Рассказ о том, как Натанаэль решился нанести визит (fb2)

- Рассказ о том, как Натанаэль решился нанести визит (пер. Глеб Благовещенский) 47 Кб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Габриэль Гарсия Маркес

Настройки текста:



Габриэль Гарсиа Маркес Рассказ о том, как Натанаэль решился нанести визит

Ветры с четырех сторон света затеяли на перекрестке неуклюжий и беспорядочный хоровод. Оказавшись в неистовой круговерти устроенного ими «урагана», серый галстук подобно вымпелу устремился в небо, указывая на восток, а потом, сметенный могучим порывом западного ветра, он низвергся оттуда и, пометавшись немного, успокоился, обретя ненадежное спасение во временно вернувшей равновесие розе ветров. Натанаэль поймал свой галстук, тщательно поправил узел, чувствуя, что полоска ткани трепещет, как живая. Не исключено, что именно благодаря этому он и решился. Не исключено, что ощутив, как у него шевелится на шее галстук, — такой самодостаточный, живой, почти что совсем свободный — он мог подумать, что вот какая-то там тряпка позволяет себе проявлять решимость и вести себя как ей вздумается, тогда как он еще пару мгновений назад даже и помыслить об этом не смел. Натанаэль поглядел с высоты своего роста на носки своих напрочь износившихся ботинок и пришел к заключению: «Похоже, что из-за них-то я и не мог окончательно решиться». Что говорить — его ботинки и впрямь сильно сдали за последнее время.

Он направился на тот угол перекрестка, который избрал для себя чистильщик обуви, восседавший там со всем своим скарбом. Натанаэль закурил сигарету и принялся наблюдать за тем, как этот юнец, насвистывая мотивчик одной из популярных песен, раскладывает щетки, тряпки и прочие непременные аксессуары своего ремесла, намереваясь во всеоружии приняться за решение предстоящей ему важной задачи — наведение глянца на ботинки Натанаэля. Вот показалась баночка с коричневым гуталином, какие-то лоскуты суконной материи и разные тряпочки, в неукоснительном порядке переброшенные через руку чистильщика обуви, а под конец — пара щеток, на одну из которых уже был нанесен коричневый гуталин. «Вероятно, другая щетка используется для черного гуталина», — подумал Натанаэль. Завершив все приготовления, чистильщик обуви выдавил половинку апельсина на носок левого ботинка Натанаэля, немедленно почувствовавшего, что пальцы его ног легонечко щиплет, словно бы от действия кислоты, а во рту, наполнившемся обильной слюной, разливается апельсиновый аромат. У Натанаэля возникло такое ощущение, будто бы чистильщик обуви выдавил апельсин не на ботинок, а прямо ему на язык. Затем он услышал негромкий удар щетки о ящик, за которым последовала стремительная и почти машинальная смена его ног на подставке.

И лишь немного погодя (когда вкус апельсина во рту стал ощущаться в меньшей степени) Натанаэль удосужился разглядеть лицо чистильщика обуви. «На вид он еще юн», — подумалось ему. «Во всяком случае, он выдерживает должную дистанцию, чтобы выглядеть именно так», — довершил он начатую ранее мысль и потом на протяжении нескольких секунд безучастно наблюдал за тем, как ловко и привычно владеет чистильщик обуви орудиями своего ремесла. Через силу (только дождавшись, пока аромат апельсина сойдет на нет) Натанаэль решил заговорить.

— Вы женаты? — поинтересовался он.

Юноша не счел нужным хотя бы на миг оторваться от своей работы и даже не поднял головы, методично втирая коричневый гуталин в правый ботинок Натанаэля. Справившись с этим, он протянул:

— Ну, это еще как посмотреть...

— Посмотреть — на что именно?

— Да на то, что вы разумеете под словами «быть женатым», — так и не прервав своей работы, объяснил чистильщик обуви.

Натанаэль затянулся сигаретой; он наклонился вперед, опершись локтями на колени.

