор о каком-нибудь редком, еще не вышедшем из печати издании, которое я подумывал заказать, а Морниел, дождавшись, когда я целиком завладею вниманием продавца, незаметно завладевал Стивенсом (за которого я обязательно заплачу, как только дела наладятся). По этой части ему не было равных. И ни разу, ни единого разочка его ни в чем не заподозрили, не говоря уже о том, чтобы поймать за руку. Разумеется, за эти услуги мне приходилось расплачиваться участием в аналогичных мероприятиях в магазинах товаров для художника, чтобы Морниел мог пополнить свои запасы холстов, красок и кистей — однако и это в конечном счете мне окупалось сполна.

Единственное, что не окупалось, — это чудовищная скука, которую мне приходилось терпеть, выслушивая его разглагольствования, а еще терзания совести: ведь я прекрасно понимал, что у него даже мысли не возникало о том, чтобы заплатить за все позаимствованное добро. Ну да ладно, я заплачу… когда смогу.

— Но, наверное, — говорил он теперь, — я не так уникален, как мне кажется. Наверняка рождаются и другие люди, обладающие подобным потенциалом, однако талант погибает в них прежде, чем они достигают творческой зрелости. Как? Почему? Что ж, давай исследуем роль, которую общество…

И тут я заметил ЭТО — стоило ему произнести слово «общество», как на стене прямо передо мной проявился мерцающий, окрашенный в багровые тона силуэт ящика, внутри которого угадывался такой же мерцающий силуэт человека. Все это происходило футах в пяти над уровнем пола и казалось колышущимся маревом над разогретым жарой асфальтом. А потом все исчезло.

Однако время года было совсем не подходящее для летнего марева. И я никогда не страдал зрительными галлюцинациями.

Впрочем, решил я, возможно, я просто разглядел образование новой трещины на стене у Морниела. Дело в том, что помещение не предназначалось для студийной живописи — изначально оно было обычной квартирой без горячей воды, зато со сквозившими окнами. Кто-то из давних жильцов посносил в ней все перегородки. Располагалась она на верхнем этаже, и крыша время от времени протекала, отчего стены сплошь покрывались замысловатым, волнистым узором линий, оставленных стекавшими струйками воды.

Но откуда этот багровый оттенок? И что это за силуэт человека в ящике? Для простой трещины в стене многовато, не так ли? И потом, куда все это делось?

— …извечный конфликт с индивидуалистом, настаивающим на своей индивидуальности, — продолжал Морниел. — Не говоря уже о…

Его перебила череда мелодичных звуков. А потом багровое мерцание возникло вновь, на сей раз посередине комнаты и в двух футах над полом. При всей призрачности линий в них вновь угадывался силуэт человека в ящике.

Морниел вскочил с кровати и уставился на него.

— Какого… — начал было он, но тут все снова исчезло. — Ч-что за… — он даже начал заикаться. — Что происходит?

— Не знаю, — признался я. — Но что бы это ни было, это явно намерено сюда попасть.

Снова послышались мелодичные звуки, и появился алый ящик, на этот раз покоящийся основанием на полу. Он темнел, сгущался и вроде как делался материальным. Ноты становились все выше и тише, и, когда ящик окончательно лишился прозрачности, стихли совсем. В стенке ящика отворилась дверца, и из нее вышел мужчина в забавной, в мелких завитушках одежде. Он посмотрел сначала на меня, потом на Морниела.

— Морниел Метьюэй? — осведомился он.

— Д-да, — признался Морниел, отступая к холодильнику.

— Морниел Метьюэй, — произнес человек из ящика, — меня зовут Глеску. Я явился к вам с наилучшими пожеланиями из две тысячи восемьсот сорок седьмого года от Рождества Христова.

Никто из нас не нашелся чем ответить на это, поэтому мы просто промолчали. Я встал и подошел к Морниелу — на подсознательном уровне я испытывал сильное желание находиться ближе к чему-то знакомому, привычному. Так, живой картиной, мы постояли некоторое время.

Две тысячи четыреста восемьдесят седьмой год от Рождества Христова, думал я. В жизни не видел никого, одетого так. Более того, я даже вообразить себе не мог, что так можно одеваться, а уж воображением меня бог не обидел. Одежда была не то чтобы насквозь прозрачная, но и не то чтобы совсем уж непроницаемая взгляду. Спектральная — вот, пожалуй, самое подходящее определение: она была разноцветная, и цвета эти постоянно сменяли друг друга, словно играли в догонялки вдоль по завиткам. В этом имелась какая-то система, но уловить ее моему глазу не удавалось.

Сам же мужчина, этот мистер Глеску, ростом почти не отличался от нас с Морниелом, да и лет ему было — на глазок — не больше наших. Но имелось в нем что-то такое… ну, не знаю, назовите это качеством — настоящим, неподдельным качеством, которому позавидовал бы герцог Веллингтон. Или я назвал бы это цивилизованностью; да, точно: в жизни не видел более цивилизованного человека.

Первым нарушил молчание гость.

— А теперь, — произнес он хорошо поставленным, сочным баритоном, сделав шаг вперед, — наверное, пора приступить к принятому в двадцатом столетии ритуалу рукопожатия.

Так что мы приступили к принятому в двадцатом столетии ритуалу рукопожатия. Сначала Морниел, потом я, оба с легкой опаской. М-р Глеску же пожимал руки с забавной осторожностью; так, наверное, фермер из Айовы в первый раз в жизни ест, пользуясь палочками. Покончив с ритуалом, он отступил на шаг и улыбнулся нам. Точнее, Морниелу.

— Что за минута! — произнес он. — Выдающаяся минута!

Морниел сделал глубокий вдох, и я понял, что многолетняя практика общения с появляющимися в самый неожиданный момент сборщиками арендной платы не прошла для него даром. Он приходил в себя, и шестеренки у него в голове снова набрали обороты.

— Почему «выдающаяся»? — поинтересовался он. — Что в ней такого особенного? Вы что, машину времени изобрели?

М-р Глеску не удержался от смеха.

— Я? Изобрел? Нет, нет. Машину времени изобрела Антуанетта Ингеборг в… в общем, уже после вашего времени. Мне не хотелось бы останавливаться на этом подробнее, тем более что в моем распоряжении всего полчаса.

— Почему полчаса? — спросил я. — Не то чтобы меня это так уж интересовало, просто вопрос показался мне вполне подходящим.

— Энергии скиндрома хватает лишь на полчаса, — объяснил он. — Скиндром это… ну, скажем так: это передающее устройство, позволяющее мне появиться в вашем времени. Однако расход энергии при этом настолько велик, что путешествия во времени осуществляются раз в пятьдесят лет. Отправиться в прошлое — это награда вроде вашей Гобелевской… я правильно назвал? Гобелевская? Ну, главная награда в вашу эпоху?

Тут меня озарило.

— Вы, случайно, не Нобелевскую премию имеете в виду?

Он оживленно закивал головой.

— Да, конечно! Нобелевская премия. Правом совершить путешествие во времени награждаются выдающиеся ученые — так же, как в ваше время Нобелевской премией. Раз в пятьдесят лет Гардунакс избирает наиболее выдающегося… ну, в общем, примерно так. До сих пор, конечно, награду присуждали историкам, и они профукивали ее на осаду Трои, или первый атомный взрыв в Аламогордо, или открытие Америки — на всякую ерунду подобного рода. Но в этом году…

— Правда? — перебил его Морниел. Голос его чуть дрогнул. Мы оба вдруг сообразили, что его имя известно м-ру Глеску. — А вы на чем специализируетесь?