— Я желаю знать, имеется ли у вас жена.

— Ну, это уже совсем другое дело, — заявил юноша.

И тотчас же, в очередной раз стукнув по крышке ящика, вновь дал понять о смене ног.

— В этом случае я, безусловно, не женат, — добавил он.

Натанаэль опять водрузил свой левый ботинок на ящик. Чистильщик обуви продолжал с невозмутимым видом насвистывать тот же самый мотив, что был прерван еще первым вопросом его клиента. Натанаэль решил откинуться на спинку стула, но, посидев так какое-то время, счел целесообразным снова наклониться вперед и опереться локтями о колени; сделав последнюю затяжку, он все еще мешкал, не выплевывая окурок и щурясь от дыма, разъедавшего глаза. И так, с сигаретой во рту, он задал новый вопрос, разобрать который не сумел бы и сам. Лишь тогда он вытащил окурок изо рта.

— Как это называется? — спросил Натанаэль.

Чистильщик обуви резко оборвал свист.

— Что?

— Да я говорю: «Как это называется? — продолжал Натанаэль.

— A-а, теперь я понял, — закивал головой чистильщик обуви. Отвлекшись от ботинка, он даже поднял свою голову, чтобы быстрее взять в толк. — Я лишь хочу поинтересоваться, что же это такое, название чего вы желаете узнать.

— Название того, что вы насвистываете, — прояснил ситуацию Натанаэль.

— Ну, это уже совсем другое дело, — заявил чистильщик обуви. — Кто его знает, как это называется.

И затем, залихватски пройдясь щеткой по ботинку, который в результате почти сполз с подставки, и жестом фокусника вернув его на место, паренек вновь вернулся к работе, небрежно бросив: «Да ее везде поют». После чего засвистел с удвоенным энтузиазмом.

Соскочив с подставки чистильщика обуви, Натанаэль взглянул на свои ботинки и заметил, что они буквально-таки пламенеют в лучах солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев, как через фильтр. Ботинки выглядели теперь совершенно новыми. До такой степени новыми, что теперь им начал явно проигрывать костюм. Натанаэль щелчком отправил свой окурок на другую сторону улицы, извлек из бумажника внушительную купюру и вручил ее чистильщику обуви. Тот признался, что у него вряд ли найдется сдача.

— Пустяки, — сказал Натанаэль, — нужно будет заглянуть в магазинчик на углу — там и разменяем.

Они двинулись вдвоем по улице, прячущейся от солнца в тени деревьев, листья которых уже успели состарится в ожидании неведомо почему замешкавшейся осени. Где-то на полпути Натанаэль, державший свои руки в карманах и то и дело наматывавший банкноту на указательный палец, вдруг заговорил — неожиданно для самого себя. Для затравки разговора он взял да и брякнул:

— Вам это нравится?

Паренек даже не взглянул на него.

— Что? — спросил он.

— Я задал вопрос: «Вам это нравится?» — продолжал Натанаэль.

— A-а, теперь я понял, — ответствовал чистильщик обуви, поворачиваясь наконец в сторону своего собеседника, — я лишь хочу поинтересоваться, что же это вы имеете в виду, спрашивая о том, нравится ли оно мне.

— Деревья, — сказал Натанаэль. Он вытащил свою руку из кармана и отломил зеленую веточку, которая висела на уровне его головы.

— Ну, это уже совсем другое дело, — отвечал юнец. — Впрочем это еще как посмотреть.

— Посмотреть — на что именно?

— Да на то, что намерены делать с этими деревьями и кто, собственно, намерен, — объяснил чистильщик обуви.

Натанаэль замер на месте. Он вновь засунул обе руки в карманы, повернулся спиной к проезжей части, а лицом — к тротуару, по которому рядом с ним вышагивал юноша.

— Я спросил в том смысле, по душе ли они вам в качестве объекта для созерцания.

— Знать не знаю, что это такое, — заявил чистильщик обуви, не поворачивая своей головы.

— Ну, существует объект созерцания — это то, на что смотрят, и объект наблюдения — то, что видят.

Сообщив это, Натанаэль снова двинулся вперед по тротуару.

— A-а, так это уже совсем другое дело, теперь мне все понятно, — произнес паренек. — Но уж если говорить по правде, то, раз на эти деревья можно только смотреть и больше ничего, они мне совершенно не по душе. — Слегка повернув голову, он бросил через плечо: — Необходимо, чтобы они могли сгодиться и на что-то еще.

Они дошли до угла в полном безмолвии и так же молча пересекли улицу. Завершающая реплика чистильщика обуви словно бы исчерпала аргументы обоих собеседников и знаменовала собой окончание их странноватой беседы. Натанаэль шмыгнул в магазинчик, приобрел для себя пакетик жевательной резинки (это было первое, что попалось ему на глаза) и вернулся на улицу, где его ожидал чистильщик обуви. Кинув ему несколько монет и резинку, он предполагал спросить у юнца, нравится ли тому жевательная резинка, но юнец уже повернулся спиной и заспешил обратно к своему рабочему месту, даже не подумав поблагодарить Натанаэля.

В очередной раз оказавшись на перекрестке, где совсем еще недавно все ветры мира тщились сорвать с него галстук, Натанаэль машинально вновь поправил узел. Правда теперь его галстук отнюдь не походил на живое существо: так себе, галстук как галстук — как и любой другой, развевающийся на шее любого другого незадачливого мужчины. Вопреки тому, что столь существенная деталь его гардероба утратила свой изначальный облик и теперь никак не могла претендовать на сходство с живым зверем, Натанаэль не отказался от ранее принятого решения: раз решено — значит, решено. У него было великолепное настроение. Пусть его костюм совсем не шикарный, зато ботинки — любо дорого посмотреть. Натанаэлю оставалось сделать всего лишь одно небольшое усилие — всего-навсего пройти полквартала (причем желательно с закрытыми глазами) от того перекрестка, где он находился, но сейчас — уже по другой улице. После этого — зайти в шестой по счету дом. Натанаэль все знал наверняка и даже сосчитал, сколько дверей в доме, хотя ему, дабы не заплутать, было достаточно и того, что в необходимом ему доме постоянно горит в окнах свет. Натанаэлю прежде еще никогда не приходилось ходить по этой улице, но вовсе не потому, что она была настолько удалена от его дома. Просто в жизни у Натанаэля имелся один-единственный неизменный маршрут: из дома на работу и обратно. До этого самого вечера у него не возникало и тени желания прогуляться, выбраться куда-нибудь...

На улице было тепло; Натанаэль с наслаждением вбирал всей грудью напоенный умиротворенным и животворным дыханием деревьев воздух. Он без толку скитался по городу, шел куда глаза глядят. Как долго все это уже продолжалось, он затруднился бы сказать. Но именно там и именно в тот миг, когда он собирался повернуть домой, его взгляд упал на окна и отворенную дверь крохотной, узкой комнатки, причудливо украшенной разными диковинными безделушками. В одном из углов этой комнатки помещался диван, на котором в одиночестве сидела женщина, выглядевшая задумчивой, но неспокойной: подобное выражение лица характерно для тех, кто в любой момент ожидает чьего-либо посещения. Было очевидно, что ожидание подзатянулось; скорее всего оно началось в тот самый день, когда этой женщине было суждено осознать, что она — женщина; вне всякого сомнения, ей пришлось ждать куда дольше, нежели тому, кого она ожидала. Ее нельзя было назвать красавицей, счел Натанаэль, по-прежнему томясь в нерешительности на углу. На первый взгляд в ней явно не замечалось ничего из того, что принято относить к женской красе или очарованию. Однако она сидит спиной к свету и занята лишь одним: ОЖИДАНИЕМ. И Натанаэль, заметив ее, подумал, что если уж она высидела в ожидании до сих пор, то это безусловно означает лишь то, что ждет она не кого-нибудь там, а именно его — Натанаэля, своего единственного мужчину, которого она прежде и в глаза не видывала.