М-р Глеску отвесил нам легкий поклон.

— Я занимаюсь историей искусства. И объектом моего изучения…

— Что? — спросил Морниел. Надо сказать, голос его больше не дрожал, а сделался определенно вкрадчивым. — Что за объект?

М-р Глеску снова чуть поклонился.

— Вы, мистер Метьюэй. Скажу вам без преувеличения, в моем времени я являюсь крупнейшим специалистом по жизни и творчеству Морниела Метьюэя. Объектом моего исследования являетесь вы.

Морниел побелел. Неверными шагами он добрел до кровати и сел так осторожно, словно боялся разбить свою стеклянную задницу. Несколько раз он открывал и закрывал рот, не в силах издать ни звука. В конце концов он судорожно сглотнул, стиснул кулаки и, похоже, взял-таки себя в руки.

— В-вы хотите сказать, — прохрипел он, — что я знаменит? ТАК знаменит?

— Вы — знамениты? Вы, дорогой сэр, более чем знамениты. Вы — один из немногих бессмертных, порожденных человечеством. Как я написал — и, полагаю, это мое наблюдение весьма точно отображает суть вещей — в своей последней книге, «Метьюэй, Человек, Определивший Будущее», «…часто ли выпадает на долю отдельной личности…»

— ТАК знаменит… — Его белокурая борода перекосилась так, словно Морниел был готов вот-вот заплакать. — Так знаменит!

— Именно так, — заверил его м-р Глеску. — С кого, как не с вас, началась современная живопись во всем ее великолепии? Кто тот человек, чье композиционное мышление и мастерское обращение с цветом определяли пять последних столетий пути развития архитектуры, кто несет личную ответственность за облик наших городов, почти любого достойного внимания артефакта, да что там — нашей повседневной одежды?

— Я? — слабым голосом спросил Морниел.

— Вы! В истории искусств нет ни одного другого человека, оказывавшего такое влияние на самые разные области творчества на протяжении такого долгого срока. С кем могу я сравнить вас, сэр?

— С Рембрандтом? — осторожно предположил Морниел. — С Леонардо?

М-р Глеску осклабился.

— Рембрандт и да Винчи — в одном контексте с вами? Да вы смеетесь! Им недостает вашей универсальности, вашего космического мироощущения. Нет, чтобы найти кого-то, хоть отдаленно сопоставимого с вами, нам придется выйти за рамки изобразительного искусства — возможно, в область литературы. Шекспир с его глубочайшим пониманием современности, со сложными органными партитурами поэзии и неоценимым влиянием на дальнейшее развитие английского языка… но даже Шекспир, боюсь, даже Шекспир, — он сокрушенно покачал головой.

— Ух ты! — выдохнул Морниел Метьюэй.

— Кстати, о Шекспире, — вмешался я. — Вам не приходилось слышать о поэте по имени Дэвид Данцигер? Дожило ли до ваших дней что-нибудь из его сочинений?

— Это вы?

— Да, — с готовностью подтвердил я человеку из 2487 года. — Это я, Дейв Данцигер.

Он наморщил лоб.

— Хм, не помню… к какому поэтическому стилю вы себя относите?

— Ну… есть разные определения. Наиболее распространенное название — антиимажинизм. Антиимажинизм или постимажинизм.

— Нет, — признался м-р Глеску, подумав немного. — Единственный поэт, которого я помню из вашего времени и географического региона, — это Питер Тедд.

— Кто такой Питер Тедд? Никогда о таком не слышал.

— Должно быть, его еще не открыли. Но не забывайте, я специалист по изобразительному искусству, не по литературе или поэзии. Вполне вероятно, — утешающим тоном продолжал он, — если вы назовете свое имя специалисту по незначительным поэтам двадцатого века, он без особого труда вспомнит ваши работы. Да, вот так.

Я покосился на Морниела — тот ухмылялся мне с кровати. Он уже совершенно пришел в себя и явно начинал оценивать ситуацию с точки зрения получения выгоды. Ситуацию в целом. Свое положение. Мое. Я решил, что ненавижу его до последнего волоска. Скажите на милость, почему удача улыбается таким, как Морниел Метьюэй? Ведь столько на свете художников — достойнейших людей, в противоположность этому хвастливому треплу… Часть моего сознания, правда, отвлеклась на другое. Хорошо известно, говорил я себе, что истинная ценность произведений искусства становится очевидной лишь по прошествии времени. Достаточно вспомнить всех тех, кто при жизни считался звездами первой величины, а сегодня начисто забыт — ну, например, современников Бетховена, при его жизни бывших куда популярнее… И кто их помнит, кроме узкого круга музыковедов? И все же…

М-р Глеску покосился на указательный палец правой руки, на сгибе которого пульсировала маленькая темная точка.

— Мое время на исходе, — сказал он. — И хотя для меня огромное, неописуемое счастье находиться в вашей студии, мистер Метьюэй, видеть вас, можно сказать, во плоти, не позволите ли вы мне просить вас о небольшом одолжении?

— Да, конечно, — кивнул Морниел, вставая с кровати. — Для вас ничего не жалко. Чего бы вам хотелось?

М-р Глеску сглотнул, словно собирался постучаться в Райские Врата.

— Я надеялся… уверен, вы не будете против… Не могли бы вы показать мне картину, над которой сейчас работаете? Одна мысль о том, что я увижу работу Метьюэя — незавершенную, с непросохшей краской… — Он зажмурился, словно не веря, что все это происходит с ним наяву.

Морниел радушным взмахом руки пригласил его к мольберту и снял с картины чехол.

— Я хотел назвать это… — тут голос его сделался масленым, как бутерброд, — «Фигуральные фигуры за номером…».

Медленно, в предвкушении м-р Глеску открыл глаза и подался вперед.

— Но, — произнес он после долгого молчания, — это ведь не ваша работа, мистер Мэтьюэй?

Морниел удивленно повернулся и посмотрел на холст.

— Да нет, точно моя. «Фигуральные фигуры за номером двадцать девять». Узнаете?

— Нет, — признался м-р Глеску. — Не узнаю. И это факт, за который я особенно признателен. Может, покажете что-нибудь еще? Что-нибудь из более поздних работ?

— Эта по времени самая поздняя, — немного неуверенно пробормотал Морниел. — Все остальные более ранние. Вот, может, вам эта понравится? — он снял со стеллажа другой подрамник с холстом. — Я назвал это «Фигуральными фигурами за номером двадцать два». Мне кажется, это вершина моего раннего периода.

М-р Глеску пожал плечами.

— Это похоже на то, как если бы очистки с палитры наложили поверх очистков с палитры.

— Верно! Только я называю это «грязным по грязному»! Да вы, наверное, и так это знаете, раз специализируетесь на моем творчестве. А вот «Фигуральные фигуры за но…».

— Не соблаговолите ли оставить пока эти… эти фигуры, мистер Метьюэй? — взмолился Глеску. — Мне хотелось бы посмотреть что-нибудь из ваших работ с цветом. С цветом и формой!

Морниел почесал в затылке.

— Вообще-то я довольно давно не работал в цвете… А, погодите! — он улыбнулся и принялся рыться на верхней полке стеллажа, а немного погодя спустился со старым холстом. — Вот, одна из немногих работ, которую я оставил от своего прошлого, мутно-крапчатого периода.