Натанаэль оцепенел в той пустоте, где еще совсем недавно бесновался упругий закрут из четырех ветров, и никак не осмеливался решиться. Его и ту женщину разделяло всего полквартала, которые ему предстояло одолеть. И он чувствовал себя виноватым за то, что был не в силах обрести достаточной решимости для этого. Он винил себя во всем, в чем может обвинять себя мужчина, вставший столбом на углу и так и не могущий ни на что решиться. А всего в шести домах отсюда его мучительно дожидается женщина. Сперва он бы не сумел как-то объяснить или описать это необычное и противоречивое чувство даже самому себе; оно охватило его, нависло у него на плечах, подобно недужному бремени, и терзало, как досада, изнутри. Но постепенно (после продолжительных раздумий) это ощущение стало замещаться иным: Натанаэль осознал, насколько сложнее, проблематичнее и тревожнее ему будет жить дальше, испытывая непрестанные угрызения совести и уколы самолюбия в том случае, если он ничего не предпримет, не отважится на тот шаг, знаменующий собой решение всего, — а для этого следует только проверить напоследок, в порядке ли узел галстука. И еще до того как его разум пришел к окончательному решению, Натанаэль не спеша и плавно двинулся вперед по улице, благоухавшей свежим воздухом, прошедшим сквозь очищающий и проветривающий фильтр, создаваемый низкими и густыми кронами деревьев.

В самый последний момент, когда к Натанаэлю вновь возвратилась способность ориентироваться в пространстве, еще можно было раскаяться и все предотвратить. К тому же для этого требовалась сущая малость: всего лишь идти по прямой, в прежнем направлении, не останавливаясь. Только вот эта женщина — она так и не покинула своего угла, сидя на диване в юбке, почти полностью покрывавшей ей ноги. Она не вышла из прострации и не пошевелилась, продолжая сидеть и смотреть остановившимися глазами куда-то в безграничное, бездонное небо, а может быть — и внутрь себя, даже когда Натанаэль поравнялся с ее окном. Ее руки непроизвольно собирали катышки с обивки дивана, как будто бы с этими катышками она могла обрести дополнительные силы для своего нескончаемого ожидания. Натанаэль был уже напротив двери, замерев и все еще пребывая в нерешительности. И только когда принятое мгновением раньше окончательное решение обрело форму конкретной мысли и раскатилось ударом гонга в его голове и упало непомерной гирей на чашу весов, — только тогда Натанаэль вступил в дом, до крови закусив губы.

Женщина словно бы внезапно пробудилась, словно бы вышла наконец из своего оцепенения; она потянулась всем телом и недоуменно качнула головой, заметив вставшего перед нею безмолвного, но совершенно реального мужчину, озаренного таким знакомым и привычным светом ее дома. Стоило ей бросить на него взгляд, как Натанаэль ощутил, что достиг той грани, за которой — одно чудо. И от вопроса женщины, спросившей, что ему угодно, вопроса, заданного таким голосом, что Натанаэля качнуло и закружило неизмеримо сильнее, нежели от звуков обычной женской речи, он ощутил настоятельную потребность вновь проверить узел своего галстука. Обнаружив его там, где ему и полагается быть, он ощутил под своими пальцами уже не ткань, а пресловутую, укрытую от очей грань чуда.

— Так что вам угодно? — вторично поинтересовалась женщина.

— МНЕ УГОДНО, ЧТОБЫ ВЫ СТАЛИ МОЕЙ ЖЕНОЙ, — ответил Натанаэль.

Слушая собственный голос, он недоумевал, зачем вообще сказал это. И в этот миг женщина, сидевшая на диване, опять обратилась в женщину, а он — в обыкновенного мужчину, одинокого, потерянного и заброшенного в центр этой, совершенно ему чужой, комнатки, неведомо чьими силами.

Женщина дрогнула, очевидно собираясь что-то сказать, но в последний момент отказалась от своего намерения. Застигнутая врасплох, она попыталась вновь вернуться в смутные тенета своего одиночества, но безрезультатно: само ее равнодушие выглядело явно нарочитым, представляя своего рода форму выражения протеста. Она положила ногу на ногу, разглаживая при этом складки на своей юбке, а затем, дабы не выказать волнения, сложила одну руку на другую; однако ее указательный палец предательски выбивал мелкую дробь по колену. Натанаэль присел напротив женщины. Та искоса взглянула на него и снова качнула своей головой, словно бы повинуясь тому тайному ритму, что тревожно пульсировал внутри нее. А указательный палец все так и выбивал свою дробь, почти не касаясь ткани, которая покрывала колени женщины. После того как она смогла хорошенько рассмотреть Натанаэля, замеревшего напротив нее в смятенном ожидании, она откинулась на спинку дивана, возложила ладони на подлокотник и подушечку и произнесла со всей допустимой категоричностью:

— Прошу вас выйти вон. — И добавила, что если он не подчинится и не уйдет, то она непременно призовет КЛОТИЛЬДУ.

И опять Натанаэль обеспокоился состоянием своего галстука. Узел был по-прежнему на месте; Натанаэль, как правило, никогда не придавал галстуку подобного значения, но в данную минуту, пребывая в полном неведении относительно того, кем может быть эта КЛОТИЛЬДА, он чувствовал, что ему просто необходимо, чтобы его галстук был в совершенном порядке. Вполне убедившись в этом, он ощутил себя куда спокойнее и увереннее. «Как знать, может быть эта женщина на самом деле и не собирается призывать Клотильду, — подумал он, — но если он осмелится заговорить первым, то не исключено, что Клотильда непременно возникнет в комнате». Натанаэль сгорал от желания узнать, кто такая Клотильда на самом деле. Он ужасно хотел с нею познакомиться.

— У меня серьезные намерения, сеньорита, — произнес он, наклонившись вперед и опираясь локтями на подлокотники своего кресла. — Мне угодно, чтобы вы стали моей женой, — повторил он, хотя на самом деле его мозг снедала совсем иная мысль, звучали совсем иные слова. «Я желаю женится на Клотильде!» — вот что было готово сорваться с его языка, но он все не мог набраться решимости выпалить это вслух.

По всей видимости, в этот момент приключилось нечто неожиданное, поскольку враждебность женщины напрочь улетучилась, а сама она стала далекой и безучастной, как будто вновь ощутив себя одной-одинешенькой в целом доме. По-прежнему сидя в кресле, наклонившись вперед, Натанаэль внезапно ощутил, что способен вести беседу дальше. Он даже не задался вопросом, стоит ли теперь обговаривать с нею все то, о чем он размышлял ранее, когда еще стоял на улице и не смел войти в дом. Он просто-напросто ощутил в себе уверенность и удовлетворение от того, что возложенная им на себя миссия успешно выполнена. «Хотя, — пришло Натанаэлю в голову, — непременной обязанностью мужчины, впервые наносящего визит женщине, является именно поддержание беседы».

«Что ж, пусть призывает сюда свою Клотильду! — подумал он в сердцах. — Ну и что с того? Она только это и в состоянии сделать, потому ничего другого и произойти не может».

— Не удивительно, — после паузы проговорил Натанаэль, — что вы не понимаете меня.

Он опять умолк, а потом постарался заговорить так, чтобы его голос соответствовал ритму и тембру, которые в его представлении казались наиболее располагающими и убедительными.

— Да, не всем же походить на чистильщиков обуви, — сказал он, вновь недоумевая, что же заставило его произнести эти слова.

Женщина сидела, не меняя своей позы: нога закинута на ногу, руки покоятся на подоле юбки. Она сидела безмолвно и выглядела безучастной и отсутствующей. Вполне вероятно, что она и сама не сумела бы объяснить, почему ведет себя таким образом; во всяком случае (когда мужчина вновь нарушил молчание), она уже не ощущала в себе какой-либо враждебности или неприязни к нему. Казалось, что теперь она и вовсе его не замечает, словно оставалась в комнате одна, как то было прежде.