— И я понимаю, почему, — пробормотал м-р Глеску себе под нос. — Это решительно… — он пожал плечами так энергично, что едва не коснулся ими ушей; жест этот хорошо знаком каждому, кто видел критика в боевой обстановке. После такого жеста слова абсолютно излишни; если вы художник, на чью работу этот критик сейчас смотрит, все и так ясно.

Морниел тем временем снимал с полки картину за картиной. Он совал их под нос Глеску, сжавшего губы так, словно его вот-вот вырвет.

— Ничего не понимаю, — признался м-р Глеску, глядя на сплошь заваленный холстами пол. — Все это, очевидно, написано до того, как вы открыли себя и нашли свою уникальную технику. Но я ищу хотя бы крошечный намек на грядущую гениальность. А нахожу лишь… — он оглушенно тряхнул головой.

— А как вам эта? — тяжело дыша, спросил Морниел. М-р Глеску оттолкнул холст обеими руками.

— Пожалуйста, уберите! — он снова покосился на указательный палец. Я заметил, что черное пятно на нем сделалось больше и пульсирование его замедлилось. — Мне пора возвращаться, — сказал он. — А между тем я оказался в совершеннейшем тупике! Позвольте показать вам кое-что, джентльмены, — он нырнул в свой красный ящик и вернулся, держа в руках книгу.

Мы с Морниелом вытянули шеи, заглядывая ему через плечо.

Страницы позвякивали, когда он переворачивал их; одно я знал наверняка: то, что напечатана она не на бумаге. И обложка…

МОРНИЕЛ МЕТЬЮЭЙ

1928–1996

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАБОТ

— Ты в двадцать восьмом родился? — спросил я. Морниел кивнул.

— Двадцать третьего мая, — он замолчал. Я знал, о чем он сейчас думает, и быстренько посчитал в уме. Шестьдесят восемь лет. Немногим дано знать, сколько им отмерено. Что ж, шестьдесят восемь — не так уж и плохо.

М-р Глеску открыл книгу на первой картинке. Даже теперь, при одном лишь воспоминании о первом взгляде на нее, у меня слабеют коленки.

Это была яркая, вся в светлых цветах абстракция, но такая, какой я даже вообразить себе не мог. По сравнению с ней работы лучших известных мне абстракционистов казались детскими каракулями. Вам бы она понравилась — вне зависимости от того, предпочитаете вы абстрактную или фигуративную живопись; да что там, она понравилась бы вам, даже если бы вы слабо разбирались в живописи. Не хочу показаться сентиментальным, но у меня на глаза навернулись слезы, честное слово. Любой, мало-мальски воспринимающий красоту, отреагировал бы подобным образом. Только не Морниел.

— А, штуки вроде этой? — произнес он так, словно на него снизошло озарение. — Что же вы сразу не сказали, что вас интересуют такое?

М-р Глеску схватил Морниела за грязную футболку.

— Вы хотите сказать, у вас есть и такие работы?

— Не работы. Работа. Всего одна. Я написал ее на прошлой неделе в порядке эксперимента, но не слишком удовлетворен результатом, поэтому подарил одной девице из нашего подъезда. Хотите глянуть на нее?

— О да! Очень, очень хочу!

Морниел взял у него из рук книгу и небрежно бросил на кровать.

— Ладно, — сказал он. — Идемте. Это займет не больше пары минут.

Спускаясь следом за ними по лестнице, я пребывал в некотором ступоре. В одном я был уверен, как в том факте, что Джеффри Чосер жил прежде Алджернона Суинберна: ничего из того, что Морниел создал или хотя бы мог потенциально создать, не способно даже на миллион эстетических миль приблизиться к той репродукции в книге. И при всем его бахвальстве, при всем неисчерпаемом тщеславии я точно знал: сам он это тоже понимает.

Он остановился перед дверью двумя этажами ниже и постучал. Ответа не последовало. Он выждал несколько секунд и постучал снова. С тем же результатом.

— Черт, — сказал он. — Ее нет дома. А я так хотел показать вам работу.

— Я хочу посмотреть ее, — честно признался м-р Глеску. — Я очень хочу увидеть что-нибудь, напоминающее ваши зрелые работы. Только времени у меня осталось так мало…

— Я вам вот что скажу, — Морниел щелкнул пальцами. — У Аниты там две кошки, которых она просила кормить, когда ей случится выйти по делам, поэтому у меня есть ключи от ее квартиры. Давайте я сбегаю наверх за ними?

— Отлично! — счастливо выдохнул м-р Глеску, бросив быстрый взгляд на свой указательный палец. — Только побыстрее, пожалуйста.

— Ну разумеется, — пообещал Морниел и, прежде чем броситься вверх по ступенькам, встретился со мной взглядом и едва заметно подмигнул. Этот условный знак мы придумали в ходе наших совместных «покупок». Он означал: «Заговаривай ему глаза!»

Я все понял. Книга. Я слишком часто видел Морниела в процессе охоты, чтобы не вспомнить: то, как небрежно он бросил книгу на кровать, было чем угодно, только не небрежностью. Он просто положил книгу так, чтобы без труда найти ее в нужный момент, а сейчас поднимался наверх, чтобы спрятать это сокровище в какое-нибудь укромное место, а когда м-р Глеску соберется отчаливать обратно в свое время… ну, книга просто не найдется.

Ловко? Чертовски, дьявольски ловко, скажу я вам. И тогда Морниел Метьюэй будет писать картины Морниела Метьюэя. Нет, не писать. Копировать.

Тем временем рот мой, повинуясь сигналу, сам собой раскрылся и заставил меня болтать — практически на автопилоте.

— А сами вы пишете, м-р Глеску? — поинтересовался я. Для начала неплохо.

— О нет! Конечно, в детстве я мечтал стать художником — думаю, каждый критик начинает подобным образом, — даже перепортил своей мазней несколько холстов. Нет, они правда были ужасны, совершенно ужасны! Я обнаружил, что писать о живописи гораздо проще, чем писать картины. Однажды я начал читать биографию Морниела Метьюэя и понял, что нашел объект своих исследований. Его картины не просто показались мне родными — он сам представлялся мне человеком, которого я мог бы понять и полюбить. Вот это приводит меня в замешательство. Он сильно отличается от того, каким я его себе представлял.

— Не сомневаюсь, — кивнул я.

— Конечно, история имеет привычку приукрашивать каждую заметную фигуру. И я вижу в его личности отдельные черты, которые этот процесс приукрашивания на протяжении столетий мог… Наверное, мне не стоит углубляться в это, мистер Данцигер? Вы ведь его друг.

— Настолько близок к этому статусу, как никто другой в целом мире, — поправил я его. — Но не более того.

Не переставая молоть языком, я напряженно размышлял. И чем дальше, тем меньше понимал смысл происходящего. Очень уж странный выходил парадокс. Как мог Морниел Метьюэй спустя пять веков сделаться знаменитым благодаря картинам, которые он увидел в книге, которую издадут только через пятьсот лет? Кто же тогда их написал? Морниел Метьюэй? Так утверждалось в книге; теперь, располагая этой книгой, он определенно сможет их написать. Но это будут не авторские работы, а всего лишь копии. Кто же тогда написал оригиналы?

М-р Глеску озабоченно смотрел на свой указательный палец.

— Я опаздываю — времени почти не осталось. — Он ринулся вверх по лестнице, и я последовал за ним. Когда мы, задыхаясь, ворвались в студию, я приготовился к спору из-за книги. Меня это огорчало, потому что мне нравился м-р Глеску. Книги на кровати, разумеется, не оказалось. В помещении недоставало еще двух вещей: машины времени и Морниела Метьюэя.

— Он угнал ее! — охнул м-р Глеску. — Он оставил меня здесь! Должно быть, он понял, что достаточно зайти в капсулу и закрыть дверь, чтобы она вернулась!

— Да, на отсутствие смекалки он никогда не жаловался, — с горечью согласился я. О таком мы не договаривались. Знай я, что задумал Морниел, ни за что не согласился бы помогать. — И наверняка сочинит какую-нибудь правдоподобную байку, чтобы объяснить это людям в вашем времени. Кой черт вкалывать в двадцатом веке, когда можно почивать на лаврах в двадцать пятом?

— Но что случится, если его попросят написать хоть что-нибудь?

— Наплетет им что-то вроде того, что он уже славно потрудился и ему нечего добавить к уже достигнутому. Думаю, кончится тем, что он будет читать лекции о себе самом. Да не переживайте вы за него: он выкрутится. Если за кого и стоит переживать, так это за вас. Вы здесь застряли, и, боюсь, надолго. За вами могут послать спасательную экспедицию?

М-р Глеску скорбно покачал головой.

— Каждый ученый, удостоенный чести быть посланным в прошлое, подписывает бумагу насчет собственной ответственности на случай невозвращения. Машину можно использовать только раз в пятьдесят лет — и к тому времени право воспользоваться ею отдадут какому-нибудь другому ученому, который отправится наблюдать штурм Бастилии, рождение Гаутамы Будды или чего-то подобного. Нет, выражаясь вашими словами, я застрял здесь навсегда. Каково это — жить в ваше время? Совсем паршиво?

Я похлопал его по плечу. Я чувствовал себя виноватым, и очень.

— Ну, не так уж и плохо. Разумеется, вам потребуется карточка соцстрахования, и я не знаю, как вам получить такую — в вашем-то возрасте. И возможно — не знаю наверняка — вас захотят допросить ФБР или иммиграционные чиновники — вы же типа иностранец.

Вид у него сделался слегка потрясенный.

— Ох, мамочки! Уже страшно становится!

И тут меня осенило.

— Нет, ничего не надо! Послушайте. У Морниела есть карта социального страхования — он нанимался на работу пару лет назад. И свидетельство о рождении он хранит вон в той тумбочке вместе с другими личными бумагами. Почему бы вам не выдать себя за него? Он ведь не вернется, не обвинит вас в том, что вы самозванец!

— Вы думаете, я могу? А что, если… ну, его друзья, родственники?..

— Родители у него давно умерли, если другие родственники где-то и есть, я про них не слышал. И я сказал уже, что, если кого и можно назвать его другом, так только меня, — я внимательно оглядел м-ра Глеску. — Думаю, все получится. Можете отрастить бороду и покрасить ее в светлый оттенок. Ну, и так далее. Другое дело, чем вы будете зарабатывать на жизнь. Боюсь, в ближайшие годы на ваших познаниях по части биографии Метьюэя и того влияния, которое он оказал на развитие искусства, много заработать не получится.

Он схватил меня за рукав.

— Я могу писать! Я всегда мечтал стать художником! Таланта у меня немного, но я знаю кое-какие новые живописные приемы, всякие графические инновации, неизвестные в ваше время. Надеюсь, этого хватит — даже при отсутствии таланта, — чтобы зарабатывать третьеразрядным живописцем!

И этого хватило. Еще как хватило. Только живописцем он стал отнюдь не третьеразрядным. Самого что ни на есть высшего разряда. М-р Глеску / Морниел Метьюэй — величайший из ныне живущих художников. И самый несчастный.

— Что такое со всеми этими людьми? — спрашивал он меня после очередной своей выставки. — За что они меня так хвалят? У меня ни грамма настоящего таланта; все мои работы — все до одной! — абсолютно вторичны. Я пытался написать хоть что-то, что мог бы считать совершенно своим, но я так пропитан Метьюэем, что, похоже, просто не в состоянии прорваться сквозь это своей индивидуальностью. И все эти идиоты критики, что пляшут вокруг меня, вокруг работ, которые даже не мои!

— Тогда чьи же? — поинтересовался я.

— Метьюэя, разумеется, — с горечью ответил он. — Мы считали, что временной парадокс невозможен, — жаль, что вы не читали всего, что понаписали на эту тему наши ученые. Целые библиотеки. В общем, о том, что невозможно, скажем, скопировать картину с будущей репродукции — так, чтобы при этом не было исходного произведения. Но ведь именно этим я и занимаюсь! Я по памяти пишу копии работ из той книги!

Жаль, что я не могу открыть ему правды — он такой славный парень, особенно по сравнению с настоящим Мэтьюэем. И он так страдает. Но я не могу. Видите ли, он сознательно старается не копировать тех работ. Он старается изо всех сил, даже отказывается думать о той книге или говорить о ней. Недавно я таки раскрутил его на разговор об этом, пусть и короткий. И знаете что? Он ее почти не помнит, ну разве что весьма приблизительно! И еще бы ему ее помнить — он ведь и есть настоящий Морниел Метьюэй, так что никакого парадокса не случилось.

Но если я скажу ему, что он по-настоящему пишет эти свои работы, а не копирует их по памяти, он запросто может утратить остаток веры в себя. Поэтому приходится позволять ему считать себя фальшивым гением, тогда как на самом деле это не так.

— Не парьтесь, — повторяю я ему. — Деньги не пахнут.

Убежища!

Голос был низкий, задыхающийся, испуганный. Охрипший, настойчивый, он перекрывал рев толпы, шум дорожного движения и проникал в просторный офис на третьем этаже посольства, требуя немедленного внимания.

Его превосходительство посол из 2219 года — единственный, кто находился в офисе, — вид имел совершенно невозмутимый. Его взгляд выражал твердое убеждение в том, что на свете не существует сложностей и любая проблема, какой бы сложной она ни казалась, решается элементарно просто. Но доносившийся снизу крик, похоже, выбил из колеи и его.

С несвойственной ему торопливостью посол встал и приблизился к окну. Как раз в этот момент высокий бородатый мужчина в рваной одежде, сквозь прорехи в которой проглядывало покрытое синяками тело, спрыгнул с высокой ограды на лужайку перед посольством. Воздев руки к трехэтажному зданию посольства из 2219 года, он пронзительно закричал:

— Убежища!

Преследующая его толпа разразилась ответными криками. Бородатый человек оглянулся через плечо, бросился по лужайке к дому и взбежал по ступеням. За его спиной с грохотом захлопнулась тяжелая дверь.

Посол из 2219-го прикусил губу. Этот человек уже здесь. Теперь начинаются проблемы посольства.

Он повернул диск набора наручного коммуникатора.

— Всему персоналу посольства. Внимание! Говорит посол. Немедленно запереть и забаррикадировать все двери на улицу! Забаррикадировать также не защищенные решетками окна на первом этаже. Всех женщин-служащих и беженца перевести на второй этаж. Хэвмейер, вы отвечаете за первый этаж. Вы, Брюс, за второй. И обеспечить беженцу надежную охрану. Додсон, с докладом ко мне.

Он повернул диск набора до другой отметки.

— Полицейское отделение? Это посол из 2219-го. В наше здание только что вошел человек, требующий убежища. Судя по преследующей его толпе, есть основания опасаться, что команды, которая нас охраняет, окажется недостаточно. Пришлите подкрепление.

Полицейский фыркнул от злости и удивления:

— Вы предоставляете убежище Генри Гроппусу и хотите, чтобы мы вас защищали? Послушайте, я живу в этом времени! И дорожу своей жизнью…

— Ну, если вы дорожите заодно и своей работой, то подразделение по борьбе с нарушителями общественного порядка должно быть здесь ровно через две минуты. Две минуты, я сказал. Сейчас ровно шесть часов двадцать семь минут.

— Но послушайте! — В голосе полицейского зазвучали почти истерические нотки. — Это же Генри Гроппус! Вы знаете, что он натворил?

— В данный момент это к делу не относится. Если его требование убежища необоснованно, он будет передан в руки властей. Я прошу защиты для имущества и персонала посольства, поскольку, как и все прочие посольства, мы обладаем экстерриториальным статусом и иммунитетом. Ваша обязанность предоставить нам такую защиту.

Посол отключился и сделал глубокий вдох. Спокойствие вернулось, а глаза снова выражали убежденность в том, что все сложные проблемы можно свести к простым.

Он перевел взгляд за окно. Вошел Додсон, его секретарь, и почтительно замер возле плеча шефа.

Вместе они разглядывали толпу: один — спокойный, подмечающий каждую мелочь пожилой уже человек; другой — стройный, настороженный, молодой, со взглядом, мечущимся между сценой за окном и лицом начальника.

Во всех направлениях улицу заполонила орущая, волнующаяся толпа. Люди стояли вплотную у железной ограды и вполне могли бы ее одолеть, если бы сзади их с силой не прижимали к решетке — так, что многие кричали от боли.

— Полицейские сделали все, что в их силах, сэр, — негромко доложил Додсон. — Они сдерживали толпу в течение всего нескольких секунд, но большего нам и не требовалось. Весь нижний этаж надежно защищен, сэр.

Посол проворчал что-то нечленораздельное.

Ограда поддавалась нажиму. Медленно, но неуклонно она все больше клонилась внутрь — будто складывал свои лепестки черный цветок. А потом она не выдержала, упала, и толпа хлынула поверх нее на лужайку, растеклась повсюду, бросилась к зданию и в безумии заметалась вокруг него, угрожающе колотя в стены.

— Две тысячи сто девятнадцатый! — На лице Додсона появилось презрительное выражение.

Посол опять заворчал; ворчание у него получилось не менее выразительным, чем слова.

Внезапно неистовый, но хаотический шум внизу сменился ровным, ритмическим, заканчивающимся глухими ударами.

— Сэр! — послышался из коммуникатора голос Хэвмейера. — Передняя дверь начинает поддаваться. Вы не против, если мы перейдем на второй этаж?

— Конечно. И как только окажетесь там, проследите, чтобы обе двери, и передняя и задняя, были забаррикадированы. Не забудьте установить взрыватель в помещении, где хранится наша документация. Если толпа прорвется на второй этаж, проследите, чтобы документация была уничтожена.

— Хорошо, сэр.

— Как вам кажется, сэр, есть ли шанс… — начал Додсон, но замолчал и выглянул в окно, услышав вой сирен.

На летающих платформах с неба опускалось полицейское подразделение, по два человека на платформе. Каждый держал в руках по баллону, из сопел которых вырывались густые желтые струи и рассеивались над толпой.

Посол взглянул на часы.

— Минута и пятьдесят секунд, — спокойно констатировал он и вернулся за свой стол.

Додсон остался у окна, наблюдая, как столпившиеся внизу люди отступают по лужайке, задыхаясь и хватая ртом воздух. Как зачарованный, он провожал взглядом тех, кто, несмотря на удушье, останавливался, поворачивался в сторону посольства и яростно тряс кулаками.

Сумев наконец оторваться от этого зрелища, Додсон описал его шефу.

— На этот раз они что-то уж очень возбуждены, сэр, — сказал он. — Это не обычная толпа.

— Нет, это не обычная толпа. И Гроппус не обычный преступник. Приведите его сюда. Скажите Хэвмейеру и Брюсу, что можно начинать приводить все в порядок. Я хочу, чтобы детальный перечень всех повреждений был направлен государственному секретарю еще до шести часов.

— Да, сэр. — Додсон остановился у двери. — Знаете, сэр, персонал воспринимает его как в некотором роде героя.

Посол поднял на него взгляд:

— Ну, это понятно. А как вы сами воспринимаете его, Додсон? Как преступника или как героя?

Физиономия секретаря мгновенно утратила всякое выражение — его еще не оперившийся до конца дипломатический ум изо всех сил пытался отыскать способ избежать прямого ответа.

— Ну, конечно, сэр, он и герой, и преступник…

— Да, но что преобладает? Выскажите свою личную точку зрения, Додсон. Кем его считаете вы? Неофициально, разумеется.

— Ну, сэр… — молодой человек заколебался. — Думаю, в этом случае уместна формула: «Если живешь в Риме…». Здесь, по сути, тот же самый Рим. А раз так, Генри Гроппуса, без сомнения, следует рассматривать как преступника.

— Да, — задумчиво сказал посол. — Рим. Хорошо. Приведите его сюда.

Додсон вышел. Спокойным взглядом посол оглядел потолок. Спокойно встал и зашагал от стены к стене. Вернулся к столу, открыл тяжелую книгу в сером переплете, полистал и склонился над ней, барабаня пальцами по полированной крышке стола, — и все это спокойно, совершенно спокойно.

Зажужжал коммуникатор. Он включил его.

— Ваше превосходительство, это государственный секретарь, — произнес официальный, сухой голос.

— Добрый день, мистер секретарь, — в той же официальной манере ответил посол. — Чем могу служить?

— Ваше превосходительство, к нам поступила информация, что некто Генри Хэнкок Гроппус сбежал из тюремной камеры, где ожидал казни, и нашел убежище в вашем посольстве. Я хотел бы уточнить, так ли это.

— Все верно, мистер секретарь, за исключением одной маленькой детали. Когда он оказался у дверей посольства, его преследовали не представители законной власти, а необузданная толпа.

Из коммуникатора послышалось сухое покашливание.

— Не считаю возможным рассматривать эту деталь как относящуюся к делу, ваше превосходительство. От имени правительства Соединенных Штатов Америки 2119 года — а именно при этом правительстве вы аккредитованы и именно его законы обязаны уважать — должен просить вас отказать в убежище Генри Хэнкоку Гроппусу, осужденному уголовному преступнику, и передать означенного человека в руки правосудия его страны и его времени.

— А я, мистер секретарь, — с той же степенью сухой любезности ответил посол, — как представитель и служащий Объединенной Земли 2219 года должен со всем уважением отклонить вашу просьбу до полного изучения ситуации.

— В таком случае, ваше превосходительство, я должен с сожалением выразить вам недовольство моего правительства. Мы полны решимости предпринять все необходимые шаги для того, чтобы добиться выдачи человека по имени Генри Хэнкок Гроппус.

— Принимаю к сведению, мистер секретарь, — сказал посол.

Последовала пауза.

— Не могли бы мы продолжить разговор по личному каналу, ваше превосходительство?

— Да, мистер секретарь. Один момент, пожалуйста.

Посол из 2219-го нажал кнопку на письменном столе, которая замкнула дверь и высветила на ней надпись «Не беспокоить». Затем он развернулся в кресле и включил экран позади письменного стола.

На нем появилось изображение мужчины с лысиной на полголовы.

— Привет, Дон, — сказал он. — Это дело ужасно дурно пахнет.

— Понимаю, Клив. — Посол вздохнул. — Двоеженство. Одно из самых серьезных преступлений.

— Если бы двоеженство, черт бы его побрал! Полигамия, Дон! Этого парня уличили в полигамии. Мало того — он еще пропагандировал полигамию и подстрекал других. Хуже некуда.

— В твоем времени, ты имеешь в виду. В две тысячи сто девятнадцатом.

— В нашем времени, да. В том времени, в котором мы живем здесь и сейчас. Во времени, столкнувшемся с проблемой того, что на каждых десятерых мужчин приходится одна женщина вследствие генетических отклонений, ставших в свою очередь результатом последней мировой войны. Все правильно, мы расхлебываем последствия утробной чумы. Согласно вашим сведениям, нам еще пятьдесят лет их расхлебывать, хотя вы отказываетесь открывать нашим медикам, как мы в результате эту проблему решим.

Посол устало взмахнул рукой.

— Клив, тебе не хуже моего известно, что есть вещи, которые Темпоральным посольствам дозволено делать, и есть вещи, которые им делать не дозволено.

— Ладно. Хорошо. Не спорю. Вы, парни, исполняете свои приказы и решаете свои проблемы. Но у нас тоже есть проблемы, и немалые. У нас все еще действует положение, разработанное в дни, когда мужчин и женщин было поровну. Если мы хотим удержать цивилизацию от того, что ее захлестнут кулачные бои, то должны постоянно внушать сотням миллионов нормальных мужчин, что для них самое правильное и подходящее провести свою жизнь в одиночестве, от которого можно сойти с ума. И нам это удается — примерно с тем же успехом, как если бы мы имели дело со стадом охваченных половым возбуждением слонов. И тут появляется этот Генри Гроппус со своими чокнутыми менделистами, начинает издавать в самой гуще этого стада какие-то странные звуки и…

— Успокойся, Клив. Сделай глубокий вдох, это помогает. Проблемы, с которыми сталкивается ваше время, мне известны, может быть, даже лучше, чем тебе. Я изучал историю в школе, а теперь, оказавшись в две тысячи сто девятнадцатом в качестве посла из следующего столетия, вижу все собственными глазами. Я прекрасно понимаю, насколько взрывоопасна философия менделистов. И, поверь, сочувствую вам всем сердцем. И тем не менее, Клив, ты важный правительственный чиновник, а не человек с улицы. Две тысячи сто девятнадцатый преодолевает социальные последствия утробной чумы, и для две тысячи сто девятнадцатого это выглядит так, как будто ничего на свете важнее нет. Но две тысячи сто девятнадцатый — всего лишь капля в ведре истории. И то же самое, если уж на то пошло, — добавил он со всей прямотой, — относится к две тысячи двести девятнадцатому, моему собственному времени. Придерживайся своей позиции, доверяй своему уму и старайся глядеть на вещи в перспективе.

Государственный секретарь погладил лысину.

— В какой такой перспективе?

— Вот тебе пример. Возьмем англичанина среднего класса, скажем, богатого торговца. Во времена Тюдоров он поддерживал усиление власти короля, абсолютной монархии, мощного центрального правительства — то есть его позиция шла вразрез с интересами того, кто стоял непосредственно над ним, феодального барона, допустим. Спустя столетие, когда дворянство выродилось во всего лишь придворную декорацию, праправнук этого торговца сражался с абсолютизмом Стюартов зубами и когтями, настойчиво повторяя, что люди имеют право выбирать себе королей и что любое диктаторское правительство заслуживает лишь того, чтобы его свергнуть.

А еще сто лет спустя, при Георге III из Ганноверской династии, праправнук этого второго, глядя через Ла-Манш на Францию и видя, как простолюдины, круто обойдясь со своим королем, полностью загубили индустрию, банковское дело и коммерцию, выражал ханжеский ужас перед убийцами и настаивал на принятии законов, усиливающих центральную власть и сдерживающих революционные настроения.

— Суть, как я понимаю, в том, — сказал государственный секретарь, — что общественные ценности по большей части обусловлены временем, местом и текущей политической обстановкой. Это ты называешь перспективой?

— Совершенно верно, — ответил посол.

Лысый собеседник посла вперил в него сердитый взгляд:

— Хотелось бы мне не принимать всего этого близко к сердцу. К сожалению, в памяти всплывают все известные грязные слова, стоит мне выйти из себя. И приходится… Послушай, Дон, мне очень мало что известно о две тысячи двести девятнадцатом — что для вас важно, что священно, чего нельзя касаться. Правила вашей организации запрещают давать нам ясную картину твоего времени — и ты из тех людей, которые умеют держать язык за зубами. Но, черт меня побери, я отдал бы лобную долю своего мозга за то, чтобы посмотреть, как ты повел бы себя, если бы на твою дубовую шею свалился какой-нибудь Генри Гроппус из двадцать третьего столетия со своим будущим эквивалентом полигамии.

Надо полагать, ты стал бы с ним разглагольствовать о перспективе. Я же не собираюсь больше ходить вокруг да около. Хватит истории, хватит философии. Наше правительство не продержится и недели, если мы позволим менделистам обманывать людей, проповедуя свой порочный вздор, позволим хотя бы одному из них действовать в открытую. Мне очень неприятно, что дело оборачивается таким образом, Дон, но этот человек самый что ни на есть подлый преступник. Ты должен выдать его нам.

Спокойно улыбнувшись, посол из 2219-го сказал:

— Повторяю: он преступник в вашем понимании. И еще раз повторяю: я должен изучить ситуацию. Он сбежал из тюрьмы; за ним гналась толпа линчевателей; он укрылся в нашем посольстве, то есть на территории Соединенных Штатов две тысячи двести девятнадцатого года, на которую распространяются законы нашего времени. Не разговаривай со мной таким тоном, словно я мальчик-посыльный из твоего офиса, Клив.

— Преступник он и есть преступник, — раздраженно ответил его лысый собеседник. — Этот преступник должен быть отдан в руки правосудия. Я прошу тебя об этом и официально, и неофициально. Следующий шаг — мы присылаем вам формальное требование о выдаче. А вслед за тем… ну, мне не хотелось бы делать этого, но я сделаю.

— Мне тоже не хотелось бы, чтобы ты сделал это, — спокойно и мягко сказал посол.

Их взгляды встретились. Государственный секретарь развел руками.

— Ну, нет так нет, — пробормотал он и отключился.

Додсон и Гроппус терпеливо дожидались за дверью. Посол впустил их, внимательно разглядывая бородатого гостя.

Великаньего роста, с густо заросшим лицом и лохматыми бровями, с хорошо развитой мускулатурой, он стоял перед послом, одеревенело вытянувшись, словно кадет, только-только прибывший в военную академию. На вид ему было лет сорок.

Глаза у него были кроткие, извиняющиеся, без малейшего намека на фанатизм. Если слишком пристально смотреть гостю в лицо, веки его начинали подрагивать. Самой беспокойной частью тела пришельца были руки. Даже в моменты относительного спокойствия, когда он слушал или о чем-нибудь размышлял, они безостановочно двигались, делая плавные подчеркивающие жесты и тем самым выдавая в нем человека, привыкшего убеждать других.

— Полагаю, вам известно, мистер Гроппус, что вы уже стали предметом язвительной полемики между вашим правительством и моим посольством? — спросил посол.

— Правительство не мое. Я не воспринимаю его как свое и не признаю его юрисдикции по отношению ко мне.

— К несчастью, оно имеет на этот счет другое мнение. И потом — оно представляет часть населения, которая несравненно сильнее, могущественнее и попросту многочисленнее, чем вы. Прошу вас, присядьте.

Генри Гроппус наклонил голову и медленно покачал ею из стороны в сторону — отрицательный жест, к которому он постоянно прибегал на протяжении всей встречи.

— Спасибо, но я предпочитаю стоять. Я всегда стою. Сила, могущество, количество — с начала времен эти три фактора пытались диктовать, что правильно, а что нет. И все же пока они не добились успеха.

Посол кивнул:

— Так оно и есть. Но, с другой стороны, вопросы человеческой жизни и смерти решаются тоже ими. Что, опять же, возвращает нас к настоящему моменту и вашим проблемам. Как осужденный преступник…

— Я не преступник.

— Нет? Выходит, мистер Гроппус, мы были введены в заблуждение и мне следует попросить у вас прощения. Надеюсь услышать от вас — как в таком случае вы представляете себе свою роль?

— Я политический беженец! Преследуемый и гонимый, я пришел сюда. Здесь мой дом, здесь мой народ. Я провозглашаю себя духовным гражданином две тысячи двести девятнадцатого года.

— Духовное гражданство? Не лучший вариант. Однако на время отложим в сторону эту непростую проблему. Позвольте, мистер Гроппус, задать вам вот какой вопрос: что заставляет вас думать, будто в моем веке разделяют ваши убеждения? Первое правило всех Темпоральных посольств таково: не распространять информацию относительно уровня развития технологии и общественных позиций своего времени среди обитателей того временного отрезка, при котором оно аккредитовано. Просто не представляю себе, на каком основании вы решили…

— Я всегда предполагал, что будущее за менделизмом, но реальных оснований для уверенности у меня не было. Когда толпа ворвалась в тюрьму, чтобы линчевать меня, и мне удалось сбежать от них, ваше посольство казалось единственным местом, где я мог надеяться укрыться. Теперь, когда я оказался здесь и видел ваших людей, — теперь я знаю! Следующее столетие принадлежит нам!

У посла сделался такой вид, одновременно недоверчивый и расстроенный, как будто он с размаху налетел на скалу — в эмоциональном смысле, конечно. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на секретаря.

— Прошу прощения, сэр, — негромко заговорил Додсон. — Брюс. Это его вина. Он так увлекся сооружением баррикад на втором этаже, что пренебрег соответствующими мерами предосторожности. Во время суматохи трое служащих поднялись к пленнику и вступили с ним в беседу. Когда я туда пришел, дело уже было сделано.

— Трое служащих… — Борьба его превосходительства с самим собой закончилась, как обычно, тем, что он сумел снова окутать себя защитным облаком спокойствия. — До сих пор я пребывал в заблуждении, что мой персонал состоит из вышколенных работников, регулярно инструктируемых относительно своих обязанностей. Хорошо вышколенных. Вплоть до самых нижних эшелонов.

— Да, сэр, но это их первое экстемпоральное назначение. Я не оправдываю их, однако в последние несколько месяцев в посольстве была очень спокойная атмосфера, в особенности для романтически настроенных личностей, горящих желанием воочию увидеть живую историю. И потом — вдруг эта толпа линчевателей и осада посольства. В двух шагах от них оказался самый настоящий мученик-менделист двадцать первого столетия. Так сказать, во плоти. Ну, вы знаете, как это бывает. Взволнованные и восхищенные, они хотели всего лишь задать ему несколько вопросов — и не заметили, как сами начали говорить лишнее.

Посол кивнул с мрачным видом.

— Сейчас прежде всего нужно разобраться с Гроппусом. Однако после того, как в это дело будет внесена ясность, вице-консул Брюс и три упомянутых клерка непременно станут предметом служебного расследования.

Гроппус внезапно встрепенулся и забегал по комнате.

— Так я и думал! Так я и думал! — восклицал он, большими шагами меряя офис. Руки неистово жестикулировали, рваная одежда развевалась на ходу. — Это мы и говорим людям! Если утробная чума означает, что девяносто процентов девочек рождаются мертвыми, разве из этого вытекает, что оставшиеся драгоценные десять процентов должны выходить замуж случайным образом? Нет, говорим мы. Такой подход противен всей эволюции!

Недостаточно требования, чтобы каждый потенциальный муж предъявлял сертификат о способности к оплодотворению. Мы должны пойти дальше! Наш лозунг — максимальный генетический потенциал в каждом браке. Как-никак, мы живем не во тьме двадцатого или двадцать первого столетия! Современные методы евгеники позволяют совершенно точно определить, что именно несет в себе каждый утробный плод. Но даже этого недостаточно. Мы должны…

— Хорошо, хорошо. — Посол из 2219-го устало откинулся в кресле, хмуро глядя на крышку стола. — Эти рассуждения для меня не новость. Все детство их вколачивали в меня под барабанный бой, а во времена юности я вынужден был заучивать их наизусть и без конца повторять.

— Даже этого недостаточно! — как ни в чем не бывало снова выкрикнул бородатый. — Нужно идти дальше, говорим мы. Превратить проклятие в благословение, а утробную чуму — в генетическое возрождение! Почему бы не позволить воспроизводиться только лучшим или даже лучшим из лучших? И если бы лишь немногочисленным, не побоюсь этого слова, самородкам рода человеческого была дарована привилегия иметь наследников, — на этом месте его голос понизился до драматического шепота, но тут же воспарил вновь, — то с какой стати нам пришло бы в голову навязывать древние, устарелые ограничения — иметь одну женщину, одну жену, одну подругу?

Разве наша раса, барахтающаяся в смертоносной биологической трясине, не заслуживает большего? Разве следующее, пусть даже значительно сократившееся поколение не заслуживает лучшего, чем предыдущее, вопреки завываниям обычаев и визгу морали? Мы не проповедуем сексуальную монополию: мы проповедуем сексуальное спасение! И я говорю вам…

— Ох, Додсон, пожалуйста, уведите его отсюда! — умоляюще произнес посол. — Я должен подумать, а эти прописные истины вызывают у меня головную боль!

У двери Гроппус внезапно спустился со своих головокружительных высот и, так сказать, весьма пружинисто приземлился на ноги.

— Вы не выдадите меня, ваше превосходительство? Не бросите меня на растерзание этим дикарям?

— Я еще ничего не решил. На кону нечто гораздо большее, чем ваша судьба. Я должен тщательно изучить проблему.

— Изучить? Вы за свет или за тьму? Вы за будущее или за прошлое? Что тут изучать? Я духовный гражданин, философский праотец две тысячи двести девятнадцатого года. И, как таковой, имею право на убежище здесь. Я требую предоставить мне убежище!

Посол спокойно посмотрел на него.

— Ни духовное гражданство, ни философское прародительство не входят в сферу моей компетенции. И позвольте указать вам, мистер Гроппус, что, согласно нормам международного права, в полном соответствии с которыми действует экстемпоральный закон, — право беженца на убежище отнюдь не безоговорочно, но полностью зависит от решения посольства в каждом конкретном случае.

Когда Додсон закрывал дверь, на лице бородатого начало проступать выражение ужаса.

Передав Гроппуса охранникам, которые по своему статусу не могли вступать с ним ни в какие разговоры, Додсон вернулся, и посол рассказал ему об угрозе, содержащейся в последнем замечании генерального секретаря.

Молодой человек с трудом проглотил ком в горле.

— Но это же означает, что… что вскоре после вручения нам требования о выдаче, сэр, произойдет насильственное вторжение в посольство с целью захвата пленника. Неслыханно!

— О таких вещах много не распространяются, но нельзя сказать, что этот случай неслыханный. Бесспорно одно — Темпоральное посольство на долгое время будет отозвано из Соединенных Штатов этого века.

— Неужели они пойдут на такой риск, сэр? Как-никак, это их связь с будущим! Пусть мы не даем им всю информацию, как они того желают, но все же многое, что в нашем собственном времени считается безопасным, через нас становится им известно. И мы не берем ничего взамен. Это просто идиотизм с их стороны — разрушить такие взаимоотношения.

Посол перевел взгляд на лежащую перед ним книгу в сером переплете, раскрытую на нужной странице.

— Вынужденные действия под давлением обстоятельств никак нельзя назвать идиотизмом, — сказал он, больше для себя самого. — Таких прецедентов сколько угодно. Это всего лишь проблема нахождения правильного типа мнимой законности, в обертке из которой следует подавать такие действия. И кто возьмется сказать, что ложно, а что нет, если речь идет о причинах, подталкивающих государство к принятию крутых мер, которые, по его убеждению, необходимы для выживания? В нашем случае неудовлетворенность масс и базисные проблемы мужского эго столь тесно переплетены…

Додсон не сводил с него пристального взгляда.

— Значит, мы выдадим этого беженца? Я с самого начала думал, что нам следует поступить именно так, если мне позволено высказать свое мнение, сэр. Он преступник, вне всякого сомнения. И все же это скверное дело. Как будто и впрямь выдаешь своего праотца. Его образ мыслей очень близок к нашему. — Молодой человек задумчиво потер чисто выбритый подбородок. — Даже внешне он похож на нас — я имею в виду то, как мы выглядим у себя дома, в две тысячи двести девятнадцатом. Просто удивительно, в каком множестве мелких деталей, так же, как и в больших и важных, Гроппус предвосхищает наш век.

Его превосходительство поднялся во весь свой огромный рост.

— Чепуха, Додсон, чепуха! Не путайте причину со следствием и реальную историю с эффектными личностями. Генри Гроппус ходит заросший вовсе не потому, что благодаря своим гениальным способностям сумел предвидеть, что все мужчины в нашем времени будут выглядеть именно так… Дело обстоит в точности до наоборот. Мы носим бороды, потому что вся наша цивилизация базируется на генетическом архиве, а концепция генетического архива уходит корнями в идеи менделистов двадцать второго столетия — не сумевшей приспособиться к окружающей обстановке антиобщественной группы, члены которой не брились исключительно в знак протеста.

Сопоставьте утопическую болтовню Генри Гроппуса с неопровержимыми, будничными фактами реальности, основанной на данных генетического архива в нашем веке, — неужели вы в самом деле видите между ними какую-то связь? Сходство лишь в том, грубо говоря, что, как в отстаиваемой Гроппусом идее принудительной полигамии или генетической аристократии, так и в нашем обществе отдельным одаренным людям, при особых обстоятельствах, позволяется иметь более одной жены. Что касается политических святых прошлого, то печально, но факт — никто, кроме ученых, не трудится читать их сложные работы и не пытается вникнуть в них. Но все сказанное подводит нас к одному: менделисты — политические святые нашего времени, и мы не можем выдать одного из них.

— Боюсь, я не совсем понимаю вас, сэр, — возразил Додсон. — Всего минуту назад вы сказали, что нынешнее правительство Соединенных Штатов принимает эту проблему так близко к сердцу, что готово забрать у нас беженца силой, даже ценой разрыва дипломатических отношений с нашим временем. Правильно, сэр? И потом существует параграф 16а Постановления о Темпоральных посольствах: «…и превыше всего уважение законов, обычаев и прочих особенностей времени, в котором посольство аккредитовано, исключающее нанесение кому бы то ни было оскорблений или обид».

Посол из 2219-го начал вынимать все из ящиков своего стола, мягко объясняя через плечо:

— Постановление — это одно, Додсон. Законы природы — совсем другое. А первый и едва ли не самый фундаментальный закон природы, которым должен руководствоваться любой государственный служащий, таков: не кусай руку, кормящую тебя. Не задевай чувствительности правительственных чиновников, которые тебя наняли. И, превыше всего, не задевай чувствительности общественности, которая наняла их. Если я выдам Гроппуса, то получу искреннее одобрение этого времени — и никогда не получу никакого другого дипломатического назначения из 2219 года. На основании этого я в конце концов и принял свое решение.

Мы упростим ситуацию. Закроем посольство еще до того, как поступит ордер на выдачу, и отбудем со всем нашим персоналом, документацией и бесценным беженцем через аварийный хромодром в подвале. Вернувшись в свое время, мы объясним ситуацию, государственным службам этого периода времени будут даны необходимые извинения, и, когда пройдет нужное время и воспоминания поблекнут, сюда назначат новое Темпоральное посольство из 2219 года — и по прибытии посол поклянется, что даже в мыслях держать не станет чинить препятствия отправлению правосудия. И, таким образом, никто не пострадает.

Он довольно рассмеялся и ткнул изумленного секретаря в бок книгой в сером переплете — сводом экстемпоральных законов.

— Бегом, мой мальчик, бегом! Посольство должно быть готово к эвакуации через час. За это время от Хэвмейера требуется уладить все проблемы, связанные с доставкой Генри Гроппуса в будущее! Нам ведь еще нужно оформить ему визу.


Три недели спустя — или, точнее, сто лет и три недели спустя — Додсон связался с послом, который деловито укладывал вещи в связи с новым назначением на Ганимед. Оба время от времени почесывали физиономии, начинающие обрастать растительностью.

— Вы слышали, сэр? Насчет Гроппуса? Он в конце концов сделал это!

— Сделал что, мой мальчик? Последнее, что я слышал, это то, что он шагает от победы к победе. Повсюду толпы поклонников. Речь у монумента мученикам менделизма. Еще одна речь на ступеньках североамериканского генетического архива — душераздирающий гимн воплощенной мечте, освященной кровью, или что-то в этом роде.

Молодой человек взволнованно покачал головой.

— Об этом и разговор. После выступления на ступеньках североамериканского генетического архива — это произошло на прошлой неделе — он под фанфары вошел внутрь и подал прошение на получение сертификата на право отцовства — на тот случай, объяснил он, если встретит женщину, на которой захочет жениться. Ну, сегодня утром генетический архив завершил исследование его хромосом — и Гроппусу было отказано! Слишком неустойчивая структура, так сказано в документе. Но это еще не все, сэр, далеко не все! Как вы думаете, что он сделал пятнадцать минут спустя?

— Понятия не имею, — посол пожал плечами. — Взорвал генетический архив?

— Именно! Именно! Сказал, что собственноручно сделал бомбу. Заявил, что должен освободить человечество от тирании евгеническо