У Натанаэля появилось такое чувство, что кое-что из сказанного им будет целесообразно разъяснить.

— Я имею в виду, что эти чистильщики обуви — такой народ, который ТАКЖЕ проявляет недостаток решительности, — проговорил он. — Народ до того нерешительный, что они даже неспособны ответить на вопрос, женаты они или нет, предварительно не обмусолив его раз этак сто. ПОРОЙ, когда человеку наводят глянец на ботинках, он может взять и поинтересоваться — так, просто из чистого любопытства, — женаты они или нет. И вот тогда они, эти самые чистильщики обуви, принимаются нести в ответ какой-то вздор. К примеру, «это еще как посмотреть».

Женщина, как и раньше, витала неведомо где. Было похоже, что в ее руках, сложенных на подоле юбки, случайно очутился секретный ключик к тому, как надлежит себя вести в подобном случае. Что там ни говори (могла подумать она), но мужчина, запросто, без приглашения забредающий в дом, не имея к тому сколь-либо уважительного повода, должен, в конце концов, удалиться под соответствующим предлогом, а именно: невозможностью оставаться сидеть в этом кресле без повода. Возможно, она пришла к заключению, что мужчина, напрягая всю свою волю, застыл в кресле именно потому, что не в силах отыскать пристойного повода, чтобы остаться.

— Не думаете ли вы, сеньорита, — горячо, уже как надежною союзницу, принялся увещевать женщину Натанаэль, — не думаете ли вы, что мужчина женат лишь в том случае, когда у него имеется жена?

Выслушав данное заявление, женщина не могла не улыбнуться; ее мимолетная улыбка словно была рождена на зыбкой грани меж явным весельем и насмешкой. Она как будто неожиданно осознала, что сидящий перед нею безобидный мужчина просто не слишком ловко пытается ее разыграть. И вероятно, придя к такому выводу, она, не таясь, обратила к нему свой пристальный и оценивающий взгляд. Натанаэлю показалось, что его впервые в жизни рассматривают таким образом — всего, целиком: и снаружи (с головы до пят) и изнутри (до самой его сути).

После того, как она улыбнулась, женщина уже могла позволить себе немного расслабиться и принять более свободную позу — именно так она и сидела, покуда в комнате не возник Натанаэль; у самого же Натанаэля не шла из головы Клотильда, поэтому он поспешил продолжить.

— Нет сомнений, сеньорита, — сказал он, — лишь чистильщик обуви способен заявить, что ему не известно, женат он или нет, а позднее признаться, что жены у него и в помине нет.

Теперь у женщины уже не было сил сдерживаться. Какая бы то ни была, ее скованность — нарочитая или же естественная — растаяла без следа; она уже не стесняясь заливалась хохотом и даже без обиняков — из природного кокетства –заявила своему незнакомому собеседнику, чтобы он кончал болтать всякую чепуху, а еще лучше — ушел бы прочь.

Но Натанаэль даже и не подумал улыбнуться в ответ. Напротив, с исключительно серьезной миной на лице он еще ближе наклонился к ней с тем, чтобы яснее видеть ее лицо. И в его голосе, зычно раскатившемся по комнатке, совершенно неожиданно даже для него самого проступили нотки увещания и пафоса.

— Это отнюдь не чепуха, сеньорита, — возвестил он. — Я отнюдь не имею намерения шутить.

Сказав это, Натанаэль достал сигарету.

— Чистильщики обуви — безусловно самый нерешительный народ на свете, — повторил он с убеждением в голосе.

Он извлек из своего кармана коробок, чиркнул спичкой, закурил и поднялся на ноги, чтобы достать до пепельницы и кинуть в нее спичку. При этом он говорил, не умолкая. Он заявил, что чистильщики обуви — такие незадачливые и простодушные парни, что способны ощутить себя счастливыми, насвистывая песенки, названий которых они даже не ведают.

— Другое дело, если бы им было по душе хотя бы название песни, — Натанаэль пожал плечами. — Если бы они были в состоянии сказать что-нибудь типа: эта мелодия пробуждает в памяти давнишние воспоминания... Но как бы не так! Они насвистывают их себе просто-напросто чтобы свистеть!

И с этими словами он устремил перст указующий по направлению к своей собеседнице.

— Вот это и в самом деле сущая чепуха, осмелюсь заявить, — молвил он.

Женщина взглянула на него. Вопреки ожиданию, ее взор замер отнюдь не на его лице, на котором проступил легкий румянец — результат эмоционального опьянения, — какое там, она изучала его руку, возлежавшую на подлокотнике кресла. В продолговатых пальцах незваного гостя была зажата сигарета, пепел с которой почти уже ниспадал, рискуя сорваться в любом месте. А Натанаэль все говорил, говорил и не мог остановиться, даже не интересуясь тем, какое впечатление производит его речь на женщину. Он как будто разглагольствовал наедине с самим собой или, скорее, только для себя, однако совсем себя не слыша — именно так он изъяснялся всякий раз, затворяя дверь собственной квартиры.

— Уверяю вас, сеньора, что я говорю совершенно серьезно. И если вам суждено повстречать человека, для которого необходимо, чтобы растущие на бульваре деревья можно было использовать каким-то дополнительным образом, а не только для того, чтобы взирать на них, восхищаясь роскошной листвой, то можете не сомневаться, что перед вами — чистильщик обуви.

Поток его красноречия был внезапно прерван голосом женщины.

— Прекрасно, только этого мне и не хватало, — произнесла она.

Оставив спинку дивана и стараясь сидеть прямо, она высказалась определеннее:

— Не хватало еще, чтобы вы испоганили мой ковер своим дурацким пеплом.

Еще больше наклонившись вперед, Натанаэль сумел дотянуться до стола, разделявшего его и женщину, и взял пепельницу. Он безусловно не желал выглядеть неучтивым по отношению к хозяйке дома, но в самом этом нежелании таилась явная насмешка. Аккуратно стряхнув пепел, Натанаэль снова затянулся, и от этого еле тлевший кончик сигареты ярко вспыхнул. Натанаэль продолжал курить, ни в малейшей степени не ощущая разочарования. Он, скорее всего, пришел к выводу, что женщина отличалась исключительным равнодушием. Ему казалось, что его рассказ о странностях в поведении чистильщиков обуви не мог оставить безучастной женщину со среднем уровнем интеллекта и соответствующими запросами. Но, увы, женщину, которая так долго его ждала, чистота ковров в собственной гостиной интересовала в несравненно большей степени, нежели образ мышления чистильщиков обуви. «Да, пожалуй, эта женщина явно не в ладах со здравым смыслом», — убежденно подумал Натанаэль; он вновь взглянул на нее, но уже совершенно иными глазами; а женщина, донельзя выведенная из себя и рассвирепевшая, заявила ему ледяным тоном:

— Да мне дела нет до ваших чистильщиков обуви!

— Это я уже и сам заметил, — бросил Натанаэль. И сейчас уже не женщина, а он сам пронзительно ощутил себя исключительно одиноким в этой небольшой комнатке.

Вполне возможно, что поэтому он и не захотел подниматься с кресла, а напротив, с еще большей силой вдавил свои локти в подлокотники и сделал самую глубокую затяжку, какую только мог.

— Вам — естественно, нет дела; вам просто не дано понять этого, — проговорил он, заранее наслаждаясь словами, готовыми уже сорваться с языка. И, выпустив на свободу целый клуб сигаретного дыма, он сказал: — Да, вам нет дела, но, возможно, Клотильда воспримет меня иначе.


Оглавление

  • Габриэль Гарсиа Маркес Рассказ о том, как Натанаэль решился нанести визит




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики